Book: Последнее слово девятого калибра



Последнее слово девятого калибра

Вячеслав Денисов

Последнее слово девятого калибра

Купить книгу "Последнее слово девятого калибра" Денисов Вячеслав

Все персонажи романа вымышлены. Совпадения имен и фамилий с реальными лицами случайны. События выдуманы. Достоверны в романе лишь два факта – судьи областных и районных судов Российской Федерации повышают свою квалификацию в Российской академии правосудия, и она действительно находится в Москве.

Пролог

Судья Феклистов вышел из здания суда ровно в девятнадцать часов. Он жил неподалеку, в двух остановках, жене к позднему появлению Владимира Игоревича было не привыкать, поэтому он и не торопился. Отношения с женой уже давно превратились из теплых в обыденные, и виной тому все та же работа. Раньше он задерживался на службе по причине привыкания к новой должности, а спустя десять лет, когда эта должность слегка охладила семейные отношения, домой он не рвался уже оттого, что эти отношения стали холодноватыми.

Привыкнуть к жизни с судьей способен не каждый. Престижное положение – да, зарплата стабильная и приемлемая – да. Как у Христа за пазухой, кажется. Ан нет. Семья требует внимания, а времени у судьи – в обрез.

Вместе с напряженной обстановкой дома его давило еще одно обстоятельство. Рассмотрение одного из самых сложных дел в его карьере. Дело о хищении с территории Мрянского тракторостроительного завода непристойного для упоминания вслух количества тракторов. Сложным оно было не по процессуальным причинам, а по околосудебным. Непомерное давление Феклистов ощущал каждую минуту. Давили на судью со всех сторон, на столе лежало фальсифицированное в пользу подсудимого уголовное дело, и близился час, когда Феклистов будет вынужден огласить оправдательный приговор, а в отношении неустановленных хищников выделить дело в отдельное производство и направить на расследование в ту же прокуратуру.

Служебное давление можно было, как обычно, перенести, но вот изощренный пресс со стороны неизвестных умников забросить за спину и не обращать на него внимания было невозможно. Феклистов не сомневался в том, что авторами ночных звонков ему домой являются люди мрянского авторитета Лиса. Внешне вполне приличного бизнесмена, президента компании «Лисс-уголь» Лисса Михаила Юльевича.

Среди прочих документов, попавших в руки Феклистова, был странный пакет документов, который не фигурировал и даже не упоминался в уже имеющемся уголовном деле, предоставленном предварительным следствием. Не прошло и недели после получения дела для рассмотрения, как Владимир Игоревич догадался об истинной силе непонятных на первый взгляд документов. Устойчивое словосочетание «черная бухгалтерия» известно каждому. «Черную бухгалтерию» ведут все, кто связан с бизнесом, – от директора ООО, имеющего коммерческий киоск по продаже сигарет, до президента акционерных обществ, занимающихся торговлей нефти. Без двойной, а то и тройной бухгалтерии не прожить, она луч света в темном царстве налоговой политики государства и судоходный канал, по которому из кармана страны уплывают огромные финансовые средства. Бухгалтерия МТЗ не отличалась от упомянутой ничем, за исключением того, что в ней имелась подробная информация относительно того, сколько тракторов прокатились по территории отдела коммерческого, минуя отдел финансовый. Иначе говоря, сколько тракторов было украдено, незаконно продано и на каких счетах каких банков осели средства, полученные от такой операции. Исчезновение габаритной техники поражало своими масштабами и изыском фальсифицированных документов. Немудрено, что следственной группе из прокуратуры не удалось накопать и десятой части той информации, которая таилась за высокими стенами завода. Вполне возможно, что прокурорским труженикам не так уж и хотелось впрягаться в воз, который они не в силах выкатить из ворот МТЗ, чтобы впоследствии его дотащить до крыльца суда.

Как бы то ни было, но документы, попавшие в руки судьи Феклистова, являлись настольной книгой для начинающего мага-мошенника. Как они попали в руки директора МТЗ Пусыгина, теперь оставалось лишь гадать. По всей видимости, господин Баварцев не отличался высокопрофессиональными шпионскими навыками при работе с секретными документами. Оставленная на столе секретарши папка, при упомянутой тревожной ситуации на заводе, могла попасть в руки директора. Не нужно быть провидцем, что тот в ней чуть-чуть покопался и сделал кое-какие копии. На десяти листах материала подробно, по операциям, описывалось производство суперфокуса, при котором семья Кио просто отдыхает. Как украсть девятьсот тридцать тракторов, чтобы даже следов от них не осталось? Обратитесь, пожалуйста, к Баварцеву Сергею Львовичу – коммерческому директору, исполняющему обязанности заместителя директора МТЗ. Именно о нем шла речь в заявлении самого директора, когда он, почувствовав неладное, впервые обратился в прокуратуру.

Устав от телефонных звонков и постоянного подталкивания, Феклистов решил сменить обстановку и отдохнуть. По суду прокатился слух, что начиная с этого года в Московской академии правосудия открываются курсы, на которых судьи могут повышать свою квалификацию. Как это ни называй, а командировка в Москву – это внештатный отпуск за текущий год со всеми вытекающими из него последствиями.

Необходимо было взять хотя бы короткий перерыв, потому что жизнь Владимира Игоревича становилась все тягостней. Звонки домой и на работу, нудные, растягивающиеся, как резина, разговоры, главной темой которых, конечно, был Баварцев и события на заводе, стали менять не только служебную жизнь судьи, но и личную. Еще можно было бы как-то держаться, если бы имелся крепкий тыл. Но «тыл» лишь предъявлял ультиматумы и составлял манифесты.

Когда жизнь дома стала невыносимой, судья сменил телефонный номер. Из-за сложности процесса, по решению председателя областного суда, ему был выделен персональный автомобиль с двумя охранниками. Но не прошло и двух дней после принятия этих мер предосторожности, как Феклистова вновь стали беспокоить звонки с просьбой «подойти к рассмотрению дела о хищениях на тракторном заводе со всею беспристрастностью и ответственностью», а вечером следующего дня жена Владимира Игоревича стала свидетельницей безвременной кончины их любимца – спаниеля Тома. Невидимый стрелок-шутник пристрелил пса, когда тот находился в трех шагах от хозяйки. Это был сигнал Феклистову о том, что маскировка в телефонной сети и нырки за спины охранников – бесперспективный трюк.

Это стало последней каплей. Завтра Владимир Игоревич отправит жену и дочь в Луцк, к родственникам.


В очередной раз он прочитал на кухне документы, когда уснули жена с дочерью и закончился последний выпуск новостей. Владимир Игоревич Феклистов, федеральный судья, сидел на кухне, курил сигарету за сигаретой и вспоминал улыбку Баварцева. В ней царили злорадство и ненависть, уверенность в собственном успехе и беспомощности судьи.

Феклистов сидел и курил, заполняя всю кухню удушливым запахом сгоревшего табака. Случилось то, что и предполагалось. Жена пообещала по возвращении из Луцка подать на развод и просила его, как влиятельное лицо, помочь с решением этого вопроса в его «родном» Ленинском районном суде.

Но утром следующего дня судья выйдет из дома и отправится не в Ленинский суд, где он вершил правосудие, а в областной. Зайдет к председателю, милейшему человеку, и спросит:

– Алексей Владиславович, вы так и не подыскали кандидатуру для командировки на учебу?

– Нет, – ответит тот. – А почему интересуетесь?

Феклистов, не раздумывая, скажет:

– Потому что этим кандидатом хочу быть я. Проветрюсь да заодно разнюхаю, ветры каких перемен готовы долететь до нашей области из Верховного суда. Дело Баварцева у меня назначено на март, так что вразрез с делами желание не пойдет.

Зачем он, судья с десятилетним стажем, напросился на учебу в Москву? Неужели нет тех, новоиспеченных, на которых мантия еще коробится, как гимнастерка на новобранце? Так было бы не только разумнее, но и справедливее. Однако он сам подошел к председателю и напросился. А тот долго не сопротивлялся. Академия проводит первый набор, поэтому будет лучше, если в Москве засветится человек грамотный, не способный выкинуть в присутствии высших должностных лиц какую-нибудь глупость. Например, спросить, когда судьям будет повышена заработная плата или почему не исполняется требование статьи девятнадцатой Закона «О статусе судей» о внеочередном предоставлении жилой площади. Феклистов не спросит. Во-первых, у него с квартирой порядок, во-вторых, он умный. Для председателя этих двух оснований хватало с избытком.

Еще вчера так считал и сам Феклистов. Однако сегодня этот список причин он готов был продолжить.


Вечером, после работы, он зайдет на Главпочтамт. Вынет из кармана тугой бумажный сверток с заранее надписанным адресом и отправит без уведомления «ценным письмом».

Адресом получателя будет значиться гостиница «Комета», находящаяся в городе Москве. Получателем – Владимир Игоревич Феклистов, жилец номера 1017.

Этот номер был указан в брони, заказанной для мрянского судьи в Судебном департаменте при Верховном суде по Мрянской области.


В последний вечер судья никуда не торопился. Сегодня он подписал командировку в Москву, и оглашение этого факта дома означало окончательный семейный развал. Лишнее подтверждение того, что Феклистову «наплевать на дом и атмосферу в семье». Доказательство того, что даже заявление жены о разводе не «произвело на него должного впечатления». Первое уже звучало, а второе ему предстояло выслушать через…

Поездка до дома на автобусе займет десять минут. Прогулка – двадцать. И он подарил себе эту разницу в десять минут. Если быть откровенным до конца, то он мог сейчас признаться в том, что в собственную квартиру ему не хочется идти вовсе. Отложив дела, он покинет город уже завтра.

А до его прибытия в Москву оставалось ровно девять суток…

Часть I

Глава 1

Февраль 2003 года


Взбираясь на подножку вагона, Антон Павлович Струге пытался скрыть на своем лице гримасу досады. Он уже почти смирился, а смирившись – успокоился. Но когда его на прощание поцеловала жена, тогда и появилась снова эта досада. «Немец» Рольф, видя «бегство» хозяина, заволновался и стал проявлять признаки легкого невроза. Сашины взмахи рукой, да выписывающий перед ней восьмерки пес – вот последнее, что увозил в свою месячную командировку судья. А как добродушно распахнул было перед Струге свои двери февраль…

Судьи не любят командировки. Есть профессии, чьи представители любую командировку воспринимают именно так, как ее воспринял Струге. В силу различных причин они тяжелее остальных переносят разлуку с домом и привычным течением жизни. Судьба наградила судей способностью взваливать на свои плечи не только чужие проблемы, но и бремя их разрешения, поэтому единственной отдушиной, где они могут уравновесить этот груз на своих плечах, является дом и семья. Не секрет, что этот груз в некоторой степени давит и на их ближних. И если человек, находящийся рядом с судьей, способен принять на себя хотя бы часть этой ноши, то, совершенно не подозревая об этом, он становится частью правосудия. Пусть невидимым, но – звеном, соединяющим закон с человеческими возможностями. Поэтому, отдаляясь от домашнего очага, судья всегда чувствует некую растерянность. Это не порок, а утвержденная природой аксиома. Все мысли судьи там, где сейчас находятся рассматриваемые им дела. Что бы он ни делал вдали от своих процессов, он будет постоянно думать о том, что время, отпущенное для них законом, потеряно. Новые сроки, возмущенные граждане, продолжающие сидеть в изоляторах подсудимые… Дело не в сострадании, ибо истинному судье чужды симпатии и предубеждения, а в точном исполнении того самого Закона, что един для всех.

Как известно, командировки делятся по своему содержанию на целевые и совершенно бестолковые. Для судей процентный состав вторых возведен в максимум, если командировки не связаны с выездными процессами. Объяснением тому является простая арифметика. Бывает, что один час оставленного без рассмотрения дела стоит года жизни отдельно взятого человека. Но и тут следует различать нюансы. Судья, принявший присягу полгода назад и командированный на повышение квалификации, – событие нормальное и объяснимое. Однако направление на обучение служителя Закона, чей стаж отправления правосудия приближается к десяти годам…

Когда на конференции судей Антон Павлович узнал, что отныне раз в месяц в Москву на повышение квалификации будут отправляться судьи, он пропустил это мимо ушей. Под выражением «повышение квалификации» понимается учеба, и ничто иное. А слово «учеба» ближе по смыслу той части судейского сообщества Терновской области, стаж членов которой соответствует именно этому понятию. «Учеба». Поэтому, когда председатель Совета судей шепнул судье Струге о том, что знает о первом кандидате на поездку, Антон Павлович поинтересовался вяло, скорее из уважения, нежели из любопытства:

– Ага?

– Вы.

Не стоит рассказывать о том, что после такого известия судья обоснованно возмутился, напомнив о том, что выносит приговоры уже почти девять лет, а есть судьи, которые не работают и года. Именно облом в логике принятого решения и удивил Антона Павловича. Но поочередное обращение сначала к заместителю председателя областного суда, потом – к председателю квалификационной коллегии и, наконец, к Лукину, председателю областного суда, не принесло ожидаемых результатов. В ходе этого частного расследования установлено совершенно определенно – в командировку, повышать уровень образованности, едет именно он, Струге.

– Ты пойми правильно, Антон Павлович, – с мягкой улыбкой на лице объяснял ситуацию Игорь Матвеевич Лукин. – Это первая командировка в Москву от нашей области. И что подумают о нашей области, если я туда сразу отправлю, скажем, Макухина? Знаешь такого судью из Ленинского райсуда? Он бракоразводные дела по три года рассматривает. Люди уже умирают от старости, а он их узы Гименея никак распутать не может. Ну ты представь, если он в Москве какому-нибудь лектору из Верховного суда вопрос задаст? Лектора после этого – в реанимацию, а Макухина – в Тернов. Следующая командировка в столицу будет уже у Лукина. Только не на учебу…

– Я Макухина на квалификационной коллегии не утверждал, – резонно заметил Струге. – Если человек четыре раза подряд перед этим назначением проваливал экзамены на судью, то можно было понять, что от него ожидать в последующем.

– Ну, бог с ним, с Макухиным, – согласился Лукин. – Ты пойми главное, Антон Павлович! Нам лицо показать нужно! Пусть поймут в столице, что не Мосгорсудом единым жив Закон.

– Смотрите, Игорь Матвеевич, – предупредил Струге, – в СИЗО за нашим судом сидят люди, чей срок содержания истекает уже через месяц. Если я в Белокаменной за диплом об образовании сражаться буду, а в это время подсудимых на свободу выпустят, я дела буду рассматривать не по три года, как Макухин, а по пятнадцать.


Когда Саша с Рольфом исчезли из поля зрения, Струге вздохнул и отправился в купе. Переодевшись в спортивный костюм, он развалился на своей нижней полке с газетой «Вечерний Тернов» в руках…

К тому времени, когда через двое с половиной суток состав вползет на Казанский вокзал, Струге успеет проклясть все МПС. Сначала он с нижней полки переместится на верхнюю, так как вместе с ним в купе отправилась в путешествие молодая мама с двумя детьми пяти и восьми лет. Было бы неприлично оставаться с чужой мамой внизу, депортировав ее детей на второй этаж. Потом Антона Павловича до состояния бешенства довел проводник, который почему-то с первой минуты невзлюбил Струге, как заклятого врага. Антон Павлович грешным делом даже прокрутил в голове все последние процессы, вспоминая этого изверга. В рассмотренных им делах проводник не фигурировал ни в каком качестве. Однако всю дорогу служитель железных дорог то забывал вовремя открывать туалет (вовремя закрывать он не забывал), то дважды в ночь резко распахивал двери и спрашивал:

– А кто не хочет чаю?!

Измотавших нервы всем пассажирам детей и их усталую маму такие залепухи разбудить не могли, а вот Антон подскакивал как ужаленный. Первую ночь Струге пытался заснуть, закрыв голову подушкой. А уже во вторую, дождавшись, когда в два часа проводник наконец заснет в своей кондейке, а поезд начнет медленно подкатывать к полустанку, Его Честь федеральный судья подкрадется к двери и резко распахнет ее…

– ЧТО ЗА СТАНЦИЯ ТАКАЯ!!!

В общем, когда Струге сходил в Москве с последней ступеньки вагона, настроение у него, как и у проводника, было ни к черту. За время командировки ему нужно было выполнить три вещи. Первое – «создать лицо» коллектива судей Терновской области. Второе – узнать о нововведениях в практике Верховного суда. И, наконец, третье… В Верховном суде есть уважаемый человек по фамилии Завадский, являющийся одним из соавторов множества библиографий и нормативных сборников. Он обязательно должен был участвовать в проведении курса лекций на этом слете «отличников и хорошистов». Именно к нему, с заранее купленной книгой, должен был подойти Струге и попросить сделать на титульном листе авторскую подпись. В тот момент, когда автор будет выписывать кренделя, посланник Терновского областного суда обязан был сказать сакраментальную фразу о том, что Лукин Игорь Матвеевич активно использует данную книгу в своей работе. По мнению Лукина, этот ход должен был вызвать положительные реакции в сторону Терновского областного суда. Струге, прекрасно зная, на какие положительные реакции рассчитывает Лукин, сразу же исключил данный пункт из плана своего пребывания в столице…



За последние месяцы спокойной, размеренной работы и пережитые в прошлом году потрясения Струге стал более сдержан и менее заметен. Его друг детства, а ныне прокурор транспортной прокуратуры Пащенко считал, что тот не изменился, а просто накапливает силы перед очередным броском. Струге не умел жить размеренно. Последние годы говорили о том, что события ищут всех, а находят Струге. Есть такой тип людей, которым просто несвойственно попадать в плавное течение жизни. Куда бы они ни плыли, им обязательно встретится водоворот или водопад. И при этом они постоянно на виду и успевают двигаться впереди всех.

До ведомственной гостиницы МВД «Комета» он добирался, как до передовой. Струге не раз бывал в Москве, но никак не мог привыкнуть к ее укладу. По служебным делам он действительно дальше Омска не удалялся, но почти каждый отпуск, следуя то к другу во Владимир, то к тетке – в Калининград, ему непременно удавалось попасть в Москву. Именно поэтому, закинув сумку на плечо, он молчаливо продрался сквозь стаю кричащих, как чайки, водителей такси и направился к станции метро. Утренний людской поток понес его по внутренностям мегаполиса. Перед тем как выйти на станции «Проспект Вернадского», он успел через чужие плечи прочитать пять страниц из пяти различных детективов в руках москвичей. Выходя из вагона, не нужно было даже двигать ногами. Гостеприимные жители столицы несли судью к выходу. А вот и сама гостиница…

Антон Павлович принял ключ, расписался в журнале, и уже через минуту лифт возносил его на десятый этаж. С тихой грустью, слушая гудение тросов, он почему-то вспомнил Рольфа. Пес всегда тяжело переживал его отсутствие. И сейчас наверняка лежал у их с Сашей кровати и время от времени, наводя на жену еще большую тоску, скулил. Еще оставаясь мыслями там, в Тернове, Струге шагнул в раздвинувшиеся двери. Едва он оказался в длинном коридоре, воспоминания мгновенно отхлынули…

Причиной тому было какое-то неоправданно резкое движение слева. Машинально повернув голову, Антон увидел человека в серой дубленке, отскочившего от… Струге вернул взгляд на то место, от которого удалился незнакомец. Там, на стене, располагался пожарный ящик с гидрантом. Между тем мужчина достал из кармана ключ и, повернувшись к неожиданно возникшему незнакомцу, стал вставлять его в замочную скважину.

Любопытство бывшего следователя прокуратуры взяло верх над солидностью судьи. Не отрывая взгляда от гидранта, Струге подошел к человеку. Тот нервничал. Ключ не входил в узкую щель. Мужчина был похож на вернувшегося из командировки мужа, который застукал жену на месте преступления. Проблема была в том, что любовник уже уходил через балкон, а муж на глазах терял время и главное – доказательство вины подозреваемой.

– Вы не подскажете, где находится номер 1024? – спросил Струге, для вящей убедительности показывая незнакомцу ключи с брелоком, на котором был выбит номер. – Я тут впервые.

– Нет, – отрезал человек, даже не поворачивая головы.

Антон профессиональным взглядом оценил его внешний вид, хороший костюм, видневшийся из-под дубленки, белая сорочка и дорогой галстук. Все тона приглушенные. Струге знал этот стиль хорошо, так как был верен ему без малого девять лет. Только ветреная судья-женщина наденет на процесс платье с короткими рукавами, и только бестолковый судья-мужчина сядет в кабинет, под флаг страны, одетый, как коммерческий директор. Незнакомцу, как и Струге, было под сорок. Чувствовалось, что он не чужд занятий спортом. Свое лицо он упорно продолжал скрывать под низко надвинутой на лоб норковой шапкой.

Глядя на его несобранные движения, Струге снова поинтересовался:

– Я могу вам помочь? Я знаю эти замки! Сам перед процессом частенько мучаюсь. Пока секретарь дверь откроет, стороны уже мировое соглашение успевают заключить…

– Благодарю вас, – глухо, не поднимая головы, ответил мужчина. – Но помогать мне не нужно.

– Может, ключ не тот? – Струге придвинулся еще ближе. Попав в зону действия одеколона «Темперамент» от Франка Оливье – любимого парфюма Пащенко, он вдруг вспомнил, что сам последний раз брился почти трое суток назад. Неудивительно, что контакт не налаживался… – Я, бывает, ключ от кабинета с ключом от сейфа путаю…

– Оставьте меня в покое!.. – яростным шепотом промолвил мужчина.

– Извините. Я просто хотел вам помочь. – Струге подкинул на плече ремень сумки и зашагал по коридору.

Бросая взгляд на маленькие таблички номеров, он бормотал:

– Единственное, чего я сейчас хочу, это выспаться. А потом, побрившись и приняв душ, съесть котлету… И все-таки зачем, находясь в трезвом уме и здравой памяти, пытаться открыть английский замок ключом от кейса? Ты не дверь открывал, а лицо от неожиданного свидетеля прятал… Свидетеля – чего? Оп! «Десять – двадцать четыре»!

Незнакомый нервный мужчина испарился из памяти Струге сразу же, как он увидел дверь своего номера. Еще до того, как он провернул ключ, в комнате послышался звук торопливых шагов.

Соседом по двухместному номеру оказался схожий с ним по возрасту человек. Струге представился.

– Максим Андреевич Меньшиков, – улыбнулся визави в ответ и протянул руку.

Меньшиков был из тех людей, контакт с которыми налаживается с первой секунды общения. Манера вести себя так, будто они знакомы уже сто лет, два последних года из которых не виделись, очень импонировала уставшему после дороги Антону. Увидев соседа, он уже смирился с мыслью о том, что сейчас придется нащупывать единую колею разговора, общие темы, и будет уж совсем некстати, если тот окажется чванливым фатом. Струге органически не переваривал снобизм, развязных дам и тупых мужиков. Это триединое требование, о котором должны знать все, кто решил вступить в общение с Антоном Павловичем. Однако годы ношения мантии приучили его скрывать подобные чувства и в неформальном общении, поэтому человек мог даже не догадываться о том, насколько неприязненные чувства вызывает у своего собеседника.

С Меньшиковым все оказалось просто. Увидев на пороге коллегу, он сорвал с плеча опешившего Антона сумку, поставил ее на кровать и стал готовить чай.

– Антон Палыч, размещайся! Кровать у окна – твоя. С детства боюсь высоты, а тут окна до пола. Такое впечатление, что лежишь на краю вселенной. Ты крепкий любишь? Знаешь, я, когда вечером сюда приехал, сделал так – разделся, прошел в душ, помылся и сейчас чувствую себя превосходно. В академию для регистрации нужно прибыть только завтра, к восьми, так что хочу прогуляться по городу, да заодно пообедать. Только обедать будем в городе. В гостиничной столовой котлеты жарят на керосине, а на гарнир дают асфальтовую пшенную кашу. Все это поливается отработанным машинным маслом. Сахару два кубика или три?

Струге усмехнулся. Ему сейчас тактично навязали распорядок дня на ближайшие два часа. И при этом он даже не обиделся. А не обиделся потому, что сам думал только о горячем душе да дымящемся куске мяса. Продолжал думать и тогда, когда, вытирая волосы полотенцем, вышел из душа. Меньшиков с ловкостью Акопяна размешивал сахар двумя ложечками, сразу в двух стаканах.

– Представляешь, Антон Павлович, – рассмеялся он, завидев Струге, – ночью приезжаю, подхожу к лифту, и… Чуть не обалдел. Из кабины выходит генерал МВД, а за ним корячится капитан из того же ведомства. Корячится, потому что прогибается под непосильной ношей. Вцепился в два ящика пива. Не знаешь, куда мог убыть из гостиницы в два часа ночи генерал, прихватив с собой капитана и сорок бутылок «Жигулевского»?

– Так уж и капитана? – усомнился для порядка Струге, прихватывая со стола пластик сыра. – Не сержанта? И не прапорщика?

– Мамой клянусь, – совсем не по-судейски заявил Меньшиков. – Впрочем, мы здесь гости, а потому – судить не наш удел. Кстати, насчет судейства… Тебе не кажется, что мы в этой «школе» будем выглядеть, как два Ломоносовых среди малолетних чад? У меня уже десять лет судейского стажа за плечами…


Антон поблагодарил судьбу за то, что в качестве соседа на месяц ему достался Меньшиков. Он бы умер от скуки, если бы это был зануда, жалующийся на бесправность судей в своем городе. Медленно шагая по Арбату, Струге убеждался – нет тем, в которых они с Меньшиковым расходились бы во мнениях. И это было не дружеское притворство в желании потрафить ближнему.

– Ты посмотри, Максим Андреевич… – указывал Струге на уличный портрет скромного мастера карандаша и гуаши. – Картина кисти неизвестного художника, а запрашиваемая за картину цена превышает все лоты Сотби. Как думаешь – у мастера самомнение высокое или я в живописи ничего не понимаю?

– Вы оба в ней ничего не понимаете, – констатировал Меньшиков. – В картине зеленого мало… Слушай, мы уже восемь часов в столице. В Третьяковке были? Были. Мимо Мавзолея проходили? Проходили. Путина не видели? Не видели. Практически все, что должны были исполнить провинциалы, мы уже исполнили. Впереди целый месяц, так что есть предложение вернуться. Знаешь, я тут генерала вспомнил…

– Ты его и не забывал! – перебил Антон. – А я думаю, зачем он с собой пустую спортивную сумку взял?!

– Правильно, – невозмутимо согласился Меньшиков. – Капитанов у нас нет. Да и мы не генералы. Два ящика, конечно, нам не по здоровью, но от пары «Гессера» я бы не отказался. У гостиницы я заметил чудное кафе. Люди в него заходят и тут же выходят, вынося в пакетах «Гессер». Захватим по паре и пойдем «ящик» смотреть. Кстати, сегодня, кажется, ЦСКА играет.

Беспечному убийству времени, которым они занимались с самого утра, рано или поздно должен был наступить конец. Заполняя паузы, Антон несколько раз пытался уточнить, в каком суде и какого города работает Меньшиков, однако тот лишь отмахивался и, смеясь, повторял:

– Слушай, давай хоть сегодня об этом не будем! Из Воронежа я. Из районного суда. Вечером и побеседуем на ненавистные темы – о повышении зарплаты, о новых законах, о проблемах Терновского и Воронежских судов. Устал я, как собака, Антон Павлович. Десять месяцев без перекура…

Струге согласился. Он сам-то из отпуска вышел лишь два месяца назад, а что такое работать в процессах год без перерыва, знал не понаслышке. Разговор ушел в сторону, благо тем хватало внеправового поля. И продолжался до выхода из станции метро на проспекте Вернадского. Теперь, когда Струге убедился в том, что, познакомив с Меньшиковым, судьба скрасила его одинокое существование в самом большом городе страны, он был спокоен. Однако это спокойствие длилось лишь до того момента, когда новые хорошие знакомые появились перед входом в гостиницу. И тогда Антон вспомнил слова друга детства, прокурора транспортной прокуратуры Тернова Пащенко. Тот произнес их в трубку, предварительно извинившись, что не сможет проводить судью на вокзале:

– Струге, вы – носитель штаммов неприятностей. Остерегайтесь в Москве всех мест, где свет тускл, а прохожие – подозрительны. Когда вы не в мантии, ваш внешний вид напоминает мытищинского авторитета. Москва – не Тернов. Там сначала мозги вышибут, а потом начнут устанавливать личность и решать – нужно было мозги вышибать или погорячились… И это… На Тверскую не заглядывай. Через нее даже бабушки переходят не просто так, а со смыслом. Так что не стоит им помогать и спрашивать, что им еще нужно. Что им нужно, я тебе по приезде расскажу…

Струге тогда запомнил лишь вторую часть наказа. Сейчас же, видя перед крыльцом «Кометы» белую «Газель» с синей надписью «Прокуратура РФ» и «Мерседес» ГУВД Москвы, он дословно вспомнил часть первую.

Заволновался и Меньшиков. Это означало, что Струге ошибиться не мог. Двое судей одновременно никогда не ошибаются. Эти автомобили привезли не новых постояльцев. Глядя на сосредоточенные лица заполнивших холл людей в штатском, Струге сделал единственно верный вывод. Слова Пащенко оказались пророческими. Теперь оставалось убедиться – насколько.

Глава 2

Войдя в холл, Струге и Меньшиков тут же попали в поле зрения заполнивших зал людей. Судя по всему, основное действо происходило на каком-то из верхних этажей, так как на первом суетились молодые сотрудники. Окинув их взглядом, Струге сразу понял, что перед ним оперативники из уголовного розыска.

– Куда вы направляетесь? Ваши документы?

– Мы судьи, – ответил Антон, вынимая из кармана удостоверение. – А направляемся в свой номер. Если позволите, конечно…

– На каком этаже вы проживаете? – не унимался сыщик лет тридцати на вид. Из команды внизу он, вероятно, был старшим.

– На десятом, – не глядя на чересчур серьезного оперативника, Струге обошел его и направился к лифту.

– Вам придется подождать, – заметил парень. – Туда нельзя. Что в сумке?

Антон насупился. Он не знал, каковы взаимоотношения между различными ведомствами в столице, но то, что в остальных субъектах Федерации милиционеры с судьями так не разговаривают, было ему известно наверняка. Впрочем, может быть, он зря на Белокаменную грешит. Возможно, что Струге был первым из судей, с кем пришлось столкнуться этому молоденькому сыщику? Как бы то ни было, судья Струге прекрасно знал свои права. Плох тот доктор, что не может излечить самого себя, и плох тот судья, который не может защитить свою честь. Глянув удивленным взглядом на Меньшикова, который уже начал расстегивать «молнию» на сумке, Струге остановил его движение рукой и наклонился над парнем. Ему это удалось легко – сыщик, несмотря на свои восемьдесят килограммов веса, имел рост чуть более ста шестидесяти сантиметров. Этакий решительно настроенный толстячок из мультфильма «Следствие ведут Колобки»…

– Я подожду, когда мне придет это в голову. – Струге говорил тихо, наклоняясь над дерзким милиционером все ниже и ниже. – Уж не собираетесь ли вы мне дорогу преградить? Или вам еще раз продемонстрировать удостоверение? Вы успели прочитать мою должность или нет? Там написано – СУДЬЯ.

Толстячок действительно первый раз сталкивался с судьей в быту…

– Ну и что? – сморозил он первое, что приходит в голову растерявшимся людям. – А если у вас в сумке взрывное устройство?

– Значит, вам не повезло, – усмехнулся Струге. – Я подорву его там, где захочу. Потому что вы в мою сумку нос не сунете. Права не имеете. Подойдите к своему старшему и расскажите об этом возмутительном случае. Он вам, для общего развития, даст что-нибудь почитать о судьях. Пойдемте, коллега…

Последнее относилось к Меньшикову. Уже в лифте тот признался:

– Черт, я растерялся. Кстати, спасибо, что выручил…

– В смысле? – не понял Струге.

– У меня удостоверения нет!

В ответ на изумленный взгляд Антона он пояснил:

– Дома, в Воронеже, забыл, будь оно проклято!.. У нас завтра судья в командировку в Москву летит. Я попросил, чтобы привез. Надо же так лопухнуться…

– А как же ты в гостиницу устроился?

– Здесь устроиться не в лом. Паспорт предъявляешь, и дело с концом. Черт, я не думал, что оно понадобится в первый же день…

Струге махнул рукой, сказав, что дело не в удостоверении, а в способности его владельца не позволять себя «щемить». Теперь хоть никто нигде не скажет, что судьи в гостиницу шли с пивом. Если разобраться, то это самый настоящий детский сад. Судьи пьют пиво и водку так же, как и все нормальные люди. И так же, как всех ненормальных, злоупотребляющих этим, их могут отстранить от исполнения служебных обязанностей. Все зависит от степени любви к той же водке. В сумке – четыре бутылки пива. А разговоров будет, будто судья из Тернова шел впереди с полной авоськой «Столичной», а сзади него корячился под двумя ящиками пива судья из Воронежа. А кое-кто еще вспомнит, что они вели с собой в номер девок. На следующий же день распространится слух, что оба поймали триппер и в пьяном виде, обнявшись, прыгали с моста, в «ельцинских местах», в Москву-реку. А все потому, что – СУДЬИ. Именно по этой причине никто и никогда не видел, как судья Струге в Тернове покупает на улице пиво. Он делал это вечерком и непременно у знакомого продавца. У того, который скорее умрет, нежели признается в том, что слышал когда-либо фамилию Струге.

И уж совсем не хватало, чтобы в сумке судьи рылись чьи-то руки. Если у российских судей еще и остались какие-то привилегии, так это – уважение к самому себе. К своей работе, правам и обязанностям. Так что пусть толстяк утрется. Еще никто никогда не вставал на пути Струге подобным образом.

Колобок сказал, что «туда», то есть на десятый этаж, где устроился Струге с Меньшиковым, «нельзя». Значит, что-то случилось именно на том этаже, на котором расселяют командированных на учебу судей. Им выделены десятый и двенадцатый этажи.

– И именно – на десятом!! – вырвалось у Струге. – Не на пятом или одиннадцатом! На десятом! На моем!..

Меньшиков, естественно, понятия не имел, что, произнося эти слова, звучащие, как проклятия, Струге вспоминал Пащенко. Поэтому и отреагировал, как дилетант:



– Да ладно… Мы-то тут при чем? Пусть землю роют…

Едва они появились в коридоре этажа, как к ним навстречу бросился незнакомый мужик в стильном костюме. Понимая, что милиция внизу не пропустит никого из посторонних, он предположил в солидном Струге самого главного из тех, кто сейчас распоряжался на этаже. Протягивая Антону какие-то бумаги с угловыми штампами, мужик торопился за судьей и тихо бормотал:

– Вот, посмотрите! Договор с районным отделением милиции об охране! Инструкция дежурным по этажам о недопущении в номера посторонних! Посмотрите, все расписались в ознакомлении! Я показал это начальнику следственной группы, а он, простите, схамил! Представляете, говорит: «Засунь все это в…»

Струге остановился:

– Я не имею к руководству над следственной группой никакого отношения.

Мужик исчез.

Подходя к единственной открытой двери в коридоре, Антон почувствовал, как сердце стало биться чуть более учащенно. Эта дверь была ему знакома. Утром ее никак не мог открыть неизвестный нервный мужчина. Струге отметил тогда, что в мужчине угадываются некие флюиды, свойственные членам судейского сообщества.

– Кто вы?

Перед Струге и Меньшиковым возник седоватый следователь прокуратуры. Сомневаться в этом не приходилось. На нем была синяя форма с погонами, на которых красовалось по два просвета и две больших звезды. В одной его руке была авторучка, во второй дымилась сигарета.

– Я судья Струге, из Тернова. Это – судья Меньшиков, из Воронежа. – Антон на недавно возникших правах нештатного лидера без задней мысли брал на себя ответственность за предоставляемую информацию. – Сегодня утром мы оба прибыли в командировку на учебу. Поселены в номер «тысяча двадцать четыре». Что здесь происходит, товарищ советник юстиции?

Следователь вздохнул:

– Происходят следственные действия и оперативно-розыскные мероприятия. Ерунда какая-то, если учесть то, что мы находимся в гостинице МВД… В номере «десять семнадцать» обнаружен труп человека с огнестрельным ранением. А при нем – удостоверение федерального судьи Ленинского районного суда города Мрянска.

– Мило, – заметил Струге. – А что, собственно… Простите, а вас как зовут?

Седовласый выпустил дым и протянул руку. Перед Струге был старший следователь прокуратуры Москвы Выходцев Борис Сергеевич. Теперь, когда знакомство состоялось, Антон попросил разрешения взглянуть на труп. Ему не давало покоя воспоминание об утреннем недоразумении в коридоре.

– С удовольствием, – следователь махнул рукой. – Я тут за гида с двух часов дня. Начальник ГУВД был, прокурор был. Все были. Кому надо и кому не надо. Одних лишь журналистов палкой внизу отгоняют. Все жаждут посмотреть на мертвого судью. Когда еще представится?..

Антон вошел в комнату – и вздрогнул. Перед ним, на полу, лежало бездыханное тело мужчины средних лет. Под дубленкой был виден дорогой строгий костюм темно-серого цвета. Белая рубашка, заляпанная на воротнике кровью, гармошкой собралась на груди. Галстук был отброшен в сторону и лежал на плече. Обычный пистолет, коим вооружены в России все силовые структуры, был стиснут в руке, как для стрельбы. Затвор «макарова» замер в крайнем заднем положении, а зияющее отверстие в рукоятке говорило о том, что магазина в момент выстрела не было. Был один патрон, который и позволил неизвестному судье из Мрянска переступить черту, разделяющую жизнь и небытие.

