Book: Три доллара и шесть нулей



Три доллара и шесть нулей

Вячеслав Денисов

Три доллара и шесть нулей

Купить книгу "Три доллара и шесть нулей" Денисов Вячеслав

Все события, герои и персонажи в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами случайны.

Пролог

Первое, что приходит в голову человеку, впервые посетившему Тернов в начале лета 2003 года, а именно третьего июня, это восхищение. Выходя на перрон железнодорожного, всего несколько месяцев назад модерново отремонтированного вокзала, он видит голубые стекла семиэтажного здания, выступающего из-за обыкновенной «хрущевской» пятиэтажки. На обновление архитектуры прилегающих строений денег, как водится, не хватило, поэтому у приезжего возникает двоякое чувство. Великолепие вокзала, убогость окружающей его обстановки, и он, приезжий, начинает понимать смысл слов самого Никиты Сергеевича о том, что тот видит сияющие вершины коммунизма. Можно ли назвать сияющими вершинами коммунизма красивое здание с голубыми стеклами, приезжий не знает, поэтому свои стопы направляет именно туда. И речь в данном случае идет не просто о российских туристах, но и об иностранцах. Итак, что же за здание голубеет позади «хрущевки»?

Оно на самом деле великолепно. Семь этажей, каждый по три с половиной метра, вытянулись в небо и полностью закрывают собой девятиэтажки, вкопанные в землю Тернова за ним. Гранитное крыльцо, мраморная облицовка и скопление годовалых иномарок на стоянке. «Чтоб мы так жили», – думает с завистью иностранец и поднимает свой взор туда, где на флагштоке развеваемый ветром плещется флаг.

– Это здание строили ваши рабочие, – говорит иностранцу встретивший его для производства общих дел терновский торговец нефтью. – Если вы выполняете свои договорные обязательства так же красиво, как ваши строители, наша сделка обречена на успех с момента подписания контракта.

Пообщавшись с переводчиком, немец о чем-то долго говорит. Разглядывая современное здание довольно долгое время, что приводит в некоторое смятение сопровождающих, иностранец показывает на крышу строения и что-то лопочет на чужеземном, недоступном пониманию русского бизнесмена, уже готового заключить с приезжим сделку, языке.

– О чем это он? – спрашивает бизнесмен белокурого толмача, сидящего в арендованном «Мерседесе» на переднем сиденье.

– Да так... О местном колорите, – темнит толмач.

– А о флаге что спрашивает? – настаивает бизнесмен.

Переводчик усмехается:

– О флаге? Ничего! Кажется, вам и переводчик не нужен?

– А что он о колорите долдонит?

– Господин Бауэр обратил внимание на старинную архитектуру.

Русский поднимает голову и долго смотрит на крышу мэрии. Мысль о флаге его не оставляет, ибо он только что своими глазами видел, как немец показывал рукой на флагшток. Не разглядев ничего подозрительного, он все же решается на звонок. После обустройства иностранца в гостинице «Альбатрос», первое, что делает представитель большого российского капитала, это звонит градоначальнику и, ссылаясь на мнение иностранных граждан, сообщает, что над мэрией города Тернова развевается флаг чужого государства. Разъяренный голова сам выходит на улицу, разглядывает «триколор» и, не найдя ничего криминального, звонит бизнесмену. Он сообщает ему, что если в его адрес поступит еще одна такая шутка, то льгот на уплату акцизов за продажу нефти тому не видать.

Бизнесмен не успокаивается и начинает тревожить геральдическое общество Тернова, члены которого уже пятый месяц бьются над созданием герба и флага города, стоящего на реке Терновка. Получив странный звонок, они делегируют к мэрии своего представителя. Не обнаружив на стяге, над крышей мэрии, ни канадского кленового листа, ни ливанского кедра, ни звезд, представитель прибывает к коллегам и объявляет звонок бизнесмена глупой шуткой ретрограда, пытающегося сорвать работу по созданию символа сибирского города.

Бизнесмена это не останавливает. Веря на слово гражданину Германии, он направляет свой «Вольво» в Главное управление внутренних дел города и начинает тревожить начальника службы общественной безопасности. Он объясняет заместителю главного городского милиционера, что его прямая обязанность – успокаивать взбудораженное общественное мнение и не допускать возникновения предпосылок для западного юмора. Вскоре все встает на свои места. Посланный к новострою оперуполномоченный уголовного розыска Эйхель, простояв перед мэрией несколько минут, выкуривает сигарету и вынимает из кармана мобильный телефон. Раз задача поставлена, о ее выполнении или невыполнении нужно докладывать. И он докладывает, что у бизнесмена, коротающего время в приемной начальника СОБ, не все в порядке с головой. Флаг на месте. Он разноцветный. Полоса белая, полоса синяя и полоса красная, так что пусть торговец протрет свои очки, подъедет к мэрии, еще раз посмотрит на флагшток и успокоится. Да заодно довезет безлошадного оперативника до ГУВД. Ответ незамедлительно передается просителю, и отчаявшийся бизнесмен едет за милиционером. В ходе их короткого разговора, закончившегося в привокзальном кафе за бутылкой виски, бизнесмен долго пытается объяснить капитану, что немцы – не украинцы, они не ошибаются и система «свой – чужой» у них работает безотказно.

Уже ближе к обеду, когда солнце встало в зените и флаг стал плохо различим под режущими лучами, «Вольво» бизнесмена с опером на борту застыл на вокзальной стоянке.

– Чей флаг? – спрашивал милиционер восьмидесятого по счету прохожего с чемоданом, указывая на крышу мэрии. Опер уже порядком устал, поэтому сидел на заднем сиденье иномарки, высунув на улицу ноги. Он давно бы уже вернулся в управление, если бы не настойчивость бизнесмена.

– Я только что приехал. – Это был самый популярный ответ.

Второе место занимало предположение о том, что флаг принадлежит государству.

Пятеро приняли сторону немца и предположили, что флаг не российский, но на предложение назвать какое-нибудь государство лишь пожимали плечами.

За час до встречи с приехавшим немцем бизнесмен не выдержал. Пытаясь заглушить коньячно-висковый перегар, он закинул в рот таблетку «рондо» и произнес:

– Слышь, давай найдем тех, кто флаг вешал?

Через два часа, применив все доступные оперативно-разыскные мероприятия, оперативник и следующий за ним по пятам бизнесмен спускаются в подсобку мэрии. Задав еще пару вопросов, они находят в одном из помещений двоих рабочих. Слесаря и его помощника, которые к тому моменту уже опускали под стол вторую пустую бутылку. Увидев перед собой купюру в сто долларов, оба штатных служащих государственного учреждения готовы были не только дать объяснения, а еще раз подняться на крышу и вывесить тот флаг, который им выдадут щедрые молодые люди. Любой государственной принадлежности.

– Пошли на чердак и вы покажете, как крепили флаг, – сказал им опер. – Кстати, кто вам его вручил?

Слесарь пояснил, что ровно неделю назад первый зам мэра по фамилии Толбухин выдал им полотнище и велел заменить им старое, выцветшее. И это уже третий по счету, который слесарь меняет своими руками за последние два года. Поверив на слово, милиционер и бизнесмен поднялись на крышу вслед за рабочими.

– Знаю этого Толбухина... – бормотал задыхающийся после изрядной дозы спиртного спутник Эйхеля. – К нему без бабок в кабинет лучше не входить. Спросит, зачем к нему пришли, выдвигает ящик стола и идет к окну цветы поливать. Через минуту возвращается и, если в ящике конверта нет, отказывает. Если есть – подписывает...

– А если конверт без денег положить? – мгновенно сработал мозг Эйхеля. – Пока выяснится...

– Вы, Гена, мусора, вот так и соображаете. Главное – посадить, а там – хоть не освобождайся. Одним днем живете... Ты в мэрию раз в году заходишь, а мне там ежедневно приходится от кабинета к кабинету болтаться...

На самой крыше ничего не изменилось. На ветру трепетал трехцветный флаг, оттеняя своей свежей раскраской довольно серый с высоты птичьего полета вид города.

– Ну? – настоял оперативник.

– Что – ну? – бросил слесарь. – Взяли и привязали. Он, правда, чуть не сорвался, поэтому пришлось еще укрепить его проволокой.

– Показывай. Спускайте флаг и снова вешайте. – Капитан сам не знал, как в ходе перевешивания российский государственный флаг мог превратиться в символ другого государства, однако решил довести дело до конца.

Стяг был спущен и отвязан. Пощупав его, словно под материей скрывались другие символы, бизнесмен поморщился и, произнеся пять матов подряд, означавших его полное непонимание ситуации, отошел в сторону.

– Вешайте, – велел капитан.

Помня о ста долларах, которые еще до сих пор находились в кармане бизнесмена, слесарь подозвал помощника, и они принялись крепить полотнище.

– Толбухин сказал, красным нужно вешать книзу, – пояснил старший работ, после чего полотно взмыло вверх.

В то время, когда бизнесмен, поглядывая на часы, торопил события – он опаздывал на встречу с немцем, капитан милиции, оперуполномоченный отдела уголовного розыска по раскрытию преступлений, связанных с угонами автотранспорта по фамилии Эйхель, наблюдал за последними манипуляциями работников мэрии...

– Что это ты делаешь?! – настороженно бросил он, видя, как слесарь проворачивает флаг на верхнем блоке флагштока вместе со струной.

– Если я его не проверну, мне не хватит веревки, чтобы привязать струну к нижней части! – повернув потное лицо в сторону опера, прорычал тот. – Не видишь – полметра не хватает?!

– Мать моя... – пробормотал опер. – Он же перевернул флаг... И как давно ты вешаешь флаг страны вверх ногами?! Упомянутые тобой два последних года?!!

Слесарь выпрямился и вытер рукавом потный нос.

– Знаешь что?.. Шел бы ты туда... откуда пришел. Мне дают – я вешаю. Не дают – не вешаю. Сказали – перед тем, как вешать, красным книзу опусти, я опускаю. И поднимаю. А там – хоть не развевайся. Понял? – Немного успокоившись, добавил: – Честно говоря, такое впервые. Обычно эта веревка... – он указал на ту, которой фиксировалась струна, – была на два метра длиннее. А этот раз почему-то короче... Если флаг на блоке не провернуть, то не подтянешь бечеву. А если ее не подтянешь, флаг не закрепить. Он падать будет. Такие дела... Где доллары?

– Делай что хочешь, ущербный, но чтобы флаг страны через десять минут висел по-русски, – приказал капитан. Предугадывая непослушание, напоследок он пообещал привлечь обоих служащих к административной ответственности за употребление спиртных напитков в общественном месте.

Дело было сделано, ситуация разобрана, и теперь можно было докладывать начальству об ее изменении в лучшую сторону.

– Маразм, – заключил Гена Эйхель, спускаясь по чердачной лестнице. – Довезешь до Управы?

Последний вопрос был обращен к бизнесмену, только что расставшемуся с сотней. Он спускался следом, стараясь не испачкать в чердачной пыли дорогой итальянский костюм.

– Не вопрос. Только давай сначала в «Альбатрос» заскочим, а то я к немцу на встречу опаздываю. Знаешь, первый день, а впереди сделка серьезная. Если все будет тики-так, в городе откроется два десятка германских гаштетов. – Встретив непонимающий взгляд милиционера, он пояснил: – Ну, клубов пивных, закусочных...

– Как «Макдоналдс»?

– Что-то вроде того...

Эйхель против не был. Ни против гаштетов, ни против поездки в «Альбатрос». Судя по всему, рабочий день на сегодня уже сломан, да и начальник, послав его к мэрии, был в курсе. Так что осталось лишь заскочить в мэрию, отметиться, сдать пистолет и под каким-нибудь предлогом улизнуть домой. За последние пять месяцев у Эйхеля было всего шесть выходных, об этом знали все, поэтому никто не будет против, если он за два дня до заслуженного отпуска поработает по собственному плану. А на сегодня план был такой: объявить начальнику об оперативном контакте с «человеком» и исчезнуть из управления до завтрашнего дня. Дураку понятно, что если состоялась «встреча», то получена информация. А если таковая имеется, то редкий опер ее не проверит... Типичная отмазка для оперативника, стремящегося на несколько часов выйти из поля зрения начальства. Судя по времени на «Ориенте» малазийской сборки, что болтались на запястье Гены в момент выхода из мэрии, теперь эти «несколько» часов продлятся до завтрашнего утра.

Гостиница «Альбатрос» в двух минутах ходьбы от мэрии, и в пятидесяти метрах от входа в железнодорожный вокзал. Эйхеля устраивало то обстоятельство, что это по дороге к управлению, значит, пока делец ходит «по немцам», можно выйти и прикупить пару пирожков с капустой. Два бутерброда с ветчиной, коими закусывались несколько порций виски бизнесмена, для голодного желудка капитана оказались слабым утешением. Доехав до гостиницы, Леонид Мариноха, как представил себя требовательный к соблюдению всех тонкостей в государственных символах организатор гаштетов, выскочил из «Вольво» и направился к входу в «Альбатрос». А Гена Эйхель, окинув взглядом площадь, обнаружил самую ближнюю бабушку с армейским термосом цвета хаки и распахнул дверцу.

К машине он подошел одновременно с охранником из «Альбатроса».

– Это вы тот милиционер, который прибыл с господином Маринохой?

Такое определение Эйхелю не понравилось, ибо ко многому обязывало, поэтому он лишь поинтересовался:

– Кто спрашивает?

Превозмогая амбре тушеной капусты, исходившее от Гены, охранник сказал, что господин Мариноха просит милиционера, который сидит в его автомобиле «Вольво», немедленно войти в гостиницу, в двести пятый номер.

– Зачем?

Охранник переступил с ноги на ногу, как застоявшийся жеребец.

– У нас неприятность.

– Какая? – засунув остатки пирожка в рот, Гена вытер руки «сервисной» салфеткой, в которой ему подали пирожки, и зашвырнул ее в рядом стоящую урну.

– Он просит вас зайти... Дал мне хорошие чаевые... Поймите меня правильно.

– С каких это пор охранникам стали давать чаевые? – презрительно улыбнулся Гена. – А? Ты ему чемодан поднес? Или кофе приготовил?

– Так вы пойдете?

Сплюнув на асфальт, Гена посмотрел по сторонам и решительным шагом направился ко входу...

Охранник бежал впереди и раскрывал перед Геной двери – «сюда», «сюда, пожалуйста»...

Войдя в номер, Эйхель понял, что охранник был прав. Неприятности были налицо. Точнее – на лице. На лице человека, лежащего на кровати номера. Маленькое пулевое отверстие, из которого вытекла струйка крови. На стуле, сжимая голову руками, сидел Мариноха.

– Познакомь меня с телом, – сглотнув капустную слюну, попросил Эйхель своего коллегу.

Тот поднял красные, мутные от свершившегося глаза на милиционера. Казалось, он сошел с ума.

– Это Франк Бауэр. Тот немец, с которым я должен был заключать сделку по организации в Тернове сети ресторанов...

Да, тут есть от чего расстроиться. Вряд ли эта сделка состоится не только в ближайшем будущем, но и вообще. Рассматривая бездыханное тело немецкого предпринимателя, Эйхель сомневался в том, что после последних событий Тернов переполнят торговые представители из ФРГ. Скорее сбегут приехавшие раньше. Особенно из числа тех, кто организовывал в городе комбинаты питания.

И он понял еще одну вещь. Отпуск за границей откладывается.

Вынув из кармана сотовый телефон, Гена некоторое время стоял неподвижно, отколупывая языком прилипший к нёбу кусочек капусты. Нужно было время, чтобы оценить свои последующие действия. Начальник милиции общественной безопасности послал его рассмотреть над зданием городской ратуши флаг, а он нашел труп. Личное обнаружение тела убитого – не самый приятный момент в работе милиционера. Гораздо лучше, если это делают простые граждане. Собственно, так оно и вышло, однако, вместо того чтобы звонить «02», к телу подозвали его, Гену Эйхеля, старшего опера по раскрытию угонов автотранспорта. И звонить в прокуратуру придется именно ему.

Прожевав капустный листок, Эйхель быстро набрал номер транспортной прокуратуры. Любой другой позвонил бы в районную, однако капитану было известно, что гостиница «Альбатрос» до сих пор находится на балансе этой организации. Все преступления, совершаемые в гостинице и имеющие статус тяжких, попадали под подследственность транспортной прокуратуры. Ранее гостиница была ведомственной, в ней останавливались все, кто приезжал в город на конференции, собрания и совещания, связанные со слетом всех прокурорских кадров. Теперь название сменилось со «Звезды» на «Альбатрос», цены повысились в пять раз, и всех прокурорских из нее выселили. Однако какие бы преобразования ни шли внутри, снаружи она была неизменно покрыта гранитом и стояла там же, где ее оставил архитектор Чичков в начале девятнадцатого века – в пятидесяти метрах от входа на железнодорожный вокзал, в ведении транспортной прокуратуры. Вот теперь пусть транспортный прокурор Пащенко Вадим Андреевич сам и решает, что делать с телом немца.

– Как же это произошло?.. – пробормотал Мариноха, который до сих пор не мог поверить своим глазам. – Как же такое могло случиться? Как??



– Вскрытие покажет... – обреченно заверил Гена. – Алло!..

Ему на самом деле было от чего расстроиться...

Часть первая

Глава 1

Полный годовой отпуск работника с таким юридическим стажем, как у федерального судьи Центрального районного суда города Тернова Антона Павловича Струге, составляет пятьдесят пять суток. Чтобы увеличить его еще на несколько дней, можно подгадать под праздники или уйти на выходные, зная, что с понедельника ты уже свободен. Однако судья, у которого в производстве находится столько дел, никогда не позволит себе такой роскоши. Он разобьет его на два периода отдыха в течение года. Такое допускается, и потом, это выгодно. Нет сомнений, что такие страдания, как проблема разбивания отдыха судьями, вызывают неподдельное возмущение тех, чей отпуск определен законодательством в двадцать четыре дня. Однако не всякий решится поменяться своим местом со Струге. Именно поэтому мало кто возмущается и количеством предоставляемых судьям дней отпуска, и зарплатой, и прочими льготами. Впрочем, льготы – разговор отдельный. С проведением глобальной судебной реформы, направленной на укрепление государственного строя и на изменение жизни тех, в отношении кого проводится реформа, льготы действительно изменились. Что, собственно, и реформировало уровень жизни последних. Изменение проявилось в том, что отныне судьи стали получать меньше, а на социальные нужды тратить больше. Осталась одна льгота, которая самым чудовищным образом стала выделять класс судей как имущий. Бесплатный проезд на общественном транспорте. Тысячи жрецов Фемиды в таких убогих странах, как Германия, Франция и США, услышав о беспредельных правах российских судей, едва не разорвали свои мантии. Им-то, забытым и обездоленным, таких прав, как босяцкий проезд на автобусе, никто даже не предлагал. И лишь в розовых снах им снится, как они входят в автобус, а на предложение кондуктора предъявить билет за проезд злорадно смеются и предъявляют удостоверение судьи – «Обломись»...

Однако судебная реформа в той части, которая касается непосредственно материального благосостояния судьи, Антона Павловича не коснулась даже здесь. Несмотря на то, что его судейское удостоверение превратилось в проездной билет, ему от этого стало не легче. На работу и домой с работы он ездил на маршрутных такси и маршрутных автобусах, внутри которых расклеены плакаты с просьбой есть семечки вместе с шелухой и злорадно возвещающие о том, что «льготы не действуют». Не действуют, и все. Хоть убейся.

Как бы то ни было, через три дня наступал долгожданный отпуск, первая часть которого как раз приходилась на начало июня. Вторую половину Струге решил задействовать в декабре, по просьбе жены, Саши, как возможность съездить к ее маме, своей теще, на день рождения.

Доехав до своей остановки, Антон вышел и быстро дошел до дома. Собственно, чтобы попасть с остановки в свой подъезд, ему оставалось лишь перейти дорогу. Дом встретил его прохладой и легким ароматом Сашиных духов. Странно, но они не выветривались даже тогда, когда настежь открывались все окна. Едва теплый воздух с улицы, проникнув в квартиру, охлаждался о ее холодные стены, окна закрывались. Но даже тогда чувствовался этот аромат «Дюпон». Что поделать, Антон воспринимал близость жены как благодать не только по причине ее запаха дома. Саша присутствовала в его жизни во всем. Но сейчас она была еще на работе. Бросив у порога портфель – «потом разберусь» – и почувствовав, что в него начинает забираться привычная предотпускная ленца, он прошел в комнату и рухнул в кресло.

Позвонить сразу ему не удалось. Мешал Рольф – любимец Струге. Рольфом зовут немецкую овчарку, попавшую в руки Антона полгода назад. Из пятимесячного щенка кобель вымахал в огромную псину, но, судя по всему, останавливаться в росте еще не собирался. Оттолкнув его слюнявую, радостную морду от своей рубашки, Струге вынул из гнезда телефонную трубку и по памяти набрал номер. Не проходило дня, чтобы он хоть раз не разговаривал со своим другом детства Пащенко. Они вместе росли, вместе учились, потом, уже после армии, вместе следачили в транспортной прокуратуре. Чуть больше девяти лет назад их дороги разошлись: Струге ушел работать в суд, а Пащенко стал прокурором. Не было дня, чтобы Антон с Вадимом не перезванивались или не встречались. В выходные, если позволяли служебные дела, вместе играли в футбол на стадионе «Океан», где тренировался одноименный клуб из Тернова, иногда выбирались в город, чтобы за бокалом хорошего пива разобрать какую-нибудь жизненную ситуацию на запчасти. Разбирали, а потом собирали по своему усмотрению.

Вот и сейчас, когда день почти подходил к концу, снова должен был состояться звонок одного из них. Струге в течение дня не звонил Пащенко в одном случае – если он был в процессе. Пащенко не беспокоил Антона, если у него также были неотложные дела. Сегодняшний, четвертый перед отпуском день Струге провел, практически не выходя из зала судебного заседания. Уже неделю продолжался процесс, приговор по которому Антон планировал вынести в последний день перед уходом в отпуск. Часы на стене показывали начало седьмого вечера, и чтобы не ошибиться, Струге набрал номер мобильного телефона Вадима. «Так будет наверняка»...

– Здравствуй, Антон. – АОН прокурора работал безошибочно. – Перезвонить можешь?

Становилось ясно, что Пащенко завис в коллоидном растворе под названием «неотложное дело».

– Не вопрос, – согласился Антон. – Только когда освободишься, перезвонишь сам.

Заставлять себя ждать прокурор не стал. Струге не успел вымыть две чашки с засохшим на дне осадком кофе, как телефон призвал его к себе.

– Привет еще раз, – устало произнес Пащенко. – Ну, как настроение?

– Отменное. – Произнося этот неизменный ответ на подобный неизменный вопрос, судья чувствовал, что на этот раз не лукавит. – Слушай, забавная история происходит в нашем городе. Я уже второй день езжу на работу мимо мэрии и вижу одну и ту же забавляющую меня картину. Над городской ратушей развивается сербский флаг, а никому до этого нет дела. Мне как-то неудобно, может, ты позвонишь Мартынюку да сообщишь ему о том, что негоже у себя над головой вешать флаг страны, перевернутый вверх ногами?

– Наверное, ты – единственный из терновцев, кто это заметил, – после непродолжительной паузы ответил Вадим.

– Да? Наверное. Но я бы никогда не обратил на это внимания, если бы не Валька Хорошев. Помнишь его?

Пащенко быстро напряг память и вспомнил знакомую фамилию. Валентин Хорошев был их одноклассником. Потом он куда-то исчез, а после выяснилось, что он поступил в Новосибирское высшее военно-политическое училище.

– А почему ты Вальку вспомнил и при чем здесь сербский флаг?

Струге рассмеялся:

– Помнишь, НАТО долбило Югославию да делило территорию – куда англичане входят, куда немцы, а куда – американцы? А когда поделили да двинулись на распределенные зоны, неожиданно выяснилось, что в албанской Приштине уже русский десантный батальон. В то время, когда «натовцы» вешали на каски ветки и мазали рожи в боевую раскраску, наши уже катали по аэродрому девок на БТРах да жарили прямо на взлетной полосе, на решетках, праздничные чевапчичи. НАТО тогда сильно на Россию обиделась. Те миллиарды вбили, чтобы в Югославию войти, а русские лишь на солярку от Македонии до Приштины потратились...

– Валька? – устало напомнил Пащенко.

– А наш Валька Хорошев как раз и был заместителем того батальона. Он, когда рассказывал мне об этом, упоминал, как они дуру на всем пути гнали. Пока по Сербии ехали, российские флаги вверх ногами держали. Мол, свои, чтобы лишних восторгов не было. А когда в Приштину зашли, на албанскую территорию, флаги правильно повесили. Пока то да се, они на аэродром въехали. А о флагах потом вообще позабыли. Не до них было. Обратно ехали – кто с российским флагом едет, кто с сербским... – Вадим услышал, как Струге, выдерживая паузу, что-то пьет. – Мэрия наша, а флаг – сербский. Вот поэтому я и обратил внимание...

– Кроме тебя, еще кое-кто обратил на это внимание, на свою беду. – На этот раз Пащенко не шутил и веселый настрой друга поддерживать не собирался. – Но не из местных. Сейчас он мерзнет в городском морге. Проветриться не желаешь? Или жена будет против?

– Ее нет. – Допив нарзан, судья поставил бокал на столик. – Может, Рольфа с собой взять?..

– Да пошел он к черту, твой Рольф!! Сволочь, вымазал мне слюной весь пиджак!..

– А я тебе говорил – выставляй колено вперед, когда он тебе на грудь от радости прыгает! Ладно, через полчаса в грузинском кафе?

Струге постарался побыстрее переодеться и выйти из дома. Пащенко все равно, у него жены нет, а раз так, нет и тех проблем, которые всегда возникают у нормального мужика, когда ему в голову приходит поиграть в футбол или выпить в баре с другом кружку пива. Антон был игроком на поле, но являлся судьей по статусу, и последнее заставляло его быть осторожным в выборе поступков и реализации желаний. Встречаться с кем-то на улице и при этом пить с ним пиво, пусть даже этот «кто-то» – прокурор, небезопасно для реноме судьи. Однако грузинское кафе, хозяин которого до сих пор находился в неоплатном долгу перед Вадимом, – это было нечто вроде надежной явки, где можно не озираться по сторонам.

Это уютное заведение, где в распоряжение Пащенко и Струге всегда предоставлялся отдельный кабинет, было расположено на перекрестке двух улиц, не имеющих сообщения с центральными магистралями города. Зная репутацию кафе как места, в котором любят перекусить менты, налоговые полицейские и «остальные, пожелавшие остаться неизвестными», к коим относились и Антон с Пащенко, в него никогда не приходили яйцеголовые граждане с предложением выстроить то, чего у кафе всегда хватало с избытком – «крышу».

Пащенко пришел тяжелый, словно слон, потерявший надежду найти воду после долгого перехода. Зная о том, что в пятистах километрах есть река, слоны, теряя последние силы, движутся туда, сжигая топливо до последней капли. А когда приходят к реке, то видят, что она пересохла. Точно такое же впечатление о себе принес Пащенко. Завидев Антона, он вяло махнул ему рукой, подошел к барной стойке, купил пачку сигарет и только потом оказался рядом с Антоном. Спрашивать, что случилось, судья не стал. Если Пащенко до сих пор, уже прикурив сигарету, ничего не сказал, значит, так нужно.

Несмотря на постоянно бравый, безукоризненный внешний вид, сегодня Вадим был слегка помят и даже несколько растерян. Такое с прокурором происходило лишь тогда, когда происходило нечто, что было выше его понимания.

– У меня через три дня отпуск, – как бы невзначай бросил Струге. – Знаешь, на Белом озере сейчас карась пошел такой крупный... Я уже удочку присмотрел. Неужели они, удочки, действительно так хороши, что за них три тысячи просят?

Удар был рассчитан наверняка, ибо Струге знал точно – Пащенко знает все виды удилищ и воблеров наизусть. То время, которое у прокурора оставалось после работы и общения с судьей, а при таком раскладе его оставалось совсем мало, он тратил на рыбу. Причем не на минтая или семгу, которую гораздо выгоднее было бы, не выезжая за пределы города, приобрести в ближайшем супермаркете, а на пустяковых, но живых карасей, язей и окуней. Однако на этот раз стрела, пущенная наверняка, сбилась с курса и исчезла из поля зрения.

– Я так плох? – полюбопытствовал Вадим.

– Ну, не так, чтобы говорить об этом безапелляционно, – возразил Антон. – Но уединение тебе бы не помешало. Хочешь, съездим? Я уговорю Сашу, она расстегнет на мне наручники, и мы заночуем на Белом. А одиночество тебе, на мой взгляд, на самом деле не помешало бы. Мы расплывемся на разные концы озера и уединимся лишь за тройной ухой поближе к вечеру. Так как?

Прокурор пожевал губами и рассеянно, то есть мимо пепельницы, стряхнул пепел. Однако этого он, казалось, даже не заметил.

– Уединение нужно искать не на природе, а в больших городах. Там до тебя никому нет дела. За два часа пребывания в деревне к тебе подойдут минимум трое и справятся, к кому ты приехал. И выглядеть это будет столь же навязчиво, как и домогательство мошкары на озере. Я хочу в Москву, однако последние события говорят о том, что в ближайшее время я там не окажусь ни в качестве работника, ни в качестве туриста.

Струге поморщился и растер лицо руками. В Москву он не хотел, однако хорошо понимал Пащенко. Точнее, он хорошо понимал, что такое усталость, уничтожающая все желания и оставляющая человека на пороге полного безразличия. Пащенко не хочет на рыбалку, не хочет и в деревню. Не желает оставаться в городе и при этом уверен, что никогда не окажется там, куда хочет попасть. Невыветриваемая усталость, переходящая в безнадегу...

– Что произошло, прокурор?

Махнув бармену, чтобы тот принес пару пива, Пащенко опять вооружился сигаретой и поведал странную историю. Сегодня утром в гостинице «Альбатрос» случилось небольшое событие, которого ранее в данном учреждении соцкультбыта не происходило. Немецкий гражданин, приехавший в Тернов подписывать контракт на организацию в городе сети ресторанов быстрого питания, был обнаружен в одном из гостиничных номеров мертвым. Все признаки указывали на то, что гражданин из Потсдама умирать по собственному желанию в ближайшее время не собирался. Он прибыл в Тернов поездом из столицы, куда, в свою очередь, прилетел из Берлина. С собой у него был большой чемодан со сменой вещей, указывающих на намерение задержаться в России минимум на месяц.

– Зачем везти с собой, зная, что ты через пару-тройку дней вернешься обратно, шесть рубашек, два костюма и пять смен белья? – резюмировал свой рассказ Пащенко. – Записная книжка, тетрадка – это понятно. Но зачем везти фотографии жены и упаковку таблеток париет от язвы, которые принимаются однократно в течение дня?

– Может, он из тех, кто все свое возит с собой?

– Это человек-то по имени Франк Бауэр? Он же не цыган, Струге! Немец на месяц вперед рассчитает, сколько нужно взять в поездку денег, сколько капель валерианки и какой толщины книжку, чтобы в минуты приземления в Берлине перевернуть последнюю страницу. Он ехал в Тернов, рассчитывая пробыть тут минимум месяц.

– А почему у тебя голова болит, Пащенко? – спросил, точно зная ответ, Струге. В минуты усталости, в которых сейчас пребывал Вадим, человеку нужно задавать вопросы, которые не будут заставлять его напрягаться, вопросы, на которые у него всегда готов ответ. Ставя человека перед неразрешимыми проблемами в момент сомнений, можно перестараться и заставить его обмякнуть окончательно. – «Альбатрос» с прилегающими к нему территориями – подследственность районной прокуратуры. Ну, учитывая легкую политическую окраску произошедшего – областной. А ты-то чего напрягаешься?

– Да гостиница эта, будь она проклята! – вскипел прокурор. – Чтоб она рухнула на свою подземную стоянку! Висит на моей шее, как мельничный жернов!.. Сколько раз прокурору говорил – сними ты с меня этот крест! Почему транспортная прокуратура должна заниматься преступлениями, совершенными на территории районной прокуратуры?! Почему вокзал, который на железной дороге стоит, относится к территории прокуратуры Центрального района, а гостиница, которая находится гораздо дальше от железнодорожных путей, – в ведении транспортной прокуратуры! Где логика?

– Нет логики, – признал Струге, понимая, что при таком развитии событий это лучший ответ.

– А прокурор области велел взять дело под свой контроль и заниматься с его следственной группой. Идиотизм, конечно, налицо, однако если учесть, что меня уже второй месяц сватают в область...

– Тебя просят в областную прокуратуру? – удивился Антон. – А почему я об этом ничего не знаю? И как обзывается вакансия, на которую тебя призывают?

– Заместителем она обзывается... – Вадим растер лицо. – А что толку об этом говорить, если все вилами на воде писано? Сегодня сватают. Завтра разведут. Послезавтра забудут. Тут немец этот еще, со своим контрактом...

– Банальное ограбление отрабатывал?

– А что тут отрабатывать? – Дождавшись бармена, Вадим принял с подноса два бокала и разместил на столе. – Чемодан распахнут, вещи выброшены. На трупе костюм, у которого вывернуты все карманы. Постель перевернута, шкаф распахнут... Портмоне пустое, рядом валяется, денег нет, пол номера щедро посыпан деловыми бумагами из папки.

– А к кому он так рвался в Тернов, чтобы подписать контракт?

Антон ожидал услышать неразборчивую кашу из предположений и междометий, равнозначную устойчивому словосочетанию «предстоит выяснить», однако, вопреки ожиданиям, Пащенко оторвался от бокала и как на духу выдал:

– Мариноха Леонид Алексеевич, бизнесмен средней руки, начинающий вползать в крупный бизнес путем строительства в Тернове сети автозаправок и гаштетов.

– Чего??

– Автозаправок.



– Это я понял. И еще чего?

– Гаштетов. Это такие легкие кабачки в Германии.

– Парня нужно порасспрашивать. – Пиво оказалось свежим, но не того сорта. Почувствовав разочарование, Струге догадался, что его настроение портится. В дурном расположении духа во всем лучшем он всегда безошибочно определял недостатки. – Быть может, именно подписание контракта, а точнее, обговаривание его условий могло послужить следствием такого недоразумения, как выстрел компаньону в лоб.

– Исключено, – отрезал прокурор. – У Маринохи железное алиби. В момент убийства этого Бауэра он находился с ментом из ГУВД.

– Даже так? – рассмеялся судья. – Нет алиби железнее на свете, чем быть в момент убийства на примете?

Пащенко поморщился. Два глотка пенистого пива оказали на него удручающее действие.

– Видишь ли, в чем дело... Мариноха встретил Бауэра, а тот сделал то же, что сделал ты. Он обратил внимание на то, что флаг на мэрии полощется не по теме. И сказал об этом вслух. А наш старательный бизнесмен отправился искать правду. Нашел он ее в ГУВД, в лице опера, занимающегося угонами, по фамилии Эйхель. Все время, вплоть до гостиницы, он был с ним. Выходит, Мариноха тут не при делах. Да и зачем ему убивать человека, который приехал его обогатить?

– Экспертиза показывает, что Мариноха не мог убить немца ни до встречи с ментом, ни после? – безошибочно предположил Струге. Было бы глупо надеяться на то, что Пащенко, заводя этот разговор, это не установил.

– Да. В Бауэра выстрелили в период с одиннадцати до двенадцати часов, а Мариноха не выходил из поля зрения Эйхеля с десяти до четырнадцати. Такие дела...

Никто из служащих гостиницы ничего, конечно, не видел и не слышал.

– Ты представь, Струге, какой неслыханный маразм получается! Двое пьяных слесарей повесили флаг вверх ногами, а виновным оказался я! Не окажись Мариноха таким настойчивым, он приехал бы к Бауэру еще в одиннадцать. Они собирались пообедать и сходить в баню. – По всему было видно – еще немного, и в смерти немца Пащенко начнет обвинять самого себя. – Кому сказать, что смерть подданного Германии произошла по причине незнания гражданами России расцветки флага своей страны, – засмеют. А ничего смешного нет.

– Ладно, не напрягайся, – успокоил друга Струге и надел темные очки. – Немца убили, потому что хотели убить. И это все равно случилось бы. Так что слесари тут не при делах. Разница лишь в том, что тебе теперь доподлинно известно, что его компаньон этого не делал. Это уже немало. Одним словом, собирайся и пошли. Сейчас Сашка домой придет, и будет очень удивлена фактом того, что мой портфель уже дома, а я до дома еще не дошел. Через три дня у меня отпуск. А это тоже немало. Если Сашка не утащит сразу к матери... Да, кстати, коль скоро заговорили о родственниках! В Германию о смерти Бауэра уже сообщили?

– Сообщили. – Прокурор произнес это таким тоном, что Струге догадался – была бы воля Пащенко – закопали бы по-тихому...

Глава 2

Март 2003 года...

Николай Иванович Полетаев принадлежал к той категории людей от бизнеса, которые в этой жизни уже состоялись. Состоялись, как счета в банках, как успевший осесть после строительства и прочно укрепить свой фундамент его трехэтажный особняк на окраине города, и все прочее, что является непременными атрибутами преуспевающей жизни. Таких людей, как Николай Иванович, редко мучит бессонница, и не потому, что он уплатил все налоги, а по другой причине. Не опасаясь пагубных последствий, он волочил за собой длинный хвост своих жиганских связей. Полетаев имел в миру прозвище Пролет, хотя в том кругу, в котором он вращался, более уместно употребить слово не «прозвище», а «погоняло».

Да, Николай Иванович был преступником. В самом ясном и четком понимании этого определения. Он уже давно не подавал в суд исковые заявления по защите чести и достоинства по этому поводу, хотя еще семь лет назад распылял в зале судебного заседания волны гнева и метал молнии по факту каверзных нападок на его персону со стороны различных организаций. Этими организациями сначала была редакция газеты «Вечерний Тернов», а потом – отдел по борьбе с экономическими преступлениями ГУВД Терновской области. Первая структура, заметив, что правоохранительные органы никак не реагируют на факты совершенно незаконного обогащения Полетаева, выпустила в свет статью под омерзительным названием «Оборотенный капитал на службе строителей воздушных замков». Не заинтересовать своим названием, где явственно усматривалась грамматическая ошибка, статья не могла. То, что никакой ошибки в названии нет, благодарный терновский читатель уяснял так же быстро, как понимал, что фамилия Глазов под текстом – не более чем псевдоним. Ни один нормальный человек, желающий прожить долго и умереть своей смертью в присутствии близких людей, ни за какие гонорары не станет писать того, на что поднялось перо этого Глазова. Он, ничтоже сумняшеся, рассуждал о том, как в полнолуние, новолуние и даже при ярком солнце отдельные оборотни обрастают капиталом, как шерстью. Далее читатель мог узнать, что для распознавания оборотня, читай – упыря, вовсе не нужно прыскать на него святой водой, давать нюхать чеснок или рассматривать его отражение в зеркале. Гораздо легче приехать в организацию под вывеской с ни к чему не обязывающим названием «Сибстройтрест» и постучать в кабинет президента. Секретарь вас впустит, и вы сможете лицезреть самого настоящего оборотня. Журналист Глазов утверждал, что перед тем, как войти в приемную Полетаева, обязательно нужно постучать, ибо если вы этого не сделаете, то испортите себе настроение на весь год. Вполне возможно, что владелец «оборотенного капитала» будет сидеть на столе и выкусывать между своими мохнатыми пальцами прицепившиеся к шерсти репьи.

Надо сказать, что статья была написана в виде фельетона, где преобладал английский юмор со свойственными этому жанру тонкими намеками на весьма распухшие обстоятельства. Автор раскрывал схему того, как можно очень долго быть вором и при этом не иметь перед собой обязательства хотя бы пару лет посвятить общению с простыми людьми в простой колонии общего режима. Николай Иванович строил дома, заключал инвестиционные договоры и обеспечивал людей жильем. Вроде бы гуманнее этой профессии может быть только труд врача или учителя... Однако Глазов «засунул свою пятачину (как сдуру заявил на первом процессе Полетаев, явившийся без адвоката) туда, куда собака не сует свой...». В общем, подонок этот Глазов. Он усмотрел в схеме инвестирования и обратной отдачи нечто, что являлось (как потом утверждал на том же первом процессе прокурор) самым настоящим составом преступления. Николай Иванович нанимал для строительства фирму, после чего отправлял инвесторов вкладывать инвестиции именно на ее счет. Подрядчика, так сказать... Плохо, правда, что никто из инвесторов не знал, что «подрядчик» – не что иное, как образованная самим же Николаем Ивановичем организация. Директором там числился... Да кто интересовался, что директором там числился Фрол Макеевич Вафельников, спокойно доживающий свой девяносто шестой год рождения в глухом сибирском селении? Фрол Макеевич все знал о своей жизни. Как царя расстреливали – помнил, как в НКВД «стучал» – помнил, как Вену брал – тоже помнил, но вот тот эпизод, как он на протяжении пяти последних лет строил дома и продавал квартиры гражданам, на все том же процессе он не мог вспомнить при всем желании. Говорят, к тому возрасту, которого достиг Фрол Макеевич, людьми овладевает старческий маразм и они начинают откровенно валять дурака, даже не подозревая об этом. На это, собственно, и ссылался адвокат Николая Ивановича, вызванный на второй процесс после того, как Полетаев понял, что без юриста в суде не обойтись в любом случае.

Но это все, в том числе и адвокат, было потом. А сейчас была статья, автор которой Глазов доводил до будущих инвесторов, что если уж они не знают, в какую урну выбросить лишние деньги, то пусть они приходят к нему и отдают. Результат будет тот же самый, как если доверить деньги подрядчику Полетаева. Ни денег, ни квартиры. Когда все квартиры проданы и инвесторы заплатили деньги подрядчику, которого «нанимала» «строительная фирма» Полетаева, эти квартиры продавались еще раз, а потом – еще раз. Если инвесторов, то бишь идиотов, было много, то и – в четвертый раз. Когда дом покрывался крышей и квартиры принимали вид, пригодный для проживания, подрядчик исчезал, а Полетаев разводил руками и советовал второй, третьей и четвертой очереди инвесторов обращаться за справедливостью в суд, говоря избитую фразу о том, что он сам не ожидал такой подлости от подрядчика. Набрал денег, скотина, и пропал.

Подрядчик, как утверждал (ох, га-а-ад) Глазов, никуда и не исчезал. Он спокойно колол дрова в сибирской глухомани и варил кашу на таганке. И последнее, что он построил, была изба в далеком пятьдесят пятом. Когда же в статье подходило время назвать главного фокусника, Глазов скромно указывал пальцем на Полетаева, отворачивался и чертил туфлей на песке узор.

Как обычно в таких случаях, милиция успела вовремя. Нашелся и Фрол Макеевич, которого за счет прокуратуры доставили из Новосибирской области в Тернов с тремя пересадками, и остальные участники «подряда», которые о своей теневой стороне жизни – ни сном ни духом. Правильнее было бы сказать – ни ухом ни рылом, потому что первое, что они сделали, это отыскали в редакции Глазова по фамилии Гурьев и избили так, что он еле добрался до ближайшего райотдела. Когда его, приняв у него заявление, выпустили на улицу, его уже поджидал специально отправленный лимузин Полетаева.

Бедного журналиста ждала печальная участь. Сначала его искупали в проруби трое жлобов, которые сидели в лимузине, потом подвесили вниз головой на осину и били резиновыми шлангами до тех пор, пока не отнялись руки. У жлобов, разумеется. Журналиста снял с дерева бомж, случайно оказавшийся у реки.

Вот тут-то милиция и успела вовремя. Как раз в тот момент, когда едва откачали Глазова-Гурьева и Николай Иванович, решивший на время уехать в Испанию, покинул железнодорожный вокзал. То есть в тот момент, когда ловить было уже некого и нечего. Однако уже через год все образовалось. Полетаев вернулся из Страны Басков, а журналист вновь обрел способность писать статьи. Милиция сработала четко, быстро и почти по горячим следам. Полетаев оказался в СИЗО, а Глазов-Гурьев выступил на суде потерпевшим в числе тех двух сотен, которому подлый подрядчик продал уже дважды проданные квартиры.

Пять лет лишения свободы. Именно такой приговор вынес глупый судья по фамилии Струге, который рассматривал дело «терновского подрядчика-оборотня». Глупый, потому что ему предлагались и двухуровневая квартира в центре города, и эквивалент ее стоимости в рублях и в долларах, а он... Дурак, одним словом. Дурак и подонок. Он сам-то хоть знает, что такое пять лет за «решкой»?! Конечно, не знает, они же все несудимые...

Николай Иванович честно отмотал и откинулся. И стал внимательным и осторожным, как та собачка Павлова. Дедушка Павлов свое дело сделал и забыл, что с собачкой сотворил. А собачка не забыла... Так и со Струге. Тот наверняка забыл... А Николай Иванович – нет. Вот уже семь лет, как помнил. Пять лет в зоне и два последних года – здесь, на воле, дома.

Однако теперь Полетаев чист перед законом, им научен и им же воспитан. Теперь Николай Иванович ворует гораздо больше и гораздо незаметнее. Он владелец трех казино, которые перепали ему как раз после ухода из этого бизнеса господина Измайлова. Тот дел каких-то наркотических наделал, да освободилось после этого свято место. Полетаев ждать не стал и свято место занял. Чтоб, значит, разговоров не было, что оно пустует.

Но это работа. Куда без нее, если жрать сладко хочешь? А что касается души...

Для души Николай Иванович любил картины. Несмотря на то, что к мазкам великих мастеров, нанесенных теми на холсты пару веков назад, он был равнодушен, как корова к мясу, к живописи Полетаев относился трогательно. Всему виной была цена, которую указывали за нее на аукционе Сотби. Он никак не мог отождествить номинальную стоимость своего дома, указанную строителями в три миллиона долларов, с той же ценой «Маленького ныряльщика» Гойя размером сорок сантиметров на тридцать пять, предположительную стоимость которого указали устроители Сотби в прошлом году. Эту славную картинку со смеющимся на берегу то ли моря, то ли реки мальчиком телевидение так и не смогло показать на экране, объяснив такое безобразие отсутствием возможности обнаружить ее в природе. Эта картина потерялась из вида специалистов и просто ценителей сразу после начала Второй мировой войны. Последнее упоминание о ней было в сентябре сорокового года, когда один из генералов вермахта подарил «Ныряльщика» Герману Герингу. Через пять лет союзные войска смогли найти только Геринга. Понятно, что помимо темы о «Маленьком ныряльщике» у военного трибунала было еще кое-что, о чем им хотелось бы побеседовать со вторым человеком рейха. По этой причине картина пропала в хаосе человеческого безумия, как и тысячи других рукотворных достояний цивилизации.

Вспомнил Николай Иванович о «Маленьком ныряльщике» лишь в марте этого года. В один из холодных вечеров он, сидя в своем доме у гранитного камина и ощущая своим боком тепло от сгоравших березовых дров, смотрел телевизор и размышлял о том, нападут американцы на Ирак или нет. Ему самому в принципе было все равно, ибо Николай Иванович свято верил в то, что ни один из пяти известных поражающих факторов ядерного взрыва до Тернова не доползет. Между делом, демонстрируя то лицо Буша, слегка искаженное от боли за безопасность США, то покуривающего сигару меланхолика Саддама, телевидение снисходило до того, чтобы вкратце рассказать о том, чем живет земля русская. А земля жила протекающими крышами петербуржцев, разваливающейся в Новосибирске плотиной, очередной контратакой коммунистов на приближающуюся угрозу реформы ЖКХ и всем прочим, что в суммарном значении представляло для России гораздо большую опасность, нежели для Ирака бомбежка Бушем Хусейна. На двадцать восьмой минуте новостей не забыли и «о культуре». Один из руководителей Эрмитажа рассказал о том, как руководство нашей страны, с каждым годом демонстрирующее все большую и большую любовь к Западу, решило безвозмездно подарить Германии двадцать две картины известных мастеров. При упоминании Дега, Рафаэля, Моне, Матисса и Ван Гога у Николая Ивановича заныло сердце. Заныло не от любви к искусству, а от приблизительной стоимости работ, которые упомянул журналист. Все бы ничего, может быть, через час успокоился бы Николай Иванович, почил сном младенца, да только диктор упомянул новость, от которой Пролет слегка протрезвел и его стали обуревать демоны подозрения.

Коллекция из двадцати двух картин известных мастеров, явившаяся миру всего неделю назад, не историческая сенсация, а вполне нормальное для России явление. Всего картин было двадцать три. Их обнаружил русский капитан-интендант, чья часть вошла в Потсдам одной из первых. Во время обычного обыска, который устраивался на предмет обнаружения в домах недобитых фашиствующих элементов со «шмайссерами» и «фаустпатронами» в руках, им был обнаружен чемодан, приготовленный, по всей видимости, для бегства. Вскрыв тару, капитан по фамилии Медведцев нашел в нем ни много ни мало двадцать три картины известнейших западных живописцев. Ни слова не говоря о находке, он вывез их в Россию и немножко подержал у себя, в частной, так сказать, коллекции. Когда стало понятно, что ни в бывшем СССР, ни в нынешней России состояния этим не нажить, ветеран войны сдал картины государству. Так миру явилась «коллекция Медведцева». А потом диктор рассказал, глядя прямо в глаза Полетаеву, историю, после анализа которой Николай Иванович отодвинул тему Ирака на второй план.

Во время возвращения на родину, уже осенью сорок пятого года, часть Медведцева зашла в Югославию, где находилась приблизительно месяц. В ноябре сорок пятого Медведцев обнаружил, что из двадцати трех картин в его распоряжении оставалось только двадцать две. После расспросов с пристрастием было выяснено, что один из подчиненных Медведцева, гвардии рядовой Волокитин, затосковал в поезде по оставленной в Белграде девушке Снежане, написал ей письмо и отправил ближайшей оказией по адресу. Вся изюминка заключалась в том, что, не найдя в поезде бумаги, он покопался в чемодане интенданта, где всегда можно было найти какой-нибудь чистый бланк. Чистых листов он не нашел, зато обнаружил целую пачку маленьких рисунков капитана. Решив, что так будет даже пикантнее, он выбрал самый, по его мнению, интимный рисунок, на обратной стороне которого и написал возлюбленной Снежане свое письмо. Этот поступок был раскрыт Медведцевым лишь в тот момент, когда состав с техникой его части уже заходил на Белорусский вокзал. Простой поступок влюбленного гвардии рядового Волокитина лишил мир возможности лицезреть творение Гойя, так как теперь можно было быть уверенным в том, что шестьдесят лет назад «Маленьким ныряльщиком» либо растопили югославскую печь, либо уничтожили еще более кощунственным способом. Как бы то ни было, картина пропала, и надежды обнаружить ее в частных коллекциях приравнялись к нулю.

Вот такая душераздирающая история, где переплелись любовь, искусство и война...

Далее пошли новости спорта, но Полетаев их уже не слышал. Всю ночь, терзаемый смутными сомнениями относительно услышанного, Николай Иванович маленькими глотками пил коньяк, ходил с первого этажа на второй, со второго на третий и никак не мог понять, что его могло так встревожить в банальном репортаже последних новостей. Ну, имели картины. Ну, подарили. Козлы, конечно, потому что могли бы и поменять на долги страны. Лично Николай Иванович так бы и сделал. Да заодно еще и поторговался бы, поясняя педантичным немцам, что после такого подарка не мы Германии должны, а она нам. Не много, но должна. Николай Иванович любил, чтобы кто-то постоянно ему был должен мелкие суммы денег. Давать взаймы крупные опасно – могут не отдать. Сам Николай Иванович, к примеру, никогда не отдавал. А мелкие – от них не обеднеешь и не разбогатеешь. Зато человек, который никак не может вернуть тебе двадцать-тридцать тысяч долларов, никогда не станет разговаривать с тобой через губу или давать отказ на трудновыполнимую просьбу. В доску разобьется, но выполнит.

«Кажется, старею...» – подумал тогда Николай Иванович, усаживаясь в кресло между вторым и третьим этажами. С десяти часов вечера вчерашнего дня и до самого рассвета он намотал по дому добрый десяток километров. Теперь, когда ответ так и не был найден, он подумывал о том, что пятидесятилетний организм начал давать сбои. Десять лет назад... да чего уж там – пять лет назад он, просмотрев новости, спокойно отматерился бы, назвал бы руководство страны кретинами и спокойно лег бы спать. И не было бы никакой душевной боли по поводу того, что из-за своей непомерной тяги к благотворительности и альтруизма родная страна когда-нибудь продаст последние трусы и пойдет по миру с одним крестом на шее. Однако сейчас, на пороге своего пятидесятилетнего юбилея, Николай Иванович не на шутку разволновался. «Глупость какая, право... Чего это я так расчувствовался?»

Едва он успел задать себе этот вопрос, как сразу, позабыв о душевной боли, разлил на халат коньяк и вскочил из кресла.

– Матерь божья...

Подобрав полы халата, он метнулся в подвал. Именно там, на двери сауны, заключенный в рамку зоновской работы (подарок бывших друзей из колонии) висел рисунок, подаренный по случаю офицером Российской армии. Два года назад, так и не найдя применения ненужному подарку, он отдал картину Усу, своему помощнику, чтобы тот обогатил рамку и обозначил картинкой место, где есть вода, веселье и пар. В городских квартирах с такой целью вывешивают на двери туалета маленького пластмассового мальчугана, писающего в пластмассовый же горшок не по-детски мощной струей, а на двери ванной – того же мальчугана, только в ванне. Подарок офицера был прибит к двери полетаевской сауны.

Стоя перед ним со сбитым дыханием, Николай Иванович дрожащими руками отрывал рамку от двери.

Нет, Пролет не сошел с ума, у него не началась белая горячка после опустошенной бутыли «Камю». Николай Иванович был в своем уме и... И теперь уже в совершенно трезвой памяти. Только теперь, под утро, он вспомнил короткий рассказ того подполковника, с которым самым удивительным образом встретился в ресторане...

Глава 3

Это случилось в мае две тысячи второго года. После удачной сделки с ребятами из Кемерова Николай Иванович Полетаев заехал в ресторан «Глобус», чтобы предаться пьянству и разврату. Было от чего праздновать – сделка гарантировала ему беспрепятственное получение разрешения на отвод земель под строительство в самом Кемерове.

Однако отдохнуть так, как он предполагал, ему не удалось. На второй час «пьянства и разврата» он заметил за одним из столиков до изумления красивую женщину и, как водится в таких случаях, воспылал. Воспылал до того, что совершенно перестал обращать внимание на тот факт, что она сидит за столом не одна, а в компании двоих молодых людей. Охранников Пролет еще час назад отослал домой, и за столом уже два часа «парился» осовелый водитель. По причине того, что пить ему было нельзя, а есть он мог, пользуясь великодушием хозяина, до неприличия много, к тому моменту, как Николай Иванович устремил свой взгляд к соседнему столику, он уже был непомерно тяжел и неподвижен. В таком аморфном состоянии он вряд ли мог бы даже отбиться от пары обессиленных гиен, а о защите чести и достоинства хозяина просто не могло идти речи.

– Я потанцую, – услышал водитель совершенно дикую фразу от своего шефа и стал озираться в поисках той, которая могла бы стать партнером по танго едва держащемуся на ногах Пролету. Когда он засек цель, возбуждающую похоть хозяина, он напрягся, но поздно. Несколько килограммов снеди, погруженных в чрево, заставили его лишь засопеть.

Увидев рядом с женщиной терновского авторитета Шебанина по прозвищу Локомотив, который в компании с женой и несколькими своими людьми спокойно ужинал и пил коньяк, водитель понял, что в данную минуту совершается самая большая ошибка за всю историю России. Локомотив и в трезвом-то виде был страшен, а когда он находился под воздействием винных паров, над тем местом, где он сидел, начинали витать сумасшедшие демоны. Вокруг Локомотива мгновенно начинал ощущаться запах кедровой делянки и аромат сосновых нар. От Шебанина в таких случаях можно было ожидать чего угодно. Складывалось впечатление, что он, вдоволь напившись спиртного, вынимал из кармана Уголовный кодекс, наугад распахивал, тыкал пальцем, читал, а потом, с криком «Ага-а-а!!», торопился выполнить все, что исчерпывающе предусматривали санкции данной статьи.

Поскольку перед Локомотивом стояла уже почти пустая бутылка «Арарата», водитель Николая Ивановича похолодел душой и телом.

Спасение, о необходимости которого Полетаев еще даже не догадывался, предстало в образе какого-то огромного мужика, по всей видимости приехавшего с вахты лесовика. Заметив ту же восхитительную брюнетку, что и Николай Иванович, он оказался проворнее. Этим спас ситуацию и для Полетаева, и для его водителя.

Столик с дамой-вамп находился рядом, поэтому все происходящее Николай Иванович видел и слышал так близко, словно это происходило с ним. С трудом пробравшись между стульями и столиками, лесовик остановился перед женой Локомотива в развязной позе и липким голосом произнес:

– Разрешите пригласить вас на данный танец.

Затем, стараясь быть по-рыцарски учтивым, он развернулся к Локомотиву, который уже производил какие-то манипуляции с аксессуарами столика.

– Надеюсь, вы не против, если ваша дама посвятит этот танец мне?

– Хочешь сделать несколько туров вальса? – последовал ответ, после которого Николай Иванович услышал заглушающий оркестр хруст дерева. – Сейчас потанцуем...

О том, что много пить вредно, Полетаев знал и раньше. Но он всегда полагал, что это изречение относится исключительно к алкоголикам, видящим свою цель в ежедневном уничтожении организма спиртным. Николай Иванович даже не догадывался, что эта народная мудрость не работает выборно, что она охватывает своим пониманием всех без исключения...

Протрезвел он быстро. Сразу после того, как второй раз приложился ножкой стола по машинально согнувшейся, после замаха Локомотива, спине лесовика. Когда же он увидел, что двое спутников лесовика, поднявшихся из-за стола на помощь своему другу, рухнули на мраморный пол после ломовых ударов охраны мужика, Полетаев понял, что чудо существует и буквально секунду назад оно спасло ему жизнь. Теперь спасение неудавшегося танцора зависит лишь от того, как быстро он сможет передвигаться в замкнутом пространстве. Замкнутом, потому что входные двери ресторана были закрыты на замок на глазах Полетаева, а открывать их никто не собирался.

Мужик с золотой цепью на шее, к женщине которого так необдуманно обратился северянин, бил последнего ножкой стола везде, где настигал. Через пять минут тот пересек во всех направлениях весь зал и второй этаж по нескольку раз и уже направлялся в техническую зону. Туда, где жарят форель, хранят вчерашние салаты и моют посуду...

– Уходим отсюда, – быстро заявил водитель и на правах телохранителя поволок Николая Ивановича к выходу.

Это движение не ускользнуло от внимания тех, кто совсем недавно повалил на пол двоих огромных мужиков. Один из них, снова встав со стула, резко поднялся.

– Тушкан! – прикрикнула женщина, из-за которой полресторана уже было превращено в руины. – Сядь, успокойся! Как вы меня все задолбали, уроды!..

Несмотря на внезапно возникшую поддержку, Полетаев понял, что это всего лишь эмоции уставшей женщины. Слушать ее никто не собирался, а это означало, что к группе преследования вскоре добавится еще одна. Тот, кого женщина назвала Тушканом, стремительно приближался к нему и водителю.

– Братва, все нормально! – Водитель Николая Ивановича выставил вперед одну руку с раскрытой ладонью. – Нас это не касается, мы уходим.

Но этот Тушкан смотрел не на раскрытую в дружелюбном распятии ладонь, а на вторую руку, которую, по бойцовской привычке, водитель держал около своего подбородка. Такая поза полусогласия – полусопротивления оказала на Тушкана еще более раздражающее действие, нежели просто нападение. Он и еще один громила ринулись на Николая Ивановича и его спутника...

И этот момент станет предтечей того, из-за чего два года спустя Полетаев будет так взволнован, отрывая от двери своей сауны писаную грифелем картину любителя инквизиторских сцен. Картину Гойи...

Из-за столика неподалеку поднялся крепкий мужчина лет сорока. На нем была цветастая толстовка, не свойственная людям бизнеса, и голубые джинсы, качество которых указывало на то, что мужчине не чужды походы в фирменные бутики.

«RIFLE» – сверкнула надпись на накарманном ярлыке, когда он, едва успев встать из-за столика, молниеносно пробил ногой в грудь надоедливому Тушкану. Тушкан захлебнулся вдохом и полетел спиной назад, вдребезги разбивая стоящую на попутных столиках посуду.

– Вот здорово!! – радостно, словно девчонка, которой подарили метровую Барби, взвизгнула спутница того, который в подсобке добивал лесовика ножкой стола.

Полетаев ошалел от неожиданности, а обладатель голубых джинсов мощным толчком толкнул его в грудь в направлении запертых дверей выхода. Увидев падение Тушкана, в направлении Николая Ивановича мгновенно метнулась группа из трех или четырех громил. Их гортанные крики, раздававшиеся громом внутри притихшего ресторана, были направлены в сторону обидчика их друга.

– Вот уроды! – завопила женщина-вамп, и, к своему удивлению, Полетаев понял, что эта характеристика была дана не ему, не мужчине в голубых джинсах, а именно тем, кто так стремительно приближался к месту схватки. То есть собственным охранникам, как теперь догадывался Николай Иванович. – Неужели вы не можете подраться как мужики – один на один?! Вот уроды!..

– Ребята! – попытался остановить их ход неожиданно возникший защитник. – Они вам ничего не сделали и не сказали! Неужели не видно, что этот разбор не для них?

Однако становилось ясно, что останавливать подобным образом людей, чей хозяин палкой забивал человека, пригласившего его жену на танец, невозможно. Николай Иванович понял, что расправы не миновать, и подумал о том, что совершил глупость в тот момент, когда встал из-за стола. Любое движение в зале этот безумный легион воспринимал как вызов.

Видимо, это понял и незнакомец в джинсах.

Резко развернувшись ко входу, он двумя мощными ударами ног вышиб толстое витринное стекло, вправленное в дубовые двери, и пошел навстречу противнику. Последнее, что от него в ресторане услышал Николай Иванович, было: «Убирайтесь отсюда, пока не поздно!» А последнее, что увидел – валящиеся тарелки с поднятого им над головой стола...

Время, выделенное для «пьянства и разврата», судя по всему, истекло, и Николай Иванович с водителем, забыв, что вместе с незнакомцем их трое, а без них незнакомец остался один, быстро вышли через образовавшийся проем. До «Мерседеса» оставалось метров пятьдесят, и это расстояние Полетаев преодолел, несмотря на хмель, в лучших традициях английского спринта – мощно и быстро. Когда же он повернулся к водителю, который, по его подсчетам, уже должен был открывать дверь, его страх сменился гневом. Его телохранитель, забыв о том, кого охраняет, остановился на полпути и, вынимая из-за пояса «макарова», снова ринулся в ресторан.

– Ты забыл, сука, за охрану кого ты получаешь деньги?!! – заревел, задыхаясь от ярости, Полетаев. – Иди сюда, скотина!!

В ресторане раздалось два выстрела. Грохот посуды, треск столов, визги женщин и дребезжание медной тарелки, оторвавшейся от барабанного комплекса...

– Иди сюда!! Заводи эту долбаную тачку!! – орал Полетаев.

Еще мгновение, и в проеме искалеченных дверей показались двое. Напрягая зрение, Пролет молил о том, чтобы это не были люди того сумасшедшего...

Стоящий рядом «Мерседес» пискнул сигнализацией, и Николай Иванович дернулся от страха. Однако ужас мгновенно сменился надеждой, когда в голову пришла мысль о том, что один из тех, кто вышел на морозный воздух из душного ресторана, – его водитель с ключами. Не дожидаясь, пока перед ним по привычке распахнут дверь, Пролет заскочил на заднее сиденье и снова завопил о том, что деньги, которые он выплачивает своему телохранителю, кажется, выплачиваются зря. Еще он кричал о том, что нужно быстрее трогать с места, не дожидаясь того момента, когда до машины добежит мужчина в голубых джинсах. Он кричал своему водителю о том, что сейчас дорога каждая секунда.

– Почему у него твой пистолет?!! В кого он стреляет?!!

– Он стреляет по всему тому, что дребезжит и громыхает, – переводя дух, спокойно объяснял водитель. – И делает это профессионально.

– Трогай, урод!! Уезжай отсюда, каждая секунда на вес золота!!

Но у телохранителя, судя по всему, были свои мерки, которыми он определял стоимость настоящего мгновения, потому что он рванул машину только после того, как мужчина в джинсах добежал до «Мерседеса» и рухнул на переднее сиденье. Машина взяла с места так круто, что некоторое время они ехали с открытой дверью. Лишь на третьем или четвертом вираже незнакомцу удалось дотянуться до ручки и захлопнуть створку.

В салоне мгновенно наступила тишина, которую тревожило лишь тяжелое дыхание их спасителя. Ситуация приходила в норму, нервы расслаблялись, и настал момент, когда Николай Иванович даже почувствовал легкие уколы совести за свое малодушие. Как бы то ни было, телохранителя он решил уволить сразу после того, как тот заведет «Мерседес» в гараж во дворе его дома. Не было сомнения и в том, что человек, только что спасший им если не жизнь, то здоровье, достоин того, чтобы с ним хотя бы заговорили.

Однако первым заговорил именно тот.

– У вас веселая жизнь, – бросил незнакомец, пытаясь оценить ущерб одежде, нанесенный в ходе стычки. – Двадцать лет назад в терновских ресторанах, если мне не изменяет память, к предложению потанцевать относились несколько сдержаннее. Ну, в крайнем случае, выходили на улицу. А сейчас зайдешь в кабак просадить последние сто долларов и покидаешь его, залитый с ног до головы вином, котлетным соусом и адреналином. Самое главное, ни за что... Если вас не затруднит, довезите меня до улицы Терешковой. Моя куртка, как, впрочем, и сумка с вещами, осталась в гардеробе того чудного заведения.

– Конечно, – наконец-то раскрыл рот Николай Иванович. – Простите, что до сих пор не поблагодарил вас за свое спасение. Вы не знаете, что это были за люди?

Мужчина усмехнулся:

– Это я вас должен был спросить! Кажется, вы здесь живете. А меня не было в Тернове... – Он попросил сигарету у водителя. – Меня тут не было двадцать лет. Черт, сейчас нужно переодеваться и опять возвращаться. В сумке документы, вещи... Дурдом, а не Россия... Как не умели пить, так и не научились.

– Вы приехали из-за рубежа? – заключил из услышанного Пролет. – Интересно услышать о причине, которая заставила вас двадцать лет отсутствовать на родине...

– А я разве говорил, что был за рубежом двадцать лет? – Мужчина повернул лицо к Полетаеву. – Я сказал, что приехал из-за рубежа и что не был двадцать лет в Тернове, однако из этого не следует, что я все двадцать лет находился за границей.

Николай Иванович не мог себе представить, что по городу пойдут слухи о том, что он оказался неблагодарным человеком. Но нет сомнений в том, что эти слухи расползутся сразу же, едва уволенный водитель окажется за забором его дома. В Тернове станут поговаривать, что, во-первых, Полетаев струсил, во-вторых, бросил на произвол судьбы человека, спасшего его в опасной ситуации, и, в-третьих, оказался неспособным отблагодарить своего спасителя. Вот что разболтает водитель-телохранитель уже через час после того, как получит расчет.

– Знаете, о чем я подумал... – бросил Николай Иванович, рассматривая лицо спасителя в панораму широкого зеркала заднего вида. – Я подумал о том, что человек, через двадцать лет скитаний приехавший в Тернов и первым делом зашедший в ресторан, не имеет в своем родном городе дома. А адрес на улице Терешковой – лишь воспоминание о том, что там может проживать старый знакомый, который в состоянии предоставить страннику приют. Я прав?

Взгляд Полетаева встретился со взглядом незнакомца в центре зеркала.

– Где был ваш светлый разум, когда вы пытались охмурить подругу какого-то местного авторитета?

Несмотря на неудобство, которое испытал Николай Иванович от понимания того, что этот странный мужчина заметил то, что не заметил никто из присутствующих в ресторане, он испытал удовлетворение от другого. От осознания того, что на этот раз логика его не подвела.

– Так я прав в своих рассуждениях? – настаивал Полетаев, хотя сейчас ему ответ даже не требовался. Он понимал, что угадал.

– Правы, правы... – поморщился мужчина, трогая кончиками пальцев скулу. Судя по его осторожным движениям, кто-то из ресторанных бойцов все-таки успел до него дотянуться. – Я зашел на часок в ресторан, чтобы подумать, куда идти дальше, расслабиться и немного отдохнуть от перестука вагонных колес... Расслабился до предела. После второй рюмки «смирновки» остался без вещей и документов. Одна радость – последние сто долларов по-прежнему при мне.

Полетаев принял решение.

– Значит, так. Сейчас мы едем ко мне. Можете жить у меня столько, сколько пожелаете. Комната свободная у меня есть, и даже не одна, так что сможете выбрать по своему усмотрению. Вашу сумку через час привезут мои люди. Что я вам советую сделать в первую очередь, так это посетить мою сауну и как следует выпариться. По-нашему, по-русски. А потом мы с вами поужинаем, и вы сможете отдохнуть. Я ваш должник.

На этот раз Николай Иванович встретился в зеркале со взглядом водителя.

«Ну, сволочь, до дома только доедем... – пронеслось в голове строителя. – Там я тебя быстро научу работу любить. Мои харчи по сравнению с завтрашней работой охранника магазина за пять тысяч деревянных покажутся тебе раем господним».

– То есть мне не нужно сейчас, умывшись, возвращаться за сумкой? – уточнил мужчина.

– Верно.

– И ваша жена не выскажет вам за то, что вы привели в свой дом первого встречного, который, вполне возможно, может оказаться проходимцем?

– У меня нет жены. Это так же точно, как и нет такой женщины, которой нельзя было бы заткнуть рот.

Мужчина вздохнул:

– И у вас есть стиральная машина, чтобы можно было отстирать мою одежду от соуса и бордо, а также лед, чтобы приложить к ране?

– Лед ждет вас в бочонке, в котором остужается шампанское. Ожидая следующего вопроса, позволю себе заметить, что вы немного капризничаете.

Незнакомец снова посмотрел в зеркало. Теперь его взгляд был легок и весел.

– Ну, поскольку я уже имел возможность убедиться в том, что для более тесного общения вы предпочитаете женщин, уверен, что мое пребывание в вашем доме мне ничем не грозит. – Он не выдержал и коротко фыркнул: – В любом случае я не собираюсь задерживаться у вас более чем на день. – Помолчав, он, на этот раз уже серьезно, добавил: – Спасибо за заботу.

– Ну что вы... – покривился, обнажив два рядка хищных зубов, Николай Иванович. – Вы сделали для меня гораздо больше.

Остаток пути до дома они молчали.

Через четверть часа, когда спаситель сидел в великолепной, украшенной деревянной резьбой, сауне хозяина, в кабинете Николая Ивановича раздался телефонный звонок. Полетаев незамедлительно снял трубку.

– Да!

– Иваныч, – раздался голос помощника Полетаева, – я его сумку забрал, сейчас возвращаюсь в дом.

– Что внутри? – Полетаев чувствовал, что его распирает любопытство. Копаться в сумках людей, как и в их душах, Николай Иванович любил всегда, как только к этому располагали обстоятельства.

На том конце связи раздался тяжкий вздох.

– Свитер, две пары трусов, три пары носков, записная книжка и какая-то картинка в дешевой деревянной рамке. Карандашная мазня. Толстый маленький недоносок стоит на берегу какой-то лужи и строит рожу, как будто ему в спину воткнули вилы. Улыбается, как я догадываюсь.

– Это все, Ус? – слыша, как на первом этаже ходит, в поисках хозяина дома, вышедший из сауны гость, поторопил Пролет.

– Нет, не все. Паспорт на имя Хорошева Валентина Матвеевича, шестьдесят третьего года рождения, выданный три месяца назад в Орле, и четыре удостоверения, подтверждающие, что этот Хорошев имеет орден Мужества, медали «За боевые заслуги» и «Отвагу», а также какую-то висюльку со знаком НАТО. Красивая медалька такая, с синей ленточкой...

Полетаев сдержал эмоции. После доклада Усова становилось совершенно непонятно, что за птица залетела в его дом.