– Самоубийство? – глядя в закатившиеся глаза трупа, Антон искал ответ на свой вопрос.

Меньшиков не выдержал и вышел в коридор. Прижимая сумку к груди, он искоса смотрел на капли крови на полу комнаты.

– Восьмой по счету вопрос за сегодняшний день, – признался Выходцев. – И даю восьмой на него ответ – глубокие сомнения терзают мою душу. Вы до судейства кем работали?

Струге приблизился к трупу, неожиданно наклонился к мертвому лицу и втянул носом воздух. Выходцев, удивленно сдвинув брови, погасил улыбку. Незнакомый судья изо всех сил хотел помочь следствию и старательно играл роль Эркюля Пуаро.

Между тем Струге встал и вернулся на свое место.

– Это не самоубийство. – Потом, словно спохватившись, повернулся к Выходцеву: – Кем я работал? Следователем областной прокуратуры. Это убийство, Борис Сергеевич. И действовал тут либо новичок, либо профессионал, который хотел, чтобы вы догадались, что это замаскированное под суицид убийство. На лице трупа нет следов от несгоревшего при выстреле пороха. Потом, такое самоубийство предполагает наличие ожога на лбу от пороховых газов. Нет ни того, ни другого. Стреляли с расстояния в метр. Если, конечно, он застрелился, нажав на спусковой крючок большим пальцем ноги, тогда версия о суициде имеет право на жизнь. Но если учесть, что после выстрела этот парень должен был обуться, взять в руку пистолет, лечь на спину, и лишь после этого отойти… На вашем месте у меня никаких терзаний не было бы.

– Еще и прицелиться нужно было, – неожиданно для всех произнес доселе молчавший паренек в прокурорской форме.

Он сидел в кресле, сжимая руками толстую кожаную папку. На нем, как и на Выходцеве, была форма. У него в отличие от старшего коллеги на погонах вместо больших звезд горели маленькие. Судя по тому, что ни его, ни вошедших друг другу не представили, присутствие последнего здесь если играло какую-то роль, то очень незначительную.

– Н-да… – после некоторой паузы заметил Выходцев, поморщился и тут же объяснил: – Типа стажер мой. Полгода, как с юрфака… Кому-то ведь нужно их учить?

В ответ на вопросительный взгляд Струге мотнул головой – «нужно». И лучше всего начинать не с простой «бытовухи», а с убийства судьи в гостинице МВД! Выходцев незамедлительно добавил:

– Виктор Петрович, почитай протокол осмотра.

Виктор Петрович, поправив на носу очки, стал читать. Пользуясь этой паузой, заполненной звонким голосом юного следователя прокуратуры, Выходцев приблизился к Антону.

– Вы когда въехали?

– В пять минут седьмого я вошел в гостиницу.

– Откуда такая точность?

– В холле, напротив входных дверей, электронные часы. Как на проходной завода. Трудно не заметить.

Задумчивый Выходцев покусал губу и тихо произнес:

– Убийство Владимира Игоревича Феклистова произошло где-то в это время.

Струге отвернулся к стене, уводя взгляд в сторону. Прав, сто раз был прав Пащенко, когда уверял по телефону о возможности наступить в чужое дерьмо! Струге наступил в него, не прошло и часа!

– В десять минут седьмого этот человек был еще жив.

Сказав это, Струге понял, что он из собеседника превращается в свидетеля по уголовному делу. Понял это и Выходцев. Перед следователем стоял человек, который последним видел Владимира Игоревича Феклистова живым. Последним из тех, кто не желал ему смерти. Возможно, не желал…

– И я с ним разговаривал.

Меньшиков дрогнул и сделал неловкое движение. Стекло звякнуло, но бутылки «Гессер» выдержали испытание. Отвернувшись от него, Выходцев взял Струге под локоть.

– А со мной вы не поговорите?..

Молодой следователь продолжал бубнить текст протокола осмотра. Под монотонное бормотание «студента» Струге рассказал все, что мог вспомнить из той, утренней встречи. Не забыл упомянуть о волнении покойного Феклистова и о том, как тот пытался упорно скрыть свое лицо, «открывая» дверь ключом от чемодана.

– То есть вы не видели лица? – нахмурился следователь прокуратуры.

– Я видел его в профиль и чуть сзади. Но могу поклясться, что это он. Лучше подумайте о мотивах убийства, следователь. Шансы для версии об ограблении – нулевые. Согласитесь, Борис Сергеевич, что гостиница МВД – не лучшее место для имущественных преступлений. Да еще таких, где возможно убийство. И объект преступления для этого подобран весьма сомнительный. Иначе говоря, Феклистова убили не из-за того, чтобы поживиться деньгами. Его, несомненно, заказали. Вот только исполнял заказ либо лох, либо случайно подобранный для этого кандидат. И заметьте еще одну вещь, Борис Сергеевич… Ваш молодой коллега сейчас читает протокол допроса. Слушая его краем уха, я делаю однозначный вывод о том, что и версия об ограблении уходит на задний план…

Выходцев заставил своего стажера прочесть абзац сначала.

– …В левом кармане дубленки умершего обнаружено удостоверение судьи Ленинского районного суда города Мрянска на имя Феклистова Владимира Игоревича. В правом – связка ключей из трех штук. В левом внутреннем кармане пиджака – носовой платок синего цвета и пластмассовая расческа серого цвета. В правом внутреннем кармане пиджака – портмоне с дисконтной картой магазина «Мир электротехники», фотографией, на которой изображена женщина, и пятнадцатью денежными купюрами номиналом в тысячу рублей каждая. На шее трупа обнаружена золотая цепь…

– Борис Сергеевич, кажется, вы попали в трудное положение. Версия об ограблении приказала долго жить!

– Вы сами что-нибудь понимаете? – Выходцев усмехнулся.

– Где его ключи? – спросил Антон, щурясь от дыма.

Струге рассмотрел связку и бросил ее на диван.

– Теперь я точно ничего не понимаю. А других ключей не обнаружено? А где вещи Феклистова? В номере нет его личных вещей?! Ни чистых носков, ни зубной щетки, ни валидола, ни одеколона?!!

Получив на все вопросы отрицательные ответы, Струге внезапно успокоился. Вникать в дебри этого расследования он не хотел и не имел права. Вздохнув, попрощался с Выходцевым и пошел вслед за Меньшиковым. Выходя из номера, он услышал, как следователь раздосадованно прервал молодого коллегу на фразе «над левой бровью трупа обнаружена дырка»…

– Дырка у тебя в заднице! Все остальное именуется отверстиями…

Струге улыбнулся. Ему очень импонировал этот пожилой следователь по фамилии Выходцев. Почему он нервничает? Да потому что Струге ушел! А когда судья был в номере, Борис Сергеевич впервые за это утро почувствовал, что туман стал рассеиваться.


Он не стал выходить, когда прибывшие по вызову «труповозы» уносили тело Феклистова. Не двинулся с кровати, когда слышал голоса удаляющейся к лифту следственной группы. И оторвался от журнала лишь на стук в дверь номера.

На пороге стоял Выходцев. Ни слова не говоря, он прошел к Струге, положил на стол визитную карточку и, многозначительно посмотрев на судью, протянул ему руку. Когда за прокурорским работником закрылась дверь, Струге в ярости метнул журнал в угол номера.

– Ты чего, Антон Павлович? – испугался Меньшиков.

– Ничего. Вспоминаю напутственные слова своего друга, которые он сказал перед моим отъездом.

– А что он сказал?

– «Сказался бы ты, Струге, больным, да не ездил бы никуда»…

– В чем-то он был прав, – хмыкнул Максим Андреевич. – Только тебе-то какое дело до этого убийства? Как открыли уголовное дело, так и закроют. Проще всего сейчас найти в деятельности этого мрянского судьи криминальный момент и списать все на самоубийство из-за приступа воспаленной совести. Ты что, что-то видел или слышал?

– Ничего я не видел и не слышал, – вздохнул Антон. – И не чувствовал, и не догадывался.

– Вот и успокойся. – Меньшиков встряхнул журнал и уткнулся в него.

Струге поднялся, молча достал две бутылки пива и сбил пробки. Отдав одну из бутылок Меньшикову, вернулся на свою кровать и сделал большой глоток.

Максим Андреевич крякнул.

– Зрение совсем ни к черту стало! Приходится носом по листам уголовных дел водить. Очки есть, но носить стесняюсь. Тридцать пять лет без очков, а вот за последние пять лет никак привыкнуть не могу. Линзы предлагали, да я вот думаю…

Этот бессмысленный разговор прервала с грохотом распахнувшаяся дверь. В номер самым бесцеремонным образом ворвалась администратор, за спиной которой, как насупленный пингвин, передвигался какой-то мужик с чемоданом. Искусно маскирующие свою любовь к пиву судьи из Тернова и Воронежа были «застуканы» на месте совершения «преступления» с бутылками в руках.

– Так, товарищи! Кто из вас Меньшиков? Вы? Очень хорошо. Вы говорили, что разнарядка из Воронежа должна прийти. Разнарядка не пришла. Второе место этого номера забронировано для судьи из Мурманска. Вы сами виноваты в том, что никак не можете договориться с начальством. Вам придется покинуть не только этот номер, но и гостиницу. Мест нет, а все свободные номера заполнены по разнарядке Верховного суда!

– Позвольте! – возмутился Струге. – Судья прибыл из Воронежа на учебу, как и все мы! Куда вы, на ночь глядя, собираетесь выкидывать человека?!

– Я ничего не знаю, товарищ Меньшиков, ваше место отдано, в соответствии с разнарядкой, товарищу Бутурлину…

– Черт! – перебил Струге. – Как при совдепе! Какая разнарядка?! Нас уже приняли в Экономическое сообщество! Вы что, не в курсе?! Что за дурдом такой?

– …Из Мурманска, – утвердила дама. – Я, конечно, сожалею, но в отличие от ваших судов, в которых даже в условиях процветающего Экономического сообщества не могут решить элементарную проблему вселения судьи, наша гостиница работает четко. Закон есть закон, не так ли, товарищи? Так где дурдом после этого?

Меньшиков попрощался и договорился с Антоном о завтрашней встрече в академии. Делать было нечего. Он покинул номер, оставив Струге один на один с новоиспеченным постояльцем.

– Я – Бутурлин, – буркнул тот и прошел к своей кровати. – Иван Николаевич. Отродясь не видывал таких пошлых номеров…

Глядя, как новый сосед выкладывает в тумбочку «Детское» мыло и зубную пасту «Жемчуг», тщательно расправляет на вывешенных в шкаф брюках складки, Струге подумал о том, что сбываются все его худшие опасения. К нему в соседи попал брюзга и фраер. А как хорошо все начиналось…

– Кого здесь уже успели «замочить»? – не глядя на Антона, поинтересовался Бутурлин. Не дожидаясь ответа, задал второй вопрос: – В номере клопы есть?

После этого дуплета Струге понял, что «лучшие» моменты его пребывания в столице еще впереди.

Глава 3

Между тем Бутурлин проверил ванную.

– Как в морге, – констатировал он, выходя и выключая свет. – Кафель на полу, кафель на стенах. А вот занавесочки для душа нет. Свинство.

Думая о том, как поменять номер, Антон потягивал пиво и листал журнал. Он уже понял, что им двоим в одной комнате не ужиться и часа. Впереди – вечность, целый месяц. Если ничего не изменится, Струге вернется в Тернов неврастеником.

– Вы обратили внимание, коллега? – продолжал досмотр Бутурлин. – В номере напротив стоит телевизор «LG»! А у нас – занюханный «Рубин». И кровать моя расположена изголовьем на север. Так и до мигрени недалеко. Вы не будете возражать, если я ее разверну?

– Может, будет проще не мебель вертеть, а лечь головой на юг? – Антон чувствовал приближающуюся изжогу и поторопился запить ее «Гессером».

– Ерничаете, а напрасно, – заявил Бутурлин. – Во всем должен быть порядок. Если у кровати изголовье определено, то это – изголовье, а не наоборот. Я почти уверен, что наши постели расположены в зоне отрицательного воздействия. Это определяется просто. Все помещения разделены на зоны. К примеру, кошка всегда ляжет в ту зону, где человеку спать не рекомендуется. А где в пустой комнате расположится для сна собака – там и необходимо организовывать место для сна.

– Надеюсь, вы не собираетесь привести сюда собаку? – В номере было душно, и Струге обмахивался журналом. Над журналом сверкали его глаза.

Бутурлин не замечал этого блеска, так как был занят перемещением своей кровати. Закончив пертурбации, он отнес ботинки в прихожую и уже оттуда гаркнул:

– Вот у вас, коллега, в зале заседаний, у какой стены расположен стол? У восточной или западной?

– У меня астролябия сломалась.

Бутурлин вернулся в комнату:

– Непременно у западной должен стоять. Не знаете, здесь столовая есть?

Появление Бутурлина отвлекло Струге от размышлений об убийстве. В гостинице уже давно не было милиции и прокуратуры. Труп увезли, и вместе с ним исчезло состояние нервозности у всех постояльцев. Феклистова до этого момента никто из них не знал, и никто никогда не видел. Поэтому Струге был единственным, кто думал об этом странном убийстве. Оно на самом деле было необычно.

Антон вдруг вспомнил слова Выходцева о том, что смерть Феклистова наступила в период с шести до семи часов утра. Вряд ли столичный эксперт мог ошибиться в определении наступления смерти на два часа. Можно не сомневаться – матерый эксперт без хронометра и вскрытия назовет вам момент убийства с разницей в полчаса-час. Выводы эксперта по определению времени наступления смерти в таких случаях безошибочны. Если бы Струге поднялся в номер пятью минутами раньше, то возможность встретиться с мрянским судьей была бы нулевой! Но Струге увидел убитого последним! Вот то, о чем перед отъездом говорил Вадим Пащенко!!

Антон бросил в ноги журнал и уткнулся взглядом в соседа. Поняв, что Струге не расположен к разговору, тот улегся на кровать и взял в руки журнал. Тот самый, что совсем недавно читал Меньшиков…

При воспоминании о бывшем соседе Антон вновь почувствовал тоску. Ну кому было нужно поменять Максима Андреевича на этого Ивана Николаевича?! Когда со Струге происходило нечто подобное, он всегда признавался самому себе в том, что совершил какой-то грех, за который и расплачивается. Силясь вспомнить свои возможные проступки, он окончательно уверился в том, что дуреет прямо на глазах у самого себя. Бутурлин довел его до прострации в течение нескольких часов. И сейчас тот с чувством исполненного долга лежит и читает журнал. Антон оценил его внимательным взглядом…

Пузатый коротышка, чем-то напоминающий милиционера, с которым Антон столкнулся сегодня днем в холле гостиницы. Залысины на лбу и огромные, бесцветные глаза, кажется, никогда не меняющие своего недовольного выражения. Струге вздохнул. Этот новый сосед оказался полной противоположностью предыдущему. Единственное, что их роднило, это плохое зрение. Однако и тут они разнились. В отличие от Меньшикова, который стеснялся носить очки, Бутурлин постоянно перемещал на своем носу огромные выпуклые линзы в роговой оправе. Такие очки Струге последний раз видел на своем преподавателе математики, когда учился в пятом классе. Вспомнив это, Струге вспомнил и другое.

«Этого преподавателя осудили за педерастию как раз в конце того учебного года…»

Аналогия вызвала приступ изжоги.

– Ма-а-ать моя… – Струге поднял глаза вверх и опустил на горячий лоб ладонь.

– Вы правы. – Бутурлин поймал взгляд Антона. – Удивительно засранный потолок. В последний раз его белили, наверное, два года назад.

Очкастый нытик-толстячок, похожий на постаревшего Винни-Пуха. Это то общество, на которое был обречен терновский судья на ближайшие тридцать дней. Первый вопрос, который он завтра задаст руководителю обучения в академии, – можно ли закончить курс экстерном. Не в силах больше терпеть, Струге поднялся и принялся натягивать кроссовки. Он собирался не на улицу, а в коридор. Ткнуться в первую попавшуюся дверь десятого этажа и с кем-нибудь познакомиться. Не может быть, чтобы в десятке комнат, расположенных на этаже, не нашлось ни одного мужика, с которым можно было бы поговорить о футболе или просто покалякать по душам!

Очередная просьба соседа догнала Антона уже на выходе.

– Спросите, пожалуйста, чем они заправляют салаты. Как покушаете, расскажите об ощущениях. Если в желудке не будет неприятных ощущений, я, пожалуй, тоже спущусь.

От возмущения Струге замер и потерял дар речи. Внезапно его осенила мысль.

– Вы лежите, Иван Николаевич, отдыхайте после дороги. Если хотите, я вам чего-нибудь принесу.

– Не забудьте взять у кассира чек. Я не собираюсь оплачивать то, за что обязан платить Судебный департамент. Мы в командировке, Антон Павлович, правильно?


Сунув руки в карманы спортивных брюк, Струге с гримасой раздражения шагал по коридору.

– Чек ему принести! Ни тени смущения от того, что мужик предложил ему принести ужин в постель! Вот стерва, а?! Посмотрит, не загнусь ли я от язвы после ужина, а потом решит – идти ему самому или нет!..

На секунду задержав взгляд на двери Феклистова, он сбавил шаг. Еще утром живой человек пытался открыть дверь в свой номер и совершенно не думал о том, что уже через несколько часов его тело ляжет на ледяной кафель городского морга. Опять вспомнился Пащенко со своими нравоучениями. «Не вляпайся в какое-нибудь дерьмо, Антон!»…

Антон миновал коридор и уже протянул руку к кнопке лифта, как вдруг почувствовал внутри себя легкий толчок. Искра слабого электрического разряда прошла сквозь голову и затухла где-то в позвоночнике.

Быстрее! Быстрее отсюда!.. Нужно как можно быстрее убираться с этого места!

Струге понял что-то, идя по коридору! Что же он понял?!

Чертыхнувшись, Антон догадался, что уже никуда не поедет. Лифт прибудет и, не дождавшись его, вновь захлопнет двери. А он, Струге, будет стоять рядом и думать – что за догадка обожгла его мозг в тот момент, когда он приблизился к лифту. Он думал о Феклистове. Дорогой галстук спокойных тонов да засохшая кровь на воротнике рубашки…

Очевидно, кто-то вызвал уже поднимающийся с первого этажа лифт, так как на середине пути он впустил внутрь себя людей. Еще мгновение – и он вновь заскрипел тросами. Лифт в гостинице МВД двигался очень медленно…

Повернувшись к дверям спиной, Антон сделал шаг и вдруг уперся взглядом в красный застекленный ящик…

«ПГ-3» – красовалось на его стекле. А внутри – свернутый в бухту жесткий пожарный рукав…

В голове Струге, словно при скоростной перемотке, все события стали повторяться в обратной последовательности. Вот он, поздоровавшись с Меньшиковым, спиной вперед выходит из номера и двигается по коридору…

Останавливается около мужчины в дубленке, старательно пытающегося открыть дверь номера ключом от кейса, потом отходит от него и опять спиной вперед идет к лифту…

Подходит к лифту…

В этот момент с грохотом разъехались в стороны двери лифта. На этаж прибыли посетители. Бросив любопытный взгляд на замершего в коридоре Струге, они прошествовали мимо. Двери закрылись, а Антон с едва заметной усмешкой продолжал стоять и смотреть на красный застекленный ящик пожарного гидранта.

Струге вспомнил, что заставило его вздрогнуть перед самым лифтом.

Не понял и не догадался. Именно – вспомнил.

Дождавшись, пока приезжие войдут в свой номер, Антон шагнул к ящику с рукавом и распахнул его…

Глава 4

Распахнув обе створки высоких дверей, мужчина прошел в комнату и рухнул в кресло. Пробовал прикурить – колесико безвольно чиркало по кремню и выпускало над никелированным корпусом «Зиппо» лишь струйки дыма. Человек бросил зажигалку в стену. Следом полетела так и не прикуренная сигарета. Глядя на отломившуюся крышку дорогой зажигалки, мужчина нервно хрустел пальцами. До этого момента он даже не подозревал, что способен на такие проявления ярости. А нервничать и бесноваться было от чего…

Рядом стоял молодой парень с тугим хвостиком собранных на затылке волос. В отличие от своего босса он не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Единственное, что его удивляло, был гнев хозяина. Казалось, шеф только что побывал на аукционе Сотби, и у того прямо из-под носа какой-то ловкач выхватил полотно Ван Гога.

Мужчина никак не мог успокоиться. Тогда парень подошел к столику и на четверть наполнил стоящий на нем стакан коньяком. Не дожидаясь, пока тот поставит бутылку на место, мужчина вырвал ее у него из рук и долил стакан до краев. Его рука слегка дрожала, когда он, словно газировку, пил сорокадвухградусный напиток. В стену полетел стакан, но это было последним проявлением гнева.

– Саша, позови сюда Комика.

Парень качнул головой и вышел.

Мужчина сидел, крутил в пальцах бахрому скатерти и думал о том, как один-единственный поступок идиота может превратить в тлен комбинацию, разрабатываемую несколько месяцев. То, что по крупицам выстраивалось в небоскреб, над чем работал его изощренный мозг, может рухнуть из-за одного секундного действия, которое, не подумав, совершит дурак.

А вот и шаги за дверью…

В просторную залу вошли двое. Парень с пучком волос и невысокий мужчина. На вид последнему было около сорока лет. Подтянутый живот, широкие плечи, сильные руки. Все в нем выдавало спортсмена. С точки зрения знавших его женщин, Игорь Ремизов был восхитителен во всех отношениях: щедр, сексуален, силен и артистичен. По мнению его босса – Михаила Юльевича Лисса, Ремизов был жаден и опасен. За деньги Комик мог убить любого. Кто его жертвы и чем они занимаются, Ремизова-Комика совершенно не интересовало. Он служил у Лисса, как в коммерческом офисе. Иногда он выезжал в командировки, бывало, что работать приходилось и по ночам. Комик всегда оправдывал ожидания патрона. Проблема же была в том, что Ремизов был до изумления жаден. Уже не раз до Лисса доходили слухи, что Комик пожинал там, где не сеял. Все бы ничего – участие в команде Лисса предполагало именно это, но «жал» Комик там и тогда, когда и где этого делать нельзя было ни при каких обстоятельствах. Выполняя заказы Лисса, он не брезговал ничем. Мог вывернуть карманы жертвы, снять золотую цепь, выпотрошить его гардероб.

Лисс пальцами вытер скопившуюся в уголках рта в момент гнева слюну и поднял глаза на стоящего перед ним крепкого мужчину. Тот, слегка волнуясь, ждал разноса. Он его заслужил. Настораживала и бутылка коньяка рядом с хозяином. Ремизов знал, что Лисс пьет только в двух случаях: при глубоком нравственном удовлетворении и во время сокрушительных поражений. Удовлетворением в комнате и не пахло.

Комик знал, что из того, что ему поручалось, он не выполнил ни единого пункта. Все, что нужно было сделать, – сидеть и ждать на этаже, неподалеку от дежурной, в этой дурацкой камуфлированной форме охранника гостиницы и вести с бабой бестолковый разговор. Потом, когда из номера 1017, где проживал судья Феклистов, выйдет Лисс, посмотреть на знак, который он подаст. Если Лисс нашел документы, то спокойно вернется в свой номер. Теперь останется лишь страховать шефа, чтобы как можно дольше не обнаружили труп судьи. Для того Комик и устроен неделю назад в эту гостиницу.

Если же Лисс даст команду на действие – входить в номер и искать документы до тех пор, пока не найдет. В это время шеф будет баюкать внимание своего соседа.

Но случилось непредвиденное. Документы не нашел Лисс, не нашел и он, Ремизов. И сейчас не стоит сомневаться в том, кто станет крайней фигурой при поиске виновного. Лисс знает наверняка, что документы при судье. Значит, они должны были быть в номере. Но Комик может поклясться, что их там не было.

В принципе за собственную легенду и алиби Лисса можно было не беспокоиться. Игорь Ремизов, он же Комик, был устроен в охрану гостиницы «Комета» неделю назад с хорошими рекомендациями. Офицер, ветеран первой чеченской войны. Его присутствие в гостинице, понятно, никого бы не удивило. Напротив, осмотр этажей является одним из пунктов его служебных обязанностей. В пять часов утра прибывал поезд, который привозил некоего Струге из Тернова. Выбор пал на этого судью потому, что именно ему было зарезервировано еще два дня назад место в номере «1024». Второе место в этом номере предназначалось еще одному правоведу по фамилии Бутурлин. Но тот прибывал только вечером. Все остальные места на десятом, «судейском» этаже были заняты.

И теперь… Он не нашел документов. Их не оказалось ни на теле судьи, ни в номере. И сейчас, стоя перед Лиссом, ветеран первой чеченской войны размышлял о том, во что это может ему обойтись.

Между тем Лисс вытер пальцы о платок и поинтересовался:

– Ну, как шло дело?

У Комика на лбу пролегли морщины недоумения.

– Вы же сами все знаете…

– Я вижу лишь итог. Поэтому и спрашиваю: как дело шло. Какие были непредвиденные обстоятельства, как исполнялись инструкции?

– Я поднялся в номер судьи… Вошел и стал осматривать помещение. Согласно инструкции.

– Дальше.

– Дальше… я вышел из номера.

– Все?

– Все.

– Где документы?

Комик стоял и лихорадочно думал о том, как собственный страх можно обосновать форсмажорными обстоятельствами.

– Я не сумел взять документы… То есть, Лисс… Их не было. Я их не нашел.

Лисс, взявший в руку новый стакан и уже потянувшийся было к бутылке, разжал пальцы. Глухо стукнув о дубовый паркет, стакан покатился, бренча своими гранями.

– Что… Что ты сказал? Еще раз объясни мне – где… документы?

– Лисс, – поспешил объяснить Комик, – никаких бумаг в номере Феклистова не было! Обшарил каждый угол! Я даже в люстру заглянул!! Их не было и в карманах у судьи…

Произнеся «их не было», Ремизов испугался собственных слов. А когда он увидел лицо авторитета, осекся окончательно. Глаза Лисса смотрели на него с каким-то подозрительным и двусмысленным оловянным блеском.

– А что значит – «не было»? – Голос хозяина был глух, как заржавевший пионерский горн.

– Черт, да как объяснить-то?! Их не было в номере!! Ты сомневаешься, что я мог лохануться и не найти бумаг?!

В голове Михаила Лисса вновь вспыхнул пожар. Секунду назад он едва смог подавить в себе желание встать из кресла, выдернуть из-за пазухи парня с косичкой тяжелую «беретту» и разрядить весь магазин в голову этому гнусному Ремизову. Вызывая Комика к себе на разговор, он хотел отчитать его за то, что тот, вопреки всем указаниям, прибыл не сразу, а ждал вызова. Но это было мелочью по сравнению с тем, о чем Лисс узнал сейчас. Сколько времени ушло на то, чтобы выследить место, куда убыл из Мрянска Феклистов?! Полторы недели! Этот судья мотался по городам и весям, скрываясь от Лисса, целых десять дней, хотя еще неделю назад было известно, что всплывет он именно в Москве, и именно в этой, от подвала до крыши «замусоренной» ночлежке!.. Еще несколько дней ушло на то, чтобы устроить «мокрушника» Ремизова в охрану гостиницы. Пусть он жаден, но дело свое знает и в любой момент может подстраховать! Возможно, подстраховать так, как это не способен сделать даже Саша!..

Но сейчас, когда Комику нужно было сделать одну простую вещь, выясняется, что этот мясник, незаменимый, когда нужно отстреляться от взвода омоновцев, не способен найти бумажки в двухместном номере. Зная о сложности дела, Лисс выполнил все трудное и рисковое сам, доверив Ремизову лишь войти в номер и забрать бумаги. И он этого не сделал…

И теперь вместо чувства облегчения к прежним проблемам добавилось подозрение на то, что совершенно посторонний человек, какой-нибудь славный мужик, найдет то, что ему не принадлежит! А что сделает законопослушная горничная или дежурная по этажу ведомственной гостиницы МВД, если найдет документы?! Неужели сожжет?! Черта с два! Эти милицейские пенсионерки тут же «сольют» бумаги своим молодым коллегам! И можно не сомневаться в том, что те, в свою очередь, мгновенно свяжут их обнаружение с убийством судьи в номере напротив.

Ремизову можно было простить все. Как бы то ни было, второго такого найти трудно. Лисс сам виноват. Каждому из подчиненных следует ставить те задачи, которые тот способен выполнить. Надежды не оправдались. И в этом нет вины Ремизова. В горячке Лисс поставил не на того. А ведь Бес предупреждал… У каждого человека есть собственный, карманный оракул. У Лисса им был Саша.

Карточный домик пошатнулся. Кто мог предположить, что этот дефективный оставит документы, из-за которых, собственно, все и началось, в двух шагах от места убийства, и не принесет их, как договаривались, к месту встречи?!!

Лисс подытожил:

– Ладно. Что сделано, то сделано. Саша отвезет тебя на Рублевское шоссе. Отдохни, попей пивка. Саша девочку тебе привезет. Какую девочку хочешь, Игорек? Косоглазенькую? Совсем молоденькую? Привезет Саша тебе маленькую, пухленькую… Только неделю носа из дома не показывай. Понял?

Парень с хвостиком встретился с глазами Лисса…

– Я все сделаю.

– Да, сделай. Привези Игорьку девочку-китаяночку… Игорь, ты иди, а мы тут с Сашей померкуем, как твою ошибку исправить…


Дом, в который они прибыли сорок минут спустя, располагался в самом центре новостроек Рублевского шоссе. Вотчина «новых», перекрасившихся «красных» и доживающих свой век непоколебимых «старых».

Скромный – по меркам возвышающихся рядом трехэтажных дворцов, напоминающих замки.

Но Лисс был мудр, как сова. Поэтому его дом всегда вызывал жалость у шикующих неподалеку. Там, где жалость, нет желания подсуропить. Именно поэтому дом Лисса был, наверное, единственным, который не вызывал интереса ни у братвы, ни у милиции. Даже здесь, среди небоскребов местного масштаба, хозяева которых мучаются от того, что им больше нечего желать, работает старое русское чувство – «не тронь убогого и нищего». Лисс, со своим «дачным участком», считался в этом районе Рублевского шоссе именно таковым. Собственно, считался не Лисс, а виртуальный Конопулос, грек по национальности, на чье имя и был зарегистрирован «скромный» домик. Смешно, но именно это качество позволяло нынешнему торговцу, коим и являлся виртуальный Конопулос, творить на своем участке чудеса. Его двухэтажную «хибару», которую и разглядеть-то толком нельзя было из-за высоких особняков, словно отделяла стеклянная стена. И не простая стена, а волшебная. Подходившие к ней налоговые инспекторы, случайно забредший РУБОП или участковый вздыхали, качали головой в досадном понимании того, что «ловить тут нечего», и уходили. Однако именно здесь, за этой стеклянной стеной, под сводами аккуратной крыши из зеленой черепицы, при желании можно было ловить и ловить.

Лисс жертвовал малым во имя основного. В особняке постоянно жили двое проходимцев. Ели, смотрели телевизор, спали, играли в карты и пили. Когда люди Лисса привозили к ним в гости кого-то из его окружения, это был знак, что пьянку на время придется прервать. Все мероприятия по уничтожению гостя и его полному исчезновению с планеты Земля они планировали сами. Заранее были распределены и роли.

Резали своих «баранов» Чирей и Боль обычно в ванной комнате. Лишенные остальных радостей мировой цивилизации, двое отморозков свои упущения добирали в этом. Жертва с вечера опаивалась, поэтому понимание того, что она – жертва, приходило лишь на следующее утро. Как раз в тот момент, когда оказывалась в ванной комнате, от пола до потолка выложенной голубоватым кафелем. Трудно было поверить в то, что совсем недавно она пила с двумя веселыми братками водку, а сейчас сидит, примотанная скотчем к тяжелому стулу…

Они на самом деле каждый раз ждали того момента, когда будущий мученик полностью придет в себя. Их задача проста, хоть и неприятна. Выведать у жертвы все, что она не смогла сказать Михаилу Юльевичу в добровольном порядке. Когда же эта часть операции была выполнена, «информатор» уничтожался самым доступным способом. Эта часть операции была полностью отдана фантазии двоих мясников. А способ уничтожения тел был стар как мир. В подвале дома стояла большая медная бочка с соляной кислотой. Для того чтобы смрад растворяющегося тела не будоражил обоняние жильцов соседних домов, Лисс велел установить в подвале кондиционеры. Когда кислота закончилась, Саша, правая рука Лисса, подсказал такой же простой, хотя и менее эффективный способ. Вместо кислоты стала использоваться негашеная известь. За сутки насыщенный раствор превращал труп в покореженный скелет. Кости Боль раздалбливал в металлической ванне, после чего выносил остатки в целлофановом пакете на улицу. Цех по уничтожению действовал уже целый год.

Когда-то их подобрал Лисс. Склад его ума позволял усмотреть в каждом человеке особую ниточку. И время от времени дергать за нее для пользы дела. Умение подбирать выброшенный людской материал на помойку и безошибочно применять его на практике позволило Лиссу использовать себе во благо не только Ремизова и этих, проклятых жизнью людей, но и многих остальных, что трудились под его началом и за страх, и за совесть.

Лисс дал работу двоим отморозкам и поклялся самому себе, что никогда более не зайдет в свой же дом на Рублевском шоссе. Он был тогда и остался сейчас очень щепетильным в этом отношении человеком…

Итак, тело, точнее – его фрагменты, укладывалось в ванную с джакузи, засыпалось несколькими ведрами негашеной извести и заливалось водой. Боль выходил последним. Он включал мощную вытяжку и выключал свет. Утром он вернется, чтобы спустить в канализацию воду и вынуть останки. А Чирей вымоет ванну и уничтожит все следы.

Вот в это милое заведение, именуемое загородным домом Лисса, и доставил Комика Саша – верный во всех отношениях своему хозяину человек. Саша знал, зачем привез Ремизова. А Ремизов об этом даже не догадывался.

Глава 5

Когда Антон Павлович Струге пешком спускался в гостиничную столовую, в кармане его спортивной куртки лежал тугой бумажный сверток, перетянутый бечевой. Его судья обнаружил в рукаве пожарного гидранта, когда осматривал ящик. Именно от этого ящика отшатнулся Феклистов в тот момент, когда Струге вышел в коридор десятого этажа из лифта. Для того чтобы вспомнить это, Антону пришлось вновь оказаться у лифта. В тот момент, глядя в спины удаляющихся по коридору двоих мужчин, Струге вспомнил отчаянный рывок Феклистова к двери номера. Потому тот судья и путал в руке ключи. Он волновался оттого, что Струге мог заметить ящик. И чем больше навязывался ему со своей помощью Струге, тем сильнее Феклистов нервничал.

Струге не знал, что за документы скрывает плотная оберточная бумага, но одно ему было понятно со всей очевидностью. Они посланы в гостиницу из Мрянска, на это указывал почтовый штемпель. Не было обратного адреса, зато в графе «Кому» значились данные усопшего судьи.

Феклистов был напуган. Он боялся, что документы попадут в чужие руки. Антон понимал, что нужно срочно вызвать следователя Выходцева в гостиницу и передать ему обнаруженные документы. Струге, конечно, выслушает упрек в том, что вынул найденный сверток с грубейшими нарушениями закона. Однако не будет ли оправданием такого поступка опасение за то, что этот пакет мог исчезнуть? Уже нет сомнений в том, что Феклистов получил пулю в лоб именно за этот сверток.

«Я правильно сделал», – окончательно решил Струге, входя в двери под вывеской «СТОЛОВАЯ».

Предупреждения Бутурлина были небезосновательны. Он хорошо знал предмет, о котором рассуждал. В ноздри судьи мгновенно ударил запах подгоревшего, а до этого момента уже дважды использованного подсолнечного масла. Столовая была практически пуста. Ее могильную тишину нарушали лишь люди за двумя столиками. Четверо постояльцев, не знавших о том, что «котлеты здесь жарят на керосине, а поливают отработанным машинным маслом».

Струге еще раз втянул в себя воздух.

– Да, это то, что нужно… – пробормотал он и шагнул к стойке. – Мне, пожалуйста, вон те две котлеты, которые покоятся на противне!

Одна из поварих вплотную придвинулась к Струге и шепнула:

– Не советую, это вчерашние. Возьмите лучше минтая или тефтелей.

Струге хищно улыбнулся:

– Нет, мне котлеток. А моего минтая снесите песику. Как думаете, эти котлеты достаточные для того, чтобы испортить настроение на пару дней?

После недолгих препираний, закончившихся фразой поварихи о том, что претензии по этим двум котлетам приниматься не будут, Струге уложил блюдо в картонную тарелку и выпросил у кассира чек.


– Только что с огня, – пояснил он Бутурлину, укладывая слегка раскисшую тарелку на тумбочку. – Я не удержался, четыре штуки съел.

– Однако… – заметил Иван Николаевич, рассматривая чек. – По двенадцать с полтиной за изделие!

– Не будьте скрягой, Бутурлин, – посоветовал Антон, пряча за обложкой журнала лицо. – Департамент вам возместит. Хотя я свой чек выбросил.

– Чек на полтинник? Могли бы и мне отдать.

– Вы что, на черный день копите, Иван Николаевич?

– Во всем всегда должен быть порядок, – произнес Бутурлин, укладывая чек в портмоне. – Если события происходят, то им должно быть логичное объяснение. Если я поужинал, то должен быть чек. Если совершено убийство, то обязательно будет существовать мотив. Судья, ветреный в жизни, поверхностен и на работе. Отрицая порядок в повседневной жизни, судья не сможет определить порядок на службе. Природа происходящих событий и объясненная их последовательность – основа основ работы судьи. Констатация явлений без жалости и страсти.