– Уложи все, как было, и приезжай.

Через полчаса, когда сумка была в руках странного гостя, Николай Иванович пригласил его за стол, богато украшенный легкими закусками и дорогим спиртным.

Полетаев наблюдал, как ловко управляется мужчина с панцирем лобстера. В кармане его джинсов лежало все его богатство – две смятые пятидесятидолларовые купюры. В России редко встретишь затертые, согнутые в четырех местах валютные дензнаки. Их берегут, как свидетельства о рождении, как школьные аттестаты, выделяя им места получше и оберегая так, как не оберегают самих себя. В таком виде держать валюту может лишь человек, который действительно провел некоторое время за границей. Для него это не валюта, для него эти две бумажки – деньги. Как рубли для любого, кто ходит по улицам Тернова. Человек давал себе отчет в том, что эти доллары не мечта о светлом будущем, хранимая и обожаемая, а средство, за счет которого можно питаться и жить. Его гость на самом деле жил за границей, а свежую печать УВД Орла в паспорте можно расценивать лишь как дату прибытия в Россию.

– Итак, может быть, познакомимся?

– Меня зовут Валентином Матвеевичем, а фамилия моя Хорошев. – Протянув руку, он закрыл ладонью широкий ворот бокала. – Вы уж простите, я не пью ни шампанского, ни коньяка. От первого меня пучит, а от второго кровь приливает к лицу, и я тяжелею.

– А меня зовут Николаем Ивановичем Полетаевым. – Поставив бутылку на стол, он прилег на него грудью. – А что же вам нравится?

– Все, что мне нравится, либо аморально, либо противозаконно, либо я от этого полнею. А пью я водку, только водку и ничего, кроме водки. Желательно русскую, но изготовленную за рубежом. Я не слишком капризен?

– Что вы... Ус! Петя, у меня в погребке где-то была бутылка водки шведской. – Он снова повернулся к гостю: – Вам в рюмку какого диаметра налить?

– Вот видите... – расстроился гость. – Вы занервничали. А я на самом деле не пью ничего, что произведено в России. Теперь, кажется, придется привыкать.

– Ничего, – успокоил его Полетаев. – Это пройдет очень быстро. Раз уж мы разговорились – кто вы и откуда? Если, конечно, не секрет.

– Не секрет. Еще три месяца назад я был полон этих секретов, а нынче не могу представить ничего того, о чем не смог бы поговорить за столом. Я бывший офицер Вооруженных сил России, заместитель командира того самого десантного батальона, который вошел на приштинский аэропорт раньше сил НАТО. Правда, тогда я еще не был подполковником...

Полетаев улыбнулся:

– Так вы из тех, кто любит «кидать»? Помню этот забавный случай, через неделю после которого министр иностранных дел на вопрос закордонных журналистов «Как долго русские войска будут стоять в Приштине?» ответил: «Наши войска в Косово?!!» Помню, Валентин Матвеевич...

Разговор затянулся до трех часов ночи. Ни один из них не радовал собеседника интересными, тем более откровенными историями, поэтому без четверти три было решено отправляться на покой. О Хорошеве Полетаев узнал лишь то, что тот уволился из армии на пенсию по выслуге лет и сейчас собирается начать новую жизнь в Тернове. Семья была, но распалась уже через полгода после того, как офицер уехал на Балканы. Из средств к существованию – сотня долларов, подкрепляемая безрассудной уверенностью в том, что сорок лет – как раз тот возраст, когда можно удивить своим появлением мир.

– Послушайте, Хорошев... Я не хочу вас обидеть, так же как не хочу остаться неблагодарным. Я прекрасно понимаю, что вы нуждаетесь, и уверен в том, что вчерашним вечером спасли мое здоровье. Я не могу предложить вам большего, но эти пять тысяч долларов... – Николай Иванович запустил руку в халат и вынул плотную банковскую упаковку. – Давайте договоримся так... Я даю вам взаймы, а вы отдадите тогда, когда сочтете возможным отдать. В любом случае, я ни разу не напомню вам о них, даже тогда, когда вы подниметесь и завоюете весь мир. Это хорошее предложение?

Хорошев задумался. Деньги он не взял бы в том случае, если бы они предназначались в качестве оплаты за услуги. Но взять в долг... Не этот ли план стоял в его голове там, в ресторане, когда он собирался идти к школьному другу Владимирову за помощью? Ведь целью похода к нему была именно задача взять у внезапно разбогатевшего однокашника в долг. Сейчас задача была выполнена, говоря военным языком, без потерь, раньше намеченного срока.

– Я согласен, – ответил Хорошев. – Только... У нас, военных, как у индейцев, есть старая традиция. – Он водрузил на стол сумку. – Если тебе что-то дают на память, отдай что-нибудь свое. Дача в долг – это не что иное, как предмет на память, ибо о долгах нужно помнить всегда. А мой ответ будет таким...

Вынув из сумки маленькую невзрачную картину, он протянул ее Полетаеву.

– Это я... Как бы вам сказать... Взял в доме одного серба. Дом парня разгромили албанцы, а картинка на стене осталась. Вот такой смешной малыш, на бережке моря... Больше у меня ничего нет, Полетаев.

Не желая огорчать гостя, Николай Иванович умилился славному мальчугану на тонком холсте и пообещал повесить картинку у себя в спальне.

Сразу поутру, после того как Валентин Хорошев, бывший офицер-десантник, спасший ему жизнь, покинул его дом, Николай Иванович вызвал к себе Уса, велел заменить на картинке рамку на более приличную и повесить на дверь сауны. С паршивой овцы хоть шерсти клок...

Глава 4

Оторвав рамку с веселым карапузом, Полетаев понес ее наверх. Со стороны это напоминало крестный ход, и импровизированный батюшка в лице Николая Ивановича несколько раз споткнулся. Всему виной было то, что он смотрел не себе под ноги, а на пожелтевший рисунок, заключенный под стекло.

Отрывать рамку он не торопился. Положил рисунок на стол, приглушил звук продолжающего работать телевизора и направился к бару. Не торопясь распахнул его, выбрал из стоящих внутри бутылок одну, более подходящую – поллитровую «фляжку» «J&B», прихватил стакан и вернулся к столу.

– Снежана... Какое красивое имя, – пробормотал он, слушая бульканье ароматного напитка, вливающегося в стакан.

Из-за того, что он думал не о виски, а о предмете, лежащем на столе, он наполнил стакан до краев и приложился к нему, как к минералке на пляже. Когда виски в стакане оставалось на палец, он оторвался. На лице Николая Ивановича не было ни тени подозрения на то, что он только что проглотил двести граммов сорокаградусного спиртного.

– Для коровы, – продолжил он свою мысль.

Полетаев положил обе руки на стол и стал барабанить по столешнице пальцами, размышляя о том, что ничего страшного не будет в том, что никаких каракуль на обратной стороне рисунка он не обнаружит. Жил ведь он все это время без таких проблем? Жил. И еще как жил! Так что ничего страшного... Он даже не разочаруется, если...

– Посмеюсь, да и только... – бормотал Николай Иванович, аккуратно поддевая рамку ножом для резки бумаг. – В сауне висел, хулиган... Ай, хулиган... Что ж ты в одних трусишках, да на ветру?.. И куда мамка твоя двести пятьдесят лет назад смотрела?..

В любом другом случае Пролет снял бы рамку и вынул рисунок за две минуты. Теперь же, когда есть надежда на то, что сам рисунок стоит больше, чем три пачки чая, которые он отдал на зону за изготовление рамки, он думал только о том, как бы случайно не царапнуть потемневшую и отвердевшую бумагу. Деревянный багет был безжалостно изуродован и расщеплен, от былой красоты рамки не осталось и следа, еще секунда и... И все лишнее, включая стекло, упало на пол. Расколовшись пополам, оно разлетелось в разные стороны. Николай Иванович еще некоторое время рассматривал мальчишку, а потом уверенным движением перевернул лист.

– Мать моя... – снова, как сомнамбула, повторил он.

Рукой, внезапно пораженной треммором, он дотянулся до ящика стола и вынул из него футляр с очками. Еще секунда, и линзы разместились на носу Полетаева.

– Мать моя...

«С гвардейским приветом шлю свое письмо тебе, моя дорогая сердцу Снежана! Наш состав стоит на станции близ моста через Дунай. Из-за ремонта моста мы пробудем тут сутки, после чего окажемся в Румынии. После чего пройдет месяц, и я прибуду в Москву. Я сделаю все, моя милая Снежана, как мы и договаривались. Там, в сарае дядьки Зорвана, где ночью пахнет сеном. Не пройдет и года, как мы снова окажемся вместе. На том свое письмо заканчиваю и с нетерпением жду наступления нового, 1946 года. (Посмотри, какого я тебе смешного мальчишку нарисовал! Наш первый сын будет похож на него.) Твой гвардии рядовой Мартын Волокитин. 5 сентября 1945 г.».

Кашлянув, Полетаев выронил рисунок. Снова кашлянул. Потом закашлялся. Поняв, что начинается приступ, он быстро наполнил стакан виски, дождался, когда минует очередной спазм, и залпом выпил едкую жидкость цвета слабо заваренного чая.

– Интересно, о чем это они договаривались в сарае дядьки Зорвана?.. – едва слышно пробормотал он и пожевал губами.

Николай Иванович откинулся на спинку кресла и почувствовал легкое головокружение. Последствия выпитого виски. Виски, и ничего более. Голова от счастья, бывает, кружится, но не так глубоко при этом разливается по телу тепло.

– Это не климакс, – заключил, улыбнувшись, Полетаев. – Это «Маленький ныряльщик». Два года висеть на двери сауны и веселить всякий сброд... Нет, Россия – это самый большой дурдом из всех ныне действующих. Два года у меня в подвале, рядом с сортиром, висел Гойя, конец восемнадцатого века, а я ходил мимо него в одних трусах с пивом в руке! Мама миа, неужели я настолько зажрался, что вывешиваю Гойю на входе в собственную баню?!!

Вдруг побелев лицом, Николай Иванович схватил листок и подтянул его к себе. Как этот гвардии Волокитин мог испохабить работу великого мастера?! Работу, цена которой три миллиона долларов?! А если поторговаться...

Воровато оглянувшись, словно рядом с чужими пальто в школьной раздевалке, Полетаев нырнул рукой в ящик и вынул ластик.

– И как рука поднялась?.. Изувер...

Однако едва резинка коснулась бумаги, он отдернул ее, словно прикоснулся к расплавленному свинцу.

– Что я делаю, идиот?!! Это же доказательство того, что картина настоящая! Это гарантия цены картины!! Мать моя, я не только имею картину, я имею еще и доказательство того, что она – работа Гойи!..

Вдруг на его лицо легла печать тревоги.

А вдруг это «липа»?! «Маленький ныряльщик», он, может быть, и есть на самом деле, но кто даст гарантию, что это тот самый «ныряльщик»? Может, и письмо гвардии рядового – подлинное, но кто сказал, что он написал его на работе Гойи?! Кто даст гарантию того, что эта картина, привезенная Хорошевым из Югославии, подлинник, а не копия? Вполне возможно, что кто-нибудь в той Сербии, узнав в малыше на рисунке три миллиона долларов, сделал полную копию, заменив подлинник на стене сербской халупы самой настоящей подделкой!

Немного остыв, Полетаев понял, что в своей подозрительности он переходит все мыслимые и немыслимые границы. Кому может понадобиться такая манипуляция, как подделывание подлинника, если есть сам подлинник, вывезти который из страны, пораженной войной, не представляет никакой проблемы? Лучшее подтверждение правоты такой мысли – капитан Медведцев, который, ничего не подделывая, взял и вывез домашнюю коллекцию Геринга паровозом в Россию!

Однако семя сомнения, брошенное в осчастливленную душу, уже дало росток. Недавно в Америке задержали шулера, который продал две сотни документов девятнадцатого века на общую сумму пять «лимонов» баксов. Если бы не пожадничал и не продал в разные коллекции американских толстосумов два одинаковых подлинника «Декларации независимости», то сбывал бы эти подлинники до конца жизни. До чего людей жадность доводит. До абсурда. А как у него все хорошо шло! Эксперты корячатся над микроскопами и химикалиями, выясняют, недоумки, подлинность документа. В итоге делают заключение – все путем. В смысле, все натуральное. Бумага середины девятнадцатого столетия, чернила старые, коими пользовались в то время. А подлинника «Декларации независимости» – два. Ну, не маразм ли? Один и тот же, писанный одной рукой в одно время. Может, у автора склероз был, он написал одну Декларацию вечером, потом забыл да поутру вторую накропал? Ан нет, заявляет исторический музей. Подлинник у нас, то есть уже третий по счету. Опять проверяют – все бьет. Хоть стреляйся. То ли эксперты неграмотные, то ли в глазах у всех троится. Слава богу, выяснилось. Их изобретатель приходил в библиотеку, в читальный зал по-нашему, брал книги середины девятнадцатого столетия и вырывал у них промежуточные заглавные листы. Те, которые во всех книгах чистые, те, что между переплетом и первым листом. Потом бадяжил чернила по рецепту девятнадцатого века и писал Декларации, черновики Линкольна, любовные письма Гранта, личные карточки больного Вашингтона... Фантазии, слава богу, у парня хватало.

Может, и с «Ныряльщиком» такая же беда?

Спать Полетаеву уже не хотелось. Как тут сомкнешь глаза, если перед тобой, на столе, лежит картина старинного испанского мастера. Завтрашний день обещал быть напряженным, полным поисков и размышлений. Такие парни, как Гойя, ценны не тогда, когда висят на двери твоей бани, а когда выступают в качестве лота на ближайшем аукционе Сотби. Кажется, речь шла о трех миллионах?

Через неделю апрель вступал в свои права...


Едва дождавшись утра, Полетаев кликнул Уса, который этой ночью ночевал в его доме, в комнате для гостей, и велел готовить к выезду машину. К этому Усов был готов еще час назад, когда услышал решительный топот ног на втором этаже. Нельзя сказать, что к своему боссу он относился с трепетом и любовью, однако свои обязанности управляющего делами исполнял безукоризненно и в срок. Его нельзя было упрекнуть ни в недостаточном руководстве работниками, а их в доме было четверо – повариха, водитель, смотритель за гаражом и техникой, а также уборщица, ни в чрезмерном употреблении спиртного, ни в лени. Бывший спортсмен, чья энергия не успела израсходоваться, работал за деньги, причем за крупные деньги, и одно это заставляло его оставаться верным тому, кто их ему платил. Исторически сложилось так, что, если ты работаешь у известного афериста, кидалы и шулера, строящего свой бизнес на принципе «успей вперед, пока не успели тебя», рано или поздно приходится уходить, оставляя позади себя все перспективы дальнейшей счастливой жизни. Именно по этой причине самый неверный штат служащих – у мошенников. Все то время, пока они служат хозяину, они посвящают собственному тайному обогащению, не упуская ни малейшей возможности залезть боссу в карман.

Ус отсидел по глупости, и, как водится в таких случаях, после чрезмерного употребления горячительных напитков. На автобусной остановке, где он стоял вместе со своей девушкой после просмотра «Гладиатора», скопилось много народа. Весь фильм Петя пил пиво, а поскольку он длился довольно долго, в тот вечер он выпил около трех литров. Настроение было замечательное, вечерний ветерок, трепавший волосы на голове любимой, был свеж и пах ее шампунем...

Одним словом, все было хорошо до тех пор, пока один из бывших зрителей не толкнул подругу Усова, не забыв при этом выразиться вслух. Петр сам не помнил, как это случилось, и пришел в себя только тогда, когда после его удара обидчик рухнул. Свидетелей – хоть отбавляй, ущерб здоровью – налицо, и при этом никто, в том числе пассия Петра, не мог потом вспомнить тот момент, когда потерпевший толкнул ее локтем, сопровождая это действо площадной бранью. Приехавший на место происшествия патруль зарегистрировал причинение вреда здоровью потерпевшего и алкогольное опьянение у подозреваемого. Очень часто наличие последнего играет в нашей структуре отправления правосудия решающую роль. Тридцатилетний дилер сетевого бизнеса, которого угораздило попасть на один сеанс вместе с Усовым, два месяца не выходил из травматологического отделения Терновской городской больницы. На последнем судебном процессе Усова отправили на два года лечить нервы в колонию общего режима, испортив ему таким образом личную жизнь – во-первых, а во-вторых, карьеру мастера спорта международного класса. Когда он освободился, байдарки тех, с кем он махал веслами два года назад, уже скрылись за горизонтом. Полетаев Усову пропасть не дал. Петр сменил удобные спортивные костюмы и кроссовки на совершенно идиотские строгие костюмы с галстуками и тесные модельные туфли. Так велел одеваться Полетаев. Однажды Ус решил слукавить, сэкономить средства, выделенные для покупки итальянского костюма, и поплатился премиальными.

– Если мой управляющий будет ходить в костюме пошива фабрики «Северяночка», то ни один уважающий себя человек не подойдет ко мне на пушечный выстрел. Во что ты обновился, ущербный?! Это униформа заместителя директора шарикоподшипникового завода по сбыту готовой продукции!

Следующий костюм оливкового цвета пришлось приобретать в магазине мужской одежды «Прет-а-порте». Ус тогда прикинул, что за сумму, эквивалентную стоимости трех таких костюмов, можно было без особого труда прикупить на Терновском автомобильном рынке слегка подержанную «шестерку».

– Поэтому такие, как ты, и шарахаются по рынкам, рэкетируя старух, торгующих семечками. У вас весь капитал измеряется не курсом рубля по отношению к доллару, а отношением стоимости штанов к подержанным «Жигулям». Учись мыслить продуктивно, Петя, иначе долго у меня не задержишься.

Ус этот урок усвоил и больше ошибок подобного рода не допускал. Сказали в магазине водки купить – пусть это будет самая дорогая водка, велели «BMW» присмотреть – это должен быть «BMW» две тысячи третьего года. Желательно мартовский. Неделю назад с конвейера сошел, а вчера уже пригнали.

Два года назад Николай Иванович уволил своего водителя-телохранителя. Всех тонкостей этого момента Петр не знал, да и не хотел знать. Кажется, все случилось в тот вечер, когда он отправил из ресторана свою охрану и после этого не совсем разумного решения едва сумел избежать неприятностей. Как догадался Ус из случайно слышанного разговора, ситуацию «выпрямил» бывший вояка, за сумкой которого его послал в ресторан Полетаев. С того самого вечера Петр надзирал за домом и выполнял обязанности «бодигарда». Работы по последнему направлению обязанностей становилось больше тогда, когда Николай Иванович принимал активное участие в бизнесе. Тогда для Усова только и была работа, как уберечь хозяина от заслуженного возмездия. Когда же Полетаев находился в тени, уезжал на озеро Белое или за границу, Ус откровенно бездельничал. Но вот опять Полетаев принимался за бизнес, и в первый же день его активной деятельности находилось минимум пятеро, кто горел страстным желанием разбить ему морду. Ус работал у Полетаева уже год, но так и не мог понять до конца, чем занимается его хозяин. Формально Николай Иванович возглавлял огромный коллектив строителей, архитекторов, прорабов и проектировщиков, на деле же выходило, что в основном трудились не они, а донельзя раздутый юридический отдел его фирмы. Девочки, коих в отделе находилось не менее восьми, занимались исключительно тем, что отстаивали интересы Полетаева в суде, на гражданских процессах. Первое время Ус пытался выяснить масштабы того, за что могут бить морду и жаловаться в суд, но вскоре понял, что это бесполезно. Хоть Полетаев и отсидел пятерик за мошенничество, его умение «заводить рака за камень» и «выводить гусей на прогулку» от такой «учебы» только окрепло. И потом, зачем пытаться вникнуть в то, за что тебе не платят? Гораздо лучше исполнять свои обязанности и не вызывать раздражение хозяина.

Поэтому, услышав в половине восьмого утра решительную поступь на втором этаже, Ус понял, что скоро его вызовут. Спустившись в кухню и прихватив с тарелки хозяина горячий тост, получив за это по руке от поварихи, он усмехнулся и вышел на улицу. Смотритель гаража тоже был на ногах и протирал красавец-«пятисотый» бархатной тряпкой.

– Ты чем вчера крыло царапнул? – катая во рту горячие крошки, справился Ус у мужика.

– Чем это я мог царапнуть? – возмутился тот. – Ты ездишь, а меня о царапинах спрашиваешь!

– Ты мне пургу не гони. Я что, не знаю, где царапаю машину, а где ее царапает другой? Канистру бензина в гараже заливал?

– Ну.

– Загну! Я тебе говорил, чтобы ты перед заправкой тачку из гаража выгонял?! В гараже расстояние от бензобака до стены – полметра! Канистру задирал и поцарапал крыло! Или тебя носом в царапину ткнуть?

Смотритель промолчал. Во-первых, ему было доподлинно известно, что царапину сделал он, заливая в бензобак «Мерседеса» канистру бензина, и, во-вторых, Ус на самом деле мог ткнуть носом.

– Еще раз увижу, что машину моешь или заправляешь, не выгоняя на улицу, уши надеру.

Обещание выглядело комично. Кому не хочется посмотреть, как двадцатидевятилетний парень будет крутить уши сорокалетнему мужику?

Полетаев вышел, как и обещал – без десяти минут десять.

– Куда, Иваныч? – спросил Ус, отводя назад ручку коробки-«автомата».

– В музей живописи... Чего уставился?

– Куда??

– В музей, Петя, в музей... Пора и о душе позаботиться.

Выводя «Мерседес» из гаража, Ус подумал о том, что бессонные ночи на хозяина действуют не самым лучшим образом.

Со стороны на них было приятно смотреть. Двое элегантно одетых мужчин в великолепной иномарке подъехали к городскому музею, степенно вышли и направились к входу. «Выставка Рериха. Реальные мотивы природы в теме Тибета», – гласила надпись на афише перед крыльцом.

– Я что-то не понял, – приглушая свой бас, отметил Ус. – Рерих же, типа, пианист?

– А с Рихтером ты его, часом, не спутал?

Пока он бродил по залам, рассматривая пейзажи мастера, Николай Иванович уединился с директором в его кабинете.

– Понимаете, меня крайне интересует живопись Гойи, – сообщил Полетаев, закидывая ногу на ногу и демонстрируя служителю храма искусств безупречную подошву новой туфли. – Вчера дочитал Фейхтвангера с его жизнеописанием мастера. Великая вещь. Вам не кажется?

Если зайти в сапожную мастерскую и заговорить с сапожником о супинаторе, если с музыкантом заговорить о фугах Баха, а с офтальмологом о бельме, то в окончании разговора на заданную тему вы можете узнать все и на другие темы, волнующие вас. Никогда мошенник Полетаев не получил бы ответы на свои вопросы, войди он сейчас к директору музея и ударь того прямо в лоб – «А как отличить липового Гойю от настоящего»? В лучшем случае старик прикинулся бы придурком, в худшем – из музея Николая Ивановича выводил бы уже не Ус, а конвой. Блесна, запущенная Полетаевым, сверкнула в воздухе золотыми гранями, свистнула и шлепнулась в глубину души искусствоведа.

– Гойя... – вытянув вперед подбородок, протянул тот. Его лучезарный взгляд поднялся к потолку и стал насыщенно голубым. – Гойя... Сын своего времени, он нес в себе и его предрассудки... Темная, унылая и жестокая жизнь, освещаемая огнями аутодафе... Тысячи горящих костров инквизиции... Равнодушие к человеческим страданиям и болям... Все это отпечаталось в душе великого мастера, поселив внутри нее странные видения, дисгармоничные, жуткие образы... Мастер избавлялся от них при помощи великой, всепоглощающей силы искусства. Он обличал общественную безнравственность, открывал свое сердце гуманности и добру... Любя человека, Гойя приходит к познанию высшей мудрости – изменить мир можно лишь в том случае, если зажечь в сердцах сограждан любовь к добру и человечности... Потолок совсем рушится, штукатурка так и сыплется на втором этаже.

– Какой потолок?.. – обалдело просипел Николай Иванович.

– На втором этаже. В бюджет города, понимаете ли, средств на развитие музеев... – старик щелкнул языком, – не заложено. Вот если бы малую толику... Где-нибудь...

– Понимаю, – среагировал Полетаев. – Рамы износились, сторожа морально устарели... А где их найдешь, молодых, за тысячу двести в месяц, правда? – Рассмеявшись, он вынул из кармана пластиковую карточку и придвинул ее к собеседнику. – Расскажите мне о «Маленьком ныряльщике».

Теперь, когда Николай Иванович понял, что фраерит не он, а фраерят его, можно было действовать почти открыто. Видя, как голубые глаза директора, прочитавшего на карточке «VISA», стали почти синими, он догадался, что теперь можно действовать напрямую.

Старик посмотрел на гостя поверх очков и задумался.

– «Маленький ныряльщик»... Он был подарен Кейтелем Герингу, кажется, в начале сороковых и висел на вилле шефа авиации рейха до того момента, когда Советская армия вошла в Потсдам. Потом «Ныряльщик» вместе с еще двадцатью работами Дега, Рембрандта, Моне и других мастеров покинул Германию в чемодане капитана Медведцева. Вы разве не слышали эту историю по телевидению?

– Меня интересуют подробности написания этой работы и ее приблизительная стоимость, – отрезал Пролет. – Одним словом, то, о чем не говорят на упомянутом вами телевидении.

Старик пожевал губами.

– Интересную задачу вы передо мной ставите... Ну да ладно. – Он уже играл карточкой на столе, как кот с мышкой. – Стоимость «Ныряльщика» может колебаться в пределах от трех до четырех с половиной миллионов долларов. Поскольку она считается почти потерянной для цивилизации, ее появление может резко поднять цену. Хотя по этой же причине может цену и опустить. В любом случае, молодой человек... – Директор сначала хотел посмотреть в глаза гостю, но потом не выдержал, сорвал с его лица свой взгляд и увел его в глубину кабинета. – В любом случае, я думаю, менее четырех миллионов долларов «Ныряльщик» стоить не будет.

– Зная это, любой аферист может картину продублировать, – предположил Николай Иванович. – Слишком велика цена успеха, правда?

Старик ухмыльнулся и наконец-то спрятал карточку в карман.

– Где ваша логика, уважаемый? Картина была передана Герингу в начале сороковых. До сих пор никто толком не знает, как она выглядит и что на ней изображено. Есть лишь фотографии конца тридцатых, но по фотографиям того времени копию не исполнить. И если этой копии до сих пор не существует в природе, то ее нет вообще. Есть только подлинник. Если он, конечно, пережил войну в Югославии. Однако многие мои коллеги сходятся во мнении, что «Ныряльщик» утерян безвозвратно.

«Черта с два он утерян!!!» – хотелось завопить Полетаеву, однако он лишь покачал головой. Он понял, что в его кровь проник вирус, который носят в себе все коллекционеры безумно дорогих полотен. Незаконно скупая бесценные произведения мастеров, они клянутся самим себе, что любоваться на них смогут лишь они. Какой смысл раскрываться, если сразу после разглашения этой тайны последует возмездие? Однако проходит некоторое время, и им хочется, чтобы о том, что именно он владеет бесценным достоянием, узнали все. И эта болезнь настолько злокачественна, что часто берет верх над разумом. Картина является свету, после чего следует ее немедленная конфискация или покупка государством. Картина уходит из частной коллекции, и в этот момент коллекционер чувствует, что ему стало легче.

Полетаев выяснил все, что хотел. Если бы он напряг мозги этой ночью, то не было бы необходимости ехать к этому старику и платить ему сто долларов. Николай Иванович улыбнулся старичку и вышел из музея. Следом за ним, качая заболевшей после просмотра «реальной живописи» головой, спустился Ус.

Глава 5

Июнь 2003 года...

Встретиться с Пащенко Антон смог только через два дня после убийства в гостинице «Альбатрос». Они перезванивались, но найти время для встречи было трудно. Струге готовился уйти в отпуск, поэтому все свободное время посвящал тому, чтобы хотя бы немного разобрать дела.

Между тем председатель Центрального суда Виктор Аркадьевич Николаев, разбирая бумаги, обнаружил, что миновало уже три месяца с той поры, когда он должен был написать и отправить в квалификационную коллегию судей представление на присвоение Струге очередного, третьего классного чина.

Изучая дело Струге, он еще полгода назад различил в нем одну интересную особенность. И пятый, и четвертый классные чины присваивались Антону Павловичу с задержкой в пять и в семь месяцев соответственно. Причина такой безответственности областного суда ему была известна. Вот уже девять лет, как со Струге, судьей, постоянно нарывающимся на неприятности и работающим в неприкрытом противодействии методу разбора индивидуумов на «своих» и «чужих», боролся не кто-то, а сам председатель областного суда. Николаев был неглуп, среди тысяч возможных ответов на поставленный вопрос мог безошибочно найти не верный, а нужный, поэтому, наверное, и оказался в кресле председателя районного суда. При другом стечении обстоятельств и при другом понимании взаимоотношений между ним и областным судом с Виктором Аркадьевичем никогда бы такого чуда не произошло. В Терновском судейском сообществе вперед всегда продвигался именно тот, кто среди тысяч возможных ответов находил не верный, а нужный. Нужный председателю Терновского областного суда Игорю Матвеевичу Лукину.

О противоборстве Лукина и Струге Николаев знал давно, еще в то время, когда заместительствовал в Кировском районном суде. Антон Павлович Струге не попал в «команду» Лукина практически с первых дней службы, и именно это обстоятельство превращало жизнь первого в постоянный гнет со стороны второго. Где-то в глубине души Николаев завидовал Струге, потому что сам подломился уже на третьем году судейства. Подломился как раз в тот момент, когда подошел черед его утверждения на пожизненный срок. Уже почти миновали три первых года, и он уже свято верил в то, что его кандидатура много вопросов у членов квалификационной коллегии вызвать не должна, что вопрос о его утверждении на том заседании – проходной, как...

Он уже потом понял, что такие мгновения жизни судейского сообщества, как проверка устоявшегося судьи на возможность или невозможность вхождения в «команду», Игорь Матвеевич Лукин без внимания не оставляет. Однако прозрение наступило потом, когда вернуть ситуацию назад было уже невозможно.

Оставшись как-то за председателя Кировского райсуда, наверное, уже в последний раз перед назначением на эту должность официально – действующий председатель уходил в отставку, – Виктор Аркадьевич временно приобрел и его полномочия. Это случилось как раз в тот момент, когда одному из судей мэрией Тернова выделялась квартира. Судье, его жене и дочери, проживавшим в общежитии. Страна Россия, пожалуй, единственная, где государственные люди властной структуры под названием «Судебная» могут проживать в общежитии совместно со слесарями, алкоголиками и бездельниками. Судья встречается с ними в общем душе, в общей кухне, слушает их не обезображенные интеллектом речи, одним словом, всеми силами поддерживает и не умаляет авторитет судебной власти. Живет так, как и должно житься человеку, отправляющему в своей стране правосудие. И вот мэрия позвонила в Судебный департамент, сообщая, что готова выделить судье трехкомнатную квартиру в новом доме...

В общем-то, с этого и началась та самая, неприятная для воспоминаний Виктора Аркадьевича история. Понятно, что даром ничего не дается, и за выделенную квартиру мэрии будет платить не судья, а Судебный департамент. Роль председателя суда в подобной ситуации может оказаться решающей, хотя именно он не имеет никакого отношения к выделению судье жилого помещения.

Николаеву поступил звонок от Лукина. Само по себе событие невыразительное, если рассуждать с точки зрения обывателя. Рабочий момент. Однако сама суть просьбы заставила Николаева насторожиться. В своей речи Игорь Матвеевич попросил Виктора Аркадьевича сделать все возможное и невозможное (на этом делался особый акцент), чтобы новосел в квартиру не переехал. Во всяком случае, в этом году. «Более чем зловещая просьба в начале января», – подумал тогда Николаев.

– Как же так? – удивился Виктор Аркадьевич. – Ему ведь по закону должны предоставить квартиру в течение шести месяцев. Прошло уже два с лишним года, а он до сих пор живет в общежитии.

«Есть более нуждающиеся, – сказал Лукин. – Правильно, Виктор Аркадьевич?» Положив трубку, Николаев, сжав сердце в кулак, согласился с Лукиным в той части, которая касалась «более достойных». Об улучшении своих жилищных условий Николаев думал уже полгода. Сам он проживал с женой и кошкой в обычной «хрущевке» в три комнаты и считал свои условия подходящими для улучшения.

Решение было принято, и Николаев позвонил в мэрию. А именно – в юридический отдел и Жилищный департамент. Попросил не форсировать события относительно выделения судье квартиры. Там его поняли с полуслова. Выдавать их квартиры судьям вынуждает тягостная обуза в виде закона, а не уважение к людям, отправляющим правосудие. И началась та историческая для Тернова война судьи с ветряными мельницами. Признав главным виновником неисполнения обязанностей по выделению ему квартиры мэрию, судья обратился в суд. Возможен ли подобный маразм где-то еще, помимо Тернова?.. В суде юристы из городской ратуши бились не на жизнь, а на смерть. Понятно, что бились зря. Ни один судья не возьмет на себя ответственность вынести заведомо неправосудный приговор, если он очевиден для общественности просто до наготы. Это можно сделать, если есть хотя бы одна тряпка, которой можно прикрыть срам подобного решения. В этой ситуации нет ни тряпки, ни даже фигового листа. Есть решение суда, которое для мэрии явилось фиговым. Вскоре Виктор Аркадьевич переехал в ту самую трехкомнатную квартиру, в которую должна была переехать семья другого судьи. А сам судья, испытав все мучения и унижения, которые только может испытать человек, защищающий для других закон, переехал в квартиру Николаева. Ее ему выделили от мэрии, поскольку другой не было.

Вот такая история. Виктор Аркадьевич уже готовился стать председателем Кировского суда, однако ручеек информации о том, кто в чьей квартире живет, просочился сквозь огромные торосы Судебного департамента и превратился в лужу под ногами судей Кировского суда. Коллектив оказался не из хлипких, и вскоре Николаев попал в такие стесненные обстоятельства, когда «верхи больше не могут», а «низы просто не хотят». Председателем Николаев все-таки стал, однако не Кировского суда, а Центрального. Игорь Матвеевич никогда не забывает людей, которые сознательно влились в его «команду» и действуют не по принуждению, а по убеждению. Читай – по понятиям...

А вот Струге и в жизни, и в процессе судил не по понятиям, а по закону и не позволял стае трахнуть себя за право включения в свой коллектив, за право рвать куски от заваленной этой стаей добычи. Парадокс. Волк-одиночка, свято соблюдающий законы, придуманные стаей, не желающий влиться в нее по причине того, что она их нарушает. Более краткую характеристику для честного судьи найти, пожалуй, трудно. Потому и задерживались блага и звания, предусмотренные законом для Струге. Такие мелочи, как присвоение очередного классного чина. Когда на пять месяцев, когда на семь...

Сняв трубку, Николаев набрал номер.

– Антон Павлович, доброе утро.

– Доброе.

– Я тут бумаги перебирал и обнаружил, что третий классный чин вам должны были присвоить...

– В марте сего года, – аккуратно и без вызова перебил его Антон Павлович. – А почему вы об этом вспомнили?

– Да потому, что вы об этом не вспоминаете! Почему вы не попросили меня подготовить на вас документы в коллегию?

– Да потому что это, если мне не изменяет память, ваша обязанность.

– Антон Павлович, у меня в коллективе целых десять судей! Я не могу помнить жизненные вехи каждого!

– У вас в коллективе всего десять судей. Вот Игорь Матвеевич ничего не забывает, хотя у него в коллективе сто с лишним судей. Впрочем, я не в обиде. Если вы переберете весь мой послужной список, то обнаружите, что мне еще ни разу классный чин не присваивался вовремя. Ерунда какая. Не чинов ради служим, Виктор Аркадьевич. Ведь правда?

Николаев решил не принимать упрека. Он его не заслуживает. Уж в чем он не виноват, так это в том, что классные чины судье Струге присваивались с большой задержкой.

– У меня, знаете, – между тем продолжал Антон Павлович, – вся судейская служба, как женская жизнь. Сидишь и ждешь – придут, не придут?..

– Ладно, Антон Павлович, не ерничайте, – миролюбиво заметил председатель. – Я сегодня же подготовлю все документы в коллегию и напишу на вас характеристику.

– Хорошую? Думаете, дело выгорит? Вот Лукин, например, считает, что разлагающейся тушке рассол уже не поможет.

– Это вы о ком?..

– О себе, разумеется. А что касается моего молчания относительно присвоения классного чина... Знаете, Виктор Аркадьевич, забота об излишнем часто заканчивается потерей необходимого. Отдельные члены коллегии, приближенные к императору, начнут задавать каверзные вопросы. В прошлый раз меня, например, один из областных судей спросил: «А почему вы, Струге, играете на стадионе в футбол с ранее судимыми гражданами? Не кажется ли вам, что подобными действиями вы дискредитируете судебную власть?»

– А вы что, с ранее судимыми в футбол играете? – опешил Николаев.

– Вот видите, и вы туда же. А я что, перед игрой должен проверять у игроков соперничающей команды наличие справки о судимости? А я думал, что вы удивитесь тому, что кто-то позволяет себе вести наблюдение за частной жизнью судьи.

Николаев поморщился, в очередной раз убедившись в том, что причины, по которым Лукин желает сжить Струге если не со света, то хотя бы из судейского сообщества, ему понятны.

– Оставим темы, далекие от основной, – предложил он, ощущая во рту привкус кислоты. – Я подготовлю документы, и после вашего выхода из отпуска вы как раз успеете на июльскую коллегию. Классный чин не только звание, Антон Павлович, это еще и прибавка к зарплате, поэтому зря вы молчаливым гордецом живете. Пятьсот-семьсот рублей в нашей жизни – не так уж мало. Так что успокойтесь и спокойно отдыхайте, я все сделаю. А гордыня... Гордыня еще никому не пошла на пользу.

– Вы еще скажите, что она смертный грех, – добавил Антон. – И я назову вам место, где остальные шесть совершаются так активно, что моя гордыня отдыхает и без вашего совета.

Не желая становиться участником разговора, при котором будут упомянуты неприкосновенные судейского мира, Николаев быстро попрощался и повесил трубку.

Положил трубку и Антон. В том, что классный чин ему присвоят, он не сомневался: чтобы его не присвоить, нужны веские основания. А вот задержать представление – можно. Что сейчас и произойдет. Николаев подготовит документы и отправит, а они будут пылиться в шкафу квалификационной коллегии до декабря. Впрочем, Струге от этого ничуть не переживал, потому что знал – его дурное расположение духа будет бальзамом для тех, кто все десять последних лет его службы пытается вспороть ему судейское брюхо. В коллективе сильных мира сего, к коим относятся и судьи, не бывает прощения ошибок и времени, предоставленного для исправления ситуации. Один неверный шаг – и тебя засосет в трясину. При этом вокруг будут стоять многие из тех, кто носит мантию, и помогать уйти тебе на дно.

В половине пятого вечера в кабинет вошел тот, чьего появления Струге никак не ожидал.

– Посоветоваться хотел. – Уложив папку на стол, Пащенко стал ковыряться в сигаретной пачке. – Интересные подробности всплывают, Антон Павлович...

– Ты об убийстве бизнесмена из Германии? Как его? Франк...

– Бауэр, – подсказал Пащенко. – Франк Бауэр. Чуть-чуть не дотянул до Беккенбауэра... Алиса, у вас спички есть в кабинете?

Струге усмехнулся и бросил на стол зажигалку.

– Представляю, как весело живется твоему секретарю! Так что за подробности?

– Тут вот какая штука выходит. Этот Бауэр держит в Потсдаме пяток гаштетов, и, как я понял из рассказов его коллег и вдовы, прибывшей за телом, его бизнес особо не процветает. Сорок процентов дохода, что он получает при ведении своих дел в Германии, съедают налоги. При таком положении вещей пытаться создавать в такой стране, как Россия, тем более в таком ее городе, как Тернов, сеть ресторанов по меньшей мере бесперспективно. Для иностранных инвесторов смиряться с бесследным исчезновением половины вложенного капитала непросто. Герр Бауэр имел некоторые сбережения, однако их не хватит не то что на сеть, а на два ресторана быстрого питания. Мариноха же, его так и не состоявшийся компаньон, уверяет следствие в том, что немец хотел оцепить забегаловками весь Тернов. Конечно, требуемый уровень капиталовложений в Тернове гораздо ниже, чем, скажем, в той же Москве, однако остается непонятным, на что рассчитывал Бауэр, приезжая к нам с пустым карманом.

– Может быть, ни жена, ни его приехавшие знакомые не знали об истинных масштабах капитала господина Бауэра? – спросил Антон, сортируя на столе бумаги. – Моя жена, к примеру сказать, понятия не имеет, сколько денег у меня лежит во втором томе «Консуэло» на второй полке шкафа.

– Не путай себя с пунктуальным немцем, который знает, что деньги выгоднее держать в Потсдамском банке, а не в произведениях бабы с мужским именем Жорж.

– Потому-то я еще и жив, что больше доверяю сомнительным бабам, нежели Сбербанку, – отрезал Струге.

– Чтобы вывезти тело Бауэра, его супруга обратилась за помощью к социальным службам Потсдама. – Пащенко пустил в потолок последнюю струю табачного дыма и смял в пепельнице сигарету. Реплику Струге он пропустил мимо ушей. – Бизнесмен привез с собой вещей на месяц проживания, а Мариноха утверждает, что всех дел у Бауэра было – это осмотреть места возможного расположения кафе, которые тот ему приготовил, подписать необходимые бумаги и вернуться в Германию. То есть дел на два дня максимум. Зачем немец вез в Тернов чемодан, набитый вещами, словно его, непутевого, выгнала из дома жена? Вот это все, вместе взятое и перемешанное, и вызывает у меня подозрение.

Струге оттолкнул от себя папку и посмотрел на Алису, которая, впервые оказавшись в водовороте рассуждений одного действующего и одного бывшего сыщика, слушала беседу затаив дыхание.

– А ты что скажешь, Алиса? – Антон улыбнулся. – Что ты можешь сказать как женщина?

– Я не знаю, что там произошло в той гостинице, только мои родители вот уже четыре года живут в Дюссельдорфе, и каждый из них знает счета другого, как расположение родинок на своем теле. Ваш немец или мошенник, или у него во внутреннем дворике дома закопана большая сумма наличных, которые он украл из банка... Кстати, а кто его убил?

Засмеяться Струге уже не смог – этот последний день на работе высосал из него все силы, а Пащенко был не из тех, кто веселится над девичьим наивом.

– Да черт его знает, – бросил он, скользнув лукавым взглядом по мантии судьи. Струге снимал ее с плеч, и казалось, что в кабинете орудует фокусник. – Козел какой-то.

Антон не выдержал и глухо расхохотался.

– Нечего тогда мнение спрашивать! – обиделась Алиса. – Но, рассматривая этот детектив глазами женщины, могу сказать, что ни одна жена не упустит возможности поучаствовать в укладывании вещей мужа в чемодан для дальней дороги. Если это так, то именно фрау Бауэр знает, чем так долго собирался заниматься ее муж в такой дыре, как Тернов. Не думаю, что, сворачивая свитера, упаковки маек и носков в чемодан, ее муж мог попрощаться с ней одной фразой: «Через три дня вернусь, дорогая!»

Струге закончил вешать мантию в шкаф и обернулся. На него смотрели удивленные глаза Пащенко. Смотрели и спрашивали: «Не хочешь поменяться секретаршами?»

– А еще что ты можешь сказать?.. – Антон уважительно прищурился и потянулся к пачке прокурора.

– Накурили... Опять мне Николаев выговаривать будет! Антон Павлович, вы часто в наши пиццерии и «Аллегро-фуды» заходите?

– Что-то не припоминаю, когда был в последний раз.

– Около нас есть такая пиццерия, и я частенько там обедаю. И могу сказать вам, что в обеденный перерыв, то есть в тот момент, когда должен быть час пик, из десяти расположенных там столиков занято максимум три. И это в центре города, то есть там, где пиццерии и подобные забегаловки традиционно пользуются спросом среди преуспевающих клерков, риэлторов и менеджеров. А на окраинах директора держат эти заведения только для того, чтобы платить налоги, выплачивать деньги персоналу и на вопрос «Ты чем живешь?» отвечать: «У меня несколько пиццерий!» За четыре года жизни в Германии даже мой отец, который мог запросто снять с себя рубашку и отдать первому встречному, стал прижимист и научился считать каждый пфенниг. И не уверяйте меня, я вас умоляю, что ваш Франк Бауэр, не продумав каждого своего шага, рванул в Тернов делать бизнес. Немец может не знать российских традиций, но конъюнктуру российского рынка он знает лучше, чем любой терновский барыга!

Пащенко уважительно пошевелил губами. То, что они со Струге хотели превратить в шутку, приняло совершенно неожиданный оборот. Антон же впервые услышал свою секретаршу, произносящую подряд более десятка слов. И неглупых, кстати, слов. Она только что научила двоих опытных мужиков уважать молодость и не только давать ей дорогу, но и изредка выказывать уважение. Антон и раньше замечал у нее под столом томики детективов, но относил это увлечение лишь за счет тяги к таинственному. Сейчас «его» девочка продемонстрировала, что детективы она не просто читает, а может их анализировать и даже давать оценку качеству написанного.

– Очень мило, – пробубнил Пащенко. – Очередная вариация на тему «Чем больше я узнаю, тем меньше я знаю». Не хочешь ко мне, следователем? Зарплата в три раза выше, какая-никакая, а власть...

– Мне и тут хорошо. Не чета вашей власти, – машинально парировала Алиса, посмотрела на Струге, смутилась и принялась листать прошлогоднее дело, которое должна была отнести в канцелярию еще неделю назад.

– Вот тебе и ответ, Пащенко, – вздохнул прокурор. – Где тут толковые кадры подобрать, если они все в судах?

– Не преувеличивай. У нас тут других кадров хватает, не знаем, как их, лукавых да способных, в прокуратуру передать... У меня такой вопрос – а ты Мариноху на предмет совершения этого злодеяния не отрабатывал?

Вадим решительно замотал головой:

– Ты уже спрашивал, и я уже отвечал. Исключено. У него железное алиби. В тот момент, когда у Бауэра наступила смерть, он находился рядом с Эйхелем. Причем со страховкой в плюс-минус один час.

Струге посмотрел на часы.

– А я и не говорил о том, что это он нажимал на спусковой крючок. Бауэр мог везти в Тернов деньги или ценные вещи, и Мариноха мог об этом знать. Теперь, когда уверенность в том, что немец ехал заключить договор на открытие кабачков, пошатнулась, я не исключаю, что тема его приезда была совершенно не та, о которой тебе поведал Мариноха. Он мог не «иметь» алиби, а «зарабатывать» его. И еще один вопрос меня беспокоит. Из всех людей в городе в течение одного дня лишь я и Бауэр поняли, что над мэрией развевается не российский флаг, а сербский. Странно, правда? А что связывает меня и Бауэра? Ничего. Ничего, потому что если бы не рассказ Вальки Хорошева, который я вспомнил совершенно случайно, то Бауэр вообще остался бы самым наблюдательным в Тернове.

– Над мэрией сербский флаг?! – Алиса округлила свои и без того огромные глаза и стала переводить их от Струге к Пащенко. – Это как?!

– Кстати, – не обращая внимания на этот эмоциональный всплеск, сказал Вадим, – Валя Хорошев звонил мне сегодня утром. Хочет встретиться. Узнав, что ты в городе, обрадовался и пригласил нас в ресторан. Это, так сказать, к слову.

– Да ты что?! – рассмеялся Антон. – И когда состоится эта историческая встреча бывших футболистов школьной команды?

– Завтра в восемнадцать у ресторана «Садко», в Кольцово. Я там был разок. Неплохая кухня и вполне культурное обслуживание. Господин Хорошев, судя по его короткому рассказу, при деньгах и при понятиях, так что просит не беспокоиться на предмет роскоши.

Струге удивился и растерянно потер ладонью щеку.

– Слушай, Вадим, Кольцово – это же в двадцати километрах от города... А ты переназначить встречу не пытался? Почему бы ему сейчас не позвонить и не пригласить в «Центральный»? И на предмет роскоши пусть не беспокоится...

– Брось. Парень с головой, значит, знает, что делает. Раз ему удобнее встретиться там, и при этом у нас есть машина, то в чем вопрос? Ладно, ты домой едешь?

– Поехали. Алиса, тебя до вокзала добросить?

– А что она, за городом живет? – спросил Пащенко, когда они вышли на улицу вперед секретаря. – Еще один минус езды на работу при зарплате в две тысячи рублей...

– Ничего подобного. Она живет неподалеку от железнодорожного вокзала в трехкомнатной квартире улучшенной планировки, которую ей, перед отъездом в упомянутый город Дюссельдорф, оставили родители.

Проезжая в машине прокурора вместе с Пащенко и Струге, она, сидя на заднем сиденье, еще раз посмотрела на флаг городской ратуши.

– Я что-то не поняла, – с подозрением промолвила она, потрогав Струге за рукав. – Это была шутка? Какой же это сербский флаг? Красная, синяя и белая полосы на своих местах...

– Да, – ответил Струге. – Только вверх ногами. А это и есть сербский флаг.

Глава 6

Утром следующего дня Игорю Матвеевичу Лукину, председателю Терновского областного суда, позвонил председатель квалификационной коллегии судей и сообщил, что поступили документы из Центрального суда на представление судье Струге очередного, третьего классного чина.

– Что будем делать? – поинтересовался глава квалификационной коллегии.

Лукин ответил:

– Вы коллегия, вы и думайте.

Повесил трубку и задумался.

Противоборство между ним и Струге достигало своего апогея. Собственно, противоборством это можно было назвать с большой натяжкой. Лукин мог раздавить судью в один момент, проблема заключалась лишь в том, что он не знал, как правильно это сделать. На памяти Игоря Матвеевича это был первый случай, когда ему в течение столь длительного времени не удавалось взять верх. Все осложнялось тем, что эти невидимые простому глазу, но очевидные для судейского коллектива схватки до сих пор заканчивались в пользу Струге, причем за явным преимуществом. В данном случае неважно, какой ценой удалось Антону Павловичу сохранить свою судейскую шкуру, важно, что его не удалось свалить самому Лукину.

Вроде бы все складывалось в пользу Игоря Матвеевича: образ жизни Струге был таков, что разыскать в его действиях если не состав преступлений, то поступки, умаляющие судебную власть, при всем желании было можно. В Терновской области не было судьи, который с таким завидным упорством прямо или косвенно участвовал во всех значимых событиях города. При этом речь идет не только о симпозиумах ученых аналитиков или спортивных состязаниях, но и о самом настоящем, замшелом криминале. Казалось, что может быть для Лукина проще, чем рассмотреть в этой мешанине противоправные поступки того, кто не должен ввязываться в подобные события ни при каких обстоятельствах?

– Если бы... – пробормотал Лукин, разминая пальцами мочку уха.

Действительно, «если бы». В финале всех событий оказывалось, что судью Струге нужно не казнить, а воспевать. А уж премировать – точно. По всему выходило, что этот неугомонный тип по фамилии Струге во всех смычках криминала с законопослушным меньшинством города всегда выступает на стороне последних. Заступается, так сказать, за слабых и немощных.

Прокручивая в голове разговор с председателем квалификационной коллегии, Лукин размышлял о том, что классный чин Струге, по всей видимости, присвоить придется. Председатель квалификационной коллегии звонит председателю суда и сообщает, что Николаев выслал в адрес коллегии документы на присвоение классного чина своему судье! Нонсенс! Полный абсурд, начиная со второй части фразы! Когда предложение звучит как «председатель квалификационной коллегии звонит председателю суда и сообщает...», оно имеет право на законное существование. Едва председателю сообщается о том, что в коллегию пришли документы, и глава квалификационной коллегии спрашивает на сей счет мнение, оно обречено на провал в подземелье закона. Туда, где царит беззаконие. Лукин, как и всякий председатель областного суда, не имеет никакого отношения ни к организационно-штатной структуре ККС, ни к ее деятельности. Но только не в Терновском областном суде. Это, наверное, единственный суд в стране, где царит «кумовщина» и диктатура единовластного правителя. Всем было очень хорошо известно о том, что ни одно решение ККС, чего бы оно ни касалось – утверждения кандидатуры на должность судьи, заслушивания, присвоения классных чинов, – не проходит мимо внимания Игоря Матвеевича Лукина. Он делал купюры, давал советы, приравнивающиеся к указаниям, – словом, выполнял то, полномочиями на что наделяется руководитель структуры. Этой структурой была, есть и остается в Терновском судейском сообществе квалификационная коллегия судей. Независимый орган, созданный для наиболее справедливого вынесения решений в отношении судей. Независимый орган... Скорее – просто орган. Орган Игоря Матвеевича. Один из тех многих органов Игоря Матвеевича, которые по определению никак не могли ему подчиняться, как то – Совет судей, Судебный департамент. Судейское сообщество Терновской области представляло собой обезличенный организм безмозглого великана, в котором автономно существовал и управлял этим телом по своему усмотрению мозг маленького, тщедушного человека по фамилии Лукин. Невозможно утверждать, что таких, как Струге, среди судей было мало, их было достаточное количество, просто сложилось так, что именно Антон стал постоянным объектом внимания Лукина. Этому повышенному вниманию способствовало поведение Струге, его непримиренческий характер и откровенно вызывающие поступки в тот момент, когда нужно было, по всеобщему представлению, держать хвост под брюхом. Проблема же для Лукина при разборе таких поступков заключалась в том, что ни один из них не попадал под санкции Кодекса чести судьи в той части, где упоминается устойчивое, привычное для многих судей словосочетание «умаление судебной власти». Все, что делал Струге в зале судебных заседаний и вне его, если не восхищало, то вызывало уважение не только в коллективе, но и вне его.

Вот это и была та проблема, над которой размышлял, теребя мочку уха, Лукин. Классный чин можно задержать, но не присвоить невозможно. Для последнего нужны основания, которых у Игоря Матвеевича опять не было. Почувствовав, что ухо раскалилось, Лукин оставил его в покое и снял трубку.

Месяц назад в областном суде рассматривалось уголовное дело по факту причинения смерти случайному прохожему одним из сотрудников частного детективного предприятия Тернова. Агентство «Агата» приняло на работу сомнительное лицо, а отдел лицензионно-разрешительной работы ГУВД совершил непростительную ошибку, вручив ему удостоверение, лицензию и пистолет Макарова. Стрельба началась почти сразу, едва тайный агент вышел на тропу частного сыска. Бывший командир взвода в Чечне, уволенный за недисциплинированность, граничащую с неповиновением, устроился работать в милицию Тернова, однако, приняв более выгодное предложение, почти сразу ушел из органов. На вторую неделю работы в «Агате», выполняя заказ какого-то коммерсанта по установлению факта платежеспособности своего компаньона, бывший «чеченец» привязал объект своего наблюдения к батарее центрального отопления, в его же квартире, и бил его пистолетной рукояткой по голове с восьми утра до пяти вечера. «Объект тайного сыска» скончался, а на суде адвокат «сыщика» утверждал, что причиной смерти ни в чем не повинного гражданина явился факт того, что бывшему военному никто не объяснил, как именно должно проводиться наружное наблюдение и в чем заключается смысл приватного выяснения тонкостей финансовых счетов усопшего бизнесмена. К Лукину тогда приезжал человек из «Агаты», некто Валандин, и в ходе переговоров было достигнуто понимание, вылившееся в условный для подсудимого срок. Каким образом оно было достигнуто, история умалчивает, однако сейчас как нельзя кстати этот случай Игорю Матвеевичу вспомнился.

Уже через пять минут после звонка ему директор «Агаты» мчался на своей самшитовой «девятке» к областному суду. А через полчаса спускался вниз. Если нужно последить за судьей, находящимся в отпуске, и эта просьба исходит не от кого-то, а от самого председателя областного суда, уже продемонстрировавшего свои симпатии, то почему такую просьбу не исполнить? Понятно, что за подобные «оперативные мероприятия», прямо противоречащие закону, менты могут оторвать все, что выступает за очертания тела, однако станут ли они это делать, если инициатором этой работы является сам Лукин?

Итак, задача номер один – установить и зафиксировать документально все, что, по мнению директора детективного агентства, может являться в поступках судьи Струге незаконным, сомнительным и остальным, что впоследствии давало бы основания трактовать эти поступки двояко.

Задача номер два – осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

– У этого парня глаза не только на затылке, – внушал директору Лукин. – Опасность он чувствует кожей. Если ваш человек попадется ему в поле зрения, будьте уверены в том, что он обязательно заговорит... – Положив руку на живот, он поморщился: – Что ты будешь делать с этой язвой... Врачи запрещают, а жить не могу без лимонов.

– Мои люди – профессионалы, – мягко отрезал директор. – Они умеют держать... – Он хотел сказать – «теплую воду в заднице», однако вовремя спохватился и исправился: – Язык за зубами. Не волнуйтесь.

– Вы меня не поняли. – Лукин склонился над столом, и директору показалось, что при язве таких нырков ни один больной делать не решится. – Я не за себя волнуюсь, а за вас. Если ваш человек попадет в поле зрения Струге, то он обязательно заговорит. Заговорит, потому что Антон Павлович из тех людей, которые умеют развязывать язык. Поэтому будет лучше, если вы отправите на задание немого, не умеющего написать фамилию того, кто его послал, и не могущего показать дорогу, по которой он пришел. У вас есть такие люди?

– Нет, – сознался директор.

– Советую найти.

Ломая голову над тем, кто бы из его сотрудников мог подойти под описание Лукина, директор агентства спустился с крыльца суда и приблизился к «девятке». К тому моменту, как он включил зажигание, кандидатура была подобрана.


В тот момент, когда директор еще ехал в суд, ломая голову над тем, зачем он понадобился председателю, в одном из брошенных цехов разваленного демократией завода металлических конструкций происходили странные события. У ворот цеха стояли две никак не вписывающиеся в общий пейзаж автомашины, и за рулем одной из них, серебристого «Мерседеса», откровенно скучал водитель. Второго водителя не было видно, и причина этого легко объяснялась: он и еще четверо людей, пассажиров этих машин, находились внутри этого кирпичного здания с покосившимися воротами. Ворота висели так, как их оставили пять лет назад – разбросанные в стороны, они напоминали орла с повисшими крыльями. Сквозь просветы щелей пробивалась трава, асфальтовая дорожка, обозначающая вход в строение, была замусорена, в воздухе витал дикий крик... Если бы не «Мерседес» с гранатовым «Ланд Крузером», замершие у входа, могло бы показаться, что это звучит вопль призрака завода, не могущего обрести покой среди заводской разрухи.

Но в цехе находились не фантомы, а люди. Они были живы и здоровы, кроме одного. Он был еще жив, но уже очень нездоров. Примотанный к токарному станку кусками алюминиевой проволоки, он кричал так, что даже у эха не хватало сил повторить его вопль.

Старший из тех, кто привез продукт обработки в цех, послал одного из своих людей на поиски какого-нибудь инструмента, который подошел бы к диаметру барабана станка, а сам стал с любопытством рассматривать жертву.

Что заставляет этого, формально уже почти мертвого, человека так упорствовать? Он лишь орет как волк, которому капкан перебил лапу. Пять минут назад руку этого молчаливого партизана положили на станину станка, и Хан, самый безбашенный из команды Седого, дважды ударил трубой по кисти молчуна. Седой, когда услышал этот вопль, сразу подумал о том, что нужно было сделать это еще за городом и не тратить время на то, чтобы везти его сюда и пугать молчаливой тишиной пропахшего ржавчиной завода. Однако вопль сменился на стон и опять... Опять это молчание, только теперь уже сопровождаемое конвульсивными подергиваниями руки и всхлипами. Тогда Седой понял, что поездка на завод оказалась не напрасной. Хан сумел быстро починить станок, и молчун был привязан грудью к огромному барабану.

Пока Хан бродил по цеху, высматривая на его грязном полу сверло или фрезу, которую можно было укрепить на токарном барабане, Седой подошел к станку. Он медленно крутил в губах сигарету, и упорство этого безумного мента приводило его в состояние оцепенения. Зачем терпеть такую боль, заставляя себя молчать? Почему нельзя было назвать имя своего стукача, сучонка поганого, еще там, за городом? Все бы обошлось. У ментов работа такая – вербовать в чужих командах сук и питаться информацией, как молоком матери. В команду Седого затесалась «сука», это было так же очевидно, как и то, что уже трое из его ближнего круга ушли в СИЗО. Почти полгода было непонятно, что является причиной такого катаклизма. Убрать с дороги Маркина, опера из районной «уголовки», нужно было еще давно, год назад, когда он впервые сунул свой нос в дела Седого. Но тогда Седой не обратил на это внимания, сочтя такое любопытство обыденным милицейским делом. Наткнется молодой оперок на стену, успокоится и пойдет «харчеваться» раскрытиями туда, где это более доступно. Но прошло три с половиной месяца, и Маркин за руку увел в Терновский СИЗО сначала Ворона, потом Корня и, наконец, Свиста. Опер, не в пример своим коллегам, хавающим «шестерок», пропускал их меж пальцев, останавливая свое внимание на более уважаемых персонах. Седой спохватился тогда, когда в тюрьму загремел Свист. Следующим, если ориентироваться на логику мента, должен быть Хан, а потом и он сам. За четыре месяца плодотворной работы этот мусор почти разобщил группировку, которая сколачивалась долгие годы. С Вороном ушла в тюрьму связь с людьми из Питера, арест Корня похоронил надежду примириться с братвой из Тюмени, и, наконец, Свист... Последняя ступень, остававшаяся до Хана, опустела, а это означало, что оборвалась связь с правоохранительными органами. С теми ментами, которые помогали и благодаря связи с которыми можно было успевать уезжать оттуда, куда уже ехали их люди.

Та периодичность, с которой люди Седого утопали в общих камерах изолятора, пополняя ряды авторитетов внутри их стен, заставила его задуматься о причине такой стабильности. Маркин был приговорен, однако оставалась хоть какая-то надежда, что можно будет не проливать кровь мента. Было достаточно назвать в приватном разговоре того, кто сливал ему информацию из команды его, Седого. Договориться можно всегда. Пора и честь знать. Получи отступные и отвали. Тем более что сделано немало. Зачем бузить, бросаясь в штыковую, если всегда можно найти общий язык? Не Родину же защищаешь, за зарплату работаешь...

Но Маркин отказался. Глупец, он, сидя на пластиковом стульчике летнего кафе, даже не понимал в тот момент, что своей рукой поставил подпись на собственном же приговоре. «Забитая» с ним «стрела» прошла вхолостую. Однако слово свое мент сдержал. Пришел без оружия, не потянув за собой муравейника в масках.

– Отдай мне его, Паша, – сказал тогда, видя, как опер встает со стула, Седой. – И мы сочлись. Ты и так уже хлебнул через край, так не дай мне обозлиться...

– У тебя нет моих людей, – ответил Маркин. – А если бы были, неужели ты думаешь, что я бы тебе их слил?

И вышел из кафе.

Через пять минут его взял Хан с тремя бойцами и, притравив газом, вывез за город, на берег Терновки. Но и тогда можно было все оставить на прежних местах. Маркин не понял темы и тогда. После этого обратной дороги не было уже ни у него, ни у Седого. «Старший оперуполномоченный уголовного розыска Центрального РОВД Маркин Павел Александрович» – так значилось в удостоверении, лежащем в кармане, – был избит, уложен в багажник «Ланд Крузера» и доставлен на завод Металлических конструкций.

Теперь он, свисая со станка и пытаясь сплюнуть с разбитых губ слюну, смотрел на Седого. Его пальцы на левой руке, переломанные во всех суставах, висели на руке, как неприятные взгляду сухие сучья. Неподалеку стоял Буза и тупо смотрел на туфлю оперативника. Вторая осталась там, на берегу. Туфля была покрыта грязью и ржавой пылью. От белой рубашки опера почти не осталось следа. То, что еще продолжало висеть на теле, словно разодранная в бою туника гладиатора, было насквозь пропитано кровью. Буза был прихвачен для компании после того, как Седой оставил бойцов отдыхать в своей квартире. Так они и приехали на завод: Седой, Хан, Буза и Маркин...

– Паша, Паша... – пробормотал Седой, отмахнув от лица Маркина прилетевшую на запах смерти муху. – Откуда столько упрямства? Неужели нельзя было сдать мне суку? Мою же, заметь, суку. Кто он, Паша?

Маркин едва заметно качнул головой.

– Не говоришь... – вздохнул Седой. – Разве пострадал бы город, если бы я, узнав его фамилию, прибил ублюдка? Среди моих людей нет святых, Паша. Кто-то из них, когда-то, где-то, да замарал себя кровью. Вы же любите, когда мы себя, да своими же руками? Еще минус один из моей компании. Чего, собственно, ты и добиваешься. Так зачем все это?

Маркин закрыл глаза, дрогнул искалеченной рукой и снова разлепил окровавленные веки.

– Молчишь... Мне только одно не понятно, Паша. Зачем ты, заурядный опер из уголовного розыска, занимаешься тем, что на вашем языке называется «организованной преступностью»? Город задыхается от квартирных краж, карманники на вокзале совсем голову потеряли от массовых удач, а ты, кто призван возвращать горожанам чемоданы с похищенным, суешь пятачину в целую структуру. Как так, Паша? Молчишь... Последний раз спрашиваю – сдашь суку или нет? Если договоримся... Если договоримся, Паша, я тебя отпущу. Потом ночи спать не буду, но отпущу. Вот и Хан с какой-то железякой идет... Так как?

Маркин шевельнул губами.

– Что? – оживился Седой. – Что говоришь, Паша?

– Нет у меня твоих людей на подсосе, Седой... – просипел Маркин. – Ты почему... такой тупой?.. Это же... личный сыск... Седой... Личный сыск и мозги...

– Черт! – Седой услышал не то, что ожидал. – Это ты тупой, Маркин!! Ты!!! Я закопаю этого стукачка, а ты будешь жить!! А так получится наоборот! Пройдет неделя, я все равно этого гада вычислю, и он вслед за тобой отправится! Так стоит ли игра свеч?!!

– Ты не там ищешь... – Маркин хотел сказать еще что-то, но из его нутра выпрыгнула и скатилась на грудь густая струйка крови.

– Вот упрямый ублюдок! Хан!! Вставляй свою железную херню в станок! Кто из нас бывший токарь, я или ты?! А ты что стоишь?! – Последний вопль Седого был обращен уже к Бузе. – Держи это ментовское тело, чтобы не сваливалось!..

Через минуту, вставив кусок арматуры в барабан и затянув его обрезком трубы, Хан включил мотор...

Видя, как к его плечу приближается стремительно вращающийся рифленый штырь, Маркин затрясся и сжал в кулак здоровую руку...

Через несколько секунд они остановились. Одежда всех троих была залита кровью и напоминала робу мясников. Хан с Бузой оттащили Маркина от барабана и уложили в прежнее положение. Заработавший станок оживил в моторе масло, и теперь в воздухе, помимо сырого запаха резаного мяса, пахло еще сгоревшим автолом.

Опер лежал и косил глаза на разбитое арматурой огромное отверстие в своем плече.

– Господи боже...

– Больно? – справился Седой. – Паша, еще есть шанс. Я тебя потом даже до больницы довезу. Но оставлю на крыльце, ты уж извини. С врачами объясняться как-то не хочется.

– Седой!!

Этот крик прокатился по цеху, и никто из присутствующих, увлеченных делом, сначала даже не понял, откуда он происходит.

– Седой!

На входе в цех стоял водитель «Мерседеса» и держал в руке трубку мобильного телефона.

– Тебя Нечай спрашивает!

Звонил представитель Кемеровской братвы, и отказаться от разговора с ним было бы для Седого неприлично. Для бесед с ним, Седым, Нечай всегда находил время.

– Ладно, покурим пока. Хан, Нечай будет интересоваться рыночными делами, так что ты будешь нужен мне для разговора. Буза! Вставь парню в рот сигарету, пусть покурит. Если решит поговорить – зови.

Через секунду в цехе стало тихо. Полной тишине мешало лишь прерывистое дыхание Маркина. Буза стоял напротив него с пачкой сигарет в руке и не сводил глаз с окровавленного тела. По его щекам, словно наперегонки, бежали две струйки пота...

– Дай... сигарету...

Дрожащими пальцами Буза стал лихорадочно рыскать пальцами в пачке. Пальцы искали сигарету, а глаза продолжали смотреть на оперативника.

Маркин поднял на него остекленелый взгляд.

– Я не мент... Запомни номер московского телефона... Позвонишь и скажешь, что картина у человека по фамилии Полетаев. Седой вышел на него, поэтому пусть поторопятся...

– Какая картина??

– Не перебивай... – Опер огорченно поморщился – то ли от боли, то ли от того, что уходит драгоценное время. – Я не мент, парень...

Буза застыл с сигаретой в руке.

– Ты не бандюков мне сдавал... Ты картину искал... – Маркин терял последние силы.

– Кто ты?! – Недоумение, застывшее на лице Бузы, можно было назвать разочарованием. – Какую картину?..

– Им я тебя не сдам, но у моих ты на примете... Потому не говори, что был здесь, иначе порвут... О тебе в «конторе» знают, поэтому сильно не бегай... Лучше сам приди.

Подняв глаза, Маркин посмотрел на Бузу и криво улыбнулся:

– Почему тебя не называю?.. А будет лучше, если нас обоих здесь просверлят?.. И потом, Дима, ты еще не закончил работы... Не позвонишь – на том свете достану... Дай сигарету...

Не успел он сделать и двух затяжек, как на бетонном полу завода появились две тени.

– Ну что, Буза? – окликнул своего человека Седой. – Молчит, негодник?

Не сводя глаз с лица Маркина, Буза едва заметно качнул головой.

– Задай ему еще пару вопросов, Хан, а если будет продолжать строить из себя Олега Кошевого, кончай. Через десять минут я вас жду на улице. – Седой в последний раз посмотрел на Маркина и сплюнул ему под ноги. Под единственную, запыленную туфлю. – Дурак ты, Паша.

Велев Бузе помогать вести беседу, он развернулся и вышел из цеха. Неподалеку от места стоянки «Мерседеса» он увидел кран. Значит, есть вода. Пока Хан возится с тупым ментом, нужно привести в порядок свою одежду.

Ровно через десять минут Буза и Хан вышли из ворот цеха и направились к водопроводному крану. Еще через час, освободившись от присутствия членов команды, Буза наберет номер телефона, который ему назвал Маркин, цифры которого он выжигал в своей памяти все то время, пока тот умирал.

Глава 7

Струге и Пащенко подъехали к ресторану «Садко», что находился в Кольцове, поселке-спутнике Тернова, к шести часам вечера. Заметив около входа несколько дорогих иномарок, Вадим кивнул в их сторону.

– Какая-то из них, наверное, Хорошева.

– Почему ты так думаешь? – удивился Антон.

– Я ориентируюсь на счастливый голос Вальки в телефонной трубке. Таким тоном может говорить лишь тот, кто победил жизнь. Голос преуспевающего человека, у которого всегда хорошее настроение и все зубы на месте.

Последнее, что упомянул прокурор, резануло совесть Антона. Он вот уже полгода собирается зайти к стоматологу, чтобы залатать изъяны в своем рту. Саша, жена судьи, постоянно напоминала ему о катастрофе, которая может произойти лет через пять, если тот будет продолжать наплевательски относиться к своим зубам.

– Вставят тебе под старость две розовых оладьи, и будешь потом меня раздражать своим ночным стаканом, заполненным челюстями!

Саше хорошо так говорить. Ее зубы безукоризненны, и она может смело идти к дантисту, зная, что ее не будут сверлить, буравить, травить мышьяком и ковыряться в недрах ее челюстей омерзительными иголками...

– А вот и сам Валентин Хорошев! – объявил Пащенко голосом конферансье и выбрался из машины.

Навстречу двум старинным друзьям торопился действительно счастливый и преуспевающий Валька Хорошев. Их школьный друг и бывший офицер.

– Привет честной компании! – бросил он на ходу старинный дворовый клич и врезался в объятия повзрослевших уличных друзей.

– Осунулся ты, гвардии подполковник, – заметил Вадим, влекомый Хорошевым к входу в ресторан. – Посеребрился чуток, погрузнел. Но вид, конечно, респектабельный. Что и говорить... Ты у Буша пару вышек под Киркуком не выпросил, часом?