Ошарашенный Струге отложил журнал в сторону:

– Ваша честь, не вы ли минуту назад выпрашивали у меня чек на пятьдесят рублей, хотя котлеты, которые вы сейчас поедаете, стоят вдвое дешевле? По-вашему, подтасовка чеков в бухгалтерии – объясненная последовательность произошедших событий без жалости и страсти?

– Очередное проявление недальновидности, – заметил, мерно двигая челюстями, Бутурлин. – Завтра я пообедаю в городе. А эти расходы мне никто не оплатит. Понимаете мою мысль?

– Понимаю. Пользуясь вашей логикой, после первой судимости вора можно смело признавать его в приговоре особо опасным рецидивистом. Один ведь хрен, потом опять «сядет»…

Бутурлин не удостоил Струге ответом. Какой смысл продолжать дискуссию с этим простоватым судьей из богом забытого города Тернова? Бездарщина…

Девять часов вечера. Выходцев давно дома, пьет чай с овсяным печеньем и греет у обогревателя ноги. А домашнего телефона следователя у судьи не было. Впрочем, может, и был… Антон до сих пор не нашел визитку Бориса Сергеевича. Не нашел, потому что не искал. А не искал, потому что знал точно, где она лежит. В тумбочке. Странные какие-то здесь тумбочки. Без дверец.

В тот момент, когда он, включив маленькую лампу, решил разорвать бечевку, стягивающую сверток, он вдруг опять вспомнил слова Пащенко.

«Ты притягиваешь к себе неприятности, Струге. Не ступай в чужое…»

А пошло оно все к лешему!

Антон выключил лампу и откинулся на спину. Завтра он из академии позвонит Выходцеву, тот заберет у него сверток, и все закончится! Решено…

В два часа ночи Антон Павлович Струге почувствовал, как кто-то яростно трясет его за плечо. Оторвав голову от подушки, он уставился невидящим взором в темноту.

– Антон Павлович!.. Антон Павлович!.. Коллега!..

Струге с трудом разлепил веки.

– Вы что, Бутурлин, с ума сошли?!

– У вас нет таблеток левомицетина? Или чего-нибудь вяжущего?

– Нет! И не предвидится.

Засыпая под приглушенную возню коллеги в туалете, Струге спросил:

– Бутурлин, а правда, что в Мурманске, как и в Питере, белые ночи?

Ответом ему был странный звук. Казалось, за закрытой дверью кто-то мощной рукой разорвал пустой мешок из-под картошки…


Антон Павлович вышел из душа в прекрасном расположении духа. Выбритый, распространяющий чудесный аромат лосьона, он напоминал своим полуобнаженным видом спустившегося с Олимпа Аполлона. Полную противоположность ему представлял Бутурлин. Невыспавшийся, истрепавший себе за минувшую ночь все нервы, он был похож на Сатира после пьянки. Он одевался, сидя на кровати, исподлобья глядя на то, как Струге повязывает перед зеркалом галстук.

– Струге, вы накормили меня прошлогодними котлетами.

– А чего вы хотели за двадцать пять рублей? Кстати, где они?

– У меня мелочи нет, – буркнул Иван Николаевич. – Сегодня разменяю и отдам…

– Я пошутил, Бутурлин. Считайте это компенсацией за нравственные страдания. Мы в академию на метро поедем или у вас есть более дальновидный маршрут?

У стойки администратора Антон остановился:

– Скажите, а Максим Андреевич Меньшиков в гостиницу вернулся?

– Какой Максим Андреевич? Тот, что с вами в одном номере проживал?

Струге понял, что Меньшиков не возвращался. Но как же сотрудники гостиницы могли с ним так поступить? Он же не бродяга, в конце-то концов?! Меньшиков же судья!

– Вы в Москве ориентируетесь? – спросил Бутурлин, заходя в метро.

Поддаваясь течению толпы, двое судей старались держаться поближе друг к другу. Иван Николаевич никак не мог подавить обиды, поэтому его участие в скудных обменах репликами носило характер недовольного бурчания.

– Я лишь адрес знаю, – признался Антон. – Новочеремушкинская, дом 69.

– Слабовато для того, чтобы прибыть на учебу вовремя, – заметил Иван Николаевич. – Сейчас доезжаем до станции «Университетская», потом на сто тридцатом автобусе едем до двадцать четвертого микрорайона. Если повезет и не будет пробок, то успеем за полчаса…

Войдя в здание академии и раздевшись, Струге смахнул со стойки гардероба папку.

– Куда сейчас, Иван Николаевич?

Тот хмыкнул. Пусть я ночью и дал слабинку, но сейчас, днем, ты, мил человек, будешь у меня на поводке. Возможно, в свою усмешку Бутурлин вкладывал иной смысл, но Струге понял его именно так.

– На второй этаж. Первая лекция по организационным аспектам становления судебной власти. Но сначала нужно зарегистрировать свое прибытие у академического куратора. Это на третьем этаже.

– Иван Николаевич, вы что, второгодник?.. Откуда все это знаете?

Толстячок не успел ответить: на этаже началось броуновское движение и приглушенные шепотки.

– Воронов… Воронов…

– Это кто? – толком не разглядев идущий строй людей, Струге наклонился к уху коллеги.

– Струге, вы на самом деле судья? – зашипел Бутурлин. – Это же Воронов!

Антон никак не мог связать воедино фамилию с должностью. Ситуация, когда он мог запросто дотронуться рукой до председателя Верховного суда, казалась нереальной. Между тем Воронов, улыбаясь и кивая всем головой, прошел мимо. Рядом с ним двигалось несколько человек в одинаковых костюмах и с совершенно идентичным выражением на лицах. Заметив в ухе каждого из них крохотные наушники, Антон автоматически перевел взгляд на топорщившиеся под мышками пиджаки. По телевизору Воронова Струге видел. Более того, читал определения Верховного суда с его подписью по вынесенным Антоном Павловичем приговорам. Однако воочию Струге видел его впервые.

– Иван Николаевич! На каком этаже, говоришь, куратор?

После первых знакомств, сбившись в единый ученический коллектив, российские судьи отправились в актовый зал. Запланированная на первые два часа лекция переносилась на вторую пару. Приехал Воронов, желающий приветствовать учеников. Понятно, что сидеть и ждать два часа в окружении дюжины охранников, пока полусотня судей выслушает теорию организационных аспектов становления судебной власти, он не будет.

Поток человек в сто протекал в огромную аудиторию сквозь узкий канал дверей. Антон стоял неподалеку, вглядываясь в окружающих. Ему очень хотелось увидеть того, кого он высматривал, и сказать: «Здравствуй, Максим! Где же ты ночь коротал, дружище?» Но двери всасывали людской поток, и, чем меньше оставалось в коридоре народу, тем сильнее недоумевал Антон. Последний из входящих, закрывая дверь, вопросительно посмотрел на Струге. Тот покачал головой и отшатнулся от двери. Судья из Воронежа Меньшиков на учебу не прибыл.

– Что за чертовщина?.. – Струге, растирая ладонью лоб, спускался по лестнице на первый этаж.

Максим Андреевич, оставшись без места в гостинице, видимо, провел ночь в другой. Именно – в гостинице, потому как родственников у него в Москве не было. Об этом он говорил и сожалел во время прогулки не единожды. Значит, он связался с руководством в Воронеже, понял, что помощи оттуда ждать не приходится, плюнул и возвратился домой по билету с открытой датой. Антон выдвинул эту версию на первый план, потому что он поступил бы точно так же. Плевать он хотел на Лукина и «лицо терновского правосудия», если уже плюнули на него!

– Как жаль… – вырвалось из уст Антона Павловича.

Коллектив судей уже слушал теорию становления судебной власти, а Струге интересовало иное. Ему вдруг пришло в голову, что содержание документов может поставить его в крайне неудобное положение перед московским советником юстиции Выходцевым. Он позвонит ему, сообщит о найденном пакете, и убеленный сединами следователь примчится в академию сломя голову. А потом, вскрыв упаковку, он выяснит, что судья из города Тернова Струге «слил» ему инструкцию по пользованию средствами пожаротушения и опись имущества, находящегося в ящике пожарного гидранта. Выглядеть дураком в лице правоохранительных и прокурорских органов Москвы на второй день после прибытия как-то не хотелось.

Антон по старой школьной привычке прошел к туалету. Единственному месту, где во время прогула урока можно спрятаться с гарантией в девяносто процентов. Вошел внутрь кабинки. Не самое достойное место для изучения документов. Но другого помещения, где исключена возможность заглядывания через твое плечо, в этом здании не было. Не колеблясь ни мгновения, Антон Струге вынул из кармана пиджака сверток бумаг и одним движением сорвал бечеву. Когда обертка сползла с рулона, в руках судьи распрямился десяток свернутых в трубочку, распечатанных на принтере листов…

Глава 6

Боль исполнил роли и привратника, и смотрителя в гараже. Едва «Мерседес» Беса, как все называли Сашу, въехал в ворота, он тут же закрыл их и, трусцой пробежав по двору, распахнул двери гаража. Пока Ремизов с Чирьем поднимались по крыльцу, знакомясь и похлопывая друг друга по плечу, Боль в гараже получал новые инструкции.

Неожиданно для всех Саша остался. Он никого не предупреждал о своем намерении, но когда подошло время убывать, как он делал это во всех предыдущих случаях, помощник Лисса вдруг выдал:

– Знаете что, пацаны, я, наверное, откинусь здесь до утра. Шеф дал отгул за прошлое ночное дежурство.

Эта фраза всех развеселила. Больше всех радовался, не понимая, что происходит, Ремизов. На памяти был случай, когда Лисс, после аналогичного «прокола» нанятого для работы паренька, прострелил тому голову. Раз это не произошло сразу, значит, гроза миновала. Алкоголь, которого было в изобилии, грел душу, и уже после пятой поднесенной рюмки Ремизов понял, что к жизни нужно относиться более терпимо. Она вся состоит из темных и светлых полос, чередующихся меж собой. Завтра все выровняется, гнев шефа уйдет в небытие, и мечта о девочках на Майорке вновь приобретет реальные очертания. Вспоминая о полосах жизни, постоянно меняющихся и придающих бытию неповторимость, Игорь Ремизов даже не подозревал, насколько близко он находится к истине. Если бы он изучал проблему не поверхностно, а вдумчиво, то смог бы понять, что после сегодняшнего веселья, наступившего сразу по окончании тревожного разговора с Лиссом, опять приближается кризис. Но он мешал водку, вино и коньяк, хохотал над примитивными анекдотами Чирья и совсем не обращал внимания на то, что Саша совсем не пьет…


Он очнулся в том состоянии, когда человек уже дает отчет происходящему без иллюзий и одновременно в голове бродит недавний хмель. Определить время было трудно. Но менее всего Комику сейчас хотелось справиться о времени. Глядя в напряженные лица троих недавних собутыльников, Игорь Ремизов вспоминал минуту, в течение которой он вчера потерял контроль над ситуацией. Скорее всего, она наступила в тот момент, когда Лисс отправил его на улицу, а Бесу приказал остаться для того, чтобы «померковать» над исправлением ошибки его, Комика. Ремизов знал о существовании дома на Рублевском шоссе, но не ведал о дальнейшей судьбе тех, кто в него прибывал. Именно поэтому был расслаблен и во время поездки на окраину города, и вечером, в доме.

Теперь же, глядя в лица Чирья, Боли и Беса, он уже не сомневался в том, каким образом будет исправлена его ошибка. Вряд ли трое взрослых мужиков, желая повеселиться, потратят уйму времени на то, чтобы так тщательно примотать четвертого к тяжеленному стулу, да еще и в ванной. И вряд ли они сидят на табуретках для того, чтобы повеселиться в тот момент, когда этот четвертый проснется и станет недоумевать по поводу собственного местонахождения. Ремизов помнил случай, когда пятеро мужиков совершенно аналогичным образом допились до безумия, после чего четверо по очереди оттрахали пятого. При этом ни один из них до этого не отличался нетрадиционной сексуальной ориентацией. Просто так получилось, елки-палки, ключница водку, наверное, делала…

Но эти трое напротив менее всего были похожи на невменяемых. Ремизов скосил протрезвевший взгляд в сторону и увидел маленький столик с лежащим на нем скальпелем. Удивительно, но когда его взору предстал этот страшный медицинский инструмент, он успокоился. Вся его дальнейшая жизнь теперь зависела только от него самого.

– Игорек, ты всех огорчил. – Это были первые слова Беса после пробуждения Комика.

Ремизов мгновенно заметил движение Боли, рукой потянувшегося к столику.

– Братва, зачем все это нужно? – И без того глухой голос Комика превратился в шипение пустого водопроводного крана. – Скажите, что я должен сделать, и закончим на этом. Какой смысл меня на ремни резать? Я не партизан и не Рихард Зорге. За идею не борюсь. Я с вами в одной упряжи. Бес, говори, что нужно!

– Это какой Зоркий? – Чирей изобразил на своем лице сомнение. – «Смотрящий» в Крестах?

Закрыв глаза от внезапно прихлынувшего ужаса, Ремизов вдруг подумал о том, насколько тупы двое, сидящие по обе стороны от Беса. Только теперь, когда он оказался в самой глупой из всех возможных ситуаций, ему и вчерашний юмор Чирья показался дебильным, и взгляд Боли не спокойным, а заторможенным. «Черт побери, – думалось Комику, – как он мог попасть в такую глупую ловушку?! Не успел прийти в себя после неожиданного помилования?»

Тем временем Саша повернулся к Чирью:

– Так, выйдите отсюда на пять минут.

Подождав, пока за ними закроется дверь, он приблизил свое лицо к Ремизову:

– Игорек, такое дело… Я не имею против тебя ничего личного. Более того, ты мне даже симпатичен. Занимаешься спортом, отрицаешь наркоту, не злоупотребляешь пойлом. Но пойми меня правильно, если ты не скажешь мне сейчас, где документы Лисса, я вынужден буду отдать тебя этим двум трупоедам.

– Бес! Черт меня побери, Бес!! Ты сам подумай – на кой мне эти документы?! Я даже представления не имею, как выглядел тот пакет и что за бумаги там находились!.. На хрена мне это нужно?!

– Видишь ли… – Саша пригладил на голове волосы и потуже затянул свой хвостик. Сейчас он был похож на Маклауда перед боем. Ремизову казалось – еще мгновение, и он вынет из-за пазухи свой самурайский меч. – У Михаила Юльевича есть все основания предполагать, что ты забрал документы и построил планы в реализации проекта, который у тебя неминуемо должен был возникнуть в голове сразу после прочтения бумаг.

– Бред какой! – поразился Ремизов, выдыхая в лицо Саше волну перегара. – Зачем мне эти дикие проблемы?! Пусть Лисс пошлет в номер человека, чтобы тот там еще раз все осмотрел!

– Глупость какая, – возразил Саша в тон собеседнику. – Их могли забрать менты.

– Тогда в чем же моя вина?!

– В том, что не нашел. Лично я так и считаю. Но Михаил Юльевич считает иначе. Он полагает, что ты затеял опасную игру. Ты же знаешь Лисса, он такой фантазер…

Ремизов истерично усмехнулся:

– Ты сам себя слышишь?! Это что – шутка?!

– Ты знаешь, Игорь, что с Лиссом не шутят. Ни у нас, в Мрянске, ни здесь, в Москве. Так что тебе лучше сказать правду…

– Саша… – На лице Комика застыла маска мучения. – Нет у меня документов, клянусь.

Бес встал с табуретки.

– Чирей!

– Останови их! – взмолился Ремизов. – Не бери греха на душу!

– На мне столько греха, что – одним меньше, одним больше… Чирей, если он захочет поговорить, кликни меня. Я наверху буду.

Боль и Чирей, словно две гиены, которым было позволено подобрать объедки после обеда льва, разместились вокруг жертвы.

– Ты, животное, короче… Нам по барабану, о чем ты должен рассказать, – заявил Боль, глядя за приготовлениями напарника. – Как захочешь покаяться – скажи. Ну, короче, ты слышал, что Бес сказал…


На Ремизова обрушились удары. Кричать было невозможно – губы скованы широкой полосой коричневого скотча. Он слышал лишь свое приглушенное мычание…

Он дергал головой и урчал, извиваясь всем телом. Почувствовал тошноту, она усиливалась.

Похмелье лишь усиливало муки. Вчерашний «коктейль» из всех видов спиртного вызвал боль в голове и груди, ломку всего тела. Если прикатит волна рвоты, то немудрено захлебнуться собственными рвотными массами. Пока до этих двух ублюдков дойдет, в чем дело…

Господи, вот это смерть будет!..

– Мысля придет – башкой покачай, понял? – Чирей деловито поводил перед носом Ремизова блестящим скальпелем.

Комик отчаянно закивал головой. Но увидел лишь хищный оскал Чирья.

– Не-е-е, мужик. Это ты просто испугался. Правда начинается после получаса беседы.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге возник Саша. Увидев, чем занимается Чирей, он поморщился и отвел взгляд.

– Господи, Чирей, что ты делаешь?.. Идите, закройтесь за мной. Шеф к себе вызывает. Если Игорек заговорит – сразу звоните… Да убери ты на хер этот скальпель!!

Чирей, отложив нож в сторону, направился за Бесом. Боль последовал за подельником. Обоим нестерпимо хотелось выпить водки и немного закусить. Ничего страшного, если новый знакомый Игорь посидит в ванной, в темноте. После того, как в ванной наступил мрак и шаги затихли, Ремизов понял, что у него есть несколько минут для того, чтобы исправить ситуацию.

Когда-то, давным-давно, Игорь Ремизов служил армейским офицером. Закончив во Львове военно-политическое училище, он очень удивился, когда вместо Группы советских войск в Германии, куда он должен был быть распределен, его неожиданно направили в Дальневосточный военный округ. Перед самым выпуском один из будущих лейтенантов, а тогда еще – курсант, отошел ночью с поста по охране знамени училища и от нечего делать проник в отдел кадров. Когда он увидел аккуратные стопки личных дел будущих офицеров, разложенные в соответствии с военными округами, в его голове возникла мысль, которая в Уголовном кодексе трактуется как «эксцесс преступления». Нарушив закон уже тем, что отошел с поста, он решил совершить еще одно преступление. Разыскав в стопке с табличкой «Закавказский военный округ» свое личное дело, он переложил его в стопку с надписью «ГСВГ». Большой надежды на эту манипуляцию он не возлагал, однако и ответственность за это ему не грозила. Чего штабисты, в самом деле, не напутают? А делом, которое вернулось в предыдущую стопку, оказалось дело Ремизова. А уже на следующий день в штабе выписывались распределения и проездные документы. Когда после торжественного выпуска лейтенант Ремизов решил похвастаться перед невестой и вынул документы, он в одночасье лишился и невесты, и карьеры. Первая, уже мысленно развесившая занавески в квартире во Франкфурте-на-Одере, никак не смогла представить, что развешивает эти занавески в общежитии города Уссурийска. Жизнь покатилась под откос. Ремизов так и не узнал об истинной причине такой «ссылки». Узнал бы сейчас – убил бы виновного на месте. Однако тогда решил все-таки ситуацию исправить посредством честной службы. Он думал об этом в тот момент, когда поезд уносил его с железнодорожного вокзала Мрянска в будущее.

Однако вместо «службы с рвением» он, увидев покосившиеся ворота родной части, запил. Остановиться уже не мог и в один из осенних теплых вечеров совершил то, что должен был совершить рано или поздно. Совершенно случайно убил солдата своего взвода. Оказавшись совершенно неслучайно в состоянии алкогольного опьянения в карауле, он проверял посты и, услышав шум, выстрелил на звук. Но Ремизову, который уже собрал вещи, готовясь отправиться в менее теплые края, улыбнулось счастье. Его быстренько уволили со службы, а родителям солдата от части было направлено утешительное письмо. После родители восемнадцатилетнего мальчика долго показывали это письмо родным и знакомым, вновь и вновь перечитывая строки о том, как их сын пал смертью храбрых при выполнении служебного долга.

Оказавшись не у дел, Ремизов в разгар тотальной борьбы с пьянством вернулся в Мрянск. Вспомнив, сколько зарабатывал на нелегальном спиртном в годы Великого кризиса Аль Капоне, он решил применить американский опыт на отдельно взятой территории СССР. Применил и на суде получил столько же, сколько его заокеанский коллега – четыре года лишения свободы. Как обычно, бывшего офицера спасло чудо. Это чудо явилось в виде триединого лозунга – «Перестройка. Гласность. Ускорение». Игорь Ремизов освободился «условно-досрочно» за год до окончания срока. Набрать в лагере авторитета, как и здоровья, он не смог, поэтому три года подряд зализывал раны. В момент появления первых организованных преступных группировок Ремизов сделал свой выбор. Прибился к одной из них. Уже потом, участвуя в междоусобных войнах криминальных авторитетов Мрянска, набрался понятий и опыта борьбы с особо неподдающимися. Бывший политработник, как никто другой, хорошо знал, что на «белый террор» нужно незамедлительно отвечать «террором красным». Идеи вождя мирового пролетариата, которые вдалбливались ему долгих четыре училищных года, наконец-то нашли свое применение в жизни. Ремизов стал неплохим бойцом, а впоследствии и «чистильщиком». Прекрасно разбирающийся в оружии, способах применения взрывчатых веществ и тактике ведения боя, он вскоре приглянулся Лиссу, который уже в полной мере стал контролировать в Мрянске завод, выпускающий известные всему миру трактора. И с девяносто первого года Игорь Ремизов уже полностью продал душу, вместе с накопленным опытом, мрянскому авторитету. Но спустя пять лет Лисс «загремел» на год по причине собственной глупости. В багажнике его «Мерседеса» остановившие его сотрудники дорожно-патрульной службы нашли пистолет, который Лисс потерял еще месяц назад. Слава богу, ствол не находился в розыске, и результаты проверок показали, что ни в одном из сомнительных убийств страны этот «глок» себя не зарекомендовал. Не желая оставаться не у дел, Ремизов подался в Чечню. В военкомате не углядели судимости (а может, углядели, да плюнули – стрелять на площади Минутка кому-то ведь нужно!) и отправили старшего лейтенанта Ремизова в эпицентр борьбы с режимом Дудаева. Уже через несколько дней после прибытия в часть Ремизов пропал без вести, а еще через пять месяцев объявился в районе Ведено. Его освободили из плена, наградили медалью «За боевые заслуги» и отправили на Большую землю. Уволился Ремизов с почетом, как и подобает бывшему ветерану локальных конфликтов. Через неделю он уже встречал у ворот колонии освободившегося Лисса. Вероятно, он достиг бы гораздо больших высот в действующей команде мрянского авторитета, но, как и в случае со службой, ему помешало наплевательское, легкое отношение к своей собственной жизни. Если в первом случае всему виной оказалась тяга к спиртному, то во втором – мелочность и жадность. Он не брезговал ни золотыми часами заказанной жертвы, ни его обручальным кольцом, ни бумажником. Понимая, что так дела не делаются и рано или поздно можно погореть на какой-нибудь мелочи, Лисс попросил Ремизова относиться к жизни с большей степенью ответственности. Это произошло в конце 2002 года. Ремизов был жив лишь потому, что исполнял свою «работу» четко. Через месяц, когда окончательно срослась губа и перестали болеть ребра, Ремизов дал авторитету торжественное обещание, сродни прошлой воинской присяге, исполнять все приказы незамедлительно, точно и в срок.

Ровно сутки назад Игорь Ремизов, по кличке Комик, свое обещание нарушил. Несмотря на железное алиби и минимум риска, он не сумел сделать простой вещи. Войти в номер и найти в нем документы, которыми Лисс уже целый месяц бредит во сне и наяву. Но он этого не сделал по одной маленькой причине – документов в номере не было. Какая маленькая причина, а какая большая боль!..

Провернув в голове всю свою неудавшуюся карьеру политработника-«мясника», Ремизов понял главное. Этот момент наступил бы не сегодня, так завтра. Его ошибки – это повод. А повод всегда нужно отличать от причины. Причина кроется в том, что наступил час, уже в первую минуту которого Ремизов стал опасен. Опасен тем, что много знает. Граждане, решившие срубить денег! Никогда не вставайте на путь исполнителя заказных убийств! Он в ста случаях из ста заканчивается тупиком!

Ремизов почувствовал, как неожиданно спокойно забилось сердце. Он снова превратился в человека, готового правильно прицелиться и плавно спустить курок. Когда он повернул голову, то увидел лишь темноту. Но желание жить заставило его глаза обрести способность видеть в кромешной тьме. Там на тоненьких ножках стоял столик с оставленным на нем большим анатомическим скальпелем.

Глава 7

– Я вынужден заметить, Струге, что ваше отсутствие на встрече с председателем Верховного суда – это не что иное, как презрительное отношение к своим обязанностям.

Бутурлин ел диетическую котлетку из моркови, закусывал ее кусочком черного хлеба и запивал жидким чаем. Боком навалившись на спинку стула, перед ним сидел Струге. По всему было видно, что Антон Павлович сейчас находится очень далеко от судьи из Мурманска. Их встреча произошла спустя два часа в фойе академии. Воронов с охраной покинул здание. Поскольку ныне все разговоры Бутурлина были именно об аспектах становления судебной системы и о ее дальнейшем реформировании, было очевидно, что речь одного из первых судей государства проняла судью с Севера до мозга костей. Мальчишеское бегство Струге он считал школьной выходкой.

– Вы сбежали, чтобы покурить в туалете, Струге? – поинтересовался он.

В чем-то Иван Николаевич был прав. В совершенно пустом, сияющем чистотой туалете Антон выкурил несколько сигарет. Он выкурил бы еще больше, если бы они не закончились. Теперь в его кармане лежали восемь листов бумаги формата А4, и он думал лишь об одном – как побыстрее от них избавиться. Теперь ему становилось понятно, почему Феклистов не держал их при себе. Вместе с документами находилось сопроводительное письмо от директора завода Пусыгина. И у Антона не было ни грамма сомнений в том, что эти документы отправлялись для приобщения к какому-то уголовному делу, которое рассматривал Феклистов. Сама по себе информация была невнятной. И вряд ли посторонний человек, впервые увидевший эти листы бумаги, смог бы ими воспользоваться в своих интересах. Однако тот факт, что Феклистов прятал документы в шланге, мог говорить только об одном – и он, и те, от кого он прятал эти листы, очень хорошо понимали их значимость. Очевидно, она была даже более той, о которой думал Антон, если из-за возможности обладать материалом Феклистова уничтожили. Письмо Пусыгина могло появиться на свет не только в печати. Эти документы должны были стать пронумерованными, включенными в опись листами уголовного дела. Трудно было бы поверить в то, что эти цифры могли стать причиной смерти Феклистова, если бы не письмо. Еще в туалете, поняв, наконец, за владение какой информацией мрянскому судье пробили голову, Струге отсоединил письмо от документа и положил его в другой карман пиджака. Сделал это машинально, повинуясь скорее внутренней, необоснованной логике, нежели очевидному здравому смыслу. Он думал сейчас только об одном. Дождаться окончания запланированной на сегодня учебы и связаться с Выходцевым. Неважно, заинтересуется старый следователь этими листами или нет. Поскорее избавиться от материала, передав его туда, куда хотел передать его Феклистов. Держать бумаги у себя мрянскому судье не имело никакого смысла. Полученные таким образом документы добропорядочный судья никогда не приобщит к рассматриваемому уголовному делу. Такой трюк не «прокатит» по ряду причин, главная из которых – запрет законом подобных судейских манипуляций. Важно другое, на что, очевидно, никак не мог рассчитывать судья. Теперь эти бумаги появятся уже в другом уголовном деле. В деле об убийстве судьи Феклистова. И как знать, не появятся ли они теперь, в качестве вещественных доказательств, в его деле законным образом?

Документы, переданные – теперь уже совершенно очевидно, что директором завода Пусыгиным, – сделать достоянием Закона – вот чего хотел Феклистов. Желание покойного – тоже своего рода закон. Пусть так и будет, хотя вряд ли судья предполагал такое развитие событий…

– Иван Николаевич, вы мне порядком надоели, – Струге поставил на стол пустой стакан с молочными потеками, – вымотав мне нервы за неполные сутки. Такого брюзжания я не слышал с тех пор, когда съехал с коммунальной квартиры. Там в соседках ходила бабка, чью судьбу искалечил Иосиф Сталин. Во мне она видела продолжателя дел доблестных «троек» конца тридцатых. Но вы-то… Солидный мужчина, если отбросить подробности сегодняшней ночи, уполномоченный Президентом государственный муж… Вы сами себе не надоели?

Но Бутурлин был невозмутим.

– Вы живете эмоциями, Струге. А это для судьи неприемлемо. Судья просто обязан руководствоваться в повседневной жизни анализом реальных событий.

– Я вижу, вы так и не разыскали левомицетин?

– Не юродствуйте. То, что вы называете словесным поносом, на самом деле – констатация истины. Учитесь жить скупо на эмоции, тогда эта истина станет ближе. Вот, к примеру, как вы полагаете, о чем я думаю, кушая эту котлетку?

– Только не говорите, что стараетесь увидеть истину в шматке тертой морковки! – Антон стал собирать посуду в кучу.

– Нет, Струге, я думаю о другом. В каждом явлении нужно выяснить причину его происхождения. Тогда это поможет принять правильное решение или вынести приговор. Ошибка дорогого стоит.

– На самом деле, Бутурлин, кушая эту котлетку для дегенератов, вы думаете о том, что если съедите мясную, то опять начнете гадить дальше, чем видеть! – Струге с ядовитой усмешкой встал из-за стола. – Так что не лукавьте. Нам пора в отель «Кометафорния».

По дороге им пришлось зайти в аптеку. Струге, слушая заунывные речитативы спутника, ощущал усиливающее жжение в груди. Именно там, в левом кармане пиджака, лежали прочитанные им и свернутые в трубочку документы. До его звонка Выходцеву оставалось двадцать пять минут. До приезда следователя – час. А ровно пятнадцать минут назад изрядно выпившие Чирей и Боль вошли в ванную, где оставили в темноте Ремизова…


Комик по-военному быстро оценил ситуацию. Теперь все зависело от того, как скоро двое уголовников войдут в ванную комнату. Когда они не появились через пять минут, Ремизов понял, что они не смогли пройти мимо оставленного на столе, со вчерашней ночи, спиртного. Потом понял и другое – торопиться им некуда. Люди, привыкшие к алкоголю, не успокоятся, пока не допьют все имеющееся под рукой. Судьба дала ему еще один шанс, и подвести самого себя он просто не имеет права. Первое, что теперь нужно было сделать, – снять с губ скотч. Идиот по кличке Боль наклеил его сразу после выхода Беса. В данной ситуации лишь рот может исполнить роль хватательного органа. О том, чтобы освободить руки или ноги, не могло быть и речи. Примотанные несколькими оборотами все той же липкой лентой, они давно затекли и словно слились со стулом.

Наклонив голову, Ремизов стал яростно тереть щекой о плечо. Лишь бы только отклеился уголок ленты…

Щека горела, словно ему в лицо плеснули уксусом, однако, преодолевая боль, Комик старался вовсю… Наверное, на сотом по счету движении ему удалось сделать невозможное. Прилипнув краешком ленты к рубашке, скотч медленно пополз с губ. Теперь он лишь висел, держась липким основанием на щеке. Но рот был свободен! Теперь, даже не видя в темноте столика с иезуитскими приспособлениями, ему нужно было подвинуть к нему стул. Причем так, чтобы не звякнул ни один из предметов. Комната, где происходило похмельное возлияние, была совсем рядом.

Сквозь мощную вытяжку до Ремизова доносилось завывание февральского ветра. Морозы в Москве стояли несильные, однако изредка мощные порывы ветра превращали терпимый холод в невыносимую стужу. И в эти мгновения люди, укрыв покрасневшие лица варежками или воротниками, стремились как можно быстрее оказаться в тепле. Боже, как хотел сейчас Ремизов из этого тепла попасть в буран… Прямо в этой расстегнутой до пояса рубашке, босой!

Прильнув, насколько это возможно, грудью к шаткому столику, Комик губами ощупывал поверхность его столешницы. Когда в легких заканчивался воздух, он выпрямлялся и переводил дух. Потом снова набирал в легкие кислород и снова ощупывал губами грязную скатерть столика. Его интересовал лишь один предмет – огромный скальпель, которым в анатомических отделениях морга вскрывают покойников. Он шарил губами, стараясь не думать о том, сколько трупов помнит этот хромированный инструмент. Вот он, скальпель…

Помогая языком, Ремизов втолкнул в рот его рукоять. Теперь – самое главное…

Сжав ручку зубами, Комик приблизил лезвие к широким лентам липкой ленты, сковавшей его правую руку.

Он почти плакал, когда зубы, не удерживая тяжелый предмет, скрипели по металлу. Скальпель резал скотч. Но… так медленно. Так предательски медленно!..

Лихорадочно освобождая правую руку от ненавистных пут, Ремизов услышал шаги. Это поднимались по лестнице двое изрядно подпитых садистов. Вероятно, спиртное закончилось. Еще одно резкое движение, и Комик в темноте рассек ленту на левой руке, вместе с кожей. На брючину частой дробью замолотила кровь.

Чирей и Боль войдут в ванную ровно через тридцать секунд. За мгновение до того, как в номере гостиницы «Комета» Иван Николаевич Бутурлин задаст Струге вопрос: «Скажите, Антон Павлович, люди, убившие на нашем этаже судью, уже установлены?»…


– Почему вы решили, что судью убили? – словно громом оглушенный, тихо спросил Антон.

Мурманский судья, водружая очки на нос, улегся на кровать. В академии он приобрел несколько брошюр доцента Завадского и сейчас собирался всерьез с ними ознакомиться.

– Коллега, это не у меня, а у вас теплая вода в заднице не держится, – нравоучительно произнес он. По тону соседа Струге догадался, что идти на мировую Бутурлин не собирался – очевидно, догадался, кто явился причиной его хворобы. – Вы только что звонили неизвестному мне Выходцеву и просили срочно приехать. Что вы собираетесь ему передать, Струге? Вы всерьез занялись сыскной деятельностью? Возвращение детства?

– Не суйте нос в чужие дела. – Антон наклонился и принялся зашнуровывать кроссовки.

– Ответ в стиле негра, – заметил Бутурлин. – «Это наши черные дела, белый».

Спорить с ним Струге не хотелось. Свернув документы вчетверо, он поместил их в карман куртки.

– Я собираюсь выпить в столовой чашку кофе. Вам чего-нибудь принести?

Выходя в коридор, он не имел четкого плана. Оставшиеся до приезда Выходцева полчаса он хотел провести вне компании мурманского зануды. Можно зайти в соседний номер и познакомиться с другими судьями, кому выпала от родного региона честь отстаивать лицо местного судопроизводства. Можно, в конце концов, поглазеть на Москву из коридорного окна. С высоты птичьего полета столица была более привлекательна, нежели из окна скорого поезда. Полчаса… Тридцать минут, по истечении которых Струге расскажет прокурорскому работнику о найденных документах.

Глядя на перемещающихся по коридору людей, чей вид ничем не выдавал в них работников правосудия, Струге усмехнулся. Гостиница МВД – такая же предприимчивая организация, как и все остальные. Пока платят деньги, в ней будут проживать все, кто угодно. Бизнесмены, музыканты и прочие, не относящиеся к правовому полю ягоды. Их присутствие здесь вполне оправданно – расценки других гостиниц приводили в ужас даже нефтяных магнатов с Ближнего Востока.

Снова вспомнился бывший сосед по номеру, жизнерадостный и близкий по духу. Следом, вполне обоснованно, перед взором Антона, смотрящего в окно гостиницы, возник виртуальный облик судьи из Мурманска.

При упоминании имени нынешнего сожителя на месяц Струге поморщился и уперся лбом в стекло. «Скорее бы Выходцев, что ли, приехал…»

Окно располагалось неподалеку от шахты лифта, поэтому Струге очень хорошо услышал, как рывком натянулись тросы. Лифт вез кого-то то ли вниз, то ли вверх. Услышать шум дверей на десятом этаже было невозможно. Раз так, значит – едут вверх.

«Выходцев?»…

Однако оборачиваться Антон не торопился. Двери распахнулись, и он услышал шум шагов за спиной. Пропустив их, Антон оторвался от стекла. О том, что на этаж прибыл следователь, не могло быть и речи. По коридору, двигаясь довольно резвым шагом, шли двое молодых людей. Наморщив брови, Струге стал мучительно вспоминать. Такое случается с каждым – видишь человека впервые в жизни, а внутри все говорит о том, что эта встреча – не первая. Теплые кожаные куртки, зачесанные назад длинные волосы… Стрижка модельная, претенциозная, уложенная не в «подвальной» парикмахерской, а в салоне.

Как и в случае с ящиком пожарного гидранта, Струге почувствовал внутри себя толчок! Двое в холле гостиницы! В то утро, когда он вошел в «Комету»! Внимательные, спокойные, выбритые лица людей, которые проснулись не в пять минут седьмого утра, о чем сообщали гостиничные часы, а гораздо раньше! Люди, которые работали, исполняли свои обязанности, несмотря на то что день еще толком и не начался.