Валентин рассмеялся и обратился к Струге:

– Антон, скажи как судья, может прокурор честным людям такие вопросы задавать?

– А у нас все честные, Валя. Мы всех садим ошибочно. В какую зону ни плюнь, обязательно в несправедливо осужденного попадешь. А все воры на свободе, потому прокурор и беснуется.

Говоря Струге о том, что Хорошев просил не беспокоиться относительно роскоши, Пащенко не думал, как далек он от представления о роскоши. Два огромных стола, сдвинутые, стояли в центре ресторанного зала. Белоснежные скатерти, бахрома которых свисала до самого паркета, словно подчеркивали роскошь того, что располагалось на столе. Глядя на живность, находящуюся на нем в вареном, копченом и жареном виде, Струге подумал о том, что, в горячке радости встречи со школьными друзьями, Хорошев совершил настоящее святотатство. В отличие от Ноя, который на своем ковчеге приютил каждой твари по паре, он всю эту дичь у праведника реквизировал и умертвил. И сейчас она, застыв на столе в серебряных блюдах, дожидалась того часа, когда судья и прокурор вонзят в нее свои давно не ремонтированные зубы.

– И в какой области ты сейчас трудишься? – спросил Вадим, когда миновали первые три тоста и чувство чрезмерного насыщения вытеснило из сознания все другие чувства, кроме любопытства.

– Чтобы вам понять, мне нужно начать рассказ с самого начала, – усмехнулся Валентин. – Приехал из Югославии в полном отчаянии. Жена бросила еще за два года до приезда, денег – ноль...

– Как это – ноль? – изумился Антон. – Вам же там, миротворцам, платили дай бог!..

– Нас уже на самом аэродроме албанцы обстреляли. Сумки с вещами находились в «КамАЗе», на бровке взлетной полосы. А там – деньги, снаряжение, одним словом, все, что может быть у офицеров, убывающих с войны домой. «КамАЗ» солдат охранял, парнишка молодой совсем... И неподалеку боец с огнеметом стоял, зенки на самолеты пялил. Очередь прошила и бойца, и огнемет. Взрыв такой шибанул, что я думал, до самолета достанет. Вот так я и приехал. В карманах было что-то около пятисот долларов, все остальное в Приштине пеплом по ветру рассеялось. В Орле, по новому месту жительства матери, на учет стал, паспорт получил. Пожил два месяца, думаю – а что я тут делаю?! Плюнул на все да приехал со ста долларами в кармане в Тернов. Было это, ребята, два года назад. Хорошо, помог один делавар. Деньгами ссудил, возможность стать на ноги дал. Вот и расцвел немного...

– Да, – мотнул головой Пащенко. – Струге, давай подумаем, чего бы нам из нашего барахла спалить, чтобы так слегка расцвести?

За разговором пролетело еще два часа. Кто на ком женат, сколько лет осталось до пенсии и планы на будущее... Вспомнились и старые дворовые клички. Бизнесмен Хорошев трансформировался в Сойку, Пащенко в Бисквит (так его звали за удивительную способность нравиться всем одноклассникам одновременно), а Струге – в Трамвай (за умение продираться сквозь защиту противной футбольной команды). Память возвращала в начало восьмидесятых без особого труда, и отдельные яркие эпизоды превращались в целые темы. Темы для разговора людей, не видевшихся много лет. Выслушав истории жизни бывших друзей, Сойка-Хорошев открыл секрет своей вечной молодости и благополучия. Именно работа директором одного из филиалов столичной фирмы по продаже компьютерных технологий дает возможность Валентину Матвеевичу ездить на «Порше» девяносто девятого года выпуска, жить в свободном от городского смога Кольцове, в двухэтажной вилле с охраной, и одеваться по каталогам «Отто».

– Собственно, можно было ездить в саму Германию, но не позволяет время, – объяснил он. – Ребятам указываю на модели, через неделю они в Тернове. Выгодно, хоть и дороговато.

– Да... – протянул Пащенко. – С такими проблемами, как у тебя, Валя, постареть придется не скоро. Это тот делавар тебя так раскрутил?

– Не совсем. Он дал денег, не понимая, на что дает. А я уехал в Москву, вышел на нужных людей, вошел в доверие, и вот – я здесь. Полтора года проработал в столице, стажировки всякие, обучение... Месяц в Германии за казенный счет, месяц во Франции. Голова на месте, потому и поверили. Должна же быть на свете справедливость?! Двадцать лет в сапогах...

Не желая привлекать к своей персоне большего внимания, чем это требовалось, Хорошев переключился на будни Пащенко и Струге.

– Работаем, как все, – ответил за обоих Вадим. – Если о всех делах, что через руки проходят, рассказывать, водки не хватит. Антошка одним занимается, я другим... А что в городе происходит... Что, Валя, может происходить в городе, который давно забыт богом, правительством и бюджетной политикой? Криминал. Изнасилования, убийства, грабежи и мошенничества. Основа жизнеобеспечения основной части терновцев.

– Отстал, – сознался Хорошев. – Потому что далек я от всего этого. Последнее, с чем столкнуться пришлось лично, так это в восемьдесят пятом, кажется, поляка какого-то обобрали и по голове стукнули. Это помню. И то только потому, что этого пана курсант из алма-атинского погранучилища приголубил. Потом всех курсантов, что были в Тернове в отпуске, таскали в комендатуру и отрабатывали на причастность. Девку они, что ли, не поделили...

– Эка ты хватил! Восемьдесят пятый... Два дня назад немца в «Альбатросе» пристрелили. Ищи, Пащенко... Напрягай своих следователей.

– Немца? – нахмурился Хорошев. – В «Альбатросе»? Зачем?

– Сожалею, что положительно ответить могу лишь на первые два вопроса. То есть на самые бестолковые. Да, убили немца. И – да, в «Альбатросе». Если бы я знал ответ на твой последний вопрос, иначе говоря – «Кому это нужно?», я бы не страдал так, как страдаю сейчас. Струге, подтверди, что я страдаю.

– Истина, – качнул головой Антон. – С ума сходит. Знать бы, Валя, зачем ему пулю в лоб пустили, через недельку можно было бы и с убийцей потолковать. А так, где его, убивца, искать? В Тернове? Иди, поищи...

– Как я понял, это тупиковое дело? – Хорошев вздохнул. – Жаль, что ничем не могу помочь. Однако, ребята, если что-то будет нужно, я полностью к вашим услугам. Это не пьяная бравада. То, что есть у меня, наверняка может понадобиться и вам. Вы только обо мне не забывайте опять на двадцать лет...

Антон положил ладонь на плечо старого знакомого.

– Обязательно обратимся, Валя, если ты остался таким, каким мы тебя помним. Со здоровьем-то как? В футбол в состоянии играть?

– Запросто! – рассмеялся отставной офицер. – Спину, правда, лиходеи-албанцы прострелили, я в госпитале из-за этого почти месяц провалялся. Слава богу, ранение сквозное, ни кости, ни органы не задеты. Пуля прошла, как раскаленная спица сквозь масло. Сейчас на спине две дырки, как от очереди.

– Ну, тогда вопросов нет, – согласился судья. – А как с братвой отношения складываются? Не прогибаешься?

– Я свои проблемы решаю сам. – Хорошев немного набычился, и Струге догадался, что подполковник в отставке сам не прочь пощипать за мошну местных тугодумов. – По десантно-штурмовому.

Настроение Антона слегка подсело. Кем бы ни был его старый приятель, неизвестно, какие формы обрело его сознание за двадцать лет взрослой жизни. Эта встреча никого ни к чему не обязывает. Встретились, немного выпили, разошлись, и каждый занялся своим делом. После этого остается надеяться лишь на то, чтобы в следующий раз их жизненные пути не пересеклись в рабочем режиме, когда кому-то придется забыть о прошлой дружбе и безукоризненно выполнять служебные обязанности.

– Как думаешь, чем он занимается на самом деле? – спросил Антон, когда они выехали из дворика ресторана.

– Бандитствует, – был ответ. – Два часа стороннего разговора – и любому, кто когда-либо занимался оперативной или следственной работой, суть собеседника становится ясной до самого костного мозга. Надеюсь, никто нас здесь не видел, потому что второй раз встречаться с Валей за рюмкой чая у меня желания нет.

Не было его и у Струге.

В половине двенадцатого, когда Антон уже собирался ложиться спать, в его квартире раздался телефонный звонок. Это был, конечно, Пащенко.

– Слышал новость?

– «Спартак» – «Рубин»: три – один.

– Это уже полчаса как не новость. Есть свежая. В десять часов ребятишки проникли на территорию завода металлических конструкций, чтобы поиграть в войнушку да поразбивать стекла, которые остались неразворованными. В одном из цехов они обнаружили парня, привязанного проволокой к токарному станку. Парня пытали и просверлили насквозь в трех местах. Этот парень – старший опер из Центрального РОВД, некто Маркин. Не знаешь такого?

– Нет. – Антон дрогнул голосом и переложил трубку из одной руки в другую. – Первый раз слышу. Он, наверное, недавно устроился.

– Надо было Вальке об этом рассказать, а то мы его какими-то пошлыми байками об убийстве немца в гостинице накормили. Ладно, спокойной ночи.

Спокойной ночи... Умеет Пащенко на сон грядущий сказочкой порадовать.

Утром, когда солнце уже давно выползло из-за горизонта и проникло своими лучами в спальню, Антон понял, что он в отпуске. Это первый день в наступившем году, когда можно проснуться в будний день и не торопиться в душ, на ходу поглядывая на часы. День, обещающий покой и негу. Осторожно, чтобы не сбить подушку, Антон повернул голову и посмотрел на жену. В своем безмятежном забытье Саша была прекрасна. Жаль только, что для любования спящей женой Антону выделено так мало времени. Завтрак готовит всегда она, но заставлять ее заниматься этим сейчас, когда он абсолютно свободен, было бы пижонством. Поэтому сейчас нужно будет вставать и направляться на кухню. Но еще секунду он все-таки на нее посмотрит, время есть, и Саша на работу не опаздывает...

Через секунду прозвенел звонок. Антон уже протянул было к телефону руку, как Саша, не открывая глаз, сняла с аппарата трубку.

– Да... – Едва слышно прокашлявшись, она положила трубку на лицо. – Слушаю...

Через мгновение она опустила трубку на грудь Антону.

– На. Это твой Пащенко.

Откинув одеяло, Саша встала и направилась в ванную, а Антон, досадливо поморщившись, посмотрел на трубку. А как вдохновенно начиналось это утро! Он почти почувствовал себя поэтом, которому при виде отдыхающей подле женщины хотелось говорить высоким штилем...

– Ну? – осведомился он. – Хочешь рассказать вторую серию триллера?

– Антон, – не поддержав игривого тона друга, ровно проговорил прокурор. – Будь добр, оденься, пожалуйста, и подъезжай ко мне в прокуратуру.

– Слушай!.. Пошел ты к черту, Пащенко! Когда я был не в отпуске, я уходил из дома после жены! Сейчас, когда я вне служебных дел, ты вынуждаешь меня покидать квартиру вперед нее! Это дело не подождет часов до одиннадцати?

– Нет, – словно механический автоответчик, продолжил разговор Вадим. – Через полчаса я жду тебя в своем кабинете, Антон. Я прошу тебя. Нас ждут люди...

– Нас?!

В трубке раздались короткие гудки, и Саша, вошедшая в спальню, застала своего мужа в странной позе. Он был похож на неандертальца, впервые в жизни увидевшего в своих руках телефонную трубку. Он смотрел на нее, словно не мог понять, что за предмет находится в его руках.

– Что, мир рушится, летит в тартарары, и голос свыше опять приказал тебе спасать землю от Армагеддона? Струге, это происходит раз в полгода, я привыкла, так что можешь ничего не объяснять. Я поняла – отпуск начался...

– Слушай, я сам ничего не понимаю...

– Ай, я тебя умоляю, Абрам, не унижай мой разум! Кто на Дерибасовской не знает, что Пащенко опять поймал Джека Потрошителя? Теперь мир в опасности, и спасти его может лишь один человек на свете. Мой муж, Антон Струге. Лети, беги...

Завтракать Струге не стал. От его солнечного июньского настроения не осталось и следа. Никогда до сегодняшнего дня Вадим не вешал трубку в середине разговора, и, если таковое случилось, значит, у него на то есть веские основания. В его кабинете находится некто, кто способен испортить ему настроение. Не нужно быть провидцем, чтобы понять – если при этом ждут его, значит, кому-то нужно и его настроение.

Через двадцать минут, доехав на частнике до транспортной прокуратуры, Антон расплатился и быстро обежал взглядом стоянку автомашин перед входом. Он искал машину с номером, который мог бы дать ответ на его многочисленные вопросы. Прокурор – слишком высокая фигура, чтобы к нему в кабинет могли прибывать простые смертные и заставлять его звонить еще более недоступной фигуре – судье. Люди, имеющие возможность подлить в бочку меда прокурора ложку дегтя, не разъезжают по городу на трамваях и такси. Они прибывают на солидных авто, чаще – с синими проблесковыми маячками на крыше.

Ни одной из таких машин цепкому взгляду судьи не попалось. Зацепиться было не за что – «Волга» Пащенко, пара «Жигулей» его сотрудников и «бобик» Центрального РОВД, привезший, по всей видимости, клиента для прокурорских следственных мероприятий.

Удостоверение можно было не предъявлять, Антон Павлович был в транспортной прокуратуре частым гостем, и не было случая, чтобы с ним не поздоровались первыми. Не потому что он судья, а потому что все знали о дружбе Струге и Пащенко.

– Здравствуй, Мила. – Антон кивнул на закрытую дверь. – Кто у него?

Девушка, продолжая готовить четыре чашки кофе, пожала плечами:

– Понятия не имею.

– Эти трое приехали без предварительного телефонного звонка в твою приемную? – справился Струге.

– Их двое, – поправила Мила. Поймав взгляд Антона, направленный на кофейный прибор, она улыбнулась и уважительно помотала головой: – Там Вадим Андреевич и каких-то двое мужчин. А четвертая чашка для вас, Антон Павлович...

«Оперативно работают», – пронеслось в голове у судьи, и он, толкнув дверь, вошел в кабинет прокурора.

Пащенко встал из-за стола, поздоровался с Антоном и выдвинул ему стул. Зная, что в кабинете делать можно, а что нельзя, Струге вынул «Кэмел» и щелкнул зажигалкой. Ему хватило секунды, чтобы оценить внешний вид гостей, и теперь можно было не напрягаться для того, чтобы делать выводы в ходе разговора. Один из неизвестных был одет в серый костюм, с повязанным под белым воротником рубашки шелковым галстуком. Второй, которому было около сорока лет и он выглядел на три-четыре года старше своего напарника, предпочитал темные цвета. Синий пиджак, синяя же рубашка и невзрачный галстук, который этот джентльмен не повязывает, а надевает на шею, как хомут. Лицо старшего мужчины было покрыто оспинами. Это был единственный особый признак, который был у них один на двоих. А так – невзрачные на первый взгляд лица, спокойные, но слегка напряженные. Именно – слегка. Все указывало на то, что ребята прибыли по серьезному делу и каждодневно носят костюмы. Даже летом. Это униформа, такая же, как для военного фуражка, а для повара – белый колпак. Если бы Антон мог видеть их обувь, он мог бы сказать об этих двоих гораздо больше. Как бы то ни было, но что открылось профессиональному взгляду Струге сразу – это усталость. Лица обоих выбриты не час назад, что было бы естественно для этого времени суток, а не раньше чем вчера вечером. Люди, носящие строгие костюмы и имеющие на лице печать озабоченности, никогда не позволят себе прибыть в кабинет серьезного человека, не выбрившись до синевы. Лосьоном после бритья в кабинете Пащенко и не пахло. Пахло напряжением. Люди приехали издалека и по очень серьезному делу – вот тот вывод, которым Струге, усаживаясь на стул, закончил свои наблюдения.

– Сегодня было очень хорошее утро, Вадим Андреевич, – заметил он, не обращая внимания на тех двоих, что сидели напротив и не сводили с него глаз. – Я проснулся с диким желанием встать, приготовить кофе, раздеться, лечь снова, подать его себе в постель. Потом хотел появиться в городе и полюбопытствовать, что я упустил за те полгода, пока не выходил из своего кабинета. – Приняв протянутую ему пепельницу, Струге понизил голос. – Но вместо этого мой кофе готовит твой секретарь, чтобы подать его мне в прокурорский кабинет. Что происходит?

– Вы знакомы с человеком по фамилии Хорошев? – не дожидаясь ответа Пащенко, спросил один из прибывших.

– Кто это? – не отрывая взгляда от окна, поинтересовался Антон у Пащенко.

– Эти люди приехали из Москвы, Антон Павлович, – пояснил тот.

– Нам нужно кое-что выяснить, – снова подал голос тот, пораженный оспинами.

– Что им нужно выяснить?

– Антон, эти люди из ФСБ, – устало, словно сглаживая перед гостями откровенную развязность своего знакомого, произнес Вадим. – Они приехали по очень важному делу.

– Вы опять изменили Родине, Вадим Андреевич?

– Может быть, вы поговорите с нами, или мы так и будем общаться через посредника? – справился второй, помоложе.

– Почему вы решили, что я буду с вами говорить? – удивился Антон. – Вам известно, кто я?

– Да, нам известно. Вадим Андреевич пояснил. Именно потому, что у нас нет желания портить ваше реноме и вызывать всплеск ненужных эмоций у различного рода ответственных лиц, мы пришли приватно. Антон Павлович, есть тема, не обсудить которую мы просто не имеем права. Чтобы не произносить больше пустых формальных фраз, я расскажу вам одну увлекательную историю. Можно?

Струге сбросил обороты. Очевидно, Вадиму было уже известно нечто, что заставляло его вести спокойный разговор и смиряться с положением. Это давало основание для Антона, который верил другу безоговорочно, ввязать себя в разговор. Разговор с «федералами» в первое утро начавшегося отпуска. Это даже забавно...

Придвинув к себе папку умеренной полноты, мужчина с оспинами положил на нее руки и взглянул на судью. Струге не заметил в его взгляде ни фальши, ни затаившейся злобы.

– Полгода назад нами была получена информация о находке специалистами Эрмитажа коллекции картин, стоимость которых оценивается специалистами Сотби в несколько сот миллионов долларов. Это полотна и зарисовки Дега, Гойи, Рембрандта, Ван Гога и многих других, чьи имена являются достаточным основанием для того, чтобы мы обратили внимание на эту коллекцию. Сама коллекция ранее находилась на территории фашистской Германии и принадлежала одному из высокопоставленных лиц рейха. После разгрома нацистов, в Потсдаме, в руки одного из офицеров Советской армии по фамилии Медведцев попали двадцать две картины, о которых я только что упоминал. Он вывез их в СССР, и никто об этом не знал до тех пор, пока он, уже в конце девяностых, не передал их в Эрмитаж. Сотрудники музея, не имеющие на руках документов, разрешающих выставлять картины на всеобщее обозрение, держали их существование в тайне до той поры, пока их, в запасниках, не нашел один из тех, кто имеет с нами связь. Знаете, такое случается... Человек с высоким чувством ответственности, патриот...

– Мне знакомо это чувство, – качнув головой, подтвердил Струге. – Однако я пока не вижу взаимосвязи между собой и тем, о чем вы рассказываете.

– Не торопитесь, – терпеливо проговорил рябой. – Так вот... Когда нами была получена такая информация, мы стали ее проверять. Понимаете, у произведений такой значимости, как и у каждого человека, должен быть паспорт. В данном случае эти полотна должны были быть обременены либо документами, указывающими на то, что они вывезены из Германии в качестве военных трофеев, либо... Либо они украдены, что, как правило, сопрягается с совершением преступлений на территории побежденного государства. Тогда никаких документов нет. Мы имеем дело со вторым случаем, однако никаких доказательств, указывающих на то, что Медведцев, вывозя картины, совершил военные или иные преступления, тоже нет. Этот пожилой человек охотно пошел с нами на контакт и рассказал всю историю этих полотен от начала до конца. Точнее сказать, их историю с сорок пятого года по сегодняшний день. Теперь судьбой произведений искусства занимается государство. Однако был в рассказе ветерана один нюанс, который не мог нас не заинтересовать. Одна из картин, а именно – «Маленький ныряльщик» Гойи, который оценивается по минимальным меркам в три с половиной миллиона долларов, исчез по пути в СССР. Некто Волокитин, один из подчиненных Медведцева, выкрал у него картину как предмет, на котором можно написать письмо, написал его на нем и отправил своей возлюбленной в освобожденную Югославию, будучи уже на границе с Румынией. Нам известен адрес деревушки, куда был послан конверт, и известно имя девушки, которой он предназначался. Наша миротворческая миссия до сих пор стоит в бывшей Югославии, поэтому проверить судьбу «Ныряльщика» нам не составило особого труда.

Струге закурил вторую сигарету и тяжело вздохнул. Менее всего он думал о том, что в это чудесное утро ему предстоит выслушивать этот полудетективный бред, не имеющий к нему никакого отношения, из уст сотрудников ФСБ...

– ...И мы проверили. Вы не поверите, но эта картина пережила десятилетия и до девяносто девятого года висела на стене того дома, в который отправил письмо рядовой Волокитин.

– Не может быть, – как можно равнодушнее произнес Антон.

– Это так. Я вас только прошу, не ерничайте, ради бога. Когда я закончу этот рассказ, вам будет не до смеха, поверьте.

Струге посмотрел на Вадима. Тот едва заметно поднял брови, и это можно было расценивать как угодно...

– В девяносто девятом году, после известных событий в Косово, во время плановой «зачистки» нашими подразделениями миротворческой миссии один из российских офицеров снял со стены картину и положил в свой десантный ранец. Вскоре после увольнения на пенсию он перевез ее в Россию, не представляя, произведение какой ценности он везет среди своих вещей. Картина была в дешевой деревянной рамке, и он вынул ее из сумки, чтобы подарить на память пилотам «Ила», отправляющегося в Москву. Однако произошло непредвиденное. Один из диверсионной группы албанцев сумел открыть по десантникам огонь и почти в упор расстрелял солдата с огнеметом...

Струге почувствовал, что у него заныло под ложечкой.

– ...Поэтому все, что офицер, желавший подарить картину пилотам, смог привезти в Россию, это саму картину. И теперь начинается то, что впоследствии явилось причиной нашего появления в Тернове. Этот офицер возвращается на родину, в этот город, и привозит с собой бесценное произведение. И в этот момент происходит то, что на языке не только оперативных работников, но и на языке всех, кто становится не у дел, называется «тупиком». След утерян, дальнейшее местонахождение полотна Гойи нам неизвестно.

Антон продолжал слушать, вырисовывая в пепельнице окурком сигареты кельтские узоры.

– В январе две тысячи третьего года наш сотрудник под видом оперуполномоченного уголовного розыска переводится в Центральный РОВД города Тернова для дальнейших поисков. Его фамилия в документах милицейского учета значится как Маркин. Отныне так и будем называть его. Павел Маркин. О том, что он действующий сотрудник ФСБ России, ни один из милицейских чинов не знает до сих пор. Раскрывая между делом преступления, которыми он обязан заниматься по своей должности, Маркин приступает к активным поискам картины, след которой был утерян именно на территории Центрального района города Тернова. С этой целью он ведет вербовку лиц, являющихся активными членами организованных преступных группировок города. Собственно, его интересовали не все банды, а лишь одна. Группировка преступного лидера по кличке Седой. Почему именно его, вы поймете чуть позже. В течение полугода Маркин создает условия, при которых приближенные Седого один за другим попадают в руки правоохранительных органов. После того как они отрабатываются всеми милицейскими бригадами из УБОП, ОРБ и так далее и из них высосано все, что имеет отношение к их преступной деятельности и их подельников, ребята оказываются под обработкой наших людей. Но об этом опять не знает ни милицейское руководство, ни даже их сокамерники. Трое, отправленных Маркиным за решетку, не знали о картине ничего. Следующим должен был оказаться сам Седой, так как, по нашему глубокому убеждению, именно ему известно местонахождение «Маленького ныряльщика». Пикантность ситуации заключалась в том, что работу по выяснению этих подробностей нужно было вести с ювелирной точностью. Малейший прокол в работе Маркина мог привести к тому, что Седой и его люди, поняв, какую стоимость представляет невзрачный набросок, вывезенный русским офицером из Югославии, могли перехватить инициативу, и, по всей видимости, найти Гойю им удалось бы быстрее, нежели нам.

Вчера вечером, около пяти часов по московскому времени, мне в кабинет поступил звонок от Бузы, подчиненного Седого. Этот человек был завербован Маркиным приблизительно четыре месяца назад и состоял на оперативной связи. Он сообщил нам, что Маркин погиб и незадолго до своей гибели велел Бузе довести до нас информацию о том, что картины Гойи у Седого нет и, самое главное, Седой уже знает о стоимости полотна. Буза назвал фамилию человека, у которого, по всей видимости, это полотно находится. И теперь выходит, что розыском нового владельца картины занимаемся не только мы, но и сам Седой. Бузе, который находится на откровенном крючке, связанном с выбором между свободой и судимостью, нами было дано задание фиксировать каждый шаг Седого. Вот такая первая часть этой истории, Антон Павлович. А теперь начинается вторая...

Дотянувшись до пульта, он нажал на кнопку воспроизведения записи и сложил руки по-школьному.

– Наша встреча с Бузой произошла через полчаса после того, как мы прибыли в Тернов. Малый, стараясь во что бы то ни стало спасти свою шкуру, попросил какого-то умельца сделать домашнюю съемку событий, которые, по его мнению, были наиболее значимыми в период между смертью Маркина и нашим приездом. Эта запись была сделана через шесть часов после того, как умер Маркин.

По тому, что кассета находилась в приемнике видеодвойки, Антон догадался, что Пащенко запись уже видел. Он повернул к прокурору голову, однако тот, пряча взгляд, полез за сигаретами. На Струге навалилось странное чувство омерзительной неприятности. Это тот момент, когда ты знаешь, что не виновен, а тебе готовятся продемонстрировать доказательства неверности такого убеждения. Мгновение, когда проворачиваешь в голове события последних дней, недель и даже месяцев, пытаясь понять, в какой из них ты поступил неправильно. Неправильно настолько, что тобой заинтересовались люди из федеральной службы...

Звук появился быстрее изображения. Прокурорский кабинет наполнился звуками музыки, какая обычно звучит в ресторанах. Тот же, годами не сменяемый репертуар, салат из Шуфутинского, «Синей птицы», Маккартни и Асмолова. Сейчас под звук некачественного синтезатора кто-то старательно пародировал Звездинского...

Появилось и изображение.

Не желая утомлять зрителей, рябой выждал минуту-другую и остановил запись. Телевизор засиял цветной фотографией остановившейся съемки.

– Что вы видите на экране, Антон Павлович? – спросил тот, что был помоложе.

– Я вижу себя, прокурора Пащенко и подполковника Российской армии в отставке Валентина Хорошева, о котором вы, по всей видимости, и вели речь в самом начале своего повествования.

Рябой на секунду задумался, потом качнул головой и сказал:

– Верно. Но ответ можно построить и иначе. Вы видите на экране себя, Вадима Андреевича и Седого.

Глава 8

А на втором этаже транспортной прокуратуры, в одиннадцатом кабинете, старший следователь по особо важным делам Пермяков третий раз за последние три дня беседовал с Геной Эйхелем. Чувствуя к себе неподдельный интерес со стороны надзирающего органа, хотя и не в том разрезе, который заставлял Гену расстраиваться, оперативник ГУВД нервничал и слегка волновался. Гена курил сигарету за сигаретой, ворочался на стуле, и ему опять хотелось покинуть кабинет Пермякова быстрее, нежели планировал последний.

– Я все-таки не пойму истории с этим флагом. – Следователь снова и снова возвращался к тому, к чему Гене совершенно не хотелось возвращаться. – Зачем вы пошли в мэрию и стали искать людей, вывешивающих флаг?

– Мне поставлена задача, я ее выполняю, – ворчал Эйхель. – Мне сказали – езжай к мэрии, найди надоедливого гражданина по фамилии Мариноха и проверь информацию о флаге. Я поехал и стал разбираться.

– Хорошо. – Пермяков дернул правым веком, и Эйхель знал, что это не бравада, коей любят щеголять прокурорские следаки. В прошлом году Пермяков, задерживая группу беспредельщиков, был серьезно ранен и еще не совсем оправился после того, как врачи вынули из его груди пистолетную пулю. – Но я сомневаюсь, что заместитель начальника ГУВД велел вам идти с надоедливым гражданином в кафе, пить там горькую, после чего проникать в мэрию и начинать крупномасштабное расследование. Не велел ведь? Тот говорит, что не велел.

– Ну и что? Да, мы выпили в кафе. Да, я пошел в мэрию. Пошел, потому что мне стало интересно, почему никого, кроме надоедливого гражданина, не заботит факт того, что над зданием городской ратуши реет сербский флаг! Вы вот, Александр Алексеевич, каждый день ездите на работу мимо мэрии и ни разу не задались вопросом – почему мэр флаги переворачивает? Скоро над зданием стяг Ямайки вывесят, а вы будете приглашать в кабинет милиционеров и спрашивать: «Зачем вы на крышу полезли?» За державу обидно...

Пермяков поморщился. Факт неоспоримый. Эйхелю ставил задачу его начальник, а Пермякову ставил задачу Пащенко. Только следователю пока было не ясно, какая причинно-следственная связь существует между перевернувшимся флагом и смертью гражданина Германии Бауэром. Эйхель попал под «раздачу», это несомненно. Только Пермяков был уверен в том, что ничто на земле не проходит бесследно. Если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно. Если в Россию приезжает Бауэр, причем не под конвоем, а по собственной инициативе, значит, это нужно Бауэру. Если на крыше главного здания мэрии слесарь и по совместительству сторож Мартынов переворачивает флаг, выходит, что и тут мистика ни при чем. Должны быть основания, которые подвигли бы на то работника мэрии. Пусть даже вечно пьяного.

Пермяков встал, дошел до двери, приоткрыл ее и приглушенно, словно не крикнул, а поинтересовался, произнес:

– Мартынов?

– Я здесь. – И взору Эйхеля предстал старший из той мини-команды, которая демонстрировала ему на крыше процесс замены старого флага на новый.

– Мартынов... – Следователь уже успел сесть за стол и придвинуть к Эйхелю, который опять потянулся к сигарете, пепельницу. – Расскажите еще раз, почему вы повесили российский флаг вверх ногами.

Сегодня слесарь был трезв, а сам факт нахождения его в прокуратуре усугублял его и без того серьезное отношение к проблеме.

Выслушав просьбу следователя, Мартынов еще раз вспомнил тот день, когда над ним посмеялась судьба и в лице начальника Департамента по связям с общественностью вручила флаг и велела лезть на крышу.

– Веревка короткая, потому и промашка вышла, гражданин следователь. – Он шмыгнул носом и посмотрел на Эйхеля, ища поддержки. – Товарищ милиционер видел.

– Как же вы раньше флаг вешали?

– Да длинная она была раньше, веревка! А ноне стал укреплять струну на флагштоке, а веревки целый метр не хватает. Пришлось флаг на блоке провернуть, оттого он и... дискредитировался.

– А кто мог веревку обрезать?

– А кто его знает? Ночью, конечно, на крышу попасть невозможно, потому как мэрия закрывается на замок и ее изнутри милиция охраняет. А днем... Вы когда-нибудь в цирке были?

– И что? – растерялся Пермяков.

– Тоже вроде серьезная организация – слоны, клоуны... И ночью там ловить нечего. А зайди днем – хоть к клеткам за кулисами иди, хоть на сам купол поднимайся. Контроль отсутствует как таковой. Так и в мэрии. У меня вот прошлым летом «Шилялис» вместе с антенной из комнаты уперли. Сейчас таких не достанешь.

– Видишь, достают же... – заметил из угла Эйхель.

– Вечерами, когда нечего делать, зайдешь, бывало, посмотришь, как Ирак бомбят, и весь день в курсе событий. А месяц назад какая-то крыса заскочила, как раз в тот момент, когда я дверь не запер, и унесла. А как заметить на вахте? «Шилялис» маленький, диагональ пятнадцать сантиметров, а когда за пазуху спрячешь, диагональ вообще пропадает. Свободный, блин, доступ! А такой хороший телевизор был... В восемьдесят четвертом году его за шестьдесят девять рублей покупал.

– Круто ты попал на ТВ, – согласился Эйхель.

Пермяков выпроводил сначала опера, потом, через сорок минут разговора – слесаря. А ближе к обеду он еще раз встретился и с Маринохой. Сейчас терновский бизнесмен был более свеж и, как видно, с потерей контракта уже смирился. Провалы у русских дельцов случаются гораздо чаще, нежели успехи, поэтому, не в пример закордонному дельцу, который неделю бы отпаивался в своем доме виски, Леонид Алексеевич Мариноха держался уверенно и спокойно.

Как и на первом допросе, Мариноха не вспомнил ничего нового, что могло бы иметь значение для следствия.

– Леонид Алексеевич, – поинтересовался Пермяков, закрывая дело, – а вы были уверены в том, что Бауэр из тех, кто мог оплатить ваш совместный проект?

– То есть? – не понял Мариноха и стал смотреть на следователя как на лицо, попытавшееся открыть ему Америку. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что финансовое положение господина Франка Бауэра было далеко от того, чтобы свободно инвестировать в российский филиал внушительные средства. Я бы даже сказал, что оно было очень далеко от этого. Денег у него хватало лишь на то, чтобы платить по счетам и поддерживать жизнь своих предприятий в Потсдаме. Поэтому я вас и спрашиваю – вам не приходило на ум, что ваш сорвавшийся контракт уберег вас от многих неприятностей?

– Ерунда, – решительно заявил Мариноха. – Денег у него на счетах не было... Вы, гражданин следователь, меряете жизнь немца совковыми мерками. Что с того, что его счета были пусты? Под договор в России он мог запросто взять кредит в любом банке Потсдама. Но, будучи немцем, он сначала приехал на место, чтобы оценить обстановку и принять решение. Он потратил бы тысячу евро на перелет, еще две сотни – на двухдневную жизнь в Тернове и сэкономил бы пятьдесят тысяч в месяц стабильного дохода. Простая западная арифметика.

– Но Бауэр не собирался жить в Тернове двое суток. Вещей он с собой привез, как на хороший курортный роман. Это вам не кажется странным?

– Зачем вы задаете мне такие вопросы? Если бы я мыслил мозгами немца, я бы управился в Тернове и без него. Может, у него привычка такая – таскать за собой по всему земному шару чемодан с ненужными вещами? Вам это в голову не приходило?

Пермякову это в голову не приходило раньше, не появились на этот счет сомнения и сейчас. Для следователя прокуратуры Пермякова все неясное остается темным и подозрительным до тех пор, пока явлению не находятся резонные объяснения. Он собирался мыслить не мозгами застреленного в гостинице немца, а своими собственными, теми, которым доверял.


Несмотря на то, что в кабинете уже слоями висел табачный дым, Антон дотянулся до пачки и вынул очередную сигарету. Слушая шорох фольги, Антон подумал о том, что в промежутках между дымными слоями зависла тишина. Дым – тишина – дым – тишина... А внизу – потрясение и этот шорох.

– Теперь вы понимаете, почему мы придали беседе приватный смысл?

Струге это понял уже давно. Понял и сейчас испытывал к этим двоим, уставшим с дороги людям неподдельное уважение. На пленке, которую они имели на руках, был запечатлен момент, который мог изменить всю их с Пащенко последующую жизнь. Ужин в компании уголовного авторитета, за его счет. Судья и прокурор, пьющие «Реми Мартин» и «Хванчкару», закусывающие севрюжьей икрой, улыбающиеся и обнимающиеся.

– Надеюсь, вы понимаете, что это была встреча школьных друзей и ничего больше? – Дым от сигареты казался Струге невыносимо горьким.

– Конечно, – ответил рябой. – Вадим Андреевич нам все пояснил. Однако документ есть, и отрицать его наличие нельзя. Маркин убит Хорошевым, в этом нет никаких сомнений. Следствию в дальнейшем будет важен каждый момент жизни Седого, и пленка носит характер вещественного доказательства, которое потом обязательно будет приобщено к делу. Другой вопрос, под каким соусом. Поверьте, у нас нет желания портить вам жизнь, именно это заставило нас прийти сюда, а не в иное место, однако возникает вопрос – что вам делать дальше?

– Нам? – переспросил Антон. – А что мы с Пащенко, по-вашему, должны делать дальше?

– Вот это и стоит обсудить.

Доселе молчавший Пащенко вздохнул и повернулся к Антону:

– Теперь ты понял, почему он назначил встречу в «Садко», в двадцати километрах от города? Не потому, что у него дом в Кольцове, а потому что в любом ресторане города его очень хорошо знают.

– Вполне возможно, – поддержал его второй «федерал». – Представьте картину – вы мирно кушаете, а к вашему столику подваливает какой-нибудь синий гражданин и говорит: «Привет, судья, привет, прокурор. Седой, нам тут «стрелу» забили, надо бы «потереть». И произойдет это как раз в тот момент, когда Хорошев соберется задать пару вопросов на предмет того, как продвигается расследование какого-нибудь интересующего его дела. Нелепо, правда?

– Нелепо, – согласился Струге. – Однако даже в такой законспирированной обстановке он ни разу не поинтересовался ни каким-либо делом, ни ходом его расследования. И потом, зачем ему нужен я, который удален от следствия?

– Тема встречи – «школьные друзья». А никого из школьных друзей, кроме вас, входящих во властные или правоохранительные структуры, у Седого в городе нет, – резонно заметил рябой. – Однако не может быть, чтобы вы не говорили о каких-либо криминальных проблемах. Ситуация обязывает. Он ведь наверняка рассказал вам о своей жизни и ее деталях?

– Конечно, – подтвердил прокурор. – Но говорил в основном именно он. А что касалось нас, так мы отвечали ему в этом плане взаимностью. Семья, близкие, интересы... Ни слова о криминале. Или в Москве, встречаясь с людьми, с которыми не виделись двадцать лет, судьи и прокуроры общаются иначе?

– Жизнь московских судей и прокуроров нас интересует в данном случае мало, – отрезал рябой. – Неужели не было ни слова о событиях в городе, которые могли бы подсказать направление интересов Хорошева?

– Ни слова, – поддержал Вадима Струге. – Лишь та информация, которой владеют журналисты «Вечернего Тернова», а они опаздывают с ее оглашением ровно на сутки.

– Разве этого мало? – удивился рябой. – И не было даже намека, пользуясь которым вы могли хоть что-то прояснить?

– Вы что, глухой? – Антон ядовито прищурился. Ему хотелось побыстрее выйти на улицу, чтобы осознать случившееся. Он находится в цейтноте, и «федералы», понимая это, мягко, но уверенно давят. Это как раз тот момент, когда, чувствуя свою полную невиновность, приходится сдерживать эмоции, чтобы не сболтнуть лишнего. – Или вы думаете, что я не понимаю, о чем вы говорите?! Предметом разговора было лишь его военное прошлое на Балканах! Это ясно?

За окном кипела жизнь. Сегодня начался первый день его отпуска, и становилось понятно, что он испорчен с самой первой минуты пробуждения. В то мгновение, когда его любование спящей женой прервал телефонный звонок Вадима. Произошли события, невольным участником которых стал он, Струге, и теперь, во избежание неприятностей, следовало принять меры для их ликвидации. Ужин в компании уголовника и убийцы, еще полчаса назад считавшегося добрым товарищем, перечеркнул все прошлое и поставил под вопрос настоящее. Следует лишь молить бога о том, чтобы эта пленка не попала в кассетоприемник видеомагнитофона Лукина или любого его прихлебателя. Это как раз тот козырь, которого ему так не хватало во время этой долгой, девятилетней игры в подкидного дурачка со Струге.

– Блинчики к классному чину.

Антон резко поднял голову и посмотрел на Вадима. Вгляделся в его глаза и понял одну простую истину. Это не он с прокурором попал в пикантную, роковую ситуацию. Это он, Струге, оказался в одиночестве, наедине с проблемой, что делать дальше. Пащенко всегда объяснит причину своего нахождения в компании с уголовником и предполагаемым убийцей. Что он делал за тем столом? Работал!.. А что там делал федеральный судья по фамилии Струге? «Подрабатывал»?!

Вадим смотрел на судью, и Антон, встречая этот взгляд, понимал всю серьезность проблемы, вставшей на его пути. Это он, Струге, попал, а не Струге с Пащенко... Для любого члена квалификационной коллегии, при соответствующей, разумеется, обработке, при просмотре этого рекламного ролика с севрюжьей икрой станет очевидным факт того, что судья занимается не совсем тем, что ему предписывает не только кодекс чести, но и здравый смысл. Едва это достижение человечества, видеозапись, попадет в руки тех, кто вершит судьбы судей, очень часто настолько же необразованных, насколько и мстительных, Струге тотчас будет объявлен «грязным судьей». То, чего в состоянии избежать Вадим, не минует Антона. Судья – единственная из профессий, где резонные доводы не имеют никакого значения. Что бы ни происходило в жизни судьи, ему следует безропотно принимать три вещи: долгий дождь, смерть и казнь над собой за совершенную по собственной глупости ошибку.

Теперь становилась очевидной и вторая вещь...

Откинувшись на спинку стула, Струге глухо рассмеялся.

– Вам смешно? – удивился рябой.

Антон молча кивнул головой. Да, ему было смешно. Его, грамотного, опытного судью, имеющего богатейший опыт следователя, вербанули на лукавом, перекрыв все выходы к отступлению. Вот так эта гвардия и работает! Опыта Антона хватило лишь для того, чтобы понять – не порядочность этих двоих заставила их искать встречи со Струге и Пащенко и не их понимание ситуации. ОНИ РАБОТАЮТ! Их работа сводится к поиску помощников, умелой их вербовке и постановке задач на ближайшее будущее. Это понял Струге, потому что у него семь пядей во лбу, и он в состоянии анализировать ситуацию в первоисточнике. А сколько их, так и не понявших, а потом жестоко за это расплатившихся?..

Теперь все понятно. У рябого с помощником нет в Тернове никого, кроме Бузы. Официальная связь с партнерами типа УБОП или местным Управлением ФСБ им ни к чему. При выполнении задания погиб их сотрудник, и никто не хочет выносить сор из избы и посвящать в эту проблему других. Это наше дерьмо, и нам его разгребать...

А Струге тут при чем? Ха... Не смешите.

Струге – уважаемый в городе человек, судья, могущий помочь там, где не в состоянии помочь весь УБОП с его СОБРом. Не хочет Струге помогать? Как говорится, колхоз – дело добровольное. Однако если даже не заставят в него вступить, то... Зачем нам единоличники? В распыл...

И пленка ложится на стол Лукину. Эти ребята точно знают, на чей стол нужно класть пленку. Чего уж... Они точно знают, что и на чей стол нужно класть В ПРИНЦИПЕ! А прокурор... Это очень сильная фигура. Только, в отличие от судьи, его нельзя давить. Может послать и будет прав. Однако сейчас тот случай, когда он не бросит на произвол судьбы судью, который попал, как кур во щи. Кажется, он его друг.

Мысли носились в голове Струге, как стайка рыбешек, растревоженных приблизившимся к аквариуму котом. Антон был достаточно изощрен в методах сыска, чтобы не понимать – пленка не прокатилась перед органами, могущими испортить ему жизнь, лишь потому, что не пришло время. Люди, работающие на подобных сыщиков, интересны им до тех пор, пока не сделана работа. Потом они становятся отработанным материалом и о них забывают. Если кто-то после такой внезапной забывчивости бывших покровителей мог остаться в безопасности, то для Струге ситуация была иной. У ошибки судьи нет амнистированного срока давности. Он расплатится за нее тотчас, едва «федералы» сделают свое дело до конца. Как только задача будет выполнена, пленка сразу станет достоянием гласности, и лучшее, что потом можно будет услышать от рябого со товарищи, напомнив им о себе разъяренным голосом, это – «извините, так получилось». Совершив одну ошибку вчера, нельзя сегодня совершать следующую. Вторая родит третью и так далее, обстоятельства будут рождать невозможность вернуть процесс на исходную позицию. Ошибки, как бельевая веревка, будут наматываться на чужой локоть и рано или поздно на ее конце появится петля.

– Да. – Антон покачал головой. – Решить эту проблему мы можем лишь сообща.

Он мог даже не поворачивать голову в сторону Пащенко. Антон знал, что Вадим обязательно на него посмотрит, чтобы понять истинный смысл такого опрометчивого заявления.

Рябой вздохнул. Дело сделано. Однако сразу после фразы судьи «Но у меня одна просьба...» на его лице вновь появилась печать легкой тревоги.

– Мне нужна копия этой записи.

Все трое удивленно, и двое из них – растерянно, посмотрели на Струге.

– Зачем? – тихо спросил рябой.

Антон пожал плечами:

– Бросьте. Если бы вы мне не доверяли, стремясь сделать одно общее дело, вы пришли бы не сюда, а в Управление ФСБ по Терновской области. Я хочу выпить двести граммов коньяку, осознать случившееся и просмотреть пленку в спокойной обстановке. Дома. Думаю, буду более полезен, если почувствую себя свободным от некоторых обстоятельств и буду в силах принимать самостоятельные решения.

– От каких обстоятельств?..

– От ощущения недоверия. Дадите сделать копию?

– А что вы имеете в виду, – не унимался рябой, – когда говорите о самостоятельных решениях?

– Свободу самостоятельно мыслить. – Понимая, что тревожит «федералов», Струге наклонил голову. – Не волнуйтесь, я не склонен к совершению опрометчивых поступков. Вы ведь мне дадите номера своих мобильных телефонов? Или у вас предусмотрена иная связь?

Рябой погладил подбородок, и в тишине кабинета раздался скрежет щетины.

– Конечно. Вы можете снять копию. Где это можно сделать, Вадим Андреевич?

Через две минуты Мила занесла в кабинет второй видеомагнитофон из приемной. А еще через полчаса в руках Струге оказалась новенькая кассета.

Все время, пока шла запись, на нее никто не обращал внимания. Кому она теперь может быть интересна, если задача, которая на нее возлагалась, выполнена? Разговор шел на более серьезные темы, нежели обсуждение того, что Хорошев, подливая друзьям коньяк, сам пил водку.

– А кто такой Полетаев, о котором вы упомянули в самом начале разговора? Как я понимаю, картина Гойи у него, значит, он является одной из ключевой фигур в этой истории.

– Вадим Андреевич обещал нам помочь. Мы можем установить этого человека и сами, но если есть возможность выиграть время и получить помощь от надежных людей...

Исчерпывающий ответ. Если рябому верить, выходит, они приехали решить вопрос с кондачка.

– Вадим Андреевич вас не разочарует, – заверил Струге.

Когда пришла пора прощаться, как теперь становилось ясно – ненадолго, когда смысл неожиданного сбора подошел к концу и когда рябой спрятал в карман пленку и застегнул папку на все замки, Струге спросил:

– А как вы узнали, что на пленке судья Струге и прокурор Пащенко? Я что-то не заметил бэйджиков ни на своем пиджаке, ни на пиджаке Вадима Андреевича.

Вопрос, который, казалось, никогда не должен был прозвучать. Рябой, поняв, что на этот раз имеет дело с достаточно искушенным в подобных вопросах человеком, некоторое время молчал, поглядывая на судью, а потом сдался. Входя в доверительные отношения с человеком и пытаясь вызвать у него положительные эмоции, нелепо при этом ссылаться на презумпцию тайны оперативных мероприятий. Тем более с таким человеком...

– Вадима Андреевича узнал уже известный вам Буза. Он на пару с каким-то вашим местным бизнесменом перегонял из Белоруссии джипы, а Вадим Андреевич как раз этим делом занимался.

– А-а... – протянул Антон. – Это, кажется, тот случай, когда машины неправильно «растаможили», а после кто-то один из джипов разбил вдребезги. Ты помнишь этот случай, Вадим Андреевич?

– Что-то припоминаю.

– Иначе говоря, о существовании этой пленки знаем лишь мы с вами и уголовный элемент, который, без всякого сомнения, в скором времени отправится рубить кедры? А кто еще в курсе происходящих событий?

Рябой и его помощник хором заметили, что никто. Верить им хотелось, но не моглось. Однако Антон понимал, что верить придется. Сейчас все зависит от его веры, которая без дел, как известно, мертва.

Уже на улице, когда все стали расходиться в разные стороны – рябой с помощником к припаркованной на самом краю стоянки невзрачной «шестерке», а Антон с прокурором к «Волге», Струге как бы невзначай бросил:

– Вот время летит... Сегодня Хорошев бандит, а, кажется, еще вчера мы все вместе его на Балканы провожали. Так же в ресторане сидели, и ничто не предвещало беды. Я, Вадим Андреевич и Владимир Анатольевич Казанкевич. Володя сейчас в Москве где-то, вы не слышали о таком?

Рябой и его тень сразу, как китайские болванчики, что в данной ситуации было вовсе не обязательно, отрицательно помотали головой.

– Ну, тогда до связи. – И Антон пожал им руки.

Владимира Анатольевича Казанкевича оба командированных должны были знать очень хорошо. Он работал в аппарате собственной безопасности УФСБ по Московской области.

Глава 9

Выход на Запад Николай Иванович нашел очень быстро. Полетаев вообще относился к той категории людей, которые с принятием решения не задерживаются. Вопрос подлинности «Маленького ныряльщика» по-прежнему волновал, но после посещения музейного специалиста и еще нескольких мест, где Полетаев консультировался, представляясь то сотрудником Госкомхрана, то работником Третьяковской галереи, то искусствоведом – слава богу, документов, удостоверяющих личность, хватало, уверенность в том, что он обладает оригиналом, только возросла. Теперь, когда от нечаянно свалившейся на голову радости Полетаев почти перестал вспоминать о еде и сне, перед ним встал ряд проблем. По причине того, что его интересовало не наличие в его доме картины, а сумма, которую можно было выручить в процессе ее реализации, он слегка растерялся. О коллекции, в которую входил «Ныряльщик», говорил если не весь мир, то определенные круги в Германии и России – точно. А в той точке, где пересекаются материальные интересы государств, неминуемо появляются те, кто хлопочет за державу по-своему, по-особенному. Люди, носящие на плечах погоны под гражданскими пиджаками. Едва он сунется с предложением вывезти товар за границу, «федералы» тут же сунут свой нос в сферу интересов Николая Ивановича. Чем это заканчивается, Полетаев знал не понаслышке. Только теперь речь шла не о мошенничестве с квартирами, а о незаконной перевозке в чужое государство исторических ценностей. Санкции статей вроде бы одни и те же, да только вероятность того, что дело обязательно закончится судом, вырастает в несколько раз. При этом еще не известно, каким именно образом в руки того каратиста-спасителя из ресторана эта картина попала! Возьмут с картиной, а «шить» начнут и измену Родине, и убийства, и членство в организованных преступных сообществах, и расчленение трупов...

Пройдя за два месяца все круги ада, Николай Иванович наконец смог найти более-менее безболезненное решение своей проблемы. Зачем рисковать самому, отправляясь за кордон с «Ныряльщиком» в багаже, если можно пригласить сюда, в Тернов, заинтересованное лицо и продать ему картину на своей территории. А там пусть он сам думает, как ему лучше транспортировать груз – дипломатической ли почтой, в матрешке ли или чемодане с двойным дном. Опасность заключалась еще и в том, что по роду своей прошлой деятельности Пролет был внутренним мошенником, специализирующимся лишь по линии отъема денег у населения, стремящегося в это смутное время получить жилье. Как торговать картинами художников восемнадцатого века, Николай Иванович не имел ни малейшего представления. Именно по этой причине он два месяца не предпринимал никаких действий, а лишь входил в ближний круг тех, кто специализируется на «мазне» и ее контрабанде. Проявлять осторожность нужно было во всем – от знакомств до конкретных предложений, ибо, как известно, ошибки подобного характера не прощаются – во-первых, и картины Гойи приезжие офицеры дарят не каждый день – во-вторых. Однако к началу июня Николай Иванович довел ситуацию до того предела, которая у химиков и физиков именуется точкой закипания.

День истины настал. Полетаева свели с одним молодым человеком приятной наружности и ушлых помыслов, который за тысячу долларов пообещал все уладить. Парень симпатичной наружности был частым ходоком за рубеж в сопровождении известных в Тернове граждан, поэтому было неудивительно, что доступ к зарубежным любителям старины у него имеется. Поверив Полетаеву на слово и увидев фотографию картины, молодой человек пообещал дать сигнал о готовности стразу же, едва желающий приобрести Гойя появится в Тернове. Напоследок Николая Ивановича предупредили о последствиях, которые неминуемо наступят в том случае, если его заявление о наличии картины – блеф или же просто желание поиграть в крутых парней.

Однако Полетаева можно было не предупреждать, он и сам понимал, что случится, если кто-нибудь из его охранников, не найдя в доме бумаги, решит растопить камин дома «Ныряльщиком» до приезда человека из Германии. О том, что партнер по сделке прибудет именно из Германии, Полетаева не удивило. Ну, откуда же еще?.. После всего того, что показывают по телевизору...

Четвертого июня ему сообщили, что встреча состоится утром пятого числа, а в данный момент гражданин из ФРГ находится в пути. Полетаев не нервничал и никуда не торопился. Картина лежала в одной из депозитных ячеек банка, до встречи оставалось несколько часов, и он курил у камина сигарету за сигаретой. Изредка заходил Ус, чтобы справиться о желаниях босса, иногда, наигравшись во всех комнатах, в зал забегал щенок лабрадора по кличке Буш. Полетаев вяло махал одному и другому одним жестом – «ничего не нужно, отвали». Они отваливали и продолжали заниматься своими делами: Ус контролировать службу в доме, лабрадор уничтожать хозяйскую обувь. Это было единственное существо в особняке, которому разрешалось делать все, что заблагорассудится.

Именно вечером четвертого июня, когда до встречи с покупателем картины оставалось менее двенадцати часов, на столике в зале зазвонил телефон. Легко подняв немолодое, но послушное тело из кресла, Полетаев приблизился к аппарату и снял трубку.

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, дорогой Николай Иванович!

Голос из прошлого, однако Полетаев не мог взять в толк, при каких обстоятельствах он его слышал раньше.

– Здравствуйте. С кем я разговариваю?

– Ай-да!.. – Собеседник легко рассмеялся. – Вы так легко забываете людей, спасших вам жизнь? А я вот свои долги, Николай Иванович, не забываю.

Полетаев почувствовал, как в мозг, вместе с догадкой, хлынул холод. Два года назад этот молодой, подтянутый мужик в голубых джинсах подарил ему на память то, что вот уже почти два месяца тревожит душу и лишает покоя. В чем причина такого беспокойства, Полетаев еще не понимал, однако каждая клетка его мошеннического существа звенела о том, что перед ним – главная опасность.

Он был неплохим психологом, и когда к нему на прием для заключения инвестиционного договора на покупку квартиры приходил очередной клиент, Полетаев первые несколько минут разговора пытался выяснить не желания последнего относительно жилья, а устремленность человека и его психомоторные качества. Если через пять минут анализа он убеждался в том, что сидящий перед ним не тот, с кем можно пошутить, он и не шутил. Ежели он спустя то же время сознавался самому себе: «Это лох...», клиент был обречен. Указанная квартира продавалась еще двум-трем таким же простакам, которых среди толпы вычислял аналитический мозг закоренелого мошенника.

И сейчас, едва услышав в телефонной трубке уже давно позабытый голос, Полетаев не на шутку встревожился. Казалось, никакого повода для беспокойства не было – он сам дал Хорошеву свой номер телефона перед его отъездом, однако Полетаев почувствовал, как ладони покрылись потом.

– Здравствуйте... Здравствуйте! Простите, забыл, как вас зовут. Услугу вашу помню, а имя за величием поступка затерялось. Уж простите.

– Да ладно! – миролюбиво ответил собеседник. – Валентином Матвеевичем меня зовут. Как поживаете, Николай Иванович? Как бизнес?

– Слава богу. Понемногу держимся. – Возбуждение Полетаева достигло такого предела, что даже в банальном вопросе о делах он почувствовал подвох. – Как у вас?

– Прекрасно. Настолько прекрасно, что решил вернуть долг.

– Перестаньте! – Полетаев, стараясь придать своему голосу большую убежденность, даже махнул перед камином рукой. – Будем считать это вознаграждением за ваш подвиг. Должен же кто-то награждать настоящих героев в соответствии с поступками? Что такое орден Мужества да «натовская» подачка? Смех...

– Я так и знал, что вы тогда в моей сумке покопаетесь! – рассмеялся подполковник. – Нет, Николай Иванович... Не получится у меня долг забыть. Долги я помню. И свои, и чужие. Приехать вот к вам хочу. Не будете против того, чтобы меня еще на одну ночь приютить?

В комнату заглянул Ус, и Николай Иванович лихорадочными знаками велел ему поднять спаренную трубку.

– Отчего же не приютить хорошего человека? Вы сейчас где?

– В Питере, Николай Иванович, в Питере. Дела неотложные как гнет давят. Вот завтра собираюсь вылететь из Пулкова, а через сутки уже в Тернове буду. Вечером вас устроит?

Странный стук на том конце провода слегка сбивал ритм разговора, однако вскоре Николай Иванович привык к нему, как к вбиванию свай у себя за окном.

– Без проблем, – согласился Пролет. – Я вижу, жизнь у вас вполне нормализовалась и вы ей за это благодарны?

– Жизнь нормализовалась, да только я не ей благодарен, а вам и вашим пяти тысячам. Видите, как мало порой нужно человеку, чтобы обрести себя в этих каменных джунглях. Так что я ваш должник до гробовой доски. Как теперь не согласиться с тем, что обмен подарками – традиция, приносящая удачу?.. Кстати, как там моя картинка поживает?

В этот момент Полетаев понял, что не ошибся. Свойство его организма реагировать на опасность быстрее процесса разбора ситуации функционировало по-прежнему безотказно.

– Картинка?.. Ах, та...

Полетаев внезапно успокоился. Ему даже стало стыдно за то, что он, как забитый рэкетирами лавочник, позволил себе испугаться и унизиться до потовыделения. Неужели проблема встретить этого подполковника прямо на вокзале? Неужели проблема сделать так, чтобы этот навязчивый малый через полтора суток смотрел снизу, как трава растет?! Стыдно, Полетаев, стыдно... А всему виной эта чертова картина, о порядке и правилах превращения которой в упаковки денежных знаков Николай Иванович до сих пор не имел четкого представления.

– Не могли же вы спалить подарок, правда? – Тихий шорох подсказал Полетаеву, что Хорошев смеется.

А еще он подсказал окончательный ответ на вопрос, зачем его беспокоит Хорошев, что ему нужно на самом деле и что ему, Николаю Полетаеву, делать дальше.

– Зачем же мне палить память? – возразил Пролет, стирая со лба минуту назад появившуюся испарину. – Я ее на стену повесил, рядом с киотом. Слева от лампады.

– И правильно сделали. Ну, так как насчет послезавтра?

– Буду рад. Во сколько прибывает ваш автобус из Новосибирска? – Николай Иванович всеми силами пытался узнать час прибытия Хорошева на автовокзал, потому как самолет из Пулково не мог приземлиться в Тернове при всем желании. Местный аэродром – лишь посадочная площадка для вертолетов и «Ан-2», именуемых в простонародье «кукурузниками». – Вас встретят.

– Это было бы кстати, – обрадовался подполковник.

– Вот и замечательно. А я к вашему приезду приготовлю чудный стол. Помните тех замечательных креветок в нашу первую встречу?

Хозяин дома вдруг увидел перекошенное лицо Уса, который что-то махал рукой и показывал пальцем в трубку.

– А шашлычок помните?

– Как не помнить...

Короткая пауза, и Полетаев услышал странный вопрос. Его визави с каким-то вызовом в голосе справлялся, кто его будет встречать на вокзале. Те же салабоны или более серьезные люди. Николай Иванович отнес это за счет военной грубости и прямолинейности.

Между тем гримасничанье Уса достигло своего апогея. Он продолжал тыкать пальцем в трубку, заставляя босса хотя бы немного подумать головой и догадаться о приближающейся опасности...

«Нужно будет разобраться с этим неврастеником», – подумал Пролет.

– После того случая я провел реформу в своих незаконных вооруженных формированиях, – криво усмехнулся он, уже обдумывая, какие задачи по «приему» «высокого гостя» он отдаст Усу сразу по окончании разговора. – Сейчас у меня работают исключительно специалисты высшего класса, Валентин Матвеевич.

– Правда? – переспросил тот. – Сейчас посмотрим...

До Полетаева еще не дошел смысл последней фразы, как он понял, что посредством пантомимы пытается объяснить ему Ус...

Странно, но в этот момент Полетаев совершенно спокойно пожалел о том, что живет на большом расстоянии от города. Строят справа дом, и стук от вбиваемых свай раздолбил уже весь мозг. Однако когда этот дом еще построят? Нескоро...

А еще он подумал о том, что несказанно туп. Тот стук в трубке, к которому он быстро привык, как и к вбиванию свай у себя за окном, и был вбиванием свай у него под окном...

Страшный грохот разорвал все уличное пространство и ворвался в дом сквозь вбитые внутрь окна первого этажа. Точно такой же звук издавали американские гаубицы, стрелявшие по Багдаду, в выпусках мартовских новостей...

Часть вторая

Глава 1

Еще три часа назад Струге был если не счастлив, то вполне доволен судьбой. У него есть все, что нужно нормальному мужику: любящая, понимающая жена, работа, которой можно отдаваться без остатка, верный друг... У него даже собака есть! Пусть он слюнявый и надоедливый, вечно мешающийся и путающийся под ногами, но он его преданный пес! Его Рольф...

Три часа назад к этому благополучию добавился еще и отпуск. Это та июньская пора, когда чемпионат второй лиги по футболу вошел в стадию разгара и можно ходить на стадион и болеть за «Океан», думая лишь о том, как Кравченко будет проходить по своему правому краю, а не о том, как выстроить завтра процесс. Одним словом, было все...

А полчаса назад случилось нечто, что перечеркнуло все планы, откатив спокойствие судьи даже не на исходные позиции, а на рубеж риска. Критический рубеж, после которого один лишь шаг назад, то есть ошибка, превратит все вышеперечисленное в прах. Выходя из «Волги» Вадима у его дома, куда они приехали, чтобы обсудить ситуацию, Антон чувствовал, как тяжелеют ноги. За один утренний час он устал гораздо сильнее, чем за вчерашний день, полностью проведенный в суде.

Расположившись на широком диване напротив телевизора, они вяло, словно неохотно, раскупорили по бутылке «Сокола» и стали поедать глазами экран. А на экране шло веселье. Струге, Пащенко и Хорошев пили коньяк, ели вкусную севрюжью икру стоимостью сто долларов за килограмм и разговаривали о прожитых днях и своих планах. Вот сейчас, когда Валька наливает Вадиму хванчкару, он говорит: «Попробуй, оно настоящее, девяностого года разлива». А Пащенко отвечает: «А на вкус такое же, как две тысячи второго». Смех. Да, смешно...

Единственное звуковое сопровождение, которое присутствовало на экране, было пение молодого кастрата из ресторанного «оркестра» репертуара русских шансонье. Разговора троих мужиков за богато уставленными снедью столиками слышно не было, но Струге помнил каждое слово. Вот сейчас Хорошев спросит: «А как у тебя в личном плане, Антон?» «Гораздо лучше, чем я предполагал», – ответит Антон. И снова смех. Идиотский, совершенно неоправданный смех при несмешных обстоятельствах, который имеет место быть лишь при подобных бестолковых встречах бывших школьных друзей.

Ни секунды не смущаясь, Антон пил пиво из бутылки большими глотками и не отрывал взгляда от экрана. Рядом, на столике, стояла кружка из коллекции Пащенко с изображением бравого солдата Швейка, но Струге не обращал на нее никакого внимания. Ему хотелось пить из горлышка, чтобы кипящая холодом жидкость, не успев выветрить ни одной молекулы газа, уходила внутрь и своим бурлением заставляла работать голову. Сегодня ему можно, у него отпуск, черт побери. И если кто-то думает, что судьи не пьют пиво, а лишь берут взятки, тот сильно заблуждается. Есть судьи, которые умело сочетают и то и другое, а есть те, которые обходятся лишь пивом. Струге хватало лишь такого дискредитирующего звание судьи момента, как питие хорошего пива в закрытых помещениях...

Холодильник на кухне недовольно чмокнул, и Пащенко появился в дверном проеме комнаты с очередной парой.

– Честно говоря, – едва слышно бросил он, прицеливаясь открывалкой к горлышку, – я даже не знаю, с чего начать поиски выхода. А его нужно найти, Струге... Через два-три-четыре дня, когда эти двое повяжут Валю, мы накроемся медным тазом. Тазом... – передразнил он сам себя. – Это я мягко выразился.

Антон откинулся на спинку дивана и нажал на пульте «PAUSE».

– Я одного не могу понять! Хорошев бандитствует в городе уже полгода, почему же тогда его фамилия ни разу не светилась ни в сводках, ни на экране местных новостей?! Из объяснения этих бравых «федералов» следует, что под ним устойчивая организованная группа, и это означает, что она должна быть активна, заниматься постоянным поиском возможных объектов совершения преступлений. Но ни разу ни я, ни ты не слышали о такой группе! Полгода, Пащенко! Полгода!..

– И что с того, что полгода? У Хорошева отличная выучка, он дисциплинирован и прекрасный организатор. Человек служил в армейской разведке, и ты хочешь, чтобы на экране появилась его рожа, а под ней размер награды и надпись – «Особо опасный преступник»?! Ты насмотрелся американских детективов, Антон Павлович! Валек мастер своего дела, и если о нем ничего не слышно в городе, то это не недоработка телевидения и наших терновских ментов, а заслуга самого Хорошева! Сколько за последние шесть месяцев зафиксировано нападений на инкассаторов? Три. Все – глухие «темняки». Сколько было перестрелок? Не пересчитать. А сколько продается дорогих иномарок с перебитыми номерами? Мне продолжать? Раскрывается двадцать процентов преступлений по горячим следам, и еще тридцать-сорок пять в ходе оперативной работы. А сколько остается нераскрытыми? Антон, нет ничего удивительного в том, что Хорошев стоит в тени. Вполне возможно, что он – «серый кардинал», который управляет своим подразделением из собственного кабинета. Случись непредвиденное – крайним окажется какой-нибудь «зиц-председатель» из молодняка. Они сейчас на зону за «правое дело» идут, как выпускник школы – в университет. С гордо поднятой головой и твердым убеждением в том, что выбрал специальность по способностям. Так что ничего удивительного. Полгода для стандартной банды – не срок. Так же, как для бешеной собаки пять километров – не крюк... О Вале город еще услышит. И будет лучше, если к этому моменту исчезнет связь между ним и нами в виде двадцати метров видеопленки любительской записи.

Струге молча покачал головой. Как не покачать, если он был готов подписаться под каждым словом прокурора?

– Сегодня ночью какой-то бой на окраине города был, – продолжил Вадим. – Областники туда в половине второго ночи выехали, трупы изучать. А опера из ГУВД с часу ночи землю роют. Канонада была, как при штурме дворца Амина. А ты говоришь, Вальку не заметно... Как его заметить, если пыли и без него хватает? И потом, свое первое слово он уже сказал. Просверленный Маркин на заводе – это, если верить рябому из Москвы, его рук дело. Вчера утром Валя сыскаря из ФСБ кончает, сегодня ночью какие-то шальные бригады перестрелки устраивают. Город живет...

Вонзив в экран остекленелый взгляд, судья сидел и думал о том, что можно будет рассказать Саше о первом дне очередного отпуска. «Родная, я попал в задницу»? Грубо. Быть пошлым и хамовитым с женой Струге не умел. «Милая, случились непредвиденные обстоятельства, которые в ближайшее время могут поставить крест на моей карьере»?

Антон пожевал губами. Следом прозвучит вопрос: «А что случилось?», после которого самым исчерпывающим объяснением будет ответ: «Родная, я попал в задницу». Да, что-то не складывается сегодня ничего...

Вздохнув, Антон потянулся к бутылке, но вдруг замер на полпути. Его глаза оживленно забегали по экрану телевизора, а от лица отхлынула кровь.

– Что не так? – забеспокоился Пащенко.

Подняв с дивана пульт, Антон отмотал назад метр пленки и нажал на воспроизведение. Снова музыка, снова ожили трое сидящих за столом. Прицелившись в телевизор, как из пистолета, судья нажал на кнопку, как на спуск...

– Кто это?!

Пащенко, с ртом, полным пенящегося напитка, посмотрел сначала на экран, потом на Струге. Сделав большой глоток, без тени смущения заявил:

– Это мы.

– Дальше смотри!.. – вскипел судья. – Столик в глубине кабака! В пяти метрах от нас! Нас снимают, мать-перемать...

Если кто-то думает, что судьи не ругаются, а лишь берут взятки, тот сильно заблуждается. Есть судьи, которые взяток не берут, однако иногда позволяют себе сквернословие. Струге иногда разрешал себе это, как и пиво в умеренном количестве, лишь в закрытых помещениях.

– Конечно, снимают, – согласился прокурор. – Если бы не снимали, то у нас сегодня и голова бы не болела.

Вздохнув, Струге опустил пульт в пустую кружку со Швейком.

– Пащенко, иногда ты мне кажешься не от мира сего, и я склоняю голову перед твоим гением. Но бывают моменты, когда ты просто невыносимо туп! Как на пленке может быть человек, сделавший запись, которую мы сейчас смотрим?!

В глубине кадра, за столиком, сидел мужчина лет тридцати пяти-тридцати семи. Его голову украшала копна рыжих, как костер, волос. Короткая кожаная куртка и джинсовая рубашка со смятым воротником, равнодушный взгляд, уставленный в кончик дымящейся, зажатой в пальцах сигареты...

На столешнице перед этим посетителем ресторана стояли три вещи: чашка с горячим кофе, чей пар застыл над емкостью по причине остановки Струге воспроизведения, пустая пепельница и маленькая видеокамера типа «Хэндикам» с откидным экраном. На ее лицевой стороне, словно кончик булавочной иголки, красным светом горел огонек. Камера была включена на запись, и ее объектив...

– Объектив смотрит на наш столик... – пробормотал Пащенко.

– Помнишь два столика, что стояли в пяти-семи метрах от нас, на возвышении? Рядом с эстрадой? – уточнил Антон. – Буза нас снимал оттуда. Мы бы обязательно заметили это, если бы не были увлечены встречей со старым товарищем! Просто не могли бы не заметить! А этого парня мы не рассмотрели бы при всем желании! Он расположился в глубине, и сектор обстрела его камеры был направлен на нас из узкого коридора, со спины! Вот его мы бы не заметили даже в том случае, если бы вертели головой. Вадим Андреевич, дорогой ты мой прокурор!.. В тот вечер нас снимали с двух позиций!

– Да что же это такое... – словно обиженный ребенок, проговорил Вадим. – Это не вечер встреч, а просто съемочная площадка! Пресс-конференция, черт меня побери!..

Струге промотал пленку на начало, и они еще раз изучили каждое мгновение того вечера. Собственно говоря, это был не вечер, а его десятая часть. Двадцать минут бессловесной пленки, заполненной подвыванием певца из бесталанной ресторанной группы. Буза посчитал нужным снять Хорошева двадцать минут. Сколько пленки потратил на это рыжий? И кого из них троих он снимал?

– Я тебе могу сказать, Пащенко, что этот парень – профи. Если не кинооператор, то мастер наблюдения – точно. Он занял удачную позицию, за нашими спинами. Поскольку люди всегда вертят головой за столом, то имеется твердая уверенность, что пленка зафиксирует стопроцентное доказательство того, что на ней – именно тот, над кем установлено наблюдение. Вместе с этим он остается для объекта за спиной, в «мертвой зоне». Это исключает случайный взгляд на его столик. А теперь посмотри, Вадик, еще раз на пленку и скажи мне, кого снимал этот наблюдатель, если учитывать все, о чем я только что упомянул.

Прокурор усмехнулся:

– Хорошев сидит лицом к нему, а мы – спиной. Значит, он снимал нас. Ты это хотел услышать?