Нервный Феклистов, молодые люди в холле, радушный Меньшиков… Понимая, что вместе с перечислением всего необычного, чем встретило Струге вчерашнее утро, завязалась узелком и потянулась какая-то нить, Антон отшатнулся обратно к окну. Если сейчас эти добры молодцы изъявят желание проникнуть в номер 1024, то пора делать ноги! Струге осторожно выглянул в коридор. «Добрых молодцев» уже не было. Какой из номеров распахнул им двери, Струге не знал. Но бывший следователь, а ныне – судья, всегда относился с осторожностью к тому, чего не понимал. Может быть, опять стали вспыхивать искорки бреда преследования, но перед глазами была голова Феклистова с огнестрельной дырой. Стать счастливым обладателем аналогичного «отверстия» Струге не хотелось. И некогда было ждать уехавший в неизвестном направлении лифт. Распахнув двери этажа, Антон стал спускаться по лестнице.

Закончился один лестничный пролет – и Струге услышал резкий кашель на площадке девятого этажа. Почти сразу после этого его взору предстала странная, если учесть место события, картина. Перед дверями коридора курило двое тридцатилетних типов. Именно – типов. Ведомственная гостиница МВД предназначена для расселения граждан, которые по месту службы расписываются в денежных ведомостях соответствующих структур. Может быть, для бизнесменов и музыкантов. Но уж никак не для лиц, только что освободившихся из мест лишения свободы. Эти двое, с синими «перстнями» и замысловатыми «зоновскими» тату на кистях рук, больше походили на персонажи режиссерских работ Джона Ву, нежели на скрипачей или борцов за правопорядок. По их реакции Струге догадался о том, что эти каторжане знали его в лицо.

В том, что его не пропустят дальше, Антон уже не сомневался.

Теперь становилось ясно, что первые двое номером вряд ли могли ошибиться. 1024! Без всяких сомнений, 1024… Почему-то опять вспомнился больной желудком Иван Николаевич…

Того, что слева, Антон в расчет не принял. Туберкулезник с открытой формой заболевания. С ним все будет очень просто. Проблема была во втором. Тот был несколько шире Антона в плечах, а узкий, рассеченный в нескольких местах лоб говорил о том, что перед судьей – боец, закаленный в драках, в лагерных разборках. Шагая по последним ступеням, Антон не сводил с него глаз. Заодно, профессионально оценивая его реакцию на свое приближение, пытался определить его стойку. Для человека, который занимался боксом хотя бы месяц, одним из важнейших моментов выбора действий в отношении противника является именно определение его ударной руки. Увидев, как левая нога второго, не выдержав напряжения, подалась назад, Струге спокойно вернул взгляд на подбородок соперника.

«Левак»…

Ошибиться в такой ситуации было невозможно. Ждут его. Страхуют тех, кто этажом выше. Эта засада – на всякий случай, и ее организатор просчитал все верно. Если есть хоть один шанс из тысячи, что Струге вдруг вырвется из окружения и пустится в бегство, то нет сомнения в том, что он понесет свой судейский организм именно по этой лестнице.

А ребята тем временем сконцентрировались максимально…

«Ничего, – решил Струге. – Если я ошибся, и эти двое – опера из отдела МУРа по розыску художественных ценностей, я их потом извиню…»

Обрушась с последней ступеньки всем телом, Антон сокрушительным ударом справа пробил «бойцу» в подбородок. В последний момент тот успел среагировать, но его реакции хватило лишь на то, чтобы слегка развернуть лицо…

Молниеносно развернувшись, словно ветряная мельница во время урагана, Антон вонзил сокрушающий апперкот слева по телу второго. Если первый удар получился слегка смазанным и пришелся не точно в подбородок, а в скулу, то со вторым получилось все просто идеально. И без того задыхающийся уголовник, хватая побелевшими губами воздух, отлетел к стене. Сложившись в одно мгновение, словно перочинный нож, он сейчас мучительно пытался восстановить процесс воздухоснабжения в своих дырявых легких.

Затрещало дверное стекло, разбитое затылком первого. Струге обернулся. Как он и предполагал, парень оказался из числа тертых. Удар он держал хорошо. В одно мгновение пришедший в себя «боец» отшатнулся от стены, на которую ему пришлось отлететь, и двинулся на врага…

Дважды нырнув к поясу уголовника, Антон прослушал над своей головой два отрывка из похоронного марша. Хорош тот боксер, который умеет держать удары, но гораздо лучше тот, кто их не пропускает.

Уголовник пришел в себя и снова бросился вперед.

Ххы!.. Хы!.. Хха!..

Умение нырять под удары и отшатываться в сторону позволяло противникам некоторое время тратить энергию вхолостую. Но замкнутое пространство лестничной клетки, по площади вдвое меньше стандартного ринга, заставляло обоих драться по правилам старинной дуэли, где исключена возможность отхода и смены позиции. Антон уже дважды получил по корпусу, и однажды рука «бойца» скольжением прошлась по темени.

Боли не было. В крови боксера во время боя вырабатываются такие дозы адреналина, что об истинных травмах приходится задумываться лишь через несколько часов после окончания схватки. Была лишь жажда смести со своего пути врага. Антону нужно было вниз, перед «бойцом» стояла задача обратная…

В любом случае эта стычка закончилась бы быстро. Это не арена Колизея, где можно убивать друг друга до вечера. Это гостиница МВД, правилами проживания в которой даже не предусмотрена ответственность за порчу имущества и хулиганские действия. Зато определен порядок действий после обнаружения в своем номере или в подвале мешков с гексогеном. Интересно, каким ветром постояльца гостиницы может занести в подвал? Однако такое предусмотрено. Но предусмотреть возможность того, что однажды внутри ее стен сцепятся федеральный судья и уголовник, дважды бывший чемпион Московской области, никому в голову не пришло.

Еще в годы спортивной молодости Антона Струге его соперники знали, что опустить перед Струге на средней дистанции левую руку означает одно – вспышку в глазах, которая исчезает лишь после того, как к носу подносят вату с аммиаком. Справа открыться было можно. Струге не силен в ударах левой. Но открываться перед ним слева…

Едва Антон увидел перед собой открытую левую половину лица «бойца»… Безвольно откачнувшаяся голова «бойца» подсказала о том, что тот «поплыл». «Поплыл» надолго, глубоко и смиренно…

Проход был свободен. Не желая вхолостую терять энергию для разворота к лестнице, Антон хлестко приложился к скуле еще не опустившегося на пол гангстера. Вот теперь можно спускаться.

«Теряю сноровку, теряю… – морщился Струге, растирая ссадину над ухом. – Вход перекрыть, дожидаться Выходцева… Только какой смысл вход перекрывать? Я не успею объяснить менту внизу, в чем дело, как эта четверка попрыгает, как крысы с тонущего корабля, из окон второго этажа… А может, успею?»

Он не успеет. К моменту приезда Выходцева и вызванного милиционером подкрепления о недавнем присутствии в гостинице бандитов будет напоминать лишь разбитое на девятом этаже дверное стекло да разбрызганные по стенам скудные капли крови.

Несостоявшуюся группу захвата через двадцать минут примет Лисс, а ровно через четыре минуты Выходцев и Струге поднимутся в номер 1024…

Глава 8

Кабинет федерального судьи

Ленинского районного суда г. Мрянска

Феклистова. Декабрь, 2002 год


– Разрешите, Владимир Игоревич?

Феклистов покосился на вошедшего секретаря – Олю Щеглову. Пять минут назад ей было велено строго-настрого запрещать входить посетителям в кабинет судьи. Оля должна была останавливать их в зале заседаний, смежном с кабинетом. В очередной раз форпост в виде хрупкой неопытной девушки не сработал.

– Владимир Игоревич, – запричитала, видя досаду на лице судьи, Оля, – я все помню! Но он сказал, что это безотлагательно и что вы знаете о его приходе!

Правдой это можно было назвать лишь наполовину. Феклистов действительно ждал заместителя директора Мрянского тракторостроительного завода, но не сегодня. В повестке, которую под личную роспись получил Баварцев, говорилось о том, что судья вызывает его на процесс к десяти часам утра, в пятницу. Сегодня был вторник. Любой судья в данной ситуации мгновенно поймет, что человек пришел договариваться. И сейчас Баварцев обязательно бросит фразу, которая все поставит на свои места. Он скажет: «Владимир Игоревич, я хотел побеседовать перед процессом». «Побеседовать» – значит, объяснить судье, что тому гораздо выгоднее было бы что-то сделать, нежели не сделать, или наоборот. Все зависит от настроения и возможностей судьи. А также – от его психологического настроя «побеседовать». Феклистов знал это наперед, поэтому слащавая улыбка на лице заместителя директора вызывала у него не удивление по поводу того, что подсудимый пришел каяться и искать общее с судьей, а неприязнь.

Феклистов был из тех, кто в своей деятельности руководствуется одним, святым для многих судей правилом. Без жалости и гнева. Очень простой, на взгляд обывателя, принцип. Рассуди по справедливости, в соответствии с Законом. Не лукавь и разгляди лукавство в других. Разреши верно, забыв об эмоциях.

За десять лет судейской работы Иван Николаевич постиг для себя две важных истины. Первая заключалась в том, что вынести справедливый, в соответствии с законом приговор – не самое трудное. Самое трудное в другом. Это другое и является истиной второй. Тебе всегда будут препятствовать вынести законный приговор. И в большинстве случаев заниматься этим будут люди, которым государство дало право и вменило в обязанность этого не делать. Напротив, государство в их лице показывает всем, под его флагом страждущим, лицо одного из своих столпов. Лицо власти. Власти судебной.

Феклистов – тертый калач. Его о колено не перешибешь, в процессе не заговоришь, не запугаешь и, что самое отвратительное, – не купишь. Он повидал многих, да и его познало немало. Но всякий раз, когда после объявления приговора к нему в кабинет прибредали некоторые адвокаты и говорили свою сакраментальную фразу о том, что-де приговор все равно будет отменен, Владимир Игоревич бледнел. Не от испуга или ярости. Нет, эти чувства для судьи стали чуждыми уже через пару лет службы. Он всякий раз менялся в лице от обиды. От обиды, что, как сказал этот адвокат, так оно и будет.

«Все равно ведь приговор отменят, Владимир Игоревич…» – произносит адвокат, из деликатности утаивая окончание этой фразы – «хоть он и законный».

К Феклистову в позапрошлом году зачастил адвокат Маминов. Хамоватый тип, предназначенный лишь для того, чтобы в процессах нести околосудебный бред. Феклистов знал, что господин Маминов, даже не слишком маскируя это, берет с клиентов деньги. Все бы ничего, ибо на этом принципе и основана адвокатская практика. Дело в другом. Маминов брал деньги «под судью Феклистова». Для тех, кто уже переварил первое блюдо упомянутой кухни, подается второе. Брать деньги «под» выглядит следующим образом. Маминов: «Добиться справедливого решения в отношении вашего сына можно, но это стоит денег». Убитый горем отец подсудимого: «Сколько вы попросите?..» Маминов: «Господи! Да разве мне это нужно?! Я питаюсь исключительно из тех сумм, которые вы официально проплатили в кассу коллегии адвокатов! Не я же выношу приговор…» Папа: «А сколько нужно судье?» Господин Маминов, со вздохом: «Пять тысяч долларов США…»

Но как же так?! – воскликнет изумленный обыватель. Ведь судья Феклистов – неподкупен и обязательно вынесет законный приговор?! Но ведь мы ведем речь о том, как бы его сделать… Как бы помягче выразиться?.. Достойным пяти тысяч!

Значит, второе блюдо плохо переварилось. Поднесем блюдо третье, после которого, по всем кулинарным правилам, обязательно последует десерт.

А судья Феклистов действительно вынесет приговор законный. И вовсе не потому, что не имеет понятия о виртуальных пяти тысячах в иностранной валюте. Напротив, ему, как человеку, прекрасно знающему принцип и смысл работы Маминова в качестве правозащитника, о пяти тысячах хорошо известно. Пусть Феклистов не знает конкретной суммы, но о существовании приблизительной представление имеет. Просто потому Феклистов будет беспристрастен, что его не сука родила и не она же воспитала. Феклистов раз в месяц получит аванс, потом – зарплату, по итогам квартала – премию, и еще раз – по итогам года. И все это как раз будет равняться той сумме, которую ему предлагали за один-единственный приговор. И Феклистов уже давно плевал бы через платиновые фиксы, грея живот под солнцем Греции, если бы из пятисот вынесенных им приговоров он брал бы по пять тысяч за каждый десятый.

Но Феклистов предпочитает этому поездку до работы и обратно, домой, на трамвае 19-го маршрута и отдых между Каймановыми островами и Океанией – на даче, под Мрянском. Потому что не «берет» ни за один. Честь, негодяй, блюдет…

Обыватель, мотая головой и совершенно теряясь во все более густых клубах дыма, лишь обреченно спрашивает: «А фокус-то где?» Обещали десерт? Получите.

Мэтр Маминов, нисколько не смущаясь, заявляет родителям, уже потерявшим всякую надежду спасти погибшую в дебрях лесоповала душу сына: «Судья молодец. Сыну грозило восемь лет, а я договорился на четыре. Где еще пять тысяч, которые мы теперь отнесем судье кассационной инстанции, чтобы он отменил решение? Думаю, смогу доказать в областном суде, что можно ограничиться условным наказанием».

А в областном суде Маминова уже заждался судья по фамилии Буров. Именно под его председательством теперь будет рассматриваться дело. И после мотивировочной части, в которой и дается характеристика деятельности судьи Феклистова – «не основанная на законе», будет дана резолютивная – «Приговор в отношении Сидорова отменить и дело направить на новое рассмотрение в тот же суд, НО В ИНОМ СОСТАВЕ судей. Меру пресечения Сидорову – содержание под стражей изменить на подписку о невыезде»…

В Ленинском районном суде города Мрянска, как и в любом другом, всегда найдется судья, который на этот раз рассмотрит дело так, как нужно…

Приятного аппетита. И да здравствует правосудие!

С того момента, когда Феклистов впервые увидел на пороге своего кабинета Маминова, у него резко увеличилось количество отмененных приговоров. Иными словами, изменился не в лучшую сторону один из показателей работы судьи. Да кому какое дело до этого? Будут проверять беспристрастность Бурова? Что, больше делать нечего? Выдерем Феклистова на коллегии! Это проще и менее хлопотно. Пусть повнимательнее к своей работе относится. Феклистов знал в кассационной инстанции областного суда по уголовным делам трех судей, с которыми Маминов «договориться» не мог при всем желании, одного – с которым «договаривался» иногда, и одного, с которым решал все вопросы. Фамилия последнего была Буров. Поэтому, когда Маминов произносил сакраментальную фразу о неотвратимости отмены приговора, Феклистов твердо был убежден в том, что так оно и будет. Ибо данное дело уже в ближайшее время ляжет на стол Бурова. Однако достоинства Владимир Игоревич при этом не терял. Лишь улыбался, глядя в хищное лицо мрянского адвоката. Улыбался и бледнел…

В июле 2001 года произошло то, о чем так долго говорили судьи города Мрянска. Божий гнев, взметнувшийся на ровном месте, разбил в щепки челн, в котором уверенно махали веслами Маминов и Буров. Трагедия пришла оттуда, откуда ее совершенно не ждали. Сплоховал, конечно, Маминов. Уже поверив в полное всемогущество «подельника», он направил способности последнего на один дешевый развод. Какой-то районный судья счел невозможным разводить мужа и жену, состоящих в законном браке, увидев в зале заседания одну жену. В связи с этим счел невозможным и раздел имущества по плану прибывшей мадам. Потом отказался удовлетворить требование мадам признать суженого безвестно отсутствующим, так как он уже в течение года не появляется в месте своего постоянного жительства. Не убедили судью и четверо свидетелей, которых привел в суд Маминов. Ну, не хотел судья нарушать закон добровольно! Ибо мадам жила в его доме, и не далее как неделю назад судья видел мужа заявительницы выходящим из подъезда. Бывает же такое? А мадам и понятия не имела, проживая в коттедже на берегу реки, что этот судья живет в подъезде дома, где у них была городская квартира!

И отказал судья. И тогда, как это и можно было предположить, за дело взялся Маминов. Но, то ли он неправильно Бурову ситуацию распедалил, то ли Буров неправильно понял Маминова, только судья кассационной инстанции решение отменил. Эх, знать бы раньше Маминову, да Бурову, что муж мадам, совершенно не отсутствующий, тем более – безвестно, вот уже тридцать лет нес добросовестную службу в организации, где сотрудники просто не могут пропасть без вести. Не имеют права. Кто, вы думаете, уговорил Руцкого с Хасбулатовым сдаться? То-то и оно, что об этом даже мадам не знала. Не говоря уже о Маминове с Буровым. Не знал этой строки в биографии «безвестно отсутствующего» мужа и очередной районный судья, который принял дело для нового рассмотрения. Вот он-то, по «совету-указанию» Бурова, и объявил миру, что один из заслуженных чекистов России пропал без вести. Не трудно догадаться, куда после этого казуса направил стопы уязвленный государев муж.

Однако, когда через два месяца в кабинете судьи Феклистова вновь прозвучало роковое: «Все равно ведь отменят…», Владимир Игоревич в очередной раз убедился в том, что есть болезни, уничтожить вирус которых не представляется возможным. Эта зараза привыкает к любым средам, выживая и вырабатывая в себе иммунитет к любым обстоятельствам. Эта болезнь поражает интеллект и душу, вытравляя из человека уважение ко всем, кто находится рядом. Рак – насморк по сравнению с этим заболеванием. Человек отдаст все, чтобы найти вакцину, которая могла бы спасти его от рака. Тот, кто заболевает «болезнью Маминова – Бурова», отдаст все, чтобы страдать ей как можно дольше…


И сейчас, глядя в лицо Баварцева, Феклистов в очередной раз убеждался – болезнь неизлечима. За маской уважения к судье и смиренности перед законом, Сергей Львович Баварцев, как ни старался, никак не мог спрятать маску уверенности в том, что жалкий судила, сидящий перед ним, – не более чем пешка в большой игре. И прибыл сейчас замдиректора не для того, чтобы покаяться. Так не каются. Баварцеву нужно было сейчас, закрывшись в домашнем кабинете от жены и детей, написать записку с просьбой простить его грех, переодеться в чистое, да сунуть в рот ствол охотничьего карабина. Впрочем, теперь не стреляются из-за того, что виновного ловят за руку. Сразу приходят в голову мысли о том, что самоубийство – православный грех… Похоронен будет на отшибе, за погостом… В общем, найдется тысяча причин, на основании которых самостоятельный уход с грешной земли будет признан не имеющим смысла. У Баварцева хребет крепкий.

Поняв, что данный разговор произойдет не сегодня, так завтра – обязательно, так как Феклистов знал даже его тему, он лишь отодвинул от себя очередное дело и показал на стул. То, что сейчас будет излагать Баварцев, Владимир Игоревич знал наверняка. Этих полупокаяний-полуобещаний-полупросьб он выслушал тысячи. Их цель одна – заставить судью заранее, до процесса, стать адептом религии подсудимого класса.

– Владимир Игоревич, боже мой! – удивился Баварцев, оглядывая широко раскрытыми глазами скудное убранство кабинета Феклистова. – Как вы работаете?..

– Милостью божьей, – весьма неопределенно заметил Феклистов.

– У вас даже компьютера нет! – От возмущения Баварцев даже развел руками. – Это просто безобразие.

– Компьютер у секретаря, – машинально ответил судья и усталым жестом потер переносицу.

– Должен быть персональный! – почти вскричал замдиректора. – Я сегодня же позвоню Александру Игнатьевичу. Если будет тянуть – передам вам, в качестве спонсорской помощи, с завода.

Александр Игнатьевич Мирский – начальник Судебного департамента при Верховном суде по Мрянской области.

«Нормальный ход», – усмехнулся про себя Феклистов.

– Я не инвалид и не директор детского приюта, чтобы нуждаться в помощи меценатов, Сергей Львович. Вы по делу?

Баварцев расслабился. Первый «выстрел» ушел в «молоко». Ничего, не с таких спесь сбивали…

– Да, конечно, Владимир Игоревич. – Он вздохнул, и маска смирения сменила маску возмущения. – Понимаете, ночами не сплю. В детей в школе пальцами тычут… Жена места не находит. Я все думаю – за что мне эта кара?

В школе, в которой обучались сын и дочь Баварцева, никто не мог ткнуть в них пальцем по той причине, что одноклассники Яны и Димы Баварцевых время от времени претерпевали те же «мучения», что сейчас претерпевали дети Баварцева. Они учились в элитном колледже. Периодически у родителей возникали проблемы, аналогичные проблемам Баварцева, поэтому такое положение вещей было скорее привычным, нежели из ряда вон выходящим. Между тем Баварцев продолжал:

– Наш завод был построен в 1902 году по велению царя Николая. На нем трудилась вся династия Баварцевых. Инженерами, конструкторами, руководителями. К семнадцатому году завод выпускал в год уже двести тракторов! «Мрянец» времен коллективизации ничуть не уступал по техническим характеристикам американскому «Фордзону». Мой прадед, несмотря на преследование большевиков за интеллигентское прошлое, руководил цехом по сбору машин не покладая рук. «Мрянцы» пахали поля первых колхозов, помогая сельчанам кормить горожан и выполнять программу индустриализации. В сентябре тридцать пятого мой прадед, Константин Ипатьевич Баварцев, был расстрелян. Такое дикое было время… Преследовали и уничтожали тех, кто отдавал свое здоровье и помыслы служению стране. Но его дело подхватил дед, Баварцев Петр Константинович. Во время войны на заводе изготавливались комплектующие к танкам «ИС-3». Как вы знаете, они прошли всю войну и служили потом верой и правдой на вооружении Советской Армии. В середине шестидесятых эстафету принял мой отец, Лев Петрович…

После знакомства с трагической историей жизни «Константина Ипатьевича» Феклистов понял, что его «пишут». Где-то в глубине одеяний заместителя директора тракторостроительного завода пряталась мощная звукоснимающая аппаратура, на пленке которой сейчас остался даже звук почесывания судьей собственного носа. Феклистову опять стало смешно и грустно одновременно. Феклистову было очень хорошо известно, каким образом Баварцев сел в кресло замдиректора. Когда, пару лет назад, акции тракторостроительного завода резко пошли вверх, и завод, отряхнув с себя многолетнюю труху развала, вновь стал подниматься, криминальные круги Мрянска мгновенно стали проявлять к нему недюжинный интерес. Проблема была лишь в том, что директор, тот, благодаря руководству которого завод получил возможность выполнять госзаказ на производство экспортной техники, наотрез отказался сотрудничать с упомянутыми кругами. Лидером одной из организованных преступных группировок, захотевших прибрать к рукам завод, был некто Лисс. В прошлом – спортсмен и уголовник, потом – директор станции технического обслуживания японских автомобилей, а ныне – президент корпорации, занимающейся торговлей углем. Знание инфраструктуры МТЗ, конъюнктуры рынка и возможность управлять процессами внутри завода означало захват главенствующего положения не только в Мрянске, но и во всей области. После нескольких перестрелок, причины и последствия которых до сих пор выясняются в правоохранительных органах, Лисс закрепил за собой право быть единственным из всех преступных авторитетов города, кто мог теперь решать проблемы усадки в кресло руководителя МТЗ своего человека. Не видеть этого мог только слепой. Сдвинуть с места нынешнего директора не получилось. Нельзя сдвигать с места людей, которые прибывают с «рекомендательными письмами» из Центра. Это глупо и бесперспективно. Но усадить рядом с директором купленного с потрохами служаку – реально. Так Сергей Львович и попал на завод. Получив в свое время образование в Свердловском юридическом институте, Баварцев раскрыл свой талант юриста в совершенно иной сфере. То, что он грамотен и образован, знали многие, если не все, кто вместе с ним заканчивал институт. Однако Сергей Львович пошел по другой дороге. Он отлично знал закон и судебный процесс, как гражданский, так и уголовный. Именно эти качества позволили Лиссу среди массы кандидатов выбрать для востребованной должности именно его. Кто, как не юрист, может знать, как правильно нарушать закон? Где тонко, там и рвется. А Сергей Львович лучше других знал, где бывает «тонко» всегда и когда «тонко» становится лишь при определенных обстоятельствах. Умение создавать эти обстоятельства и заставило Лисса сделать выбор в пользу Баварцева. Мир праху, конечно, его предков, но к их династийной привязанности к тракторостроению он не имел никакого отношения. Благодаря его труду на заводе Лисс знал о всех процессах, происходящих там. А заодно мог влиять и на решения, принимаемые там. Потому и было смешно федеральному судье Ленинского района города Мрянска Владимиру Игоревичу Феклистову.

А грустно было по причине того, что люди, подобные Баварцеву, вместе с приобретением высокой должности теряют чувство реальности. Вместе с приказом о назначении они совершенно забывают о том, что совсем недавно над их глупыми поступками смеялись все, кто их знал. В одночасье мудрыми не становятся. Это закон неписаный. Природный. Сорокалетнего тупого мужика один день на руководящей должности умным не сделает. Забыл об этом и Баварцев. Поэтому сейчас, держа в кармане пиджака диктофон, надеялся на то, что Феклистов сморозит какую-нибудь глупость, роковую для себя. Авось потом и пригодится? Законным способом ее не используешь. Об этом ему и адвокат Успенский вчера говорил, наставляя на сегодняшнюю разведку боем. Однако расшатать стул, сидя на котором судья будет думать о справедливом приговоре, будет можно.

Эх, если бы дело рассматривал не Феклистов, а кто-нибудь другой! Все могло быть гораздо проще. Но председатель суда отписал дело именно ему. Увещевания из областного суда на председателя не подействовали…


Вот об этом сейчас думал Владимир Игоревич, глядя на затянувшего свой рассказ Баварцева. Тот пока ничего не просил и ни на чем не настаивал. Вероятно, перед прибытием этого ходока над ним поработал неплохой психолог.

– Сергей Львович, я устал. Зачем вы выкапываете передо мной корни своего генеалогического древа?

– Поймите, Владимир Игоревич, я хочу, чтобы до вас дошел смысл тех страданий, которые годами преследуют Баварцевых. Ваш приговор, который вы вынесете через месяц…

– Стоп! Ни слова больше. Вы не можете знать, когда я вынесу приговор. Также вы не можете знать – какой именно. Для его вынесения я покину зал и уединюсь с заседателями в совещательной комнате. Своим мудреным рассказом вы пытаетесь оказать на меня давление. Сергей Львович, я хочу напомнить вам, что вы находитесь под подпиской о невыезде. И тот факт, что вы пришли ко мне, никоим образом не повлияет на ход процесса. Вы лишь сами себе причиняете головную боль. Мне кажется, что я произношу лишние слова. Если я не ошибаюсь, вы неплохо разбираетесь в вопросах отправления правосудия. Значит, знаете и о том, каким образом только что пытались нарушить его сами и склонить к этому меня. Зачем вы убеждаете судью в том, что ему никак не поможет вынести правильное решение? Тем более вы делаете это незаконно.

– Почему «не поможет»? – глупо прокололся Баварцев. – Напротив, мой приход должен повлиять на ваше решение. Я честен и пытаюсь вам это доказать.

– Вот видите! – усмехнулся, теперь уже открыто, Феклистов. – А говорите, что не давите на меня.

Сергей Львович растерялся:

– Поймите, Владимир Игоревич! Если бы я продал эти девятьсот восемьдесят тракторов в Иран, то зачем мне было гнать их составом через Прибалтику?! Директор говорит, что я в нарушение закона и в обход процедуры оформления изменил содержание документации готовой продукции! Могло ли так быть? Как за два года можно утаить на заводе почти тысячу машин?! Да не просто утаить, а вывезти и продать?! Это же нонсенс!!

– Что-то я не пойму, как ваш предыдущий рассказ связан с тем, о чем вы говорите сейчас… – Феклистов внимательно посмотрел на вспотевшего Баварцева.

«Вот сука!» – едва не вырвалось у Сергея Львовича.

– Я хочу… Я хочу, чтобы вы поняли одну важную вещь, Владимир Игоревич, – Баварцев, обмякнув, пытался достойно хотя бы завершить разговор. О том, что он не состоялся и цели визита не достигнуты, он уже понял. – Фамилия Баварцевых уважаема в городе. Ее знает каждый, кто живет в области. Нас расстреливали, унижали, но мы все равно делали свое дело. Человеку, носящему фамилию Баварцев, к клевете не привыкать. Но должен же этому наступить конец?! Мы, потомки, помним и чтим имена наших предков. И продолжаем заниматься тем, чем занимались в свое время они. А они несли на своих плечах, как и мы, весь груз российского машиностроения. Я невиновен, ваша честь. И хочу, чтобы за то время, которое пройдет до вынесения вашего справедливого приговора, вы как следует разобрались в этом уголовном деле. Возможно, оно возбуждено не без оснований. Но фамилия Баварцевых тут ни при чем.

«Молодец, – мысленно похвалил замдиректора Феклистов. – Скромненько и со вкусом».

– Вы закончили?

– Да!

– Вы несколько опережаете события. – Феклистов кашлянул и подтянул к себе отложенное дело. – Ваша пламенная речь очень напоминает последнее слово подсудимого. Но оно произносится в конце процесса, а не в самом его начале. А насчет «как следует разобраться» – можете не переживать. Я за это ежемесячно получаю зарплату. Вы на своих плечах несете груз российского тяжелого машиностроения, а я – ответственности за отправленное правосудие. Кстати, пришли вы немного не по адресу. Обязанность контролировать процесс того, как вы свой груз носите, где поднимаете и где опускаете, лежит на прокуратуре, а не на суде. Засим прощаюсь.

Было видно, как разочарован Баварцев. Впервые за два года ему вновь пришлось пережить унижение от понимания собственной глупости. И тем страшнее было будущее. Судья тактично произносил фразу за фразой, не касаясь важных тем, а у Баварцева складывалось впечатление, что Феклистов раз за разом бросает его через бедро.

«Ясно одно – этот мужик на «морковку» не «ведется»…»

Эта аллегория пришла на ум неожиданно. Когда Баварцев шел к двери, перед его взором почему-то появился осел. На его спине сидел хозяин и держал перед носом осла, на веревочке, морковку. Осел видел морковку. И шел лишь только потому, что ему очень хотелось ее съесть. Идти по другой причине осел отказывался.

Тема «оплаты труда», завернутая в фантик спонсорства, не прошла так же, как не прошла тема возвышенных чувств. Перед Баварцевым сидел каменный монумент, имя которому было – Владимир Игоревич Феклистов.

– Сергей Львович… – раздалось за его спиной.

Повернувшись, он увидел судью, задумчиво потирающего ладони.

– Мне вот какая мысль пришла в голову, Сергей Львович… Если вы и другие потомки так свято чтят память своих предшественников, тогда почему ни в одном из поколений детей не называли именами своих предков?

Баварцев вышел без ответа.

Глава 9

Февраль 2003 года


– Будем надеяться, что ваш коллега не пострадал, – сказал Выходцев, выходя из лифта в коридор десятого этажа.

Струге молчал. При всей своей антипатии к Бутурлину он вовсе не желал ему вреда. Он даже корил себя за шутку с «просроченными» котлетами.

На пороге комнаты они остолбенели.

Номер напоминал помещение, в котором разорвался крупнокалиберный артиллерийский снаряд. Ни одна из вещей не лежала на своем месте. По полу были разбросаны купленные мурманским судьей брошюры, гардеробы обоих судей валялись по всей площади комнаты. Антон с удивлением рассматривал свой галстук, который непостижимым образом оказался на люстре и сейчас свисал с нее, как умерщвленная змея. Досталось даже телевизору. Славный отечественный «Рубин», вызвавший отрицательные эмоции у Бутурлина, лежал рядом со стойкой и всем своим видом напоминал о том, насколько эти эмоции были необоснованны: чудо отечественной электроники продолжало давать «Сегодня» даже после падения с высоты одного метра. Единственное, что вызывало недоумение, была Татьяна Миткова, которая рассказывала о новостях, лежа на боку. Но главной достопримечательностью, конечно, был Иван Николаевич…

Мурманский судья, фривольно закинув ногу на ногу, лежал на гостиничной кровати с самым невозмутимым видом. Одной рукой он прижимал к носу окровавленный платок, а второй держал прямо перед собой «Судебный вестник». Обе линзы его очков были разбиты, что, впрочем, не мешало ему знакомиться с новыми постановлениями Пленумов Верховного суда. Судя по тому, как уверенно судья отложил в сторону чтиво, становилось ясно – он ждет Струге.

– Иван Николаевич, дорогой! – обрадовался Антон, увидев соседа хоть и потрепанным, но живым. – Что здесь произошло?! Они не сильно вас покалечили?

– Струге, за свои сорок три года я не встречал человека более опасного, чем вы. – Разбитые очки Бутурлина напоминали окуляры оптических прицелов.

Его рассказ был немногословен, но содержателен. Сразу после ухода Антона в их комнату вошли двое верзил и спросили, где судья. Поскольку в номере числилось два судьи, Иван Николаевич, уже догадавшийся, что с российской юриспруденцией гости не имеют ничего общего, поинтересовался – какой именно. Его вопрос почему-то вызвал шквал негодования, а попытка встать была расценена как вызов. После одного-единственного удара в нос, в результате которого майка мурманского судьи мгновенно окрасилась в пурпурный цвет, «мерзавцы приступили к несанкционированному обыску». В воздух взметалось все, что имело принадлежность к судейскому сообществу, – костюмы, записи, книги и даже предметы личной гигиены. Один из беспредельщиков хотел даже вскрыть крышку телевизора, но не смог ее отломить. Через мгновение Бутурлину наконец-то задали вопрос по существу.

– Где документы, крыса?!

Иван Николаевич потянулся к тумбочке, чем на секунду успокоил ярость негодяев. Но после того как он предъявил свой паспорт, его очки приняли нынешний вид. Еще через мгновение в кармане одного из налетчиков зашипела радиостанция, и неизвестный, говорящий утробным голосом, сообщил:

– Митя, падва сломал мне челюсть! Валите на фиг! Документы у Стгуге с собой!..

После этого оба налетчика исчезли так же неожиданно, как и появились.

Струге было не до смеха. Во-первых, из-за него пострадал совершенно невинный человек. Вряд ли можно было предположить такое развитие событий, однако жизнь Антона Павловича уже давно должна была научить его быть готовым к любой неожиданности. Во-вторых, все оказалось гораздо серьезнее, чем он предполагал. Даже стычка на лестничной площадке не обещала столь стремительного продолжения.

Вызывать группу Выходцев не торопился. Он был из тех следователей, которые сначала думают, а потом делают. То есть – мудрым. Заниматься фальсификацией, сиречь – укладывать найденный Струге пакет обратно в гидрант, а потом при вызванных понятых вновь извлекать его уже не имело смысла. Неизвестные преступники уже знают, что пакета там нет. Серьезность совершаемых преступлений предполагает серьезное отношение к проводимому следствию. И изначальное строение работы на мистификациях и получении вещественных доказательств при помощи незаконных приемов могло привести лишь к одному исходу. Тот же Генрих Падва, или Резник, или иной другой, им подобный, кто не просто умен, а умен до безобразия, развалит дело еще до того, как оно вступит в стадию судебного разбирательства. Убийство судьи и скрывающиеся за ним мотивы этого преступления – не карманная кража, где следователь может позволить себе расслабиться и допустить пару ляпов. Виновные с улыбкой встанут со скамьи подсудимых и покинут зал суда после первого же заседания. Однако ясно было и другое. Никто не может гарантировать безопасности Струге и Бутурлина. Они находятся в состоянии повышенной опасности даже внутри этих стен ведомственной гостиницы МВД. А раз так, то Иван Николаевич имеет полное право знать то, что известно Струге и Выходцеву. Собственно, знали они не много, однако мурманский судья должен знать, за что его бьют в лицо, если имевший место инцидент будет иметь свое продолжение.

На уборку номера ушло десять минут. Еще пять на то, чтобы Выходцев смог объяснить уважаемому администратору причины возникновения кровавых потеков на стенах лестничной клетки девятого этажа. Женщине были совершенно безразличны причины боестолкновения, она рассматривала поведение судьи Струге как хулиганство и дебош. Еще администратор пообещала сообщить о поведении Антона Павловича по месту службы.

– Пива напьются, потом безумствуют! – проявляла недюжинные способности своей памяти администратор. – Чего от них гражданам в суде ожидать?

Пришлось Борису Сергеевичу выйти с администратором вон и уже за пределами номера объяснить, что та не права. То, что Их Чести защищают, Струге и Бутурлин поняли по едва донесшейся до их слуха фразе Выходцева: «Если я еще раз увижу ваш золотой оскал, я вам на него сигнализацию поставлю». Никакой грубости. Исключительно на «вы».

Через полчаса, успокоившись, вся троица разместилась за выдвинутым на середину номера столом.

– Давай, Антон Павлович, начнем с самого главного и самого непонятного. Почему из всех постояльцев гостиницы братки решили искать документы у того, у кого они находились на самом деле, – у тебя?

Ответа на этот вопрос не было.


Волоча за собой примотанный к ноге стул, Ремизов уходил прочь из ванной. Его с трудом переставляемые ступни оставляли жирные следы бурой крови. Они были настолько склизки, что Комик уже дважды едва не поскользнулся. Он уносил из ванной комнаты и чужую, и свою кровь. Из глубоко рассеченной руки она частыми каплями падала под ноги убийцы. Ремизов чувствовал, что слабеет. «Не дай бог так похмеляться каждому…» – думал Комик, продолжая скрипеть по паркету стулом. Похмелья уже не было. То, что происходило последние три минуты, способно снять абстинентный синдром мгновенно.

Сил срезать с ноги липкую ленту уже не было. Он хотел только одного – быстро зализать раны и убраться прочь из этого дома. Сейчас, подходя к так и не прибранному со вчерашнего дня столу, он уже четко представил себе схему последующих действий. Остановить кровь, пока он еще в состоянии это сделать, и покинуть дом прежде, чем вернется Саша Бес. А это прибытие означало лишь одно. Неминуемую смерть. Ремизов же хотел жить. Сейчас, когда он пережил то, что с ним случилось по его собственной глупости, он хотел жить как никогда. Стресс последних нескольких минут еще не выветрился из его разворошенного разума, и он, медленно ступая по полу, вновь и вновь переживал случившееся…

Комик прижал скотч к губам за мгновение до того, как в ванной вспыхнул свет. Кровь, предательски хлынувшая из его предплечья, могла выдать его в любую секунду. Еще минуту назад он мечтал о том, чтобы отсутствие Боли и Чирья продлилось как можно дольше, а сейчас молил бога об обратном – чтобы те вошли как можно быстрее.

И они не заставили себя ждать.

– Созрел? – спросил, улыбаясь звериной улыбкой, Чирей.

От обоих садистов пахло спиртным, что лишний раз убедило Ремизова о вреде похмелья во время работы. Дождавшись, пока оба усядутся на свои зрительские места, он резко выбросил из-за спины свободную руку…

Отточенное до остроты бритвенного лезвия полотно скальпеля без звука рассекло гортань Чирья почти до самого позвоночника. Едва рука завершила полукруг движения по своей орбите, из огромной раны, не оставляющей ни единого шанса на жизнь, хлестнула кровь. Даже Ремизов, повидавший на своем веку десятки смертей в различных ее проявлениях, на мгновение ужаснулся. Черная жидкость, вырываясь фонтаном из горла бывшего санитара морга, густой струей заливала все стены ванной. Неестественный цвет кафеля, который из голубого превращался в автомобильный «вишневый металлик», заставил Боль окаменеть. В тот момент, когда по стенам прошлась первая волна, он почему-то с равнодушием подумал о том, что именно такой цвет имеет «Альфа-Ромео» Лисса…

Запах крови мгновенно перемешался с запахом алкоголя и заполнил всю ванную. Чирей, не в силах вымолвить ни слова, дергался в углу, обводя потолок безумным взглядом. Он сжимал шею так, словно только что намазал ее клеем и с надеждой ждал момента, когда свершится чудо – она склеится. Но чуда не свершалось. Жизнь выбрасывалась из него мощными струями, заливая лица Боли и Комика бордовыми волнами. Прошло всего три секунды, а одежду всех троих участников этого страшного представления уже невозможно было различить ни по цвету, ни по фасону.

Первым пришел в себя Ремизов, моргая потяжелевшими веками и стараясь смотреть так, чтобы пахнущая железом кровь не заливалась в глаза, он вскочил на ноги и заслонил собой лежащие в углу орудия пыток от Боли. И в тот момент, когда Комик, схватив еще живого отморозка за шиворот, уже отводил назад свободную руку, Боль наконец пришел в себя…

Его крик за мгновение до того, как скальпель почти на полтора десятка сантиметров вонзился в его сердце, стоял в ушах приближающегося к столу Комика…

Оставив еще конвульсирующие тела в ванной, Комик шагнул в комнату. Казнь произошла с точностью до наоборот. Жертва убила своих палачей. Выбрасывая из ящиков комода постельное белье и вещи, Комик оставлял на них пятна крови. Каждое прикосновение к вещам переносило на их белоснежную свежесть грязные воспоминания о недавнем убийстве. Чувствуя, что теряет сознание от потери крови, Комик с упорством маньяка искал шелковые нитки и иголку. И, когда под его ногами образовалась уже довольно внушительная лужа крови, он их нашел.

Оценить характер ранения Комик мог только сейчас, когда стирал с руки постоянно выделяющуюся кровь.

– Только бы не вены… – шептал он. – Господи, только бы не вены…

И его мольба была услышана. Глубокий продольный порез, что предстал его взору, был рассечением мышцы предплечья и больше ничего. Ничего, если не учитывать того, что потерял столько крови.

Дотянувшись до непочатой бутылки водки, стоящей на столе, он зубами сорвал с нее крышку и направил горлышко в рот. Потом, откинув назад голову, он сжал зубами край наволочки и долго лил сорокаградусное спиртное внутрь глубокой раны. Лишь только его воспаленный мозг мог слышать этот беззвучный дикий крик…

Об анестетиках не могло быть и речи. Их просто не было. Лишь эта водка…

Стежок за стежком, теряясь от тошноты понимания того, что делает, Ремизов зашивал свою руку. Он вслух просил себя держаться и не терять присутствия духа. От боли и пережитого стресса хотелось рыдать во весь голос, но, подавляя в себе проявления слабости, Комик думал лишь об одном. О мести. Он знает имена двух человек, которые всего за несколько часов стали его кровными врагами. Если в процессе отправления мести возникнут еще какие-то имена, они присоединятся к первым двум.

Теперь нужно было привести себя в порядок, разыскать одежду и исчезнуть из этого, насквозь пропахшего смертью дома…

На столе запиликал мобильник Чирья. Конечно, это Саша, чье имя теперь значилось в списке Ремизова под № 2. Бесу никто не ответит, значит, уже через час он окажется тут. Есть час, чтобы уйти.

С трудом натянув на палец здоровой руки снятый Чирьем перстень, Ремизов в последний раз осмотрелся…

Глава 10

– Я не хотел бы вмешиваться в следствие, – заявил Бутурлин, пытаясь сделать невозможное – соединить в единое целое две половинки одной из разбитых линз очков. – Более того, я бы вообще предпочел не вникать в смысл событий, происходящих за пределами моих интересов. Этим должен заниматься Борис Сергеевич, как я понимаю. Превышать свои полномочия, превращаясь в частного сыщика, я не собираюсь. Существует моральный кодекс поведения судьи, который гласит о…

– Существует много чего, что гласит о ваших правах и обязанностях, – парировал Струге. – Например, Закон о статусе судей утверждает, что вы независимы, Иван Николаевич. Вы слишком независимы, Бутурлин, когда рассматриваете иски о защите чести и достоинства одного депутата Мурманского облсовета к другому, зная, что через несколько лет эти же депутаты будут утверждать вас на очередной срок полномочий? А когда вы получали в суде квартиру, вам не предлагали попутно рассмотреть пару-тройку дел так, как вы совсем не планировали? И не третировали ли вас, вспоминая все ваши отмененные в кассационной инстанции приговоры? Поэтому не будем дискутировать о моральном кодексе судьи. Я тоже не горю желанием участвовать в этих разборках, однако оказаться на месте Феклистова я хочу еще меньше. Так что заткнитесь и постарайтесь вникнуть в суть происходящего.

Несмотря на все протесты Бутурлина, разговор тем не менее налаживался. Перед исследователями лежали документы, в истинный смысл которых желали вникнуть все, кроме мурманского судьи. Однако из-за стола он не уходил и буравил бумаги глазами.

– Мне кажется, – после некоторого молчания заметил Выходцев, – вот на этом листе – время отправления в банк сумм. Посмотрите, Струге, в распечатке указано время и шестизначное число. Как думаете?

– Знаете что, товарищ следователь! – отозвался Бутурлин. – Брали бы вы эти листы да рассматривали их в прокуратуре! И не вмешивались в незаконную деятельность судей!.. Ну, я вас умоляю, какие суммы? Это же очевидно даже для слепого! Время, с точностью до секунды – это момент телефонного разговора! А шестизначное число – телефонный номер вызываемого абонента! Во всех суммах указывается число с применением запятых, а здесь запятых нет. Вы в прокуратуре работаете или в санэпидемстанции? Забирайте бумаги и покиньте нас!

Отмахнувшись от коллеги, как от мухи, Струге продолжал перекладывать листы. После тирады Ивана Николаевича Выходцеву пришла в голову мысль. Изучение документов сейчас ничего, кроме ненужной суеты, не вызовет. Однако что эти двое, совершенно не похожих друг на друга людей, могут оказать ему неоценимую помощь, было несомненно. Он решил последовать совету и на время покинуть эту совещательную комнату. После встряски, которую ему учинили двое громил, мурманский судья к разговору явно не расположен. Возможно, что и Струге тоже – после боя со второй парочкой. Мудро рассудив, Выходцев решил оставить в покое и одного, и второго. День близился к завершению, а нагнетать и без того напряженную обстановку не имело смысла.

– Вот что, господа… – Борис Сергеевич решительным жестом сгреб листы в кучу, – отдохните и восстановите силы. Сегодня по телевизору встреча с ветеранами «Торпедо», советую посмотреть… Антон Павлович, я буду у себя в кабинете, а потом – дома. Если что – не стесняйтесь, звоните.

– Не волнуйтесь. Мы не позвоним, – ответил за всех Бутурлин. – Работайте спокойно. Мы даже не намекнем вам о своем существовании.

Выходцев подавил коварную улыбку. Он рассчитывал появиться в этом заведении с восходом солнца…

– Интересно, я дочитаю к концу обучения этот журнал или нет? – задал риторический вопрос Струге, возвращаясь к странице, на которой остановился в час ухода Меньшикова.

– Обязательно дочитаете, – заверил Бутурлин. – И вернетесь домой живым! Если постараетесь не вспоминать о сегодняшнем дне.

Струге стало скучно. Одно присутствие этого человека подавляло в нем всякую возможность радоваться жизни. Даже желание посмотреть столицу, в которой он не был уже несколько лет, улетучилось и не возвращалось. Спихнув с кровати журнал, он расплылся щекой по подушке и нажал на пульт телевизора. Эдвард Радзинский с очередной историей…

«…– И тогда государь император Александр, получив от Бонапарта письмо, воскликнул: «Славься, Россия, мы в мире!»…»

– Черт!.. – Антон подскочил на диване, словно ужаленный змеей.

– Господи боже… – запричитал Бутурлин, – Струге, вы дадите мне сегодня изучить хоть одно из постановлений?!

– Какие могут быть постановления? – отмахнулся тот. – Я письмо Выходцеву забыл отдать…

Поправив на распухшем носу изувеченные очки, Бутурлин даже не удостоил его ответом. Он считал Струге окончательно потерявшим как рассудок, так и свой статус. Ровно через один час и сорок минут, когда постановление было изучено и в нем были подчеркнуты карандашом нужные мысли, судья отложил сборник в сторону.

– Какое письмо, Струге?

В дверь постучали.

Глядя на то, как Антон быстро соображает – где самое надежное место в этом номере, Иван Николаевич спокойно заметил:

– Они бы не стучались. Войдите!

Дверь приотворилась, и на пороге появился среднего роста человек лет сорока. Короткая стрижка с едва различимой в светлых волосах сединой, подчеркнутая аккуратность даже в столь скромном облачении, как рубашка с костюмными брюками, и до блеска сияющие летние черные туфли выдавали в нем человека педантичного и… В руках он держал бутылку коньяка «Арарат». Значит, и общительного, не чурающегося благородных напитков. Судя по обволакивающему его коньячному аромату, некоторое количество этого великолепного спиртного он уже принял. И это несмотря на то, что бутылка была не почата.

– Я прошу прощения. Будучи волею судеб заброшенным в центр цивилизации из глубины России, я чувствую себя несколько скованно. Я не ошибусь, если предположу, что вы – представители класса судей?

Незваный гость был адвокатом Злобиным. Он был, по его словам, хорошо известен в столичных кругах. Однако Струге и его коллега слышали эту фамилию впервые в жизни.

– Ну и что? – беззлобно рассмеялся Злобин. – Я вот о вас никогда не слышал, однако верю в то, что вы – достойные люди. А посему прошу вас разделить со мной этот сосуд. Знаете, так тоскливо в гостинице по вечерам…

Он, как и Струге, прибыл в Москву в командировку. Коллегия адвокатов Свердловской области отправила преуспевающего юриста за тем же уловом, за коим прибыли и хозяева номера 1024. Для изучения практики работы судов и новых постановлений и решений. Понятно, что ни на какие установочные лекции, типа той, которую посетил Бутурлин, Злобин ходить не собирался. Он намеревался прибыть в академию тогда, когда начнется непосредственно начитка новых тем. Именно по этой причине он прибыл не вчера вечером, а сегодня днем. Это же обстоятельство плюс внезапное одиночество заставили мэтра немного взгрустнуть и пропустить пару рюмок в соседнем с гостиницей кафе. Напротив выхода из станции метро «Проспект Вернадского». Понимая, что нужно с кем-то познакомиться, иначе настроение испортится совсем, Злобин Марат Михайлович вынул из дорожной сумки «дежурную» бутылку «Арарата» и направился в ближайший номер. Ближайшим с его, 1022-м, оказался номер 1024-й. Его неожиданное появление перед Струге и Бутурлиным объяснялось лишь этим.

Неожиданно для Антона Иван Николаевич сменил спесь на радушие и вскоре уже совершал над столом возмутительные для Струге манипуляции. На столешнице, извлеченные из сумки Бутурлина, появились: баночка красной икры, восхитительный сервелат, голландский сыр и упаковка нарезанного на пластики кижуча. Хищно наблюдая за приготовлениями Бутурлина, Струге вспоминал тот час, когда его сосед польстился на две котлетки из столовки. Думая, куда бы спрятать письмо Пусыгина, которое по-прежнему лежало в кармане его куртки, Антон отвалился на подушку. Слушая беспрерывную болтовню двоих, неожиданно к масти сошедшихся друг с другом мужиков, он думал о том, как позвонить Выходцеву. Позволить сделать звонок при этом щеголеватом адвокате он себе не мог, не хотел и повторять попытку спуститься вниз, к вахте. То, что в гостиницу МВД может проникнуть любой каторжник или находящийся в федеральном розыске отморозок, он уже не сомневался. Выходцев обещал усилить пост на первом этаже, где постоянно дежурил милиционер, но это также ничего не гарантировало.

Не прошло и четверти часа, как разговор зашел о таинственном убийстве в номере гостиницы «Комета». Злобин, прибывший недавно, понятно, ничего об этом знать не мог. Никто не рассказал ему о случившемся и при вселении. Складывалось впечатление, что убийство судьи в гостиницах российских городов – обыденное дело. Бутурлин на правах хозяина рассказал адвокату все, что знал. Струге уже несколько раз толкал Ивана Николаевича под столом ногой, но это имело такой же успех, как если бы он пинал ножку стола. В окончание этого Бутурлин еще и выдал:

– Что это вы меня под столом постоянно шпыняете, Струге? От вас одни неприятности.

Одним словом, если между кем и возникла нить доверительных отношений, то не между Струге и Бутурлиным. С большим участием судья из Мурманска откликался на аристократические манеры Марата Михайловича. Глядя на этот тесный союз судьи и адвоката, Антон с досадой отметил для себя тот факт, что если Бутурлин так трепетно относится к своей мантии, то первое, что он не должен был делать, так это садиться за один стол с адвокатом с целью распить бутылку коньяка. На том месте, где малознакомые судья и адвокат распивают чарку, там заканчивается беспристрастность судьи. Антон за долгие годы службы судьей уже не раз убеждался в том, что земля имеет форму чемодана, и за каждым его углом можно встретиться. Причем в не самое удобное для тебя время. Выпьешь с адвокатом на брудершафт, а потом он, нежданно-негаданно, заявляется к тебе в процесс в качестве защитника подсудимого. Вот какая нелепость…

Выслушав однажды, на заре своей судейской карьеры, дружеский совет председателя никогда не брататься с возможными участниками процесса, Антон поступил по отношению к себе еще более строго. Он вообще никогда и ни с кем не садился за один стол. Избегал свадеб, именин и похорон. Старался ни у кого не оказаться в долгу или кому-то что-то пообещать. «Нищета», – первое, что придет в голову тому, кто видит судью лишь издалека, совершенно не задумываясь о его истинных проблемах и условиях жизни. И, завернув в газетный лист пятьсот долларов, пойдет к адвокату, который был на крестинах племянника судьи. Кто, как не этот адвокат, побывавший на таинстве крещения родственника судьи, может с ним договориться в пользу передавшего ему пятьсот баксов обывателя? Ведь именно этому судье отписано дело по гражданскому иску обывателя.

Наконец свершилось то, чего опасался сидящий на кровати, вдалеке от стола, и не притрагивающийся к снеди Струге…

– Крути ни крути, а завтра этого Выходцева, пожалуй, снова увидеть придется, – заявил Бутурлин, стягивая зубами кожу с ломтика кижуча. – Струге забыл передать ему письмо!

– Какое письмо? – не понял Злобин. По всему было видно, что адвокату уже самому надоела добродушная трепотня Ивана Николаевича, но он, как истый джентльмен, прервать его или выразить нежелание сменить тему разговора не смел. Поглядывая на Струге, словно досадуя на то, что этот спокойный парень чурается их компании, Марат Михайлович разливал коньяк по рюмкам.

– Какое?.. – задумчиво продолжал жевать Бутурлин. – Какое?

– Да оставьте вы! – по-доброму перебил его Злобин. – Антон Павлович, да выпейте же коньяку!

– Не хочу, – машинально ответил Струге.

Вздохнул и поднялся. Недочитанный журнал опять упал на кровать.

– Благодарю. Нет настроения. Вы с кем устроились в номере?

Злобин признался, что пока в номере один.

– Вы позволите мне сделать от вас звонок домой? Не хочу вам мешать, а разговор, как понимаете, немного личный…

О чем речь?! Злобин тут же протянул ему ключи, и Антон вышел.

Выйдя из номера, Струге быстро осмотрелся. Коридор был пуст, и лишь приглушенные разговоры в номерах свидетельствовали о том, что гостиница живет своей жизнью. Антон Павлович сделал два шага и оказался напротив двери с цифрами «1022». Выпустив из ладони мешающий брелок в виде деревянной груши, он вставил ключ в замок.

Открыв дверь, Антон вошел в номер. Номера похожи, как две капли воды. То же расположение мебели, тот же узор обоев. Разница лишь в том, что они были более темного оттенка, а на стойке стоял не «Рубин», а «JVC». Даже телефоны схожи.

«Думаю, Злобин не обратит внимание на то, что ему завтра дежурный не выдаст счет за междугородний телефон. Он просто об этом забудет».

Струге не собирался звонить Саше в Тернов. Вытащив из кармана визитку Выходцева, он уверенно набирал номер его домашнего телефона…


Повесив трубку, Антон посмотрел на часы. Половина одиннадцатого вечера. Бесшумно закрыв дверь номера Злобина, Струге проскользнул мимо своей двери, краем уха услышав громкую речь Бутурлина. Иван Николаевич, вероятно, никак не мог оправиться от потрясения, поэтому Струге оставалось лишь удивляться, наблюдая нечто новое в нем – необычайное красноречие.

Лифт привез судью на первый этаж и устало зевнул створками. В тот момент, когда они закрывались, Антон Павлович уже подходил к дежурной на первом этаже. Это была та самая женщина, что оформляла его в номер в день прибытия.

Опустив формальности представления – после побоища в гостинице жильца по фамилии Струге знал уже весь персонал, он лишь дружелюбно кивнул этой даме с шиньоном. Этого вполне хватило для начала разговора.

– Вы хорошо помните тот день, когда убили судью?

– Знаете, такие дни незабываемы, – призналась женщина. Она говорила и рассматривала засохшие бисеринки крови на белых вставках куртки Струге. – Особенно если это случилось позавчера, да еще и в мою смену.

– Тогда вы наверняка помните, в котором часу покойный Феклистов последний раз зашел в гостиницу?

– Знаете… – женщина поморщилась. – Я точно помню, что этот судья прибыл за день. За день до того случая…

– Вы ничего не путаете?

– Милок! Путают по пьяни. Я здесь десять лет сижу, и если я буду всех путать, то меня вышибут с работы. В день, предшествующий убийству, Феклистов вошел в гостиницу в десять часов вечера и больше никуда не выходил.

«Милок» напряг память. Действительно, в то утро, когда он столкнулся с постояльцем номера 1017, Антон Павлович не заметил на его одежде следов от растаявшего снега. Значит, Феклистов куда-то собирался. Тогда что заставило его вернуться в номер?

«Скорее всего, тот решил проследить, не заметил ли я его манипуляций с пожарным гидрантом», – решил Антон.

– А вы прокуратуре об этом сообщали?

– А прокуратура мне этот вопрос не задавала, – ответила женщина.

Попрощавшись, Антон поднялся на свой этаж.

Глава 11

Антон вернулся в свой номер в тот момент, когда там уже вовсю шла дискуссия о недозволенных приемах государственных обвинителей в судебных процессах прошлых лет.

– Вы знаете, как делают представители обвинения? Склоняют граждан к подаче жалоб в кассационные инстанции, а после составляют прокурорский протест!

«Какая новость, – мысленно ужаснулся Струге. – Кто бы мог подумать?!»

– Безобразие, – соглашался Злобин. – Я понимаю ваш гнев.

Приходу Струге он радовался, как ребенок. За те десять минут, пока Антон отсутствовал, Бутурлин, очевидно, довел его до состояния крайнего умственного истощения. Бутылка на столе была наполовину пуста. Струге был оптимистом. Поэтому первое, что он сделал, войдя в номер, отметил: «Бутылка наполовину полна». Значит, разговор будет продолжен. Просто так адвокат уже не уйдет – такт не позволит, а выгнать его за дверь с недопитой бутылкой не решится Бутурлин. Но последнему мешала не врожденная тактичность, а возможность выговориться перед тем, кто его может выслушать в этой гостинице. Со Струге этого не получалось, да и не могло получиться.

Антон присел на край кровати. Лежать при госте, даже отказавшись от участия в совместной выпивке, он считал неприличным.

Струге согласился со следователем в том, что приехать в гостиницу тому следует не сейчас, а поутру. Тем более что Выходцева Антон Павлович застал не дома, а в служебном кабинете.

– Я пока знаю лишь одно, Антон Павлович, – сказал он Струге, – все звонки были сделаны на Мрянский тракторостроительный завод. Коллеги в этом городе сообщили, что их ведомство возбудило уголовное дело по факту исчезновения с территории завода девятисот тридцати тракторов на общую сумму девять миллионов триста тысяч долларов США. Следствие закончено, дело передано в суд. Отгадайте, кто его рассматривает?

– Не рассматривает, а – рассматривал… – с хрипотцой ответил Антон, поняв все.

– Совершенно верно. Феклистов Владимир Игоревич. Судья с десятилетним стажем работы.

– А что по подсудимым?

– Хороший вопрос, – похвалил Выходцев. – Я бы тоже его задал в первую очередь, даже не подумав о том, что кто-то работает над этим всего несколько часов…

– Да!.. – усмехнулся Антон. – Тороплю события… Честно говоря, мне самому все это становится очень интересно. Тем не менее как судья обещаю вам не совать свой нос в дела следствия. Приезжайте, письмо интересное. Вам будет о чем подумать.

– Я пошлю к вам машину, Антон Павлович, – извиняющимся тоном произнес Выходцев. – С минуты на минуту поступит звонок из Мрянска, и я, как вы понимаете, не могу его пропустить. К вам приедет человек по фамилии… Впрочем, вы его уже видели, так что не ошибетесь. Наш молодой выпускник юрфака. Помните его? Меня же ждите завтра, в восемь. Отвезу вас в академию на «Волге». Не доводилось ездить по Москве в прокурорской машине с синими маячками?

– Типун вам на язык, Борис Сергеевич…

На том и расстались.


– Пожалуй, господа, я ненадолго вас снова покину… – Струге в смущении поднялся с кровати и направился в сторону ванной. – Иван Николавич, дорогой, если ко мне прибудет человек, не сочтите за труд стукнуть мне в дверь.

Не слушая ответа, Антон зашел в ванную. Если не «стукнет» Бутурлин, то это обязательно сделает Злобин. Адвокат, несмотря ни на что, нравился судье. Скромен, умен, тактичен. Первое впечатление часто бывает обманчиво, однако одно из перечисленных качеств – ум, за ширмой не спрячешь.

«Как там говорил Бутурлин? Зри в корень? Вот именно».

Включив на полный напор душ, Антон примостился на корточках в углу ванной. Он хотел запомнить письмо наизусть перед тем, как оно попадет в руки Выходцева…

Струи били в дно ванны. Они заглушали не только хруст разворачиваемой бумаги, но и разговор снаружи.

«Судье Ленинского районного суда Феклистову В. И. Уважаемый Владимир Игоревич! Перед тем как послать вам документы, я навел о вас справки и получил рекомендации, которые меня вполне устроили. Теперь я считаю своим долгом сделать так, чтобы найденные мною документы стали достоянием закона. Они оказались в моих руках случайно, и я рад был бы отдать их в руки правоохранительных органов еще тогда, когда следственная группа работала на моем заводе. Однако характер деятельности этой группы позволяет мне сделать однозначный вывод о том, что данные документы никогда не лягут в основу обвинительного заключения. Я не силен в юриспруденции, а тот, кто у нас занимается правовыми вопросами, сам находится под судом. Не уверен, что текст письма позволит приобщить его к уголовному делу, так как я не обучен юридическим терминам и понятиям и я далек от правил отправления правосудия, однако уверен в том, что вы как судья, рассматривающий дело по фактам хищения с вверенного мне завода, обязаны знать правду. Это письмо – лишь сопроводительная записка для тех документов, что я вам передаю. Поскольку я стал их владельцем лишь волею случая, я снял с документов копии, которые и собираюсь вам передать. Пропажа подлинников позволила бы преступникам предпринять действия, могущие помешать вам. Я не сомневаюсь, что вы вынесете законный приговор, основываясь лишь на собственной беспристрастности и существующих в деле материалах. Однако перед тем как его оглашать, не сочтите за труд ознакомиться с содержимым «моих» документов. Несомненно, на их расшифровку и выяснение содержащейся в них информации уйдет некоторое время. Однако это время ничто по сравнению с тем, что завод может погибнуть из-за слабо разбирающихся в его инфраструктуре милиционеров и прокуратуры. Нахождение на заводе упомянутых мужей можно выразить тремя словами: глупость, жадность, обман. Именно эти качества проявили работники прокуратуры и оперативный состав отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Поэтому подумайте о Законе настоящем! Ибо то, что лежит на столе перед вами, – не уголовное дело, а ложь. С уважением, директор АОЗТ «МТЗ» Пусыгин А. А.»…

От стука в дверь Антон вздрогнул.

Отойдя к душу, он крикнул:

– Одну минуту!

Ровно столько ему и понадобилось для того, чтобы смочить волосы, выключить воду и, вытирая голову полотенцем, выйти из ванной.

– К вам пришли… – Злобин, улыбаясь, кивнул в сторону двери.

Понимая, что посланец Выходцева не зашел в номер не по причине вежливости, а по какой-то другой, Струге шагнул в коридор. Перед ним стоял… сам Выходцев.

Ни слова не говоря, он подхватил судью под руку и повел по коридору.

– Нам нужно срочно поговорить. Все вопросы потом. Черт, куда я вас веду в таком виде?! Немедленно оденьтесь. Не задерживайтесь в номере ни единой лишней минуты.

Обескураженный, Антон вернулся и стал одеваться.

– Вам все не дает покоя мысль найти причины смерти Феклистова?

Смахнув с вешалки норковую шапку, Антон вывалился в коридор.

– В чем дело, Сергеич?!

– Антон, потом… – Выходцев уходил к лифту, давая понять, что Струге должен быстро следовать за ним. – Все потом…


Комик, шатаясь, вышел на дорогу.

Теперь у него оставалось чуть меньше десяти минут. Бес не встревожится, если Чирей не будет подходить к телефону пять минут. Но если в домике на Рублевском шоссе трубку не будут снимать около часа, Сашу, как и Лисса, замучат подозрения. Этот час истекал. Ремизов знал, что долго эти двое мучиться не будут.

Перебинтованная рука покоилась на марлевой петле, перекинутой через шею. Перед выходом из дома он обыскал карманы убитых им палачей и нашел в них все, что искал, – свой бумажник с деньгами, пластиковыми карточками и документами. Стараясь не думать о боли в предплечье, Ремизов шел по дороге, смотрел в накатанную колею, и в ее ледовом отражении, как в экране телевизора, видел ужасную картину: Чирей, резко выдыхая воздух, бьет и бьет ему в солнечное сплетение…

От этих воспоминаний тело сотрясала ужасная дрожь. Ремизов хотел забыть об этом хотя бы на некоторое время, но едва начинал думать о чем-то другом, как мысли вновь возвращались назад. Он молил бога, чтобы не началось заражение крови.

Мысли о мести не покидали Ремизова даже в тот момент, когда он был близок к потере сознания. Ему не хотелось даже верить в то, что придется умереть неотмщенным. Убивать Ремизов умел. Но никогда не испытывал к жертвам ненависти или жалости. Убийство за деньги не предусматривает проявления сентиментальных начал или откровенного зверства. Однако Лисса и Сашу он убивал бы тысячу раз, бесплатно, и испытывал бы при этом ни с чем не сравнимое удовольствие. Более того, он готов был отдать все, что имел, лишь бы побыстрее к ним подобраться. Когда они ответят за обман и муки своего «бойца» Ремизова – уже неважно. Они умрут тотчас, как Комик почувствует себя сильным, в состоянии держать в руках нож или нажимать на спусковой крючок.

Но пока об этом не могло даже идти речи. С теми повреждениями, что он уносил из домика Лисса, умнее было бы отлежаться несколько дней в тихом, теплом месте.

Выехавшая из-за поворота машина показалась Ремизову даром с небес. Коротко махнув здоровой рукой, он замедлил ее ход.

– Куда? – поинтересовался, приспустив стекло, водитель.

– На Варварку…

– Ты знаешь, сколько это будет стоить?!

– Плевать…

Водитель задумчиво шмыгнул носом. Мужик не вызывал впечатления платежеспособного клиента. Однако развернутый перед его простуженным органом обоняния туго набитый «лопатник» лишил все подозрения оснований. Он открыл дверь рядом с собой. Но пассажир уселся сзади.

«Видать, из шишкарей», – решил парень. Будучи водителем начальника строительной компании, он хорошо знал привычку руководителей, презрев место рядом с водителем, садиться сзади, справа.

Однако Ремизов занял заднее место по другой причине. Ему вовсе не хотелось, оставляя за спиной два трупа, оставить в памяти этого «калымщика» все свои внешние антропометрические данные и особые приметы. Рядом с трупом остались инструменты, о предназначении которых даже не приходилось задумываться, а его распухшая рука могла запросто подтолкнуть даже начинающего сыскаря к мысли о том, что попутчик этого водилы – искомый убийца.

– А на Варварку – куда?

– Ты вези, вези… До Варварки еще доехать нужно.

Часть II

Глава 1

Москва. 10 января 2003 года…


Отправив Ремизова в последний путь, в свой дом, Лисс немного успокоился. В конце концов, не все так плохо. Феклистов уже никогда не появится в Мрянске, и дело будет рассматривать другой судья. Надежда на «удачное» его завершение вновь обрела некий смысл. Бумаги Баварцева, которые непостижимым образом оказались в руках директора завода, в дело не попадут. Пока не попадут. Если их взял Ремизов – он скажет об этом. Лисс не припомнит случая, чтобы Чирей и Боль не разговорили какого-нибудь молчуна. Но даже если этот бывший вояка проявит недюжинный героизм и умрет, стиснув зубы, это тоже не страшно. Ведь основная задача – не завладеть финансовой документацией Баварцева, а пресечь возможности попадания их в уголовное дело. Если же Комик не врет и документы он на самом деле спрятал в гидрант, а оттуда они попали в руки мистера «Х», то такое развитие событий тоже не вызывает больших опасений. Для того чтобы задокументированный процесс исчезновения техники с МТЗ стал достоянием общественности и вызвал разрушительный процесс, нужно знать, что бумаги обязательно нужно привязать к делу, рассматриваемому судьей Феклистовым. А для этого шланг нужно соотнести с номером 1017.

– Бред какой!.. – вырвалось у Михаила Юльевича.

Он сидел в своем кабинете и, надев очки, смотрел в одну точку под собственным портретом работы Шилова.

Есть одна причина, которая никак не давала Михаилу Юльевичу оставаться с холодным рассудком. Судья с набившей оскомину фамилией Струге разговаривал с Феклистовым. Это теперь Михаил Юльевич знает. А если, поговорив, он зашел в номер к Феклистову? Если тот, боясь за судьбу документов, успел их передать?

«Быть уверенным в обратном нельзя, ведь я не знаю, о чем Струге разговаривал со следователем прокуратуры потом, оставшись с ним наедине. Допустим, документами завладел Струге. Двое придурков, посланных в разведку, уверяют, что мужик, отдубасивший их на лестничной площадке девятого этажа, держал в кармане какой-то сверток», – сгусток мыслей медленно ворочался в голове Лисса последние часы.

– Ты сам видел этот сверток, контуженый? – допытывался сутки назад Лисс.

– Нет, – отвечал тот, прижимая ладонь к зашинированной челюсти. – Но я их офюфъял во время схватки. Что-то твегдое у него в кагмане было…

– Может, ты на его член наткнулся? – настаивал Лисс.

– Не, шеф. Свегток был.

Верить двоим наркоманам – себя не уважать. Вместе с тем и Саша говорил, что ничего примечательного, кроме очкастого коротышки, в номере Струге обнаружено не было. Оставалось лишь подозрение, основанное на фактах. Струге разговаривал с Феклистовым, значит, тот мог передать ему бумаги.

Однако, как бы коряво ни прошла тщательно спланированная операция, результаты, хоть и сомнительные, достигнуты.

Пусть теперь господин следователь голову над этим делом сломает. Главное, нет Феклистова. Нет Ремизова, и пока еще не всплыли на свет документы. Однако, для того чтобы «пока» превратилось в твердую уверенность, нужно заставить замолчать Струге. Пока он не сунул свой нос в документы, если факт того, что он ими завладел, имеет место. В любом случае Лисс скоро об этом узнает…

Сеанс аутотренинга подходил к концу. Михаил Юльевич, прикинув все «за» и «против», немного успокоился.


Выходцев понял очень важную для себя истину. При таком наличии подозреваемых, то есть при их полном отсутствии, отпускать от себя Струге было бы непростительной глупостью. Опознать напавших на него и Бутурлина мог лишь Антон Павлович.

Сидя за рулем «Волги», следователь рассказывал судье о своем разговоре с коллегами из Мрянска. Оказывается, за несколько дней перед отъездом в Москву Феклистов приезжал в Мрянскую областную прокуратуру и разговаривал с прокурором. Слушая Выходцева, Антон удивлялся тому, насколько схожи проблемы и судьбы всех судей. Он даже не старался прикинуть в уме, сколько раз ему самому приходилось попадать в такую ситуацию. А она возникала практически сразу после того, как на стол Струге ложилось очередное уголовное дело с массой фигурантов, имеющих политический и финансовый вес. Масса, имеющая вес… Закон судебного разбирательства.

В середине декабря прошлого года Феклистову было отписано для рассмотрения уголовное дело по факту пропажи девятисот тридцати тракторов марки «МТЗ» производства местного тракторостроительного завода. Получая такое дело, любой судья поймет, что в его жизни намечена очередная полоса препятствий, со своими хитросплетениями и замысловатыми барьерами. Рассмотрение такого дела и вынесение по нему законного приговора – сродни преодолению штурмовой полосы препятствий. При этом каждый из стоящих рядом будет делать все возможное, чтобы судья запутался в лабиринтах и совершил ошибку. И самое удивительное в том, что обе стороны будут делать одно дело – мешать следствию и при этом преследовать собственные интересы. Единство и борьба противоположностей…

Заявление в прокуратуру подал через юристов МТЗ ныне действующий директор. Но в этом заявлении директор не просто отметил факт исчезновения почти тысячи машин со склада готовой продукции. Он изложил свою позицию, с указанием возможных версий и направлений работы для правоохранительных органов. Пропажа почти тысячи большеколесных тракторов с заводской стоянки, равной по площади двум футбольным полям, не происходит просто так. Раз – и тракторов нет. «Вчера стояли, а сегодня утром смотрю – нет…» Это пояснение достойно пьяного сторожа, оставленного для охраны шанцевого инструмента. Естественно, что трактора уходили с завода с соблюдением всех норм и правил. Фактуры, заказы, гарантийные письма, товарно-транспортные накладные…

Проблема заключалась в другом. Директор удивился тому, с какой частотой приходят рекламации от партнеров завода, в которых указывается на то, что, «несмотря на вовремя полученные вами платежи, трактора в количестве таком-то на общую сумму такую-то в нашу организацию не поступали»… Однако документы оформлялись, а упомянутые трактора с заводской стоянки уходили в соответствии с требованиями оформленных документов.

– Триста двадцать машин ушло в Пермь, двести – в Тамбов и так далее… – объяснял, глотая сигаретный дым, Выходцев. – Все закончилось так, как и должно было закончиться. Обращениями в арбитражный суд обманутых партнеров завода. Дело приобрело новый цвет. Темный и махровый. Попробовав разобраться в ситуации самостоятельно, директор выяснил для себя один лишь факт. Фирмой-посредником при всех продажах была организация под названием «Лисс-уголь». И президентом этой компании был не кто иной, как известный криминальный авторитет города Мрянска Михаил Юльевич Лисс. Бывший спортсмен, тридцати девяти лет от роду. И тогда директор догадался о причинах настойчивости влиятельных лиц города, которые почти силой усадили в кресло его заместителя человека по фамилии Баварцев. Именно Баварцев Сергей Львович занимался работой по освоению рынка и установлению экономических взаимоотношений с предприятиями страны. Одним словом, в функциональных обязанностях Баварцева указывалось на то, что он отвечает за организацию четкого взаимодействия с экономическими структурами внешнего рынка. Проще – именно Баварцев торговал тракторами. Иначе говоря – готовой продукцией, от имени завода.