– Да. – Подняв бутылку, Струге посмотрел сквозь нее. Бутылка была пуста. – Я с грустью в голосе вынужден констатировать факт того, что в природе имеется вторая пленка, где мы добродушно распиваем коньяк и хлопаем друг друга по плечам в компании бандитствующего элемента. Вадим Андреевич, кажется, скоро я буду иметь возможность спокойно пить пиво на глазах у горожан. Почаще видеться с женой, общаться с псом...

Поставив бутылку на столик, он спохватился и спрятал ее за диван. Он думал о том, что на этот раз Лукин, кажется, победил. Своим участием в кинофильме под названием «Бандитский Тернов» он доставит старику малую радость. Малую, а как ему будет приятно... Судья Струге в компании человека, совершившего убийство сотрудника ФСБ. Да и прокурору сувенир неплохой. Хотя Пащенко отскочит. Не может быть, чтобы не отскочил – у областного прокурора он в чести. Да и структуры разнятся, как небо и земля. Что простительно прокурору, не позволено судье...

– Подожди-ка, родной...

Струге так и не понял, к кому так обратился Пащенко. Он об этой фразе забыл сразу же, едва Вадим подошел к телевизору и уставился в лицо огненно-рыжего «оператора». Поняв, что так видно еще хуже, прокурор, наоборот, отошел от телевизора и приблизился к комнатной двери.

– Прокрути-ка пару метров...

Антон повиновался.

– Стоп!

Струге покорно выполнил и эту команду. Ожидая развязки этих таинственных перемещений, он вынул из кармана пачку «Кэмел» и бросил ее на стол.

– Что?

Вместо ответа прокурор подошел к мебельной стенке и стал производить внутри нее те же движения, что совершает квартирный вор, занимаясь поиском в чужой квартире золота и наличных. На палас летели счета-квитанции об оплате за квартиру, дипломы, свидетельства, аттестаты... Пащенко рылся в документах.

Наконец, на свет появилось то, на что был направлен весь азарт поисков – маленькая, истрепанная записная книжка, которую Струге узнал с первого взгляда. Он тогда два или три года уже работал в суде, а Вадим продолжал еще нести крест «важняка» транспортной прокуратуры. Эту книжицу, как и темно-синего цвета «адидас», Пащенко приобрел в далеком девяносто шестом, во время их со Струге совместной поездки на Белое озеро. Рыбалка в тот день удалась, но они опоздали на поезд. Пришлось вернуться на станцию и убивать время в ожидании следующего. Вот там-то, в деревенском магазине близ вокзала, Вадим и купил эту записную книжку. Скорее всего, она ему была тогда не нужна, однако выражение «убивать время» Пащенко всегда понимал по-своему. Купив книжку, он заметил на полке магазина кроссовки «адидас» московского производства.

– «Адидас» малазийский – не чета московскому. Они крепче и качественнее, – заявил он тогда.

И вернулся в Тернов с рыбалки с записной книжкой и кроссовками, которые развалились уже через две недели игры в футбол. Сейчас Антон видел эту хранящую имена десятков терновских бандюков книжицу снова. Струге даже не пытался понять, что делает прокурор. Большинство поступков Пащенко находили свое объяснение лишь тогда, когда был достигнут желаемый результат. И очень часто случалось так, что он шел к нему дорогой, которая вызывала у одних недоумение, у иных – сарказм. Эти чувства быстро проходили, когда становилось понятно, что прокурор шел к победе самой короткой дорогой.

Подойдя к телефону, он набрал номер и стал бормотать, как убогий: «Климакова, Климакова... Лара Климакова...»

– Алло!! Пермяков!..

Саша Пермяков – однокурсник Струге и Пащенко по юрфаку. Вместе они оказались и в транспортной прокуратуре. На третьем году службы их дороги разошлись: Струге ушел в суд, Пащенко пересел в кресло прокурора, а Сашка остался «важнячить». Впрочем, дороги последних в ближайшем времени должны были сойтись – Александра Пермякова прочили на должность заместителя Пащенко. Хороший парень Саша Пермяков, который уже не раз доказывал, что заслуживает того, чтобы хотя бы частью себя влиться в неразрывную дружбу Пащенко и Струге. В прошлом году он был серьезно ранен при задержании опасного отморозка и при этом спас жизнь никому не нужной, сволочной бабенке. Можно было бы и не спасать, но Пермяк потом не смог бы смотреть на себя в зеркало. Это не он сказал, на этом мнении сошлись тогда Антон и Вадим. И сейчас Пащенко звонил ему.

– Саня, ты помнишь, в девяносто шестом году мы работали по группе Доноева? Какого Доноева?.. Ну, как ты можешь так беззастенчиво тормозить, Саня?.. Это ишак из Махачкалы, который привез с собой двоих таких же, конченых, и разбойничали они на ветке «Тернов – Белогорск»! С ними мадам еще была, такая импозантная... Ты еще говорил, что если бы ей скинуть лет пятнадцать, а тебе пяток добавить... А-а-а. Вспомнил?! Так вот, их последнее дело сопряглось с «мокрухой», и терпилой там выступил некто Шарохвостов... А-а-а... Правильно, Шарохустов. Молодец. Видишь, вспоминаешь, если намекнуть. Так вот, у этого Шарохустова был брат, который работал в иркутской ментовке, во вневедомственной охране. Когда Шарохустова «замокрили», он приехал и стал вести независимое расследование. Вышел на эту Климакову... Какую Климакову? Ну, это та, которой если бы пятнадцать, а тебе пять... Видишь, память у тебя что надо! Так вот, когда он вышел на Климакову, выяснилось, что у нее в полюбовниках мусорок пригретый из ГУВД по фамилии... – Пащенко посмотрел в книжицу. – Гургулидзе Сергей Александрович. Вот они-то и схлестнулись на почве ревности и кровной вражды...

Не желая, чтобы его мысли сформировались в полный отстой, Струге поднялся и пошел на кухню инспектировать содержимое холодильника прокурора. Когда он вернулся, держа в руке бутерброд с ветчиной, вечер воспоминаний заканчивался.

– ...Так вот, этот Гургулидзе был рыж и ярок. В девяносто седьмом, как раз после этой разборки, он уволился и потерялся из виду. Что? Да, правильно, потерялся, потому что он на хрен никому не нужен был... Так вот, Саня, найди-ка мне установочные данные на этого бывшего оперка. Я хочу опровергнуть теорию о том, что все рыжие – счастливые.

Стерев со лба пот, Пащенко бросил книжку на столик и уставился на Струге усталым взглядом.

– В холодильнике еще есть пиво?

Глава 2

Грохот был такой силы, что Николай Иванович присел. Если бы при этом он держал руки перед собой, то мог вполне сойти за физкультурника, которому приспичило сделать зарядку в половине двенадцатого ночи.

– Поверь бывшему морпеху, Иваныч... – процедил сквозь зубы Ус, который был единственным среди людей Пролета, заскочивших в комнату после взрыва, кто сохранял самообладание. – Это ПТУРС...

– Какой птурс?! – Полетаев лихорадочным взглядом искал в комнате свою одежду. Оставаться во время таких событий в атласном халате он считал невозможным.

– Противотанковый ракетный снаряд, – прокомментировал свой ответ Усов. Свои обязанности охранника Полетаева он помнил очень хорошо. – Иваныч, быстро в подвал, к подземке.

Развернувшись к троим находящимся в кабинете с автоматами в руках бойцам, он скомандовал:

– Мне плевать на окна! В дом они все равно войдут! Держать лестницу и оба входа в дом! Если дело началось с ракет, то у ребят конкретные намерения. Все вниз!! Быстро!..

Задача была проста и сложна одновременно. В подземном гараже стоял «Мерседес», уход за которым осуществлял лично Усов. «Подземкой» назывался длинный коридор под домом, о существовании которого знал лишь ограниченный круг лиц. Настолько ограниченный, что число людей, знавших о нем, можно было сосчитать по пальцам одной руки, и первыми перечисленными были сам Полетаев и Ус. Этот коридор проектировал сам Николай Иванович, и для его строительства и обустройства нанял специальную бригаду из соседней области. Доверять свои маленькие секреты строителям из Тернова, языки которых развязаны во всех забегаловках и рюмочных города, он не хотел. И сейчас Ус вел его, полуодетого, по слабо освещенному коридору, уводя от неприятностей, которые наступили на двое суток раньше, нежели рассчитывал Полетаев.

– Грехи мои тяжкие... – бормотал Николай Иванович, на ходу застегивая ширинку и поспевая за помощником. – Петя, какой год сейчас по календарю?

– Две тысячи третий.

– Меня окружают одни дегенераты... По восточному календарю какой год?!

– А-а-а... – машинально тянул Ус, высматривая опасность даже здесь, в святая святых этого дома. – Козы, по-моему.

– То-то смотрю, вокруг одни козлячьи рожи! Дела по-козлиному идут, подонки рогами мои новые ворота пробивают... Петя, нам бы только из двора уехать... Я тебе потом звание фельдмаршала присвою...

Над головами слышался топот десятков ног и автоматные очереди, перемежаемые пистолетными хлопками. Когда до гаража оставалось около десятка метров, наверху один за другим раздались два мощных хлопка.

– Гранаты, – констатировал Ус. – Не хотел бы я сейчас оказаться на первом этаже дома...

И вот – гараж!

Едва Николай Иванович, словно от этого зависело его спасение, первым протиснулся в автоматически открывшуюся гаражную дверь, он тут же получил сокрушительный удар по лицу. Он пришелся скользом, лишь чиркнув по лбу Полетаева, однако этого хватило, чтобы он, потеряв равновесие и уйдя в нокдаун, сначала отшатнулся назад, а потом, теряя равновесие и стараясь удержаться на ногах, побежал в глубь гаража. Поспешность Полетаева спасла Уса, на рост которого и был поставлен мощнейший прямой правый. Удар крепкого парня гренадерского роста, донельзя, по всей видимости, искушенного в рукопашных схватках, был поставлен именно в челюсть почти двухметровому Усову. Просчет вышел по той причине, что первым в гараже появился Полетаев. Если бы бывший боец изменил направление движения своей руки или первым вошел Ус, судьба любой из его жертв была бы предрешена. Стальной кастет, натянутый на кисть парня, мог раздробить голову быка. Однако удар ушел практически в пустоту.

Преимущество первого хода было уже утрачено. В тот момент, когда он группировался для защиты и нанесения нового удара, он уже проиграл.

Мощный Ус, двумя шагами преодолев разделяющее их расстояние, обрушил свою ногу на кишечник бойца, после чего вонзил ему в глаз ствол своего короткорылого «кольта». Дикий рев заполнил замкнутое пространство и без того тесного помещения. Парень, как секунду назад Полетаев, стал шатать свое тело по гаражу, пытаясь найти в нем место, где утихнет эта ужасная боль...

По его лицу, скользя меж пальцев, короткими скачками продвигалась слизь из уничтоженного глаза...

Кровь брызгала на капот и открываемую Усом дверцу «Мерседеса», превращая белый глянец дорогой иномарки в испорченную первой брачной ночью простыню девственницы.

Резко забросив свое тело в салон, Ус дотянулся до дверцы пассажира, откинул ее в сторону и за рукав затащил Полетаева в машину.

Не желая более сохранять маскировку и понимая, что теперь на счету каждая секунда, Ус довел число оборотов до максимума и пару раз выжал сцепление.

– Что это было, Петя?.. – пробормотал Полетаев, все еще не отдавая себе отчета, где и при каких обстоятельствах находится.

– Телохранителя своего не нужно было увольнять!! Это тебе сдача с тех «расчетных» трехсот долларов, которые ты ему выплатил два года назад!

Ус понимал, что двор наводнен чужаками, жаждущими смерти хозяина, а значит, и его. Более того, он умрет первым. Люди наверху – не лохи, и первое, что они начнут делать, это стрелять в телохранителя. Мысленно прикинув перспективную траекторию движения объемистого «Мерседеса» во дворе дома, Усов отвел назад ручку переключения передач и резко выжал педаль подачи топлива. Свист и визг проворачивающихся колес напомнил ему о том, что через секунду камуфляж на стене дома превратится в крошево и машина вылетит на улицу. Он молил бога лишь о том, чтобы никто из нападавших не стоял рядом с этой бутафорской стеной. Ему не было жаль этого будущего покойника. Просто его присутствие на дороге исключало шанс быстро выехать со двора. А жизнь его и его патрона сейчас зависела только от того, как быстро сможет «Мерседес», разбив пенопластовую стену, развернуться и выскочить из разбитых снарядом ворот.

Если ворота лежат на дороге, или в просвете выезда со двора стоит машина...

Об этом думать не хотелось.

Хотелось думать о хорошем.

Пятилитровый двигатель, доведенный до критической точки, сорвал машину с места, и Николай Иванович почувствовал, как его тело вжимается в сиденье.

Впереди была стена, а за ней – неизвестность...


– А шашлычок помните? – ворвался в трубку довольный голос Полетаева.

Минуту назад Седой молил святого Валентина, своего покровителя, чтобы тот сделал так, чтобы картина, по глупости подаренная Полетаеву, была у него. Когда же он услышал фразу о том, что «Ныряльщик» в его доме, он почувствовал, как по его виску скользнула капля пота. Напряжение, сковавшее его во время разговора, отхлынуло от головы и ушло куда-то под ноги.

Весь разговор мешала разговаривать «машина-раздолбай», забивающая на соседнем участке сваи. Хорошев, пытаясь во время разговора с Полетаевым держаться спокойно, с ненавистью думал о том, какой идиот так торопится забить сваи именно седьмого июня этого года, в половине двенадцатого ночи. Потом ему вдруг пришло в голову, что, услышав в трубке эти звуки, Николай Иванович может «доехать» до того, что его собеседник не в Питере, а за забором. Тревога длилась недолго. Увлеченный разговором, тот совершенно не обращал на это никакого внимания. Вскоре это вообще перестало иметь значение. Сразу после того, как Полетаев признался в том, что картина висит в «красном уголке», рядом с божницей.

«Какого ляда ты ее туда повесил?» – мелькнуло в голове у Седого, и он с раздражением на лице показал одному из своих людей на грохочущий агрегат.

Сначала он хотел приехать в одиночку в дом человека, который заплатил ему пять тысяч долларов за спасение, завести разговор, выяснить, где картина... Однако потом пришлось бы искать мотивированные объяснения тому, зачем она ему понадобилась обратно. Хорошев слишком хорошо знал Николая Ивановича, чтобы поверить в то, что тот, поняв, в чем дело, добровольно вернет ему картину. С подлинной характеристикой Полетаева Седой познакомился задолго до того, как в последних новостях узнал, что он, Валентин Хорошев, полный идиот. Два года назад он, по собственной воле, расщедрился до того, что, поддерживая старую армейскую традицию меняться на память мелочными сувенирами, подарил Полетаеву картину работы Гойи стоимостью около трех с половиной миллионов долларов. Конечно, человек с нормальной психикой и адекватным поведением так никогда не сделает, и Хорошев утешал себя тем, что не совсем понимал, что именно он дарит на память Николаю Ивановичу. Сразу после известия о суперщедрости, о существовании которой внутри себя Хорошев ранее не подозревал, он встревожился на предмет того, что у Николая Ивановича тоже есть телевизор. И нет никакой гарантии, что этот мошенник, уединившись с сигарой перед камином, не интересуется мировыми и российскими событиями. В этом случае лучшее, на что мог рассчитывать в доме Полетаева Хорошев, приди он один и без оружия, это на удар по голове и очередную контузию. В худшем случае он мог бы наблюдать сверху, как Терновка несет его бездушное тело к месту слияния ее с Обью.

Все это заставило Хорошева принять единственно верное, по-военному скорое решение. В его небольшой бригаде численностью в десять человек из откровенных уголовников были только Хан и Буза. Остальные восемь человек – преданные офицеры и солдаты российского спецназа, участники войны в Чечне и Югославии. Подбирал их Хорошев со знанием дела, вычисляя из сотен возможных кандидатур наиболее обиженных властью и не согласных с мнением о том, что войны должны вести политики, а не военные. Одним словом, под «командованием» бывшего подполковника-десантника Хорошева находился десяток пришибленных войнами молодцев, способных откусить курице голову и съесть ее вместе с перьями. Те, кто в свое время не получил обещанных правительством «боевых», те, кого преследовали за мародерство, тех, кто продолжал войну, плохо разбираясь в том, чем она отличается от мира.

Дисциплина в группе Хорошева была на уровне, который свойствен лишь подразделению, находящемуся в районе боевых действий на постоянной основе. Особо отличившихся Седой награждал ценными подарками, о которых на «гражданке» бывшие дембеля могли только мечтать – машины, квартиры, стереотехника. Но все это нужно было заслужить. Заработать, исполняя приказы своего командира в точности до той интонации, которой они отдавались. Ошибки или лень карались самым жесточайшим образом. Однако все это можно было терпеть, полагая, что это – самый простой и верный способ получить то, что им не смогла дать война. Именно этот коллектив из восьми человек, вооруженный на уровне отделения «морских котиков» армии США, прибыл этой ночью к дому Полетаева. Проводником в этом доме с лабиринтами должен был стать один из бывших телохранителей Николая Ивановича, с которым хозяин поступил так же, как правительство поступило с людьми Хорошева...


– Как не помнить... – проговорил в трубку Седой, отвечая на вопрос Пролета о шашлыке.

Повернув голову к одному из своих бойцов, Хорошев коротко качнул головой. Ни секунды не медля, тот подошел к странному предмету, расположенному на дороге меж двух джипов, и скинул брезент. Взору Седого предстал противотанковый ракетный комплекс «Корнет» стоимостью шестьдесят пять тысяч долларов, в любой момент готовый насквозь прожечь пятнадцатисантиметровую броню. Именно такими иракские гвардейцы жгли американские «абрамсы» на подступах к Басре. Было бы глупо платить такие деньги за то, что можно было украсть, и два месяца назад такая кража состоялась. Информационное обеспечение Хорошева, работающее на профессиональном разведывательном уровне, подсказало номер поезда и номер вагона, где среди прочего гуманитарного груза, отправляющегося с Украины в Ирак, через Сирию, спрятаны несколько таких аппаратов. Люди Седого перетрясли все мешки и изъяли из вагона пять «корнетов». После такого варварского потрошения арсенал Седого пополнился новейшим вооружением, а под Багдадом кто-то был вынужден по старинке бросать на броню «абрамсов» «коктейли Молотова». Все комплексы были перевезены из Крыма в Тернов на железнодорожном транспорте, и вот, наконец, пришел черед испытать новейший вид вооружения. Полигоном для этого был выбран шикарный дом терновского мошенника и прилегающие к нему окрестности.


Заканчивая теперь уже совершенно бесполезный разговор, Седой поинтересовался, кто будет «встречать» его на вокзале. Та же беспонтовая молодежь, жующая жвачки и сплевывающая себе под ноги, или более подходящие для серьезной работы люди. Полетаев с какой-то странной паузой ответил, что время ошибок давно прошло и теперь на него работают профессионалы высокого класса.

– Сейчас посмотрим... – пробормотал Седой, захлопнул крышку на миниатюрном «samsung» и повернул голову к человеку, замершему рядом с ПТУРСом. – Огонь!

Боец нажал на пуск.

Короткий резкий хлопок, и заряд, шипя и свистя, понесся к воротам особняка...

Картина, произошедшая спустя секунду, заставила усомниться в целесообразности применения данного вида вооружения Российской армии даже самого Хорошева. Можно было вполне обойтись и простым ручным гранатометом, каким вьетнамские «чарли в черных пижамах» сбивали американские «вертушки» над джунглями.

Тонкая прямая из дыма от реактивного двигателя, оставшаяся висеть в воздухе, указала место, куда попал снаряд. Им оказался центр бронированных ворот. Обе створки, каждая весом в полтонны, подлетели вверх, как разорванная собакой коробка из-под телевизора и, словно картонные, некоторое время планировали над оградой. Внутри двора продолжал звучать грохот от обваливающегося высокого крыльца и обрушивающейся стены фасада.

– Вперед! – проревел Хорошев. – Огонь по необходимости и только на первом этаже! – Он точно помнил, где находится «красный уголок» Полетаева. – На втором – только ножи! Если кто хоть раз выстрелит – задавлю!..

Пройдя горнило Македонии, Албании и Сербии, он плохо разбирался в методах достижения желаемого результата нормальными способами. Едва его ноздри ощутили пороховую гарь сгоревшего после сработки ПТУРСа пороха, им овладел бес.

После того как послышались ответные выстрелы, бес его оседлал...

Служба безопасности Николая Ивановича, которая в совершенно безобидной обстановке для своего шефа постоянно бычилась, при выезде шефа в город носила темные очки и то и дело прикладывала руку к уху, хотя там не было никакого микрофона, осела и прорвалась на самом тонком месте. То есть по всем швам. Последний «наезд», который испытывали на своей шкуре подчиненные Николая Ивановича, был приезд судебных приставов с демонстрацией обманутых вкладчиков. Поэтому тот ответ, который они могли дать людям Хорошева, назвать сопротивлением можно было лишь с большой натяжкой. Поняв, что никаких документов и удостоверений им не предъявляется, осознав, что их просто уничтожают, они сделали несколько ответных выстрелов и стали отступать в глубь дома. Мысль о том, что нужно спасать босса, в этот момент им в голову не пришла.

Три коротких броска – и пятеро из восьми спецов Седого уже заняли второй этаж.

– Зачем столько крови... – бормотал Хорошев, поднимаясь по лестнице, на которой в неестественных позах прогнулись двое коротко стриженных молодых людей – часть охраны Полетаева, не сумевшая подняться быстрее, чем это сделали отставные спецназовцы. – Эй, наверху! Ничего там не трогать! Я ищу картину размером сорок на тридцать, с карандашной мазней! На ней нарисован голо...

Дверь справа распахнулась, и Хорошев увидел еще одного, насмерть перепуганного охранника дома. Даже не сбавляя шага, он направил в его сторону пистолет и нажал спуск.

– ...жопый мальчишка, который стоит у воды и глупо хохочет. Тому, кто его найдет первым, обещаю награду в тысячу долларов. Кто хочет заработать месячный оклад капитана миротворческих сил?

Поднявшись на второй этаж, он увидел интересную сцену. Пятеро тяжело дышащих подчиненных стояли по периметру комнаты, держа автоматы стволами вниз, а в центре, рядом с трупом парнишки лет двадцати двух от роду, лежал такой же моложавый детина и широко раскрытыми глазами смотрел на перерезанное горло товарища. Тело обоих била мелкая дрожь: одного от ужаса, второй агонизировал...

– А обойтись без этого нельзя было? – посочувствовал потенциальному мертвецу Хорошев.

– Ты сказал – ножами, – тихо возразил совершенно лысый подчиненный Седого, вытирая вороненое лезвие австрийского ножа. Ему было лет сорок на вид, и было совершенно ясно, что все сказанное старшими командирами он безоговорочно принимает на веру. – Значит, ножами... И потом, мне показалось, что он хочет в меня выстрелить.

– Чем?! – усмехнулся Хорошев. – Соплей из носа? Где ты тут видишь оружие? Ладно, валите отсюда и разойдитесь по всему дому. Меня интересует картинка, о которой я распинался минуту назад.

Оставшись наедине с живым пленником, Седой придвинул к нему стул и вынул из кармана пачку «Мальборо».

– Куришь?

Охранник отрицательно покачал головой.

– А меня помнишь?

Ответ тот же.

– А у Полетаева давно работаешь?

Когда охранник покачал головой в третий раз, Хорошев вытащил из-за спины пистолет и снова нажал на крючок. Вопль, последовавший вслед за грохотом, подсказал, что молодой человек не так уж нем, как хочет казаться.

– Я тебе задам всего один вопрос. Где в этом доме висела картина с голым мальчиком?

– В сауне... – Парень корчился от боли, сжимая рукой простреленную икру.

– Я там был, – сообщил Хорошев. – Картины нет.

– Тогда я не знаю... Откуда мне знать?! Я – «подай-принеси»!.. Ты ведь не убьешь меня? Не убьешь?!

– Не убью, – пообещал Седой, разглядывая интерьер кабинета.

Ему всегда хотелось иметь такое просторное помещение. Расставить кадки с пальмами, обязательно – кофейное дерево, кожаную мебель и в углу, рядом с камином, небольшой бар. Здесь все было так, как представлял в своих мечтах Валентин Матвеевич Хорошев. Он часто видел себя, процветающего бизнесмена, далекого от криминала, сидящего в кресле перед распахнутой балконной дверью, с книгой Коллинза в руке, в шесть часов утра. В час, когда сад только пробуждается, и на глянцевой поверхности цветов миллионами разноцветных огней светится роса... На улице прохладно, но Валентина Матвеевича греет плед и большой бокал с уже наполовину выпитым коньяком...

Встряхнув головой, Хорошев пришел в себя. Эти мечты являлись частью его существования, они заставляли его действовать и шаг за шагом приближаться к этому кабинету с кожаной мебелью, распахнутым окном и пледом на коленях. Резко встав, Седой подошел к компьютеру. Было ли это удачей, или это вовсе ничего не значило, но перед бегством Полетаев листал Интернет. Расцветший после продолжительной паузы экран представил взору Хорошева шикарный домик во всех проекционных измерениях. На этой страничке мировой паутины торговали домами по всему миру. Николая же Ивановича интересовал именно двухэтажный скромный домик с белыми стенами. Присмотревшись, Хорошев прочитал: «Зальценбург, 1 050 000 Е».

– Эка хватил! – восхитился он. – Вот куда собирается вложить миллион моих евро уважаемый Николай Иванович! Ай, молодца... Ну, так как, молодой человек? Как насчет картины? Она ведь где-то тут, нет? Что скажешь?

Глубоко затягиваясь, Хорошев открыл память компьютера и быстро вычислил все, что в последнее время интересовало Полетаева. С каждым новым просматриваемым файлом настроение Хорошева портилось все сильнее и сильнее. Николай Иванович ближайшие два дня посвятил исключительно живописи. Причем той ее части, которая касалась известного испанского художника Франсиско Гойи. Пролета интересовали даже такие тонкости великого мастера, как его переписка с вольнодумцем Ховельяносом и поэтом Кинтаной. А вот и список произведений автора, с указанием на то, какие из работ где находятся, какие утеряны безвозвратно вследствие имеющихся доказательств об их порче или уничтожении и о каких из них не имеется сведений. Среди последних значился и «Маленький ныряльщик».

Дальнейший поиск можно было не проводить. Приглашая в дом Хорошева и сообщая ему о том, что «картина висит рядом с лампадой», Полетаев беззастенчиво врал. Он знает и о цене картины, и об ее авторе почти все. И сейчас, когда «Мерседес» этого грязного мошенника умчался в направлении города, Хорошев понял, что ошибся. В доме картины нет и быть не может. В лучшем случае он ее увез с собой. Однако поразмыслив, Седой пришел к выводу, что и тут он не прав. Такой осторожный тип, как Полетаев, никогда не станет держать в доме вещь, зная о ее сногсшибательной стоимости.

– Коля Полетаев ждет из-за кордона гостя. Да, парень?

Устав от риторических вопросов, тот молчал и тихо сопел. Страх заглушал боль, а убежденность в том, что его пристрелят, перевешивала доверие к слову этого человека. Хотя, может, он и правда не станет его убивать?

Седой поднес к губам портативную радиостанцию и коротко бросил:

– Все наверх. Отбой карнавалу...

Приближающийся топот ног заставил раненого похолодеть и сжаться в комок. Он, накачанный парень, ростом выше ста восьмидесяти сантиметров, был похож сейчас на маленького школьника, на которого напала кодла уличных урок.

– В доме картины нет, – сообщил вошедшим Хорошев. – Я не пойму, как можно было упустить «мерина» с Полетаевым?! Что, ограду никто не держал в прицеле?!

– Что толку, Седой, если у «мерина» горшки на пять литров и кузов бронированный?! – вскипел один из спецов. – Я его с левого борта от фары до багажника обмолотил из АКМСа! Рикошеты такие были, что я думал, половину своих положу!..

– Будем искать, – голосом артиста Никулина произнес Хорошев и поднял пистолет.

– Ты обещал не убивать!!! – завизжал качок.

– Правильно, – согласился Седой и поморщился: – Слово свое мужчина должен держать и честь свою блюсти. Все правильно, спасибо, что не дал мне опарафиниться. – Махнув одному из бойцов, он едва слышно процедил: – Убери ты.

Выходя из дома, Хорошев заметил:

– Что-то я выстрела не слышал.

– Ты же сказал – на втором этаже никакой стрельбы...

– С чего вы такие кровожадные?.. – Придержав перед собой дверцу, чтобы сплюнуть на асфальт двора, Хорошев выдавил: – Найдите мне этого ублюдка. Через два дня картины у него может уже и не быть.

– А если он сейчас в ментовку подался? – предположил лысый. – Так поступит любой нормальный, перепуганный за свою жизнь человек.

– Он не нормальный. И он не перепуган...

От неожиданного предположения Хорошев почувствовал, как у него запершило в горле, и он зашелся в кашле. Когда миновал приступ, он снова открыл дверь и снова сплюнул. Теперь уже с злостью. Первый раз он ответил машинально, не подумав. Теперь у него была точная версия правильного ответа.

– Николай Иванович Полетаев скорее взойдет на костер вместе с картиной этого еретика, нежели отдаст ее мне в обмен на жизнь.

Два джипа отъехали от разоренного дома за полчаса до того, как на номер «02» позвонит какой-то мужик. Он будет говорить дежурному, что является механиком машины, вбивающей в землю сваи, будет рассказывать о том, как сразу после начала стрельбы у дома господина Полетаева к нему подошел какой-то человек в маске и выстрелил ему в голову. А после того, как он очнулся, он увидел над домом господина Полетаева серый дым, разбитые ворота и... И услышал тишину.

Дежурный будет нервничать от того, что ничего из этого телефонного звонка не понимает. Например, как можно звонить в милицию, если тебе полчаса назад выстрелили в голову, или зачем братве таскать по городу пушки, от выстрелов которых рушится дом. Однако на всякий случай, перестраховки ради, перенаправит вызов по территориальной принадлежности в соответствующий райотдел. К тому самому месту, откуда звонил внезапно оживший после выстрела в голову строитель.

– «Томагавком», «томагавком» они по воротам били! – будет убеждать он растерянного, приехавшего на вызов лейтенанта милиции. – Это я вам точно говорю – у меня зять в РВСН на Камчатке служит.

Глава 3

– Рыжий, рыжий, конопатый, снял он Струге аппаратом... Аппаратом не простым, аппаратом потайным...

– Хочешь, чтобы меня вырвало? – осторожно поинтересовался Антон, уже в четвертый раз за десять минут мужественно выслушивая от Пащенко одно и то же.

Тот агрессивно вел машину по дороге, объезжая препятствия на грани фола. Для Струге было очевидно, что, бормоча бессмысленные фразы, Вадим ищет возможность ловко объехать не пешеходов и «чайников», а появившуюся проблему. Четверть часа назад позвонил Пермяков и назвал адрес рыжего человека, которого прокурор узнал на пленке. Понимая, что фарт сопутствует лишь тем, кто находится в движении, обе «кинозвезды» покинули прокуратуру и сейчас приближались к дому своего «кинооператора».

Снимать на пленку частную жизнь не только судьи и прокурора, но и любого другого человека, не имея на то соответствующего разрешения, – большой риск. Неформальные санкции за данный род незаконной деятельности имеют весьма широкий диапазон наступивших последствий для лица, ею занимающейся. От разбитого лица и перелома пальца, которым на камере нажимается кнопка с надписью «REC», до купания в проруби. Проведение любого из четырнадцати предусмотренных законодательством оперативно-разыскных мероприятий без наличия в кармане красного удостоверения с фотографией «3х4» в форменной одежде – весьма рискованное занятие. На такое можно пойти лишь в том случае, когда нечего терять или, наоборот, когда есть много того, чего можно лишиться. Однако есть еще одна категория граждан, которые ходят по лезвию ножа. Как правило, единственное, что они рискуют потерять – это жизнь и здоровье, однако они с настойчивостью идиотов следят, снимают, высматривают, выслеживают и иногда даже занимаются квалифицированным шантажом. Очень часто такая чересчур активная жизненная позиция заканчивается для них разочарованием. Они часто получают по морде, их бьют ногами в пах и по коленкам, подвешивают вверх ногами в сырых гаражах и подвалах, постоянно задавая один и тот же вопрос: «Кто тебя послал, крыса?»

Хлеб для частного детектива в России продается по гораздо более высокой цене, чем для постоянно страдающих от нехватки денег пенсионеров. Этот хлеб достается им очень дорогой ценой. Струге и Пащенко, входящие в подъезд одного из них, собирались в данный момент еще раз подтвердить эту горькую для любого частного сыщика истину. Объектом такого мероприятия в этот час в Тернове должен был выступить сыщик частного детективного предприятия «Агата» Сергей Александрович Гургулидзе.

– «Агата» – это, я понимаю, Кристи? – спросил Пащенко, нажимая кнопку звонка.

– По всей видимости. – Струге закрыл большим пальцем объектив «глазка». – Хотя обычно такие названия дают другим предприятиям. С неограниченной безответственностью. Газеты читаешь? «Киски познакомятся», «Игривые дрессированные тигрицы потрутся о ноги»...

– Кнут-то брал в руки, брат? – Пащенко похабно мигнул глазом. – Признайся...

Ответить Струге не успел. В квартире послышалось шлепанье тапок о линолеум, и чья-то голова прижалась к двери изнутри в том месте, где Антон держал палец. «Глазок» был закрыт исключительно для того, чтобы, если случится, что человек внутри привык ходить бесшумно, не смог принять решение быстро покинуть квартиру через балкон. Третий этаж для человека, чувствующего приближение возмездия, – мелочь. Он перемахнет через перила, не задумываясь ни на секунду. Однако, если глазок будет закрыт, профессионализм сыщика наверняка победит. Он обязательно поинтересуется, кто там, за дверью. Однако сейчас становилось ясно, что «глазок» можно было и не закрывать. Во-первых, в шлепанцах с балкона прыгать не станешь, во-вторых, хозяин ничего не боялся. Так по квартире ходят лишь уверенные в собственной безопасности люди.

Не получив никакой информации, хозяин спросил, кто пришел. В голосе, как и в поступи, испуга не было.

– Уголовная ответственность.

Пащенко всегда нравился судье за то, что в двух словах мог сформулировать как претензию, так и ответ на нее. Однако собеседник за дверью либо был тугодумом, либо, оттягивая время, с быстротой Бэтмена облачался в скафандр для отлета. Иначе его ответ «Я не понял» расценивать было нельзя.

– Что ты не понял, Пуаро? – вмешался Струге. – Транспортная прокуратура. Федеральный судья. Весь состав суда для начала процесса. Извини, адвоката не захватили. Но ты его и не заказывал.

– А я и судью с прокурором не заказывал. – У некоторых людей чувство юмора просыпается лишь тогда, когда он ощущает, как тяжелеют брюки.

– Правильно, – похвалил Струге. – Ты не заказывал, зато тебе заказали. И, если ты сейчас не поспешишь открыть дверь, ты воочию убедишься, какими омерзительными вещами занимаются данные категории граждан во внеслужебное время.

Замок щелкнул, словно убеждая обоих гостей в том, что хозяин пойдет на все, лишь бы не смотреть на то, чем занимаются судья с прокурором, когда, придя домой, бросают в угол портфель...

Просвет двери озарился ярким светом, бьющим из окна кухни. Солнце разливалось по всему коридору и слепило глаза, а посреди этого великолепия торчала, заслоняя светило, копна волос частного сыщика.

– Я ни в чем не виноват, – заявил он, как бы оправдывая наличие над своей головой светящегося нимба.

– Да ну?!!

Не выдержав грохота вопроса прокурора, Гургулидзе, а теперь сомневаться в этом не приходилось, подался спиной в комнату.

Пользуясь секундным замешательством любителя подсматривать в замочную скважину, Антон быстро осмотрел интерьер.

Топчан со смятым цветастым покрывалом и подушкой, на которой была вмятина, соответствующая размеру головы сыщика. Два кресла с небрежно собранными накидками, письменный стол, заваленный газетами, журнальными вырезками и книгами по юриспруденции. Посреди стола возвышался компьютер со светящимся экраном, в котором застряла таблица отправления электронной почты. Типичное жилище частного сыщика, занимающегося скабрезными делами во вред своему здоровью. Струге подумал о том, что, оттяни он на себя ящик стола, его взору предстанет «кольт» тридцать восьмого калибра и полупустая, дежурная бутылка виски. Детективы, они детективы, что в России, что за океаном. В углу комнаты на деревянной тумбе возвышался телевизор «SONY» с диагональю в двадцать один дюйм, и по площади всех этих дюймов прыгала и падала в руки балерона балерина. Прыгала и снова падала, стараясь оказываться в объятиях партнера в согласии с ритмом Чайковского. По первому каналу давали балет «Щелкунчик». Справедливо рассудив, что ни один нормальный человек, тем более частный детектив, не станет лежать на тахте и, сохраняя спокойствие, смотреть на это, Струге предположил, что телевизор был включен давно, а Гургулидзе был занят другим, не связанным с просмотром балета делом. Причем занят так сильно, что просто не замечал, что происходит вокруг него. Даже Рольф Антона Павловича, когда случайно становился свидетелем демонстрации по телевизору балета или оперы, садился посреди комнаты и начинал утробно выть на окно.

– Документы покажите, – не то угрожая, не то цепляясь за последнюю надежду, промямлил Гургулидзе.

Прокурор вынул свои грозные корочки и раскрыл их перед носом сыщика так, словно это была музыкальная открытка. Поняв, что все пропечатанное въелось в память Сергея Александровича, попросил сделать ему аналогичное одолжение.

– Смотри, Антон Павлович! – показал он судье синюю книжицу. – «Владелец данного удостоверения имеет право на ношение служебного огнестрельного оружия и специальных средств самообороны». Где «пушка», Гургулидзе?!

– Нет у меня никакого оружия! – возмутился тот. – По какому праву произвол?

– На произвол прав не нужно. – Струге все-таки выдвинул ящик стола. Вместо «кольта» и бутылки под его рукой оказалось около сотни цветных фотографий и несколько видео– и аудиокассет. По тому, что ни один из изображенных на фото не смотрел на экран, и при этом некоторые из объектов фотолюбителя Гургулидзе находились в нагом виде, причем чаще всего – попарно, Антон Павлович догадался, что о присутствии рядом с собой фотообъектива они в тот момент вряд ли догадывались. – Пащенко, здесь материала на пятьдесят три бригады шантажистов. Наш Гургулидзе – кровожадный вымогатель Мориарти из рассказов о Шерлоке Холмсе. Тебе не стыдно, Сергей Александрович? Носишь грузинскую фамилию и при этом такими делами занимаешься! Какого грузина ни спроси, он обязательно из князей и непременно из потомков Тамары.

– Я не грузин.

– Странно. Глаза голубые, волосы рыжие. Портрет истого грузина. Да и фамилия. Что вы голову морочите, генацвале?

– Мама второй раз замуж вышла, за грузина. Так что моя фамилия не имеет к моим корням никакого отношения.

– Итак, господин Гургулидзе, – перебил его Пащенко. Он закурил, придвинул к тахте, на которой сидел сыщик, стул и сел. – Сергей Александрович. Бывший оперуполномоченный уголовного розыска, проработал в органах шесть лет, после чего был уволен по статье «пятьдесят восемь», пункт «К». Сиречь – «грубое или неоднократное нарушение дисциплины». Это на бумаге, в туфтовых материалах служебной проверки, гниющих среди прочих писулек в архиве ГУВД, в личном деле офицера милиции.

– За отсутствием стоящих дел вы решили поворошить мое прошлое?

– Будет! – махнул рукой Вадим. – Если бы я хотел вас в следственный изолятор определить, я бы давно уже это сделал. Разыскал бы тех двоих молодых людей, одному из которых вы, избивая в своем кабинете автомобильной покрышкой, сломали три ребра, а второму, привязав его к стулу, пилили напильником зубы. Потом, кстати, четыре из них выбили. Между прочим, в объяснениях вы ссылались на свою горячую кавказскую кровь. А тут мы слышим новость, которая разъясняет кое-какие мелочи. Оказывается, вы не пылкий горец, пытавший подозреваемых в состоянии аффекта, а просто банальный садист!

Гургулидзе закурил тоже, и сейчас они с Пащенко стали похожи на двоих корешей, решивших перекурить перед тем, как идти на кухню допивать остатки водки.

– Потом оказалось, что подозреваемые не подозреваемые, а свидетели, а после стало известно, что они и свидетелями быть не могут, ибо в тот вечер, когда на Брянской случилось убийство, один из них был на соревнованиях в Будапеште, а второй – в Египте. В шоп – блин – туре. А били вы их, Гургулидзе, потому что обидно вам было за свою участь. Один из ваших пленников – способный парнишка, боксер, который через месяц должен был лететь на чемпионат Европы, второй – преуспевающий бизнесмен. А вы кто? Жалкий оперишка, курящий «Бонд» и живущий от зарплаты до зарплаты. И не вынесли вы обиды, Гургулидзе...

Дотянувшись до чашки, в которой засох пакетик «Липтона», Пащенко бросил туда дымящийся окурок.

– Пожалели вас тогда начальники. А знаете, почему пожалели? Потому что многие из них такую же обиду испытывали за свою неудавшуюся жизнь. И вместо того, чтобы за самоуправство и нанесение побоев, а также за причинение умышленного вреда здоровью вам срок размотать, вам скропали вонючую проверочку, где указывалось на то, что употребляете в рабочее время алкоголь и имеете свойство совершать прогулы. И выгнали за недисциплинированность. Прокатило. А потерпевшим сообщили, что меры приняты. Вот так вы и оказались в частном детективном предприятии. И сейчас с успехом используете навыки, приобретенные в милиции, на практике. Снимаете под заказ людей, стараясь при этом заставать их в самых пикантных ситуациях, провоцируете на совершение противоправных поступков... Грязь, одним словом, месите...

Пащенко пнул ногой стоящий перед ним табурет, и он взлетел в воздух, разметав стоявшие на нем пепельницу, чашку и телевизионный пульт.

– Я уверен в том, Гургулидзе, что официальная часть работы занимает в вашей частной детективной деятельности всего несколько процентов. А остальное...

Вадим принял из рук Струге фотографии и одну за другой стал бросать их на пол, к осколкам чашки.

– Ну вот... Жена Сафьянова в коитусе с каким-то мачо... Серж, муж Татьяны Викторовны, за этот «мэйк ап» сначала тебе попу до ушей порвет, а потом ей. А мне потом ваши швы считай в анатомке... Отступные уже получил или нет еще? Наверное, получил, потому что Татьяна Викторовна не допустит, чтобы ее мужу, вору в законе, прислали такие снимки... А это что? Ты сдурел, что ли?! А зачем ты снял Альберта Моисеевича Хорина?! Струге, смотри, Алик в сортире мочится... Я что-то не понял, Гургулидзе, ты собирался снять с Хорина денег за разглашение факта того, что он отправляет в туалете естественные надобности?!

– А он не ссыт. Он дрочит.

– Вон оно ка-а-ак... – Пащенко брезгливо выронил из руки карточку. – Тогда, конечно...

Вздохнув, он сгреб фото в кучу. В эту же кучу Струге свалил десяток найденных кассет.

– Пора спасать мир от гнусного извращенца, – провозгласил прокурор. – Но перед тем как тебя избить, хочется задать один вопрос. Где та кассета, на которую ты снимал меня и этого мужика в ресторане поселка Кольцово?

Отпираться было бессмысленно. Гургулидзе отрицал бы очевидное до хрипоты в голосе, однако, увидев перед собой прокурорское удостоверение того, на кого он совсем недавно направлял объектив видеокамеры, струхнул. Вылезла наружу и подноготная шестилетней давности, которая хранилась в милицейских анналах. Сергей Александрович понимал, что короткий рассказ о его прошлом, прозвучавший из уст прокурора, – это неприкрытая угроза, и если вслух еще не прозвучала фраза о том, что все сказанное станет предметом разбирательств в суде в случае отказа идти на контакт, то это только потому, что прокурор с уважением относится к догадливости собеседника. Зачем разговаривать штампами, если и без того все ясно и понятно?

– Я ее передал заказчику.

– Кто заказчик?

– Мой босс.

– Ты что, придурок... – вскипел Пащенко. – Ты так и будешь дальше отвечать?!

Струге не успел опомниться, как услышал короткий хлопок, после которого Гургулидзе повалился на бок. Правый хук Вадима был безукоризнен, сыщик даже не успел отвернуться.

– Валандину отдал! Это директор «Агаты»! Он и заказ делал! Откуда я знал, кто вы?! Мне сказали – я выполнил и получил деньги!.. Валандин сказал сесть на хвост вон ему! – Он мотнул головой в сторону судьи. – И по возможности задокументировать криминал! А какой криминал лучше, нежели пьянка вместе с Седым?! А что касается – «знал – не знал»... Я, когда мне дают работу, личные дела объектов не изучаю!

Антон приблизился к сыщику.

– А откуда ты знаешь Седого?

– Ему Валандин платит...

Струге удивленно вскинул брови и присвистнул.

– И Валандин попросил тебя снять меня вместе со своей «крышей», чтобы впоследствии это оказалось достоянием гласности?! Подобными заявлениями ты оскорбляешь мой разум, Гургулидзе! С каких это щей Валандин будет добровольно класть на плаху голову?! Что может его заставить это сделать?!

– Обстоятельства, которые позволят избавиться от одной «крыши» и заползти под другую, более могучую...

Антон повернул голову в сторону реплики Пащенко. Тот спокойно раскуривал сигарету, пряча от судьи взгляд.

– Ты что, Антон Павлович, так и не понял, кто этим говнюкам тебя заказал? При каких обстоятельствах Валандин решится выполнять на тебя заказ? Под кого можно залезть, не боясь гнева Седого и наступления возможных последствий такого видеоролика?

– Лукин...

Пащенко подтверждающе пожал плечами – «Вот тебе и ответ!» – и подсел к телевизору вместе с десятком мини-кассет.

– Ладно. Проверим, как ты отдал кассету Валандину. Если я сейчас ее обнаружу в этой куче, со следующего месяца начнешь получать в собесе пособие по инвалидности.

Вадим вставил кассету в большую, стандартную и воткнул устройство в приемник видеомагнитофона. Секунда экранного замешательства, и взору судьи предстала живописная картина. Офисный кабинет. Ее не видно, потому что ее загораживает он. Видны лишь две ноги, на которые натянуты черные чулки и две туфли на шпильках. Он стоит между этих ног, и его часто дергающийся белый зад расположен точно по центру экрана. Его брюки упали на ботинки, рядом со столом, на котором лежит она. Ничего необычного, в рабочее время все приходится делать быстро. Ей достаточно лечь спиной на стол и положить голову на факс, ему – расстегнуть ремень и уронить брюки.

На следующей пленке за столом сидел мужик, корчил ужасные рожи и ревел так, что его утробные вопли доносились даже с безмолвной пленки. Объяснение таких мучений верхней половины туловища объяснялось, по всей видимости, тем, что кто-то что-то делал с его второй, нижней и невидимой объективу, половиной.

– М-да... – проговорил Пащенко, вставляя третью кассету. – А у тебя в видеотеке нет других фильмов? Ну, например, где кто-то совершает мирный подвиг? Или сидит и изучает сопромат в библиотеке? На худой конец – «Король Лев», «Три товарища», «Одиночное плавание», «Карнавальная ночь»...

– На той, которую вы вставляете, как раз «одиночное плавание»... – угрюмо пробормотал Гургулизе, протягивая руку к сигаретной пачке, валяющейся на полу. – Хотя я вам под эти названия любую кассету подобрать могу.

«Ресторанной» съемки не было. Становилось ясно, что Гургулидзе не лжет, и Вадим развернулся к детективу.

– Ты знал, кто заказал Валандину этого человека?

Сыщик, посасывая кровоточащую губу, бросил взгляд на Струге.

– Нет.

– А я ему верю! – Хлопнув себя по коленям, Вадим встал. – Гургулидзе – дурак. Его использовали и после оботрут о него ноги. Все в стиле Игоря Матвеевича Лукина. Скажи ему правду, он еще, чего доброго, заартачится. А так и дело сделано, и малой кровью. Когда ты передал кассету, ущербный?

– Вчера вечером.

– Вчера вечером... – Струге прошелся по комнате. – Вчера была суббота. Сегодня, что неудивительно, воскресенье. Соваться в выходные к Лукину этот Валандин не станет, если это не обговорено заранее. Думаю, что не обговорено, потому что Лукин не из тех, кто любит беспокоиться в свободные от работы дни. Я для него – работа. Поэтому вплоть до завтрашнего дня он будет сидеть у себя дома, пить чай с лимоном и ждать понедельника. Где живет Валандин, Гургулидзе?

Адрес можно было не записывать. Валандин жил рядом со Струге, Антон знал этот дом, поэтому Вадим, заметив успокаивающий жест судьи, спрятал записную книжку и ручку в карман.

– Можешь готовиться к затяжному процессу по факту своих чудачеств шестилетней давности по вновь открывшимся обстоятельствам, – пообещал сыщику Пащенко и прихватил за ручки пакет, в котором было сложено все, что могло впоследствии являться для Гургулидзе предметом шантажа. – А это мы заберем с собой. Если на суде возникнут какие-то противоречия, я думаю, будет уместно кое-что показать и прокрутить перед судьей. Отношения к делу это иметь не будет, поэтому зачтется тебе потом, когда персонажи этих чудных фото оживут и приедут на зону разматывать твои кишки по всей «запретке». Береги себя, Сергей Александрович.

Выйдя из квартиры, Пащенко закурил третью сигарету за последние десять минут. Такая «скорострельность» объяснялась лишь его волнением. Однако он, не желая, чтобы его невроз передавался Антону, старался казаться беспечным, уверенным в последовательности и верности своих действий человеком.

– Если поторопимся, то успеем на открытие молодежного чемпионата по футболу. На базе «Океана» проводится Турнир Четырех с участием команд из Швеции, Франции, Германии и Венгрии. Вчера мальчишки с тренерским штабом уже по городу болтались, Тернов рассматривали. Успеем?

Последний вопрос подсказал Струге, что Вадим не так уж уверен в себе, как хочет казаться. Не разочаровывая друга, он пожал плечами и тоже полез за своей третьей сигаретой.

– Конечно, успеем. В крайнем случае, ко второму тайму первой игры подъедем.

А этот ответ указал Пащенко на то, что Антон очень хочет, чтобы все у них получилось...

Хорошо бы было успеть во всем разобраться и еще сходить при этом на футбол.

Реквизиторы спустились вниз и заняли места в машине...

Через десять минут «Волга» бесшумно въехала во двор дома, где проживал директор детективного агентства «Агата».

Не успела их машина поравняться с углом дома, как они едва не столкнулись с самшитовой «девяткой», быстро выезжающей на дорогу.

– У тебя с гусями все в порядке?! – взорвался Пащенко, хотя прекрасно понимал, что через поднятые стекла обеих машин его гневный рык все равно никто не услышит. Более того, водитель «девятки» не мог даже видеть искаженного негодованием лица прокурора – стекла «Волги» были тонированы таким образом, что машина не раз становилась объектом пристального внимания бдительных инспекторов ДПС.

Уже входя в подъезд, Антон почувствовал, что какая-то непонятная сила мешает ему открыть дверь. Он испытывал такое чувство, словно видел хвост удаляющего от перрона поезда, на который он опоздал.

– Бабули, – обратился он к двум сидящим на лавочке старушкам. – А Андрейка Валандин из дома не выходил?

– Дык ить вона он, поехал! – И две руки, с зажатыми в них носовыми платками, указали на то место, где Пащенко едва не врезался в «девятку».

Едва Антон успел запрыгнуть в «Волгу», Пащенко рванул ее с места. Машина кинула в сторону благодушных старушек две струи пыли и, скользнув юзом, метнулась на дорогу.

– Ты его видишь? – Антон дышал, как после спринтерского забега.

– Вон он, на светофоре! Я такие наглые рожи никогда не забываю...

Попытка остановить предводителя терновских шантажистов прямо на дороге закончилась ничем. Едва Вадим, пытаясь если не обогнать, то хотя бы приблизиться к «Жигулям» Валандина, занял соседний ряд, как его тут же подрезал «заряженный» всеми излишествами BMW и перегородил дорогу.

Сам Валандин находился за рулем, очевидно, не первый год и в городском движении ориентировался гораздо лучше, чем прокурор. Он и водил машину гораздо небрежнее, на грани фола. Объяснялось это, наверное, тем, что Пащенко всю жизнь водил машины казенные, а Валандин – свои.

Выходить из машины и попытаться остановить директора «вручную» преследователи не успели. На светофоре зажегся зеленый свет, и Валандин умчал с перекрестка быстрее, чем Пащенко включил передачу.

– Вот, сучонок, юркий какой... – озлобился прокурор.

– Ты из виду его только не потеряй! – воскликнул Струге, понимая, что «загнать» Валандина на дороге вряд ли удастся. – Где-то же он должен выйти из своего болида!

Как и всякого водителя, подобное замечание задело Пащенко до глубины души. Сорвавшись со светофора, он привязался к «Жигулям» и стал держаться подле, словно привязанный тридцатиметровым канатом. Приблизиться ближе мешало искусство вождения Валандина и отсутствие такового у Пащенко. Умения лавировать в автомобильном потоке едва хватало на то, чтобы не увеличивать уже имеющийся отрыв.

Смутные сомнения стали одолевать Антоном Павловичем, когда «Жигули» стали выбирать направление, которое он часто использовал для того, чтобы доехать на автобусе до областного суда. Приближалась развилка дорог, одно направление которой уводило поток машин в район Речного Вокзала, второе – к той части города, где располагался суд. Когда на машине Валандина включился и стал мигать, как припадочный, левый указатель поворота, Струге обреченно выдавил:

– Вадик, он к Лукину едет...

– Что? – не понял, увлеченный погоней, Пащенко.

– Я говорю, что Игорь Матвеевич настолько увлечен поиском на меня компромата, что в воскресный день приперся в суд. Валандин едет к нему!..

Как бы в подтверждение этих слов, шеф Гургулидзе сбросил скорость и стал подъезжать к последнему перед зданием суда светофору. Едва Пащенко открыл рот, чтобы сообщить Струге, что собирается выскочить из машины и перехватить Валандина, пока тот стоит на светофоре, красный сигнал сменился на желтый. Становилось понятно, что теперь сквозь несколько машин до «девятки» не успеет добежать даже Майкл Джонсон. Более того, когда Пащенко удастся въехать во двор суда, господин Валандин с кассетой в кармане уже будет подниматься по лестнице второго этажа. Максимум, чего можно будет добиться в такой ситуации, это вбежать в кабинет Лукина вместе с ним.

Понимал это и Пащенко. Только понял он это гораздо раньше судьи. И пока Антон Павлович искал в своей голове поиск правильного решения...

Этот лихорадочный поиск прервался для Струге сразу же, едва он понял, что происходит. Прокурорская «Волга», перепрыгнув через низкий бетонный блок, выехала на тротуар, а потом, проскочив мимо стоящих впереди машин, резко скакнула влево. От такого маневра Струге качнулся сначала влево, потом вправо, а когда массивная машина на всем ходу врезалась в правую переднюю дверь самшитовой «девятки», он едва успел поставить руку перед летящим в его голову лобовым стеклом...

Летело не стекло. Летел он. Больно ударившись лицом о стеклянную стену, Струге откачнулся назад и упал спиной на сиденье.

Пащенко был прав. Это был единственный способ познакомиться с Валандиным на улице.

А тот уже выбегал и дикими от гнева глазами рассматривал ущерб, нанесенный его машине черным дредноутом.

Наблюдая за происходящим из салона, Антон Павлович заметил, как Вадим вынул из кармана телефон. Чтобы еще и слышать, Струге дотянулся до водительской двери и опустил стекло.

– ГАИ будем вызывать или на месте рассчитаешься? – приводя Валандина в состояние ступора, поинтересовался Пащенко.

– Чего?!! – В своем безудержном гневе тот даже не отождествлял человека на пленке с мерзавцем, покалечившим его машину.

– Левая фара, бампер, покраска... Три штуки. Что ты так безумно смотришь? Я же не о долларах говорю!

– Ты что, мужик, ненормальный?! – прошептал Валандин, становясь все белее и белее.

– Значит, ГАИ. – Прокурор отвернулся от противника и стал нажимать кнопки на панельке.

– Какое ГАИ-ВАИ, приятель? – Антону показалось, что шок у Валандина уже миновал. – Сейчас я тоже позвоню, там и решим, кто кому за что заплатит.

И, стараясь поспевать за действиями Пащенко, он принялся барабанить по клавиатуре телефона. Не желая, чтобы его обидчик слышал разговор, ничего не подозревающий Валандин подошел к открытому окну черной как смоль, от порогов до крыши, «Волги». Там, в полуметре от Струге, почувствовав себя в полном одиночестве, он стал тараторить в трубку, как заика, старающийся успеть все сказать до того, как настигнет недуг.

– Хан? Хан! Меня какой-то лох протаранил на Пархоменко и сейчас бабки трясет, хочет ГИБДД вызвать, менты, конечно, меня признают правым, но мне какая от этого польза, если я потом с него ничего не поимею, он ездит на раздолбанной «тридцать первой» и, похоже, с ментами вась-вась, ты не мог бы послать кого тему развести, я в долгу не останусь...

Проглотив текст и разделив его на удобоваримые предложения, Струге стал прислушиваться дальше.

– Я на Пархоменко стою, сейчас менты приедут, надо будет еще с ними потереть, чтобы по материалу все правильно было, а то не дай бог лох из управленцев будет, так гаишники такой материал сошьют, что потом окажется, что это я его своим боком по морде ударил... А? Жду. Седому привет передавай...

Услышав последнюю фразу, Антон сначала напрягся, но потом, вспомнив все обстоятельства дела, понял, что ничего необычного в этом разговоре нет. Валандин звонит своей «крыше», которую ехал, кстати сказать, подставлять в прямом и переносном смысле этого слова, и просит уладить дела. Просит о пустяковой услуге, которую настоящая «крыша» обязана решать в обязательном порядке.

Между тем, мерцая проблесковыми маячками, к месту совершенно нелепого дорожно-транспортного происшествия прибыл экипаж «королей дорог». Деловито вывалясь из своего разрисованного в боевые расцветки «ДЭУ», сорокалетний лейтенант и молоденький сержант направились к месту соединения «ВАЗ-21093» и «ГАЗ-31029». Так приближается братва к киоску злостного неплательщика дани.

Не давая представиться и соблюсти таким образом ритуал, Валандин бросился к лейтенанту и стал доказывать то, что не стоило доказывать даже человеку, не имеющему представления о правилах дорожного движения. На светофоре стояла «девятка» с разбитым боком, а рядом, сконфуженно мигая аварийной сигнализацией, покоилась «Волга». Глубокие следы на земле, рядом с тротуаром, говорили о том, что эта «Волга» попала на полосу движения остального автотранспорта с совершенно не предназначенного для подобных целей направления – через газон с цветами, с людского тротуара. Как она оказалась на тротуаре, сотрудникам милиции еще предстояло выяснить, однако они уже через секунду стали морщить лоб в сторону Вадима Андреевича. Первым в «ДЭУ» увели почему-то Пащенко. По мнению гаишников, из двоих, стоящих в данный момент на дороге, именно он представлял для общества наибольшую опасность.

Валандин находился в одиночестве не более пяти минут. Когда прокурор вышел из иномарки и снова встал на свое место, в «ДЭУ» на «терку» пригласили Валандина...

Струге, наблюдая за происходящим, размышлял о том, к чему хорошему может привести весь этот спектакль. Пленки как не было, так и нет. Решив не ломать голову, он занялся тем, что стал наблюдать за событиями, разворачивающимися перед лобовым стеклом. Как судья, понимающий в этом толк, он мог по пунктам растолковать каждое действие сотрудников ГИБДД.

Оставив его для объяснения с молодым напарником, «возрастной» лейтенант стал чертить схему, то и дело меняя свое место расположения. Осмотрев повреждения на «Волге», он подошел к «девятке», сел за руль, что-то долго писал там, используя руль как стол.

– У тебя тут еще панель повело! – услышал Антон его крик, направленный в сторону Валандина.

– Да там вообще фарш! – отозвался тот, высунув из «ДЭУ» голову. – Тачка «упакована» была со всеми «наворотами», а сейчас ее в прежний вид месяц приводить! Месяц времени, и не известно, сколько бабок впалить придется! Сейчас на оценку погоню...

На составление протокола ушло полчаса.

Вскоре Вадим сел за руль, и все три машины одновременно разъехались в разные стороны. На лице Пащенко была маска обреченности...

Глава 4

Людей Седого, с Ханом за рулем, Валандин заметил уже давно. Их джип «MISTRAL» стоял у обочины в пятидесяти метрах на противоположной стороне улицы. Вероятно, его пассажиры, решив не утруждать себя глупостями типа вмешательства в ситуацию в тот момент, когда ее разруливают милиционеры, ожидали официальной развязки.

Едва дело было закончено и Валандин завел свою побитую «девятку» во двор областного суда, «MISTRAL» сорвался с места и последовал за ним.

– Что за дела? – спросил Хан, угрюмо рассматривая вывеску на здании. «Стрела» в этом дворе ему явно была не по вкусу.

– Да какой-то отморозок врезался мне в бок, и давай еще на бабки грузить! – снова возмутился уже почти успокоившийся шеф «тайного сыска» Тернова. – Я таких наглых еще не видел. Я так понимаю, что он суда будет ждать. Пока я заяву напишу, пока решение будет принято... Мне что, еще год на такой машине ездить?

– Ладно, не рви душу, – посоветовал Хан. – А напишешь заяву – сам топай в суд и устаканивай свои дела, понял? Я тут судебным исполнительством заниматься не собираюсь. Что за лох? Ты выяснил?

– Ничего я не выяснил! Мое это дело – выяснять?! Я, ребята, лавэ не за то плачу, чтобы самому частным сыском заниматься. Серый сказал – «все твои проблемы будут решены»! У меня проблема! Так решай!

– Че ты шипишь? – Хан стал нервничать. Напоминание о том, что он кому-то что-то должен, пришлось ему не по вкусу. – Найдем мы этого черта... Сегодня он сам твою «лохматку» на СТО погонит. И на кабак выделит компенсацию...

– Я его номер записал, – миролюбиво сообщил Валандин, решая не осложнять ситуацию.

– У нас свои карандаши наточены.

На том и разошлись. Сославшись, чтобы не было подозрений, на рабочие дела, Валандин зашел в суд, а джип выехал на дорогу. После разговора каждый поехал решать текущие проблемы.

Вечером, поняв, кто врезался в борт наивного Валандина, Хан поблагодарил себя за то, что не стал пороть горячку. Прокурор по-любому прокурор. А Валандин – лох. Вот пусть и улаживает свои дела сам...


– Ну, посмотрим... – протянул Игорь Матвеевич, вставляя кассету в видеомагнитофон и отворачивая экран от входа в кабинет и от Валандина, который сидел спиной к дверям. – Приятно иметь таких знакомых, как вы, Андрей Степанович. Казалось, только вчера просьбу высказал – да какую просьбу! – а нынче она уже выполнена.

– Вы уж простите, что я на час задержался, – извинился Валандин, хотя в данный момент это было совершенно необязательно. – Лиходей один меня у самого крыльца суда в бок ударил, пришлось ГИБДД вызывать.

– ГИБДД? Ну, это мы поможем. Однако, думаю, компенсацию за разбитую машину вы и без решения суда имеете. Заслужили!

Лукин беззвучно засмеялся.

– Производственная травма, так сказать! – поддержав смех председателя, выпалил Валандин. – При выполнении служебных обязанностей...

– Ну-ка, ну-ка... – Изображение, судя по всему, появилось, и Лукин жадно въелся в него глазами.

Прошло три минуты. Валандин, ожидая реакции председателя, то и дело бросал на него косые взгляды, однако тот, увлеченный просмотром, совершенно этого не замечал.

– Да, вы доставили старику ни с чем не сравнимое удовольствие, – проговорил наконец Лукин и откинулся на спинку кресла. Взгляд от экрана он при этом не отрывал.

– Ну, стараемся... – улыбнулся Валандин и скромно потупил взор.

– Кто здесь? – спросил Игорь Матвеевич.

– Струге, – пояснил Валандин.

– Струге? – Подняв очки, председатель приблизил лицо к экрану. – А кто это с ним?

– Пащенко...

– Пащенко? Хм... Это интересно. Это очень интересно...

– Пащенко – это транспортный прокурор, – пояснил Валандин. – Видите, как удачно получилось... Всех одним разом! Я же вам говорил, что у меня только профессионалы работают. Но самое главное – не это. Вся соль в том, что они находятся в компании некоего Хорошева по кличке Седой. Это отпетый уголовник, о котором я и хотел с вами сейчас переговорить.

– Ваш Седой в кадр почему-то не попал.

– Он отходил от стола несколько раз, – пояснил Валандин. – Потом опять подходил.

– Ты посмотри какой ненасытный... – возмутился Лукин, снимая очки и растирая пальцами глаза.

– Ну-у, там есть чем полакомиться! – подтвердил директор «Агаты», понимая, что сделал даже больше, чем просил всемогущий председатель областного суда. Наблюдая за хладнокровной реакцией Лукина, он размышлял о том, как начать разговор об устранении нежелательной для его предприятия «крыши» в лице Седого.

Однако разговор начал сам Лукин. Бросив очки на какое-то распахнутое дело, он, склонив голову, посмотрел на собеседника.

– Послушайте, Валандин... – сказал он таким тоном, что у Андрея Степановича зашлось сердце и по спине пробежал холодок. – У вас с головой все в порядке?

Валандин остолбенел и замер на стуле.

– Я спрашиваю – ваша мама не выбрасывала вас из окна четвертого этажа роддома на руки счастливому отцу?

Медленно встав со стула, Валандин обошел стол и уткнул взгляд в телевизор...

На экране какой-то мужик со спущенными штанами безжалостно трахал лежащую на офисном столе ненасытную гиперсексуальную бабу. Шпильки ее туфель, помогая движениям и поддерживая ритм, вонзались в белую задницу партнера, как шпоры в бок рысака...


Насмотревшись на Пащенко, Антон Павлович отвернулся и стал рассматривать мелькающие мимо машины. Все не заладилось с самого начала, с того самого дня, когда он дал себе слово никогда и ни при каких обстоятельствах не посещать рестораны. Ни с родными, ни с близкими, ни со знакомыми. Ему почему-то всегда казалось, что каждый, кто будет сидеть за соседними столиками, будет исподтишка тыкать в него пальцем и шепотом рассказывать собутыльникам о том, кто Антон такой и с кем он пришел. Слухи, насыщаясь свежими, но тухлыми подробностями, не имеющие к Струге никакого отношения, станут расползаться по маленькому городу Тернову, и рано или поздно обязательно всплывет наружу новость о том, что Струге однажды напился в ресторане как сапожник, ругался матом, приставал к женщинам и бил официанта за то, что тот обсчитал его на тридцать рублей. И люди поверят в это, ничуть не смущаясь тем, что на самом деле судья Струге зашел с женой в ресторан, выпил с ней по чашке кофе, и они вместе вышли.

Он держал слово до того момента, как в суд приехал Пащенко и передал приглашение от Хорошева посидеть в приватной обстановке и выпить за встречу. Возможно, свою роковую роль сыграло подсознательное чувство того, что, когда все они в последний раз были вместе, Струге не был судьей. Сработал некий автомат, расслабивший постоянную осторожность Антона Павловича. Ему казалось, что короткая встреча в ресторане, за городом, вряд ли сможет принести тот вред, последствий которого боятся все судьи. Вред от людских слухов и человеческой нечистоплотности. Однако случилось именно то, чего так боялся Антон Павлович все эти годы. По его мнению, тот, кто чувствует себя невиновным, никогда не опустится до оправданий, однако система, в которой он служил, открывала самые широкие перспективы для деятельности различного рода подонков. Причем подонками в большинстве случаев выступали сами судьи. Те, кому в радость провести в отношении коллеги служебную проверку, написать собственное мнение или просто высказать собственное мнение о другом судье в его отсутствие. Совсем недавно одна из истиц написала на имя Лукина жалобу, в которой поэтапно расписывала подробности шести подряд переносов дела, которое рассматривал Антон Павлович. Лукин отписался Николаеву, а Николаев отдал распоряжение некоему Марину, чей стаж на должности судьи составлял чуть более года, провести по этому факту проверку и написать заключение. Старательный Марин, уже будучи назначенный Николаевым «ВРИО» заместителя председателя Центрального суда, получив от ворот поворот из кабинета Струге, написал заключение, в котором признал жалобу гражданки состоятельной и обоснованной.

И вот случилось то, от чего Антон Павлович берег себя почти десять лет. Он сходил со старым школьным другом в ресторан, и тут же случилось нечто, что поставило под удар его репутацию. И Валька оказался самым настоящим бандюком, и Гургулидзе от Лукина тут как тут. Да еще Буза на подсосе ФСБ камерой неподалеку баловался. Это те, кто выявлен, разоблачен, так сказать. Поэтому не известно, сколько еще таких кинооператоров в тот вечер в «Садко» маскировалось...

– На. – И на колени Струге упала черная крошечная кассета.

– Что это?

– Это вечер школьных друзей, на который мы с тобой по глупости согласились.

– Как она к тебе попала?.. – Антон удивлялся, потому что Пащенко все время находился поодаль от Валандина. И вряд ли «темный сыщик», уехавший с места ДТП, мог просто так взять и отдать кассету. Даже если бы Антон этого и не заметил.

– Лейтенант оказался душкой. Я ему в машине показал документы и сказал, что нужно делать. Было бы хуже, если бы кассета находилась в кармане Валандина. Тогда пришлось бы открывать карты. А так все шито-крыто, кассета нашлась в «бардачке» «девятки».

Струге довольно откинулся на спинку сиденья.

– Наверное, сейчас Валандин лихорадочно соображает, что говорить Лукину по поводу того, что кассеты нет.

– Зачем? У него есть кассета, – ошарашил Антона прокурор. – Я лейтенанту дал одну. Из запасов Гургулидзе...

Под недовольное жевание губами Вадима Струге улыбнулся. Улыбка была больше похожа на гримасу отчаяния, нежели на предвестник радостного смеха...

– Итак, – заключил он, – мы имеем то, что имели до встречи с Гургулидзе. Одна кассета, в пассиве, которая может вызвать сомнения относительно моей добропорядочности. И она находится там, где находилась до сей поры. В руках бравых тружеников федеральной службы, которые подставят меня в обязательном порядке, что бы ни произошло в дальнейшем.

– Они тебе уже звонили?

– Еще нет. Но обязательно позвонят. Негласная сделка состоялась, и не выжать из нее максимума они не имеют права.

Пащенко покосился на кассету в руках Антона.

– Давай я сейчас сверну куда-нибудь, а ты размотай этот клип и сожги.

Антон задумчиво постучал черным корпусом по ладони.

– Ты меня своим поступком на одну мысль натолкнул... – Решительно вздохнув, он спрятал кассету в карман. – Ладно, Вадим, давай подумаем, как выйти на Вальку. Добродушный парень конца семидесятых превратился в матерого лиса. Рябой просит подвести Хорошева к ним без подозрений. А как это сделать? Если бы Хорошев приглашал нас не по причине выяснения обстоятельств убийства Бауэра, а от чистого сердца, тогда можно было продолжить общение где-нибудь в лесу, за шашлыками. Но «фээсбэшнику» не нужно тело Седого, ему нужна душа Хорошева. Его признания, информация о деятельности, о местонахождении картины, о подробностях смерти их Маркина. Валя мгновенно почует опасность, если слукавить даже в малом. А я, честно говоря, уже порядком подзабыл все эти хлопотные нюансы... Нюансы общения с отпетыми товарищами.

Остановив машину в самом начале загородной полосы, они вышли и уселись под деревом. Подошел момент, когда любой, мало-мальски понимающий толк в сыске человек спросит себя: «Что я имею?»

Была картина Гойи, попавшая в Тернов непостижимым образом. За картиной охотится Седой, и есть основания полагать, что она, картина, в данный момент находится в руках человека по фамилии Полетаев. Был убитый Маркин и его стукач Буза. Еще была пленка, могущая поставить крест на будущем судьи Струге, и Лукин, желающий последнего даже больше, чем наступления собственной второй молодости.