Вот так и родилось заявление в прокуратуру. Заявление, в котором фамилия Баварцев упомянулась одиннадцать раз на пяти листах, отпечатанных посредством принтера. Кто только не занимался этим уголовным делом в течение последнего года! Управление по борьбе с организованной преступностью, отдел по борьбе с экономическими преступлениями, сама прокуратура…

В декабре 2002 года уголовное дело, состоящее из пяти томов, с допросами восьмидесяти шести должностных лиц и просто свидетелей, с предъявленными обвинениями четырем фигурантам, легло на стол Владимира Игоревича Феклистова. Пролистав его впервые, грамотный судья сразу понял, что время его беззаботной, размеренной жизни, с приговорами по кражам и грабежам в очередной раз закончилось. Наступает время борьбы не столько за закон, сколько с людьми, которые в нем правят. Обвиняемыми по делу значились Сергей Львович Баварцев, заместитель директора МТЗ города Мрянска, и группа сотрудников Баварцева. Многие упоминали и о человеке по фамилии Лисс, имеющем в определенных кругах кличку Лис. Именно под этой кличкой его знал весь город. И трудно было понять, в какой из областей своей деятельности этот гражданин использует воровское погоняло, а в какой – благопристойную фамилию, ибо никто из горожан никогда не делал разграничений между его преступной и легальной деятельностью. «Лис» – значит, дело гиблое. «Лисс» – значит, будет на ТЭЦ уголь. Вот такие, прямо противоположные выводы. А сколько город заплатил за этот уголь Лиссу? Или – Лису? Об этом знает лишь горсовет. Но проще допытаться правды у Лисса, нежели у этого законодательного собрания. Однако кто бы ни упоминал об этой фамилии, сути дела это не меняло. Гражданин Лисс, как участник преступной деятельности Баварцева, в деле не упоминался. Совершенно очевидно, что Баварцева «сливали» заинтересованные в этом люди. Значимую роль в этом сыграла и следственная группа, работавшая на заводе. Сыграла тем, что за столько месяцев работы она ни разу не упомянула в своей деятельности на МТЗ фамилию Лисс. И это при том, что Феклистов, не желая того, практически ежедневно получал информацию о том, что мрянский авторитет играет в деле пропажи тракторов далеко не последнюю роль. Тем не менее Закон суров, но он – Закон. Феклистов имеет право рассматривать дело лишь в рамках предоставленных следствием доказательств, обвинений и иных материалов…

Давление началось практически с первого дня. Уже через два часа после того, как судья принял дело к рассмотрению, раздался звонок из мэрии. Председатель комитета по общественным связям сокрушался по поводу трагического недоразумения, которое произошло во время следствия. Его недоумение было столь откровенным, что Феклистов попросил его умерить пыл и не беспокоить во время работы. Потом еще звонок, еще… Казалось, весь мир сошел с ума. В середине декабря к нему явился сам Баварцев. Встреча, вопреки ожиданиям заместителя директора завода, закончилась ничем.

– Он охрану просил? – поинтересовался Антон, поражаясь тому, как схожи на необъятных просторах страны проблемы судей. По делам, подобным тому, что рассматривал Феклистов, Струге сам не единожды выносил приговоры. Были звонки, было откровенное давление, была охрана.

– Да! – решительно ответил Выходцев. – Ему сразу выделили автомобиль и двоих бравых ребят из местного СОБРа. Но уже через три дня он от нее отказался. На третий день его жена вышла гулять со спаниелем. С крыши раздался выстрел, и кобелек издох почти сразу. Жена в истерике сообщала вызванным милиционерам приблизительное время и место выстрела, а он уже звонил председателю суда с целью отказаться от охраны. Ему просто дали понять, чтобы он не грузил себя иллюзиями относительно того, что может спрятаться за чью-то спину.

Струге грустно усмехнулся:

– Я даже могу догадаться, что еще Феклистов рассказал мрянскому прокурору. Как на судью давить, если квартиру он уже получил, льготы у него не отнять и взятки судья не берет? Законом! На квалификационную коллегию судей при областном суде обрушится шквал жалоб граждан на действия судьи, несовместимые с занимаемой им должностью. Он, оказывается, ругается в заседаниях матом, объявляет приговоры, не удаляясь в совещательную комнату, то есть заранее, не рассматривает заявленные в процессах ходатайства, утаивает письменные ходатайства… И этот бред обязательно будет рассмотрен. Однако существует мнение о том, что есть исключения из правил, а есть непосредственно правила. Если на судью напишет жалобу какой-то сумасшедший раз в месяц, то это нормально. Не бывает такого, чтобы кто-то остался доволен приговором или решением судьи. И это называется исключением из правил, на которые обычно смотрят сквозь пальцы. Но когда жалобы появляются в таких количествах, да еще перед подведением годовых итогов качества работы судей… Все очень просто, уважаемый Борис Сергеевич. Отработанный, испытанный вариант. Есть в областном суде, и около него, товарищи, которые банально провоцируют граждан на написание жалоб в отношении конкретного судьи.

А параллельным путем будет продолжаться отработка тебя предыдущими методами, с предложениями «снять осаду» и вознаградить за «честный труд». И пока ты объясняешься с коллегами в областном суде, то кобелька твоего кто-то пристрелит, то дочь около школы какой-то незнакомец попросит привет тебе передать…

– Черт!.. – вырвалось у Выходцева. – Если опустить детали, то ты угадал. Феклистов отправил жену с дочерью в Луцк и остался один. В конце декабря случился первый процесс по делу Баварцева. Меру пресечения всем подсудимым он оставил без изменения. Оснований менять подписку на арест у него не было. А кроме того, нужно было немного охладить пыл этих старателей внутри судейского сообщества и вне его. После первого заседания Феклистов не выяснил для себя ничего нового. Все только началось. Тогда Феклистов решил взять тайм-аут, благо подвернулась командировка на ненужную учебу. Антон Павлович, неужели вас так притесняют?

Голос Выходцева был насмешлив. Казалось, он пересказывал все услышанное от мрянского прокурора дословно, без комментариев, однако сам в то, что говорил, верил мало.

– Вы думаете, судья – это власть? – Струге поднял взгляд, который заставил следователя напрячься. – Да, по одному вашему звонку ребенку найдут место в той школе, в которой вы захотите, чтобы он обучался. Ваши водительские документы гаишник с извинениями вернет. Вы не допустите на порог своего дома ни одну рожу, если эта рожа не предоставит постановление на обыск с санкцией самого Генерального прокурора! Вы решите любые бытовые проблемы в любой администрации в свою пользу. И все будут уважительно относиться к вам до тех пор, пока вы носите на плечах мантию!! Но о вас вытрут ноги, высморкаются в отворот вашего пиджака и выбросят, как собаку, на улицу, если вы не будете соблюдать правила, которые установились до вас! И я сейчас говорю не о тех правилах, которые написаны в законах и присяге судьи! Я говорю о правилах волчьей стаи, где правосудием правит самый сильный вожак! Попробовал бы я на конференции судей вякнуть что-то относительно неправомерных действий лиц в областном суде! От меня полетели бы перья! Мне бы изгадили всю жизнь, технично подводя к тому, что я не пришелся ко двору! Судья «власть» до тех пор, пока его деятельность не задела нерв настоящей власти… Судья, Борис Сергеевич, самое бесправное существо. И самое тяжелое то, что он понимает, какими методами его давят, а поделать ничего не может. Есть закон, который превыше всего… Это для обывателя, приходящего в суд лишь для того, чтобы разрешить свою проблему, судья – неограниченный правитель, управу на которого можно найти лишь у некоторых настоящих слуг закона в вышестоящем суде. Потому Фемида и носит повязку на глазах, Борис Сергеевич, чтобы не видеть рож этих некоторых своих слуг…

«Судьей нужно становиться, если ты сирота, – мелькнуло в голове Антона, – без жены, детей и спаниеля». И следующее, о чем подумал Антон, были мысли о беременной жене и немецкой овчарке Рольфе, которых он оставил, уезжая в Москву…

– Боря!.. Отдаю тебе главное!

Еще раз пробежав письмо глазами, он передал его Выходцеву. Тот сложил его и уложил в карман. Судя по всему, заняться им он решил после. А сейчас ему нужно было закончить рассказ.

– За неделю до убытия в Москву Феклистова в кабинет мрянского прокурора позвонил директор завода и рассказал о каких-то документах, которые он передал судье Феклистову. Но прокурор меня уверил, что сам он об этих документах ничего не знает.

– Теперь понятно, как людям, преследовавшим Феклистова, стало известно о документах! – воскликнул Антон. – А я-то голову ломал…

– Остается лишь догадываться о том, как этот директор, настырный борец за справедливость, передал эти бумаги. Если он сделал это в Мрянске, тогда мне кажется сомнительным, чтобы Феклистов таскал их с собой. Если уж пытаться добиться истины, то не нужно носить с собой вещественные доказательства. В этом случае и голову разобьют, и документы отнимут. Мы видим, что первое все-таки произошло, а второе – нет. Значит, бумаги Феклистов с собой не вез, иначе с ним бы это произошло еще в Мрянске. Тогда как они оказались в Москве?

Струге молча снял с «Панасоника» Выходцева трубку и быстро набрал номер.

– Алло? «Комета»? Это из прокуратуры. Скажите, на имя судьи Феклистова не поступало ли корреспонденции? Да, да, того самого… Когда? Спасибо.

Повесив трубку, Антон доложил:

– Пакет на имя Феклистова Владимира Игоревича был получен им лично, на вахте, вечером предшествующего убийству дня. А письмо поступило утром того же дня.

– Вот суки! – было непонятно, в чей адрес, выразился Выходцев. – А мне ничего не сказали!.. Но Феклистов-то! Почему он сразу не передал документы директора следствию?! Ведь можно было дело отправить на дополнительное расследование в связи со вновь открывшимися обстоятельствами!..

Но эту вину Феклистова не принял Струге.

– Уважаемый Борис Сергеевич… Работа судьи предполагает не только четкое исполнение предписанных законом правил и процедур отправления правосудия, но еще и выполнение элементарных требований профессиональной этики. Судья не имеет права общаться с людьми, желающими дать нужную информацию по делу. И не имеет права приобщать к материалам уголовного дела доказательства, добытые с нарушением закона. Судья – не сыщик. Поэтому рассматривает лишь то, что сумели предоставить все стороны. И выражает мнение, основываясь лишь на том, что имеется. Феклистов вряд ли восхищен деятельностью Баварцева и иже с ним, но если в деле не будет веских доказательств его вины, он будет оправдан. Теперь, услышав от вас о Феклистове очень многое, я могу сказать о том, что люди, его убившие, совершили страшную ошибку. Он никогда бы не позволил каким бы то ни было документам попасть в уголовное дело таким образом… Никогда. Эти люди совершили ошибку…

Антон не сомневался в действиях Феклистова. Он сам никогда бы не позволил себе поступить иначе, как это сделал судья из Мрянска. Города, чьи трактора пользуются таким успехом…


Рассказ Выходцева мог быть лишь тем начальным принципом поиска возможных подозреваемых, который был способен лишь родить версию. И ничего более. Понятно, что ни Лисс, ни Баварцев, а именно об этих двух людях упомянул Выходцев как о возможных виновниках всех бед, в гостинице «Комета» появиться не могут. Более того, сам Выходцев сомневался даже в возможности их прибытия для разборок в Москву. Понятно, что если они и имели причастие к убийству Феклистова и нападению на Струге, то лишь как организаторы. Но доказать их вину, не имея показаний исполнителей, практически невозможно. Вот самое короткое изложение проблемы, с которой сталкиваются следователи при обнаружении всех признаков заказного убийства. При устойчивом словосочетании «заказное убийство» все следователи начинают морщиться, словно им в рот залетела навозная муха. Это то преступление, торопя раскрытие которого начальство и днем и ночью будет рвать печень. Приступая к расследованию данного рода преступлений, следователь прокуратуры, как правило, натыкается на одну из двух проблем. Первая – есть возможные организаторы преступления, но нет исполнителей. Вторая – есть исполнители, но напрочь отсутствуют организаторы. Выходцев столкнулся с мутирующим вариантом проблемы № 1. Если пролистать послужной список мрянского судьи, особенно ту его часть, где фигурирует полный реестр рассмотренных им уголовных дел и вынесенных по ним приговоров, то можно убедиться еще в одной удивительной вещи. За восемь с лишним лет желающих смерти Владимира Игоревича набиралось что-то около пяти-восьми сотен. Выходцеву не хватит и загробной жизни, чтобы отработать всех. «Тракторная» версия, безусловно, имеет право на существование. В этой истории замешаны люди, которым смерть Феклистова, конечно, принесет удовлетворение. И не только моральное. Поэтому пока есть время, нужно спокойно заняться Лиссом и Баварцевым. Нужно же с чего-то начинать…

Борис Сергеевич в течение всего дня слушал Струге и с грустью думал о том, что иногда ему просто необходим переводчик. Дело не в том, что Выходцев был никудышным юристом. Как раз наоборот, юристом он был первоклассным. Просто в ходе разговора судья предполагал такое развитие событий и делал такие выводы, что волей-неволей ему приходилось признавать тот факт, что за двадцать с лишним лет работы следователем он не видел еще очень многого.

Отпускать от себя Струге Выходцев не собирался. Лишь Струге знает, до какого состояния должен довести судья подсудимого, чтобы единственно верным способом спасения последнего явилась смерть первого. И главное – лишь судья может знать то, что неведомо всему остальному окружающему миру, – как правильно, с надеждой на дальнейшую безнаказанность, уничтожить человека, которого защищает закон. Судью. Государственного служащего, неприкосновенность которого закон обнес высоким частоколом без единого лаза.

Волею судеб случилось так, что Струге заинтересован в расследовании убийства, возможно, больше, нежели сам Выходцев. Борису Сергеевичу, в отличие от судьи, не угрожает опасность. Это понял даже Струге, который до определенного момента был в этой истории совершенно ни при чем. До того момента, пока любопытство не победило в нем осторожность. В то мгновение, когда он вытаскивал из рукава пожарного гидранта документы Пусыгина, он сменил свою роль стороннего наблюдателя без комментариев на роль преследуемого. И теперь Антон Павлович становился опасным сам.

Глава 2

Когда Струге ехал в Москву, он утешал себя тем, что компенсацией за беспредметное просиживание штанов в академии будет знакомство с историей России. Храм Христа Спасителя, Лубянка… И еще много чего, что казалось еще более невозможным. Может, удастся воочию увидеть переходящих улицу Табакова или Райкина. Это то, о чем думалось.

Однако на поверку оказалось, что ему не суждено увидеть не только Табакова, но и ректора академии. Все знакомство со столицей ограничивалось разглядыванием города из окна персонального автомобиля прокурора Москвы, которым вволю пользовался Выходцев. Еще недавно в душе теплилась надежда сходить во МХАТ, а теперь Антон готов был отдать все на свете, лишь бы уехать отсюда побыстрее и, по возможности, живым.

На этаже сидит охранник. Кто объяснит Струге, что он здесь делает? Внизу, на вахте, сидит бдительный милиционер, опытным взглядом выщемляя из толпы любого, кто приехал не по назначению. А на этажах – «пятнистые» ребята с чарующей надписью «SEСURITY». Что делать тут этим «секьюритистам»? Работать фильтром «тонкой» очистки после прохождения потоком фильтра очистки «грубой»? Интересно, как при такой разветвленной сети безопасности в гостиницу умудряются проникать уголовники. Проникать – ладно. Но как им удается незаметно исчезать?

Антон остановился около столика дежурной по этажу. Охранник с традиционной «спортивной» стрижкой, неуютно шевеля шеей в хомуте куртки, разгадывал сканворд. Шея аллергически розовела и выдавала мучения ее хозяина. Пробежавшись по сканворду глазами, Струге определил, что страж порядка мучается над вопросом: «Сын деда?» Неудивительно, что лист девственно-чист.

Рядом со столиком стоял еще один стул. Опустившись на место дежурной по этажу, Антон только сейчас привлек к себе внимание. В глазах двадцатилетнего парня стоял вопрос, и было непонятно, что его мучает – как правильно написать слово «отец», или недоумение по поводу появления незнакомца.

– Я живу на этом этаже, – пояснил Антон Павлович. – А вы, стало быть, тут несете службу. Тяжело?

– Да нет вроде…

«Кто бы в этом сомневался…»

– Нужно держаться, – посоветовал Струге.

– Стараемся.

«Я видел».

– Вы же на этом месте не круглые сутки сидите? Вот я, к примеру, всего во второй раз на этом стуле охранника вижу.

– Оно понятно, – согласился охранник. – Нам еще нужно этажи осматривать. Нас тут двое на всю гостиницу, да еще старший смены на втором этаже. Час на девятом этаже, час на шестом. Так и передвигаемся.

Струге подумал о том, что при таком «мастерски» составленном табеле постам можно запросто обойтись и без охраны.

– А вы не помните, кто дежурил на этих этажах утром того дня, когда здесь убили судью?

Глядя в напряженно окаменевшее лицо сотрудника охраны, Антон напомнил:

– Четвертого января дело было.

Загнув на руке столько пальцев, сколько было необходимо, охранник сказал:

– Меня точно не было. Я на следующий день заступил. Мы сутки через сутки работаем.

Теперь пришла очередь загибать пальцы для судьи.

– Тогда, парень, ты сегодня работаешь не в свою смену.

– Верно… – Тот улыбнулся. – А… кто вы?

– Над этим убийством я и работаю. – Более неопределенной фразы Струге придумать не удалось. – Так как насчет замен?

Охранник махнул рукой. Объяснений Антона ему показалось предостаточно.

– Это все из-за сменщика.

– А кто он?

– Охранник наш. Если точнее выразиться – сменщик. Он уже четвертые сутки на работу не выходит и не сообщает о себе. Я всегда говорил, что эти «чеченцы» парни с прибабахом. Сегодня он нормальный, а завтра у него переклинит, и приходится выходить на службу вместо него!

– А ты не помнишь, когда он последний день был на работе? – Поощряя искренность, судья протянул парню раскрытую пачку «Кэмел».

От угощения тот отказался, но дал ответ, который заставил Струге напрячься.

– А вот в тот день, когда судью грохнули, он и дежурил. И после этого его никто больше не видел.

– А зовут-то этого прогульщика как?

– Без понятия, – охранник усмехнулся. – Он всего-то два раза на работу вышел. Из новеньких. Я всегда говорил, что от «чеченцев» толку нет. Одни куражи да беспредел.

Поблагодарив молодого человека, Струге направился в номер. Он хотел сейчас только одного – упасть на кровать и уснуть. Через два часа к нему в гостиницу приедет Выходцев, и московское безумие начнется сызнова. Когда-то все это закончится, Антон верил, что закончится хорошо.

В номере, разувшись и скинув куртку, он лег на кровать и отвернулся к стене.

Если бы он не валился с ног от усталости, он спустился бы на второй этаж гостиницы и сделал то, что должен был сделать сразу после разговора с пацаном-охранником. И уже через минуту в его распоряжении имелась бы фамилия «чеченца»-прогульщика и его адрес на Варварке. И тогда события развивались бы совсем в ином направлении. И не случилось бы многого того, что обязательно теперь с Антоном произойдет.

Но он оставил это на потом. Когда силы вновь вернутся в крепкий организм и не будет так сильно болеть голова.

Этот разговор с любителем сканвордов Антон Струге вспомнит только через несколько дней…

Расчет Лисса был прост. Феклистов находится в номере в тот момент, когда в гостиницу прибывает Струге. Небольшая отлучка соседа по номеру не будет потом являться для Струге основанием заподозрить хорошего парня Меньшикова. Весь день Меньшиков и Струге были вместе, а запоминается всегда последнее. Вот Струге и вспомнит, как они весь день бродили с новым приятелем по Москве, пили пиво и болтали, с каждой новой темой сближаясь все ближе и ближе. Но не успеют они выйти из номера 1024 для этой прогулки, как в номере 1017 уже побывает Комик, который найдет и выкрадет документы. Странно, что Ремизов ничего не снял с трупа. Этот падальщик вряд ли пропустил бы мимо себя карманы судьи и его золотую цепь. Возможно, он украл бы с трупа даже дисконтную карту на покупку электротехники. И этот факт сейчас дает основания Михаилу Юльевичу думать о том, что, возможно, он зря отдал верного «мокрушника» на растерзание Чирью. Однако что сделано, то сделано. Рано или поздно Комика все равно пришлось бы убирать. И теперь становится ясно – раз документов нет в номере, и Ремизов их не вынес, значит, бумаги у Струге. Только когда этот проныра успел их заполучить? Возможно, Феклистов, чувствуя опасность, решил довериться первому попавшемуся. Первому приглянувшемуся попавшемуся. А тому, что Струге наговорил в первый день следователю, можно и не верить! Мало ли что у того в голове? Вполне возможно, что Струге о документах «вспомнил» потом, оставшись наедине с прокурорской крысой.

Как бы то ни было, пока для вырывания волос на макушке повода нет. Сами по себе документы, без Феклистова, не несут никакой смысловой нагрузки. На ерунду с самоубийством следствие не купилось, однако можно быть уверенным в том, что это уголовное дело обязательно ляжет на полку с биркой – «Самые возмутительные глухари года».

Михаил Юльевич, уже успевший переодеться из атласного халата в удобный костюм, щелкнул зажигалкой. Что он имеет теперь?

Феклистов убит.

Документы оказались у судьи со странной фамилией Струге.

Ремизов убежал из неволи и сейчас – Лисс был уверен – дышит ядом ненависти и мести.

– Саша!..

Лисс увидел вошедшего в комнату Беса.

– Саша, ты знаешь, что такое «жопа»?

– Это наше нынешнее местонахождение. – Бес недаром имел славу «карманного оракула» Лисса.

– Точно. А что нужно сделать, чтобы сменить это местонахождение?

– Найти Комика.

– И не только его…

Едва за Бесом закрылась дверь, Михаил Юльевич почувствовал прилив очередной волны жизни. Это случалось с ним крайне редко. После того как он покинул ринг, такое чувство приходило к нему лишь дважды. Впервые, когда он, на заре своего становления в Мрянске, попал в крупную разборку с Чертковым, Чертом. Встреча их бригад проходила при голубом свете луны в пригороде Мрянска. Лисс и Чертков никак не могли поделить местную нефтебазу. Экая чушь! Почему бы ее не «поколоть» пополам и жить в мирном, взаимовыгодном симбиозе? Ан нет. С тех пор когда была изобретена речь, люди не могут друг с другом договориться. Вопреки всем неписаным правилам не брать на подобные политические «терки» оружия, люди Лисса приехали, как на штурм укрепленного бастиона. Очевидно, брат Чертков также не надеялся на мирное разрешение конфликта, потому как уже на пятой минуте разговора в руках его братвы появилось вполне реальное, не пластилиновое оружие. Вот тогда, когда над жизнью нависла опасность, Лисс и понял, что такое истинное наслаждение. На ринге, в пору своей молодости, он привык побеждать, шел вперед, напролом, даже тогда, когда понимал, что проигрывает. Если бой и заканчивался нокаутом не в его пользу, то он заставал Лисса в атаке. Спустя много лет после честных спортивных боев «мирные переговоры» на реке в полнолуние закончились тем, что Миша Лисс стал единственным в Мрянске бригадиром, контролирующим нефтебазу.

И второй раз прилив жажды во что бы то ни стало победить Лисс испытывал сейчас, когда понял: все, что с ним происходило до сегодняшнего дня, – обыденное течение жизни. Наступала новая эра. За желание заглянуть в будущее и узнать имя победителя Лисс отдал бы сейчас все, что имел. Однако, если бы ему представилась сейчас такая возможность и он увидел бы себя лежащим на ледяном кафеле какого-нибудь московского морга, он бы все равно не остановился.

Ни Струге, ни его новый друг – следователь прокуратуры, не знают самого главного. Того, чем воспользоваться Лисс может в любую минуту. Но сделает это лишь тогда, когда придет время. Ремизова больше нет, значит, нет того острия, способного в любой момент, по велению Михаила Юльевича, профессионально поразить врага в самое сердце. Но у Лисса есть Чиркаш. Товарищ, еще более отмороженный, нежели Комик. Только в отличие от Ремизова, не ступающего и шага без оплаты, он имел другой недостаток. Он мог бесплатно перерезать всех, кого нужно, и остальных, кто подвернется под руку. И он так же, как и Ремизов, никак не мог побороть в себе свой главный недостаток. Ничего, в случае необходимости Бес объяснит ему все, что нужно, и вовремя остановит.

«И как таких изуверов земля держит?» – искренне изумился Михаил Юльевич, думая о дублере Комика.


После обеда Выходцев решил устроить судью у себя на даче.

– Это мысль хорошая, – усмехнулся Антон. – Но претворим в жизнь мы ее чуть позже. А пока останусь в гостинице, в том же номере. В любом случае меня еще раз попробуют пощупать на предмет наличия документов. Пожалуй, братва в Москве несколько пронырливее братвы в Тернове. Люди, встретившиеся мне на девятом этаже гостиницы, будут обязательно продолжать меня вести. Пусть ведут. А с дачей мысль на самом деле хорошая. У тебя в Переделкине дача, Борис Сергеевич?..

– Щас! – фыркнул тот. – В Горках-девять!.. В Маврине у меня домик. Хорошо иметь домик хотя бы в деревне. А то захотелось ему…

На даче они побывали в тот же день.

Это на самом деле был хороший «домик в деревне». Избушка отнюдь не на курьих ножках, с бетонным фундаментом и вполне пригодная для проживания зимой. Выходцев оказался рачительным хозяином. В этом Струге убедился сразу же, заметив у домика большую, аккуратно сложенную поленницу. Несмотря на то что семья следователя приезжала на дачу лишь в дни праздника, дабы отдохнуть на лоне природы и пропитаться дымком мангала, дров хватило бы на то, чтобы той же семье осуществить в Маврине зимовку.

– С газом тоже полный ажур. Баллон полон, – продолжал хвалиться Выходцев. – Электричество в порядке, в доме вода. Есть еще сторожевой пес Трезор, но он сейчас под присмотром соседей. Однако на него рассчитывать не приходится, ибо он размером с сапог и знает лишь одну команду. Во второй комнате есть телевизор, так что, Антон Палыч, скучать не будешь.

И вернулись в город.

– Что думаешь дальше делать? – спросил Антон, греясь в тепле автомобильной печки.

Выходцев пожал плечами. Если откровенно, то он не имел понятия о своих дальнейших действиях. Давать коллегам задание в Мрянск, не имея на то достаточных оснований, – несерьезно. Один раз они уже имели честь убедиться в его «глупости»… С другой стороны – у него есть отпечатки пальцев одного из обидчиков Струге на лестничной клетке гостиницы. Если поторопить экспертизу, то к вечеру появятся какие-то данные. «Туберкулезник» Антона Павловича, что заляпал руками всю стеклянную дверь, наверняка состоит на учете в каком-нибудь тубдиспансере. Во всяком случае, есть хоть что-то. И не нужно забывать о директоре Пусыгине. Неплохой довесок к имеющемуся материалу.

Не дождавшись ответа, Струге вздохнул:

– Что касаемо меня, то я верю лишь в реальность. А реальным можно назвать на данный момент лишь одно – «пальцы» на гостиничной двери и кровь. Совпадут пальцы – считай, что повезло, брат Выходцев. Если нет – труба. Искать в Москве человека по группе крови или по принадлежности к тубдиспансеру – все равно что искать ночью на Тверской девственницу… Борис Сергеевич, ты меня от учебы отмажешь?

– А то! Хорошо, что напомнил. Сейчас заедем в академию, я переговорю с одним преподавателем… Он тебе часы присутствия отмечать будет.

Это было бы кстати. Если Лукин узнает, что Струге вместо демонстрации «лица терновского правосудия» занимался не свойственной судье частной сыскной деятельностью под началом московской прокуратуры… В общем, думать об этом не хотелось.

– Слушай, Борис, ты о своем Трезоре рассказывал… – неожиданно вспомнил Антон. – А какую такую одну команду тот знает?

– «Трезор»!

– Понятно…

Глава 3

Лисс вернулся в свой дом. Апартаменты встретили его серыми стенами и запахом приближающейся беды. Ранее обои так не пахли. Наверное, пора менять.

– Саша, наших мясоедов с Рублевского шоссе закопали?

– Да, шеф. Мои люди доставали их останки из ванны в противогазах. Никогда не думал, что они после обычной известки будут так благоухать.

– Где потеряли Струге?

– Их «Волга» оторвалась от нас недалеко от свертки на Маврино. У парней на «бэмбухе» колесо на «выстрел» пошло, а домкрата, как назло, не было. Пока резину меняли, те ушли. Только кажется мне, что в Маврино они и свернули. Там дальше некуда ехать. Не в Обнинск же они, в самом деле, подались.

– Домкрата у них не было… – Михаил Юльевич поморщился. – Ремизова нашли?

Бес вздохнул:

– Пока нет. Но у него, помнится, квартира на Варварке снималась. Я двоих на установление адреса уже послал…

– Двоих!.. Ты двоим уже давал задание! Сейчас от них прок будет, только если ими стены побелить. От этого Комика уже не знаешь, чего и ожидать! Зайдет через час сюда, в комнату, и скальпы нам обоим, на хер, поснимает…

– Не поснимает.

Как-то неубедительно это прозвучало для Лисса, если он после этой фразы внимательно посмотрел на Сашу.

– Да не волнуйся, – желая успокоить себя, а не Лисса, сказал Бес. – Достанем мы их всех.

Наступало время больших разборок, глубоких разочарований и шальных побед. Это Лисс чувствовал каждой клеткой своего тела. Наступало время больших перемен.

Как он был прав…


Ремизов вышел из дома. Отлежавшись сутки на квартире, он почувствовал, что рана, обещавшая воспаление, температуру и новую волну боли, совсем не причиняла ему хлопот. Что значит качественная водка! Залей он рану «Абсолютом», купленным в Черкизове, гангрена была бы обеспечена. Годы военного воспитания не прошли даром. Способность организма быстро заживлять раны и настраиваться на работу, выручавшая его прежде, не подвела и на этот раз. Пальцы левой руки уже двигались и были в состоянии помочь перезарядить оружие в любой момент. А большего от своей поврежденной руки Комик и не требовал. Вступление в боксерские поединки с мастером спорта Лиссом ни одним из пунктов в его плане не значилось.

Время на обдумывание дальнейших действий было предостаточно. Еще восемь часов назад, лежа в постели и глотая кетанол, Ремизов просчитывал каждый свой последующий шаг. Едва лишь часы на стареньком будильнике, оставленном хозяевами, показали три часа ночи, Ремизов осторожно приподнялся на кровати и сел. Прислушиваясь к каждому позыву своего организма, он с удовлетворением понял, что единственным признаком дискомфорта, который он сейчас ощущал, было желание сходить в туалет. Хмыкнув, Ремизов соскочил с кровати. Значит, жизнь продолжается…

Замотав руку куском целлофана, оторванного от упаковки новой мебели владельцев квартиры, Комик вращал головой под упругими струями воды. Рука до боли в запястье вращала кран, превращая воду из кипятка в ледяную и наоборот…

Что на него могут повесить? Убийство Феклистова? Черта с два! Он его не убивал. А что ему могут вменить еще?

Задав себе последний вопрос, Ремизов подумал о том, что поторопился с выводами. Повесить на него могут около десятка отправленных на тот свет людей. Нехороших, но все-таки людей. Кто об этом знает? Конечно, Лисс. Конечно, Саша Бес. То есть те, к кому он и собирался в гости. Обдумывая свои последующие шаги, Комик подумал о том, что было бы неплохо заручиться поддержкой посторонних лиц. Друзей у него никогда не было до сегодняшнего дня, как нет и сейчас. Однако отсутствие друзей не отрицает возможность привлечения на свою сторону заинтересованных в исходе дела сил. Но кто может быть заинтересован в том, чтобы от Лисса полетели перья? Ну, братву откинем. Даже при наличии такого желания ни один из мрянских авторитетов не решится точить рога на Мишу Лисса. Москва?..

Москва – это совсем другое дело. В Москве своих таких авторитетов, как Миша Лисс, немерено. И любой отморозок за «десятку» баксов Михаилу Юльевичу лоб зеленкой помажет уже завтра. Но для этого нужна «десятка» баксов. Она есть, и не одна. Но Лисс, конечно, прекрасно понимая нынешнее положение Ремизова, уже контролирует каждый его шаг. Снять деньги со счета не получится. Совать сейчас свой нос в учреждения, в которых предусмотрено нахождение ментов, просто глупо. У них там свои ориентировки-шмартировки. Только квитанцию заполнишь, тебе тут же какой-нибудь чересчур мнительный мусор свой нечищеный «ПМ» в ухо вставит. Можно похарчеваться из банкомата, но там денег хватит только на то, чтобы отморозок тебя выслушал и покачал головой.

«Если что-то хочешь сделать качественно, сделай это сам!» – говорил своим курсантам командир батальона, в котором обучался Ремизов. Комик в принципе никогда и не отходил от этого правила. Единственный ляп, который он допустил, был с Феклистовым. Впрочем, ляпом назвать это трудно. Однако Лисс сам виноват. Нужно было просто попросить пристрелить судью и забрать бумаги. А он затеял это представление с формой охранника гостиницы. Маскировка, конечно, хорошая, только что от нее толку, если в номере не оказалось документов? В итоге и Лиссу не хватило времени на поиск документов, и он, Комик, сейчас страдает безвинно.

Сейчас, возможно, пара машин Лисса с братвой на борту уже подъезжает к его дому…

Вполне логично возникшее желание переправить душу Комика на тот свет. Дело не только в исчезновении тех дурацких документов, но и в том факте, что он, Ремизов, сыграл свою последнюю роль. Зачем он после всей этой катавасии нужен Лиссу?! Поэтому Лисс и отдал его двоим живодерам на Рублевском шоссе!

Решительно подойдя к шкафу, он распахнул створки. Сейчас нужна теплая, но удобная одежда. Причем такая, которая должна исключать особые приметы. Отодвинув в сторону дубленку Феклистова, которую он все-таки не выбросил, а принес в квартиру, Ремизов остановил свой выбор на темно-синем коротком пуховике, черных джинсах и легкой спортивной куртке. Порывшись в нижнем ящике, он из-под вороха носков извлек несколько полных магазинов к «ТТ». Незаменимая во всех отношениях вещь – «ТТ». Прибор для бесшумной стрельбы на него не прикрутишь, зато и не промажешь.

Оглядев в последний раз свою обитель, Ремизов открыл дверь и вышел на площадку.

Столько дел, столько дел…


Разуверившись в способностях людей, которых послал на поиски Комика, Саша занялся поисковой работой сам. И сделал дело довольно быстро. В его памяти сохранился эпизод, когда Ремизов, два дня назад, заказывал в «конторе» проститутку. Страсть «мокрушника» к деньгам и женскому телу была известна.

Ремизов делал «заказ» прямо из приемной Лисса, сидя в ожидании того, что босс его вызовет для разговора. Бес это помнил точно. Этот телефон в приемной числился в базе телефонной сети, как телефон приемной президента фирмы «Лисс-уголь». Вчера и сегодня – выходные, а Ремизов звонил в начале девятого вечера. Значит, память телефона найдет последний номер, который Комик набирал в пятницу. Телефон предложил несколько вариантов номеров. На каждый ответ абонента Бес спрашивал: «У вас девочку можно заказать?» На первом адресе Сашу Беса отматерили. Мужской голос сказал:

– Если ты, педрила семимесячный, еще раз позвонишь, я тебя сам трахну!..

Если бы тот грозный мужик знал, с кем собирается совершить коитус, он тут же отказался бы от намерения. Но Сашу в данный момент интересовало лишь местонахождение нелегальной конторы, в которой «мама» выдает «напрокат» девочек. И уже следующий абонент томным голосом сообщил о том, что девочку заказать, конечно, можно. Все дело в платежеспособности клиента и его ориентации.

– То есть? – не понял Бес, записывая номер и передавая листок молодому парню, сидящему в приемной за компьютером.

– Вас сколько? – уточнил заботливый голос. – Если мы приедем и вас будет много, то понятно, что девочка не в состоянии будет оказать весь комплекс услуг. Она же не резиновая. Мы заботимся не только о клиентах, но и о своих работницах.

Глядя, как парень по телефонной базе данных определяет местонахождение квартиры – источника «всего комплекса услуг», Бес поинтересовался:

– А если я три «счетчика» заплачу и девочку возьму на всю ночь?

– Ну, тогда можно поговорить…

У бойца за компьютером что-то не получалось, и Саша продолжил разговор. Точнее, продолжил не он, а «диспетчер».

– Так сколько вас будет?

– Что? – не понял Бес. – А, три. Нет, четыре…

– А сколько комнат в вашей квартире?

– Слушай, родная, я же не квартиру тебе продаю, а девку заказываю! Еще санузлом поинтересуйся…

Парень качнул головой. Адрес определен. Бес бросил трубку на телефон.

– По коням.

Уже через полчаса, преодолев пробочный затор у Никольских ворот, «Мерседес» Беса с тремя бойцами подъехал к искомому адресу. Убедившись, что притон жриц любви расположен на первом этаже, Саша легко выскочил из задней двери. За ним поспешали двое из команды.

– Да, дверь металлическая, – заметил один из парней. – А за ней двое уродов сидят. Шлюхи под стопроцентной охраной.

– Ну, придумай быстрее что-нибудь… – нетерпеливо поморщился Бес. – Я что здесь, стоять буду, что ли?!

На звонок отреагировали быстро, словно его ждали. Но, как и предполагал человек Беса, ответил не голосок, исполненный вожделения, а лающий бас:

– Кто?

– Перепись населения.

– Какого, на фиг, населения?

Парень вопросительно посмотрел на Беса. Тот терял терпение.

– Страны, блин.

– Пошел ты!

– Ты че, типа, не хочешь вписать свое имя в летопись России?

За дверью раздался лязг засова и лаконичное обещание:

– Щас впишу…

Дверь распахнулась, и двинувший было свое тело в направлении «переписчиков» молодой бычок влетел внутрь. Недоумевая, он отшатнулся от стены и, совершенно не понимая, кто перед ним, снова бросился на обидчиков.

Бес коротким ударом смазал охраннику по челюсти. Раздалось клацанье, похожее на то, которое бывает, когда собака ловит мух на лету, и страж женских тел влетел в ванную.

У телефона, на стуле, сидел второй. Гости вошли в комнату, и «переписчик населения» выпрямил в его направлении руку. Глядя мутными глазами в срез ствола «беретты», охранник даже не думал шевелиться. Квартира заполнилась пронзительным женским визгом, вырвавшимся из пяти ртов.

– А ну, молчать, стервы, – тихо произнес Бес. – Где этот риелтор?

Заметив в углу сорокалетнюю бабу, которая не могла быть «девочкой», Саша присел к ней на диван и вытащил сигареты.

– «Мама», в пятницу вечером, около половины девятого, в ваш офис звонил один фраерок. Как я могу догадаться, сделка состоялась, и одну из ваших штатных сотрудниц возили к нему для консультаций. Где она?

– Она на вызове… – сотрясаясь всем своим восьмидесятикилограммовым весом, промямлила «мама».

– Надо же! На задании, значит… – Бес почесал пальцем лоб. – А где водитель, который возил ее к этому страдальцу?

– В ванной…

Бес повернулся к одному из своих людей:

– Ну-ка, принеси этого Шумахера.

Когда тело охранника полностью вползло в комнату, он стал подавать признаки жизни. Оторвав от паркета затылок, он недоуменным взглядом стал обводить присутствующих. Не выпуская из рук его ноги, парень Беса заметил:

– Наверное, сейчас спросишь: «Что случилось?» – да?

– Отпусти его. – Затем Саша поинтересовался: – Ты в какой адрес шлюху возил? Клиент – мужик около сорока лет, спортивного телосложения? Ну?

– Слышь, я не знаю, кто вы, но Мурза этого не одобрит. Вы с ним «терли» за этот беспредел?!

Бес рывком поднял тело с дивана и под сдавленные визги девиц приблизился к герою. В комнате раздался отвратительный хруст сломанного пальца…

– На Варварку! На Варварку, бля!.. Дом сорок, квартира…

– Если тебя подвела память, я вернусь и доломаю остальные.

Выходя из комнаты, Бес, не останавливаясь, с размаху врезал сидящему охраннику в челюсть. Бисер крови мгновенно оросил красивые голубые обои…

– Смените охранную фирму, «мама», – посоветовал напоследок Бес.


Когда они прибыли в квартиру Ремизова, она была пуста. Войдя через выбитую дверь, все трое обнажили оружие и быстро осмотрели все помещения.

– Его нет, Бес… – разочарованно протянул один из бойцов.

Распахнув дверь ванной, Саша уставился на запотевшее зеркало и влажную мочалку. Не задумываясь ни секунды, он вынул из кармана телефон и набрал номер.

– Лисс!.. Он вышел из дома минут десять назад. Шеф, предупреди людей на входе. Боюсь, что он идет к нам…

Карманный оракул Михаила Юльевича был близок к истине лишь наполовину. Ремизов только что вышел из квартиры на Варварке. И он действительно скоро придет к ним. Но сейчас он двигался не к дому Лисса.

Глава 4

В академии, пока Выходцев искал «своего знакомого», Струге стоял в холле и рассматривал коллег. Определить, кто откуда прибыл на учебу, было совсем не трудно. Вон мужчина в енотовой шапке и толстом шерстяном шарфе… Шарф торчит из-под дубленки и напоминает бронежилет. Этот наверняка коллега Бутурлина. Вершит правосудие в Ямало-Ненецком автономном округе или в Оймяконе. Так одеться зимой, даже несмотря на то что едет в Москву, может лишь северянин. А вот женщина, в кожаном плаще на подстежке… Не покупать же, в самом деле, шубу в Северной Осетии, из-за одной-единственной московской командировки!..

Размышления прервал голос, от которого у Струге побежали по коже мурашки.

– Вот вы, Струге, с таким подходом к делу, вряд ли получите удостоверение об окончании курсов обучения…

Да, это был Иван Николаевич.

– Вот и Марат Михайлович о вас беспокоится!

– Какой еще Марат Михайлович? – опешил Антон.

– Злобин, конечно. Замечательной души человек. Всем интересуется, обо всем рассказывает. Бойкотируя учебу и наше общество, вы очень много теряете, Антон Павлович. – Судя по довольному тону Бутурлина, Струге понял, что адвокат обосновался в их номере капитально. – А вы все следствием, следствием занимаетесь… Да? Кстати, хотите, подскажу одну умную вещь, о существовании которой вы с вашим следователем вряд ли догадываетесь? Меня на мысль все тот же Марат Михайлович натолкнул. Он заметил один любопытный факт. Если Феклистова убили, тогда откуда люди, разбившие мне лицо, знают, что документы у вас? Ведь если верить вашему рассказу, получается, что вы могли заметить документы в ящике лишь в присутствии того же Феклистова. Больше в коридоре никого не было. Почему же вышли на вас? Кто-то должен был знать об этом еще!

– Вы посмотрите, какая рассудительность! – ахнул Струге. – А интересно, откуда это Злобин узнал о каких-то документах? Прямо ума не приложу…

Судья уже очень жалел, что волею случая ему и Выходцеву пришлось раскрыть перед Бутурлиным карты. Но кто мог предполагать, что этот бука в одночасье превратится в болтуна? Казалось, что мурманский судья молчать и бурчать будет даже тогда, когда его поведут на расстрел.

– Бутурлин, при вас нельзя даже мелочь пересчитывать. Если бы я знал, что вы, без ведома отдельных лиц, считаете возможным рассказывать первым встречным об их проблемах, я бы выгнал вас взашей!

– Руки коротки. – Бутурлин перешел к активной обороне: – Вас на мысль наталкиваешь, а вы хамите!

Глядя на переминающиеся половинки зада удаляющегося Бутурлина, Струге подавил в себе внезапно возникшее желание догнать его и по-мальчишечьи дать пинка. Представив себе это действо в фойе Российской академии правосудия, Струге улыбнулся. Первая задача, поставленная перед ним Лукиным, была бы выполнена. Антон Павлович Струге самым должным образом продемонстрировал бы в Москве «лицо терновского правосудия» в действии.

– Извините, можно вас на минутку?

Струге сначала не понял, к кому обращен вопрос, а когда до него дошло, что коридор пуст, обернулся.

Дверь одной из аудиторий была приоткрыта, и в ее проеме, держась за ручку, стоял высокий седовласый мужчина. Роскошный костюм от «Дольче и Габбана», такой же дорогой галстук приглушенных тонов, стодолларовые туфли. Это Антон отметил сразу, едва его взгляд остановился на говорящем. Мужчина продолжал виновато улыбаться и смотреть на терновского судью.

– Вы ко мне обращаетесь? – осторожно справился Антон.

– Так ведь больше тут никого нет, – усмехнулся седовласый.

После разговора с Бутурлиным было трудно мгновенно превратиться в светского льва, но Струге заставил себя переключиться.

– Конечно, – он заспешил к двери. – Чем могу?

– Вы в электрике что-нибудь понимаете? – Мужчина уже пропускал судью внутрь помещения. На самом деле это была не аудитория, а кабинет, хоть и внушительных размеров. Как бы то ни было, принадлежность своего хозяина к служителям Фемиды он выдавал с первой же секунды посещения. Триколор России, флаг Москвы, герб на стене, за столом. Если убрать Георгия Победоносца, пронзающего копьем змия на красном фоне, то принципы знаковой принадлежности к судейскому сообществу были те же, что и в кабинете Антона, в Тернове.

– В электрике? – повторил Струге. – Ну, лампочку могу вкрутить.

– А еще что-нибудь можете? – Мужчина прятал улыбку за усами.

– Могу выкрутить.

– А как насчет провода у чайника соединить?

– Ну, если вы подальше отойдете… – Осмелев, Струге подошел к электрическому чайнику «Tefal» и вынул из кармана перочинный нож. – Извините, я не знаю, как вас зовут… Вы Завадского знаете?

– Знаю, – ответил мужчина. Несмотря на совет Струге держаться подальше, он, заинтригованный, приблизился. – А зачем он вам? Впрочем, о чем это я? Разве так знакомятся?! – Он протянул Антону руку. – Завадский. Яков Владимирович.

Струге выронил нож, но тут же его поднял.

– Немного неожиданно… Я – Струге Антон Павлович. Судья Центрального суда города Тернова.

Черт! Перед ним был сам Завадский! Человек, о котором в мире права ходят легенды! Человек, являющийся автором настольных книг юристов, редактором многих федеральных законов. Человек, являющийся символом права в стране и за рубежом.

– Вот и познакомились, – отметил тот. Видя, что Струге заканчивает работу, он предложил присоединиться к его так пока и не состоявшемуся чаепитию. – У меня есть замечательное печенье. Жена сама выпекает. Магазинные я не ем из принципа. Располагайтесь. Если сейчас опять произойдет взрыв, будем жевать бисквиты всухомятку. Господи, «Тефаль», мы всегда думаем о тебе…

Взрыва не состоялось. Состоялось чаепитие. Антон Павлович жевал восхитительное печенье жены Завадского, слушал его и со внутренней усмешкой желал того, чтобы его сейчас видел Лукин. Если кому-то сказать по возвращении, что он в Москве чаевничал с этой глыбой юриспруденции и дегустировал сдобу, приготовленную его женой, Струге не поверят. Поэтому он никому и не расскажет.

И вдруг Антон снова вспомнил о «задании».

– Господи, Яков Владимирович!.. Я совсем забыл. Наш председатель, Лукин Игорь Матвеевич… Знаете такого?

Завадский неопределенно пожал плечами:

– Может быть, визуально… Вы уж простите, Антон Павлович, но столько людей перед глазами. Он чем-нибудь отмечен? Каким-нибудь особым даром? Напомните…

– Особым даром? – Струге растерялся и возвел глаза к потолку. – Ну… Неплохо знает право, а также права судей. Еще лучше знает их обязанности. Иногда к уже существующим обязанностям имеет привычку придумывать новые. Прекрасный организатор, умеющий создавать команду. Да, чуть не забыл – не любит независимых судей.

– Вы назвали особые приметы ровно половины всех председателей российских судов. Ладно, не помню я его.

– Лукин просил подписать у вас вашу же книгу. А я совсем позабыл ее купить.

Завадский встал и стал профессионально обыскивать свой стол и книжные полки, коих было в кабинете в изобилии.

– Вот досада… – пробормотал он. – Я все роздал.

– Не извольте беспокоиться. – Струге засунул в рот печенье. – Я обязательно куплю какую-нибудь вашу книжку и подойду к вам. Мне еще долго в Москве придется жить. Я всегда могу вас найти в академии?

– Конечно. Но на всякий случай… – Юрист нырнул рукой в карман, вынул визитку и на обратной ее стороне набросал несколько слов. – Это мой домашний телефон и адрес. Можете обращаться в любое время суток, за исключением периода с часа ночи до шести утра. В это время я сплю, и, если меня разбудить, я уже не усну. В моем возрасте, как вы понимаете, не забыться после часа ночи – значит, не спать до утра. Подъезжайте, если не найдете в академии, только предварительно позвоните.

– Обязательно, – понимая, что ресурс гостеприимства Завадского подходит к концу, он поспешно поднялся. – Я очень рад, что встретил вас.

– Странно, ведь я преподаю в сборной группе судей каждый день. – Старик опять улыбнулся. – Я понимаю. Москва, гремят колокола… Воздух столицы, цивилизация… Вы на «Чикаго» были?

– Простите?..

– На «Чикаго», на «Чикаго», – повторил Завадский. – Сходите, не пожалеете. Там супруг Пугачевой поет. – Босс от юриспруденции скосил на Струге лукавый взгляд. – Он такой душка в этих перышках…

– Кто, Пугачев? – осторожно сострил Антон.

Завадский рассмеялся:

– Главное, процесс вручения дипломов не пропустите. А то ваш Лукин не поймет, чем вы тут занимались. Напомню, что можете беспокоить меня всякий раз, как только наступят трудности. Однако, если и мне придется быть заброшенным в Тернов… Кстати, где он вообще находится?

– В Сибири, – пояснил Струге. – Мой дом к вашим услугам. В отместку вашей супруге моя жена также накормит вас своим печеньем. Хотя наш город славится больше рыбой, нежели выпечкой. Яков Владимирович, я куплю книгу и найду вас в академии.

– Я не сомневаюсь в этом. Вы настырный малый, – по-доброму заметил Завадский. – Это мне и нравится. Итак, до свидания, Антон Павлович?

Немного ошарашенный от такой встречи, Струге вывалился в коридор.

О Завадском он забыл сразу же, едва увидел спускающегося с лестницы Выходцева. Если довольный вид следователя можно объяснить успешным окончанием переговоров, то о пропусках лекций можно было не переживать.

Так и было. Один из преподавателей академии оказался однокашником Бориса Сергеевича. Коротко объяснив лектору ситуацию, Выходцев быстро добился своего. Однако с него было взято обещание, что двадцать восьмого февраля сего года федеральный судья Центрального районного суда города Тернова Струге обязательно прибудет в академию. В девять часов утра. Зачем?

– Не знаю, Антон, – поморщился Выходцев. – Не до этого было. Поехали в прокуратуру. Мне на сотовый позвонил мой юнец. Помнишь его? Кажется, заключение экспертизы легло на стол. Видишь, умеют же, когда хотят!

– А чего ты ожидал? – усмехнулся Антон. – Не каждый день в Москве убивают людей, похожих на федерального судью.

Дактилоскопическая экспертиза отпечатков пальцев, оставленных злоумышленником на стекле двери девятого этажа гостиницы «Комета», дала четкий и однозначный ответ. Идентификация имеющегося материала с базой данных показала, что следы на двери оставил некто Базаев Алибек Мухаметдинович, тридцати трех лет от роду, уроженец поселка Сержень-Юрт.

Следователь посмотрел на своего молодого коллегу.

– Выставь-ка «сторожевичок» на этого абрека. – Выходцев положил заключение в сейф и следом вынул чистый лист бумаги. – Сейчас напишу отдельное поручение операм, пусть они этого чеченца тряхнут.

Когда отсутствуют основания выставить фигуранта в официальный федеральный розыск, практически все сыщики используют метод оперативного поиска. Выставляют по информативной линии ведомств информацию о том, что их интересует определенный человек, с указанием всех его грехов. Через десять дней эта информация автоматически снимется из базы данных, но кто сказал, что эту операцию нельзя повторить? Авось при проверке водительского удостоверения, или при банальной проверке документов какой-нибудь дотошный милиционер не успокоится на изучении документов и «пробьет» человека по базе данных. Вот тут-то и торжествует оперативная хитрость над несовершенством законодательства. Человек в федеральном розыске не числится, а его ищут и находят. Шансов мало, но когда их было много при раскрытии неочевидных преступлений?

Молодой юрист по имени Виктор Петрович, поправив на носу очки, стоял и терпеливо ждал, пока Выходцев напишет документ. Струге смотрел на этого молодого прокурорского работника и с грустью думал о том, какую тяжелую ношу взял на свои плечи этот человек. Сразу после окончания института он мог стать кем угодно. Адвокатом, представителем солидной фирмы или работать сразу на нескольких работах в качестве советника. Зарабатывать неплохие деньги и, ложась вечером в постель, даже не думать о том, что через час может раздаться звонок и его присутствие потребуется где-нибудь в сыром закоулке, рядом с лежащим холодным телом. Антон сам когда-то был в этой шкуре, поэтому смотрел на новенькую синюю форму с двумя блестящими звездочками на погонах и представлял, во что она превратится уже через год работы. А сколько изорвется личных вещей – курток и рубашек, когда спустя всего год этот молодой человек облазит все канализационные люки и чердаки закрепленной за ним территории?..

Но парень закончил юрфак и пришел работать сюда. Одно это могло вызывать уважение. Но сколько их, неоперенных, так приходит, а спустя несколько месяцев убегает сломя голову? Выдержит эту грязь, не сорвется с места, остановившись под угрозой удара, – честь ему и хвала. На таких, как он, со временем становящихся похожими на трудоголиков Выходцевых, держится прокуратура.

Струге вспомнил один из своих первых допросов.

Ему, молодому следователю, пришлось допрашивать насквозь «прожженного» рецидивиста с весьма сомнительными интеллектуальными способностями. Зато с очевидно весомым зоновским авторитетом. Каково молодому парню, едва вошедшему в мир борьбы с криминалом, впервые в жизни, лицом к лицу, столкнуться с уголовником, «откинувшимся» с лагерного «строгача»? Не успел сердешный доехать в плацкартном вагоне от мордовского лагеря до родных краев, как с ним опять приключилось несчастье. Точнее, несчастье приключилось не с ним, а с одним командированным, которому освободившийся неделю назад каторжанин всадил в живот его же нож. И восходящая к свободе кривая жизни опять превратилась в коромысло.

Так случилась встреча Струге с Мандрашьянцем. Зэк стал грубить. Как отвечать на неприкрытое хамство, в юридических вузах, конечно, не учат. Струге знал – бить допрашиваемого нельзя. Более того, он сам никогда не испытывал такого желания. Однако остаться в кабинете оплеванным он не мог. Карьера следователя для него начиналась на этом стуле и именно в тот момент…

– Ты твердишь, что на зоне в авторитетах ходил? – Струге прищурился и выпустил сигаретный дым. – А люди другое говорят.

– Кому – люди, а мне – хер на блюде.

– Как сказать. Это те самые люди, которые тебе в Мордовии под хвост «зашпиливали».

– Ччче?!! Ты че базаришь, щенок?! За гнилой базар никогда не попадал?! – Мандрашьянц взвился так, что Струге показалось – по кабинету полетели пух и перья…

– Я тебе базарю, что люди говорят, – резонно заметил Антон. – За что купил, за то продал. В качестве доказательства утверждают, что на твоей заднице выколот черт, который в интересное место бросает уголь лопатой.

– А ты ответишь за слова?! Ответишь, если у меня ее нет?! – Уголовник подскочил на привинченном к полу стуле. – Если ее нет, я по всем хатам разнесу весть, что ты фуфлыжник, который собирает шнягу! Потом ни один деловой тебе на слово не поверит! Понял?

– Что толку говорить об этом? – спокойно заметил Струге, вдавливая окурок в жестяную пепельницу. – Я не могу доказать, а ты опровергнуть.

Пронзая следователя победным и уничтожающим взглядом, Мандрашьянц одним рывком снял с себя штаны и развернулся к нему задом. Струге незаметно нажал под столом кнопку вызова конвоя и уселся на край стола…

Вошедший в кабинет надзиратель СИЗО, увидев известного зоновского авторитета со спущенными штанами и упершимся в стену головой, побледнел.

А до Мандрашьянца смысл его положения стал доходить чуть позже…

Понятно, что объяснить каторжанскому миру такую стойку в кабинете следователя отмазкой демонстрации того, что ты – не «петух», невозможно. Зэк пообещал убить Струге, даже если ему придется потратить на это всю жизнь. Уже после того, как молва обнесла зоны известием о попытке Мандрашьянца купить свободу путем отдачи себя следователю, его придавило кедром под Красноярском.

И сейчас Антон смотрел на молодого прокурорского работника и думал о том, сколько ему еще придется вынести на своих плечах. Кем он станет в будущем? Вот вопрос вопросов. Задай Антон Павлович его себе пятнадцать лет назад, он наверняка не нашел бы ответа. Мысль о том, что нужно быть судьей, не вынашивается с детства. С младых лет всегда хочется быть либо следователем, либо известным спортсменом, либо адвокатом. Кем угодно, но только не судьей. Это приходит после. После того как побывал следователем, спортсменом и кем-нибудь еще… Если тебя не засосала пучина невежества и ты стремишься не к власти, а к возможности вершить Закон, ты станешь СУДЬЕЙ во что бы то ни стало.

Просто для этого нужны сила и вера в то, что ты способен судить без жалости и гнева.

Почему судья сейчас думал об этом? Потому что видел перед собой человека, который пока действует не по велению собственного разума, а ступает в уже имеющийся в сугробе отпечаток. Ему объясняли, что нужно любить закон и ненавидеть людей, его нарушающих. И он любит и ненавидит одновременно. А сколько их, уже зрелых, приходит в суд и позволяет этим двум чувствам руководить поступками судьи?.. И тогда случается страшное.

Ибо быть судьей, продолжая ненавидеть или любить, – ПРЕСТУПНО.


– Иди к операм! – Выходцев протянул молодому следователю написанное отдельное поручение. – Появится какая-либо информашка – сразу звони на мобильный. Антон Павлович, ты не желаешь узнать, как себя чувствует в чудном городе Мрянске наш потомственный тракторостроитель по фамилии Баварцев? У меня такое впечатление, что он судье Феклистову не все рассказал…

– Да, пожалуй, он кое-что утаил. Это от природной застенчивости. Скорее всего, ему было неудобно перед федеральным судьей Феклистовым за свое неуемное желание лишить его жизни. Застенчивость, Борис Сергеевич, она часто мешает докопаться до истины. Как насчет того, чтобы позвонить в Мрянск?

– Заодно и узнаю, почем у них там трактора… – Выходцев, щурясь, искал в справочнике код Мрянска. – Тесть просил к весне подыскать. Деревенские, они интересные люди. Совершенно иная шкала ценностей. Теща ежемесячно присылает мне туалетное мыло. Полагает, что я здесь совсем завшивел. Прошлым летом я в деревне о московских ценах тему затронул, а сейчас жалею… Летом тесть шесть тысяч рублей накопил и просит меня трактор подыскать. Я ему объяснять не стал, что за эти деньги я ему только заднее колесо в Новосибирскую область могу прикатить… А вот и телефон прокуратуры Мрянска.

Разговаривать с Баварцевым по определенной тематике, понятно, никто и не собирался. Достаточно лишь спросить – не позабыл ли Сергей Львович о дне судебного заседания? А то ведь он как-никак под подпиской о невыезде…

Однако Антона и Выходцева ожидало разочарование. После того как следователю дали номер домашнего телефона Баварцева, Борис Сергеевич разговаривал не с ним, а с его женой.

– Он на даче, – пояснила она, поняв, что интересуются из суда.

– Озимые сеет?

Струге махнул Выходцеву рукой. «Черт! Если хочешь играть судью, то никогда не смей допускать сарказм или двоезвучие в речи!!»

Участник процесса должен видеть судью и слышать речь, более похожую на голос автоответчика. Ответ – вопрос, вопрос – ответ. Никакого повода для возможности догадаться о твоих мыслях! И уж что никогда не должно вырываться из уст человека, отправляющего правосудие, так это юмор…

– Нет, – раздался спокойный голос из «спикера» тайваньского «Панасоника». – Он глубоко переживает и решил уединиться среди природы.

После слов Выходцева: «У него еще будет такая возможность» Струге не выдержал и плюнул…

– А как с ним связаться? – продолжал между тем Борис Сергеевич.

– Вы передайте мне, а я вечером поеду к нему и…

– Он так переживает, что оставил дома мобильный телефон и пейджер? Хорошо. Тогда подайте ему сигнал дымом, чтобы он не забывал о дне судебного заседания.

– Ты что несешь? – зло спросил Антон сразу после того, как Выходцев повесил трубку. – Тебя сейчас «выкупили», как пацана. Хреново сыграл главную роль в дилетантском сериале о судье! Неуч…

– Сам бы и звонил! – огрызнулся следователь и поправил на стене криво висящие и потемневшие от пыли часы. – Надо же какие тонкости… Зато теперь мы узнали одну важную новость.

– Сергей Львович Баварцев сидит в подштанниках перед изразцовым камином, держит в руке недопитую двухлитровую бутыль с виски и, глядя на язычки пламени, плачет, плачет, плачет… – Антон подошел к окну. – Лично я на его месте так бы и делал.

Глава 5

Возвращаясь в гостиницу, Антон думал о трудностях, с которыми сейчас сталкивается дома Саша Струге – его жена. Рольф наверняка измотал ей все нервы. Отказ от пищи был не единственной проблемой в дни отсутствия Антона. Однажды «немец» даже затянул среди ночи заунывную песнь, после чего соседи стали барабанить по трубам сразу с двух сторон. Однако барабанили тактично, без нервов. Судья как-никак…

Антон знал, что в его квартире, по вечерам, – одна и та же картина: Саша сидит в кресле, у телевизора, пытаясь вникнуть в смысл одного из программных фильмов, а пес лежит у ее ног. Саша рассказывала, что каждый день, едва в подъезде хлопнет дверь, Рольф стремительно вскакивал, выбегал в прихожую и усаживался напротив вешалки для одежды. Прислушиваясь к шагам поднимающегося по ступеням человека, он прядал ушами, стараясь по звукам узнать хозяина. Однако, уловив несоответствие, возвращался в комнату, издавал протяжный стон и ложился на прежнее место.

«Нужно позвонить Саше, – думал Антон, слушая мерное гудение тросов лифта. – Нужно позвонить и сказать ей, что я… скучаю. Да, нужно позвонить…»

Номер пустовал, однако аккуратно вывешенный на вешалке шкафа «парадный мундир» Бутурлина свидетельствовал о том, что тот где-то неподалеку. Скорее всего, в гостях у Злобина. «Как пить дать, первый междугородний звонок в кабинет мурманского судьи будет от Злобина. Адвокат напомнит Бутурлину веселые дни, проведенные вместе в столице, надавит на извечную тему – нужно всегда друг другу помогать и не забывать старых друзей, а когда Иван Николаевич с радостью согласится с этой аксиомой, Марат Михайлович ахнет, вспомнит о деле, которое рассматривает судья Бутурлин, и как бы мимоходом попросит помочь, чем возможно…»

Все эти фокусы Антон Струге прошел давным-давно. Не секрет, что каждый судья помогает своей служебной деятельностью знакомым и близким. Но одно дело, когда он знакомому и близкому обещает, что проведет процесс как можно быстрее, при наличии первого же появившегося «окна» в судейском графике рассматриваемых дел, и совсем другое, когда судья, чувствуя свою ответственность за распитый ранее коньяк и откровенные разговоры на запретные темы, вынужден идти у просителя на поводу. И тогда происходит непоправимое. Судья перестает быть судьей. Струге знал – прежде чем распить с кем-то «мировую» или «знакомственную», нужно сто раз подумать. На его памяти был не один десяток случаев, когда судьи, потеряв ощущение опасности, совершали непоправимые ошибки. Самый распространенный из них – занять денег. Ничего предосудительного. Именно этот безобидный поступок сломал жизнь многим людям, носящим мантию. При довольно высокой заработной плате «занять денег» для судьи означает «занять большую сумму денег». То есть ее возможно одолжить у того, кто, собственно, и располагает таковой. А располагает ею богатенький. И после этого происходит самое ужасное, что может случиться с судьей. Пока сумма не возвращена, ему придется совершить по просьбе кредитора такое количество богопротивных дел, что судья перестает быть судьей. И такой отправитель правосудия непременно выполнит все просьбы.

Кажется, судья из Мурманска об этом совершенно не задумывался.

Антон посмотрел на часы. Он находился в гостинице лишь по одной причине – исключить возможность для противной стороны полагать, что он имеет к делу об убийстве Феклистова какое-то серьезное отношение.


Смотрел на часы и Выходцев. В тот момент, когда он, Струге и Бутурлин сидели над документами, следователь думал о том, что лучшая возможность распутать эту сложную историю – привлечение в качестве советников уже двоих судей. Однако ситуация изменилась через сутки, когда стало ясно, каким воздухом дышит Иван Николаевич. Оставался Струге, который не просто изъявил желание помочь, а на самом деле помогал. Кажется, Струге – один из тех правоведов, для которых «ведение права» означает совесть и закон…


Смотрел на часы и Лисс.

После звонка Беса он понял, что ситуация практически полностью вышла из-под контроля. Ремизов ищет момент вонзить бывшему боссу нож в спину, документы утеряны. Утеряны для него, Михаила Юльевича. Зато сейчас находятся в руках следствия. Баварцев еще в Мрянске говорил о том, что они являются простой бумагой, пока не попали в руки судьи должным образом. Понять, что такое «должным образом», Лисс был не в силах. Баварцеву лишь силой собственного обаяния удалось внушить мрянскому авторитету, что документы, которые так старательно собирается вбросить в процесс Пусыгин, не имеют никакой юридической силы до тех пор, пока следствие не представит этого Пусыгина в этот процесс в качестве свидетеля со стороны обвинения. Но и это невозможно, поскольку следствие уже закончено. Неверие в такие юридические странности заставило Михаила Юльевича начать эту игру. Он поставил на кон все и ошибся. Случилось то, о чем предупреждал Баварцев, – документы оказались в руках следствия. Только теперь уже совершенно по другому уголовному делу. В деле по факту убийства судьи Феклистова.

– Что мы можем сейчас сделать? – спрашивал Михаил Юльевич по телефону Баварцева.

– Пока рядом со следователем прокуратуры находится толковый консультант, сделать что-то очень трудно, – отвечал Сергей Львович. – Я вас предупреждал о возможности ошибки, но вы пропускали мои советы мимо ушей. В данный момент Выходцеву подробно объясняются правила и тонкости юридической игры. Умный человек, обладающий колоссальными знаниями в области права, решит любую задачу. Поверьте мне…

– Я жду не нравоучений, а советов… – По хрипящему шепоту Баварцев догадался, что Лисс теряется, а потому взбешен.

– Не нужно было его убивать!

– Ты меня учить будешь?! Да, можно было бы обойтись малыми нервами и не устраивать в столь мало подходящем для этого месте целой сценарной постановы!.. Однако я, ребята, не хочу упускать то, что принадлежит мне по праву. И, если ты не подчистишь дела с заводом, я подчищу тебя. Потому что за собой всегда убираю сам. Как спрашивают англичане – ю андестенд, блин, ми?

Молчание. А что на это можно возразить? В конце концов, Баварцеву было очень хорошо понятно, что дела Лисса блестящими не назовешь.

– Без Струге Выходцев имеет значение нуля.

– Кто нам может помочь?

– Закон.

– Не зли меня.

– Я не шучу. Наше законодательство в состоянии высечь само себя, как унтер-офицерская жена. Я тогда был против убийства Феклистова, а сейчас и подавно уверен в том, что чем больше мы совершаем глупостей, тем призрачнее становятся наши шансы выиграть «дело МТЗ». Если менты «поднимут» Феклистова, вас не спасет сам господь бог!

– Нас, а не меня!..

– Подумайте над моими советами хотя бы раз! Выбивание табурета из-под ног судьи выглядит гораздо проще, нежели вам, несведущему, кажется! – Голос замдиректора МТЗ внушал доверие. – Я подумаю, как это сделать быстро…

Это «быстро» затянулось уже на день. От Баварцева не было никаких звонков. Это могло означать как успех в его действиях, так и поражение. Скорее всего, эта юридическая крыса сейчас совершает в Мрянске самостоятельные движения. Оно и понятно – хвост у юриста дымится, как труба котельной на МТЗ.

«Дойдет до того, что этот хренов юрист еще за рубеж свалит!» – вот мысль, которая посетила Лисса к концу дня.

Он сидел в кресле, тянул из высокого бокала токайское и пытался подавить в себе волнение от того, что ни от Беса, ни от Баварцева нет никаких известий вот уже шесть часов.

Когда свет солнца за окном из веселого превратился в унылый, а бутылка легкого вина опустела, на его столе опять зазвонил телефон…


В половине восьмого в номере появились Бутурлин и Злобин.

По их блестящим глазам и слегка порозовевшим лицам Струге догадался, что сближение «участников процесса» продолжается. На столе на этот раз появился не коньяк, а настоящий мужской продукт – водка «Смирнофф». Пока Злобин, виновато поглядывая в сторону Струге, сооружал на столе из принесенного пакета некое подобие застолья, Бутурлин не преминул упомянуть о том, что на сегодняшних лекциях Антон Павлович был отмечен как отсутствующий.

– Ничего удивительного, если я на них не присутствовал, – спокойно заметил Антон, в душе досадуя на то, что Выходцев, очевидно, договорился не с тем, с кем нужно.

– Как бы вас не отозвали… – заметил Злобин, разливая напиток. – Сегодня куратор говорил, что обо всех отсутствующих на занятиях будет сообщено в суды.

«Этого еще не хватало!»

– Вы как ребенок, Струге, – отметил Бутурлин. – Словно вырвались из заточения на волю. Безответственно. Что нового в расследовании?

– Слишком резкий переход. – Струге дотянулся до телефона – Выходцев опаздывал уже на десять минут. – Протоколы пишутся, дело сшивается, расследование продолжается. Вы слишком много пьете крепких напитков, Бутурлин. В вашем возрасте, при вашем здоровье, это неблагоразумно. Научитесь пить как я – до упаду, но очень редко.

– Вы передали Выходцеву письмо?

– Передал. Он закинул его в дальний ящик своего стола и забыл. С него спрашивают не за расшифровку манускриптов, а за поимку убийц.

– Вы думаете, он их найдет? – спросил Злобин. – Кажется, дело чересчур запутано.

Струге промолчал. На другом конце телефонной связи воцарилось молчание, перемежаемое длинными гудками. Наверное, Выходцев уже в пути. Накинув на себя одежду, Антон так же молча вышел из номера и прикрыл за собой дверь.

Перед лифтом он остановился. Непонятная тревога вползала в него сквозь поры кожи. Чувство опасности и возможного подвоха – это неотъемлемое качество всякого уважающего себя судьи. Оно присуще и оперативникам, и следователям, и преступникам. Но у каждого оно проявляется по-своему. Антону оно представлялось вяжущей, липкой паутиной, залепляющей лицо. Словно он, находясь в ночном лесу, находился в одном шаге от чего-то невидимого. Невидимого, но готового при первой его оплошности пасть на его лицо мертвой хваткой.

Убрав руку от кнопки вызова, он повернулся и пошел к лестнице. Лестнице, которая всего сутки назад подарила ему одно из не самых приятных воспоминаний о пребывании в столице. Темный лестничный пролет встретил его тишиной. Все двери, ведущие на этажи, были наглухо закрыты во избежание сквозняков. Стекла и здоровье своих постояльцев в этой гостинице хранили свято. Антон спускался по лестнице и слышал лишь свои шаги…

Проходя мимо двери восьмого этажа, Струге увидел двоих, выходящих на лестницу. Кто-то решил выйти на улицу, воспользовавшись лестницей, а не лифтом. У каждого свои причуды. Струге, если не торопился, всегда считал своим долгом спуститься или подняться при помощи своих мышц. Впереди еще очень много дней, когда будешь лежать и думать о тех моментах, когда имел счастье передвигаться самостоятельно. Ценить малое все начинают лишь тогда, когда его лишаются. Если лишить Струге обыденной и уже незаметной для себя привычки прикуривать по утрам сигарету, то он, наверное, сойдет с ума. Однако сейчас, пока есть возможность насладиться первой утренней затяжкой, оценить ее по-настоящему просто невозможно…

От мощного удара по голове Антон выронил из руки шапку…

Ноги предательски подломились, став в одно мгновение тряпичными. Пытаясь заслониться от второго возможного удара, судья резко обернулся и поднял на уровень бровей согнутую в локте руку. Однако его тело, лишенное опоры и сотрясенное неожиданным ударом, понесло вниз по лестнице…

Антон, будучи откинутым не к перилам, а к стене, пытался всеми силами удержать свое тело. Но оно, подчиняясь незыблемому закону гравитации, неслось вниз. Он успел лишь заметить, что в руке одного из напавших зажата палка. Короткий обрезок металлической трубы, обмотанный толстым слоем медицинского пластыря.

Не давая судье прийти в себя после падения, двое мужчин, как грифы, метнулись на рухнувшее тело, и тот, что был с палкой, еще дважды ударил Струге по голове…

– Хватит!.. – остановил очередной взмах второй неизвестный. – Еще одного судейского трупа здесь не хватало! Переворачивай его…

Струге сопротивлялся, как ему казалось, изо всех сил. На самом деле его движения были скорее похожи на барахтанье младенца в люльке. Почувствовав во рту обжигающую, пахнущую спиртом жидкость, он понял, что ее вливают не для того, чтобы привести в чувство. Пришлось сглотнуть. Поток спиртного, проскальзывая в судорожно сжимающееся и расширяющееся горло, свободно вливался внутрь.

Пытаясь отвернуть голову, судья почувствовал, что его мертвой хваткой держат за лицо чьи-то руки.

А во рту стоял отвратительный запах рекой льющегося спиртного.