– Ты обещал рябому установить Полетаева, – напомнил Струге.

– Я и установил. Точнее, не я, а Пермяков. Полетаев проживает за городом в собственном особнячке и является одним из самых крупных аферистов за всю историю Тернова. Столько квартир, которые он продал доверчивым терновцам, не продавал ни один плут. Там схема сложная, да и не нужно тебе это рассказывать...

– Этого Полетаева зовут, часом, не Николаем Ивановичем?

– Точно, – усмехнулся Пащенко и сунул в рот травинку. Его лукавый взгляд словно подтверждал теорию о том, что мир тесен. – Ты его знаешь?

– Лет семь назад отправлял его на пять годов за мошенничество. Видать, вышел... – Антон задумчиво размял сигарету между пальцев. – Видишь, как случается? Санкции позволяли приговорить его и к шести, и к семи... Закон требовал пять. А дай я ему на год больше... И не сидели бы мы здесь и не жевали траву. Не успел, мерзавец, откинуться, тут же притянул к себе все исподнее городского криминала. Тут тебе и Седой, и пальба, и картина Гойи!

– Пермяков интересную вещь обнаружил в биографии немца, – отвлекая Антона от неприятных мыслей, проронил прокурор. – Оказывается, герр Бауэр состоял в экспедиционном корпусе сил НАТО с девяносто пятого по девяносто восьмой год. Его часть дислоцировалась... Где ты думаешь?

Струге пожал плечами.

– Официально и не узнаешь. Покрыто завесой тайны, как и положено. Но мне становится понятным, почему Бауэр, впервые оказавшись в Тернове, первое, на что обратил внимание, это на сербский флаг.

– И что? – Струге пытался понять ход мыслей Пащенко.

– То, что он сразу определил принадлежность символа. А почему? Да потому что когда у тебя перед глазами много месяцев подряд мелькают то сербские стяги, то македонские, то боснийские, волей-неволей приходится их различать, чтобы не ударить по своим. Теперь понятно? Бауэр был там же, где был Хорошев! На Балканах! А единственное, зачем Валя приглашал нас в кабак, была цель выяснить, как идет ход расследования убийства Бауэра! Ведь больше никаких тем от нас не исходило, верно? Хорошева интересовал именно случай в гостинице, о котором мы не поведали «федералам»! Кстати, я тогда побоялся, что ты проколешься...

Струге признался, что думал в то утро о том же. Едва от них в сторону рябого и его товарища отошла бы информация о том, что судья и прокурор затронули тему убийства в гостинице человека, как у тех тут же появилась бы блестящая возможность зацепить обоих на «сливе» оперативной информации криминальным структурам. Читай – государственной тайны, ибо сведения следственного характера имеют статус именно государственной тайны. Собственно, никакого «слива» не было и быть не могло, однако слова рябого о «соусе, под которым можно подать съемку в ресторане», Струге помнил. Он до сих пор не придавал значения тому, что тема убийства Бауэра была единственной, которой интересовался Хорошев. Потом, когда ему стало известно о полной «темноте» в перспективах расследования убийства, он отбросил тему в сторону и тут же принялся веселить Струге и Пащенко рассказами о страстности сербских девчат.

Пащенко был прав. Бауэр заинтересовался флагом, потому что все стяги бывшей Югославии знал наизусть, а Хорошев интересовался Бауэром, потому что тот был на Балканах.

– А тебе не кажется, что дороги Валентина и Франка пересеклись в том самом девяносто девятом? Тогда, когда наши вошли в приштинский аэропорт и там надолго задержались? – Вадим смотрел на Струге, бегая по его лицу глазами. – Дружище, а ведь Бауэр-то за картинкой приехал...

Глава 5

Николай Иванович Полетаев находился в состоянии, близком к отчаянию. Его «контакт» подсказал, что со дня на день поступит звонок и ему сообщат место, время и имя человека, прибывшего в Тернов за «Ныряльщиком» Гойи. Время шло, а человек не появлялся. Сейчас он благодарил себя за то, что оставил для «контакта» номер не домашнего телефона, а сотового. Что теперь происходило в доме на окраине города, оставалось только догадываться. Сейчас его, конечно, разыскивает милиция, прокуратура, кто там еще?.. Потом можно будет сослаться на страх, на желание уберечь себя и этим объяснить свое странное отсутствие в тот момент, когда его дом был разорен посредством вооруженного нападения. Но это должно случиться потом, когда «Ныряльщик» будет передан курьеру, а счет Николая Ивановича потяжелеет на несколько миллионов долларов.

Если ревнивые до службы менты успеют добраться до Полетаева раньше, погибнет все дело. Задержат кого-то из банды этого Хорошева, тот даст показания относительно причины, которая подвигла отставного подполковника совершить налет, и тогда все пропало. Первый вопрос, который будет задан Николаю Ивановичу, когда он будет допрашиваться в качестве потерпевшего: «Где Гойя, гнида?» Стоило ли ради такого конца так рисковать? Проще было прикинуться идиотом и выбросить картину Хорошеву в форточку задолго до того, как он стал спрашивать о профессионализме охранников дома. Издевался, сука...

Но где же этот курьер?!!

Уже почти сутки Полетаев сидел на даче Уса и стакан за стаканом пил вино из запасов своего помощника. Уже дважды он связывался с «контактом», и тот неизменно отвечал ему: «Не нужно волноваться. Человек уже в городе. Когда подойдет срок, я дам вам знать о времени и месте».

Волноваться Полетаев стал еще больше в девять часов вечера, когда в местных криминальных новостях прыщавый журналист рассказал об убийстве в гостинице «Альбатрос», случившемся несколько дней назад, какого-то приезжего немца. Некоего Франка Бауэра, приехавшего в Тернов заключать контракт с местными бизнесменами на открытие в городе сети закусочных. Услышав о таком казусе, Николай Иванович грязно выматерился и окончательно потерял терпение. Сорвав рубку, он набрал номер телефона своего человека в третий раз.

– Держите себя в руках, Полетаев!! – По голосу абонента чувствовалось, что Николай Иванович своими конвульсиями вывел из состояния равновесия даже его. – Я что, не слежу за событиями в городе?! Если бы этот баварец имел отношение к нашему делу, вы бы уже давно были поставлены об этом в известность!

Это сообщение успокоить Полетаева не могло. Старый мошенник, он давно перестал верить людям на слово. Единственное, чему он доверял, были денежные знаки и собственный ум. Последний ему сейчас подсказывал, что блестящим его положение назвать было нельзя. На самый крайний случай у него была подстраховка в лице директора банка, где он хранил картину. Орехов Виктор Игнатьевич начинал вместе с Полетаевым с выворачивания карманов отпускников и нефтяников в одесских ресторанах. Потом их пути разошлись: один увидел собственное благополучие в банковском бизнесе, чему способствовали старые связи в столице, а второй продолжил облапошивать граждан, только теперь уже на более профессиональном уровне. С Ореховым была договоренность, которая должна была реализоваться в самом крайнем случае. В том самом, если Николая Ивановича Хорошев либо кто-то другой выловит, помучит, выяснит местонахождение Гойи, после чего привезет Полетаева в банк. За шкирку. Пыток Полетаев не выдержит, он это знал. И был уверен в том, что после того, как «Ныряльщик» перейдет в чужие руки, его обязательно умертвят. Когда на кону стоят три с половиной миллиона, никто не станет оставлять за своей спиной свидетелей.

Если это произойдет и Полетаева привезут под конвоем в банк, он скажет, что допуск в хранилище ему нужно получить только у директора, потому что в противном случае это вызовет у него подозрение и он, в свою очередь, вызовет милицию. Рисковать никто не станет – кто знает, какие наработки в отношениях существуют между Полетаевым и директором? – и его доставят пред очи Виктора Игнатьевича. И в этом случае Полетаев обратится к Орехову: «Здравствуйте, Петр Константинович! Мне бы в хранилище попасть». Тот улыбнется и немедленно даст команду впустить Пролета в святая святых. Пока Николай Иванович будет сидеть в подвале банка на стуле и вытирать платком пот, Виктор Игнатьевич вызовет милицию. Что грозит в этом случае Полетаеву? Только конфискация «Ныряльщика». Зато будет дарована жизнь. Если же Полетаев явится в банк по собственной инициативе, он назовет Орехова его правильным именем.

Проколов быть не могло, потому что игра в имена продолжалась еще с далеких семидесятых, когда Коля Пролет и Витя Орех разводили лохов в кабаках Одессы. Витя сидел дома, а Коля, разместившись за одним из столиков, дожидался, пока публика вокруг дойдет до кондиции. После того как это происходило, Коля подсаживался, входил в разговор и затевал пари. Он убеждал всех, что его друг может по телефону, находясь дома, отгадать карту, которую в ресторане выберет один из них. Коле на слово, конечно, не верили и тут же соглашались на спор. Ставки иногда доходили до пятисот рублей – нефтяной промысел давал для его служащих неплохие доходы. На столе появлялась колода, и один из лохов, тщательно выбрав карту, выкладывал ее на стол крапом вниз, лицом вверх. Коля тут же просил официанта, который был в курсе всех полетаевских телепатических манипуляций, подтянуть к столу телефон, и начиналось то, что длилось вплоть до восьмидесятого года, пока Витю и Колю не «приземлили» одесские инспекторы УГРО.

– Павел Николаевич, мы тут с друзьями поспорили, – говорил Коля в трубку. – Они утверждают, что вы ни за что не отгадаете карту, которую они вытащили из колоды, а я настаиваю, что отгадаете. Вы уж меня не подведите, Павел Николаевич, потому что я на пятьсот рублей поспорил...

Пролет передавал трубку спорщику, после чего тот выслушивал недовольство Орехова по поводу того, что «Колька опять заключает эти дурацкие пари». Говорил, что это в последний раз, и только потому, чтобы не оставлять своего друга без пятисот рублей.

– Дама треф, – говорил, давя смех, Орехов. – Но скажите ему, чтобы он больше не затевал этих дурацких споров!

У оппонента Пролета отваливалась челюсть, и он отсчитывал пять сотен. Коля раскланивался и уходил. О сверхъестественных способностях «ресторанного друга» в Одессе ходили легенды до того самого восьмидесятого года, который подвел черту под деятельностью предприимчивых картежников.

Жаль, что такое можно было делать лишь один раз за вечер. Повтор трюка означал не риск, а провал, ибо все гениальное, как известно, просто. Невероятное было совершенно очевидным, но об этом в то время не догадывался никто. В ресторан ходил именно Полетаев, как человек, обладающий лучшей, среди них двоих, памятью. Он помнил все наизусть, а вот Витя Орехов сидел дома перед телефоном, с листом бумаги, на одной половине которого было написано: «Трефы» – «Павел», «червы» – «Борис», «пики» – «Андрей»...

На второй: «6» – «Сергей», «7» – «Савелий»... «Туз» – «Викентий».

На жизнь хватало.

Однако Николаю Ивановичу уже было мало остаться в живых. Его интересовали три с половиной миллиона долларов, причем сразу, чтобы можно было свалить из этого Тернова. Местом назначения мог быть тот же Зальцбург.

В начале одиннадцатого вечера в кармане неожиданно запиликал телефон. Ожидавший звонка от посредника чуть позже, Николай Иванович поперхнулся «Киндзмараули» и пролил себе на лацкан добрую порцию из стакана. Как следует прокашлявшись, он вынул трубку и тоном, выражающим полное спокойствие, как того и требовал посредник, бросил:

– Я вас слушаю.

– Удивляюсь вашему спокойствию, Николай Иванович, – раздался голос Хорошева. – Находиться в таком говне и разговаривать тоном, словно только что вышли из дремоты!.. Вы сильный человек.

– Что вам нужно? – зло проговорил Полетаев.

– Это самый глупый вопрос из всех тех, что я слышал за последнюю неделю. – В трубке слышалось неподдельное удивление. – Вы разве не знаете, что мне нужно? Мне нужен маленький улыбающийся ублюдок с лицом пятидесятилетнего мужика, нарисованный параноиком Гойей. Как только он окажется в моих руках, я тотчас забуду о человеке по фамилии Полетаев.

– А грудь вареньем вам не намазать, Валентин Матвеевич?

– Грубо и пошло. Я ведь опять накажу вас за несерьезное ко мне отношение! Пора уже понять, что я все равно добьюсь своего. Я готов даже выкупить у вас рисунок. Как вы к этому относитесь?

– У вас есть три с половиной миллиона долларов? – поинтересовался Полетаев.

– Нет. – Хорошев вздохнул. – Однако я полностью возмещу вам убытки, которые вы понесли по причине знакомства со мной. Пять тысяч долларов, которые вы мне два года назад заплатили за картинку, уже лежат в моем кармане.

Полетаев вспыхнул как порох.

– Я дал вам пять тысяч не за картину, а чтобы вы смогли выползти из дерьма, в которое вас засунула судьба!.. Как можно признать договор недействительным и дать делу обратный ход, если сделки не существовало как таковой? Вы мне подарили рисунок, потому что он не был вам нужен. Так что прошу вас, ради вашего же благополучия, уймитесь. Уймитесь, ради бога... Иначе я сам вспомню о вас. – Полетаев подумал о брошенном доме. – Вы уже в долгах. За особнячок...

На другом конце связи наступила пауза, перемежаемая посторонними шумами. Хорошев либо ехал в машине, либо стоял на дороге, либо...

Внезапная догадка ужаснула Николая Ивановича до состояния невроза. Он выскочил из кресла, подошел к окну и стал сравнивать звуки на улице со звуками, доносящимися из трубки. Почувствовав полное отсутствие аналогий, он успокоился и вернулся к креслу.

– Я накажу вас, – наконец-то прозвучал голос Хорошева. – И это произойдет очень скоро.

– Валентин Матвеевич, вы опять где-то рядом, в кустах? Сейчас сверяете расстояние до цели и закладываете в миномет очередную мину?

– Увы. Но не пройдет и дня, как вы меня увидите. – Седой говорил сквозь зубы, и Полетаев понял, что тот прикуривает. – Мне нужен Гойя.

– Мне он тоже нужен. – Николай Иванович поднял бутылку и наполнил стакан. – А вам он зачем? Повесите у себя в землянке, на очередной войне?

Хорошев усмехнулся:

– Ну, на сауну-то повесить у меня точно ума не хватит!

– У вас ни на что ума не хватит...

Вино лилось маленькими порциями, производя ни с чем не сравнимое цоканье...

– Мертвый немец в «Альбатросе» – ваших рук дело, Хорошев? Вы, как царь Ирод, который побил всех младенцев, решили перебить в Тернове всех чужеземцев? С ума сошли?

Ему ответила тишина. Она длилась настолько долго, что Полетаев приподнял горлышко бутылки и насторожился.

Рука дрогнула, и он пришел в ужас от того, что сказал...

Это деланое спокойствие, расслабившее мозг до того, что он совсем утратил бдительность!..

Проклятое вино... Это цоканье, замутившее сознание!

Он только что продал сам себя! Рассказал то, о чем Хорошев, возможно, даже не догадывался!..

– О чем это вы? – В этом голосе не чувствовалось ни капли иронии. – А, Николай Иванович?..

Полетаев отключил связь, аккуратно спрятал телефон, поднял к губам стакан и вдруг швырнул его в стену...

Хорошев знал и раньше, что Николай Иванович ждет курьера!.. Знал!! Только теперь, когда это стало известно Полетаеву, Николаю Ивановичу ни за что нельзя было злорадствовать по поводу глупой ошибки Хорошева в гостинице «Альбатрос»! И сейчас контуженному вояке известно, что он, убирая предполагаемого партнера Полетаева по сделке, совершил ошибку. Теперь он будет искать подлинного, настоящего курьера. И как бы не нашел раньше, чем Николаю Ивановичу сообщат о том, что можно производить обмен...

Полетаев сам не понимал, как он мог так сплоховать. Объяснение было одно: когда он слышал голос Хорошева, им овладевал страх. А это то чувство, которое парализует мозг. Сейчас Пролет боялся еще больше. Совсем недавно Валентин Матвеевич доказал, что простыми обещаниями не ограничивается.

– Ус!

Дача помощника – не особняк, и эхо по нему не гуляет. Имя телохранителя пришлось повторить еще дважды. Вскоре Усов появился и озабоченным взглядом окинул обстановку. Ничего предосудительного он не обнаружил – шеф живой, на ногах, спокоен и строг. Стена – в винных потеках, под ней – осколки хрустального стакана. Все точно так же, как частенько бывало в загородном доме.

Подняв руку к груди, он едва успел подхватить брошенную ему трубку.

– Убей этот телефон. Завтра утром купишь мне другой.

Опять это вино...

Через мгновение после того, как каблук Уса врежется в пластмассовый корпус во дворе дачи, на этот номер поступит звонок от посредника, который Николай Иванович так ждал.

Обменять картину на гарантии из «Свисс-банка» в Цюрихе Николай Иванович мог еще сегодня ночью, после экспресс-экспертизы картины. Но сейчас он об этом не знал. Избавившись от телефона и, как ему думалось, от надоедливости Хорошева, Полетаев снова уселся в кресло и потянулся к бутылке. Завтра утром он сам позвонит «контакту» и сообщит новый номер для связи. А оставшиеся часы можно использовать для того, чтобы немного отдохнуть.

Ровно в десять утра он бодрым голосом скажет посреднику, что снова готов к встрече, а в ответ выслушает сомнения в необходимости дальнейшего общения с ним серьезных людей. Сделка могла состояться еще несколько часов назад.

– Да пошли вы все к чертовой матери!! – взъярится Пролет. – Сидят, вафли сосут да еще замечания отпускают! Это я выражаю сомнения в необходимости дальнейшего общения! Кажется, это мне нужно поискать более серьезных людей!

Через мгновение ему перезвонят, еще раз попросят не волноваться и сообщат, что теперь встреча произойдет только через день, двенадцатого июня.

– У вашего контрагента что, месячные, что ли?!!

– Так нужно, – ответят Полетаеву. – Послезавтра все будут довольны.

– А я войду в этот список? – ядовито справится Николай Иванович.

– Одним из первых.

Все это случится завтра.

А сейчас Полетаев, сжимая в безвольной руке второй вынутый из бара стакан, спал. Он заснул почти сразу после того, как вышел Ус. Сгорел до предела раскаленный предохранитель, отвечающий за функцию стоического сопротивления обстоятельствам.

Глава 6

Струге не ошибся. Рябой москвич не заставил себя долго ждать и вышел на судью вечером того же дня, когда Антон с Пащенко устроили дорожно-транспортное происшествие перед самым крыльцом областного суда. Представитель представительной структуры не стал утруждать себя долгими речами. Он набрал номер мобильного телефона Струге и, не здороваясь, спросил:

– Вы связались с фигурантом?

Такое бескультурье не искушенный в разведиграх судья отнес за счет серьезности намерений собеседника и, так же не здороваясь, стараясь ничем не отличаться от собеседника, ответил:

– Нет.

– А почему?

– Только что собирался. Вы как чувствуете, да?

Рябой подышал в трубку и объяснил Струге, что время идет, и идет время именно его, Струге, а не его, рябого. Напомнил о «соусе», что было совершенно лишним, и попросил ускорить ход событий.

– Может, послать его подальше? – задумчиво спросил Антон, пряча телефон в карман.

– Давай, – согласился Пащенко. – Тогда зачем я устраивал этот цирк и калечил прокурорский автомобиль? – И он сам ответил на свой вопрос: – Автомобиль я калечил, чтобы подонок Валандин не успел передать Лукину кассету. А ты делаешь все, чтобы та же кассета, но отснятая из другого угла, в руках Игоря Матвеевича все-таки оказалась. Звони Хорошеву. Или как там теперь его... Седому.

Антон вынул телефон, нашел в базе номер телефона Хорошева и тут же его набрал. Для некоторых людей самая лучшая подготовка – экспромт. Особенно когда не имеешь представления о том, к чему нужно готовиться...

– Слушай, – начал Антон, едва услышал знакомый голос, – почему от хванчкары девяностого года голова болит, как от две тысячи третьего?

После короткой паузы Хорошев справился:

– Я что-то не понял... Вы поутру номером не ошиблись?

Струге расхохотался, реакция школьного товарища ему понравилась.

– Это я, Валя, Антон. Что ж ты так по-птичьи поступаешь? Друзей омарами накормил, да и забыл...

– Антоха!! Ё-мое!.. Ты прости, дорогой, я тут совсем зашился!..

«Кто бы сомневался», – пронеслось в голове Струге.

– Я сам хотел позвонить, да тут то одни дела, то другие!

– Мы вот тут с Вадиком расслабиться решили: в городе Турнир Четырех среди малолеток проходит. Это на «Океане». Не забыл еще родной стадион?

– Что за турнир? – опешил Хорошев. – Первый раз слышу.

– Пацаны-футболисты не старше шестнадцати приезжают. Шведы, французы, немцы... Короче, поболеть за российский футбол не желаешь? Надежда, конечно, умирает последней, после того как любовь к российскому футболу убивает веру в него, однако... Однако как-то ведь нужно проводить выходные?!

Хорошев с готовностью согласился. Еще бы! Пойти со старыми друзьями на футбол...

– Я пару фляжек коньяка прихвачу, – пообещал Валентин.

– Никакого коньяка, – отрезал Струге. – Традиции превыше всего. Только пиво... Кто это у тебя там орет, в трубке?

– Это радио. Сейчас приглушу звук.

Через мгновение на том конце связи помехи действительно исчезли.

– Пересекаемся у ворот стадиона в семнадцать тридцать, – предупредил Антон. – В восемнадцать открытие и первая игра. Наши оболтусы вывалятся на поляну вместе с французами. Ну как? Дела подождут?

– Непременно, – ответил Хорошев, выключил связь и...


...повернулся к стулу, к которому был примотан скотчем окровавленный человек. – Непременно. Так на чем мы остановились?

– На местонахождении Полетаева, – подсказал Хан, рассматривая на руке пропитанную кровью повязку. – Молчит, сука. Хоть убей.

Сегодня, в начале рабочего дня, когда к местам службы начинает стекаться разномастная публика, к строительной компании Полетаева подъехал серый обшарпанный джип и замер в ста метрах от входа в заведение Николая Ивановича. Простоял он там недолго, всего минут двадцать, до того самого момента, как на улице появился человек лет двадцати пяти на вид, с пухлым портфелем в руке. На нем белые брюки и рубашка, а также очень дорогие, даже по эксклюзивным меркам, серые мокасины. Даже несведущему в организационно-штатной структуре полетаевского предприятия гражданину, наблюдающему за спешкой этого состоятельного гражданина, стало бы ясно, что в этой системе он имеет довольно высокий статус. И дело даже не столько в одежде, сколько в уверенности поступи. Люди подневольные, отрабатывающие на работе номер, шагают не так. Они семенят, боясь опоздать к тому моменту, когда штатный стукачок фирмы начнет записывать в свой истрепанный блокнот фамилии и проставлять напротив них количество минут. Шагать так, как двигался к подъезду молодой человек в светлой одежде, мог только тот, кто торопится начать очередное важное дело, могущее принести прибыль как себе, так и боссу.

– Это и есть юрист Полетаева, – объяснила девушка в джипе. Она до этого момента сидела на заднем сиденье, всматриваясь в появляющиеся на улице фигуры, молчала и оживилась лишь тогда, когда разглядела в потоке опаздывающих на работу терновцев искомую фигуру. – Толя постоянно ездит к шефу подписывать документы, когда его нет в фирме.

– Ты просто птичка, – улыбнулся Хан и протянул ей тысячную купюру. – А сейчас порхай отсюда, у нас есть дела...


Посреди одной из комнат подвального помещения брошенного дома, на окраине Тернова, собрались четверо из команды Седого. Помимо самого Хорошева и Хана в ней находились двое из его боевой команды – лысый отставной майор разведки, уволенный со службы по состоянию здоровья, и капитан, уволившийся сразу после того, как Хорошев уехал с Балкан. Хорошев предложил им, как и остальным участникам его нынешней команды, хорошее дело «на гражданке», и доводы бывшего командира оказались для них более понятны, нежели текст военной присяги. К слову сказать, лысый майор, к десятому году службы пройдя Афганистан, Чечню и Югославию, этот текст забыл почти полностью, помня лишь ту часть, где говорится о «беспрекословном выполнении всех приказов командиров и начальников». Командиром для него был и оставался Хорошев, а расстроенная психика по-прежнему заставляла майора беспрекословно подчиняться ему, не различая при этом не только поле брани и поле мирной жизни, но и цели, которые ставил перед ним отставной подполковник.

Стул стоял посреди комнаты, и к нему был примотан человек. Его белая рубашка и белые брюки, пропитанные кровью, прилипли к телу, а на том месте, где у любого другого человека находится лицо, была безобразная маска. Вот уже два часа Хан, майор и еще один бывший сослуживец Седого пытались начать разговор с человеком, который знал, где в данный момент находится Полетаев. Знал, но не говорил. Для Хорошева эта ситуация напоминала неприятную сценку на заводе. Там некто по фамилии Маркин тоже играл в героев и убийц, но разница в происходящем была очевидна. В отличие от мента нынешний пленник не молчаливо терпел боль, будучи уверенным в том, что все равно ничего не скажет, а визжал и рыдал. Хорошева это страшно разочаровывало и наталкивало на мысль о том, что, вполне вероятно, парень на самом деле ничего не знает. Однако едва Хан и майор, поочередно сменяя друг друга, приближались к нему вплотную, тот начинал вспоминать разные мелочи. Складывалось впечатление, что он мотал Седому нервы. Словно боясь оказаться без информации в тот момент, когда станет уже нестерпимо больно, он выдавал известия порциями, как аппарат по разливу газированной воды. А Седому хотелось сразу и по возможности исчерпывающе...

– Ты почему орешь, когда я по телефону разговариваю? – строго, словно учитель, обратился Хорошев к пленнику. – Люди серьезные звонят, а у тебя ни грамма уважения! Двадцать пять лет от роду уже, а почтения к взрослым не нажил. Куда смотрит школа, вуз, родители, окружение... Кстати, насчет окружения. За секунду до звонка ты говорил о каких-то адресах, где может находиться Николай Иванович. Что за адреса?

– Если я скажу... – прохрипел пленник, рассматривая свисающую со своей нижней губы тянучую кровяную слюну, – ...то вы меня обязательно прикончите...

– Это уже вопрос второй, – возразил Седой. – Однако если ты не скажешь, то в этом случае у тебя вообще нет шансов. Хан...

– Не надо – «Хан»!.. – взмолился окровавленный. – Я скажу, что знаю... Только, пожалуйста, не убивай... Я все равно никому ничего не скажу. Какой мне прок, если Пролет узнает, что я его сдал?.. Даже если он просто почувствует это, мне и без тебя крышка.

– Ладно, – пообещал Седой. – Мы подумаем над этим. Сразу после того, как ты огласишь весь список.

– Он на даче Уса может быть...

– Кого??

– Уса... Петя Усов – это его помощник... – Дотянувшись подбородком до плеча, человек Полетаева зацепил воротником густую слюну и стянул ее на рубашку. Он уже плохо соображал, что происходит, поэтому, повинуясь скорее инстинкту, нежели необходимости, приводил в порядок свой внешний вид. – Он все административные дела улаживает и всегда при нем. Скорее всего, Полетаев у него...

Подняв голову, он вдруг уставился на Хорошева блестящим взглядом.

– Послушай, у меня есть, чем заплатить за жизнь...

– Свою? – не понял Седой. – Или чью?

– Я же владею всей информацией по счетам и делам Николая Ивановича! Это огромные деньги!..

Хорошев поморщился:

– Ладно, ладно... Я подумаю. Адрес у Усова какой?

Выслушав ответ, он коротко чиркнул в своем блокноте и спрятал книжицу в карман.

– Хорошо, я оставлю тебя здесь, молодой человек. Но только – ни «гу-гу». Договорились?

– Ни «гу-гу»!.. – отчаянно подтвердил тот и замотал головой.

– Вот только рот мы тебе все-таки заклеим, – предупредил Седой, встречая такое удовлетворение от своего предложения, словно только что подарил человеку жизнь.

На пороге Хорошев остановился и повернулся к Хану, стоящему перед юристом и разматывающему скотч. Тот зачем-то растягивал его на такую длину, что хватило бы, чтобы залепить пасть крокодилу.

– Знаешь, Хан, ты ему не только рот залепи, но и нос. Жду в машине...


Ближе к вечеру, распивая в квартире Пащенко кофе, Струге позвонил рябому и сообщил, что они встречаются с Седым на стадионе. Это известие привело «федерала» в неистовство. Предполагая, что контакт произойдет в том месте, где можно будет опять зафиксировать встречу на пленку и проконтролировать ход разговора, он никак не ожидал от судьи такой прыти. «Океан» – не «Лужники», однако даже в этом случае не удастся выполнить и десятой части тех оперативных мероприятий, которые планировал провести рябой. Слежка за фигурантом на стадионе – это все равно что ловля рыбы в бассейне.

– Это глупо, – разочарованно выдавил в трубку он.

– Это не самая большая глупость, – возразил Антон. – Настоящая тупость – это искать встречи с Седым в тот момент, когда он не проявляет инициативы в этом направлении. Как прикажете в данном случае начать с ним разговор? «Валя, ты тут спрашивал об убийстве немца в гостинице. Ты еще не потерял к этому интерес?»

– Вы не новичок. И мне не нужно объяснять вам, как выводить человека на разговор. Надеюсь, вы не забыли, что мы делаем одно, общее дело?

– Тогда не нужно мне говорить о глупости, – бросил Струге. – Я помогаю вам и себе теми методами, которые мне доступны и кажутся удобными.

– Нужно еще, чтобы они были удобны нам, – походатайствовал за всю федеральную службу рябой.

– Вот тогда вы идите и встречайтесь с Седым. Там, где вам удобно, и так, как вам доступно. А свою отставку я как-нибудь переживу.

Струге отключил связь и посмотрел на Пащенко. Тот поощрительно сомкнул веки и качнул головой. Оба понимали, что звонок прозвучит ровно через столько времени, сколько потребуется рябому, чтобы быстро набрать федеральный номер мобильного телефона судьи.

– Антон Павлович, не стоит кипятиться, – попросил «федерал». – Поступайте, как считаете нужным. Главное, чтобы ваши действия приносили реальный результат. И потом, свою неудачу я не переживу точно так же, как вы не переживете свою отставку.

Струге положил телефон на стол. До этого момента рябой ни разу не шел на прямой шантаж и не обнародовал своих планов. Угроза прозвучала только что, хотя более завуалированную форму для ее озвучивания придумать было трудно. Он сделал это просто, словно размешивал в чашке чая сахар.

– Пермяков что-нибудь накопал по убийству в «Альбатросе»? – Стремясь избавиться от навязчивых мыслей, Антон Павлович решил сменить тему.

– А зачем ты меня спрашиваешь? – удивился Пащенко. – Кофе напился? Тогда поехали, зададим этот вопрос Саньке прямо в лоб...


В кабинет к Пермякову они зашли, когда тот вел допрос. На стуле, напротив «важняка», сидел гражданин двусмысленного вида. Двусмысленного, потому что он был похож на бродягу, одетого в вещи, давно вышедшие из моды, но они были чисты и выглажены, словно их обладатель собрался на парад. Струге знал такую категорию людей. Как правило, это люди скудного достатка, ведущие однообразный образ жизни, довольствующиеся малым и пользующиеся лишь тем, что имеют. Они выпивают, однако только по пятницам, субботам и воскресеньям. В понедельник и остальные дни недели они работают, поэтому алкоголь не употребляют. Следят за собой и уважают власть, поэтому, когда идут на встречу со следователем прокуратуры, одеваются в лучшее, что у них есть. Зарплата таких мужиков ровно на две сотни больше, чем знают о ней жены, и в праздники на их столе обязательно стоит тазик с винегретом и самодельными пельменями. Нижняя прослойка среднего класса населения страны, способная приспособиться к любым испытаниям, которым периодически подвергают ее власть предержащие...

– Хоть на миллиметр дело сдвинулось? – поинтересовался прокурор.

Пермяков сделал недовольную мину и бросил взгляд на мужика. Поняв, что в кабинете находится один из тех, кто имеет к этому делу отношение, Пащенко расположил свой стул так, чтобы быть к посетителю лицом.

– Это Мартынов, – пояснил Пермяков.

– Здрасьте, – смиренно обозначил свое присутствие представитель нижней прослойки среднего класса. – Я слесарь из мэрии.

– А-а-а... – протянул Вадим. – С чем пришли?

– С чем привели, с тем и пришел. Я здесь уже в третий раз.

– Наверное, таким образом следователь пытается раскачать вашу память, – предположил Вадим. – Вполне возможно, что раз на двенадцатый или четырнадцатый вам придет в голову, что есть нечто, что вы никак не могли вспомнить в предыдущие посещения. Например, кто, кроме вас, проходил на крышу мэрии. Вы это видели, но потом это выпало из ваших воспоминаний.

Пащенко хотел употребить «проникал» вместо «проходил», однако понимая, что такая формулировка может вообще наглухо заблокировать память мужика, вовремя спохватился. Люди под стать сегодняшнему званому гостю шарахаются от юридических терминов, справедливо полагая, что звучат они всегда там, где пахнет сроком. С ним, со средним классом, ухо нужно держать востро...

– Я человек, конечно, пьющий, – убедительно произнес слесарь. – Возможно, что бывают моменты, что и на работе употребляю. Однако с памятью у меня, как и с головой, все в порядке. И я уже три раза повторил следователю, что ничего не видел и ничего не слышал. Может быть, товарищ следователь из того, что я говорю, не все запоминает?

– Ты, Мартынов, брось придуриваться, – посоветовал Пермяков. – У меня-то с памятью все в порядке. А вызывать раз за разом тебя приходится, потому что каждый раз ты вспоминаешь то, что умолчал или категорически отрицал в предыдущие явки.

– Например? – спросил Струге, стоя лицом к окну и разбираясь со штепселем от чайника.

– Например, слесарь Мартынов сегодня вспомнил, как у него, буквально за три дня до происшествия, просил ключи от чердака некто Волынцев. А до этого он не только не упоминал об этом факте, а, наоборот, категорически отрицал любую возможность интереса к ключам!

– Так я же не дал ему ключи!! – возмутился слесарь. – Вы интересовались, кто у меня брал ключи! А я вам отвечал, что никто не брал! Не брал, потому что я никому не давал. Логику чувствуете? Я человек строгих понятий. Мне начальство сказало – ключи никому не давать! И никому не даю. В прокуратуре спрашивают – кому давал ключи? Я отвечаю – никому не давал.

– Неужели трудно допереть до того, что меня интересует?! – взорвался Пермяков. – Если я спрашиваю о ключах от чердака, то я подразумеваю возможные фамилии тех, кто интересовался крышей!!

– Вы, следователи, странный народ, – заметил Мартынов, похлопав себя по карманам в поисках сигарет. – Задают одни вопросы, а ответы ждут на другие. Я что, телепат, что ли, ваши мысли читать?

– Мартынов... – Чувствовалось, что Пермяков устал и начинает терять терпение. – Вот ты, к примеру, приходишь с работы домой. И тебя, прямо с порога, жена спрашивает: «Опять нажрался, скотина?» Ты что, думаешь, она ждет от тебя подтверждения своей догадки?! Ее интересует – где, с кем, сколько и какая часть аванса уже никогда не войдет в семейный бюджет!

– Ладно. – Пащенко решил выступить в роли миротворца. – Кто такой Волынцев в мэрии, Мартынов?.. – Покосившись на Антона, уже приступившего к активным действиям с чайником, он вдруг сорвался: – Антон, не вставляй!! Не вставляй вилку!!!

Было поздно. Раздался хлопок, после которого отключилось радио, погас монитор компьютера следователя и по кабинету распространился запах сгоревшей проводки.

– Эта розетка была неисправна... – мертвым голосом произнес Пермяков. – Опять электрика вызывать...

– Что вы за люди? – разозлился Мартынов, скидывая «вареную» жилетку образца восемьдесят восьмого года и вынимая из письменного прибора следователя отвертку. – Допросить по-человечески не могут, розетку починить не в состоянии!.. За что вам зарплату плотют?!

Занявшись разрешением электрической проблемы, он стал говорить о том, что за несколько дней до того, как в гостинице пристрелили немца, к нему в «кондейку» заглянул один из работников Департамента архитектуры и строительства Волынцев Алексей Владимирович и попросил ключи от крыши, чтобы заснять на пленку площадь перед вокзалом. Мол, одна из фирм берет подряд на обустройство торговых рядов, и для его проектировки нужна визуальная привязка к местности.

– А зачем он вам это рассказывал? – поинтересовался Струге, стирая с рук черную копоть. – Вы входите в комиссию по утверждению проекта?

– Наверное, боялся, что я ключи не дам, – объяснил Мартынов. – Все ведь знают, что мне запрещено ключи от чердака давать. Идите, я сказал, к мэру или его первому заму, который мне задачу ставил, и, если они дадут добро, я замки открою. Но он больше не пришел. Наверное, рынок как был засранным, так и останется. Нету в городе хозяина...

В розетке снова раздался сухой треск. Уже раздумывая, что делать с вновь появившейся в ходе расследования фамилией «Волынцев», все трое повернули головы в сторону Мартынова. Тот стоял в полусогнутом состоянии и не шевелился.

– Эй!.. – позвал его тревожным голосом Пермяков. – Из тебя там пробки не вышибло, Эдисон?

Слесарь развернулся к собеседникам с таким лицом, словно секунду назад видел усмешку сатаны. Оно было перекошено и покрыто пеленой мертвенной бледности.

– А ведь я давал ключи от крыши. За неделю... Дней за семь до того, как ко мне эти двое завалили – мент и буржуй... Мужик в спецовке приходил подсветку к флагу чинить.

Глава 7

– Твою память, Мартынов, электрошоком лечить нужно! – взревел Пермяков. – Что за мужик приходил? Какие события этому предшествовали?! Как тот тип в спецовке выглядел?!

Казалось, потрясение, которое испытывал слесарь от неожиданного проблеска в памяти, оказало на него гораздо большее впечатление, чем крик следователя. Ничуть не смутившись, он, закончив прикручивать пластмассовую пластину к стене, сначала сообщил, что проводка отремонтирована, потом вернулся к стулу, вынул пачку «Примы», закурил, а уже после стал отвечать на вопросы в той последовательности, в которой они задавались.

– Мужик как мужик. Среднего роста, в серой хлопчатобумажной робе. Знаете, есть такие – с пуговицами от мотни до воротника? Позвонил мне один из мэрии, сказал, что сейчас подойдет мастер-электрик, чтобы починить находящуюся на крыше подсветку к флагу. Знаете, типа настольной лампы, только вверх ногами? И велел, чтобы я тому мастеру никаких препятствий не чинил. Он пришел с проводом и сумкой с инструментом, попросил у меня ключи... Да ключи я все равно не дал!! Сам поднялся, открыл чердачные двери, а после, когда тот ушел, двери закрыл. А как выглядел... На «чеха» похож.

– На чеха? – переспросил Пащенко. – А чем чех наружностью отличается, скажем, от словака?

– «Чех» – это чеченец, е-мое! – раздосадованно пояснил слесарь. – Борода черная на всю морду, легкий акцент. В общем, обычный южный типаж. Только вот...

– Что? – въелся в него глазами прокурор.

– Печатка на пальце у него была золотая. – Вперив взгляд в потолок, слесарь напряг память. – Да, печатка. С зеленым камнем.

– У электрика? – усомнился Струге. – А бриллиантовой диадемы у него на голове не было?

– Чего у него на голове не было?..

Струге почесал подбородок. Несмотря на всю нелепость рассказа слесаря, он заставил себя прояснить ситуацию до конца.

– А что за человек тебе звонил?

Мартынов зримо поджался и стал покусывать губу. Для Струге было очевидно, что, заставляя слесаря назвать фамилию одного из руководителей, он подставляет работягу под удар.

– Наводку-то дашь?

Мартынов огорченно развел руками:

– Мужики, ей-богу, денег – ни копья...

Почти полминуты у судьи ушло на то, чтобы связать ответ слесаря со своим вопросом.

– Что за страна идиотов?.. – обреченно выдавил Струге. – Наколку, Мартынов, наводку, информацию... Это все фиолетово однообразно по смыслу, Мартынов! Черт, находить общий язык с несудимыми становится все труднее и труднее... Кто из начальников тебе позвонил и предупредил о том, что на крыше будет работать электрик?

Слесарь подозрительно посмотрел на Струге, словно тот только что вошел в кабинет.

– Товарищ следователь, а я не мог вас видеть раньше?

– Нет, – отрезал Антон Павлович.

– А у меня такое ощущение, что я вас где-то видел. Смутные какие-то воспоминания. Одно точно помню – толпа вокруг большая была. То ли на свадьбе у дочери, в Архангельске, то ли на суде у зятя, здесь, в Тернове...

– Или на похоронах во Пскове, – своевременно вмешался Пащенко. – Там тоже толпа большая. Или в очереди за пивом, в Бухаре. Тебя спросили, многобайтовый ты наш, – кто тебе звонил?

– Толбухин и звонил, – нехотя выдавил слесарь и поднял глаза на судью. – А зятя-то тогда на пять лет судья в холодные края отправил... У вас нет такой черной рясы, типа как у попа?

Вместо ответа Струге повернулся к Пащенко:

– Вадим Андреевич, позвони лично. Позвони этому Толбухину и узнай, кого он направлял на крышу и с какой задачей. – Видя, как тот потянулся к телефону, он снова вернулся к беседе со слесарем. – Это случилось до того, как ты вывесил флаг, или после?

Мартынов погонял во рту потухший и вонявший даже на расстоянии двух метров окурок «Примы» и снова исследовал потолок.

– На следующий день после того, как мужик сделал подсветку, я получил от Толбухина флаг и повесил его.

– И тогда уже веревки не хватало? К тому моменту она и была отрезана? После того, как ушел электрик?

– Получается, так.

– Значит, мастера велел запустить на крышу Толбухин, и флаг тебе велел сменить опять же Толбухин?

Получив утвердительный ответ, Струге посмотрел в сторону прокурора, который безуспешно пытался дозвониться до «мэрского» зама. В трубке звучали короткие гудки. Видимо, господин Толбухин был гораздо более занятой человек, нежели федеральный судья или транспортный прокурор.

– Пора познакомиться с этим заместителем, – произнес Пащенко, едва дождавшись момента, когда Мартынов, получив подписанный Пермяковым пропуск, выйдет из кабинета. – Дозвониться невозможно. Ну, если Толбухин не идет в прокуратуру, тогда прокуратура идет к Толбухину. Саня, седлай свою «девятую» модель, а то моя «Волга» что-то масла стала поедать больше, чем бензина. На СТО ее загнал, пусть посмотрят...

Не успел Струге подняться к себе домой, раздеться и распахнуть холодильник в поисках съестного, как в прихожей прозвучал гонг. Поразмыслив, Антон пришел к выводу, что за те десять минут, которые прошли с того момента, как Вадим, высадив его у подъезда, поехал с Пермяковым в мэрию, вернуться обратно он не мог. Судья направился к двери. Следующее, что пришло ему в голову в тот момент, когда он открывал замок, была мысль, что Саша пришла домой раньше положенного. Однако в то мгновение, когда он потянул на себя ручку, Антон вдруг понял, что это исключено. Рядом, взъерошив загривок, стоял Рольф, а это означало, что на пороге чужак. Встречая Сашу, верный пес начинал скулить и бросаться на дверь, когда та еще поднималась по лестнице.

В дверях стоял... Седой. Увидев его, Антон с неприятным чувством осознал, что назвал старого школьного товарища не «Валя», не «Хорошев», а именно по имени, которое он услышал всего несколько дней назад. Седой...

– Привет, Антон. – Он улыбался и Струге, и Рольфу. – Прости, что я так, налетом! Ехал мимо, думаю – дай заскочу, авось повезет. Надо же... Угадал.

Спохватившись, что держит старого знакомого на пороге, Струге распахнул перед ним дверь.

– Заходи, дорогой! Ты не за рулем?

– Не. Попросил водилу выбросить и уезжать. – Развязывая шнурки, Хорошев с откровенной неприязнью косился на собаку. – А что? Куда-то ехать собираешься?

Рольф, едва слышно рыча, отвечал гостю взаимностью. Не в силах обрести покой, пес то уходил на кухню, к Струге, то вновь возвращался к дверям.

– Напротив. Ехать я никуда не собирался. Я хотел предложить поседевшему однокашнику хорошего коньяка. «Реми Марти» или «Камю» у нас с Рольфом нет, а вот «Арарат» имеется. Так как?

Подняв две пузатых рюмки, Струге призывающе стукнул одну о другую.

Хорошев признался, что выпивка придется как нельзя кстати. Сегодня он заключил сделку о поставке в Тернов двух фур еврокранов для ванных комнат. Струге усомнился, что в Тернове найдется столько ванн, но в ответ тут же получил уверение в том, что плохо знает потребности горожан и систему ЖЭУ. Краны часто выходят из строя, а единственный поставщик сантехнического оборудования именно он, Валентин Матвеевич Хорошев. «Да ну?!» – изумился Струге и вошел в зал с бутылкой и блюдцем с порезанным на нем лимоном. На том вступительная, совершенно бесцельная, но необходимая для начала часть разговора и была закончена. Тысячи версий, почему Хорошев оказался в его квартире, кружили в голове Антона Павловича, не находя себе места ни в одном из уголков сознания. Решив не терзаться догадками, Струге заставил себя расслабиться и разлил по рюмкам коньяк.

«В конце концов, в квартире он появился, потому что я его впустил. А зачем он к ней подошел и позвонил, станет понятно если не через пять минут, то через пятнадцать...»

Однако прошло уже более часа, а смысл прибытия Хорошева никак не мог дойти до бдительного и тонкого ума судьи. Темы разговоров появлялись неожиданно, как фантомы, и так же неожиданно, даже не успев сформироваться в законченный, отработанный материал, исчезали. Струге ждал, пока Валентин, его старый школьный товарищ, наконец-то скажет те главные слова, которые, словно фотографический проявитель, омоют их беседу, и на совершенно белом листе проявится истинный смысл визита. Главная тема Хорошева. Задача Седого, которую он сейчас всеми силами пытался выполнить. Антону Павловичу было трудно скрывать свои чувства, он знал слишком много из той части жизни Хорошева, которая, по представлению последнего, должна была оставаться загадкой если не для всех, то для Струге точно. Рассуждая о проблемах «импорта-экспорта», хоккея, футбола и международной обстановки, он старался изо всех сил, и от того беседа становилась для судьи все менее и менее приятной. Проще сказать – отвратительной. Однако нужно было терпеть, участвовать в разговоре, порой оппонировать и вовремя проявлять дружеское расположение.

За этим внешне спокойным, но внутренне невероятно напряженным диалогом двух бывших друзей, решивших скоротать время за бутылочкой, их и застала Саша.

– Познакомь меня со своей женой, – произнес Валентин, с интересом рассматривая вошедшую женщину.

И Струге представил. Ему очень хотелось сказать: «Саша, познакомься, перед тобой мой бывший корешок, двадцать лет назад выпавший из круга общения, а ныне восставший, как птица Феникс из пепла. Последнее время он занимается тем, что ищет картину Гойи, а попутно просверливает на токарных станках сотрудников ФСБ, расстреливает из оружия жилые дома, перерезает горло сотрудникам службы охраны, вставшим на его пути, и ездит на «Порше» девяносто девятого года. Бывший школьный футболист, а теперь – отставной подполковник и просто милый парень. Душка...»

– Я глупец, – произнес Хорошев, пожимая руку Саше. – Я пришел в дом женатого человека без цветов.

– Я равнодушна к цветам, – улыбнулась Александра. – Мне по душе фрукты. Об этом вы вряд ли догадывались, так что не стоит себя корить.

Улыбнулся и Антон. Саша обманывала. Она сходила с ума от цветов. Она любила розы, георгины, орхидеи и гвоздики. Магнолию, мимозу, ромашки и одуванчики. Одним словом, все, что цветет, ярко, красиво и приковывает к себе внимание. А он, идиот, приперся к ней в первый вечер с килограммом мандаринов.

– Вы хотите есть? – Совершенно нормальный вопрос для женщины, вернувшейся в дом, где двое здоровых мужиков сидят за бутылкой коньяка и высасывают из лимона все соки. – Я сейчас что-нибудь быстро смастерю.

Антон не успел ответить, как в кармане его брошенного на спинку стула пиджака зазвонил телефон.

– Валентин, не пугайтесь! – донеслось из кухни. – Это моему мужу звонит наш старый знакомый Пащенко, чтобы в очередной раз увести моего мужа из дома! Холостые мужчины жестоки и завистливы до чужого семейного уюта, поэтому если Вадим Андреевич не позвонит в течение дня несколько раз, то он не сможет спокойно спать ночью.

Хорошев натянуто рассмеялся, встал и прошелся по комнате. Казалось, сейчас его не интересует ничто, кроме маленького, раритетного томика воспоминаний Полины Виардо о Тургеневе. Совершенно неинтересная, написанная в порыве какого-то сумасшедшего порыва страсти книга представляла ценность лишь как издание с более чем столетней историей. Она не интересовала Струге, и уж кого точно не могла заинтересовать, так это бывшего десантника Хорошева. Однако в тот момент, когда Антон разговаривал с Вадимом, он с любопытством переворачивал страницу за страницей. Антон следил за зрачками бывшего товарища и, наблюдая полное отсутствие их движения по странице, убеждался в том, что Хорошев не читает. Он перелистывает страницу за страницей и упирает взгляд в одно и то же место. Он полностью состредоточен на разговоре.

– Вот это да! – вырвалось у Антона. Продолжая сжимать в руке трубку, он обратился к Седому всем телом. – Валька, у нас же сегодня открытие Турнира Четырех! Пащенко звонит, беспокоится, что нас нет у входа!

Хорошев растерянно похлопал ресницами.

– Как же так... Как я мог забыть?! Мы едем?

А как же иначе? Конечно, они едут. Струге стал напряжен вдвое больше, когда в дом вошла Саша. Ему было очень тяжело от того, что ей приходится мило беседовать с человеком, который здоровается с женщинами той же рукой, которой натягивает тела людей на токарное сверло.

– Вадик, мы выезжаем! – предупредил он в трубку. – Зайди к директору стадиона и определи три места в VIP-ложе...

Казалось, что уходу Хорошева радовался только Рольф. Он, вполне довольный, что время напряженных нервов для него минует, сидел под ногами Саши и наблюдал за каждым жестом Антона и Валентина.

– Во сколько ждать? – с нескрываемой досадой произнесла жена.

Антон рассказал какую-то чушь. Прав был Пермяков, разъясняя Мартынову ситуацию посредством приведения доступного примера с женами на пороге. Когда жена спрашивает: «Во сколько ждать?», она имеет в виду не конкретный час, а – «Когда это закончится?». Ответа на этот вопрос Струге не знал. Во всяком случае – сейчас.

Во время мимолетных сборов Хорошев успел позвонить водителю и велел быть у крыльца Струге через пять минут. Ровно столько же ушло и на прощание.

Когда вместе с Хорошевым он пересек порог квартиры, Антон почувствовал неземное облегчение. Не успел он избавиться от одного наваждения, как его тотчас посетило другое. Последняя встреча с Хорошевым из маленькой тайны стала достоянием сразу двух видеолюбителей, и где гарантия того, что сейчас, выходя из душного подъезда на этот яркий свет, он не попадет в объектив уже не как случайный участник вечера встречи школьных друзей, а как человек, к которому в гости, ничуть не смутившись, ездит убийца? И он, Струге, также ничуть не смутившись, принимает его, а потом уезжает вместе с ним на заднем сиденье машины.

«Плохо, – екнуло что-то в груди судьи. – Ой как плохо...»

– Антон, послушай, у меня к тебе одна просьба частного характера... – бросил Хорошев, едва водитель вывел машину на проспект Ломоносова.

Внутрь судьи стал заползать легкий холодок, и он понял, что сейчас прозвучит то, что никак не озвучивалось в ходе их предыдущего разговора. Вполне возможно, что осторожный Седой, почувствовав в квартире дискомфорт, решил не произносить вслух того, что являлось истинной целью его прибытия. Сейчас же, в собственной машине, за чью скромность и невзрачный внешний вид подполковнику Хорошеву можно было смело поставить «пятерку» по предмету «основы конспиративного перемещения по городу», он чувствовал себя свободно.

– Если это в моих силах, – сказал Антон.

– Ерунда! – отмахнулся Хорошев. – В городе живет тип, который задолжал мне денег, а у меня появились смутные сомнения относительно того, что он эти деньги собирается возвращать. Более того, до меня дошли слухи, что он собирается отбывать за рубеж и, как мне кажется, на постоянное место жительства. Ты не мог бы по своим каналам установить, куда этот человек убывает и когда?

«Вот что значит – начальные проблемы становления организованной преступной группировки! – пронеслось в голове Струге. – Валя шустрит в городе всего несколько месяцев, и вряд ли его команда даже числится в учетных списках УБОП! Полгода – очень малый срок, и щупальца спрута команды Седого сейчас напоминают лишь немощные отростки, не способные проникать в некоторые сферы общественной жизни. Обычная проблема в период становления преступного сообщества. И то, что сейчас пытается сделать школьный товарищ Хорошев, называется укреплением этих щупалец. Именно с заведения связей в кардинально противоположных по своему предназначению структурах и кроется мощь организованной преступности. Будь сейчас на месте Седого тот же Пастор, Гурон или Локомотив, тот, не вставая со своего кресла в кабинете, снял бы трубку, пригласил директора авиакомпании к телефону, отматерил за то, что тот долго ходит, и уже через пять минут получил бы исчерпывающую информацию о перемещениях Полетаева. Ведь именно Николаем Ивановичем интересуется Валентин, не так ли?..»

– О ком идет речь? – Антон склонился над зажигалкой.

– Некто Полетаев. Николай Иванович Полетаев. – На этот раз зрачки Хорошева не стояли на месте, а, бегая, прожигали лицо Струге.

– Полетаев, Полетаев... – Судья медленно опустил стекло, и в салон ворвался свежий воздух. – Знакомая фамилия. Он не судим? Я, кажется, судил одного Полетаева несколько лет назад...

– Очень может быть, – согласился Хорошев. – Сделаешь ради старой дружбы?

– Отчего не сделать? Запиши только, чтобы я не забыл...

У административного здания стадиона «Океан» стоял Пащенко и вертел головой, высматривая среди проезжающих машин то ли восьмиметровый лимузин, то ли «Порше» девяносто девятого года. Однако когда из бесцветной «ВАЗ-21099» вышли те, кого он ждал, Вадим Андреевич даже не повел бровью.

– То, что вы делаете, называется откровенным мудачеством! – чувствовалось, что прокурор раздражен. – Даже бандюки «стрелки» не прокалывают, а уж судьям и бывшим военным опаздывать на полчаса просто не пристало! Официоз открытия уже миновал, нам остается посмотреть только матч.

– А кто играет? – В голосе Хорошева чувствовался неподдельный интерес.

– Наши мальчишки с французами. Завтра – немчата со шведами. – Раздражению Пащенко не было конца. Пробираясь сквозь кордоны милиции с удостоверением в руках, он играл роль ледокола, ведущего за собой два пассажирских судна.

Только теперь, оказавшись на трибуне в ложе для «особо одаренных», Струге понял, какую глупость сморозил он, прося прокурора занять здесь места, и какую глупость совершил Вадим, исполнив эту просьбу. Троим бывшим школьным товарищам, один из которых надзирал за исполнением закона, второй отправлял правосудие, а третий был откровенным отморозком, придется сидеть посреди лиц, остаться без внимания которых просто невозможно. «Выездная» делегация мэрии в полном составе, начальник ГУВД, областной прокурор и свита каждого из перечисленных. Международный турнир в Тернове – событие не рядовое. В последний раз команды из-за рубежа посещали город восемь лет назад, когда на базе «Динамо» проводились международные соревнования по рукопашному бою среди полицейских. И тогда тоже было не достать билетов. Но тогда рядом не было никого из тех, кто имеет клички, и во всеобщей толкотне и азарте терялись такие свойства социального статуса, как чинопочитание и проявление излишнего уважения. Кто бы ни пришел на стадион, он становится всего лишь фанатом, независимо от занимаемого поста и возможностей. Стадион – это та же баня, только вместо голых, не увешанных регалиями тел окружающим выставляется нагота души. Все это можно и нужно было предусмотреть раньше, зная, с кем в компании придется болеть на трибуне. Возможно, Антон не ожидал здесь увидеть такой солидный по составу подбор «болельщиков», возможно, свое черное дело сделала скованность, с которой он вел дома разговор с Хорошевым. Как бы то ни было, дело сделано, и отступать поздно. Он, Вадим и бандит Седой – посреди элиты города Тернова, и вряд ли это останется незамеченным.

– Мы с Пермяковым съездили в мэрию вхолостую, – шепнул Вадим, едва началась игра. Он склонялся к плечу Антона, и в свисте толпы его голос звучал едва слышно. – Заместитель мэра господин Толбухин вчера вечером убыл в командировку в Москву...

– Какая поспешность, – заметил Струге.

Глядя, как пацаны в сине-белой и сине-красной формах ловко гоняют по полю мяч, Антон отключился от шума толпы и сосредоточился внутри своих мыслей. Что он имеет на данный момент? – вопрос всех поколений сыщиков, следователей и судей. Что есть, опершись на видимые признаки чего, можно оценить положение и сделать правильный вывод? Резонный довод, не позволяющий уйти в сторону от истины и приближающий тебя к результату...

К убитым Бауэру, Маркину и десятку охранников Полетаева, к припрятанной картине Гойи и ужасной пленке, находящейся в руках рябого и его товарища, за сегодняшний день не прибавилось почти ничего. Ничего, за исключением информации о том, что Седой потерял след Полетаева, и возникло подозрение, что последний может покинуть страну. Рассуждать о дальнейшей судьбе пленки, находящейся в распоряжении «федералов», не приходилось. Она появится пред очи Лукина и остальных сразу же, едва в Струге отпадет необходимость. А ненужным Антон станет сразу же, едва задержат Хорошева. Самое смешное заключается в том, что этому должен поспособствовать именно он, Струге. Получается, чем быстрее судья поможет «федералам» найти доказательства вины Хорошева и картину, тем быстрее он решит свою судьбу не в лучшую пользу. Парадокс, с которым приходится считаться. Откажись Антон играть роль «подкидного», он тут же будет наказан. Сейчас, когда он согласился участвовать в этой глупой для себя затее, он лишь оттягивает момент приближения этого наказания. Идея с одурачиванием Валандина – лишь способ оттянуть этот момент до более позднего срока. Рябой не будет считаться ни с важностью для судьи карьеры, ни с любовью последнего к своей работе. Он сам делает работу. Поэтому глупо обвинять его в подлости и коварстве...

– Антон! – прорвался сквозь шум на трибунах голос Хорошева. – Ты можешь поставить задачу, о которой я тебя просил, в перерыве между таймами? Я боюсь, что опоздаю!

– Что, Полетаев много должен?

– Двенадцать тысяч! – крикнул Валентин. – Долларов.

Струге присвистнул. «Перерезая глотки за три с половиной миллиона, Валек пытается впечатлить меня двенадцатью тысячами. Цена его уважения к моим возможностям. Кажется, Валентин идет проторенной дорогой...»

Поразмыслив, Струге изменил мнение. Хорошев, наоборот, пытается придать просьбе малозначащий характер, чтобы увести воображение судьи от истинной цели. «Пусть так, – решил Антон, – в любом случае, я имею превосходство по той простой причине, что знаю то, чего не знает он».

Хорошев изменил всю ситуацию и поставил ее с ног на голову сразу, едва все трое спустились с трибуны, чтобы выпить по бутылке пива и избавиться от компании, в которой находились в VIP-ложе.

Едва Антон вынул телефон, чтобы под равнодушный взгляд Пащенко набрать номер и выполнить просьбу Седого, как отставной подполковник внезапно вмешался в ход телефонного разговора. Слушая беседу Струге с начальником аэропорта, он неожиданно приблизился к судье и яростно зашептал:

– И пусть они еще узнают, кто из иностранцев прилетел в город за последние дни или сегодня!..

Ничуть не смутившись, лишь обратив внимание на то, как задержался стакан с пеной у губ прокурора, Струге спокойно повторил просьбу в трубку.

– А это-то тебе зачем? – справился он, пряча телефон в карман.

Хорошев озабоченно потер руки и поморщился:

– Понимаешь, мне кажется, что к этому Полетаеву кто-то едет на сделку. Заняв у меня денег, подлец избавил меня от возможности заключить с закордонными друзьями контракт! Мало того, что он не возвращает деньги, я боюсь, что он за эти же, мои деньги, перетянет к себе моих партнеров!

Был как раз тот случай, когда Струге и прокурору нужно было прикинуться откровенными лохами. Хорошев бросил первое попавшееся, первое, что пришло в голову, и, чтобы его не разочаровывать, Струге пришлось изобразить на своем лице понимание и озабоченность. Однако на всякий случай пришлось поинтересоваться:

– А разве международные сделки заключаются в наличной форме? Я где-то слышал, что это не совсем законно... Рискует твой зарубежный друг...

– Все мы рискуем, – ответил Хорошев.

И это было единственное, что вылетело из уст Хорошева, с чем Струге мог в этот вечер согласиться. Отрицать это было так же бессмысленно, как и счет 2:1 в нашу пользу, горящий на табло после окончания матча.

Глава 8

Наконец-то свершилось!

Николаю Ивановичу позвонил посредник и сообщил, что встреча заинтересованных сторон должна состояться послезавтра, тринадцатого июня, ровно в пять часов. Вместе с радостью в душу Полетаева ядовитым гадом заползло чувство тревоги.

Местом встречи был обозначен отключенный еще в начале восьмидесятых фонтан в центральной части города. Это чудо архитектуры времен социалистического реализма, перемешанного с ампиром, торчал, как невыкорчеванный пень посреди хлебного поля. Администрация уже давно хотела снести этот пережиток канувшей в Лету эпохи и уже давно бы сделала это, если бы тридцатью годами раньше сама же не внесла фонтан в число исторических памятников, являющихся духовной ценностью Тернова. Фонтан был изготовлен, естественно, из объемного бетона и имел толщину наружных стенок около метра. Тогда, в начале пятидесятых, бетона, по всей видимости, было хоть отбавляй, поэтому строители просто не знали, куда его расходовать. В данном случае применение нашлось быстро – стены фонтана могли выдержать напор воды в акватории Братской ГЭС. По всей окружности бетонной стены сидели чисто выбритые мужики в туниках, но почему-то с прическами «а-ля Чкалов». Все четверо держали в руках предметы, удивительно напоминающие отбойные молотки, чертежные тубусы и гаечные ключи. Вероятно, по мнению тогдашних архитекторов, даже представители Итаки и Эллады должны были выполнять повышенные социалистические обязательства, в связи с чем не расставались с орудиями труда, даже находясь у воды. Вполне логично, что к такой атипичной для нормального человеческого восприятия архитектуре вскоре потянулись все те, чье появление в общественном месте всегда вызывает массу нареканий. Территории городов уже давно поделены на зоны, в которых общаются представители различных кружков по интересам. У памятника Пушкина в Тернове, например, собираются молодые, но уже бородатые, словно только что спасшиеся из чеченского плена писатели и поэты. Там они страдают от разочарований, связанных с откровенным непониманием и непризнанностью их таланта, изливают друг другу душу и выбирают очередную «вислоухую» жертву в качестве спонсора на издание двухсот экземпляров собственных стихов в мягком переплете.

На набережной Терновки встречаются футбольные фанаты «Океана» и на всякий случай, чтобы не ошибиться, бьют лица всем, кого не узнают с первого взгляда. А у фонтана без названия, у которого Полетаеву была назначена встреча, собирались сексуальные меньшинства всех мастей и оттенков. Еженедельно к площадке перед фонтаном подъезжал автобус с ОМОНом, меньшинства били, увозили, снова отпускали, и они снова приходили к фонтану. На следующий вечер автобус снова подъезжал, меньшинства снова били, увозили...

Именно это и беспокоило Николая Ивановича. В любую минуту, когда должен будет завязаться разговор стоимостью в три с половиной миллиона долларов, к лавочке могло подъехать ужасное на вид авто, и...

Надо думать, что уже через несколько минут после этого единственное, что совершенно не будет заботить ни Николая Ивановича, ни его партнера по сделке, это тема обговаривания суммы, за которую можно купить-продать Гойю. О «черной» славе фонтана в городе знали все, единственный, кто этого, очевидно, не знал, был человек, назначивший там Полетаеву встречу.

– Может, он сам из этих?.. – пробормотал Николай Иванович, потирая руки и думая о том, как забрать из банка картину. В любом случае время есть, до встречи более суток, а это значит, что есть возможность еще раз все обдумать.

Он жил на даче Уса уже третьи сутки. С того самого дня, как Хорошев превратил его загородный дом в дворец Хусейна после налета «Стеллс».

Теперь, когда Хорошев упустил картину, он уверен в том, что рано или поздно она, в руках Полетаева, превратится в денежные знаки. Очевидно, что Валентин Матвеевич, врываясь в дом Полетаева, интересовался не живописью, а как раз теми самыми знаками. И какая разница десантнику, что завоевывать – картину или вырученные за нее деньги?! Его все равно интересует второе, и для того чтобы им обладать, он приложит все усилия. Все!!!

В очередной раз пройдясь по подвалу дачи Усова, помещению, которое играло роль и винного погреба, и кабинета, Николай Иванович стал размышлять о том, как избежать повторения «махновского налета». Надежды на то, что Хорошев возьмется за ум, успокоится и откажется от трех с половиной миллионов долларов, не было. Поразмыслив, Полетаев согласился с тем, что он, окажись на месте подполковника, не отказался бы от поставленной задачи ни при каких обстоятельствах. А это означало, что все беды Полетаева еще впереди. То, что новое убежище опять не начала обстреливать артиллерия, это есть не заслуга Николая Ивановича, а недоработка Валентина Матвеевича. Однако сомневаться в том, что вскоре он этот недостаток исправит, не было никаких оснований.

Вот потому и нервничал Николай Иванович. Он то просил Уса прийти, то вдруг, впав в гнев, выгонял его взашей, потом, выпив каберне, «отмокал» и снова звал. Ус повиновался хозяину, невзирая на все его капризы. Петр Усов знал, что его благополучие зависит от благополучия патрона. Доведись тому провалиться в яму, первым на ее дне окажется он, Ус. Поэтому его не меньше, чем хозяина, интересовала проблема передачи картины и получение под нее банковских гарантий. Пролет обещал забрать его с собой, и это было как раз то, о чем Ус мечтал. Оказаться за границей, с законным паспортом, с устойчивым банковским счетом, да еще при деле – мечта любого телохранителя.

Когда в кармане спортивной куртки Уса в очередной раз пропиликала трель, он даже не стал любопытствовать и лезть за трубкой в карман. В последнее время ему звонил лишь Николай Иванович, находящийся в том же доме, только этажом ниже.

Легко сбросив крепкое тело с лестницы, отчего слегка покачнулись перила, Петр вошел в комнату и увидел хозяина, рассматривающего на свет бордовое вино. Полетаев, любитель хороших вин и марочных коньяков, поступал так всегда, когда рассматривал очередную идею. Сейчас же, глядя в лицо своего патрона, Ус обнаруживал на нем не раздумье, а уверенность в правильности выбранного решения.

– Петя, проблема у нас большая, Петя... – Пригубив вино, Полетаев поставил бокал на столик. – Ситуация не тузовая, дело требует движения. Вера без дел мертва, Петя. Мы как зверье, загнанное в нору. Этот подлец Хорошев, как легавая... Как сука! От ментов столько проблем не было, как от этого дембеля югославского... Послезавтра последний день, когда можно подвести итоги и... Либо утешиться, либо... Видишь, Петя, чем заканчиваются деловые сделки, идущие вне поля зрения налоговой инспекции? Риском. Огромным риском. Если промазать, Петя, нас закопают. Причем закопают гораздо глубже, чем это предусмотрено ГОСТом. А в чем, собственно, проблема? Единственная опасность, которая в любой момент, словно та самая сука, может выскочить из-за угла и обгадить дерево, которое ты столько времени лелеял, это Хорошев. Валентин Матвеевич Хорошев. Видишь ли, Петя, ему наши деньги нужны, по всей видимости, гораздо больше, чем нам. Оно понятно – парень встает на ноги, обрастает криминалом, беспредельничает. Ты думаешь, ему бабки нужны, чтобы сладко жить? Нет, Петя. Ему капитал нужен, чтобы авторитет заработать. Он без власти, как сука без течки. Не-пол-но-це-нен! Сейчас «корону», Петя, не честным воровством зарабатывают. Сейчас «коронку» купить можно в любом магазине, где за администратора – «вор». Скинул на «общак» малую толику – и ты уже свой. Признают, уважают... Вот что Вале Хорошеву нужно. А нам что? Мы с тобой хотим из страны уехать, деньги в доброе дело вложить. Нам «коронка» зачем, Петя? Правильно я говорю? Да и кто нам ее на голову наденет, если всех статей у нас одна – «мошенство», да и та в их мире предпоследняя по уважаемости...

Ус, сцепив за спиной могучие кулаки, стоял и угрюмо смотрел на Полетаева. Мужика прорвало – это очевидно. И говорит он об очевидных вещах. Только зачем он это делает? Хочет поручить какое-то дело. Но Полетаев не из тех, кто поручает дело, как следует не растолковав необходимость его выполнения. Сейчас он закончит и прозвучит непосредственно то, зачем он его, Уса, позвал.

– Дело тонкое, Петя. И опасное. Однако зубов бояться – в рот не давать. Кто у нас за забором из верных людей остался?

– Гена Муслимов, – подумав, пробурчал Усов. – Ну, Аслахан Гуруев. Все, Иваныч. Остальных всех растеряли...

– Муслимова забудь, – посоветовал Полетаев после минутной паузы. – Жаден без меры и на риск не способен. Даже за «бабки». Услугу готов оказать лишь там, где не нужно оглядываться. И потом, Петя, для этого дела, что я хочу тебе поручить, он не пригоден. А вот Аслаханка добрый парень...

Услышав последние фразы, Ус напрягся. Аслаханка... Дагестанский отморозок, истинное происхождение которого никто не знает. Были подозрения, что в стан Полетаева его направила шайка-лейка из Чечни для пополнения своей казны. Почувствовав такие ощущения, Ус, ни слова не говоря хозяину, перепроверил всю подноготную Гуруева. Оказалось, ошибочка вышла. В бандах Басаева замечен не был, однако в разборках на рынках принимал самое непосредственное участие. Будучи знатоком тонкой кавказской души, Полетаев пригрел Гуруева, наделил неплохими полномочиями и обеспечил работой. Той, когда не нужно таскать мешки с цементом, копать котлованы под новые дома или месить бетон. Работа рисковая, что по душе каждому горцу, и денежная. И сейчас речь снова зашла о нем. Услышав имя этого абрека, Ус окончательно убедился в том, что эти сутки пройдут для него не так, как остальные.

– Найди Аслахана, Петя, найди сейчас же... Хорошев меня интересует. Валентин Матвеевич. Не будет нам покоя, Петя, пока он в засаде сидит. Он, блядь такая, как рысь, следит за каждым нашим шагом!.. Ты даже из дома-то сейчас выходи с опаской, Петя. Накинется, сожрет, а потом и до меня доберется. Поговорить с человеком нужно, убедить, что нельзя так вести себя. И ты не бойся, Петя, что спросит тебя кто за это. Валентин Матвеевич сам себя вне закона поставил. Не враг его в спину толкал, сам дорогу выбрал. А за все в этой жизни ответ держать нужно. Рисковое это дело, Петя, разговор с беспредельщиком, но не вижу я иного пути, чтобы дело наше до конца доделать. Самому страшно, а что делать? Нет другого выхода.


– Такие дела, Вадим...

Закончив повествование о предыстории своего странного телефонного звонка во время перерыва футбольного матча, Антон откинулся на спинку дивана. Они опять сидели в квартире прокурора, куда вернулись сразу после окончания игры. Антон пообещал Хорошеву связаться с ним сразу после того, как получит интересующую его информацию. Информация уже лежала перед Струге в виде данных, продиктованных начальником службы безопасности аэропорта и железнодорожного вокзала. Звонок в аэропорт был пустой формальностью – на его взлетно-посадочную полосу садятся лишь вертолеты и самолеты местной, областной авиалинии. Губернаторский «Ан-2», который использовал и мэр, да десяток пожарных и милицейских «вертушек». Однако «федералы» прибыли в Тернов именно посредством приземления на взлетном поле, поэтому нет никаких гарантий, что таким же обазом, перекупив самолет, на него не сядет какой-нибудь иностранец.

Выполняя просьбу Хорошева, Антон старался не ради него, а ради той цели, которую Седой, сам того не понимая, поставил перед судьей. Сейчас любой иностранец, прибывший в Тернов, становился потенциальной жертвой. Единственная цель, которую преследовал Валентин, прося Струге узнать о прибывших чужеземцах, это выяснить, кто из них может реально являться партнером Полетаева по сделке с картиной. На кону стояло несколько миллионов долларов, и Хорошев не хотел рисковать.

Подсказав Антону ответ на многие вопросы, Хорошев, несомненно, ошибся. Но откуда он мог знать, что Антон Павлович, хоть и не по своей воле, вынужден «вести» его и контролировать каждый его шаг? Именно это давало гарантию, что пленка не станет достоянием общественности! Но Седой даже не догадывается о том, что его в ресторане «Садко» писали аж с двух сторон!

Итак, результаты поиска, к которым, используя свою, гораздо более могущественную власть, подключился прокурор, лежали на его домашнем столе в виде записей, сделанных быстрой рукой Струге. Проконтролировать железнодорожный вокзал на предмет прибытия на него иностранных граждан – глупая затея. Гораздо проще проконтролировать гостиницы, в которые эти граждане вселятся по прибытии. После масштабной по объему, но очень скоротечной по времени проверки выяснилось, что за три последних дня ни в аэропорт, ни в гостиницу не прибыло ни одного иностранного гражданина с частными задачами. И это было на самом деле удивительно, потому что Хорошев с присущим ему энтузиазмом дал судье понять, что в городе существует человек, готовый совершить с Полетаевым сделку, предметом которой является «Маленький ныряльщик» Гойи. Хорошев не старался маскироваться, будучи уверенным в том, что Струге никогда не возьмет в толк его истинные цели. Ошибся. Для Струге его устремления были совершенно очевидны.

А теперь нужно связываться с «федералами».

– Сам позвонишь? – спросил Вадим.

– Меня мутит от их уверенных рож... – признался Струге и покривился.

Пащенко позвонил сам. Не успел прозвучать первый гудок, как на том конце вошли в связь.

– Это Пащенко. Ваш опекаемый ищет в городе ту же связь, на которую вас вывел Маркин. Местонахождение этой связи вашему опекаемому на данный момент не известно. Контакт прочный, опекаемый в доверительных отношениях, ведет себя открыто и уверенно.

– Это все?

– Могу румбу с разноцветными мочалками сбацать.

Связь отключилась, Пащенко бросил трубку на диван.

– Уроды моральные. Кем они себя вообразили? Я таких в детстве бил и обеденные деньги отбирал.

– Вот поэтому ты прокурором стал, а они «шифруются».

Вздохнув, Антон поднялся и устало потянулся.

– Поеду я домой, Вадим. Жена пока терпит, но вскоре и она не выдержит. Заберет Рольфа и уйдет к чертовой матери.

– Ну, у твоей тещи она долго не протянет, – возразил Пащенко. – Вернется, она без тебя жить не может. Она любит тебя, Струге...

Кажется, судья впервые в жизни стал свидетелем того, как Вадим себя пожалел. Собственно, и сказать-то на это было нечего. Да, Саша любит Струге и никуда от него не уйдет. Да, Пащенко один, и вряд ли в этом есть его вина. Среди тысяч тех, кого он видит перед собой, он ищет одну, которая смогла бы стать для него всем. Похожую на ту, к которой сейчас так торопился судья. А другая, что Вадим ищет уже много лет, пока ему не встретилась.

Все всегда приходит вовремя к тому, кто умеет ждать...

Глава 9

Антон, боясь пошевелиться, держал на плече голову Саши и смотрел вверх, в невидимый потолок.

Ночь была настолько темна, а Струге лежал так долго, что казалось – он на дне пропасти. И эта пропасть настолько глубока, и рассвет столь не близок... Если бы не Саша, спокойно спящая и умиротворенная близостью любимого человека, впору было представить себя даже под землей. То, что еще вчера было рядом и чем Антон жил, превращалось в мираж, отдаляющийся по мере того, как к нему приближаешься. Прошла неделя отпуска, и она была гораздо тяжелее, чем любой из месяцев напряженной работы. Все началось с приятных посиделок в ресторане, когда судья впервые в жизни нарушил зарок никогда не появляться на людях при обстоятельствах, которые можно толковать двояко. Он ошибся впервые за десять лет службы, но этого «впервые» хватило для того, чтобы поставить свое будущее под большой вопрос.

Осторожно вытянув из-под головы жены затекшую руку, Антон хотел перевернуться на бок и уснуть, однако скоро стало ясно, что сон и он в эту ночь находятся в разных углах спальни. Медленно встав с кровати, Струге накинул на плечи халат и выбрался на кухню. Теперь оставалось лишь поплотнее прижать кухонную дверь, чтобы до Саши не донесся клокот чайника и запах сигаретного дыма.

Нет пытки хуже, чем пытка бессонницей. Ворочаться в постели и думать лишь о том, чтобы поскорее пришло забытье, невыносимо. Вдвойне тяжелее, когда желающий уснуть мозг терзают мысли о завтрашнем дне. Рассматривая узор на обоях, которые они с Сашей клеили четыре месяца назад, когда все было спокойно и размеренно, судья вдруг подумал о том, что ничто на свете не может стоить ладной жизни. Ни эти гонки, в ходе которых он постоянно пытается доказать всему миру существование своей истины, ни продолжающийся бой с Лукиным, где он не может позволить себе прогнуться и размякнуть, ни... Ни сегодняшняя ночь, когда он, лежа рядом с любимым человеком, думает о том, что будет делать завтра. Что случится завтра? Должен ли об этом задумываться честный человек, находящийся в отпуске? Все, что уже целых семь дней должен был делать Антон Павлович, это ловить окуней на Белом озере, встречать зорьку на берегу пахнущей сыростью реки... И еще ходить в поселок за газетами, чтобы, вернувшись в город, не попасть в незнакомый мир, поставленный с ног на голову реформами ЖКХ, УК, УПК и МВД с таможней.

И все! Он не должен размышлять, глядя на эти обои, выбранные Сашей в ГУМе, где находится Седой, предугадывать тему завтрашнего разговора с ним рябого и рассуждать о том, какую гадость опять затевает Лукин, поняв, что попытка с Валандиным провалилась. Зачем ему, здоровому, умному мужику, вставать в три часа ночи с постели, пить этот чай и насыщать уже почти развеявшийся над городом смог своим сигаретным дымом?! Он целую неделю упрямо занимается тем, чем заниматься не хотел, а то, к чему он тянулся, казалось недоступным и преждевременным. Струге уже давно не желал себе сверхъестественного счастья. Он был бы рад, если бы его просто оставили в покое и не мешали работать. Что с того, что он сидит в компании с Седым и пьет коньяк?! На пленке ведь нет кадров, где он помогает ему набивать пулеметную ленту патронами! И на ней не видно, как они с Хорошевым, уединившись в туалете, вгоняют себе в вену дозу из «баяна»! И денег он, судья, от Седого не принимает!

Однако любых двух минут из этой часовой съемки хватит, чтобы лишить Антона Павловича права на дальнейшее отправление правосудия. Правила Системы не позволяют выжить слабым. И лучший пример для аналогии – это сигарета, упавшая из руки курящего в унитаз. Поднять, высушить и использовать ее, конечно, можно, но в мире еще не нашлось ни одного, кто решился бы это сделать. Даже если курильщик стоял не в компании, а один. А почему? Потому что таковы правила. Ошибка не в том, что ты обронил сигарету в унитаз, а в попытке ее оттуда вытащить. Банальные правила игры, четко исполняемые квалификационной коллегией, руководимой несгибаемым старцем Игорем Матвеевичем Лукиным. Человека, который увидел, как из руки судьи выпала сигарета, и теперь с вожделением наблюдающего за каждым последующим движением Струге.

Раздавливая в чашке пакетик «шери», Антон вдруг вспомнил случай, произошедший несколько лет назад. Тогда ошиблась его первый секретарь, Алла. Милая девушка, порядочная до неестественности, она совершила поступок, который никак не соответствовал такому определению. Совершенно несведущая в правилах борьбы в замкнутом судейском круге, не разбирающаяся в тонкостях совершения подлых поступков, она прогнулась в самом своем тонком месте. В порядочности.

Один из известных районных скандалистов написал жалобу на имя Лукина. Собственно, рядовой поступок для человека, живущего судебными тяжбами. Покупается дорогостоящий товар, например женские зимние сапоги итальянского производства (дубленка, магнитофон – неважно что, главное, чтобы «покупатель» знал, как вывести из строя покупку так, чтобы дефект мог быть отнесен за счет изначальной некачественности продукции), спустя неделю от одного из них отламывается руками каблук. Короткая переписка с продавцами, для приобретения доказательств того, что истец использовал все возможности для мирного решения вопроса, и в суде образуется исковое заявление. В ходе тяжелых дебатов судьей выносится законное решение, исполняя которое ответчик возмещает истцу как стоимость товара, так и моральный ущерб. «Покупатель» очень хорошо знает закон в той части, где нужно сделать все возможное, чтобы судья обязательно усмотрел в событии моральный ущерб, поэтому в девяти случаях из десяти такой ущерб четко расписывается в резолютивной части решения. Таких исков у «добросовестного покупателя» по городу около пяти каждый месяц, поэтому вопрос «Чем кормить семью?» перед ним не стоит.

Пересеклись дороги одного из таких «покупателей» и со Струге. Заруцкий, тогдашний председатель Центрального суда, понимая, с кем имеет дело, отдал дело на рассмотрение Антону Павловичу, а тот, тоже очень быстро поняв, с кем имеет дело... Чтобы подобрать правильные слова для определения, как поступил с истцом Струге, нужно потратить время. Однако для самого судьи определение нашлось очень быстро. Ему всегда были не по душе люди, зарабатывающие на жизнь откровенной подлостью. Начались экспертизы, опросы свидетелей, специалистов... Понимая, что расходы не соответствуют возможному заработку, истец заволновался, не явился на следующий процесс, а на стол Лукина легла жалоба, в которой описывался гнев честного человека по факту «заволокичивания» его дела судьей Струге. Не нужно объяснять, что такие бумаги на столе Игоря Матвеевича помогают ему преодолевать старость гораздо лучше «виагры» и настойки женьшеня. Жалоба совершила перелет и осела на стол Заруцкого с короткой визой, напоминающей стиль Александра Македонского: «Организовать проверку. Принять меры. Доложить». Однако «пришел, увидел, победил» сделать с ходу не получилось. Проверяющим Заруцкий назначил Марина, бывшего прокурорского работника, а в то время только начавшего работать судьей. Пару раз зайдя и столько же раз быстро выйдя из кабинета Струге, подлец от правосудия стал рвать там, где тонко. Самым тонким местом оказалась Алла. На последней странице дела, где фиксируется надлежащее уведомление сторон о назначенном процессе, Марин увидел строчку, написанную секретарской рукой: «Уведомлены по телефону». Поскольку в жалобе имелись ссылки на то, что Струге однажды не счел необходимым истца оповестить, в результате чего тот вынужден был пропустить процесс, Марин увидел луч света в темном царстве.

Когда уже оглашенное и обжалованное истцом решение Струге через месяц вернулось к нему на стол, как отмененное кассационной инстанцией, он очень удивился. Однако, когда раскрыл дело... удивился еще сильнее. Решение было отменено по причине того, что служебная проверка в стане Центрального суда доказала обоснованность жалобы. Истец, он же – «добросовестный покупатель», как выяснила проверка, не был уведомлен о дне судебного заседания, вследствие чего не явился на процесс и не смог защитить свои права должным образом. Доказательством всему этому бреду явилась маленькая бумажка, на которой аккуратным, знакомым Струге почерком было написано: «Объяснение»...

– Зайди-ка ко мне, Алла, – сказал тогда Струге, набрав номер кабинета секретарей.

Через пять минут Алла плакала и говорила о том, как на нее «давил» Марин.

– Что значит – «давил»?

– Он сказал, что меня вышвырнут с работы. Я знаю, что поступила нехорошо, но не знаю, как это исправить...

Струге знал. Он девчонке верил. Порядочного человека можно узнать по тому, как тот неумело совершает подлости. Он дал Алле чистый лист бумаги и попросил написать все так, как было, а не так, как это представилось в областной суд.

Эта бумага, вместе с отксерокопированной служебной проверкой, до сих пор лежала в сейфе Струге. Понимая, что Алла все равно рано или поздно уволится и перейдет на более удобную работу, он не вынимал бумагу из сейфа все долгие четыре года. Едва эта проверка с приложенными показаниями Аллы попала бы в компетентные органы, правда восторжествовала бы, но в этом случае Аллу бы уволили за фальсификацию документов. Подпись на деле о надлежащем уведомлении сторон о дне судебного заседания стояла именно ее.

Антон держал документы в металлическом шкафу и каждый день наблюдал за тем, как матереет, набирается опыта и становится все сволочнее и сволочнее тот, кто ставит судьбы людей под удар, ничуть не смущаясь. И этот человек – СУДЬЯ. Судья Марин. Один живет подложными исковыми заявлениями, другой организацией паскудных дел. Алла два месяца назад уволилась, и документы из сейфа Струге так и рвались наружу...

Отставив в сторону чашку, Струге растер лицо руками.

Сумасшествие, предтечей которого является профессиональное заболевание, именуемое «мантией преследования», уже близко. Гнет так силен, что начинает мутиться рассудок. Неделю назад, до того момента, как в спальне Струге раздался телефонный звонок, он считал себя счастливым человеком. Сейчас же мысли о наступившем светлом дне были очень далеки.

Покосившись на лежащую на краю стола телефонную трубку, он перевел взгляд на ходики.

– Пащенко, я схожу с ума, думая над тем, при чем здесь Бауэр.

– На часы посмотри...

– Три часа.

– Чего?

– Не дня.

В трубке раздался сухой кашель человека, разбуженного в момент глубокого сна.

– Пермяк факс в ФРГ послал... Завтра видно будет. Ты покой-то обрети, часов до восьми хотя бы...


Ус остановил машину неподалеку от небольшого дома на окраине Кольцова. Заглушил двигатель и повернулся к сидящему рядом молодому человеку с ярко выраженной кавказской наружностью. Несмотря на довольно юный возраст – Аслахану Гуруеву три недели назад исполнилось двадцать три, – вид он имел весьма впечатляющий. Волосатый, мускулистый. Во всех мероприятиях Полетаева он выполнял самую грязную работу, однако ничуть этим не смущался. Для представителей такого типа людей умение убивать и калечить является скорее предметом гордости, нежели поводом для угрызений совести.

Аслахан приехал сразу же, едва ему позвонил Усов. Они сидели рядом с домом некоего Хана и до сих пор не проронили ни слова. Они не разговаривали тогда, когда всю ночь искали этот адрес, когда работали в одном направлении, удачно страхуя друг друга в неприятных моментах этого розыска. Но ни разу не только не обратились друг к другу по имени, но даже не повернули друг к другу головы. Ус Гуруева не переваривал, считая его грязным «мокрушником» без флага и родины, а Гуруев, в свою очередь, терпеть не мог Усова.

Ситуация порой доходила до абсурда. Гуруев дважды выходил из машины звонить по мобильному, чтобы его разговор не слышал напарник. Пете было на эти таинства наплевать. Главное, сделать дело – найти Седого и разбить ему голову. Это девяносто процентов гарантии того, что очень скоро он, в компании Полетаева, выберется на Лазурный берег или будет участвовать в очередном бразильском карнавале. Гуруева ради этого можно перетерпеть, хотя его раздражало в этом типе буквально все – от ухоженных выпуклых ногтей и традиционной для «зверей» золотой массивной «гайки» на пальце до ежедневно поддерживаемой щетины на подбородке длиной в один сантиметр.

Всю ночь они ездили по городу, заезжали в различного рода притоны и рестораны, пытаясь выяснить, где можно разыскать человека по фамилии Хорошев, или с «погонялом» Седой. Понимая, что такую информацию за несколько часов получить не удастся, Ус заехал в один из ресторанов на окраине города, прошел в кабинет администратора и прямо спросил, кто у него «крыша». Испуганный узбек стал что-то лепетать о десантниках, за что тут же получил в лоб сокрушительный удар от мастера спорта международного класса по гребле. Очнувшись, рассказал, что ресторан «крышует» Седой, и, если есть желание «перетереть», он сейчас позвонит его людям. Когда в его руках появилась записная книжка, он получил второй удар, теперь уже последний.

Быстро выяснив, кто является абонентом сотовой связи по данному номеру телефона, Ус уже через час знал и его место жительства. Некто, известный по документам как Самирхан Арвиев, а в городских, ресторанных кругах – как Хан, проживал в Кольцове. Первый раз они подъехали полчаса назад. Дождались, пока отъедет один из автомобилей, припаркованных на асфальтовой стоянке перед домом, и проследовали за ним. На пятом километре Кольцовского шоссе они машину догнали, остановили и вытащили водителя из салона. Ус остался у машин на дороге, а Гуруев взял жертву за шиворот и поволок в лесополосу. Через пять или шесть минут Усов услышал сухой треск. Спустя несколько секунд – второй.

Сплюнув на землю, понимая, что означает второй треск, Ус отвернулся и стал ждать приближения напарника поневоле.

– Там три человека. Один из них – Хан.

И они вернулись в Кольцово...


– Чего смотришь?

– Ты сказал – там трое человек, – глухо выдавил Ус. – Я отсюда слышу смех минимум пяти женщин. Плюс трое с Ханом. Так сколько там народу?

– Трое, – упрямо повторил Гуруев. – Баба – не человек.

Ус медленно отвернулся и тяжело вздохнул. Спрашивая напарника о количестве людей, он переживал за то, сколько смертей придется принять на душу. Считал, что три. Сейчас выясняется – и Гуруев, забивающий в пистолетный магазин два недостающих патрона, этим ничуть не смущен, – что убивать придется чуть ли не половину улицы с милым названием Восьмое Марта. Именно пятнадцатый дом на улице Восьмого Марта, расположенный в поселке-спутнике Тернова, и являлся адресом Хана. Ох как Ус ненавидел Гуруева...

– Мы выходим, – приказал Ус. По давно заведенным правилам он играл роль ведущего. – Только остановись вовремя. Нам нужен человек, который должен будет назвать адрес Хорошева...

Хлопнули дверцы, и двое растворились в темноте. Еще через минуту две тени появились под ярко горящими окнами дома номер пятнадцать.


Хан, сидя в центре дивана, держал на каждой ноге по полуобнаженной девице и сладко щурился. На столе, прямо перед ним, танцевала третья искусница любви, а по обе стороны от стола сидели еще двое из команды Седого и жадно мяли двух проституток. Час назад они отправили Фрола за коньяком и закуской, и сейчас, в ожидании праздника, вся компания находилась в предэйфорийном состоянии. Все знали, какое отдохновение души начнется после выпитого, ведь все торжества всегда проходили по одному и тому же сценарию. Сначала пьянка и веселье, потом все разойдутся по комнатам, а когда в голове и теле не останется больше места для секса, все вновь воссоединятся в большой зале. Седой периодически производил проверки и жестоко наказывал за подобные увеселительные мероприятия, однако разве можно остановить то, к чему, сметая все преграды, рвутся душа и тело?! Сегодня же, к удивлению всех, Седой проявил непонятную мягкость. Дважды подряд переговорив с кем-то по телефону, он велел всем расслабиться, пригласить девочек, отправил Фрола за коньяком в Кольцово, а сам убыл из дома в неизвестном направлении.

– Я буду позже, – сказал он, накидывая на могучие плечи легкую куртку. – Мне не звонить. Думаю, вернусь очень быстро.

«Видать, – решили боевики, – старик сам устал».

Коньяк был, по всей видимости, уже в пути к дому, ресторан узбека был всего в десяти километрах, поэтому Хан велел одной из красоток скинуть мешающую ей юбку и залезть на стол.

– Мы выйдем на секунду, мальчики? – спросила одна из девушек, взяв за руку подругу.

– Куда?

– В комнату для девочек! – подмигнула та.

Как были, в полураздетом виде и босиком, девицы проскользнули в коридор и приблизились к двери туалета.

– Ты видела эту обезьяну? – испуганно спросила подругу та, что спросила разрешения выйти. – Мне сидеть на нем стремно! Под ним шевелится что-то напоминающее пылесосный шланг! Мамочка родная, если бы я знала, что тут за дичь, я бы ни за что не поехала. Ладно, подожди, я сейчас...

Резко распахнув дверь, она попыталась нырнуть внутрь тесного помещения, но вдруг остановилась и стала выходить обратно, цепляясь руками за косяки. Ее подруга, почувствовав, как ее ноги налились водой и превратились в два водяных матраса, широко раскрытыми глазами смотрела на длинный прибор для бесшумной стрельбы, который упирался в лоб подружке. Сначала появился этот ужасный «глушитель», потом пистолет, следом – крепкая мужская рука, сжимающая рукоятку этого пистолета.

Вскоре глазам обеих красавиц предстал и весь незнакомец. Тридцатилетний красивый парень, в глазах у которого, в отличие от жлобов в комнате, светился ум. Поднеся палец к губам, он тихо спросил:

– Пожить еще хочется, специалистки по пылесосным шлангам?

Приняв к сведению яростные жесты согласия, он вышел из туалета и указал им на образовавшуюся пустоту.

– Что бы ни происходило, сидите там и не кажите носа. Сколько там мужиков? Трое? А девочек?

– Три...

Парень внезапно рассердился.

– Вы бы, бляди, еще всем своим профсоюзом сюда прибыли... Попробуйте только в ближайшую минуту визгнуть или пискнуть! На двери неприличное слово дырками выбью!

Жрицам любви в подобных ситуациях не нужно объяснять ситуацию дважды. По риску их профессия стоит на третьем месте после шахтеров и наркоманов.

Закрыв дверь на шпингалет, Ус быстро пересек коридор и прижался спиной к косяку у самого входа в комнату. Где-то неподалеку находится Гуруев. Несмотря на то, что он законченный отморозок, свое дело дагестанец знает, и не раз это доказывал. Едва услышит стрельбу, он сразу появится в комнате. Возникнет, как призрак, и начнет отщелкивать из пистолета пустые гильзы...

Вот только Усу не хотелось, чтобы он стрелял в девчонок. Совершенно ненужные смерти, за которые потом придется отвечать если не на скамье в зале суда, то перед собой. Второе тоже не очень приятно.

Больше тянуть нельзя, пропадает фактор внезапности.

Резко выбросив свое тело из-за косяка, Ус сделал два шага и оказался посреди комнаты. Самое большое потрясение за свои прожитые тридцать с небольшим лет он испытал именно здесь, в этой комнате дома пятнадцать по улице Восьмое Марта. Первое, что пришло ему в голову сразу после своих же слов...

– Сидим спокойно!!

...было ощущение висящей в воздухе «шмали». Мощнейшей наркоты, пропитавшей каждый квадратный кубометр этого большого помещения. Ему показалось, что все трое находятся в состоянии глубочайшего «прихода». Ни у одного из тех, кто сидел у стола, не дрогнул на лице ни один мускул.

Словно в комнату вошел не вооруженный двумя боевыми «вальтерами» мужик, а тот, кого они с Гуруевым перехватили на пятом километре Кольцовского шоссе.

Лишь девочки, заорав так, словно в них бросили по тарантулу, вскочили и, колыхая узкими грудями, метнулись из комнаты. Удивление Уса было столь велико, что он даже засмотрелся на ту, что, соскакивая со стола, упала на пол, разодрав чулок от колена до самой ажурной резинки...

Медлить больше нельзя было, даже несмотря на шок...

Выбрав в качестве перспективного «болтуна» волосатого верзилу, Петя развел стволы пистолетов в стороны сидящих рядом с ним парней...

И в тот же миг почувствовал на своем коротко стриженном затылке холод металлического предмета.

– Брось.

Этот голос не мог исходить от того, кто упер в его голову пистолет. Слишком большое расстояние. Этот голос звучит оттуда, где он только что стоял, прижавшись к косяку спиной.

– Брось!

Теперь голос прозвучал уже ближе. Кто-то, незнакомый Усу, подходил к нему со спины. Помощнику Полетаева показалось, что он начинает догадываться, кому мог принадлежать этот голос.

– Ну, сколько ты успеешь нажать на спуск? По разу? – подтвердил сомнения Усова относительно своей реакции чужой голос. – И тут же увидишь на стене свои мозги.

Опустив пистолеты, Петя с отчаянием швырнул их на стол. Между вазой с фруктами и строем приготовленных к празднеству бокалов. Горестно звякнув, хрусталь мелким крошевом посыпался на мягкий линолеум.

К столу подошел невысокий, но атлетически сложенный человек с аккуратной прической. В ее прядях едва заметно светилась седина. Не стоило даже тратить время на размышления о том, кто стоит перед ним, безоружным Усом.

– Ловок, – похвалил Хорошев. – Грамотно работаешь. Начиная с нуля, за два часа получаешь информацию, которую обычно добывают за несколько дней. Ловок. Но доверчив. А потому – не воин, а просто сообразительный пацифист. Если забираешься в дом с двумя пистолетами в руках, то нужно не разговаривать с кем попало и врага не осаживать. Нужно стрелять, Петя...

Ус медленно повернул голову и уставился на руку того, кто продолжал упирать в его затылок оружие. Он знал, что искал, поэтому не удивился, рассмотрев перед своим лицом фаланги тонких пальцев, покрытых черным как смоль пушком...

– Ай, Алик!.. – горько усмехнулся Ус. – Полгода себе твержу – «не сука он, не сука, тебе просто кажется»! Мне казалось, что показалось, а оказалось, что не казалось...

Ответом был удар пистолетной рукоятки по затылку. Боль была не резкой, а какой-то дурной, тошнотворной... Пытаясь встать на ноги, Ус почувствовал, как за шиворот стекает ручей крови.

– Усадите этого Бонда в кресло, – услышал Петя, рассматривая на своей ладони полную пригоршню крови. Она не капала, а текла с головы в руку, проскальзывая меж пальцев и убегая на пол... – Есть к нему пара вопросов.

Глава 10

Новый день начался для Струге с того, что он почувствовал, что кто-то стягивает с него одеяло. Просыпаться было точно так же трудно, как и несколько часов назад засыпать. Усилием воли Антон заставил разомкнуться свои веки и увидел прямо перед собой морду Рольфа и зажатый в ней край одеяла. Пес виновато смотрел на хозяина, и в его миндалевидных глазах стояла немая фраза – «Мужик, уважаю тебя, но я ведь не резиновый...».

Взглянув на часы на тумбочке, Струге некоторое время осоловело пытался понять, сколько времени. Когда невероятное стало очевидным, он понял, что до подъема Саши еще около получаса, и, стараясь не тревожить ее в самые сладкие минуты сна, цыкнул на пса и стал передвигаться по спальне, как человек-невидимка в комнате, набитой врагами.

Притворив дверь, он прошел в ванную, сполоснул лицо, оценил в зеркале ущерб, который нанесла ему бессонная ночь, накинул куртку и вместе с Рольфом вывалился на лестничную площадку...

Когда вернулся, жена заканчивала утренний макияж.

– Что-то вы сегодня быстро, – заметила она, глянув на отражение в зеркале недовольной морды собаки. – Опять куда-то собираешься рвануть?

– Что ты, что ты... – проронил Струге. – Сейчас отключу телефон, приму душ и буду смотреть телевизор.

– А вечером?

– Вечером матч, – вздохнул судья. – Немчата со шведами будут выяснять, кто на свете всех мудрее. Мы с Пащенко на стадионе встречаемся. Но это, Саша, только вечером...

Едва Саша, чмокнув мужа в щеку, вышла за дверь, Струге тотчас поднял с телефона трубку.

– Пащенко, ты на месте? Я скоро буду.

Святая ложь в годину чумы. Негодяй тот врач, который скажет больному, что он инфицирован. Саша – часть Струге, и было бы подло казнить ее тогда, когда еще есть хотя бы малейший, призрачный шанс излечиться...

Экспресс-запрос Пермякова дал свои экспресс-результаты. Криминальная полиция ФРГ, всегда болезненно относящаяся к тому, что граждан ее страны убивают за рубежом, особенно ревностно реагировала на факты убийства своих граждан на территории России. По всей видимости, давали о себе знать исторические аналогии. Уже к двенадцати часам следователь прокуратуры имел на руках минимум информации, позволяющей строить более-менее приемлемые версии убийства Бауэра. До сих пор у Пащенко и его подчиненных на руках имелось лишь предположение о том, что причиной смерти немецкого туриста явилось неадекватное поведение в момент разбойного на него нападения. В тот момент, когда любой российский бизнесмен, увидев перед собой несколько вооруженных людей, поднимает вверх руки и произносит банальную фразу «Берите что хотите», иностранец может встать в «стойку тигра» или даже отважиться на удар «вертушкой». За рубеж сейчас стекаются толпы русских эмигрантов, которые, не имея образования и не выказывая навыков в какой-нибудь работе, начинают зарабатывать деньги самым приемлемым для них способом. Демонстрируют липовые документы мастеров восточных единоборств со связками черных поясов и начинают тренировать зажиревших на пиве и колбасе жителей Европы. Именно по этой причине, приезжая в Россию, отдельные европейцы начинают демонстрировать отвагу и небывалую удаль. Как правило, это заканчивается тем же, чем закончилось в гостинице «Альбатрос».

С другой стороны, герр Франк Бауэр мог отважиться на противодействие терновским бандюкам, вспомнив свои годы, отданные армии Бундесвера. Теперь, когда Пермяков получил на руки факс, это тоже могло стать версией. Германские «товарищи» прислали короткую справку, нечто среднее между биографией Бауэра и содержанием его трудовой книжки. Вся информация содержалась на листе формата А4 в печатном виде и была исполнена в виде длинной телеграммы. По всей видимости, над текстом трудился не наш, российский переводчик, а ихний, отчего адаптированный вариант оперативного сообщения был в стиле «Так что передать мой посол?». Ничего передавать «их посол» Пермяков не собирался, он просто выстроил перед Пащенко две линии, отрицать существование которых теперь было уже невозможно.

Во-первых, Франк Бауэр служил капралом в армии Бундесвера в тот период, когда Валя Хорошев ходил по домам югославов и собирал со стен картинки. Во-вторых, они не просто находились на Балканах в одно время, а находились на Балканах в одно время и в одном месте. Их части некоторое время дислоцировались в одном квадрате, с длиной каждой из сторон в два километра. Подполковник находился на восточном берегу реки Ибор, а капрал Бауэр – на западном. Разделял их мост длиной в пятьдесят метров. Иначе говоря, их ничто не разделяло, и мешать их общению обстоятельство в виде мостика никак не могло.

Дополнительно сообщалось, что в девяносто девятом году, то есть как раз в тот период, когда в Югославии были как русские, так и НАТО, подразделение Бауэра, осматривавшее одну из деревень, атаковали албанцы, и их спасло лишь то, что неподалеку оказался десантный взвод русских. За тот бой Бауэр был награжден медалью НАТО, как, впрочем, и русский майор, сумевший вывести немцев из-под обстрела.

Этот факт заставил Пащенко и Струге напрячься, ибо именно эта история прозвучала из уст Хорошева в момент их роковых посиделок в «Садко». Отсюда вытекало одно очень важное обстоятельство: Франк Бауэр и Валентин Хорошев – старые знакомые, а ориентируясь на обстоятельства такого знакомства, можно с уверенностью заявлять, что они – старые друзья. Были, во всяком случае.

Это то первое, что выделили из сообщения немецких коллег Пащенко и Пермяков. А второе оказалось не менее важным и удивительным. Франк Бауэр ни в бреду, ни в здравом уме никогда не изъявлял желания заняться ничем подобным тому, на чем настаивал хозяин терновских бистро Мариноха. То есть немец не собирался ни открывать своих заведений в Тернове, ни инвестировать средства в проект Маринохи. У отставного капрала Бундесвера просто не было для этого средств.

– Значит, он наврал жене относительно поездки? – набычился Пермяков.

– Скорее жена утаила от нас истинную цель визита своего мужа, – возразил Пащенко. У него на памяти до сих пор были как слова секретаря судьи, так и она сама. – Бауэр совершил частный визит, имея легенду о планировании совместного бизнеса с Маринохой. А наш глупец от бизнеса мог ничего об этом не знать.

Теперь уже даже не стоило сомневаться в том, что Бауэр приехал в Россию за картиной. Приехал, а Хорошев, упреждая события, его остановил.

– Только как Хорошев мог предугадать такую вещь, как возможность контакта Бауэра с Полетаевым? – Пащенко наверняка имел ответ на этот вопрос, однако желал, чтобы его озвучил другой. Если мнения совпадут, значит, истина рядом. – Не думаю, что цель своего визита в Тернов господин из ФРГ изложил в Интернете или распечатал в российских газетах...

– Бауэр ехал не на встречу с Полетаевым. – Антон произнес то, что ожидал услышать прокурор. – Бауэр ехал на встречу с Хорошевым. Значит, немец видел, как Валя забирал из домика в деревне Мжитичи картину неизвестного автора. После объявления на ТВ информации о том, что обнаружилась коллекция Медведцева, и история «Маленького ныряльщика» стала достоянием общественности, Бауэр вспомнил о Хорошеве и заторопился в Россию. Заторопился в надежде на то, что сам отставной подполковник об истинной стоимости полотна не имеет никакого представления. Поэтому потенциальный покойник и захватил с собой груду вещей, которые позволят провести в Тернове долгое время. Жена Бауэра, конечно, о намерениях мужа знала. А сейчас молчит, чтобы не предавать огласке то, что называется стыдом после поражения. Бауэр широко шагнул и тут же порвал штаны. Кому хочется, чтобы об этом узнали все? Никому. Более того, зачем признаваться в преступном сговоре – а ведь господин Бауэр ехал в Россию не гиацинты выращивать, а контрабандой заниматься! – если дело уже проиграно? Фрау Бауэр поступает весьма разумно, скрывая истинную причину визита своего мужа. Теперь ее ждут на родине различные компенсации, страховые суммы и прочая дребедень, непривычная нашему слуху. Открой она истину, и останется ни с чем.

Теперь оставался флаг, который не давал покоя ни Антону Павловичу, ни Пащенко, ни, конечно, Пермякову, расследующему дело. Что за чеченец поднимался на крышу мэрии и делал все возможное, чтобы слесарь по фамилии Мартынов вывесил флаг России в виде флага Сербии? Пока это покрыто пеленой тайны. Важно другое.

Не нужно быть Джеймсом Бондом, чтобы понять простую вещь. Она приходит без раздумий, как само собой разумеющееся. Для того чтобы Мартынов повесил на мэрии флаг вверх ногами, необходимо несколько условий. Условие первое. «Чеченец» мог попасть на крышу лишь с ведома заместителя мэра Толбухина. Условие второе. Через несколько дней Толбухин должен дать Мартынову флаг.

– Рисуем схему, – заключил Струге. – Впрочем, она не настолько сложна, чтобы ее рисовать. Проще запомнить. «Чеченец» – Толбухин – Хорошев. Триединое условие обеспечения смерти Бауэра. Непонятно лишь одно и самое главное. Какого черта нужно было перевешивать флаг?!

– И второе тоже непонятно, – вмешался Пермяков. – Почему из всех людей, проходивших мимо мэрии, один лишь Бауэр обратил внимание на то, что на крыше городской ратуши форменное безобразие?

– Ну, мы же говорили о близости всей балканской символики для тех, кто побывал на Балканах... – опять заговорил о старом прокурор. – На это и строился расчет. Только сам этот расчет совершенно недоступен моему разумению. А в том, что Бауэр нашел отличия российского флага и сербского, нет ничего удивительного. Оба эти флага были перед его носом довольно длительное время.

Струге встал и подошел к окну. В последнее время он даже не старался скрыть раздражение, вызванное этой глупой историей с флагом. Флаг, флаг, флаг... Идиотизм, замешанный на буйной фантазии и олигофрении! Один кретин флаг повесил, второй это заметил и... И что-то после этого должно было случиться. Что? Убийство Бауэра? И задача выполнена? Но тогда почему всем сейчас так плохо? Струге, чья карьера зависла на волоске, – в руках двух «федералов». Пащенко, тычущемуся в стену, как слепой щенок! Пермякову, пытающемуся разглядеть в этой истории хотя бы крошку резона... Бред. Хорошев ищет свою картину, а потому ищет Полетаева. Бауэр приехал за картиной, но его пристрелил Хорошев. Пусть не Хорошев, но команда исходила, конечно, от него... Флаг?

Струге резко развернулся к Пермякову:

– Слушай, парень, а кто вообще первым заговорил о флаге в тот день? Где переводчик Бауэра? Ты допросил переводчика, Пермяков?!

Переводчика Пермяков не допросил. Зачем это нужно? Допросить всех, кто в тот день видел Бауэра в городе?

– Не нужно всех, – окрысился Антон. – Нужно переводчика допросить. И чем быстрее, тем лучше! Слишком сложно все, чтобы опускать детали. Ты, Пермяков, не Джеймс Бонд, но мне кажется, что здесь правду неплохо было бы поискать именно через бабу! Разыщи Мариноху и узнай, кто сопровождал Бауэра в качестве переводчика...


... – Усадите этого Бонда на кресло. Есть к нему пара вопросов...

Ус плохо соображал, что с ним происходит. Из носа и раны на голове нескончаемыми ручьями текла кровь, и диагноз «сотрясение мозга» можно было поставить без врача. Его тошнило, в глазах двоилось, но самым гадким было понимание того, что он здесь навсегда. Было ясно, что в живых его оставлять никто не будет. Люди, расстреливающие ворота жилого дома из противотанковых комплексов, комплексов не имеют...

Будь он в нормальном состоянии, вряд ли его голову посещали бы каламбуры, об этом он догадывался, несмотря даже на ранение. Девки, до недавнего времени сидевшие в комнате, – будущие свидетели лишь короткой разборки. При них не убивали, и единственное, что они потом вспомнят, это наезд какого-то «беспредельщика» на мирно отдыхающую компанию. Свидетелями его смерти они не станут, и сопоставить обнаружение трупа неопознанного мужчины на дне Терновки с эксцессом сегодняшней ночи они вряд ли смогут. Проклятый Гуруев оказался сукой, перекупленной Хорошевым. На столе, среди посуды, несколько телефонов. Вот, оказывается, куда звонил Алик, когда выходил из машины, демонстрируя свою неприязнь к напарнику...

Значит, тот паренек на синем «Форде», пристреленный Аликом в лесу, вовсе не застрелен. Это часть игры, в которой он, Ус, стал статистом. Объектом насмешек в передаче «Скрытая камера».

– Я тебе вот что скажу... – услышал Петя.

Голос доносился до него, как из поднебесья. Голову ломило от боли, и любое естественное событие, даже такое, как человеческий голос, казалось неестественным.

Открыв глаза, он обнаружил перед собой Седого, сидящего напротив.

– Я тебе вот что скажу, парень, – произнес Хорошев, бросив взгляд на часы. – Ты по-любому не жилец. Разница лишь в том, как умереть. Я всю сознательную жизнь служил в разведке, поэтому умение быстро находить общий язык с пленными – моя отличительная черта. А потому предлагаю два варианта разговора. При первом ты отвечаешь на все мои вопросы и даже не почувствуешь, что умер. При втором исход будет тот же, но то время, которое ты решишь выделить для того, чтобы пожить как можно больше, будет самым ужасным в твоей жизни. Поверь, тратить минуты на то, чтобы жить такой жизнью, которую я тебе уготовлю в случае твоего упорства, – безумие. Ты меня хорошо понимаешь?

Ус понимал хорошо, но его воспаленный мозг отвергал саму вероятность того, что он вот так, в тридцать лет, уйдет из жизни. Сама жизнь будет идти дальше, будут дышать, есть, пить водку Полетаев, Седой, его люди... Они будут трахать вот таких симпатичных девок, сотрясаться от оргазма, а он... Он уже ничего не будет осознавать. Петя Ус, вполне приличный парень без дурных привычек и с вполне нормальными наклонностями уже через полчаса, а может, и того меньше, навсегда покинет этот мир...

Решив, что время, отпущенное для раздумий, истекло, Седой вынул из-за пояса нож и, словно отрезая от батона кусок колбасы, быстро провел по виску Усова.

Боль пришла через секунду.

Через секунду после того, как по Петиным коленям запрыгало маленькое ухо. Ухо скользнуло в щель меж ног и упало на пол. Понимание того, что это его ухо, пришло к Усу вместе с болью. Однако он не закричал, кляня своего мучителя, от гнева или боли, а просто заплакал. Тихо, стараясь подавить осознание приближающейся смерти. Ему очень хотелось верить в то, что ему, если он скажет правду, подарят жизнь. Накачают наркотиками, изобьют до полусмерти, вывезут в лес и бросят, а он потом, очнувшись, найдет в себе силы, чтобы доползти до больницы и обратиться за помощью. Все эти надежды перечеркнулись одним движением руки Седого. Людям режут уши не для того, чтобы потом вывезти в лес живым и там оставить. Человек с отрезанными ушами всегда представляет больший интерес для милиции, нежели для врачей. Мог ли Седой это допустить? Нет, конечно.

Поняв это, Ус понял и другое. Войдя в эту комнату, он оставил за ее порогом любую надежду. Как хотелось сейчас вернуть время назад и оказаться около туалета с двумя девчонками... У него была бы целая минута для того, чтобы покинуть дом. Теперь для этого не было и секунды.

Когда же мучитель, выбрав очередной целью руку жертвы, провел ножом и по ней, Ус стал просто задыхаться от боли. При виде своих распоротых сухожилий он почувствовал, как весь организм выворачивается наружу. Уса вырвало прямо на стол. Туда, где лежали его два «вальтера» и стояли пустые хрустальные фужеры.

И он начал говорить. Сжав здоровой рукой запястье искалеченной, стараясь остановить поток рвущейся наружу венозной крови, он рассказал все, что знал. Ус понимал, что все равно умрет, но ему очень не хотелось, чтобы этот садист еще раз провел по его телу. Петру, здоровому парню, было до обморока больно смотреть, в какие клочья превращается сильное тело, когда-то принадлежавшее ему. Теперь его тело было во власти этого спокойного седоватого мужика. По странному стечению обстоятельств, того самого, на кого он, Ус, открыл этим днем охоту.

Он рассказал Хорошеву о том, где хранится картина и где скрывается сам Пролет, и номер его нового телефона, и номер телефона, установленного на даче. Он рассказал все, что знал, и чуть больше этого.

Как ужасен этот выбор между болью и ее избавлением, когда знаешь, что избавление – смерть... Ус, выдавая информацию, мог еще говорить несколько суток кряду, однако, с другой стороны, он больше не мог смотреть на свое изувеченное тело. Ему было настолько жаль себя и стыдно за свой вид, что, выдавая информацию, он между ее порциями срывался в плач. Он все еще никак не мог поверить в то, что его убьют. Он просто не понимал, как это должно произойти! Неужели он сможет вот так просто взять и сказать: «Это все, что я знаю»?! Ус сходил с ума от невозможности выбора.

Он говорил, срывался на крик, плакал и снова говорил...

Сунув в рот сигарету, Хорошев не обнаружил зажигалки, и тогда он потянулся к столу. Увидев его движение, Усов понял, что еще целых три минуты он будет выбирать между жизнью и смертью, сходя с ума.

Он не видел, что именно Хорошев поднял со стола.

Он уже ничего не понимал.

Он был мертв. За несколько мгновений до того, как упал на пол. Стук его локтей о доски затих одновременно со звоном отраженной гильзы пистолетного патрона.

– Седой, он же еще говорил... – недоуменно заметил Хан.

– Он пошел на третий круг. – Хорошев аккуратно уложил «вальтер» на прежнее место. – Фрол, Трактор, через тридцать минут мы выходим. Парня закопать в лесу.

Часть третья

Глава 1

Николай Иванович заволновался спустя тридцать минут после того, как от Усова поступил последний звонок. Уехав на встречу с Гуруевым, Петя обещал сообщать о происходящих событиях каждые четверть часа. Этого правила он придерживался вплоть до половины пятого утра. Последний раз Ус вышел на связь в четверть пятого. И вот уже без четверти пять, а звонка нет. Забыть Усов не мог – Полетаев знал это как никто другой. Может быть, Ус именно потому и задержался так надолго подле терновского мошенника, что никогда ничего не забывал.

Если верить последнему входящему, Петя и Алик благополучно вычислили дом некоего Хана и уже сорок минут назад должны были так же благополучно в него войти. Мысль о том, что Усу и Гуруеву выкрутили руки и приступили к производству их допроса, в голову Николая Ивановича пришла лишь в пять часов, да и то в виде сомнительной версии. Сомнительной, потому что плохо верилось в то, что Гуруеву и Усову можно выкрутить руки. Первый сначала стреляет, а потом фамилию спрашивает, а у второго плечи такого размаха, что завернуть их за спину просто невозможно.

Как бы то ни было, когда стрелка на часах полетаевских часов показала одну минуту шестого утра, Николай Иванович стал спешно собираться в дорогу. Спешно, потому что вот уже сорок шесть минут, как Ус не выходил на связь.

В десять минут шестого, рассовав по карманам все, без чего нельзя жить в цивилизованном мире – портмоне, телефон, пистолет и бутылку вина из запасов Уса, – Полетаев поднялся на этаж и подошел к двери. За окнами вставал рассвет, розовело небо, и все было как всегда. Как и в любое другое июньское утро. Уже потянув на себя ручку двери, Николай Иванович понял, что ему не нравится в сегодняшнем утре. Молчали птицы. То есть молчали воробьи и прочая бестолковая мелочь, что вечно кружится вокруг садовых участков, как ночные мотыльки вокруг лампы. Ранее они подлетали к даче, обыскивая ее окрестности в поисках съестного, едва занимался рассвет. И орали, орали, орали, приводя в бешенство дремлющего в винном погребке Николая Ивановича. А сейчас не было слышно ни единого писка, словно на землю сошел сатана.

Зато стрекотали сороки. Резко и тревожно.

Суть происходящего поймут лишь толковый войсковой разведчик или страстный охотник, добрую часть жизни проведший в засадах на кабанов и лосей. Сороки спокойны, когда резвятся воробьи. Это значит, что вокруг все спокойно. Едва появляется крупная дичь, мелкие пернатые укрываются на верхних этажах крон деревьев, а сороки начинают галдеть и разрезать тишину своим оглушительным стрекотаньем. Полетаеву это не понравилось. Старый охотник, он осторожно выпустил дверную ручку из ладони, неслышно прошел к запасному выходу и прижался лбом к краю оконного переплета.

Ждать долго ему не пришлось. Через две минуты на березе, растущей в двух десятках метров от дома, внезапно выросла «чага», удивительно напоминающая человеческую голову. Сороки были правы. На улице не все так хорошо и спокойно, как может показаться на первый взгляд...

– Это кто там с такой озабоченной рожей?.. – прошептал Полетаев, стараясь успокоить свой мгновенно вскипевший разум. – Не было печали... Ус, что ли, сука, позиции сдал?

Отойдя от окна, Николай Иванович вынул пистолет и стал ходить по комнатам как заведенный. Если бы люди за окном хотели войти в дом, они давно бы это сделали. На окнах нет решеток, а сопливую дверь может вынести ударом ноги даже второклассник. Однако люди терпеливо ждали.

– И чего мы выжидаем? – пробормотал Полетаев, по-кабацки вышибая из бутылки «Ркацители» пробку.

Отхлебнув несколько глотков, он почмокал губами. Вино ему понравилось.

– Пока идиот Полетаев не выйдет на улицу и не станет приседать и наклоняться, выполняя комплекс вольных упражнений?

Через несколько секунд бутылка стала наполовину пустой. На этот раз вкус вина был Николаю Ивановичу совершенно безразличен.

– Нет, они ждут, чтобы Полетаев засветился в окне или дверях, потому что ни один из них не уверен, что предатель Ус сказал правду.

Да, он уже не сомневался в том, что его предал Ус. Гуруев, тот наверняка сначала отстреливался до последнего патрона, а потом бился врукопашную. Петю же повязали как фраера, выбили пару зубов, и тот разложил пасьянс, как при фарте. Может, и зуботычин не было. Дали денег, да и разошлись с миром. За гарантии того, что по воротам дачи договаривающаяся сторона из базуки стрелять не станет. Вот суки! Никому нельзя верить...

Теперь, когда вместо появляющихся смутных страхов перед глазами был противник, Полетаев внезапно успокоился. Страшнее, чем побег из своего дома в первый раз, уже не будет. Теперь, если даже ворота разлетятся в щепки, Николай Иванович был уверен в том, что даже не дрогнет.

Подземного гаража на даче Уса не было, поэтому проскочить мимо Хорошева на «Мерседесе» во второй раз не удастся. Да и если бы был... Не такой уж дурак этот Хорошев, чтобы дважды на одном и том же ошибаться. Нынешняя ситуация – не диснеевский мультик, где койот за дятлом гоняется все последние пятьдесят лет и поймать не может. С голоду сдохнуть уже должен, зараза шерстяная, а все гоняется! А все потому, что сериал. Иначе нельзя. Попробовал бы Котеночкин зайца волку скормить во второй серии – премии бы лишили! А тут... Тут не Союзмультфильм, тут даже не Голливуд.

Время уходило, скоро дачи заживут полноценной жизнью, и на улицу вывалится братва с тяпками и граблями. Осмотревшись, Полетаев покопался в ящике стола и обнаружил в нем несколько ракетниц. Действовать он начал быстрее, чем в его голове сформировался четкий план. Юркнув в кухню, Пролет быстро включил подачу газа на плите, однако зажигать конфорку не стал. Отвинтил вентили на двух запасных баллонах, стоящих в углу кухни, сунул ракетницы в карман пиджака и стал карабкаться на чердак.

Вот оно, оконце, не открывавшееся ни разу с того момента, как два года назад Ус построил на бывшей территории обкомовских дач дом. Главное, не переусердствовать, не поднять шум раньше времени...

Со второго раза створка, напоминающая иллюминатор корабля, подалась. Отвернув ее до максимума, Николай Иванович вытащил на крышу свое непослушное тело и прислушался.

Сороки орали, солнце всходило, воробьи молчали. Трюка с баллонами, судя по всему, пока никто не заметил...

Полетаеву вдруг пришла в голову мысль о том, что голова за деревом могла принадлежать бомжу, желающему поживиться на крутой даче, или же... Или же просто померещилась.

– Тогда почему телефон по-прежнему продолжает молчать?

Едва он прошептал это изречение, как чертыхнулся и полез рукой в карман. Один звонок – и люди вокруг дома поймут, что придурок Полетаев уже сидит на крыше! Николай Иванович отключил телефон и облегченно выдохнул воздух. Да, до Голливуда тут далеко...

Полетаев в последний раз просчитал свои дальнейшие действия. Спускаться нужно со стороны той стены, где показалась голова. После того как осадившие его крепость вражеские войска поймут, что жертва в доме, пока получат приказ от командира – без приказа начать не могут, Николай Иванович видел это в фильмах, – пока заберутся в дом...

Одним словом, пройдет не меньше полминуты. Этого времени как раз хватит, чтобы соскочить с крыши и оказаться за спиной преследователей...

Все бы ничего, только Николай Иванович плохо представлял, как он будет соскакивать с крыши, высота которой над землей около пяти метров. Ну, повиснет он на руках, и что?

Два с половиной метра. Это для Николая Ивановича та же самая высота, что и пять метров. Ноги одинаково удачно переломаются как в первом случае, так и во втором. Полетаев дотянулся до огромной стеклянной бутыли, стоящей у самого люка, столкнул ее на полэтажа и закрыл крышку.

Звон, раздавшийся где-то внутри и внизу, перепугал даже его самого. Не услышать такой взрыв люди на улице просто не могли.

Он нашел подтверждение своим мыслям ровно через тридцать секунд, до истечения которых на улице висела полная тишина. Потом, внизу, под собой, Николай Иванович услышал треск ломающейся оконной рамы и звон вбиваемого внутрь дома стекла. Кто-то невидимый выдавливал оконный переплет как раз напротив березы, из-за которой совсем недавно выглядывала голова.

– Переломаю копыта – свернут шею, – решил Полетаев.

Соскользнув животом по краю карниза, он свесил вниз ноги...

Все тело от пяток до самого паха мгновенно покрылось инеем ужаса.

Под ногами, в глубине дома, раздавался грохот и топот ног. А он висел над всем этим страхом и никак не мог решиться выпустить из судорожно сжатых ладоней край водостока крыши.

Стиснув зубы так, что они едва не раскрошились, он расслабил пальцы и полетел вниз...


– Седой, его нигде нет!

– Как нет, если я своими ушами слышал, как здесь что-то грохнулось на пол!

– Осколки вижу, а оленя этого – нет!

– Не может быть... – Окидывая пространство бешеным взглядом, Хорошев вдруг почувствовал легкий дискомфорт. – Что-то происходит...

– Ни хера не происходит! – ответил Фрол, вытирая со лба пот. В руке у него был пистолет. – Может, он опять в подвал нырнул?

– Я был в подвале, – отрезал Трактор. – Там чисто. Как после «Мифа-универсала». Пойла не мерено да пепельница с килограммом окурков.

Первая ракета ушла в небо, и ее свет ворвался в полутемное помещение комнаты.

Слух подполковника-разведчика ошибиться не мог. Это был звук пускаемой армейской сигнальной ракеты и ничто иное. Одноразовой трубки из прессованного картона, которую выбрасывают сразу после использования.

– Трам-па-рам... – бросил Трактор, молниеносно охватил пистолет обеими руками и ошалело посмотрел на Хорошева. – Парам-парам.

Ему тоже не нужно было объяснять причину непонятного шума.

Отставной подполковник повел вокруг тяжелым взглядом... Снова этот дискомфорт...

Хорошев понимал, что это омерзительное чувство неприятия ситуации и хлопок ракеты каким-то образом связаны, однако никак не мог связать их.

– Что за беда, Седой... – Фрол поднес ладонь к лицу и растер лоб. – У меня шифер с крыши сыплется...

Его лицо было зелено, как озерная вода.

– Мать твою!! – запоздало заорал прозревший Хорошев. – Газ!!! Покинуть дом!..

Вторая ракета попала точно в выбитое окно.

Трактор подхватил на плечо Фрола и потащил к двери. Сработал старый служебный инстинкт не оставлять в беде ни живого, ни мертвого. Оба были приговорены в тот момент, когда ракета ударилась в стену комнаты...

Страшный взрыв сорвал потолки, выдавил ими крышу и разметал по всей прилегающей территории обломки того, что еще недавно называлось домом Уса. На месте остались стоять лишь кирпичные стены да каменное крыльцо, на котором, безразлично скалясь, лежала пара львов...

Львов украдут в ту же ночь, сразу после того, как объект строительства перестанет интересовать милицию, пожарных и прокуратуру. Один из бывших соседей Уса по даче Смолкин будет утверждать, что звери странным образом переместились на берег Терновки, что в двадцати километрах от обкомовских дач. Он будет всем говорить, что львы уже «позолочены» «бронзовкой» и укреплены на крыльце загородного дома какого-то судьи из областного суда. «У лжи ноги коротки, – любил говаривать посол Ирака в России Халлаф, – если они врут, значит, им это нужно». А почему врет Смолкин? Наверняка для того, чтобы умалить авторитет судебной власти. Не любит он судей, потому и оговаривает. Ну разве судья позволит себе такую роскошь? «Львы позолоченные»... Скажете тоже...

Но то было потом. А сейчас Николай Иванович, шокированный увиденным результатом дела рук своих, стоял в тридцати шагах от дома и сжимал в кулаке дымящуюся картонную гильзу. Пальцы второй руки судорожно сжимали веревочку спускового кольца. От падения на его изрядно полысевшую за последние годы голову остатков пиротехнических чудачеств Полетаева спасали лишь толстые ветви деревьев, за которые он успел забежать.

– Мама родная... – ошалело пробормотал мошенник, который уже давно перестал удивляться чему бы то ни было. – Сороки, наверное, уже улетели... Не слышно их что-то...

Взяв себя в руки, он развернулся и кривой трусцой последовал в глубь леса.

Где-то на полпути до ближайшей автобусной остановки, промокший до нитки от горячего пота усталости и холодного пота страха, он остановился и, уперев руки в бока, стал переводить дух.

– Общий счет встреч один-один в мою пользу...

Немного подумав, он вполголоса выматерился.

– Да какой тут, к маме, Голливуд?!! Это Тернов, чтоб его!..

Глава 2

Белокурого переводчика Пермяков нашел через полчаса после того, как, оставив Струге и Пащенко в кабинете, отъехал от прокуратуры. На конференции специалистов деревянного зодчества Европы XV века, в здании краеведческого музея.

– Но я не могу сейчас все бросить и уехать, – сказал толмач, указывая аристократической рукой на заполненный зал.

– Да, товарищ, не мешайте конференции, – поддержал его председатель собрания. – Этой встречи с немецкими и венгерскими коллегами мы ждали почти два года! Вы рушите нам всю повестку дня!

– Я вас могу одарить другими повестками, если не перестанете мешать следственным действиям, – пообещал Пермяков. – Гражданин переводчик, собирайтесь, мы уже в пути...

Председатель не остался в долгу и тоже кое-что пообещал.

– Я сообщу вашему руководству.

– Сообщайте кому угодно, хоть президенту. Только ничего не говорите Пащенко. Это зверь. Хотите, чтобы я остался без работы?

Окрыленный подсказкой председатель подбежал к столу, нашел организацию, указанную в удостоверении Пермякова, в справочнике, и приник к телефонной трубке.

– Здравствуйте, товарищ Пащенко! Происходит форменное безобразие! Приехал ваш следователь по фамилии Пермяков и увозит нашего переводчика! Это просто беспредел, и я полагаю, что вы должны об этом узнать! У нас, понимаете, зодчество XV века... Не понял... Где вы видели зодчество?? А-а-а... В этом смысле... Ну что же, я буду вынужден жаловаться областному прокурору.

Нечего и говорить, что венгерские и немецкие коллеги были возмущены столь безапелляционным поведением прокурорского работника. Деревянное зодчество XV века, оно же ведь... Оно, елки-палки, не вечно. А с такими следаками, да еще при финансовых трудностях конференции, оно вообще скоро превратится в тлен!

Пока следователь ездил по музеям, прокурор разыскал Мариноху, и сейчас тот, сиротливо наблюдая за тем, как Струге и Пащенко курят, смиренно сидел на краю стула в углу кабинета.

Когда переводчик вошел, он был темнее тучи, отчего его светлые волосы превращали молодого человека в жгучего блондина.

– Это безобразие. – Первое, что услышали из его уст судья и прокурор.

– Во, это он! – обрадовался Мариноха, тыча в толмача пальцем.

– Что здесь происходит?! Это какое-то недоразумение, я законопослушный гражданин...

– Да подождите вы, ради бога! – досадливо оборвал его Вадим. – Что вы душу рвете, когда не знаете, зачем пригласили?

– Прокуратура все же... И потом, господин кричит – «он, он»...

– Все нормально, – успокоил гостя прокурор. – Курите, чай пейте, если хотите... – Сорвав трубку внутреннего телефона, он коротко бросил: – Мила, четыре чая!

– Я чай вообще-то...

– Мила, четыре кофе!.. Вы узнаете этого гражданина?

– Нет, – с опаской посмотрев на Мариноху, ответил толмач.

– Да как это нет?! – взорвался тот. – Ты чего тут головы прокурорам морочишь?! Утро третьего июня помнишь?

– Нет.

– Ты ччче?!! Быкуешь, полиглот?! Как же ты языки учишь, если не помнишь даже того, что с тобой две недели назад происходило?!

Было видно, что Мариноха, раздавленный обстоятельствами несовершенной сделки, в последнее время находился не в самом хорошем расположении духа.

– Я этого бандита первый раз вижу.

Струге понял, в чем дело.

– Леонид Алексеевич, сядьте сюда, за общий стол. Сейчас нам кофе приготовят, мы все успокоимся... Вас как зовут, гражданин переводчик?

Переводчик по фамилии Гранцев понял, что Мариноха в кабинете прокурора находится приблизительно на тех же основаниях, что и он, и отрицать факт общения с ним на привокзальной площади не имеет никакого смысла.

Мила еще не успела внести разнос с угощением, а разговор уже завязался. Да завязался так сильно, что бизнесмен и Гранцев вспоминали день убийства Бауэра с точностью до наоборот.

– Не было никаких разговоров о флаге, – говорил Гранцев, упрямо глядя в окно. – Бауэр поинтересовался, где находится гостиница, и я ему ответил. Ни о флаге, ни о гербе, ни о погоде речь в то утро не шла. Мы поговорили, после чего он, в сопровождении вот этого господина, поехал в гостиницу. А я поехал к себе в офис. И более мы не виделись.

– Но я же своими ушами, – Мариноха подергал пальцами мочки, – слышал, как он показывал на мэрию и что-то говорил о флаге! «Флэтиг», это что по-твоему, грамотей?! И еще он сказал – «морден»! Мол, флаг мордой наоборот повесили! А потом этот мент приехал, и мы доказали, что так и есть! Мент этот, у него еще фамилия такая странная...

– Эйхель, – подсказал Пермяков.

– Точно! Эйхель! Ну, тот, который флагом занимался!

Переводчик тоскливо смотрел в окно и делал губы бантиком, давая всем понять, что немецкий знает лучше Маринохи.

– Так как? – уточнил Пащенко, крайне заинтересованный диалогом.

– Не «флэтиг», а «фертиг»! – взорвался Гранцев. – Я предупредил его, чтобы он был осторожным, ибо город Тернов – не самое лучшее место для того, чтобы кому-то давать в руки фотоаппарат с просьбой снять на фоне памятника старины! И он ответил: Mit solchen Meuchelmцrdern werde ich bald fertig! – «С этими бандитами я живо разберусь!» «Морден»... Это у тебя – «морден»! Девальвированная...

– Даже так?.. – задумчиво пробормотал Пащенко, не обращая никакого внимания на раздутого от гнева, словно индюк, Мариноху. – Сам разберется? Смело. Словно знал, куда ехал.

– Как будто кто-то не знает, куда едет, отправляясь в Россию... – проворчал Гранцев.

Струге молча, едва видимым жестом, подозвал Пермякова. Так же тихо, незаметно, спросил:

– Что у тебя изъято и хранится в качестве вещдоков?

Пащенко, Гранцев и Мариноха продолжали диалог, и из них троих лишь прокурор изредка бросал взгляд в сторону стола в углу кабинета, на который его подчиненный выкладывал вещи.

Белая рубашка с воротником, который раньше тоже был белым, потом, две недели назад – красным, а теперь – черным. Половины воротника не хватало, эта часть была направлена на экспертизу. Пиджак, и на нем не было никаких видимых изменений цвета, потому что он был изначально черным. Однако и у него не хватало части воротника. Значит, что-то и на нем все-таки было...

Маленькая записная книжица в сафьяновом переплете, почти такая же, как у Пащенко, только толще. Еще документы с открытой визой и почти новая тетрадь в клеточку.

Выбрав из всего предложенного книжицу и тетрадь, Антон Павлович придвинул их к себе, поймал взгляд Пащенко и поморщился, указывая подбородком на Мариноху.

– Хорошо, Леонид Алексеевич, – мгновенно среагировал Вадим. – На сегодня спасибо. Очень обяжете следствие, если в ближайшее время не станете покидать город ни под каким предлогом. Не нужно этого делать, ладно?

Недовольный тем, что ему дважды повторили то, что ему было ясно с первого раза, Мариноха вежливо со всеми попрощался, бросил уничтожающий взгляд на Гранцева и вышел.

Записную книжку переводчик «разобрал» быстро. Номера телефонов, адреса, фамилии и имена. Все для него было просто, и он читал содержимое сафьянового блокнота, как с театральной афиши. Герр Бауэр, как истый немец, содержал все записи в порядке.

То, что с тетрадью все оказалось гораздо сложнее, Струге понял, рассматривая лицо Гранцева, когда тот просмотрел содержимое первых двух страниц. Бегло просмотрел, невнимательно. Перелистнув их, он распахнул тетрадь посередине, потом немного почитал в конце. И все это время с его лица не сходило выражение растерянности.

– Что не так? – помог ему начать разговор Струге.

– Все не так, – странно отреагировал переводчик.

– А конкретно? – полюбопытствовал Пащенко, которого стала раздражать манера поведения независимого толмача.

– Я могу перевести все, что здесь написано. Тем паче что написано немного. Четыре страницы в начале, три в середине и две в конце. Но могу вас уверить в том, что все написанное не имеет к Тернову или к кому-то из проживающих в нем никакого отношения.

Пермяков покосился на Гранцева.

– Могу без экспертизы сказать, что все тексты написаны в одно время. Смущает лишь то, что износ тетради предельный, а текст как будто написан не более пяти лет назад. Так кажется, во всяком случае.

– Слушай... – пробормотал Пащенко. – А не могло это быть написано в годы Второй мировой?

– Исключено, – отрезал Струге. – Текст написан шариковой ручкой. В то время их еще не было. А вы что скажете, Гранцев?

Тот пожал плечами:

– Исходя из устойчивых словосочетаний, могу вас заверить, что это текст свежий. Однако Бауэр, если, конечно, это писал он...

– Он, – подтвердил Пермяков, давая понять всем присутствующим, что заключение экспертизы имеется.

– ...эти тексты набросал не более трех-четырех лет назад, – закончил переводчик. – Видите ли, в чем дело... – Переломив тетрадь посредине, он продекламировал: «Mit ganzem Krieg kann man uns Arsch lecken! Nieder mit den Serben!»

И уставился на всех с таким восхищением, словно находился на заседании кружка любителей раннего творчества Гете.

– Кроме прозвучавшей фамилии вратаря сборной Германии ничего не понял, – ответил за всех Пащенко. – Вы уж простите нас, недалеких...

– Здесь написано: «Поцелуйте меня с вашей войной в задницу! Долой сербов!» Немец в милитаристическом угаре мог такое написать либо девяносто лет назад, либо семьдесят, либо пять. Последнее наиболее вероятно, если учесть замечание этого господина насчет чернил. – Переводчик уважительно кивнул в сторону Струге.

– Ну хорошо, – согласился Пермяков. – А что тогда нужно делать с тетрадью, чтобы она приняла такой вид, словно это было написано не четыре года назад, а девяносто?

– Достаточно потаскать ее с собой полгода в офицерском планшете, – усмехнулся Струге. – Ребята, эту тетрадь Бауэр носил с собой всю вторую Балканскую кампанию. Если учесть, что мы знаем, кто он, где служил и зачем оказался здесь, то сам собой напрашивается вывод, что тетрадь оказалась в Тернове не случайно. Гражданин Гранцев, мы обеспечим вас чаем, сигаретами и бутербродами. Мы будем приносить вам все необходимое и уносить от вас все вам мешающее весь день, но постарайтесь сделать так, чтобы к семнадцати часам тридцати минутам на этом столе лежал полный и дословный перевод всех записей господина Бауэра. Я прошу прощения, но пока вы это не сделаете, вы вряд ли отсюда выйдете...

– Это произвол, – констатировал переводчик, но было видно, что это скорее от гордыни, нежели от непримиримости к произволу.

– Я же сказал – чай, бутерброды, сигареты, полное уважение и готовность в любой момент услужить!..

Гранцев придвинул к себе тетрадь.

– Я же сказал, что не пью чай...

– Мила, четыре кофе!!

– Кстати, – Гранцев поправил на носу очки, щурясь от солнечного света, – а почему к семнадцати тридцати, а не к восемнадцати?

– В восемнадцать начинается футбольный матч... – Пащенко тихонько кашлянул и аккуратно придвинул к толмачу тетрадь.

– Я же говорю – произвол! – воспрянул тот духом.

Но тетрадь принял.

Глава 3

И управился к шестнадцати часам.

Поскольку «лишним» в этом кабинете был лишь судья-отпускник, а все остальные исполняли служебные и гражданские обязанности, Антон Павлович то и дело оставался с Гранцевым один на один. Иногда перебрасывался фразами, иногда просто сидел и смотрел, как тот выписывает на чистый бумажный лист слова, морщит лоб, зачеркивает и снова пишет. Из слов составлялись предложения, из предложений – удобоваримый текст. Гранцев то и дело прикладывался к «сиротской» фарфоровой кружке Пащенко, в которую входило по меньшей мере граммов триста пятьдесят жидкости, а когда кофе остывал или заканчивался, судья вставал и с добродушной улыбкой наливал в кружку свежий. Антон понимал, что переводчик сейчас выполняет очень ответственную и важную работу, Струге был уверен в том, что именно в этой тетрадке есть ответ на многие вопросы, которые ставили следствие в тупик. Гранцев работал. Он РАБОТАЛ, а не отбывал номер. Струге это видел и относился к этому человеку с должным уважением. Он вообще любил работоспособных людей, занимающихся осмысленным, качественным трудом.

– Мне уже дурно, – признался Гранцев, покосившись на внушительную кружку прокурора. – Я выпил месячную норму.

– Дело продвигается? – мягко поинтересовался судья.

Тот качнул головой.

– Проблема лишь одна. Самый сложный перевод – это перевод дневников. Человек, пишущий официальный текст или просто письмо, одним словом, пишущий то, что предназначено для чтения другого человека, ставит себя в общепринятые рамки изложения материала. Когда же он ведет дневниковые записи, он выходит из этих рамок и пишет тем языком, который понятен лишь ему. Вы вели когда-нибудь дневники?

– Только спортивные, – признался Струге.

– И даже тогда, наверное, сокращали слова или употребляли их синонимы, которые ясны лишь вам, правильно?

Струге сознался, что это так.

– Так и здесь. Бауэр пишет своим языком, и я, не зная ни одной из черт его характера, немного попадаю в тупик. Легче переводить дневники Ницше, ей-богу! Личность его изучена специалистами, поэтому идешь по проторенной дороге. А ваш Бауэр... Кстати, если не секрет, какова его цель прибытия в Тернов?

– Туризм, – не моргнув глазом, отоврался Струге.

– Сомневаюсь... – после паузы, оторвав взгляд от судьи, бросил Гранцев.

– Что так?

Переводчик, еще раз с ужасом посмотрев на прокурорскую кружку, отодвинул ее в сторону и развернул тетрадь к Антону.

– Вот, на последних страницах он пишет: «Erscheint sie in schцn ausgestalteten Band...» – Покосившись на Струге, он махнул рукой. – Одним словом, он пишет: «Если она появится в хорошем переплете в каком-нибудь русском музее, я буду расстроен. Желудь должен мне помочь...» Я перевожу дословно. Простите, до сих пор не знаю, как к вам обращаться...

– Меня зовут Антон Павлович. – Струге протянул переводчику руку и в пожатии Гранцева уловил то хрупкое тепло, которое свойственно людям, живущим жизнью, в которой нет места людской подлости. Эти люди ранимы, и им не свойствен прагматизм. Они в этом мире – как кружевной платок в руке портового грузчика. – Так о чем, по-вашему, идет речь в этой фразе?

– Вполне возможно, о книге. У чего же еще может быть переплет?

– У картины. «Переплет» – синоним «рама». Нет?

– Вполне возможно. Но только в том случае, если Бауэр маскировал слово. Понимаете, немецкий язык – это язык четких понятий. Рама – это рама. А переплет – это переплет.

– А желудь – это желудь, – акцентировал внимание Гранцева на важном для себя Струге.

– Да... – Тот вздохнул и поправил очки. – Здесь какое-то недоразумение получается... А флаг-то действительно перевернут был?

Струге качнул головой.

– Знаете, что самое смешное? То, что Бауэр о флаге не говорил ни слова. Он даже не обратил на него внимания. Он лишь показал мне на крышу и сказал, что на ней точно такое же покрытие, как на крыше его собственного дома в Потсдаме.

– Вернемся к тексту, – сменил тему Антон Павлович.

– Я все перевел. Перевел все, как оно написано, буквально, не сочтя нужным делать то, что делают при переводе иностранного текста литераторы. Уверен, что вас интересует именно такой перевод.

Струге мысленно похвалил парня. Следствие, а значит, и его, Антона, интересует именно буквальный перевод, без литературных выкрутасов и добавления «разбавителя», облегчающего восприятие текста для русской ментальности.

– Честно говоря, похоже на обрывки глав какой-то книги. Упоминание немецких имен, событий... Потом следует резкий обрыв действия, несколько чистых листов и снова описание событий с упоминанием имен. Самый странный – последний абзац, на последнем листе. В отличие от основного текста он написан торопливым почерком, словно памятка. И она для меня совершенно не понятна. Во-первых, упоминание желудя, а во-вторых, какой-то словесный лабиринт...

– Какой лабиринт? – Поняв, что к переводу теперь нужен еще и дешифратор, Гранцева Струге решил больше ни о чем не спрашивать, однако в последний момент не удержался.

– Перевожу. «После выхода повернуть направо, пройти до ближайшего перекрестка, свернуть налево и пройти двести метров до продуктового магазина. Обойдя его справа, повернуть, пройти еще двести метров. Слева по ходу движения будет здание в три этажа».

– Твою мать... – вырвалось у Антона Павловича.

Переводчик моргнул, но не смутился.

– Вот такой странный текст.

– Это не странный текст. – Антон услышал свой, ставший для него в одно мгновение чужим, голос. – Это очень точный текст... Дорогой ты мой товарищ Гранцев... Это не странный текст, а совершенно точный, до единого шага и метра, текст!

Пащенко и Пермяков пришли в тот момент, когда Антон уже заканчивал читать перевод. Поняв жест Антона как возможность удалить Гранцева из кабинета, Пащенко выразил удовольствие по поводу общения и, к огромному удовлетворению переводчика, подписал ему пропуск.

– Опять областной прокурор «селектор» проводил, – объяснил долгое отсутствие Пащенко. – И опять за дело Бауэра спрашивал. И опять я ответил, что работа идет. А у нас идет работа, Антон Павлович?

Вместо ответа Струге бросил через стол исписанный Гранцевым лист.

– Обрати внимание на последний абзац, Вадим. Да и ты, Саня, тоже...

– «Пройти двести метров...» «Обойти справа...» «Еще двести...» «Слева по ходу...» Струге, это что, кратчайший путь в ад?

– Нет, это самая короткая дорога от гостиницы «Альбатрос» до здания областного ГУВД.


Николай Иванович посмотрел на часы.

Он бросал на них взгляд уже в четвертый раз за последние три минуты, отчего ему казалось, что время замерло на месте. До встречи с курьером оставалось полчаса, и с каждым мгновением внутри Полетаева нарастало волнение.

А что, если эта встреча – банальная провокация «федералов»? Его «пасли», как телка, подбивая для последней встречи доказательную базу, «динамили» и «манежили», доводя до исступления, подготавливая аргументы для того, чтобы в момент передачи картины надеть наручники, привезти в свою контору и припереть к стене. Потому и тянули время с такой старательностью, чтобы в момент истины, когда на первом же допросе зайдет разговор о картине, Полетаев не мог ответить «нет» ни на один вопрос.

Становилось страшно. Торговля полотнами Гойи при ажиотаже СМИ – не примитивный «кидняк» доверчивых инвесторов. Тема коллекции Медведцева гремит на весь мир, и братва с Литейного за такое раскрытие голову сложит.

Однако чем больше Полетаев себя заводил, тем сильнее убеждался в том, что встреча неизбежна. Вот так, запросто, бросить дело стоимостью в три с половиной миллиона долларов он уже не мог. Большой навар предусматривает большой риск, просто так денежные знаки в руку не ложатся.

Встреча обязательно состоится. До нее осталось всего десять минут...

Однако каков идиот этот «контакт»?! Назначить встречу там, куда не придет ни один нормальный человек! В эпицентр гомосексуализма города Тернова! Николай Иванович, дожидаясь встречи, сидел поодаль от фонтана, на противоположной стороне улицы, решив подойти к чуду сталинской архитектуры лишь за несколько минут до назначенного времени...


– И что ты хочешь этим сказать? – после некоторой паузы, мысленно перепроверив дорогу от гостиницы до ГУВД, спросил Пащенко. – Что в областной управе «крот» Бауэра?

– А ты видишь иное объяснение?

– Не вижу, – сознался Вадим. – Жаль, что немец не догадался написать внутренний номер телефона, по которому нужно беспокоить работников ГУВД с вахты.

– Может, тебе еще и фамилию написать? – спросил Пермяков. – А что еще по тексту? Есть что-нибудь занимательное?

Струге молча покачал головой и принялся раскуривать сигарету. Листом завладел Пермяков и быстро пробежал по тексту глазами.

– Действительно, ничего. Бред сплошной. Записки сумасшедшего.

– Это для нас. А для герра Бауэра, как я понимаю, все было предельно ясно. Он-то точно знал, что за желудь ему должен был помочь.

– Что за желудь?! – оторопело выдохнул Пащенко.

– Вон... – Струге кивнул на лист. – Наш Гранцев напереводил... Говорит, Бауэр пишет, что ему должен помочь желудь.

– А если это погоняло? – предположил Пермяков. – Желудь! Как в «Десятом Королевстве»! Это же кличка!

В кабинете наступила тишина, изредка нарушаемая тяжелыми вздохами. Когда в органах правопорядка речь заходит об установлении фигуранта, ориентируясь на его кличку, следует соглашаться с тем, что на это уйдут если не годы, то недели – точно.

– Фигуранта в преступной среде искать легко, если он имеет кличку, например, Амфибрахий. Или – Велосераптор. – Струге подтянул перевод Гранцева и снова уткнулся в него взглядом. – А Желудей в Тернове, как осенью на проспекте Маяковского... В дубраве...

– Знаете что? – решительно прорычал Пащенко. – Раз Эйхель попал под «раздачу», пусть он эту кашу и расхлебывает вместе с нами! Пусть терновскую землю в поисках всех Желудей роет! Нечего с мутными бизнесменами водку пить!

Струге не выдержал и бросил взгляд на прокурора. И Пащенко... Этот непробиваемый Пащенко, выдерживающий, не в пример «Титанику», любой удар, слегка порозовел лицом...

Не выдержав, Антон, к удивлению Пермякова, не понимающего, что происходит, рассмеялся.

– Ладно, Вадим! Ты, кажется, прав. Звони Эйхелю, объясняй ситуацию, пусть он по своим каналам пробивает всех персонажей с кликухой Желудь. Все правильно...

– Зачем по телефону объяснять? Сам сейчас приедет.

И прокурор потянулся к телефону.

– На матч не опоздаем?

Струге произнес это так тихо, словно боялся втиснутых во все щели прокурорского кабинета «закладок».

Быстрый взгляд на часы.

– Нет.

И с телефона снята трубка...


Эйхель приехал в прокуратуру за полчаса до того момента, как свисток арбитра должен был возвестить о начале матча среди юниорских сборных на стадионе «Океан». Приехал в крайнем удивлении, плохо скрываемом, из чего становилось понятно, что привязку к смерти Бауэра он считает простой случайностью. А потому и не нужно его и без того занятую заботами голову забивать сторонними расследованиями. В течение первых пяти минут прокурору пришлось потратить немало сил, чтобы эту дурь из головы оперуполномоченного по угонам автотранспорта выбить.

И выбил.

– Ты, Гена, как-то неправильно понимаешь наши устремления, – сказал он напоследок. – Мы ведь тут со следователем тоже не груши обиваем. И не мне тебе это объяснять. А потому прильни ко мне всей душой, телом не нужно, и на минуту забудь о своих разогнанных по просторам Сибири «Жигулях», «Фордах» и «Крайслерах». Ты прильнул душой?

С прокурорами не шутят, поэтому острить на сей счет Гена не счел возможным.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Все делать не нужно. Нужно отождествить человека по его кличке.

Эйхель надул щеки и напрягся. По всей видимости, к процессу установления фигурантов по их кличкам Гена относился так же, как и Антон Павлович. Однако это одно из основных направлений работы, коих в уголовном розыске насчитывается многие тысячи, поэтому смущения в его глазах не было.

– Чего ты замер? – насторожился Пащенко.

– Да слушаю я вас, слушаю! Какой «прицеп»?

– Желудь.

– Желудь?..

– Еще раз повторить? Желудь, Эйхель.

Гена несколько секунд думал, обводя взглядом всех присутствующих. Сдавил пальцами переносицу, помял, словно именно там у него находился тумблер включения памяти, после чего решительно выпрямился.

– Не знаю такого.

– А я и не ожидал ничего другого, – спокойно заявил прокурор. – Кто такие вещи сразу вспоминает? Ты, Гена, вернись на работу, повороши свои блокноты, пощекочи операторшу за компьютером... Подсказать, где щекотать нужно, чтобы она тебе даже без шоколадки распечатку сделала?

– Да там же, наверное, где у всех, – предположил Гена, понимая, что от поставленной задачи не увильнуть. – Ладно, я понял. Пойду?

– Только далеко не уходи. Через часок-другой меня тревожь, ага? Можно даже по домашнему. Ты не стесняйся, Гена.

Перед Эйхелем образовалась визитка. То, что от задачи не увильнуть, теперь становилось понятно не только оперу, но и Струге с Пермяковым.

– И вот еще что, Гена... Озадачь-ка агентуру свою на поиск одного удивительного человека. Он имеет на руках достояние республики и никак не хочет делиться им с государством.

– Достояние республики?..

Эйхель удивился так, что нахмурился. Для Струге это было неудивительно, потому что он на месте опера уверенность потерял бы тоже. То «мокруха» нежданно-негаданно на шее повисла, то Желудь, а теперь какое-то «достояние». Слишком много для двух последних недель. «Хорошо хоть, – думалось Антону, – парень не убежден в том, что они с Пащенко сумасшедшие. Когда на голову сваливаются такие «тюки», а на руках триста нераскрытых угонов, за которые ежедневно дерут шкуру, тут поневоле побледнеешь...»

– Да, раритет один. Только не нужно самому инициативу проявлять, понял? Пусть людишки поспрашивают, побегают, поразнюхивают...

– Надо было мне еще две недели назад ангиной заболеть.

– В июне?

– Ну, пневмонией. Атипичной...

– Типун тебе на язык, Эйхель. Помоги, Гена, чем можешь, ладно?

Матч начинался через восемь минут.

Струге и Пащенко поднялись на VIP-трибуну в тот момент, когда шла четвертая минута первого тайма. «Германия – Швеция» – горели на табло слова. А под ними цифры – «0 : 0».

Все еще только начиналось...

Глава 4

Разместившись на трибуне для избранных, Антон быстро огляделся, пытаясь понять, в присутствии кого на этот раз ему придется произносить не самые достойные для судьи речи.

– Слушай, прокурор, у меня уже глюки начинаются, или по новому Указу Верховного главнокомандующего всех руководителей мэрий пересадили с «Ту-154» на «МиГи»?

Струге указал пальцем на человека, сидящего на три ряда ближе к полю.

– Это же Толбухин... – произнес Пащенко.

– Как-то странно он в Москву летает. Утром в столице, а вечером уже на трибуне «Океана». За это время можно успеть лишь над Уралом зависнуть.

Встав с мест, они аккуратно направились к заместителю мэра.

Трибуны слегка оживились. Шведы предприняли довольно дерзкую вылазку и слегка напугали юного голкипера немцев. Несмотря на возраст, он был около двух метров ростом. Голову голкипера украшали оттопыренные уши, отчего он напоминал радарную установку дальнего радиуса действия.

Пащенко присел рядом с креслом Толбухина, а Струге, сохраняя хоть какое-то инкогнито, остановился за его спиной.

– Вечер добрый, Арнольд Михайлович!

– Что вам?.. Пас, пас ему вразрез давай, рыжий!.. Эх, ма-а-ать...

– Ему навешивать нужно было, – сочувствующе произнес Вадим, понимая, что Толбухин болеет за шведов. – Вразрез нельзя, пацаны молодые, скорости не хватает...

– Что вам? Вы от кого?

– Почему сразу – «от кого»? От себя.

– А вы кто?.. Бей, бей!!! Эх, мать твою, фру Андерсен – Педерсен!..

– Мне вообще-то сказали, что вы в Москве, и с этим даже как-то глупо спорить. Раз в Москве, значит, делом заняты. Но, быть может, среди этой деловой круговерти вы найдете для меня одну минуту? Просто так, в качестве передыха?

Толбухин повернул к Пащенко лицо с ненавидящим взглядом.

– Господи, от вас даже в сортире не скроешься!!

– Видите ли, Арнольд Михайлович, вот уже три с половиной года, как сортир – не самое лучшее место для подполья...

– Да кто вы, черт возьми?!

– Я – транспортный прокурор Пащенко. Вадим Андреевич.

– Прокурор?..

Людям ранга Толбухина уже давно свойственна двойственность в выражении чувств, поэтому было непонятно, чего в его голосе больше – презрения или уважения.

– Да, с вашего позволения. И, как вы понимаете, раз я сижу перед вами на корточках, не испытываю к вам антипатий. В противном случае мы уже давно поменялись бы с вами местами. И вопрос-то меня волнует пустяковый. Грошевый...

Нужно отдать должное, заместитель мэра отнесся к словам прокурора с должным вниманием. Может быть, потому, что человек хороший был, а быть может, оттого, что не все ладно с его билетами до Москвы было. Тем не менее он развернулся к Пащенко всем телом и даже изобразил своей позой некую аналогию позиции Вадима.

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Скажите, Арнольд Михайлович, вы давали команду вешать на мэрию флаг? Недавно, я имею в виду.

– Да, конечно. Флаг украли? Тогда вам нужен не я, а Мартынов. Это наш слесарь, и каждый раз флаг вывешивает именно он. Не думаю, что можно удачно пропить флаг Российской Федерации размером три метра на два, но в любом случае за присутствие на крыше мэрии стяга отвечает он.

– А зачем вы ему такое распоряжение давали?

Толбухин изобразил на своем лице удивление. Двойной подбородок нервно дернулся и снова вернулся на прежнее место.

– Я даю флаг. А распоряжение дает мэр. Согласно его приказу, каждые три месяца на городской ратуше меняется полотнище. В городе сильная загазованность атмосферы, и приходится делать замены, чтобы материя выглядела достойно.

– А не дешевле фильтры на заводские трубы поставить?

– Я понимаю ваш юмор. Давайте посмотрим на ситуацию по-другому, раз так вы не понимаете... Областной прокурор дает вам команду прибывать на совещание ровно в пять утра каждый понедельник и издает по этому поводу письменный приказ. Что вы в этом случае делаете?

– Каждый понедельник начинаю вставать на три часа раньше.

– А не проще реорганизовать систему выдвижения на должность областного прокурора?

Пащенко посмотрел на поле. У ворот расстроенных немцев яростно обнимались шведы. Видел это и Толбухин, но на его лице ничего не изменилось. Не выходя из разговора с прокурором, он оставался серьезен и скуп на эмоции.

– Я вас понял. Однако вы говорили о письменном приказе...

– Могу сделать вам копию на память, – пообещал зам мэра. – Только не понимаю, зачем она вам и отчего такой интерес к государственным символам.

– Ничего особенного, – отмахнулся Вадим. – А кто по вашему указанию производил на крыше ремонт подсветки?

Толбухин впервые за весь разговор усмехнулся:

– Кажется, я опоздал, предлагая познакомить вас с Мартыновым. Ну да ладно... Проводку на крыше чинил Рустам Омаров. Это наш внештатный электрик. Есть штатные, на окладе, но я даю возможность подзаработать отдельным людям. Надеюсь, на суде по факту злоупотребления мною служебными обязанностями в особо крупных размерах будет учтен мой возраст, заслуги перед Отечеством и семейное положение?

– Каркаете, Арнольд Михайлович... – добродушно улыбнулся Вадим. – Вы правильно делаете, что иногда даете людям подзаработать. Некоторым это просто необходимо... Извините за то, что помешал вам смотреть футбол. Вас не затруднит ответ на последний вопрос?

– Радостных прогнозов о новых тарифах местных энергетиков не ждите.

– А кто их ждет? Я все о своем... Где ваш Омаров обычно ночует?

– На Вилюйской, дом пять, квартира восемь. Вы только сильно не жмите, ладно? Он бывший солдат моего сына. Сын служит в Даурии, полгода назад написал письмо, чтобы я принял его демобилизованного солдатика и обеспечил работой. Я устроил Рустама в фирму электриком, и иногда подбрасываю работу по нарядам в мэрии. Так что не карайте лихо за мои грехи, прокурор...

Попрощавшись, Вадим зацепил за рукав Струге, и они поднялись на свои места.

– Нужно к этому Омарову ехать, – выдавил Пащенко, словно размышляя о том, что сейчас важнее – матч или визит.

Это был удивительный день. Сегодня они находили всех, кого искали. Даже тех, кто был в Москве, за тысячи километров от Тернова. Рустам Омаров оказался хрупким чернявым пареньком, национальную принадлежность которого выдавало не только лицо. Невысокий дагестанец двадцати одного года от роду, он не пожелал возвращаться домой, а воспользовался покровительством своего командира взвода, похлопотавшего о работе в своем городе. Паспорт, военный билет, абсолютно чистая, непорочная биография.

– Что вы там мастерили на крыше, Омаров? – спокойно, не желая пугать и без того испуганного паренька, поинтересовался Пащенко.

– Я подсветку чинил. Знаете, группа фонарей такая, которая по ночам флаг подсвечивает? Вот я ее и ремонтировал. Она из строя вышла, вот Арнольд Михайлович и...

– А больше вы там ничего не чинили?

– Нет... Фонари укрепил, и все.

Струге очень заинтересовал этот процесс. Его не интересовало ничто, кроме фонарей. Он задавал вопрос за вопросом, пытаясь понять, как можно укрепить на крыше такие предметы, как фонари. Где вбивал, где сверлил, на каких концах зачищал и с какими клеммами соединял. Такой допрос мог свести с ума кого угодно, но только не дагестанца.

– Чтобы было еще надежней, я отрезал от шеста с флагом кусок веревки и намертво примотал кронштейн, на котором крепятся фонари, к карнизу крыши. Знаете, там было...

– Достаточно, – как топором отрубил судья. – Спасибо, вы нам очень помогли.

И протянул монтеру руку. Едва в его ладони оказалась кисть дагестанца, он перевернул ее кверху.

– Красивый перстень.

– Отца, – гордо ответил горец. – Всю армию прятал. А сейчас пусть попробует кто-нибудь снять!

Антон окинул взглядом скромную фигуру электрика. Понятно, что не снимут...

На крыльце он задержался, чтобы прикурить сигарету.

– Я уже совсем запутался... – Пащенко стоял, подставляя лицо вечернему ветру. – Я ничего не понимаю. Раз флаги перевешивают, значит, это кому-нибудь нужно.

– Не нужно, – неожиданно отрезал судья. – Это, черт возьми, никому не нужно было раньше и никому не нужно сейчас. Лишь нам с тобой да дотошному барыге Маринохе, этому чертовски приятному в беседах парню.

Они спустились и подошли к «Волге». Мастера СТО сотворили чудо. Они всегда становятся кудесниками, когда для ремонта перед ними ставят машины прокуроры.

– Ты знаешь, что такое «рикошет»?

– Рикошет?? – Томительное ожидание объяснений на лице Вадима сменилось крайней степенью недоумения. – Что такое рикошет? Это... Это отраженное прямолинейное движение, полет под углом после удара о какую-нибудь поверхность... или я не был лучшим физиком в десятом «Б» средней школы двадцать два города Тернова.

Он смотрел в лицо старого друга и терпеливо ждал объяснений.

– Это когда ты играешь, Вадим, в бильярд, целишься в шар, который по твоим подсчетам должен обязательно влететь в лузу, и... И делаешь «кикс»! Шар летит мимо цели, уже готовой упасть в лузу, в другую сторону. Все! Но он, неожиданно отрикошетив от противоположного борта, возвращается и бьет шар, в который должен был попасть сразу. Шар в лузе, все балдеют от непонимания, а ты делаешь вид, что это было задумано изначально. Мастерство!..

Флаг – борт, шар под кием – твой Мариноха, а шар у лузы – мы с тобой, два старых дурака, Пащенко, не могущих различить стечение обстоятельств с умыслом!

Мариноха неправильно понял Бауэра и тут же принялся выяснять причины перевертыша. Просто потому, что он неправильно понял! А флаг был на самом деле перевернут, потому что один дурак, Омаров, отрезал от веревки на флагштоке кусок веревки, а второй дурак, Мартынов, ничуть не смутившись, провернул флаг на шесте! Случайность, Пащенко!

Но как она попала в лузу?! Флаг – сербский, «федералы» ищут Хорошева, служившего на Балканах, и в гостинице убит натовский капрал, чья часть дислоцировалась через речку от Хорошева! Мы, два луня безбашенных, тут же принялись устанавливать факт, потому что не приучены делать по-другому! «Кто перевесил?» «Кто лазил на крышу»? «Почему Толбухин в Москву свалил?»

Да на все эти вопросы есть ответы, Пащенко! Это рикошет, глупое отражение человеческой ошибки от поверхности и попадание ее в наши головы. Мы искали взаимосвязь между нелепой случайностью и фактом смерти, соблюдая при этом все правила логики и основываясь на наработанных годами правилах сыска. Но нам безумно повезло, что ошибка совершена. Она не увела нас от умысла, а привела к его разгадке. Хорошев тут же оказался в «привязке» к Бауэру, Алиса натолкнула на мысль, что немец приехал вовсе не к Маринохе, а рябой с товарищем окончательно «объяснил» цель прибытия закордонного господина.

Антон размял в пальцах фильтр сигареты и бросил его под колесо.

– Это рикошет, Пащенко... И мы сейчас катимся, чтобы столкнуть Седого в лузу. Нас заставляют делать это обстоятельства. Теперь, если шар докатится, «кикс» окажется высшим пилотажем бильярдного искусства. Если не доползем, «кикс» останется кривым ударом, каким и был с самого начала. Остается изумляться тому, прокурор, что все это случилось только по той причине, что гвардии рядовой Волокитин в сорок пятом году не смог найти чистого листка бумаги, а гвардии рядовой Омаров спустя полвека – полтора метра веревки...

И все, что сейчас происходит – сплошные рикошеты. Лукин послал в мою сторону шар, и он, ударившись под прямым углом, вернулся к нему в виде Валандина с кассетой Гургулидзе. Мы уже две недели шар за шаром посылаем подачу в сторону крыши мэрии и вместо ожидаемых очков получаем нули от поражений.

Что же было вначале и что осталось теперь? Остается Хорошев со своей неуемной жаждой овладеть картиной Гойи, и Полетаев, пытающийся столкнуть картину за рубеж. А что случилось с Бауэром? По всей видимости, он стал свидетелем того, как Валентин забирал в югославской деревеньке картину, и две недели назад решил воспользоваться этим. Разгадка его тайны – в истертой тетрадке, которая пока не поддается дешифровке. Бауэр был уверен в том, что, прибыв в Тернов, сможет поменять тетрадку на картину. Значит, Вадик, в ней есть нечто более важное для Седого, чем картина стоимостью в три с половиной миллиона долларов.

А Хорошев-Седой знает, что Полетаев ищет канал сбыта и отслеживает всех прибывших в Тернов иностранцев. Первым в этом списке оказался Бауэр, он ударил его шаром, и вот тут у нас и происходит тот самый рикошет, последствия которого мы испытываем сейчас. Шар, сбив Бауэра в лузу, отражается и ударяет в нас. А мы... Мы, следуя совершенно ложной дорогой, все равно выходим на Вальку. Глупость, а факт. Не будь флага, ты вряд ли «привязал» бы Хорошева к гостинице. Ты бы просто не включил это событие в качестве звена в цепь происходящих в городе событий.


Струге еще несколько часов назад позвонил Хорошеву и сказал, что человек с фамилией Полетаев не покидал город ни одним из известных видов транспорта, и, напротив, в город не прибывал ни один из иностранцев.

– Валя, тебя узбеки или таджики интересуют? За последние три дня человек сорок въехало.

Тот рассмеялся. Рассмеялся облегченно – Антон это понял.

– Нет, Антоха, цветоводы, каменщики и чернорабочие меня не интересуют! Спасибо, брат!..

Кто бы сомневался. Брат... Струге почувствовал, как его передернуло.

Теперь следующий звонок.

– Слушаю.

– Интересующий вас объект ищет контакты Полетаева за рубежом и собирает информацию о прибывающих в Тернов иностранцах.

– А как он это делает? – въедливо спрашивает рябой.

– Через меня.

– Вы, понятно, печете ему куличи?

– Нет, я передаю ему достоверную информацию. В данном случае она ничем не отличается от лжи. В город не въехал ни один из зарубежных гостей.

– Их въехало целых сто двадцать шесть человек, Антон Павлович, не считая рефери, членов детского спортивного комитета и эмиссаров от ФИФА, на которых по линии Интерпола не имеется компрометирующих данных. Интересно, Седой так же прост, как и вы?

Струге почувствовал, как ладонь под трубкой стала влажной.

– Срочно вызвоните фигуранта и назначьте ему встречу у кинотеатра «Пионер». В девятнадцать часов, Антон Павлович. Сегодня. Вы меня поняли?

Струге почувствовал прилив ярости. Такое с ним случалось еще во времена юношеского бокса. Пропуская удар за ударом, он видел, как его противник улыбается, и начинал заводиться. Это была одна из тех привычек, которую Струге никак не мог изжить с возрастом. Допускать ее проявления сейчас он не имел права, однако никак не мог смириться с тем, что какой-то полуфантом из столицы манипулировал им, как марионеткой.

– А почему вы решили, что, говоря все это, вы можете упускать такое слово, как «пожалуйста»?

– Кассета, – напомнил рябой. – Нельзя допускать ошибок, Антон Павлович. Ничего личного.

– Уверен, что повел бы себя по-другому, имея на руках сомнительный материал на вас...

– И хорошо, что у вас нет такого материала. В противном случае мне пришлось бы давить в себе гордыню, смиряться с действительностью, выполнять все условия, уничижающие мое достоинство, одним словом, делать все, чтобы этот сомнительный материал не попал в руки моих руководителей. – Рябой спокойно прокашлялся и примиряюще закончил: – Зачем начинать все сначала, Антон Павлович? Не окажись у меня пленки, я нашел бы способ заставить вас помогать мне другим способом. Не вас, так других. Но зачем мне что-то менять, если материал на вас? Давайте успокоимся. Итак, сегодня, у кинотеатра «Пионер», в девятнадцать часов.

И он отключился. Прервал разговор, потому что точно знал – Струге найдет Хорошева и обязательно вытянет его на встречу.

– Вадим, причаль-ка к какому-нибудь кафе, – попросил Струге, опуская руку с телефоном на плечо Пащенко. – Кажется, мы в нокдауне.

– Они до сих пор не «вяжут» Бауэра с Хорошевым, – сказал он, едва они разместились за столиком. – Зато у нас в городе полторы сотни иностранцев. Вадик, я совсем упустил чемпионат на «Океане». Это непростительно, и я испытываю жуткий стыд. Среди нас завелись лохи. А еще рябой собирается «ломать» Хорошева.

– Что?!

– Сегодня, в семь вечера, у «Пионера». Скорее всего, они уже связались с нашим управлением и разработали сценарий задержания.

– Почему ты так решил? – Вадим никак не мог оторвать взгляд от барменши, удивительно похожей на Наталию Орейро. – Зачем это им нужно именно сейчас?

– Приезжим «федералам» в случае задержания опасного клиента нужно место, где вероятность поражения случайных людей равна нулю. «Пионер» стоит в «яме», и кинотеатр вот уже три месяца как закрыт на ремонт. Для того чтобы знать такие подробности, вовсе не нужно мотаться по городу в поисках нужной территории. Им все равно предложат ее те, кто будет помогать, то есть местное управление, которое в городе как рыба в воде. Значит, уже связались. А что касается второго твоего вопроса...

Пащенко хмыкнул. Струге все время, пока он говорил, а Вадим обменивался улыбками с девчонкой, казалось, что друг его совершенно не слушает. Но он слушал. Поэтому и ответил сам.

– У них, Антон, либо все получилось с картиной, а это означает, что Полетаев в их руках, либо произошло нечто, что заставляет их остановить Валентина, пока не случилось худшего. Одним словом, наш шар катится, пока на рынде не пробило семь склянок. Потом нас сольют в лузу другим шаром.

Глава 5

Седой добрался до дома Хана лишь к двенадцати часам. Его, успевшего в последний момент выскочить в окно, отбросило в сторону взрывной волной, и около получаса он находился в полном беспамятстве. Когда он пришел в себя, он не сразу понял, где находится. Крики огромной толпы, гудки машин и едкий запах залитого водой костра.

Он попытался встать, но кто-то, со словами «Лежи, лежи, сейчас тебе вставать нельзя», придавил его к какой-то поверхности.

Оглядевшись и приведя в порядок мысли, он понял, что лежит на медицинских носилках, в пятидесяти метрах от пепелища. Рядом с ним сидел странный молодой человек в синей куртке, на спине которой была изображена «роза ветров» и аббревиатура «МЧС РФ». Он контролировал каждое движение Хорошева, положив руку на его грудь. Взор же этого спасателя был обращен туда, где трудились над дымящимися, блестящими от воды углями товарищи.

Седой повернул голову вбок и понял причину легкого дискомфорта. Ему в вену была введена игла капельницы, а само устройство было закреплено на стволе растущей рядом сосенки. Быстро оценив свое положение как положение плененного диверсанта на вражеской территории, он проанализировал ситуацию.

У дома сматывают рукава два расчета пожарных. Там же белеет карета «Скорой», и рядом, борт в борт, с открытыми задними дверями расположился серый «УАЗ-3303» с синим проблесковым маячком на крыше.

«Труповозка...»

Очень мило. Теперь Хорошев даже не сомневался в том, что содержимым двух черных мешков, виднеющихся из чрева «уазика», являются Фрол и Трактор.

Черт побери, два разведчика, прошедшие войну, у которых китель на груди провисает от железа наград!..

Два спеца, способные умертвить любой мотострелковый взвод двумя ножами, лежали в мешках, как экспонаты археологических раскопок! И кто это сделал?! Зачуханный барыга, лысый толстозадый мошенник, который с пятнадцати метров даже не смог попасть сигнальной ракетой в окно размером два метра на два с первого раза!..

А вон и менты. Желтый «бобон» с двумя типами в форме и двумя – в штатском. Судя по всему, в живых после взрыва остался лишь он, Хорошев, и теперь четверо мусоров, с любопытством детей рассматривающих разрушенный, воняющий пепелищем дом, покуривают и ждут, пока очнется главный свидетель происшествия.

Очень хорошо, думалось Седому, что он вылетел из окна. Во-первых и самых главных, он остался после этого перелета жив. Во-вторых, его сейчас рассматривают как случайного прохожего. Будь по-другому, с ним бы сейчас сидел не медик-спасатель, а двое из этого квартета.

Хорошев окончательно пришел в себя и понял, что теперь все зависит только от того, как быстро смогут передвигаться ноги. Боли в нижних конечностях он не чувствовал, однако, будучи профессиональным военным, трижды раненным, знал то, чего не знал любой гражданский. Если ты не чувствуешь боли в ногах, то это еще не значит, что они не повреждены. Данный признак вполне может объясняться тем фактом, что ног нет вовсе. А боль отсутствует... Два куба промедола в каждую культю – и ты самое веселое и безболезненное существо на планете Земля!

Слегка приподняв голову, Седой убедился в том, что ноги на месте, повреждений на них нет, а не чувствует он их потому, что его уложили вниз головой. Так сделает любой профессиональный медик, обнаружив валяющегося на земле человека без единой кровинки на лице. Он это сделал, и вот, едва кровь поступила в мозг, он очнулся. Спасибо, брат! Медбрат...

С руками и лицом было чуть сложнее. Однако никаких трансформирующих признаков, указывающих на вывихи и переломы в руках, он не обнаружил. Лишь порезы от стекла, в клочья разорвавшие джинсовую рубашку.

Все, пора придумывать. Еще пять минут, и его уложат в белую «Газель» с красной полосой, туда заберется один из этих, курящих, и через полчаса начнется...

«Кто вы?», «Как оказались на месте происшествия?», «А где вы живете?»... Куча вопросов, ответы на которые впоследствии никоим образом не убыстрят следствие. Случись это на войне, Хорошеву уже давно бы сел на грудь разведчик противной стороны, поддел ножом глаз и, когда подполковник застрял бы в болевом и психологическом шоке, стал бы задавать правильные вопросы. «Сколько вас было?!», «Цель ваших действий?!»... Если бы подполковник задержался хоть на секунду, ему залепили бы скотчем рот, воткнули под ключицу нож и провернули. Потом бы скотч сорвали. Разговор уложился бы в две минуты плюс-минус тридцать секунд.

– Слушай, проводи меня до леска... Я в туалет хочу.

– Тебе нельзя вставать! – Внимание спасателя мгновенно переключилось с пожарища на больного.

– Ну что мне теперь, обоссаться, что ли? Стыдно же...

Парень из МЧС секунду подумал и стал вынимать из вены иглу. Действительно, человек и так натерпелся. Ничего страшного, если он на секунду поднимется, отправит естественные надобности и снова ляжет.

– Только опирайся на меня.

– Конечно, конечно...

На их уход из зоны видимости, как заметил Седой, никто не обратил внимания. Конечно, куда интересней рассматривать груду сгоревшего мусора и вынимать оттуда оружие, целые, не пострадавшие в результате взрыва бутылки вина и занятные вещи типа малахитового письменного прибора или золоченых часов...

– Далеко не заходи.

– Ага... – сказал Хорошев и прошел еще четыре шага.

Теперь, за лапником молодого ельника, их совершенно не видно.

– Будь другом, подержи меня за плечи...

Потерпевшего шатало. Делать нечего, придется подержать – конечно, подумалось спасателю, не враг работу дал, сам выбирал. Выбрал бы профессию штукатура – не пришлось бы мочащегося мужика за плечи держать.

Едва плеч Седого коснулись руки медика, он резко развернулся и мощным ударом пробил ему в пах коленом. Обезумевший скорее от изумления, нежели от боли парень успел лишь взвизгнуть:

– Ты че?!!

– Извини. – Зажав голову на тонкой шее под мышкой, Хорошев рухнул на землю, успев прокрутиться во время падения вокруг собственной оси. Почувствовав в руках омерзительный хруст шейных позвонков, он выпустил голову. – Это просто работа...

Теперь была дорога каждая секунда. Подполковник действовал, уже не думая, находясь в том состоянии, когда работаешь один в тылу врага. Мозг не ищет решения, он успевает лишь одобрять или отрицать быстро совершаемые поступки.

Сорвав с плеч мертвого спасателя куртку, он бросился в гущу ельника.

Минута... Куртка надета на плечи.

Полторы...

Через минуту-другую менты или кто-то другой заинтересуется отсутствием пострадавшего и направится к месту его лежания. Потом войдет в лес. Тревога, всеобщий шухер, поиски...

Три минуты...

Ельник заметно поредел, и сквозь него, как сквозь зеленую дымку, очень хорошо видна полоска дороги. Ничего, движение тут бойкое, он должен успеть...

Пять минут. На взмах останавливается «ЗИЛ»-«самосвал».

– В город?

– Нет, через пять километров сверток на Ельцовку. Подбросишь?

– Садись.

– Спасатель?

– Да, тут дом взорвался, угли разгребаем. Сейчас в Ельцовку мчусь, за бинтами и аспирином.

– Понятно...

Через пять километров знак – «Нижняя Ельцовка».

– Удачи!

– И тебе того же!

Куртка стаскивается с плеч и бросается внутрь сточной трубы под дорогой.

Короткий взмах руки – и, обволакивая его волной пыли, у обочины тормозит «КамАЗ».

– Брат, до Минихи!

– Прыгай.

Через пятнадцать километров – сверток на Миниху, а в заднем зеркале, на горизонте, маячит темная легковушка.

– Куда торопишься?

– Жена в Ельцовке на сносях, а акушерка, падла, в райцентр свалила! Знала ведь, сука, что вот-вот воды должны отойти!.. Сейчас в Ельцовку, за доктором...

– Так я подброшу!

– Прямо не знаю, как тебя благодарить...

Вот и поворот. «КамАЗ» врывается в поселок как ураган и останавливается у деревянного здания с табличкой «Третья поселковая больница районного...».

– Счастливого пути!

– Жене привет! И сыну!

– У меня дочь, паря!..

У раймага тоскует, привалившись к рулю, конопатый парнишка лет двадцати-двадцати двух.

– До Тернова доедем?

– Так это ж пятнадцать верст?

– Так это ж двести рублей!

В начале двенадцатого Седой появился в доме Хана.

Еще через пятнадцать минут со двора выехали серебристый джип и черный «Мерседес». Уезжали все, кто находился в доме. Иначе было нельзя. Один из тех, кто в данный момент находился в черных мешках внутри «труповозки», Фрол, был зарегистрирован по адресу: поселок Кольцово, улица Восьмого Марта, дом пятнадцать. Сыщики от уголовного розыска могли выяснить это как через десять минут, так и через несколько суток.

Но когда уходишь от погони, верить нужно в лучшее, а ожидать худшего...


Николай Иванович Полетаев посмотрел на часы.

«Пора».

Пять часов назад произошло чудо – он вышел из самого настоящего боя со специалистами Хорошева живым и невредимым. Почти не испуганным, если не считать не проходящую боль в печени после взрыва дома. По всей видимости, в тот момент, когда Полетаев спрыгнул с крыши, адреналин стал выделяться в таком количестве, что орган, отвечающий за его производство, просто вышел из строя.

Чудо произошло пять часов назад, но оно не повторится, если он будет вот так сидеть на лавочке, в сотне метров от фонтана, и не подойдет к месту встречи за пять минут до назначенного времени. Встреча не состоится, и каждый останется при своем. При таком исходе Полетаев был уверен лишь в одном – он наглухо перекроет для себя канал возможного сбыта картины и... И останется при ней. Будет еще несколько лет лицезреть пузатого, мерзко улыбающегося мальчика, стоящего на берегу какой-то лужи. «Маленький ныряльщик»... Кому он нужен?! Только тому идиоту, который придет к фонтану, где собираются педерасты, и выложит за это рисованное чудовище три с половиной «лимона» баксов!

Кстати, о фонтане... И о том, кто к нему уже подтянулся. «Сегодня день какой-то странный, – думалось Полетаеву, когда он вялой походкой приближался к засохшему источнику, – активный он, день, какой-то...»

В отличие от прошлых дней, когда на этом «пятаке» собиралось не больше семи-восьми отщепенцев, сегодня к чуду сталинской архитектуры подтянулась целая демонстрация. Около двадцати ненатуральных мужчин топтались – кто в паре, кто поодиночке – и высматривали среди своих дичь. Полетаев перехватил взгляды двоих или троих из них и понял, что так обычно смотрит обезьяна, стремящаяся что-то украсть у сородича. Отсутствующий, на первый взгляд, вид указывал на прямо противоположное – на способность ухватить добычу тогда, когда она менее всего этого ожидает. Знакомство, тюли-мюли и прочее уже потом, когда цель захвачена...

– Тьфу!.. – Николай Иванович едва слышно выматерился, твердым шагом вошел в эпицентр событий и рухнул на ближайшую лавку. В его руках была газета «Вечерний Тернов», и он, углубившись в чтение, всем своим видом решил демонстрировать праведника, попавшего в ад по недоразумению. Перепутал ворота...

Последний взгляд на часы. Если через тридцать секунд курьер не появится, значит, Николая Ивановича опять «продинамили». Прочувствовав до конца свое положение, Пролет решил обязательно найти впоследствии курьера и воздать по заслугам. Нашлет на него пару «быков», и пусть те волтузят его где-нибудь на берегу Терновки, пока тот не разучится ходить и говорить. Суки, они за эти две недели у Николая Ивановича всю кровь выпили! А сейчас еще приходится сидеть в месте, о предназначении которого знает даже второклассник! Исключено, чтобы кто-то из терновцев забрел на этот «пятак» случайно! Ис-клю-че-но!!

– Вам одиноко?

Полетаев, по движению реек на лавке, понял, что теперь он уже не один. Откинув от лица газету, он вперил в лоб пришельца рентгеновский взгляд.

– Я могу развеять вашу печаль?

– Нет. – Сжав зубы, Полетаев встряхнул газету и снова углубился в передовицу.

– Я же вижу, что вы страдаете, – с упорством маньяка протянул визави. – Хотите, я оттяну от вас тоску?

– Ты в уши, что ли, долбишься? Я же сказал – нет! Иди, у кого-нибудь другого оттяни...

А вокруг – хороводы, хороводы... Байки, ласки, легкий парфюм и шейные платочки... Николай Иванович чувствовал себя евнухом в доме терпимости. И еще этот фраер на лавке...

– Ну а картина-то хотя бы при вас?

Рука Полетаева дрогнула, и газета издала предательский хруст. Он опустил ее на колени и всмотрелся в надоедливого мужика. Сорокалетний, ухоженный тип, с хорошо уложенной прической, с явно выраженными мужскими чертами лица, которые, как правило, в подобной компании могут подчеркивать и обратное. Джинсовый костюм, слегка поношенные, но явно дорогие кроссовки «Puma». И никакого акцента, который прямо бы указывал на то, что «контакт» прибыл из-за рубежа. Через его плечо был перекинут ремень сумки, и ее толщина привела Полетаева в уныние.

– Это... вы?

– В нашем деле, Николай Иванович, лучше один раз побыть в дурной компании, чем потом всю жизнь просидеть в одиночке. Законы у нас, видите ли, разные. За какого-то «Маленького ныряльщика» могут дать такой большой срок, что... Что лучше уж один раз, да в дурной компании. Картина при вас?

Пролет поджал губы.

– Я бы с большим удовольствием посмотрел на ваш паспорт.

Во время последнего разговора «связник» Полетаева говорил, что на встречу придет швед, которого зовут Юхо. Проверка, конечно, бестолковая. Это все равно что проверять в Москве, на Казанском вокзале, документы у лица кавказской национальности. Да, он Муслим, фамилия – Чабаев. И да, он – чеченец. И что дальше? Расстрелять? Или посадить на поезд, следущий в обратном направлении?

Так и тут. Да, читал Полетаев, его зовут Юхо. Фамилия – Ларссон. И он швед. Более того, у него на шее – аляпистого вида платок с изображением пожирающих друг друга дракончиков. Все, как говорил «контакт» Николая Ивановича.

– Теперь, когда вы зачем-то изучили мой паспорт, я могу спросить – картина при вас?

– Послушайте, если вы решили, что я придурок и что я приду в это место, то неужели вы подумали еще и о том, что я сюда картину принесу? Конечно, нет. С другой стороны, я сомневаюсь в том, что в этой сумке находятся три с половиной миллиона.

– Считать придурком себя вы почему-то не хотите, а на меня обижаетесь за то, что я не привел сюда двух грузчиков с носилками. Вы хорошо представляете себе указанную сумму наличными?

– Давайте оставим эти глупости на потом? – посерьезнел Полетаев. – Как будет происходить расчет?

– О какой сумме идет речь?

– Три с половиной.

– Видите ли, я уполномочен заплатить лишь три.

Три... Сейчас можно встать и уйти. Так дела не делаются. Разговор был о трех с половиной, и вопросы, связанные с уточнением суммы, можно было решить по телефону, а не при встрече. Да – да, нет – нет. Бампер о бампер и дружба врозь. Будем искать...

Но после последнего случая в доме Уса Полетаев вдруг понял, что у него больше просто нет сил. Нет сил и желания скрываться, одновременно занимаясь поисками.

– Я согласен. Что дальше?

– Дальше мы проводим экспресс-экспертизу картины. Если она меня устраивает, если я убеждаюсь в том, что вещь подлинная и написал ее Франсиско Гойя в конце восемнадцатого века, а не во втором квартале две тысячи третьего, мы едем в ближайшее Интернет-кафе, я связываюсь с людьми в Берлине и перевожу на ваш счет в Суисс-банке, в Цюрихе, три миллиона долларов США. Проверить перевод денег для вас не составит труда. Однако для этого нужно либо ехать в Швейцарию, либо иметь хороших знакомых в каком-нибудь банке. Счет будет на предъявителя, вы проверите, после чего введете свой цифровой пароль, известный вам одному. После этого я забираю холст, и мы с вами никогда больше уже не увидимся. Вас это устраивает?

Полетаев подумал.

– Вполне. Только поедем мы не в кафе, а в самый настоящий банк. Там мой человек и подтвердит получение перевода. Да и вы, принимая картину в банке, имеете определенные гарантии, правильно? Это банк, а не кафе.

Собеседник пожал плечами.

– В вашей стране гарантии равняются нулю тогда, когда заключаешь сделку в банке, и тогда, когда это делаешь в подъезде. Хорошо, мне ваш вариант подходит. Да, я забыл вас предупредить о том, что за нами сейчас наблюдают.

– Забыли, – подтвердил Николай Иванович. – А я вам, по всей видимости, позабыл сказать о том, что ежедневно к этой пристани причаливает автобус с омоновцами, и те, перепрыгнув через борт, нещадно бьют всех, кто в этот момент тут находится. Так что мы, господин хороший, находимся в группе риска скорее в прямом, чем переносном значении этого выражения.

– Вы умеете быстро бегать? – неожиданно спросил пришелец.

– Нет, – насторожился Николай Иванович. – А почему вы спросили?

– Потому что сюда подъезжает какой-то автобус. Он черного цвета, и, судя по тому, что у него на окнах решетки, в его салоне находятся звери.

– Твою мать! – рявкнул Полетаев. – Я так и знал!.. Что бы ни случилось, ждите меня в девятнадцать часов у банка «Империя», того, что напротив кинотеатра «Искра».

Быстро встав с лавки, собеседники стали расходиться в разные стороны.

Полетаева взяли в пятидесяти метрах от фонтана, в тот самый момент, когда он, успев скинуть никелированный «вальтер» в решетку канализации, пытался свернуть в парк имени Свободы, бывший – Сталина.

Взяли, грубо затолкнули в автобус, ударили несколько раз палкой по спине, ткнули кулаком в челюсть и доставили в Центральный РОВД вместе с десятком тех, кого успели отловить у фонтана.

– Опять этих педрил мне привезли?! – заорал старый капитан, выбежавший на улицу встречать автобус ОМОНа. – Вы что, приказов не читаете?! Начальник ГУВД приказал всех, кого сбивают в толпу по «мелкому», отправлять в ГУВД!

Омоновцы, даже не вступая в пререкания, снова залезли в автобус, и он повез всех в городское управление. Какая разница омоновцам, куда везти?

Полетаев сидел у окна, рассматривая улицы сквозь частокол «решки» и снова вспоминая Голливуд. Там все незаконные сделки стоимостью в три миллиона долларов обычно срывает ФБР. Перестрелка, куча мала, самолеты, нескончаемые автоматные магазины, взрывающиеся бочки с отходами ядерного топлива, свистящие в разных направлениях пули с обедненным ураном... Фуфло, неинтересно.

Куда заманчивей сбывать картину Гойи в условиях полной конспирации. В тот момент, когда к месту «стрелы» приезжает автобус с омоновцами, совершенно не соображающими, зачем они здесь. Бьют всех. И гомосексуалистов, и участников сделки. Потом всех везут в ГУВД, по пути оскорбляя и продолжая избивать. Штрафуют на тридцать рублей и отпускают.

Приди с таким сценарием на «Wаrner Brothers» или «Orion», тебя прямо из студии в принудительном порядке увезут к психиатру. Не знают буржуи правды жизни, не знают... У них в фильмах что ни консультант по ядерной безопасности – то обязательно длинноногая блондинка двадцати двух лет. Если фугас – то обязательно с настенными часами, причем они останавливаются обязательно за одну секунду до взрыва. Если стреляют в «нашего» – с десяти метров из тридцати автоматов – ни царапины! А вот если в гада нехорошего... Да с первого раза! Причем пуля сначала в цистерну со сжиженным эфиром попадет, а уже потом, через нее, в голову. Между глаз. Потом, конечно, все горит. Не без этого... Правда, после пожара того гада приходится еще ловить и добивать на трех километрах пленки. Но это так, для тех, кто с первого раза не понял, что нет места на земле несправедливости и беззаконию. Скукотищща...

А вот так, чтобы от души... Чтобы вместе с терновскими педиками, в одном автобусе... Чтобы палками по спине и заднице... Чтобы оштрафовали на тридцатку да выпустили... Знали бы эти режиссеры, что весь кайф заключается не в том, чтобы из «вальтера» вертолет сбить, а чтобы вовремя его в канализацию сбросить! Вот это жизнь! Это по-нашему...

Забыв, где находится, Полетаев с яростью плюнул под ноги.

Раздался короткий свист, и палка омоновца с треском опустилась на его кожаный пиджак...

Глава 6

До встречи с Хорошевым оставалось около часа, когда в кармане Пащенко проиграла увертюра к «Лебединому озеру». Ловко, словно «кольт» из набедренной кобуры, Вадим выдернул телефон, посмотрел на определитель, изобразил разочарование по поводу увиденного и прижал трубку к уху.

– Говорите!

– Это Гранцев!

– Какой Гранцев?..

– Ну, ваши люди меня насильно привезли в прокуратуру, а потом я сам ушел. Вспомнили?

– Я помню многих, кого мои люди привозили, но вот чтобы они потом...

– Да переводчик это наш! – раздраженно вмешался Струге, который в тишине кабинета очень хорошо слышал весь разговор.

Бросив на Пащенко недовольный взгляд, Антон забрал у прокурора телефон.

– Здравствуйте, Гранцев! А меня вы вспомнили?

– А! Да, да, конечно! Вы меня извините, что отрываю вас от дел, однако я снова перечитал рукопись Бауэра...

– Вы сделали вторую копию? – изумился судья. – А вы в курсе, что по этому поводу вам можно задать пару вопросов?

Гранцев принес тысячу извинений и сознался, что его попутал бес, отвечающий в его душе за профессиональную деятельность.

– Я вам обязательно ее верну, можете верить мне на слово! Я переписал текст на тот случай, если не смогу вам помочь, но буду в силах сделать это, посидев в спокойной обстановке вне кабинета, пахнущего толстыми папками со слежавшейся бумагой...

Так вот, я снова перечитал записи Бауэра и пришел к интересным выводам. Вы в течение этого часа свободны?

– Только сорок минут от него, – посмотрев на часы, ответил Струге.


Гранцев прибыл так быстро, что Антон даже не успел опустить в предложенный Милой стакан чая пластик лимона. Профессионал в деле, но совершенно рассеянный в быту, переводчик вошел в кабинет прокурора, сжимая в одной руке тонкую папку, а в другой – несколько купюр. Судья сделал вывод, что Гранцев, не желая терять драгоценные мгновения, примчался в прокуратуру на такси.

Теперь он чувствовал себя в прокурорском кабинете как рыба в воде. Махнув рукой транспортному прокурору, от чего у последнего взметнулась вверх бровь, он распахнул на столе папку и стал водить по тексту деньгами как указкой.

– Понимаете, я, переведя записи, вначале решил, что это бессвязные для постороннего глаза слова, смысл которых известен лишь автору. Однако потом мне пришло в голову, что Бауэр, пытаясь закамуфлировать текущие события и будущие планы, заменял их цитатами немецких авторов разных лет. Вот, посмотрите, Антон Павлович...

«Позднее, когда наступила полная темнота, Хайни Хаузер вышел на дорогу, приподнял чужака и потащил его по размокшей земле, по деревянным ступеням в свою лачугу, где вся семья совместными усилиями уложила его на раскладушку. Они стащили с него куртку. У чужака на спине были две огнестрельные раны...» Прочитали? – Гранцев посмотрел на Струге тем лукавым взглядом, которым смотрит на первокурсника профессор, задавая вопрос, заведомо зная, что ответа он не дождется.

– Прочитал, – сознался судья. – Дальше что?

– Дальше снова будем читать. «Все закончилось трагически. Едва чужак набрался сил, он убил Хаузера, когда тот вернулся из деревни, убил его жену, Снежану. Не убил он лишь маленькую Любляну и совсем крошечного Горана. За сутки до того, как произошло злодейство, Хайни отослал внуков к их родителям. Уходя из страшного дома, чужак забрал все ценное, что было в этом доме: тридцать тысяч, золотое ожерелье Снежаны, жены Хайни, и маленького мальчика из чужой семьи». Ну как?

– Бред, – заключил Пащенко.

– Да, может показаться. Однако первый абзац – это дословное цитирование Зигфрида Ленца из его «Краеведческого музея», а второй абзац – полная выдумка. В связи с этим у меня возникает вопрос – почему в немецкой семье двое детей с сербскими именами?

Струге провел рукой по лицу, вынул из кармана пачку сигарет и направился к окну рассматривать улицу. Вскоре ему это надоело, и когда он повернулся в сторону продолжающегося литературного коллоквиума, в его глазах искрились огоньки.

– Вадим, ты помнишь наш разговор с Валентином в ресторане? Из-за чего он почти месяц провалялся в госпитале? – Он держал паузу до того момента, пока не убедился, что старый друг его понял. – И, кажется, я знаю, что за маленького мальчика он с собой увел. Теперь понимаешь, что это за тетрадь?

Не понимал этого только переводчик по фамилии Гранцев, который приехал поразить своими знаниями группу товарищей из прокуратуры. Приехал, удивил, осенил, а теперь сам стоял в недоумении, переводя взгляд больших серых глаз, увеличенных линзами очков, с одного на другого.

– Господин Бауэр приехал поменять содержимое этой тетрадки на маленького мальчика, которого кровожадный чужак когда-то увел из дома, где проживала бабушка Снежана. Та самая Снежана, в которую был безумно влюблен рядовой Волокитин... Или я ошибаюсь, Вадим?

Вернувшись к столу, Струге размял в пепельнице окурок.

– Вы гений, Гранцев. Вы знаете об этом?

Гранцев не знал. В последний момент ему даже показалось, что этот крепкий мужик издевается над ним, умело пряча сарказм за совершенно непонятными переводчику словами.

До встречи с Хорошевым оставалось полчаса.

– Нам пора собираться, дружище. – Это относилось к прокурору. – Выйди из комы, Вадим Андреевич. Наш ждут, если не великие, то важные – точно, дела. А вам, Гранцев, большое прокурорское спасибо. Если что-нибудь важное еще раз придет в голову – не стесняйтесь, звоните.

Струге хотел было дать ему визитку, но вовремя одумался. На его дорогих пластиковых карточках была изображена Фемида и золотыми буквами оттиснено: «Центральный районный суд общей юрисдикции г. Тернова. СТРУГЕ Антон Павлович. СУДЬЯ».

Разбрасываться в подобных ситуациях такой информацией было бы по меньшей мере глупо, поэтому Антон склонился над столом и написал номер своего мобильного на листке бумаги.

Полиглот уходил оскорбленный и расстроенный. Было совершенно ясно, что его знания и талант в этом заведении никому не нужны. Он зря старался и зря потратил на такси пятьдесят рублей. Каким изощренным, спокойным издевательством встретили в этом кабинете его догадки и литературные познания!


Начальник уголовного розыска ГУВД, вздохнув, поднял трубку.

– Эйхель, ты чем занимаешься?

– Бумаги перед отпуском разбираю. Да еще «гаишники» на выезде из города «Марк-2» тормознули. Если им верить, то «японец» в розыске за Приморьем. Сейчас поеду.

– Не нужно никуда ехать. – Начальник покусал ус, пытаясь самому себе растолковать, как объяснить оперу, что работа, на которую он сейчас его направит, важнее, нежели задержание автомашины, находящейся в розыске. – Ты это... спустись в «дежурку». Там от фонтана группу любителей грязных танцев омоновцы привезли... Надо помочь разобраться.

– Чего??

– Пидорков, говорю, привезли! «Чего», «чего»... Помоги протоколы по «мелкому» составить и выпни их в любвеобильные задницы!

– Опять?! – заорал пораженный ужасом Генка. – Мне смотреть на них тошно!! У меня дело стоит, Александр Егорович!! А я пойду «голубых» разводить?!

– Хватит базлать! – оборвал начальник. – Капустин в субботу разбирался? Разбирался. Ермолаев в воскресенье разбирался? Разбирался! В понедельник – Пономарев, во вторник – Рагилис! Чем в среду Эйхель лучше, нежели Пономарев в понедельник?! Начальник приказ подписал – всеми групповыми сборищами в городе отныне занимается ГУВД! Вам что, по отдельности это каждый день недели рассказывать?! Шагом марш в дежурную часть!..

Бросив трубку, он облегченно прикурил и откинулся на спинку кресла. Завтра точно такой же разговор состоится с Савицким, послезавтра с Крыловым, в воскресенье с Воробьевым, а в понедельник опять с Пономаревым...

Эйхель вошел в дежурную часть с таким видом, словно выбирал кандидата на плаху. За решеткой, вдоль стены, сидели около десятка сомнительных личностей и с привычной неприязнью рассматривали Гену.

– Думаете, свободу людей тридцатью рублями штрафа сломать можно? – нараспев проговорил один из них, по наивности думая, что это тема для разговора. – Нас на колени все равно не поставить.

– Для представителя сексуального меньшинства это более чем нелепое заявление. – Генка хотел быть беспристрастным, но все пошло кувырком с первой минуты знакомства.

По ту сторону решетки послышался возмущенный ропот и выкрики шепотом: «Что мы, не люди, что ли?!», «За что нас сюда привезли и какую статью закона мы нарушили?!».

Эйхель и сам этого не знал. Однако почти каждый день от фонтана привозили мужчин, и с той же стабильностью всем им выписывались протоколы за совершенные акты «мелкого хулиганства».

– Сорите, блин, на улицах, материтесь... – неуверенно выдавил Генка и показал пальцем на одного из узников. – Идите сюда.

От скамейки отделился прилично одетый толстячок со светлеющей на темени лысиной и подошел к Эйхелю.

– Молодой человек, разберитесь со мной в первую очередь. Это недоразумение чистой воды, я уважаемый в городе человек и попал сюда совершенно случайно. Давайте, я заплачу быстро штраф и уйду...

– Гнида продажная... – послышалось в глубине клетки.

Эйхель велел помощнику отомкнуть замок и повел «случайного гражданина» к себе, на второй этаж.

Через час часы покажут семь вечера. Около двух часов разбираться с этими, «свободолюбивыми». А потом ехать на КП «Стела», где бдительные сотрудники ГИБДД умудрились задержать машину, которая в розыске во Владивостоке. Банальный подсчет человеко-часов, выполняемых капитаном Эйхелем за сегодняшний день, дает поразительный результат. Домой он попадет не раньше двенадцати ночи.

– Ладно, гражданин... – Гена распахивает папку. – Начнем и быстро закончим. Ваши фамилия, имя и отчество.

– Полетаев Николай Иванович. Вы поймите, начальник, я сидел на лавке и ждал женщину! Если бы я знал, кто на этой лавке собирается... Может, она поэтому и не пришла, как думаете?

– Как, вы сказали, ваша фамилия?..

– Полетаев. Полетаев Николай Иванович. Вы только скажите, куда идти и где платить штраф. Как за нарушение ПДД? В Сбербанк?

Эйхель покусал губу. Как-то сразу позабылись и «Марк-2», и раздражение, и усталость. Полетаев... Вот это да. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь...

– А где вы проживаете, Николай Иванович?

– За городом, в своем доме. – Николай Иванович назвал адрес. – Но мой дом, к сожалению, подвергся нападению, я об этом сообщал, да и вы, наверное, в курсе. Сейчас в гостинице живу, пока ремонт идет.

– Понятно...

По крайней мере, день не прошел даром. Есть возможность помочь Пащенко, а это значит, что хотя бы один плюс в копилку сегодняшнего рабочего дня положить можно. Прокурор просил, в случае обнаружения Полетаева, не заниматься самодеятельностью и не проявлять ненужных инициатив. Ну что ж, он так и сделает. Сейчас для проформы испишет бланк объяснения, который потом окажется в урне, позвонит Пащенко и, когда тот приедет, выпустит Полетаева. Просьба выполнена, Полетаев оказывается в руках прокурора вместе со своим «достоянием». Узнать бы, что за «достояние», которым он не хочет делиться с государством...

Но нельзя. Раз Вадим Андреевич сам не сказал, значит, не нужно и нос свой совать в чужие тайны. Секреты хороши, когда они не являются достоянием прокуратуры.

Закончив с писаниной, Эйхель, вопреки ожиданиям Николая Ивановича, вернул его в клетку. Единственным утешением стали слова оперативника о том, что «сейчас по базе данных информационного центра вас проверим и отпустим». В дежурке, на стене, висели часы. Они показывали Николаю Ивановичу время, заставляя волноваться все сильнее и сильнее с каждой минутой. До встречи с курьером у банка «Империя» оставалось каких-то полчаса. Он успеет, если его выпустят не позже чем через пятнадцать минут...

Быстро поднявшись к себе, Генка набрал номер Пащенко...


«Волга» со Струге и Пащенко находилась на полпути к кинотеатру «Искра», когда в кармане прокурора снова зазвучал Чайковский. Через секунду, заглушая ее, в пиджаке судьи заиграла электронная версия «Желтой подводной лодки» «Битлз».

– Они что сегодня, с цепи все посрывались?! – изумился Пащенко, свободной от руля рукой шаря в кармане.


– Слушаю, – ответил более ловкий Струге.

– Это Гранцев, Антон Павлович! Узнали?

– Да как вас не узнать?! Слушаю вас!

– Понимаете, я провел небольшой анализ и понял одну простую истину. Эти отрывки текста разбросаны по тетради не бессмысленно, а являются частями общего текста, который мог быть сознательно скрыт от глаз. Взору представляется лишь видимая часть айсберга, а основная часть информации находится как раз в промежутках, обозначенных пробелами...


– Да!! – рявкнул Вадим.

– Это я, Вадим Андреевич, Гена!

– А-а! Привет, старина! Слушаю тебя...

– Тут такое дело... Вы меня о Полетаеве спрашивали. Ну, пощекотать, где нужно, поспрашивать... Он сейчас у меня в «дежурке» сидит.

– Что?! – Вадим едва не выронил трубку из рук. – За что его?!

– Да так... Пел немузыкально, рисовался...

– Отлично! Умница, Гена, держи этого пассажира в вагоне, пока я не приеду!

– Да нет вопросов! Кроме одного...


– ...Если вы говорите, что знаете, о чем в тексте идет речь, то это, кроме Бауэра, может знать еще кто-то! – тараторил Гранцев в ухо судье. – Значит, немец ехал в Тернов, чтобы показать записи этому человеку. Знаете, я не силен в тонкостях сыска, но мне кажется, что тут попахивает банальным шантажом...


– ...Какой вопрос, Гена?!

– Что за «достояние» этот тип прячет от страны? – осторожно справился Эйхель.

– Картину, Гена! Баснословно дорогую картину! Из-за нее убили человека, и произошел целый ералаш событий! Если выгорит дело, свою ветку из лаврового венка ты получишь обязательно! Я гарантирую тебе это! А сейчас ни в коем случае не выпускай его, понял?! Ты понял, Эйхель?!


– Вы просто молодчина, Гранцев! – Антон впервые в жизни видел такого настырного и одновременно, что крайне редко, умного молодого человека. – Вы просто молодец!!

– Антон Павлович... – Голос переводчика был глух и потому странен. – А кто это рядом с вами разговаривает?..

– Это Вадим Андреевич.

– Он сейчас сказал – «Эйхель»?..

– Да, – подтвердил Струге. – Совершенно верно. Эйхель – это фамилия нашего оперативника из ГУВД. Да вы слышали об этом человеке! О нем Мариноха говорил. А в чем дело?

– Я только сейчас подумал... «Эйхель» переводится с немецкого как «желудь»...


Повесив трубку, Генка сжал челюсти так, что у него побелели желваки. Он подошел к сейфу, вынул пистолет, сунул его за пояс, в «летнюю», невидимую, кобуру, захватил запасной магазин и вышел из кабинета.

Прошел на первый этаж, шагнул в «дежурку» и бросил на стол помощнику исписанный бланк протокола объяснения.

– Освободи этого.

Помощник пробежал лист глазами и покачал головой:

– Гена, мы его еще по ИЦ не «пробили»...

– Я это уже сделал, – перебил его опер. – Он чист, как слеза девственницы.

Пожав плечами, помощник поднялся со стула, достал из кармана ключи и направился к клетке.

Оперу виднее...

Глава 7

Пащенко развернул машину в тот момент, когда они уже подъезжали к кинотеатру. Конечно, можно было сначала встретиться с Хорошевым, а уже потом ехать забирать из «гувэдэшной» кутузки Полетаева. Это было бы объяснимо с точки зрения любого, кто привык упорядоченно заниматься делами. Но никто не мог знать наперед, что за спектакль решили сыграть у «Искры» «федералы», и никто не мог сказать точно, чем и когда этот спектакль закончится. Сжатая до отказа за две недели беспорядочных метаний пружина грозила распрямиться в любой момент, и никому не хотелось, чтобы она разжалась в их сторону. Бедные на информацию первые дни отпуска Антона Павловича сменились чередой наслаиваемых друг на друга событий, и теперь приходилось на ходу выбирать из них наиболее значимые и отвлекаться в их сторону.

Пока Вадим гнал «Волгу» к зданию ГУВД, Антон связался с Хорошевым и, отовравшись про дела, попросил перенести встречу на час позже. Ответ последовал ожидаемый. Школьный товарищ Валька рассмеялся и согласился.

Гораздо труднее ссылаться на занятость было перед рябым. Предложение «перебить стрелку» он воспринял как недобросовестное отношение к условиям устных соглашений и стремление усложнить ситуацию.

– Не нужно так переживать, – процедил сквозь зубы Антон Павлович. – Я переназначил встречу не на час раньше, а на час позже. Или вы боитесь опоздать на поезд до Москвы?

Рябой со своими бойцами невидимого фронта никуда не опаздывал, он просто хотел держать судью на коротком поводке. Пока это получалось, однако для того, чтобы товарищ ненароком не расслабился, его нужно постоянно напрягать – это подтвердит любой психолог. Однако он же укажет и на то, что перенапряжение часто вызывает короткое замыкание и, как следствие, срыв. Не только нервный, но и рабочий. Потому рябой и высказал неудовольствие, не стремясь усугубить момент до критической точки.

В восемь так в восемь...

Антон Павлович, что было совершенно обоснованно, остался в машине с тонированными стеклами, а прокурор, громко хлопнув разболтанной дверцей, засеменил в сторону крыльца ГУВД...

Перемахнув в два прыжка все ступени парадной лестницы, он блеснул тиснением удостоверения перед молодым сержантом с «кипарисом» на боку и быстро зашагал по коридору.

Портреты всех начальников ГУВД, начиная с того момента, когда Управление называлось «полицейским участком», список сотрудников, погибших в Чечне...

Ворвавшись в «дежурку» как ураган, он завис над испуганным помощником.

– Какой из этих – Полетаев? – И кивнул на решетку, за которой продолжали сидеть, как петушки на насесте, группа мужчин.

– Полетаев? – Помощник удивился.

И Пащенко не понял, чему тут можно было удивиться. Десять минут назад ему русским языком сказали, что Полетаев сидит в ГУВД.

– Да, я назвал именно эту фамилию – Полетаев. Так который из этих?

– Его тут нет.

– Ты чего мне голову морочишь, старшина? А где Эйхель? Может, он у Эйхеля в кабинете?

– Здесь нет ни того, ни другого. Пять минут назад Эйхель велел отпустить Полетаева и через минуту вышел из управления сам.

– Ты не ошибся, старик? Или просто воду мутишь? Не лги царю!.

– Словарный запас у меня скуден, ваше величество! Как еще объяснить? Вышел Полетаев, а следом – Гена Эйхель. Честное старшинское, отвечаю за базар.

На груди старшины, вцепившись зацепами в материю, тускло отсвечивали колодки ордена Мужества и медали «За боевые заслуги», а на другой половине кителя светились нашивки за ранения. И прокурор его за базар простил. Не мог не простить. И не мог не поверить.

Он не верил в другое.

Поднявшись на третий этаж, где располагался отдел кадров ГУВД, он нашел там начальника и попросил разрешения войти. Хотя мог и не спрашивать, Владимир Сергеевич Оспин работал в ГУВД двадцать лет, и они очень хорошо знали друг друга.

– Какие проблемы, Андреич? – Кадровик махнул рукой одной из сотрудниц, убыстряя ее движение из кабинета. – Ты ведь без проблем не заходишь, верно?

– Верно. Я хочу все знать о Геннадии Эйхеле. Это ваш «угонщик».

– Знаю такого. Чай будешь?


– Который час? – спросил Вадим, усаживаясь за руль машины.

– Без четверти восемь.

– Есть две новости. Плохая и очень плохая.

– Начинай с плохой, – подумав, выбрал Струге.

– Геннадий Оттович Эйхель год назад получил приглашение на постоянное местожительство из Германии. Из Потсдама. Знакомый город? В смысле, название это недавно звучало, верно?

– Верно. Оттуда в Россию приперся Бауэр, чтобы принять смерть.

– Гена собирался валить в ФРГ, к своим родителям. Документы уже практически готовы, Эйхель дорабатывает последние дни. В управлении характеризуется положительно, имеет ряд поощрений.

– Ты хочешь предположить, что Бауэры знакомы с Эйхелями? – Сглотнув сухой комок, Антон поморщился и стал шарить по карманам в поисках пачки сигарет. – Воистину, тесен мир. А очень плохая новость?

– Гена Эйхель только что выпустил Полетаева из «дежурки» и вышел следом за ним.

Солнце почти скрылось за высотками Тернова, и теперь на улицу стала опускаться тревожная серая пелена. Ближе к вечеру всегда чувствовалось, насколько пропитан воздух города отходами промышленного производства. Металлургический завод, завод химконцентратов и ТЭЦ работали на полную мощность. Стране нужно тепло, металл и сырье для производства.

Ни слова не говоря, Пащенко завел двигатель и стал ехать по улице в поисках одному ему известного объекта. Притормозив у небольшого магазина с вывеской «Книги», он выскочил и направился к его входу.

Разыскав стенд с литературой на иностранных языках, он вытянул с полки русско-немецкий словарь, и через минуту нашел то, что искал.

«Желудь» – «Eichel».

Августовскими вечерами эти плоды сотнями сыплются с усталых вековых ветвей на лавочки для влюбленных...

К вечеру всегда болит голова и трудно дышать.

– Антон, посмотри в бардачке... Там цитрамон должен быть.


Хорошев на встречу мог и не приходить. Как ни странно, предположение о том, что покупатель Гойи находится среди футбольных команд, прибывших в Тернов, пришла ему в голову гораздо раньше, чем такая мысль посетила светлый разум Антона Павловича. Собственно, последнего ничего не посещало. Эту версию предложил рябой, контролирующий каждый шаг судьи.

Однако отказывать Седому Струге и Пащенко как-то не хотели. Раз откажешь и забудешь, потом второй раз увильнешь от встречи да не заметишь. А тот, что приглашает, будет загибать пальцы и копить обиду. И потом, Хорошев сам просил помощи. Понятно, что у судьи есть более важные дела, нежели звонки знакомым, и если уж он дело сделал и приглашает для того, чтобы в уютном месте передать информацию, то отказываться от такого предложения было бы настоящим свинством.

Как бы то ни было, за час до встречи Седой отправил к «Искре» Хана, Бузу и двоих из своей боевой команды. Пусть щупами почву изучат, воздух понюхают, секторы глазками попростреливают... Мало ли что старый школьный друг придумать может?

Когда Струге переназначил встречу, Хорошев не удивился. Лишь отзвонился Хану да велел оставаться на местах. Сам же, подогнав белую «девятку» к автостоянке на противоположной стороне улицы, неподалеку от банка «Империя», сидел и лениво курил. Стекла были настолько черны, что о присутствии в салоне человека можно было догадываться лишь по едва заметным клубам дыма, выбивающегося через люк на крыше.

Седой сидел и думал о том, что уходит время.

Все, что сейчас происходит – текучка событий, отсутствие информации и даже этот легкий, раздражающий ветерок, убаюкивающий нервы и замедляющий реакцию, – абсолютно все на руку Полетаеву. Вполне возможно, что картины у него уже нет. Вполне возможно, что эта хитрая тварь уже на полпути в Европу, чтобы там за те самые 1 000 050 евро купить маленький уютный домик. Он будет жить в нем, иногда выезжать в резиновой лодке на середину реки, чтобы в белоснежной панаме рыбалить семгу, вспоминать прожитое и с едкой усмешкой вспоминать того, кто уже никогда не встанет на пути. Бывшего подполковника от ВДВ Валентина Хорошева. А в это время на счету будут наращиваться проценты. Счет велик, проценты внушительны, а значит, хитрая тварь Полетаев уже до конца дней никогда не задумается о том, кого еще выбрать в качестве потенциальной жертвы. Ему больше не нужны «кидняки», свой главный «кидняк» Николай Иванович уже исполнил. А потому заслужил право на заслуженный отдых.

Это право мог заслужить и Седой, но вместо того, чтобы следить в Австрии за поплавком, он вынужден сидеть посреди пыльной улицы в Тернове и следить за обстановкой у кинотеатра. Свое право на отдых он еще не заслужил.

Но кто сказал, что Полетаев избавился от картины?

Вот потому и приходится сидеть. Вдыхать перегар химического завода и раздраженно скрести ногтями оплетку руля. Авось Струге какую идею подкинет...


– Вот тебе и путаница в тексте, брат Струге!..

Пащенко выруливал на улицу, ведущую к кинотеатру, и кусал от досады губы.

– «Желудь мне поможет...» Говорила мама – учи немецкий, сынок! Он легко учится, хоть и трудно пишется! Нет, надо было в английскую группу в школе пойти! Теперь ты понимаешь, что происходит?! Понимаешь, что происходит вокруг нас, не знающих язык Гете?!

В отличие от прокурора, Антон выглядел более спокойно. Настолько, что гнев Пащенко от этого только усиливался. Судья курил свой штатовский «Кэмел», пачка которого постоянно лежала в его кармане с того самого момента, как стала позволять делать это зарплата, смотрел на улицу, но по его стеклянному взгляду было понятно, что происходящее за окнами «Волги» его совершенно не интересует. Он был слишком далеко от снующих, торопящихся перебежать на зеленый свет пешеходов, от зеркальных витрин и мелькающих перед глазами киосков и магазинов.

– По всей видимости, Вадим Андреевич, Гене Эйхелю из Германии пришел не только вызов. После вызова пришло уведомление о том, что к нему в гости едет господин Бауэр. И Эйхель знал, зачем он едет. Если бы не знал, он держал бы Полетаева до твоего приезда и спокойно передал бы его в твои руки. Все прозрачно, как стакан водки. Эйхелю сообщают, что приедет сосед. Его нужно встретить, потому что он готов обеспечить будущее капитана милиции. Бауэр едет за картиной, которая хранится – и Бауэр это точно знает – у Хорошева. Потому что он либо сам видел, либо ему рассказали, как Гойя попал в руки Седого в Югославии. И теперь он просит Эйхеля разыскать военного коллегу и обеспечить встречу с ним. При этом ни Бауэр, ни Эйхель не знают, что «Ныряльщик» уже давным-давно находится в распоряжении терновского мошенника Полетаева. Гена, поразмыслив, решает разработать новые правила для этой игры. Зачем ему нужен Бауэр, когда есть человек, имеющий Гойю? Нет, Бауэр для него при таком раскладе совершенно лишний...

– Хочешь сказать, что наш капитан пристрелил соплеменника в гостинице? – Посмотрев на часы – время еще было, он остановил машину в трехстах метрах от места встречи. – Но он все время был с Маринохой! Это же железное алиби! Наш барыга с устойчивой жизненной позицией, которому показалось, что Бауэр говорит о флаге, в свободное до встречи время принялся восстанавливать справедливость и при этом был на виду сначала в мэрии, потом в геральдическом обществе, а потом в обществе Эйхеля. Таким образом, алиби железное. Ты просто устал, Антон...

– Железное алиби у Маринохи! Кстати, Эйхелю очень не повезло, что он подвернулся под руку начальников в тот момент, когда бизнесмен тревожил милицию по поводу перевернутого флага. Геннадию пришлось вернуться туда, откуда он только что вернулся. В номер Бауэра.

– Ты понимаешь, что это придется доказывать?

– Не сомневаюсь. Как не сомневаюсь в том, что Эйхель – умный мент, и на доказывание его вины уйдет очень много времени. – Струге почесал нос. – К чему нос чешется, Пащенко?

– Бить будут... Значит, Эйхель, когда звонил мне, до последнего момента был уверен в том, что картина продолжает находиться у Хорошева? Дождался Бауэра, пустил ему пулю в лоб, и теперь можно спокойно заниматься подполковником?

– Правильно. Он и о задержании Полетаева тебе сообщил, потому что не все знал. А когда ты его как электрошоком ударил, сообщив новость о Николае Ивановиче, он тут же принялся за дело... Куда они могли пойти?

– Гранцев прав. – Пащенко залез рукой в бардачок и вынул вторую таблетку цитрамона. – Бауэр вез тетрадь, в которой находилось ровно столько информации, сколько было достаточно для беседы с Хорошевым. В случае его упорства не так трудно прислать из Германии вторую часть. Военные преступления, Антон Павлович, это вам не шапочный грабеж! Как засудят-засудят в Гааге!.. Мало не покажется... Тут за одно молчание не только Гойю, но и весь период Ренессанса из Эрмитажа выменяешь!

В сознании двоих профессионалов сыска и права скопился отстой. Любое колыхание более-менее обоснованной мысли бередило эту массу и все сильнее закупоривало отверстие, через которое шел сброс несостоявшихся идей. Ситуация развивалась столь стремительно и неожиданно, что каждое вновь появляющееся известие меняло суть происходящего кардинально и бесповоротно. Сначала виновником смерти Бауэра представлялся Хорошев. И более логичный принцип поиска, чем отстрел Седым конкурента, представить было сложно. Подполковника сменил Эйхель, и... теперь и это объяснялось вполне резонно. Тоже конкурент, только в другом направлении. Верилось, правда, с трудом... Но разве есть место эмоциям? Разве не было в жизни Струге и Пащенко чего-то, что теперь могло стать для них новостью? Кто знал, что Валька гадом окажется? То-то... А чем Генка хуже? Так что не стоит так изумляться. Тем более рвать на себе волосы.

И все-таки... Эйхель??? Не может быть.

А Хорошев?! Если бы не его просьбы относительно чужеземцев и Полетаева... Где доказательства того, что он каким-то образом причастен ко всем страшным событиям, произошедшим в этом июне? Только бред «федералов»... Вот уж кому верить!.. Как в народе говорят? Никогда не пей с теми, с кем утром невозможно будет похмелиться. Истина! Этим двоим только поверь – завтра будешь сидеть и думать: как же случилось, что я вот так... Без работы, без денег и без будущего...

Лучше, конечно, никуда не совать свой нос. Но так уж сложилось, что, когда обоняние особо обострено, вонь сама тебя находит. Куда ни пойди. А потому приходится что-то делать, чтобы не пришлось плющить попу о шконку.

«Впрочем, – думалось Антону, – это уж слишком. Перебор. Можно сидеть не на шконке, а на собственном диване, но с испохабленной биографией и трясущимися от стыда и обиды руками».

Но Эйхель-то?

Да-а-а-а...

– Поехали. – Антон толкнул друга локтем. – Нехорошо опаздывать. Даже если на встречу с отморозком едешь... Все равно нехорошо.

Дождавшись, когда прокурор смешается с потоком машин, Струге усмехнулся и положил ему руку на плечо.

– Сложилась очень интересная ситуация. Хорошев ищет Полетаева, а Эйхель, который совсем недавно искал Хорошева, идет следом за Николаем Ивановичем. А нас, знающих всю правду, контролируют два столичных «федерала», которым мы, сгорая от желания остаться при работе и положительном реноме, вынуждены сливать дезинформацию.

– Интересно, куда движется эта сладкая парочка... – пробормотал Вадим.

– Ты о какой из мной перечисленных?

– О Полетаеве с Эйхелем. Мне вообще плохо представляется, как Гена будет выколачивать из этого хмыря холст с «Ныряльщиком». На это ведь, черт побери, нужно время! Не подойдет же мент к жулику и не скажет: «Слышь, отдай-ка мне Гойю!»?! Маразм полный, правда? Чтобы картина перешла к Эйхелю, нужно как минимум пять часов! Пока пальцы Николаю Ивановичу все переломаешь, пока голову в тисках зажмешь... Опять же, условия соответствующие для этого должны быть.

Антон в смущении потер щеки.

– Да, Пащенко... Вот это рикошет... Он всем рикошетам рикошет. Я сейчас завидую «убойникам» из ГУВД, «поднимающим» эту «мокруху». Вот у кого, наверное, голова не болит по поводу версий!.. Вон «Искра» и банк напротив. Видишь кого-нибудь, Вадим?

– Вижу.

– У кинотеатра?

– Нет. Около банка. – Рука прокурора на руле едва заметно дрогнула и сжала оплетку так, что побелели казанки.

– Вальку-паразита?

– Нет. Генку-паразита.

Глава 8

– Кого?!!

Струге хлопком руки опустил солнцезащитный козырек салона и отстранился от стекла так, чтобы было невозможно рассмотреть его лицо в темноте тонированного салона.

– Эйхеля, – спокойно ответил Пащенко.

Он всегда успокаивался по мере приближения развязки, позволяя эмоциям выплескиваться лишь тогда, когда события входят в коридор безопасности.

Рассмотрев стоящих неподалеку от оперативника двоих мужчин и узнав одного из них, судья понял, что примета сработала. Пащенко опять прав в том, что эта развязка близка. Это подтверждал Николай Иванович Полетаев, спокойно беседующий с каким-то джинсовым типом на крыльце финансового учреждения. Не узнать президента строительной компании Струге не мог – за те пять лет, к которым Антон Павлович приговорил мошенника, тот совершенно не изменился. Разве что лысина стала чуть более акцентирована, и теперь Полетаев не прячет ее за аккуратно вычесанными на середину головы выращенными до неприличия прядями висков.

Двое на крыльце повернулись к входным дверям лицом и стали подниматься по ступеням.

Да кто этот второй?!

– Черт, Антон!! У нас здесь встреча через две минуты! Что за кишмиш – винегрет?!! – в бессилии заговариваясь, яростно прошипел Пащенко. – Что делать-то?!

– Сидеть! – Струге водил головой от кинотеатра к банку, будучи уверенный в том, что в подобной ситуации ни в коем случае нельзя дергаться и совершать поступки, значение которых не сможешь объяснить ни сейчас, ни через пять минут, ни через год. – Сидеть и не высовываться! На пятаке площадью в сто квадратных метров собрались все, кто искал друг друга на протяжении двух недель! Неужели ты хочешь испортить такую встречу?

Прокурор вынул из кобуры, под пиджаком, пистолет и опустил его на колени.

Струге наблюдал за действиями Эйхеля.

А тот проследил, как обе совещающиеся стороны исчезли в чреве банка, выбрал место поудобнее – на стульчике кафе перед банком, – и закинул ногу на ногу.

Антон перевел взгляд к кинотеатру. Он сделал это скорее машинально, чем стремясь рассмотреть ситуацию перед его входом. Сделать это все равно нельзя было – «Искра» располагалась в яме. Именно по этой причине рябой и выбрал это место. Дойдет до стрельбы на площадке перед неработающим рестораном – жертв не будет.

И тут Антон понял, что посмотрел он сюда не зря.

На перилах, ограждающих спуск к кинотеатру, сидели двое коротко стриженных парней и профессиональными взглядами смотрели на крыльцо. Цепкими, проникающими, словно рентген, взглядами. Один из них поднес к подбородку рукав льняной рубашки.

Простое движение человека, желающего вытереть неудачно сплюнутую слюну. И он вытер. Вытер абсолютно чистый подбородок, сказав пару слов в свой кулак.

Люди «федералов», контролирующих встречу Хорошева со старыми приятелями? Но почему тогда они сидят спиной к месту этой встречи и предметом их внимания является не «Искра», а банк?..

– Антон... Я вижу Хорошева.

Быстро просмотрев площадку перед кинотеатром и прилегающие к ней окрестности, Струге не обнаружил ни машины отставного подполковника, ни его самого.

– Не туда смотришь. – Пащенко постучал по панели пальцем, указывая направление.

Это то самое направление, за которым следит Эйхель, за которым следят они и к которому прикованы взгляды двоих парней на ограждении!

И все-таки Пащенко опять оказался прав. Хорошев сидел в белой «девятке», через дорогу от банка, в тридцати метрах от его входа. И он смотрел... на крыльцо.

Люди устроены так, что боятся всего, чего не понимают. Струге и Пащенко не понимали ничего.

Самым ужасным было то, что...

Антон Павлович попытался сформулировать в своей голове мысль. Она была настолько ужасна и настолько очевидна, что он боялся сформулировать ее в грамматически правильно построенное предложение. За него это сделал Пащенко. И сделал не мысленно, а вслух.

– Знаешь, что мне кажется самым ужасным в этой ситуации, Струге? То, что Хорошев нас прекрасно видит. Он видел Полетаева, знает, зачем он пошел в банк, и теперь видит нас. И теперь он понимает, зачем мы здесь. Я не знаю, когда выйдет Полетаев, но даже не берусь судить о том, что после этого произойдет...


Долго ждать старого друга Ореха не пришлось. Виктор Игнатьевич Орехов, управляющий банком, вышел навстречу старому подельнику с широко распахнутой улыбкой. Заметив рядом с ним незнакомого человека, сразу посерьезнел и пригласил обоих в кабинет.

Кабинетом управляющего в банках называется комната размером со спортзал, обвешанная по периметру художественными копиями великих мастеров и одной-двумя работами современных художников, стоимость чьих творений слегка зашкаливает за пару десятков тысяч долларов. В глубине кабинета, конечно, стол. На нем, конечно, фотографии жены, детей и собаки. Запечатлен и сам управляющий, в панаме, шортах и с метровым осетром в руках, добытым браконьерским способом.

Полетаев быстро объяснил Виктору Игнатьевичу, в чем смысл его прихода, и попросил его стать гарантом того, что швед ведет дела честно. Тот, понятно, не отказал. Особенно после того, как Николай Иванович шепнул ему сумму комиссионных.

На некоторое время, пока Полетаев с управляющим спускались к ячейкам и вынимали из хранилища картину, Ларссон решил не бить баклуши. Серьезные дела требуют серьезного отношения к работе. Он вынул из сумки ноутбук, вошел в связь и приготовился к дальнейшим манипуляциям. Вскоре вернулись и те двое.

Вынув из той же сумки какие-то химические реактивы, Ларссон быстро проверил подлинность картины и, судя по всему, полученным результатом остался доволен.

– Итак?

Издав этот звук, Полетаев присел рядом, стараясь находиться на одинаковом расстоянии от картины и волшебного компьютера шведа, могущего творить невозможное. Этой пластиковой коробкой, похожей на словарь Ожегова, господин из Стокгольма мог сделать Николая Ивановича богаче на три миллиона долларов, а мог... А мог и не сделать. Но в противном случае ему до Скандинавии уже не доехать. Надо думать, это понимает и он. Однако все волнения Николая Ивановича стали излишни, едва швед начал говорить...

– Мой компьютер подсоединен к сети, поэтому я ввожу пароль из девяти цифр и вхожу в свой банковский счет. Если ваш знакомый на самом деле управляющий банком, то он подтвердит как подлинность моих действий, так и полноту их полномочий.

Полетаев скосил взгляд на Орехова и увидел поощряющий кивок головы.

– Счет не именной. Он временен, рабочий, поэтому на нем ровно три миллиона долларов. Ровно столько, чтобы я смог выполнить условия нашей сделки. Теперь, Николай Иванович, я сейчас отойду к окну и закурю, а вы в это время введете в терминал свой новый пароль для входа в данные счета. После этого я назову вам второй пароль, для операций с суммами. Воспользовавшись им, вы переведете сумму на известный одному вам пароль. Если вы попадете на чужой счет, компьютер тотчас даст вам об этом знать. Тогда просто введите другие девять цифр.

– Лихо! – Полетаев откинулся на спинку офисного кресла. – Этот пароль нетрудно подобрать вручную!

– Коля... – шепнул за спиной Орех. – Это один миллиард комбинаций. На подбор уйдут годы... Такая практика существует, когда люди не хотят «светить» счета свои и узнавать чужие. Переброс сумм с одного невесомого счета на другой – та же офшорная операция, только в банковской системе. Что это за сделку ты затеял? Ко мне завтра люди в погонах не придут?

Полетаев махнул рукой – «не стоит беспокоиться». И перестал беспокоиться сам. Не верить Ореху – это не верить себе.

Однако дал знак Виктору Игнатьевичу, чтобы тот отвернулся.

Когда управляющий и Ларссон разошлись по разным углам кабинета, Николай Иванович почувствовал, как у него вспотели ладони. Он сидел и не отрываясь смотрел на цифры, светящиеся в одном из окон монитора компьютера...

«$ 3.000.000,00»...

От этого можно было сойти с ума...

– Николай Иванович, мне пора покидать ваш город... – не отворачиваясь от окна, проговорил швед.

Девять цифр подряд запомнить было легко. Последние две цифры года рождения Ореха, своего года рождения, года рождения отца-алкоголика и номер квартиры Верки Молочаевой, полюбовницы... Горящие на экране девять звездочек – первое, что пришло в голову, а забыть невозможно.

Вторую комбинацию он подобрал по тому же принципу.

Орех подошел, проверил и качнул головой. Ему в ответ Полетаев едва заметно подмигнул – «комиссионные ждать не заставят»...

– Хочу напомнить, Николай Иванович, что я под постоянным наблюдением, поэтому сразу, едва мы выйдем из банка, мы разойдемся в разные стороны, чтобы никогда не встретиться...

Рожу этого скандинавского красавца, хорошо разговаривающего на русском, Николаю Ивановичу и самому не хотелось больше видеть. Сегодня он сделал то, о чем мечтал долгие годы. Один скачок, определяющий правила поведения в дальнейшей жизни. И этот скачок сделан...


Противостояние длилось около часа. Если бы в прокурорской машине на заднем сиденье сидел кто-то невидимый третий, то, к своему великому удивлению, он обнаружил бы для себя факт того, что за все это время двое мужчин обменялись от силы десятком фраз. Скорее они изнывали от тоски, чем мучились ожиданием. Струге вдруг заговорил о надоедливой жаре и едком смоге, окутавшем город под вечер, а Пащенко согласился, добавив, что лето началось, а случая окунуться в Терновку до сих пор не представилось. Потом прокурор вдруг опомнился, а это случилось через четверть часа, и сообщил, что вчера пришло назначение о его повышении и уже через три дня он займет кресло заместителя областного прокурора.

– Да ты что? – равнодушно отозвался судья. – Это хорошо. Мы с Сашей ждем приглашения в гости на торжественный вечер.

Ни больше ни меньше. Пара реплик, после которых опять четверть часа молчания.

– А у меня две недели назад случай был, – за пять минут до того, как на крыльце банка показался Полетаев и джинсовый, заговорил Струге. – Я подсудимого спрашиваю: «Доктор, правда, что это вы избили свою тещу?» А он отвечает: «Неправда, я не доктор».

– Смешно, – согласился прокурор.

Он сейчас со всем был согласен.

– Но как же он не доктор? – рассеянно заметил Антон. – Я сам его послужной список читал. Он доктор исторических наук...

Эти пять минут прошли.

Стеклянные двери банка «Империя» распахнулись, и на крыльце показались двое. Те самые, в ожидании которых томились около двадцати самых несхожих по устремлениям людей.

– Эйхель кому-то звонит по телефону, – заметил Антон не без удивления. – Кажется, сейчас не самый лучший момент для того, чтобы отвлекаться на телефон. Или опер не видит того, что видим мы?

Пащенко усмехнулся и полез в карман.

– И мне кто-то звонит! Бьюсь об заклад, что это Сашка Пермяков. Тревожить мой телефон в такие минуты может только он.

– Может, погодишь с разговором? Тут пока одного абонента хватит. – Судья кивнул в сторону Эйхеля.

Пащенко секунду думал, а потом все-таки вошел в связь.

Удивившись тому, что друг приложил трубку к уху и ведет себя как рыба, выброшенная на лед, Струге бросил в его сторону тревожный взгляд.

Пащенко действительно напоминал рыбу. Но не молчанием, а мертвенной белизной и шевелящейся нижней челюстью.

И все-таки его прорвало.

– Гена, ты не понимаешь, что происходит вокруг!.. Сиди и не дергайся, понял?! Мы за твоей спиной и контролируем каждый твой шаг!! Сейчас будет куча мала, при которой ты даже не будешь знать, в кого нужно стрелять! Сиди на этом чертовом стуле, понял?!!

Антон, почувствовав, как каменеют мышцы, поднес руку ко лбу...

Очередной рикошет, подсчитывать угол падения которого уже не было времени – на противоположной стороне улицы из-под белой «девятки» вырвался выхлоп белого дыма, обозначающий одновременно начало движения машины и плохую регулировку зажигания. Хорошев никогда не отличался заботливым отношением к машинам...

Двое коротко стриженных парней, мгновенно снявшись с «насеста», сунули правые руки за спину, туда, где, по всей видимости, находились главные аргументы их правоты, и стали быстро переходить дорогу.

Из-за угла дома, расположенного в тридцати метрах от белой «девятки», вывалилась группа людей в пятнистой форме и, держа перед собой оружие, как при штыковой атаке, бросилась к машине.

Гена Эйхель, сунув телефон в карман рубашки, выдернул из-под мышки тупорылый «макаров» и шагнул в сторону банка...

Двое на крыльце остановились, и по их движениям можно было понять – они все поняли. Они догадались, что это сумасшедшее движение вокруг них – не случайно, но посчитали его за броуновское. Мельтешение теней на площади в сто квадратных метров они не смогли определить как векторное. Суматоха, мгновенно возбудившая тревогу, и не более того...

И из них двоих умереть первым в этой ситуации должен был тот, кто решит задачу последним.

Судья и прокурор знали, что суматоха будет страшной. Возможно, будет стрельба и, вероятно, трупы. Но ни один из них не представлял, насколько далеки от истины и идеалистичны окажутся их мысли...

Едва группа спецов в масках и «сферах» приблизилась к машине Хорошева и, по давно выработанной привычке, стала приступать к ее захвату, как поднятое до самого верха окно мгновенно превратилось в прах. Короткие, но частые очереди, трескающие из автомата внутри машины, заставили пятерых спецов ФСБ повалиться на землю. Двое из них падали на горячий асфальт уже мертвыми...

Пригнувшись, словно пробегая под веревками с бельем, Полетаев и его спутник стали разбегаться в разные стороны. Антон краем глаза успел запечатлеть момент, когда Эйхель, следуя одному ему известной логике, метнулся не за Полетаевым, а за его собеседником.

Медлить дальше было нельзя, а выскакивать из «Волги» и попадать под шквальный огонь, который велся уже во всех направлениях, было глупо. После вступления в перестрелку Хорошева бойцы ФСБ перестали стесняться, и вскоре площадка перед банком «Империя» стала напоминать площадь «Минутку» в Грозном в январе девяносто шестого.

Одна из пуль, срикошетив от мраморной колонны крыльца, натужно завыла, прошила оба стекла «Волги», в четверти метра от головы Струге, и ушла гулять в сторону проспекта Ломоносова.

А Полетаев и Эйхель со своей жертвой тем временем разбегались в разные стороны.

– Дави на газ! – глухо крикнул Антон, заметив, как спина оперативника скрылась за углом дома. – Я знаю, у кого картина!

Хорошев рванул машину с места одновременно с Пащенко, но разъезжались они в разные стороны. И догнали свои объекты эти машины почти одновременно. Хорошев, выбросив продырявленную «девятку» на тротуар, прижал Полетаева к стене, выстрелил ему в ногу и заставил остановиться. Еще двадцать секунд ему понадобилось для того, чтобы затащить терновского мошенника в машину.

А «Волга», заскочив во дворы, стала повторять маршрут обоих беглецов – джинсового и преследующего его Эйхеля. Едва Вадим выскакивал, распугивая жителей, во двор, он тут же замечал спину опера, скрывающуюся за углом. Выворачивая за этот угол, он с досадой отмечал, что рубашка Генки отдает ему прощальный салют уже за углом дома следующего.

– Это может продолжаться до бесконечности! – взревел Пащенко.

В карманах судьи и прокурора уже давно разрывались трелями мобильные телефоны. И не нужно было даже задумываться о том, кто их пытается отвлечь от погони. Двое оставшихся в неудобном положении гостей из Москвы, захлебываясь от гнева, сейчас пытаются выйти на связь с одним из тех, с кем совсем недавно заключили сепаратный мир. И Полетаев, и Седой вышли из поля зрения рябого, в руках последнего осталось лишь несколько тел собственных сотрудников и куча стреляных гильз. Картина, убийца Маркина, Полетаев и судья с прокурором уходили из его рук, как рыба через дырявый невод. И теперь он хотел, чтобы его сориентировали.

Ориентировать рябого Струге не хотел. Негодяй из деликатного ведомства только что подставил его и Пащенко под пули, забыв сообщить о том, что на очередной встрече однокашников Седого будут брать. И теперь он, рябой, имеет то, что заработал по справедливости. Он забыл об одном простом постулате, истинность которого доказана веками. Тот, кто пытается смешать золото с дерьмом, позорит не золото, а себя. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Машина прокурора выскочила из-за очередного угла в тот момент, когда Эйхель и джинсовый, стоя друг напротив друга в пятнадцати метрах, целились из пистолетов...

– Черт!!

Это последнее, что успел сказать Пащенко перед выстрелом дуплетом...

Это было больше похоже на дуэль, в которой нет победителей. Пуля Эйхеля попала в пистолет джинсового, срикошетила и, превратившись в деформированный кусок железа, врезалась последнему в висок. От вида того, как из левой половины черепа человека в джинсовом костюме вылетает целая пригоршня мозгов и костей, заорал весь двор.

– Он срезал его! – победоносно завопил Пащенко, выскакивая из машины. – Ты видел?! Значит, Генка жив!

Это было лишь похоже на правду.

Генка был пока жив...

Антон и Вадим подбежали к нему в тот момент, когда под ним подломились ноги. Он упал сначала на колени, а потом – лицом в рассыпанный за перегородкой детской песочницы песок...

Решив оставить Вадима с раненым, судья бросился к джинсовому и стал ощупывать его карманы.

Когда он вернулся к песочнице, Эйхелю оставалось жить не более трех минут. Это Антону мог сказать любой врач.

– Печень, Вадим Андреевич...

Из правого бока Генки толчками выходила черная кровь.

– Мы с Маркиным... друзьями были... – пробормотал белый как мел оперативник, мутным взором глядя на то, как прокурор лихорадочно набирает на мобильнике «03». – Он за два дня... до смерти... смеясь, сказал мне, что... если мне «люди» «цинканут», что у кого-то... из деловых есть картина Гойи... А сам умер... Пашка умер... А вы меня на Полетаева вывели... Это за картину Пашку убили... я знаю... Господи, боль-но...

Струге знал это. На одном из судебных заседаний старый медик – судебный эксперт, приглашенный на процесс в качестве специалиста, рассказывал о том, как раненный в правый бок потерпевший мог продлить свою жизнь.

– Если пулевое или ножевое отверстие в правом боку зажать рукой, то смерть можно оттянуть. На десять минут. Но уже через минуту раненый сойдет с ума от боли. Поэтому в десяти случаях из десяти раненый убирает от раны руку.


– Мне не нужно ветки... из лаврового венка... Я за Пашку хотел...

Когда Эйхель, с трудом наклонив голову, медленно перевел свой взгляд на окровавленную руку, охватившую правый бок, он все понял.

– Почему ты позвонил мне?

Вадим стоял на коленях перед Генкой и смотрел на его муки.

Даже Эйхелю в этой ситуации перестало вериться в то, что принявшая вызов бригада парамедиков успеет приехать вовремя.

– Я вдруг подумал о том, что вы неправильно меня поймете... Мало ли что... могло случиться...

И оно случилось. По стекленеющим глазам Генки Антон понял, что того покидает рассудок. Его место занимает безумие боли.

– Вы же не знали, что у меня с Пашкой был разговор...

– Не убирай руку, Гена! – попросил Антон.

– Я... уже... давно уб-рал... Боль-но...

Это было последнее, что услышали судья и прокурор. Через несколько мгновений Гена Эйхель, гроза всех угонщиков авто Терновской области, умер.

Он умер тихо и как-то незаметно. Пащенко продолжал его спрашивать, а тот, слегка дергаясь телом, подставлял прокурору давно не стриженный затылок. «Держись, Гена, держись, родной...» – увещевал его прокурор. И гладил дрожащей рукой по плечу старенькой рубашки. Водил рукой, словно снимал с него наступающую боль...

А боли Эйхель уже не чувствовал. Она давно прошла. Как его короткая, двадцативосьмилетняя жизнь. Двадцать восемь лет, за которые он не успел по-настоящему полюбить и даже купить себе настоящую норковую шапку. Он и виски-то впервые попробовал, когда вместе с Маринохой перевешивал флаг. Человек, разыскавший за свою жизнь сотни чужих «Мерседесов», «Ягуаров» и «Ауди», который не мог даже в мечтах представить себя за рулем стареньких, но собственных «Жигулей».

Генка умер, не успев ничего оставить после себя. Лишь латунные буквы на мраморном стенде на входе в ГУВД. Попроси кого из действующих ментов назвать хотя бы одну из фамилий, ежедневно мелькающих перед его глазами по несколько десятков раз, он не вспомнит ни одной даже под пытками. Даже если положить его на токарный станок...

– Что он тебе по телефону сказал?

Меж пальцев Струге тлела сигарета. Она уже жгла пальцы, но судья не чувствовал этого.

– Что стоит у банка и держит Полетаева на расстоянии зрительной связи. Извинился за самодеятельность... Сказал, что установил связь Полетаева, могущую дать ответ на вопросы по факту убийства Маркина... Поддержки просил... моей... Моей!!

Поймав на себе взгляды десятка окруживших песочницу людей, Струге попытался отвести Вадима в сторону. Но сделать это оказалось непростым делом.

– Он через месяц должен был уехать в Германию, – глухо пробормотал Пащенко, наблюдая, как ловко упаковывают тело Генки в черный мешок двое санитаров «труповозки». – Точно мусор убирают...

Глава 9

Домчав «девятку» с воющим от боли Полетаевым до моста через Терновку, Седой заглушил двигатель и самокатом скатил урчащую машину с насыпи. За бетонной опорой моста, упершейся в берег, стоял «Порше».

Распахнув дверцу пассажира, Хорошев, ни слова не говоря, схватил Николая Ивановича за шиворот и поволок к воде.

– Не будь дураком, Валентин Матвеевич!! – молил Пролет. – Мы взрослые люди и всегда сможем договориться!

Свое вынужденное перемещение к воде он расценивал как скорую смерть. Однако, рассмотрев за опорой элегантный «Порше» и поняв, что именно он является конечным пунктом этих пертурбаций, немного успокоился. И даже молчаливо позволил затолкать себя ногами на соседнее с водительским сиденье.

– Валентин Матвеевич, у меня есть то, к чему вы так долго шли. – Если бы не всхлипывание от ноющей в бедре боли, его тон даже можно было назвать деловым. – Зачем осложнять ситуацию? Можно ведь просто поделиться!

Видя, что подобное заявление не произвело должного впечатления, он уточнил:

– И проценты тоже можно обговорить.

Через пять минут езды, решив, что последнее заявление несколько неопределенно, он его конкретизировал:

– Три не делится на два без обиды только в первом классе. Но мы-то цивилизованные люди... Три на два делится очень просто. Два – вам, один – мне.

Когда «Порше» покинул крайние дома перед выездом из города, он решил уравнение другим способом.

– Я даже не стану возражать, если моя половина составит пятьсот тысяч.

Вдалеке замелькали лесопосадки. Это подтолкнуло Николая Ивановича на снижение размеров своей доли до двухсот тысяч.

Когда же чудо немецкого машиностроения, слегка ухнув мощным двигателем, свернуло с трассы и стало въезжать в лес, Полетаев понял, что двухнедельные муки не принесли ему дивидендов в размере даже одного цента. В активе оставалась лишь жизнь, однако выторговать предстояло еще и ее.


Хорошев задыхался от ярости. Когда он увидел перед банком Полетаева и незнакомого человека, одетого в джинсовый костюм, он во мгновение ока понял, что поспел к шапочному разбору. На его глазах в здании банка будет происходить торжественный обмен «Маленького ныряльщика» на соответствующую этому полотну сумму денег. Однако было странно, что ему назначили встречу в этом месте Струге и Пащенко. Это на самом деле было странно. Пока участники сделки стояли на крыльце и что-то обсуждали – очевидно, последние нюансы, – Седой вдруг подумал о том, что яма, в которой расположен неработающий кинотеатр, – не самое лучшее место для встреч друзей. Вскоре он увидел и тех, кто ему встречу назначил. «Волга» прокурора стояла на противоположной стороне улицы, на том же расстоянии от банка, что и он, Седой. И все для него стало на свои места в тот же момент. Случайности бывают лишь в дешевых детективах и голливудских боевиках.

Исследовав площадь перед банком, отставной десантник обнаружил то, чего в его рассуждениях не хватало. «Шнырей» из федеральной службы, которые всегда стараются быть невидимыми, а потому всегда торчащие на виду, как бородавка на носу. Очевидно, делалась ставка на его армейскую тупость, поскольку от своей способности становиться прозрачными «наружники» работали лишь на треть. И в эту минуту Хорошев похвалил себя за то, что на весьма сомнительную встречу школьных друзей прихватил с собой компактный тридцатизарядный «узи».

И сейчас, заезжая в лес, он похвалил себя во второй раз. За то, что в суматохе событий смог выделить для себя главное и это главное снова прихватить с собой.

Нет сомнений в том, что Полетаев, выходя из банка, хозяином картины уже не являлся. Зато был счастливым обладателем крупной суммы, которая волновала Валентина Хорошева гораздо больше, нежели мазня Гойи. Если бы в банке происходил обратный обмен, то сейчас в его машине сидел бы не умирающий от ужаса Полетаев, а тот, джинсовый...

– Ну выходи, что ли, любитель живописи. – Распахнув дверцу до отказа, Седой взял Николая Ивановича за шиворот и одним движением вывалил его из «Порша» на траву, как армейскую тушенку из банки.

– Послушайте, я весь в крови, и меня это пугает, – затараторил Полетаев. – Может быть заражение крови или гангрена...

– Что, собственно, одно и то же. Я могу изменить решение в отношении тебя, если ты сейчас и очень быстро поведаешь мне об условиях своей сделки в банке. Быстрее, Николай Иванович! У меня совсем нет времени!..

Увидев в руках отставного подполковника нож с черным матовым лезвием, Полетаев включил ускоренную передачу двигателя, толкающего разговор.

– Этот человек, с которым вы меня видели, один из тренеров шведской команды по футболу... Вы только не подумайте, что я издеваюсь над вами! – Последнее заявление Пролет сделал, предположив, что первое может вызвать вполне обоснованный гнев.

– Я и не думаю, – возразил Хорошев, словно нечаянно скосив взгляд на лезвие. – Продолжайте, пожалуйста, в том же духе...

– Меня вывел на него один человек... Вас интересует – кто?

– Нет.

– Вот... – Почесав затылок, Полетаев понял, что сбился с мысли. Ему не давал покоя нож, которым собеседник равнодушно, словно карандаш, затачивал сучок. – Это человек из Швеции, хотя я об этом не знал. Признаться честно, я ожидал контакта из Германии.

– Мне плевать, чего вы ожидали, Полетаев! Вы совершили сделку, и все, что меня сейчас интересует, это ее условия! У вас нет картины, хотя о том, что она хранилась в банке, мне можно было догадаться и раньше. Впрочем, это ничего бы не меняло. Итак, вы передали «Ныряльщика» этому джинсовому шведу. И мне, честно говоря, наплевать на дальнейшую судьбу этого рисунка Гойи! Меня больше волнует тот пункт обязанностей сторон, где обговаривается порядок передачи вам денег. Неужели мне нужно воткнуть в вас нож, Николай Иванович? Вы просто толкаете меня на то, чтобы я отрезал вам правое яйцо!

– П...почему – правое?

– Потому что я левша. Где деньги, придурок?

Лицо Хорошева слегка потемнело, и Николай Иванович догадался, что это значит. Выводить из себя человека, который, ни секунды не задумываясь, расстрелял ворота его дома ракетой, ему не хотелось. Но еще больше не хотелось начинать разговор, который обязательно закончится выяснением обстоятельств того, как удобнее перевести деньги с банковского счета его, Полетаева, на банковский счет этого вояки.

– Деньги, конечно, в банке, – помедлив, дрогнул голосом Пролет. – В Цюрихе.

– Вам их перевели, воспользовавшись компьютером банка?

– Конечно... А картину унес швед...

– Мне фиолетово, что унес с собой швед. Счет именной? Каким образом вы теперь можете снять деньги или перевести их на другой счет?

– Это счет на предъявителя. С этого момента операции с деньгами могу производить лишь я, лично прибыв в «Свисс-банк» и сообщив пароль. Либо указать этот цифровой пароль на расстоянии, при пользовании компьютером... Это – первая комбинация цифр. Посредством его введения осуществляется вход в систему и допуск к счету. Второй код разрешает производить с суммами на счете операции...

Ответа на первый вопрос, продолжая лелеять в душе надежду, Полетаев попытался избежать. Однако его собеседник хорошо знал предмет, которым интересовался.

– Значит, счет не именной, – заключил Хорошев. – Значит, существует и третий вариант. Деньги будут переведены, если знать цифровой код. Я даже не знаю, стоит ли мне задавать последний вопрос...

– 545732164.

– Для раненного в ногу у вас неплохая память. И все-таки я запишу. Значит, это первый код. А второй?

– Четыре пятерки, тринадцать, двадцать восемь, ноль, один.

Вынув из кармана пиджака крошечную электронную записную книжку, Хорошев забил номера в память.

– Полетаев, я одного не могу понять. Смотрю сейчас на вас, взлохмаченного, несчастного, раненного, лежащего на лисьем дерьме в сорока километрах от вашего разрушенного дома, оставшегося без помощников, мобильного телефона и даже денег на проезд в общественном транспорте, и в голове стоит один-единственный вопрос... А нельзя было отдать мне этот долбаный карандашный рисунок сразу, едва я его попросил?

Утвердительный ответ на этот вопрос Полетаев сформировал лишь сейчас. В сорока километрах от своего разрушенного дома, но в пяти шагах от апостола Петра, бряцающего ключами у ворот Эдема.

– Если ваша жизнь продолжится, как вы намерены ее использовать?

Полетаев немного воодушевился:

– О-о-о... Я тут же позабуду о всех событиях, которые происходили в последние две недели, снова займусь инвестициями... Вы знате, Хорошев, иногда этот промысел приносит неплохие доходы. Вот, к примеру...

– Полетаев, назовите мне, пожалуйста, номер вашего первого кода для распечатывания счета в Цюрихе.

Остановленный посреди фразы, Полетаев закрыл рот и растерянно посмотрел на Седого.

– Вы разве не расслышали? Номер вашего счета!..

– 5457...32...164...

– Отнесу этот нечеткий ответ на счет ярко выраженного шока. Но теперь меня интересуют истинные цифры, которые стоят в номере вместо названных вами тройки и единицы.

Полетаев криво усмехнулся и развел руками:

– О чем это вы?.. Какая тройка?.. Какие истинные цифры?..

Хорошеву надоело играть в хорошего полицейского. Играть в плохого уже не было времени. Поэтому он перестал играть вообще. Он стал работать. Присев перед терновским мошенником и обдав его волной дорогого одеколона, перемешанного с запахом пота, он впился в него глазами.

– Полетаев, когда меня сегодня пригласил на встречу старый школьный товарищ, я захватил с собой автомат, чего не делал ни разу перед этим. Когда началась стрельба, я стрелял лишь в тех, кто представлял для меня опасность. Когда вы с вашим шведом побежали в разные стороны, я мгновенно последовал за вами, справедливо оценив более важное для меня. И это несмотря на то, что каждое последующее событие после вашего появления на крыльце происходило для меня неожиданно. Вы знаете, что такое подразделение глубинной разведки, Полетаев?

Полетаев признался, что нет. Собственно, даже не признался, а единственный раз за все время речи Хорошева моргнул.

– Так вот, я был командиром взвода, а потом и роты глубинной разведки. А она – единственная в своем роде. Единственное, что интересует командира этого подразделения, заброшенного вместе с подчиненными на триста километров в тыл противника, это сбор информации. Умение делать это не прививают, а втравливают, потому что информация – это основа победы. Есть сведения, за одно лишь владение которыми убирают не только лицо, ими обладающее, но и родственников этого лица, однокашников этого лица по школе и однокакашников этого лица по детскому саду. И эти сведения всегда кого-то интересуют. Раз так, значит, есть те, которые эти сведения умеют добывать! С каждого задания возвращается приблизительно пять процентов подразделения. И я всегда входил в это число. А знаете почему? Потому что я всегда знаю, когда нужно перейти на другую сторону улицы, когда выйти из ресторана, и человеческую речь слышу не как все. Для вас ваша речь – просто звуки, из которых складываются слова, а я расставляю звуки на нотном стане, как ноты... Поэтому...

Дотянувшись до руки, которой Полетаев опирался на землю, Седой с силой вогнал нож по самую рукоятку в ладонь собеседника.

– Поэтому я всегда слышу, где и на каком звуке человек фальшивит! Полетаев, мать твою!.. Не заставляй меня тебя пытать! Поверь, ты умрешь от ужаса, когда увидишь, что я с тобой собираюсь делать!..

Николай Иванович не представлял, что может кричать таким голосом. Он не узнавал его, поэтому сама ситуация принимала для Полетаева вид кошмарного сна. В его ушах звенел крик петуха, певшего дуэтом с недорезанной свиньей...

– Пароль, Полетаев, пароль!..

– 545782...464... Господи боже, Хорошев!! Я через руку вижу вас...

Седой дождался, пока Николай Иванович, повернувшись на бок, закончит извергать рвотные массы, и, воспользовавшись ножом как рычагом, вернул его в исходное положение.

– Это просто шок, Полетаев. Скорее психологический, чем болевой. Но вы опять меня обманули. И мне придется продолжить...

– Не надо!.. Не надо... Вместо предпоследней четверки – нуль... Будь ты проклят...

Хорошев усмехнулся.

– А вот сейчас верю. И знаете, почему? Не может быть, чтобы среди девяти цифр не было ни одного нуля.

Открыв записную книжку, которую он не собирался прятать в карман с самого начала, он изменил на табло информацию и удовлетворенно защелкнул пластиковые створки.

– А теперь давайте проверим код для операций с суммами на счете.

Полетаев поклялся, что, обманув его единожды, ему не было смысла обманывать его во второй раз. И Хорошев поверил. В конце концов, убедиться в искренности Полетаева при любом раскладе можно будет лишь тогда, когда он доберется до телефона.

– Послушайте, Хорошев... – Заметив, как изменился взгляд подполковника, Николай Иванович заметался по траве. – Послушайте, не совершайте греха... Умный пастух снимает с овцы шерсть, а не шкуру... Вы не можете меня убить! Неизвестно, как обернутся ваши дела в Швейцарии, а я как раз тот, кому в силах вас обеспечить даже без этих проклятых миллионов!! Вы думаете, что Уса я послал, чтобы убить вас?! Это ерунда!! Кто вас смог в этом убедить?! Покажите мне его, и я возьму этого типа к себе в фирму менеджером по продажам жилья! Единственное, что я сделал, это пустил в окно ракету! Но я клянусь, что сделал это неумышленно.

Седой вынул из земли лезвие и обтер его о брючину Николая Ивановича до хищного блеска.

– Все, что ты сделал неумышленно, Полетаев, это родился. И то, едва появившись на свет, стал орать и что-то требовать. Я ведь тебя просил о такой малости... Вернуть картину... Что тебе стоило это сделать? А ты, уверовав в себя, выстроил план... Да, план... Вы решили самому себе продемонстрировать, что счастье близко. – Хорошев поднял на жертву взгляд, и тому показалось, что это взгляд из-под капюшона. – Я вам объясню, Полетаев, что такое счастье. Чуть позже... А сейчас, на всякий случай, просто так, ради любопытства – кто вывел вас на шведского любителя старины?

– Он живет. В Тернове. На улице. Доброслободской. – Полетаев, слушая своего визави, мог говорить лишь отрывисто.

– А поточнее? Фамилия там, адрес...

Полетаев назвал. Он не мог не назвать. Он впал в ступор, когда понял, что все обращения к нему Хорошев употребляет в прошедшем времени.

Седой поднялся на ноги.

Закрыв глаза, Полетаев приготовился если не почувствовать, то хотя бы не увидеть свою смерть. Каково же было его изумление, когда до его слуха донесся хруст веток!

Хорошев... уходил?!!

Широко раскрыв глаза, Николай Иванович почувствовал, как внутрь него прозрачным и теплым питоном заползает ни с чем не сравнимое, новое ощущение...

И этот уже почти скрывшийся в чреве питон мгновенно превратился в заледеневший шланг, когда до мошенника дошло, что подполковник остановился...

Николай Иванович смотрел в эти мутные глаза, в которых светилась смерть, и ему казалось, что под капюшоном – пустота...

– Вот эти три секунды, Полетаев, и называются счастьем.

Глава 10

Расплата за самовольство последовала незамедлительно.

Едва Антон и Пащенко отъехали от того места, откуда только что увезли Эйхеля, судья ощутил в кармане пиджака нервное подергивание телефона, поставленного в режим вибрации. Струге вялым, почти пьяным жестом вытащил трубку и прижал ее к уху.

– Струге, слушаю...

– Кажется, это не самый умный шаг, который вы могли совершить этим вечером?

Антон мгновенно представил перед собой это лицо, испещренное рытвинами, и рыбьи, бесчувственные глаза. Даже сейчас, когда сознание любого нормального человека должен ступорить шок, этот голос был по-прежнему деловит и спокоен. Профессионал...

Он делает свою работу, полагая, что она – призвание настоящего мужчины и гражданина. На столе перед человеком, на его рабочем месте, могут лежать общепринятые законы, утвержденные и официальные. Но каждый человек держит в своем кармане один личный, им же разработанный, утвержденный им же и им же подписанный. Этакий коран для служебного пользования.

– Вы о чем? – поинтересовался Струге и закрыл глаза.

– Боюсь ошибиться, но, кажется, я просил вас встретиться с известным вам человеком на автомобильной стоянке у входа в кинотеатр «Искра». И меня несколько озадачивает факт того, что вы, вместе с этим лицом, подъехали к банку, расположенному в двухстах метрах севернее. В результате этой шутки убит сотрудник нашей службы, двое ранены, а оба участника сделки исчезли в неизвестном направлении. Сейчас выясняется, что один из них убит, и дело осложняется тем, что он является гражданином Швеции. А теперь оказывается, что убит еще и сотрудник милиции, оказавшийся на этом месте самым непостижимым образом! Слишком много непонятных для нас событий. Однако загадки для того и существуют, чтобы их разгадывать. Эта череда событий, вплетенная в паутину совпадений, несомненно, будет распутана и смотана в клубок. И положена на полку. Однако как определить в ней вашу роль? Когда мы договаривались сотрудничать, пункта о самовольном изменении плана действий в разделе ваших прав я что-то не наблюдал. Что это, Антон Павлович? Глупая ошибка, связанная с непроходящим детством, или действие направленного характера?

Догадываясь, что его открыто провоцируют на конфликт, судья придавил свой гнев. Так с ним уже давно никто не разговаривал... Да что там! Так с ним вообще никто и никогда не разговаривал! Не потому, что он судья и уважаемый юрист, а по простой причине того, что за такие слова можно ответить далеко от зала заседания. Оскорблений Струге не прощал, считая их несвежей перчаткой, брошенной в лицо. Забыть этот запах не позволит совесть, и, чтобы его перебить, Антон полагал возможным отвечать сразу. Людей, пользующихся минутой власти для того, чтобы унизить первого попавшегося под руку, судья считал не самыми лучшими, поэтому никогда не опускался до оскорблений сам. Рябой этого не знал, да и не мог знать. Когда и при каких обстоятельствах ему мог попасться на дороге, ведущей к вершине карьеры, мелкий чиновник из Тернова – судья Струге? Откуда знать этому парню из Москвы, переболевшему в детстве оспой, что на периферии великой страны живут особи, не позволяющие не только кусать себя, но и даже гавкать в свою сторону? Но это лишь кажется оправданием ошибки. А на самом деле это формальное доказательство того, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя оскорблять людей. Струге это знал. Этого не знал рябой. Он слишком занят государственными делами, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как межличностные отношения. Однако это не есть факт того, что дела государевы творятся посредством уничтожения достоинства государевых мужей. Вот это и есть самая настоящая ошибка.

Но она была не настолько велика, чтобы Струге мог позволить себе ответить тем же. Сейчас он не знал правильного ответа, ситуация выходила из-под контроля. Связник убит Эйхелем, Эйхель убит связником, Полетаев и Хорошев исчезли из поля зрения, по всей видимости, у рябого небольшие неприятности, связанные с потерей кадров и срывом операции.

Когда не знаешь, как поступить в текущую минуту, лучше валять ваньку...

– Кажется, у вас что-то не слепилось?

На том конце связи послышался раздраженный вздох.

– Струге, вы самый большой глупец, который существует на планете Земля. Через пару дней вы будете участвовать в конкурсе Книги рекордов Гиннесса, в номинации самый большой неудачник за период, минувший от Рождества Христова.

– Так, на всякий случай – вы в курсе, с кем сейчас разговариваете по телефону?

– Я в курсе, – подтвердил «федерал». – Я разговариваю с судьей, подведшим жирную черную черту под своей карьерой. Вы мне больше не нужны, Антон Павлович. И я вас уверяю, что вскоре вам то же самое скажут в вашем ведомстве. Как это называется?.. Квалификационная коллегия судей, кажется?

– Это у вас ведомство, любезный. А я работаю в структуре власти. И у меня такое впечатление, что она еще ни разу по вам не прохаживалась. – Струге понял – шантаж исчерпан, значит, исчерпан и лимит терпения. Период адаптации не занял и тридцати секунд. – Вы так и не поняли, с кем разговариваете. А зря. Глупость, которую допустили вы, посвятив меня в святая святых вашего дела... как бы это помягче сказать... Вы идиот, полковник. Форменный полуимбецил с коэффициентом умственного развития от пяти до шести. В американские школы детей принимают с IQ от семидесяти пяти до восьмидесяти.

Вы рассказали мне, как благодаря вашей тупости был умерщвлен хороший парень Маркин, опустились до того, что путем шантажа пытались склонить федерального судью к участию в проведении оперативных мероприятий, а сейчас рассказали мне, под магнитофонную запись, до чего пали, не будучи в силах надеть наручники на убийцу своего сотрудника. И последнее делаете уже не в первый раз. Одна ваша видеокассета против десятка моих аудио ничего не стоит. Вы даже не полуимбецил, полковник, вы вполне конкретный, осязаемый имбецил. Отошлите свою кассету моему Лукину, и я одарю ваше начальство сборником ваших хитов.

Послушав в трубке реакцию на выпад, Струге ничего не ощутил и продолжил:

– Кстати, основной вашей целью было и есть получение картины из коллекции Медведцева. Интересно, где она сейчс? У меня есть подозрение, что сейчас, наехав на меня столь беспардонным образом, вы не в состоянии ответить ни на один вопрос. Где Полетаев – основной свидетель движения картины по России? Где сама картина? Где убийца вашего Маркина? Как оправдать смерть иностранного подданного и столь блестяще проваленную операцию? Езжайте в Москву, убогий, и попробуйте объяснить это тем, что некий Струге, судья из Тернова, не поддался на шантаж! А я еду к Лукину, чтобы прокрутить перед ним вашу запись и объяснить, как контрразведчики подослали ко мне Хорошева с целью уговорить меня найти компромат на председателя Терновского областного суда!

Бросив телефон на панель, Струге уставился на дорогу. И только сейчас заметил, что Пащенко ведет машину со скоростью двадцать километров в час вдоль тротуара по проспекту Ломоносова.

– Это ты с кем сейчас разговривал? – тихо полюбопытствовал прокурор.

– С рябым.

– Надеюсь, связь была отключена и ты только репетировал?

Струге вытер пальцами уголки рта и полез за «Кэмел».

– Сильно, – похвалил Пащенко. – Особенно мне понравилось про кассеты с хитами. И сам наезд выглядел впечатляюще. Если бы ты не был судьей, из тебя бы получился нехреновый вымогатель. Мог бы опускать СВР и ФСБ на бабки, как Яша Локомотив барыг на Терновском рынке.

Антону не давала покоя одна мысль. Когда Мариноха раззадорил общественность случайно перевернутым Мартыновым флагом, появилась вполне обоснованная версия. Но вскоре она испарилась, когда Гранцев вывел на сцену Генку Эйхеля. Сейчас и эта версия провалилась в преисподнюю. И шансов у Пащенко «поднять» Бауэра столько же, сколько у рябого найти картину. На дебетном счету расследования дела по факту убийства немца круглый ноль. Понятно, что есть подозрения, ясно, что есть догадки! Но Струге лучше всех было известно, чем заканчиваются расследования уголовных дел, построенных на догадках и смелой уверенности следователя в вине будущего подсудимого. Эти дела заканчиваются судом и как следствие – оправдательным приговором. Невозможно приговор построить на уверенности следователя. Закон чихал на эту уверенность, как и на прочую другую, если нет фактов, эту уверенность подтверждающих.

Круг замкнулся, и после двух недель странствий путники вернулись к станции отправления с пустым багажом. Наука доказывает факт того, что левая нога человека короче правой, и если идти в полной темноте, обязательно вернешься туда, откуда вышел. И они вернулись. Отпуск судьи проходит в лучших традициях сумасшедшего дома.

И теперь еще этот «желудь»... Как ни крути, если начнется большое следствие, а оно не за горами, фамилию Генки все-таки вспомнят. И нет гарантии, что не навешают на парня всех собак, отобьют молотком латунные буквы с траурной Доски почета ГУВД и объявят дело раскрытым. У нас любят раскрывать дела и объявлять виновных тогда, когда этот виновный уходит из жизни.

Убили губернатора – дело «висит» до тех пор, пока на другом конце света не помирает от овердозы или пули какой-нибудь российский отморозок с двойным гражданством. И дело тут же объявляется раскрытым. Мертвые сраму не имут. Депутаты, бизнесмены, руководители администраций... Генеральный не успевает принимать дела под личный контроль. Только утром очередное дело под личный контроль принял, стоит вечером включить телевизор – он опять у президента сидит. Принимает под личный контроль очередное дело.

А тут сам бог велел к Гениному памятнику пару венков приставить. «От ФСБ», «От ГУВД»... На вечную память. Конечно, от транспортного прокурора Генка ничего не дождется, зато еще горяч телефон от разговора с тем, кто так упорно пытается найти картину стоимостью в три миллиона долларов. В банке состоялась сделка. Зная это, рябой уже сейчас выворачивает наизнанку весь Тернов. И единственный, как ни странно, кто у него сейчас мешается под ногами и пытается укусить снизу в брюшину, это Струге. Антон Павлович Струге, федеральный судья Центрального федерального районного суда общей юрисдикции города Тернова!

– И дело даже не в том, что Эйхель ни при чем. Я только пока не «догоняю» шутки с банком.

– А при чем тут банк? – нахмурился Струге.

– Пермяков мне сейчас по телефону сообщил, что паспорт, найденный на теле убитого шведского гражданина, – липовый. А отпечатки его пальцев дали весьма странный результат. Их обладателем является некто Орехов, брат управлящего банком «Империя», около которого совсем недавно произошли известные тебе события. Этот Орехов, который со шведским паспортом и которого пристрелил Генка, полгода назад освободился из колонии под Красноярском... Струге, вокруг нас происходит какой-то астрономический по масштабам кидняк, жертвами которого являемся и мы сами.

Глава 11

Хорошев въехал в город, когда на город стали опускаться сумерки. Несмотря на то что на дворе стоял июнь, из-за ухудшающейся погоды темнело гораздо быстрее, чем это происходило в предыдущие дни.

Белый «Порше» был покрыт загородной пылью, поэтому среди всеобщей серости выглядел незаметным, как моль на старом ковре. Но все-таки это был «Порше», такой же единственный в городе, как и «Ягуар», находящийся в распоряжении городского авторитета Яши Локомотива. Еще несколько часов назад заботиться относительно такой уникальности не приходилось, однако сейчас, когда все силовые структуры Тернова заняты одним-единственным делом – поиском лица, расстрелявшего у банка группу захвата, необходимо было задуматься о том, как раствориться в этой густеющей с каждой минутой темноте.

Въехав во двор на окраине города, Седой вышел из машины, захлопнул дверцу, деловито потыкал носком ботинка скат и вздохнул. Было трудно понять, почему так тяжело вздыхает представительный мужчина, имеющий такое авто, но еще труднее было догадаться о причине, которая заставила его, проходившего мимо урны, бросить в нее брелок с ключами.

Есть вещи, которые могут принадлежать только конкретным людям. Поэтому не составляет труда найти по ним их владельцев. Как раз это Хорошеву и не было нужно. Сейчас, когда половина дела сделана, следовало во что бы то ни стало добиться другого. Стать если не невидимым, то плохо различаемым, без связывающих по рукам и ногам привычек бывать в определенных местах, перемещаться на знакомых многим видах транспорта. Если бы Хорошев имел такую возможность, то он не погнушался бы и пластической деформацией. Но это уже сюжет для того же Голливуда. Надеть маску Струге, спокойно делать дела, а когда отпадет в этом необходимость, из ряженого снова превратиться в Хорошева.

Ему был нужен телефон. Свой мобильник он выбросил полчаса назад, вытянув руку из окна и разжав пальцы. Новенький, блистающий серебром «Самсунг» кувыркнулся в воздухе рыбкой и плюхнулся в волны Терновки. Утром можно будет по чужому паспорту купить другой, а сейчас пользоваться этим «маячком» для ментов и «федералов» было бы необдуманно. Тот же «Порше», только маленький.

А телефон нужен уже сейчас. Причем международный. Было бы хорошо, если бы рядом находился Хан или Буза. На крайний случай – кто-нибудь из его старой команды. Но теперь это было уже невозможно. Подлец Буза пропал куда-то сразу после того, как на даче Хана был застрелен посланный Полетаевым киллер Ус. А Хан... Срывая машину с места, уводя ее подальше от банка и поближе к Полетаеву, Седой видел, как двое из команды непонятных пятнистых людей в масках валили его помощника на асфальт и ломали ему руки. По форме напавших было нетрудно догадаться, что это бойцы спецподразделения, не имеющего к милиции никакого отношения. Значит, «федералы»...

Это уже хуже. А еще хуже, что Хан в их руках, Буза пропал, а подчиненные, эти верные, как «непобедимые» Батыя, разбежались как крысы. Но теперь уже не важно, ищут они выхода на своего командира или нет. Сейчас командиру нет до них дела. Сейчас командиру нужен телефон. Простой телефон с выходом на международную связь.

Немного подумав, Седой вышел на дорогу и поймал первую попавшуюся машину. На этой зеленой «пятерке» он и приехал к Главпочтамту. Сейчас в городе поговорить с чужеземцами по телефону можно было лишь на центральном узле связи.

Уединившись в кабине, Хорошев быстро набрал номер и посмотрел на часы. Эти действия нужно было выполнить в обратной последовательности, однако Седой, поняв, который час, успокоился. Сейчас – половина десятого, следовательно, в Дюссельдорфе – половина пятого. Еще не конец, но уже и не самый разгар рабочего дня для банковских работников.

– Яа, алло!

– Герр Блаус?

– Да, да. Кто это?

– Это Андрей Валентинович Борисов, герр Блаус. – Хорошев говорил по-русски. – В Дюссельдорфе опять идет дождь или на этот раз светит солнце?

Всякий раз, когда Хорошев приезжал в Германию или просто звонил в этот банк, на улице постоянно хмурился день. Блаус был автором этой шутки, и теперь она стала неким паролем, словом, которое настраивает на доверительные отношения. Блаус знал Хорошева как Борисова, на то были веские причины. В Дюссельдорфе у Хорошева был открыт счет, небольшой, около пяти десятков тысяч евро, но он пополнялся стабильно, раз в месяц. Немцы любят стабильность, а банковские работники любят постоянство в общении. Немецкие банковские работники любят органичное совмещение этих двух значений.

– Здравствуйте, господин Борисов! На удивление, на улице стоит солнечный день. Поэтому я начинаю сомневаться, что это вы.

Шутка Хорошеву не понравилась. Очень нехорошо, когда серьезный разговор начинается с заминки. Пустячок, однако настроение это не улучшило.

– Бог с ней, с погодой. Господин Блаус, у меня к вам деликатная просьба.

– Я готов выполнить любое желание нашего постоянного клиента, Андрей Валентинович, если, конечно, это в рамках закона.

– Приятно подумать, что вы помните о том, что я русский! – Хорошев рассмеялся. – Но смею вас заверить, что не все русские носят клички и золотые цепи.

– Я знаю это, герр Борисов. Итак, чем я могу вам помочь?

– У меня есть рабочий счет, и на нем довольно крупная сумма денег. Надеясь на вашу порядочность, я хотел попросить вас об одной услуге. Вы знаете, какая у нас в России напряженная обстановка с преступностью... Мне хотелось бы прямо сейчас переместить средства с этого счета на мой именной счет. Вы в состоянии это сделать?

Блаус замялся.

– Видите ли, герр Борисов... Это на самом деле деликатная просьба. Настолько деликатная, что я не знаю, смогу ли быть вам полезен... Даже если учесть, что вы мне полностью доверяете, я не хотел бы знать лишних тайн. Вот если бы вы сами сели за компьютер или приехали к нам...

– Если бы я мог сделать что-то из всего вами названного, то у меня вряд ли была бы потребность в звонке вам в конце рабочего дня. Герр Блаус, если вы переведете на мой счет с указанного счета три миллиона долларов, то я гарантирую вам двадцать тысяч в качестве комиссионных. Лично вам, герр Блаус! Вы меня понимаете? Если бы я приехал к вам в банк или сам сел за компьютер, я заплатил бы комиссионные банку. Причем не вашему. А я обращаюсь непосредственно к вам, поэтому и комиссионные предлагаю непосредственно вам. – Хорошев выдержал паузу, давая собеседнику возможность оценить предложение и натолкнуть на мысль о том, что двадцать тысяч баксов с неба не падают, после чего снова надавил: – Так вы можете выполнить мою просьбу?

Блаус кашлянул. Он общался с этим Борисовым вот уже два с лишним года, и поводов заподозрить его в лукавстве до сих пор не возникало. И потом, двадцать тысяч... В конце концов, в этой просьбе нет ни капли криминала. Это всего лишь просьба клиента, не идущая вразрез с общими принципами банка.

– Хорошо. Исходя исключительно из принципов поддержания наших доверительных отношений. Называйте вводный пароль, герр Борисов...

Хорошев назвал и остался сидеть на стуле, в кабинке для телефонных переговоров, с зажатой трубкой в руке. Уже дважды во время вынужденного ожидания она соскальзывала и падала в ладонь. Сердце Седого бешено колотилось, руки были сыры от влаги. Неужели это то, к чему он стремился все эти годы? Через минуту немец по фамилии Блаус, этот хорек с выпученными глазами, вечно пахнущий огуречным лосьоном, сообщит весть, ради получения которой он рисковал долгих три послеармейских года.

– Герр Борисов...

– Да, да! Я слушаю вас, герр Блаус! Все готово? Все хорошо? – Хорошев частил, пытаясь вывалить все имеющиеся вопросы, на которые хотелось получить положительный ответ.

– Герр Борисов... я думаю, что не все хорошо...

– Что... Что вы имеете в виду?! – Валентин Матвеевич почувствовал, как сердце, скакнув последний раз в груди, стало закатываться куда-то под брюшину. От этого сразу стало сухо во рту и стал пропадать голос. – Пароль... Кха! Пароль не верен?!

Перед Седым возникло лицо Полетаева, за секунду до смерти подтверждающее истинность правильного порядка названных цифр. «Не убивайте меня, Хорошев! Я все отдам!..» Не последняя ли это шутка терновского мошенника?

– Пароль верен, герр Борисов.

– Так в чем же дело?!

– Дело в том, что... Сколько, вы сказали, на вашем рабочем счету?

– Там должно быть три миллиона долларов... Три миллиона долларов, господин Блаус... Разве это не так? Это разве по-другому, господин Эрих Блаус?..

– Кто вносил сумму в компьютер?

– Я!.. То есть не я, а мой бухгалтер... Но ведь там три миллиона долларов?

– Увольте вашего бухгалтера. В вашей сумме после первой цифры «три» стоит шесть нулей целых чисел и два нуля после запятой. И это действительно было бы ровно три миллиона долларов, если бы после цифры «три» не стояла точка. Точка обозначает конец, герр Борисов. Конец целого числа. Таким образом, на вашем рабочем счету ровно три доллара Соединенных Штатов Америки. Перевести их на ваш текущий счет? Если вы настаиваете, тогда назовите пароль для операций. Я осуществлю операцию без каких-либо комиссионных.

Блаус еще что-то говорил. Он говорил, потом, судя по интонации, спрашивал, ждал ответа, потом снова спрашивал... А потом просто повесил трубку. Но Хорошев не слышал даже гудков. Он сидел, опустив руки на колени, и смотрел себе под ноги мертвым взглядом.

Точка обозначает конец.


На лавочке Терновского автовокзала сидел молодой светловолосый человек и в беспокойстве бросал частые взгляды в сторону стоянки автобусов. Пронзительность, а значит, и крайняя степень возбуждения просвечивали даже сквозь темные солнцезащитные очки. Надевая очки, он пытался достичь неброскости, стереть особые приметы – большие глаза васильков первого цвета. Глаза он скрыл, но при этом стал единственным, кто выглядел среди пестрой, пахнущей беляшами и прокисшим лимонадом толпы, на кого стоило обратить внимание. В одиннадцать часов вечера в черных очках ходит или сидит на лавочке либо слепой, либо тот, кто плохо осведомлен об элементарных правилах поведения среди множества людей.

Он волновался. Щелкал костяшками пальцев, потирал ставшие красными, как клешни вареного рака, руки и ежеминутно бросал взгляд на красный «Икарус» с длинной, украшенной старославянскими вензелями табличкой «ТЕРНОВ – НОВОСИБИРСК».

Человеку было доподлинно известно, что автобус подъедет ко второй платформе, где он его ожидал, для посадки пассажиров ровно в двадцать три часа двадцать минут, но он уже дважды переспросил у находящихся рядом, не будет ли задержки рейса.

Когда до отправления автобуса оставалось восемнадцать минут, молодой человек не выдержал, встал и пересохшим голосом обратился к сидящей неподалеку тетке:

– Вы не могли бы посмотреть за моими вещами?

Вещами называлась набитая до состояния барабана небольшая спортивная сумка и брошенная на нее легкая светлая куртка.

– Вы смотрите, – предупредила тетка, – я новосибирским еду.

– Я на две минуты. За минералкой...

Тетка пожала плечами и подтянула к себе сумку с курткой с таким видом, словно говорила – не успеешь, это все мое. Обрадованный человек скользнул рукой в карман и засеменил к киоску.

Он долго мучился между выбором, стараясь определить, что ему понадобится сейчас больше – пиво или минералка. Потом махнул рукой и указал пальцем на пластиковую коротышку «Карачинскую».

И прямо у прилавка, пока дородная баба в киоске отсчитывала сдачу, припал к свежей жидкости. Он пил до тех пор, пока углекислота не стала перекрывать доступ воздуха. Человек сгреб деньги, крякнул и побрел обратно.

Если бы не очки, через которые он не только не видел площадь, но даже рядом идущего, он обомлел бы гораздо раньше. Но он дошел до самой лавки. Дошел и с удивлением убедился в том, что его вещи составлены на заплеванный асфальт, а на его месте вальяжно развалился какой-то мужик с газетой в руке. Возмущенно сорвав с лица очки, он уставился не на самого наглеца, а почему-то на название газеты. «Спорт-экспресс».

– Вы могли бы газетку почитать и в другом месте, – заметил молодой человек, покручивая меж пальцев дужки очков.

Газета резко хрустнула, дернулась вниз и упала на колени.

– Антон... Павлович?..

– Здрасьте! А я чуть с тетенькой не подрался из-за ваших вещей! Нога, говорю ей, болит, а она гонит меня, как бомжа! Вы, как я догадываюсь, до Новосибирска? Не против, если составлю вам компанию?

И составил. «Что вам нужно в Новосибирске?» – хотелось спросить молодому человеку, однако он решил оставить это на потом. В конце концов, дорога длинная, и если выяснять все еще на подножке автобуса, то к тому моменту, когда дойдешь до сиденья, уже не о чем будет поговорить.

Места их были поодаль друг от друга, да и соседка молодого человека оказалась несговорчивой. Как выяснилось через минуту, таким же упрямцем оказался и дед в соседнем с Антоном Павловичем кресле. Бабку тошнило, и ей нужно было вперед, а дед волновался за тюки в конце салона. Оценив обстановку, этот вездесущий Антон Павлович тут же решил шахматную партию матом, пересадив добрую половину ездоков так, что все при этом остались довольны. Нечего и говорить, что молодой человек с Антоном Павловичем оказались рядом.

Все это очень мешало молодому человеку волноваться. Казалось, это волнение не смущало его, а, наоборот, настраивало на бодрое существование. Антон Павлович, безусловно, мешал, однако у молодого человека хватало такта для того, чтобы не делать по этому поводу никаких ремарок. Да и сам сорокалетний мужчина, своим кипучим темпераментом мешающий сосредоточению мыслей, очень раздражал молодого человека. Однако делать было нечего. Пришлось смириться даже с тем, что, когда автобус выехал со стояночной платформы на дорогу, Антон Павлович, наклонившись к его плечу, стал рассказывать историю города.

– Вы давно в Тернове живете?

– Нет, – глухо выдавил молодой человек. – Два года.

– А! Тогда вы наверняка не знаете, что вот этот дом... Видите, с красной крышей? Этот дом, который теперь является представительством торгово-промышленной палаты, в начале прошлого века был помещением царской охранки. А потом стал зданием ЧК. В подвалах пытали людей и там же расстреливали. Тела воротом поднимали наверх, после чего ночью вывозили за город и закапывали. Подвал этого здания соединен с подвалом рядом стоящего Краеведческого музея. Милиционеров, которые охраняют музей, не задерживают на этом посту более чем на месяц. Стали это делать сразу после того, как в начале семидесятых сошли с ума двое сотрудников ВОХР. Говорят, души невинно замученных мечутся по подвалу нынешней торговой палаты и требуют возмездия... Сначала по поводу этих разговоров на милиционеров налагали дисциплинарные взыскания и даже выгоняли из партии. Чтобы пресечь слухи и уничтожить предрассудки, в подвал на ночь спустилась комиссия. Ну, там, как положено – секретарь парткома, двое отличников милиции, начальник уголовного розыска... Заметьте, они даже не в холле Краеведческого музея сидели! В подвал спустились! Наутро их вытащили наверх, и что вы думаете? Секретарь парткома – белый как лунь, двое заикаются, бесстрашный начальник уголовного розыска, который на Втором Белорусском тридцать четыре раза через передовую за «языком» ходил, лыка не вяжет.

Потом их в себя привели, и они рассказали, что в стены подвала со стороны Царской охранки бились какие-то люди, взывали к справедливости, плакали, умоляли их оттуда выпустить... Даже фамилии, говорят, называли. Польские, еврейские, немецкие... Информацию засекретили, но шила в мешке не утаишь. Все, кто побывал в ту ночь в подвале, закончили свою жизнь очень плохо. Ушли из милиции, а потом след их оборвался. Вот с тех пор и не позволяют милиционерам долго на посту в Краеведческом музее сидеть. Месяц – и снова смена. Нехор