Если бы не этот, первый удар по голове, в одно мгновение превративший тренированное тело в вялый студень, Антону ничего бы не угрожало. Эти двое молодцев, что так старательно пытались из совершенно трезвого человека сделать абсолютно пьяного, не представляли бы никакой угрозы. Но эта тошнотворная боль в затылке…

Так долго бутылка водки не тянулась для Струге никогда… Боясь захлебнуться, он судорожно глотал и глотал, чувствуя приближающийся рвотный позыв. Спиртное слегка приглушило боль. И теперь вместо обширной боли Антон ощущал несколько местных ломящих очагов. Его били еще?..

Неужели в этой гостинице больше никто не имеет привычку ходить по лестницам?

И почему в гостиницу постоянно попадают, минуя охрану и бдительных дежурных, сомнительные личности?

Вопросы в затуманенном разуме менялись один за другим.

Мысли Антона, цепляясь за осколки сознания, никак не могли соединиться воедино и принять обоснованные очертания. Лишь бестолковые звуки, летающие вокруг, удалялись и спустя некоторое время возвращались. А еще был жар, вливающийся внутрь.

А потом все исчезло. Пропало, словно не было. Наступил покой и чувство легкого, невесомого счастья. Словно первый мартовский день детства. Первого и последнего дня детства, когда умер отец. И в тот момент, когда это известие пришло в его семью, в Антоне Струге перемешались эти два чувства. Еще не исчезнувшая беспричинная радость от первого дня наступившей весны и стиснувшая голову, словно тисками, боль утраты…

Он никогда за все прошедшие с того момента тридцать лет не вспоминал этот день. А сейчас, словно по наваждению, он ощутил это чувство перемешанных, совершенно несовместимых ощущений.

Струге лежал между восьмым и седьмым этажом гостиницы, посреди осколков разбитой бутылки.

На его голову чьей-то заботливой рукой была надета его же шапка. Вокруг него была спиртовая лужа…

Глава 6

Сознание ловило отдаленные звуки, а перед полузакрытыми глазами мелькали какие-то тени. С трудом разлепив веки, увидел рядом с собой Выходцева. Тот что-то внушал знакомой тетке и выпроваживал ее за дверь.

Что за тетка и где он мог видеть ее раньше? Бред какой-то…

Вопреки всем ожиданиям, очнувшись, он стал понимать столько же, сколько понимал в бессознательном состоянии. Те же бестолковые движения вокруг, те же гортанные звуки.

Да что такое, мать-перемать, происходит?!

– Очнулся, слава тебе господи! – заверещала тетка. – Превратили гостиницу черт знает во что!

– Не мешай, женщина, имя господа нашего с нечистым… – пробормотал Антон.

– Тьфу! – в сердцах произнесла женщина. – Доложу начальству!

– Не нужно никому докладывать! – донесся до Струге бас Выходцева. – Легче вам от этого не станет. Все, забыли!

– Щас, забыли! Я уже сотрудников вызвала! Судья он или не судья – мне все равно! Приедут, пусть разбираются!

А-а-а-а!.. Вот что это за тетка! Это та самая, что Максимку Меньшикова выпроваживала!

– У-у-у… Какая!

– А вы не мычите, гражданин!! – взбеленилась дежурная. – Завтра сообщат на работу, как вы тут квалификацию повышаете, тогда я посмотрю, как вы замычите!

– Да-а-а… Тогда я точно замычу…

С виноватым видом Выходцев выпроводил женщину за дверь.

Оторвав голову от подушки, совершенно пьяный Антон обвел мутным взглядом помещение. Возвращающийся от двери Борис, сидящие неподалеку Бутурлин и Злобин…

– Мать моя! Я в номере, что ли?! Боря, как я сюда попал?!

– Принесли, – раздался с какой-то ядовитой интонацией голос судьи из Мурманска.

– А кто?.. – Струге распространял в воздухе запах спирта.

– Люди добрые, – ответил Бутурлин, пока Выходцев усаживался в изголовье кровати Антона. – Как еще сил хватило сказать, кто вы и в каком номере живете? Вы же пьяны, как скотник, Струге! И это тот человек, который обещал мне жуткое утро после трех стопок водки? Вы – человек слова, Антон Павлович. Обещали нажраться до упаду – и сделали.

Отмахнувшись от Бутурлина, как от назойливой мухи, следователь наклонился над лицом судьи.

– Расскажешь все после. А сейчас соберись с силами, я тебя отсюда увожу. Говорил ведь!.. Говорил, что тебе нельзя здесь находиться!..

Усадив судью в положение, близкое к вертикальному, Выходцев стал надевать на Струге ботинки. Самым трудным оказалось насадить дубленку на его крепкое тело. Всякий раз, когда следователь пытался вдеть руку в рукав, Струге падал, как кукла. При этом он пытался рассказать москвичу, как упоительны в Тернове вечера…

Когда процесс одевания был закончен, Струге уселся на кровати. Судя по всему, какие-то молекулы разума все-таки пробились сквозь пелену опьянения.

– Один момент, Боря… Есть несколько способов похудания и выведения шлаков из организма… Долина утверждает, что это система «шесть»… – Опираясь на плечо Выходцева, судья поднялся. – Настаиваю, что это система «раз-два»…

Дойдя до туалета, он долго закрывал за собой дверь.

– Поражаюсь, как можно было надраться так молниеносно… – Бутурлин, качая головой, смотрел куда-то под карниз.

– В котором часу он вышел из номера? – спросил Борис Сергеевич, поднеся часы к лицу.

– За пятнадцать минут до того, как его принесли менты с седьмого этажа. И еще принесли вот это. – И Иван Николаевич выдвинул ногой из-под стола пол-литровую бутылку водки «Столичная». В ней еще оставалось немного жидкости. – Если верить их словам, то рядом с бездыханным телом уважаемого Антона Павловича были осколки еще какой-то тары. Кстати, он звонил жене. Может, дома что-то случилось?

– Ну, он же взрослый человек! – прошептал Злобин, доселе хранивший молчание. – Мог бы поделиться проблемой в этом случае, а не пить…

– Ну, пить-то проще.

– Да, спелись, голуби… – непонятно в чей адрес бросил Выходцев. – Антон!

Раздался шум бурлящей реки…

Судья вышел из туалета, но тут же зашел в ванную.

– Им кто-нибудь интересовался?

– Нет, – ответил Злобин.

Выходцев встретил Струге на пороге ванной, отнял от его лица полотенце и надел на влажные растрепавшиеся волосы шапку. Подхватив уже начинающего приходить в себя Антона под руку, он вышел и аккуратно притворил за собой дверь.

– Да, дела… – вздохнул Злобин. – Думаю, что сообщить о таком поведении судьи в ректорат академии – ваш долг, Иван Николаевич. Если мы создадим подобный прецедент, без юридических последствий, мнение о судьях может сильно пошатнуться. А оно благодаря Антонам Павловичам и без того невысокое. Слава богу, дело еще не дошло до прессы.

– Вы совершенно правы, друг мой, – согласился Бутурлин, разливая «Смирнофф» по рюмкам. – Если все оставить как есть, то не только в стенах академии, но и за ее пределами распространится слух об истинном лице российского правосудия. Из-за таких, как Струге, люди будут думать, что судьи если что-то и делают от души, так это бражничают. Ай, Струге, не ожидал… Ну, за Закон, Марат Михайлович!..


– …Да!! – рявкнул в трубку Лисс, услышав долгожданный звонок.

– Михаил Юльевич, это Саша. Приятное известие. Кажется, мы нашли дом, куда ездил следак с судьей. – Гул в трубке означал, что Бес разговаривает в машине.

– Ну?!

– Дом в Маврине, как я и думал. Там, оказывается, дача у «нашего» следователя. Хотели поближе дом осмотреть, но во дворе тварь маленькая так затявкала, что соседи стали рожи казать из окон. Все молчат, как рыбы, но одного старикана за пятисотку разговорить удалось. Он и пояснил. Думаю, после беды в гостинице он туда и направится…

– Прекрати лишний треп. – Почувствовав небольшое облегчение, Лисс опять превращался в строгого начальника. – Хорошо, что так уверен. Главное, чтобы твоя уверенность не встала раком перед действительностью. Где Ремизов?

Бес вынужден был признаться, что поиски главного палача бригады пока ни к чему не привели.

– Возвращайся, ты мне нужен. – Михаил Юльевич понял, что время действовать, так неожиданно отдалившееся, вновь приблизилось.


Выходцев выводил машину с гостиничной стоянки на дорогу. Пропустив толпу пассажиров перед входом в метро, он резко добавил оборотов и стал уходить от светофора первым. Опытный следователь понимал, что состояние Антона – не последствия тривиального возлияния. Он почти не был с ним знаком, но чувствовал, что Струге не относится к числу людей, готовых употребить спиртное при первом попавшемся случае. Понятно, что случилось нечто необычное, из ряда вон выходящее. Проблемы дома, как предполагал Бутурлин?

«Вряд ли, – думал, скосив взгляд на спящего судью, следователь. – Он из тех, кто проблемы решает, а не создает…»

Город превратился в скопище ярких мерцающих огней, но полюбоваться этим зрелищем Антон Павлович не мог. Он не спал, однако по мере того, как из организма выветривался хмель, в голову столь же быстро вползала боль. Во рту чувствовался привкус железа, и Струге, сидя с закрытыми глазами, молил лишь об одном – чтобы сотрясение не оказалось достаточным для отправления в стационар. Годы занятий спортом позволяли мыслить рационально, реально оценивая свое состояние. Сейчас он чувствовал себя середняком, нокаутированным супертяжем. Вскоре боль стала столь сильна, что пришлось открыть глаза.

– Боря, у тебя в машине воды нет?.. – Сухие губы шелестели, словно октябрьская листва по тротуару.

– Очнулся?! – обрадовался Выходцев. – Я думал, ты теперь до утра в отключке! Ты где так наклюкался, Антон?!

Струге, приняв протянутую бутылку минералки, зубами сорвал пробку и сделал несколько глотков. Прошептал:

– Суки! На нормальную водку денег не хватило, что ли?.. Денатуратом, гады, напоили. Ну, не суки ли?!

– Ты о чем? – Борис поочередно бросал взгляд то на дорогу, то на собеседника.

– А ты что думаешь, я в гостиничной столовке надрался?! Я тебя пошел встречать, Боря… Пешком по лестнице, будь она проклята… Двое архаров по голове палкой настучали, а пока я маму искал в пространстве, мне тонну бодяги в воронку залили! Ай, молодцы!..

– Антон… – Выходцев с сомнением посмотрел на взъерошенные волосы Струге. – У тебя на голове – ни ссадины, ни кровинки. Может, путаешь чего?

Вместо ответа судья наклонился и долго растирал лицо руками. К головной боли добавилось чувство тошноты от отравления. «Сейчас бы высыпать в рот активированного угля…»

– Боря, меня били по голове металлической трубой, обмотанной пластырем, толщиной в сантиметр. Какую ты хочешь кровь или ссадину? Дай мне боксерскую перчатку. Я тебя сейчас вырублю одним ударом, а ты будешь выглядеть, как на картинке. И тоже – ни кровинки… Мерзавцы знали, что делали. Я тебе скажу одну умную вещь… Завтра вся академия будет трубить о том, что терновский судья Струге нажрался в гостинице и валялся, оскорбляя человеческое достоинство, в общественном месте. Потом сверят табели посещаемости и выяснят еще одну интересную вещь. Оказывается, судья Струге, вместо посещения лекций и семинаров, бражничает в гостинице, как сапожник. Завтра же председателю моего областного суда сообщат, как я тут провожу время. А послезавтра меня отзовут, и я уеду первым же поездом. Просекаешь тему, Боря? Меня хотят отключить от игры. Впрочем, почему – «хотят»? Они это уже сделали… Человек, который направил этих ребят бить меня по бестолковке трубой, – не уличный криминалитет! Он очень хорошо знаком с системой судейских взаимоотношений. Это вообще прецедент для отставки судьи Струге. Лишат полномочий, и дело с концом. А если до Воронова дойдет, как я тут досуг провожу… Одним словом, плохо дело, Боря. Сделано грамотно. Только я почему-то уверен, что мой нокаут – это только начало моего отстранения. Будет еще что-то, обязательно будет…

– Черт… – Сыскная логика Выходцева не могла выстроить из объяснений домик. – Да тебя проще прибить было, нежели такие козни строить!

Струге усмехнулся:

– Не скажи… Два трупа судей в течение трех дней в одной и той же гостинице. Перебор, не правда ли? Просто тенденция какая-то… Вся московская милиция на ногах уже через час будет! И потом, ты просто не представляешь, Борис, всю суть отношений в судебной системе. Для судьи на моем месте было бы лучше, если бы его на самом деле прибили. Ты не можешь знать, а я прекрасно знаю, что сейчас начнется! Тут профессионал работал, знаток истинного положения вещей. Знал, зараза, что мне сейчас будет не до расследований и не до свидетельств! Я сейчас шкуру свою судейскую спасать буду. И был уверен, что завтра я уже пойду покупать билеты до Тернова… Господи, у тебя обезболивающее какое-нибудь есть?!

Пришлось свернуть к ближайшей больнице. Оба понимали, что оказание помощи будет означать запись в книге приема больных и, как следствие, сообщение в милицию о характере травмы и алкогольном опьянении пострадавшего. Пришлось лгать. Струге на это не годился, так как не знал названий ни одной улицы для объявления своего эфемерного места жительства. В голове вертелся лишь собор Василия Блаженного, Красная площадь и Третьяковка.

– Доброслободская, 20, – без тени смущения произнес Выходцев врачу, записывающему данные Струге. – Неподалеку от магазина «Елки-палки».

– Полный покой, пироцетам и кетанол внутримышечно. Алкоголь, телевизор и… – Врач с сомнением посмотрела на Антона, словно сомневаясь, что последнее вообще стоит говорить, – … и чтение исключить.

Дорога в Маврино показалась Антону дорогой в ад. Прижимая к лицу мокрое полотенце, он крепился, чтобы не застонать. Привкус крови изо рта исчез, однако теперь, после введения глюкозы и обезболивающего, на языке, словно пропитав его насквозь, висел горький вкус кетанола.

– Боря, зачем этим людям так необходимы документы директора завода? Точнее – Баварцева, которые передал Феклистову Пусыгин? Если предположить, что банду ведет грамотный юрист, со знанием уголовного процесса, то он должен прекрасно понимать, что этими бумагами судья не вправе воспользоваться как вещдоками. Это не тот случай, когда ценна любая бумажка. Это я тебе как судья говорю…

Следователь пожал плечами, а Струге, немного помолчав, продолжил:

– Пусыгин пишет, что не считает нужным доверять той следственной группе, что работала на заводе… – Антон убрал от лица полотенце. – Как бы то ни было, мы до сих пор не знаем содержания тех листов. Тут специалист нужен…

Несмотря на поздний час, машин на улицах меньше не становилось. Лишь когда Выходцев вывел «Волгу» за Кольцевую, он позволил себе расслабиться и добавить оборотов. Молча переваривая в голове все сказанное судьей, он продолжал его слушать и кивать головой…

«Завтра первым же делом, с самого утра, поеду в академию. Если Антон прав, то вскоре я могу остаться без толкового помощника. Пусть пока «стажер» разбирает в кабинете документы этого Баварцева… Парнишка он упрямый, хоть и сырой. Опять же с ментами в отделении нужно договориться! Еще не хватало, чтобы Струге подрубили на чьей-то кляузе! Не нравится мне этот Бутурлин, ох не нравится…»

Мысли бессвязно вертелись в голове. Нужно было успокоиться и начать выстраивать более-менее приемлемые версии. Вчера, сегодня, завтра… Пока еще за горло следователя никто не берет. Но стоит расслабиться и начать планомерную работу, как прокурор неожиданно схватит за горло. «Что сделано за эти дни, Выходцев?» «Если нет перспектив, советую отработать то-то и то-то!»… И попробуй не отработай эти версии человека, который знает о сути дела лишь понаслышке! И тогда придется совмещать намеченную планомерную работу с отработкой бесполезных вариантов начальника.

«Все это давно съедено и пережевано… – поморщился Борис Сергеевич. – Главное, чтобы Антон держался».

Наклонившись к панели, Струге посмотрел в уличное зеркало заднего вида. Свет мощных фар бил в глаза, как сценический софит. Машина пристроилась к ним сразу после пересечения МКАД и уже несколько километров не отрывалась более чем на пятьдесят метров.

– Боря, на «Волге» номера прокурорские? Я что-то не обратил внимания.

– В любом случае не эти, милицейские! – Выходцев автоматически бросил взгляд на зеркало. – Не синие… Тебя та «бомба» беспокоит? Не волнуйся, здесь очень много населенных пунктов на протяжении добрых двух десятков километров. Не вопрос, что она едет за нами.

– Меня беспокоит то, что водитель «БМВ»-«семерки» вот уже десять километров позволяет болтаться перед собой какой-то раздолбанной «Волге». Ведь он может обойти нас в любой момент, как только захочет. Однако не хочет… Черт, у меня уже бред преследования начался. – Струге снова уткнулся в полотенце.

Глава 7

Несмотря на то что Лисс каждую минуту думал о местонахождении потерявшегося после инцидента в гостинице Струге, к новости о том, что судья найден, он оказался совершенно не готов. Поэтому и взял тайм-аут, приказав Бесу немедленно возвращаться в свой дом. Коротко выслушав доклад, Михаил Юльевич, которого всегда вела мысль о том, что, если хочешь что-то сделать хорошо – сделай это сам, быстро вышел во двор и сел на заднее сиденье «БМВ». В машину сели еще трое во главе с Сашей, и двигатель, не успевший даже остыть на февральском морозе, снова стал работать в полную мощь.

Очень давно, лет десять назад, когда водка была крепче и безопаснее и люди были доверчивее, Лисс дал себе слово идти на крайние меры лишь тогда, когда будет создаваться угроза его жизни. Со временем менялись водка, люди и воззрения. Что такое «его жизнь»? Десять лет назад под этим понятием он осознавал свою возможность дышать, видеть окружающий мир и умение наслаждаться его дарами. Время шло, и он понимал, что ценности меняются, приобретают новое, неведомое ранее для него звучание. Сейчас, сидя на кожаном сиденье шикарной иномарки, он в очередной раз задал себе этот вопрос. Чему именно угрожает опасность в лице живого, дееспособного Струге? Его жизни? Но Струге и не думал о том, чтобы его лишать возможности дышать и видеть окружающий мир… Просто у него в руках документы, которые могут оказаться для Лисса роковыми после предания их огласке. И надвигающаяся тень этого судьи заставляла расходиться по коже волнам озноба. Просто поменялись ценности. Теперь жизнью для Лисса были его заправки, дома, власть и возможность делать то, что он хочет, и сразу же после того, как появится такое желание. Всего этого его мог в одночасье лишить человек по фамилии Струге. Человек, попавший в водоворот волею случая. Самым раздражающим в этой ситуации было то, что судья попал в водоворот, раскручиваемый самим же Михаилом Юльевичем.

Был Феклистов, была надежда на то, что «сработать» можно с ним. Не получилось, Феклистов отказался. Пришлось ошибку исправлять самым дорогостоящим способом. Теперь на дороге стоит Струге, вина которого заключается лишь в том, что он стал носителем чужих секретов. Наблюдая за его поступками, можно с уверенностью утверждать, что он попрет напролом так же глупо, как и Феклистов.

– Господи, что делать-то? – вздохнул Михаил Юльевич. – Хоть и немного таких, да ведь и их всех не перестреляешь…

В уголовном деле, по которому Феклистов должен был вынести приговор, ни единого раза не значилась фамилия Лисса. Баварцев и еще с десяток слюнтяев, которых можно связать одной веревкой. В любом другом случае с потомственным тракторостроителем, как и с остальными, можно было бы распрощаться и, занеся в списки отработанного «материала», забыть. Однако потерять память о Баварцеве мешал все тот же Феклистов. Этот законник распутывал клубок под названием «судебное следствие» с таким усердием, что уже через два месяца дело снова вернули бы в органы внутренних дел для дополнительного расследования. Баварцев утверждает, что законы сейчас изменились и никаких доследований уже быть не может. Просто оправдают. Но Лиссу хотелось хохотать, когда он слышал это. Оправдают одни – займутся другие, только более серьезные и деятельные люди. В адрес ментов полетит куча представлений и предупреждений, и тогда вся работа, проведенная на заводе с той следственной группой, окажется сизифовым трудом. А ее выводы – филькиной грамотой. Продавать трактора в Иран, минуя заводскую бухгалтерскую документацию и международные соглашения, нельзя. Едва делом «оправданного» Баварцева займутся органы госбезопасности, можно начинать сбор вещевого мешка для отправки в СИЗО. Из-за спины десятка уродов в масках выйдет очередной следователь, подойдет к Лиссу и на ухо прокричит: «Низя-я-я-я!!!» Нельзя воровать, не делясь с государством…

Михаил Юльевич вздрогнул от этого крика и пошевелил плечами. Понимающий Саша протянул ему пачку сигарет. Машина мощно всасывала под себя блестящее полотно дороги, а стекло, расходясь веером по обе стороны, оглаживала лента падающего снега. Мистическая картина движения, кажущаяся вечной…

– Саша, как ты думаешь, судьи попадают на суд божий?

– Конечно. – Бес лениво пережевывал жвачку и совел при виде убегающего под колеса потока. – Только, шеф, у них там, как обычно, все куплено. Сто пудов, что у них в небесной кассации свои архангелы.

Помолчали.

– Лисс, у нас по курсу, в сотне метров, очень странная машина. Я ее вчера у гостиницы видел. – Голос водителя, повернувшего голову вполоборота, был слегка взволнован. – Мне кажется, на ней следак к Струге приезжал…

Лисс округлил от удивления глаза и полез вперед. Почувствовав у себя на плече знакомую руку, водитель добавил оборотов, и свет мощных фар осветил номер с флажком России.

– В душу мать!.. – матюгнулся Лисс. От его умиротворенного настроения не осталось и следа. – Это же прокурорская «Волга»! «Волга» Выходцева. И это, братки-мазурики… – Он пригляделся. – Забодай меня олень! В машине – Струге!!

Рухнув обратно, Михаил Юльевич стал лихорадочно думать о перспективах дальнейшего выполнения намеченного плана. Дорога в гору превращалась в дорогу под откос.

– Может, расстрелять их к лешему, да и дело с концом? – предложил Бес.

– Ты, бля, – вспылил Лисс, – в милитаристическом угаре! Башкой нужно не только жевать, но и думать! Хотя бы иногда!.. Может, вообще всех судей да следователей в Белокаменной перебьем да поедем в Мрянск?! А потом за ФСБ примемся?!

– Я согласен. – Саша знал, что эта вспышка гнева не что иное, как поощрение его решительности. Лисс сейчас отойдет и начнет ему, Бесу, со всей серьезностью объяснять, почему нельзя заниматься беспределом. Условия этой игры подразумевались заранее. Бес специально произносил вслух глупость, что давало Лиссу возможность поступить обдуманно и правильно. Саша очень тонко чувствовал натуру своего хозяина, поэтому в глазах окружения всегда выигрывал. Сейчас Лисс, натолкнувшись на неправильное предложение, быстро найдет выход из ситуации. Умение вовремя предложить глупость в угоду хозяину, чтобы в глазах подчиненных тот выглядел разумным, – это качество, которым пользуются не только в криминальной иерархии…


За несколько километров до поворота к Маврину Выходцев усмехнулся:

– Все, Антон! Твой бред преследования свернул в сторону.

– Я бы на их месте, увидев твои номера, сделал бы то же самое… – Струге уже пришел в себя. Лишь туман от выпитого по-прежнему мешал мозгу работать в полную силу. – Боря, тебе завтра придется очень сильно постараться.

– Ты о чем?

– Об академии и администрации гостиницы.

– Да перестань ты! – рассердился следователь. – Как будто за одну пьянку тебя могут выпереть с работы! Кто хоть раз в жизни не попадает в подобный жир ногами?! Так судей не напасешься…

– Напасешься. – Струге опустил стекло и подставил лицо под обжигающий кожу воздушный поток. – Президент не успевает удостоверения подписывать.

– Не волнуйся, завтра все улажу. Вот и приехали… К весне нужно будет метров сорок сетки-рабицы подкупить. Забор у меня совсем развалился…

«Эх, дорогой Боря… – думал Антон, откинув голову на подголовник сиденья. – Мне бы твои проблемы. Не обиделся бы, честное слово! Я бы легко отгородился от них сорока метрами сетки-рабицы…»

Трезор, встав на задние лапы, яростно вылизывал ухо присевшему Выходцеву и шептал хозяину о произошедших событиях. Вскоре то, что не успел поведать верный пес, дополнил сосед по даче Василий Абакумович. Бывший военный хирург, получивший дачу в отличие от Выходцева не по наследству.

– Три часа назад похоронная команда приезжала, – первое, что сказал он, перегибаясь через щербатый забор. – Я говорю – «братва, никто не умер». А они мне – «не волнует, вот квитанция об оплате». – Улыбнувшись в последний раз, он посерьезнел. – Тебя спрашивали, Борька.

– Синий «БМВ»? – поинтересовался Струге.

– Ага. Синий. А вот насчет марки…

Обратные сборы составили ровно одну минуту. Неприятное чувство вползало Антону под одежду.

Снова запирая на ключ дверь ветхого домика со всеми удобствами, Выходцев заметил:

– Эх, так и не вошли в дом… Хочу летом его снести, Антон. Кирпича для нового дворца уже навез, блоки под навесом… Некогда только этим заниматься, некогда…

– Боря, я сяду назад и лягу на сиденье.

– Зачем? – опешил Выходцев.

– Спать хочу, – отрезал Струге. Укладываясь на просторное сиденье, он вполголоса бормотал: – Сюда приехали вдвоем, обратно едешь один… Чем черт не шутит?

Машина следственного отдела прокуратуры выехала с территории садоводческого общества в двадцать два часа пятнадцать минут. Еще через семнадцать минут она миновала поворот, за которым скрылся преследовавший их «БМВ».

– Смотри, Антон!.. – Выходцев не смог подавить улыбки. – Какая привычная глазу картина: темные березки, белый снег и стоящий на перекрестке германский автомобиль. Чисто русская картинка для центральной части России. Ты не знаешь, кого можно в это время ожидать в такой глухомани?

– Нас, – буркнул Антон.


– Вот они, вот они!..

Водитель «БМВ» пригнулся за рулем, словно это движение могло помочь огромной машине припасть к земле и стать невидимой.

– Сколько их в салоне? – поинтересовался Лисс.

– Один, – ответил за водителя Саша. – Двое приехали, один уехал. Наш друг Струге остался на даче. Просто ненавижу людей, которые считают себя гениями, а других – идиотами. Ладно – судья, но этот следак-то?! Мог бы хотя бы предположить, что мы выйдем на место вынужденной зимовки Струге! Нет же, привез его с чистым сердцем и оставил. Упокой, господи, душу…

– То есть – гений, конечно, – ты, а идиоты, как получается, – они? – перебил Михаил Юльевич. – Ладно, везите меня к нашему правоведу. Собака есть во дворе?

– Психопатичная шавка размером с шапку. Ее Выходцев, наверное, истязал в детстве…


Две пожарных автомашины, три автомобиля милиции и карета «Скорой помощи» прибыли в Маврино уже через десять минут после первого поступившего звонка. Все службы были уже оповещены, а звонки не прекращались. Из разных концов Маврина испуганные люди звонили и сообщали о странных явлениях, происходящих в этом садоводческом обществе. Понимая, что понять природу их возникновения можно лишь на месте, дежурные только подтверждали об уже принятом сигнале.

– Я так скажу… – говорил невысокий мужик пенсионного возраста расспрашивающему его при зареве пожара милиционеру. В руке он держал тонкую цепочку, конец которой был прочно закреплен на ошейнике маленького лохматого пса. – Общество наше, садоводческое, скорее похоже на поселок, нежели на дачи. У людей в городе квартиры имеются, но тянет на природу. В тишину и покой, где можно забыться от мирских сует и реальностей каменных джунглей. Поэтому здесь каждый знает всех. Люди тут разношерстные, от писателей до археологов и физиков-ядерщиков. Что касаемо того дома, который стоял на этом месте всего полчаса назад, то могу пояснить следующее. Жил в нем следователь прокуратуры Борька Выходцев. Это его зверь, – он кивнул на собаку. – Я ему еще пять лет назад говорил: «Боря, поставь ворота железные да забор каменный, пока тебе ранетку с плеч не сбили!» Вы думаете, он прислушался? «У меня, – говорит, – дед, пулемет на крыше стоит». И где теперь этот пулемет? Там же, где и крыша.

– Прервемся, – поморщился следователь, который не мог написать в протоколе еще ни единого слова по существу. – Что именно произошло?

– Что произошло? Да ничего особенного. – Дед возвел взор к сияющему огнями небу, пытаясь отыскать в нем достойный для сравнения пример. – Вот, помню, в сорок третьем, под Луганском, немца мы окружили, а он ночью решил это окружение прорвать…

– Дедушка, у меня от мороза пальцы посинели. Что случилось-то?! Последствия я вижу, а как все начиналось?! Почему у дома крышу-то сорвало?

– Не крышу, а два этажа, – поправил дед. – Ну да, и крышу, понятно, тоже. Дом Борьке по наследству от отца достался… В общем, спим мы со старухой, вдруг – бабах! Я вскочил, думаю – приснилось. Меня после фронта постоянно воспоминания мучат. После контузии на Первом Белорусском и Втором Украинском…

– Поближе к делу, – напомнил молоденький следователь.

– Ага. Так вот, часов эдак в двенадцать проснулся я от странного шума. Вроде – взрыв. Старуха визжит, кричит – звони в «Службу спасения»! А я в окно выглянул – какая тут может быть служба спасения? Мансарда Выходцева по небу летит и по всей улице рассыпается. Потом опять – бабах! – и от Борькиного дома целый угол отлетел. Потом снова – бабабах! – и одно крыльцо с козырьком осталось. А еще через минуту слышу – автоматные очереди гремят. Точно тебе говорю – из «шмайссера» очереди. И потом все стихло. Честно говоря, я знал, что этим все закончится. Последние три дня Борька меня совсем замучил. «Возьми Трезора» – «отдай Трезора», «возьми Трезора» – «отдай Трезора». А мне этот лохматый постоялец, как серпом по… Короче, надоел. Трупы есть?

Следователь сам бы хотел это знать. Глядя на останки двухэтажного дома, разбросанные по всей улице, он с сомнением думал о том, что после такого фейерверка можно найти хотя бы одного живого человека. Из тех, кто находился в доме. К двум часам утра, когда огонь был потушен, а среди сырых от воды бревен, перегородок и кирпичей не было найдено даже части чьего-нибудь тела, к развалинам прибыл хозяин.

Выйдя из машины, Выходцев округлил глаза и на подламывающихся ногах подошел к своему участку. Все его внимание было направлено на то место, где совсем недавно стоял дом. Следом, в смущении почесывая нос, шагал Струге. Понимая, насколько тяжело хозяину смотреть на покореженный фундамент, милицейский следователь сочувствующе пробасил:

– Примите мои соболезнования…

– А что, кто-то пострадал? – Выходцев озабоченно посмотрел в его сторону.

От удивления на голове следователя даже слегка поднялась шапка.

– Это ваш дом? Был… ваш дом?

– Ну, мой. Был. Соседи не пострадали?

Получив отрицательный ответ, он шагнул во двор.

– Ни хера себе… Антон, а я весной трактор хотел на неделю заказывать, чтобы дом сносить! В копеечку бы влетело… Спасибо, мужики. О, смотри, уголовное дело Берестова! – Выходцев поднял из углей толстую папку и стряхнул с нее пену. – А я его уже второй месяц ищу… Камин жаль. Евсеич! Отдавай Трезора!

В Москву они возвращались уже под утро. Подписав заявление, протокол допроса и постановление о признании гражданским истцом по делу, Выходцев барским жестом роздал останки родной хаты всем желающим. Под обещание хранить на участке кирпич и блоки старик Евсеич получил вознаграждение в виде двух металлических кроватей и картину «Девочка с персиками» кисти самого Выходцева.

– Эксперт сказал, что обнаружил три очага подрыва тротила. Боря, братва в «БМВ» очень хотела, чтобы на этот раз я не смог мешать тебе вести следствие ни при каких обстоятельствах. А старик уверяет, что подрывники еще и очередями пепелище расстреливали. Тебе не кажется, что дело заходит уже слишком далеко?

Глава 8

После «сноса» дачного строения Выходцева в воздухе запахло подследственностью ФСБ. В момент отъезда «Волги» из Маврина федералов там еще не было, но Струге был уверен, что «люди в черном» уже поспешают к садоводческому обществу. И Антон, и Выходцев понимали одну грустную вещь. Ситуация полностью вышла из-под контроля. У них нет ни конкретных имен, ни четкого плана действий. Они всюду опаздывают, играя роль свидетелей уже произошедшего. Любой профессионал знает – это самое худшее, что может случиться с людьми, занимающимися поисковой работой. Если бы не вероятность очередного покушения на его здоровье, можно было уже давно плюнуть на эти треволнения. Однако Антон давал себе отчет в том, что не оставил бы Бориса в его теперешнем положении даже тогда, когда у него самого все было бы гладко.

Что у них есть на сегодняшний день? Предположения Феклистова о возможных заказчиках, бумаги какого-то правдолюбца Пусыгина да злобный Трезор на заднем сиденье, не перестающий тявкать на мчащиеся мимо автомобили. У ворот прокуратуры их ждал сюрприз, приготовленный стажером.

– Борис Сергеевич, я вас уже два часа ищу! – возбужденно выкрикнул молодой следователь, встречая на пороге своего куратора.

– А чего ты меня ищешь? – Выходцев уже направлялся к чайнику. – Пока я был на руинах дачи, взорвали мою квартиру?

– Ребята из УБОПа Базаева задержали!

– Басаева?? А что он в Москве делает?

– Базаева! Одного из тех, что на судью Струге в гостинице напали! Его в кабаке «сломали», прямо в вестибюле! «Пушку» изъяли и кулек героина!

– Кулек, епт!.. – По виду Выходцева было видно, что на него с неба свалился куль счастья. – Почему этот мерзавец еще не в кабинете?!

Понимая, что старшего коллегу лучше не нервировать лишними разговорами, юный юрист встал и направился к двери. После того как тот вышел в коридор, Выходцев объяснил:

– У нас на первом этаже камера для доставленных в прокуратуру. Сейчас, Антон Павлович, познакомимся с твоим обидчиком.

– Я бы не сказал, что он меня сильно обидел. Скорее, наоборот…

Базаев оказался самым настоящим лицом кавказской национальности. Как по внешнему виду, так и по поведению. Гордый горец совершенно не понимал, на каком основании на него напали в ресторане люди в масках, оттоптали спину и отобрали пистолет с пакетом героина. Сколько живет на свете, такого зверского отношения к мирным людям он еще не видел. Его взгляд из-под сросшихся бровей вопрошал: «Когда закончится это безобразие, чтобы я, во исполнение закона гор, мог отомстить?»

– Базаев, что вы делаете в Москве?

– У меня на родине идет война, а я мирный человек и боюсь за свою жизнь. – По строению предложения было понятно, что ответ на подобный вопрос он в камере отрепетировал, а пауза перед этим говорила о том, что он не ожидал, что этот вопрос зададут первым.

– Ага. А Москва – самый ближний по удалению мирный город?

Этот вопрос Алибек Мухаметдинович не обдумывал.

– Ладно, Базаев, садитесь на этот стул. Будем разговоры разговаривать. Сколько классов средней школы закончили?

– Десять.

– По физике какая отметка в аттестате?

– Не помню… – Мозговая программа горца ломалась на глазах. – Тройка, кажется.

– А по русскому языку?

– «Отлично» у меня по русскому! А у вас по чеченскому?

– А на фига мне чеченский нужен? Просто я выяснил, что в самый важный момент разговора вы не заявите – «я не понималь». Теперь вижу, что не заявите. Итак, Базаев, вы в курсе, что лет пять в колонии строгого режима у вас уже в активе?

– За что?!

– За поджог соленого озера.

– Какого озера?!

– Я же сказал – соленого. – Выходцев подтянул к себе папку с сопроводительными документами: – Читаем… Ага, вот! «При досмотре у гражданина Базаева изъяты револьвер системы «наган»… за нумером таким-то… и целлофановый пакет с кристаллическим веществом с резким запахом уксуса»… Экспресс-анализ показал, что веществом, находящимся в пакете и изъятым у гражданина Базаева, является героин». Базаев, смягчающим для вас обстоятельством является лишь то, что у вас на шее не обнаружили ожерелья из отрезанных человеческих ушей.

– Только не надо оскорблять! Мне все это подкинули! Думаете, если чеченец, то обязательно – бандит?!

– А вы думаете, что если мент, то обязательно что-нибудь подкинет? Ладно, оставим формальную логику в относительном покое. Что вы делали на девятом этаже гостиницы «Комета» позавчера?

– Какая «Комета-Мамета»? Не знаю никакой «Кометы».

– Вот заключение экспертизы о том, что следы отпечатков пальцев рук, оставленных на стекле двери девятого этажа гостиницы «Комета», принадлежат гражданину Базаеву Алибеку Мухаметдиновичу, семидесятого года рождения, уроженца села Сержень-Юрт. Алик, зачем вы хотели перехватить судью Струге? Кто вам ставил такую задачу?

– Я не знаю, о чем вы говорите! Клянусь, не знаю! Не знаю никакого Струге! Зачем мучаете?

– Мучаете? – Выходцев в раздумье покусал губу. – Хорошая мысль. Вы мусульманин, Базаев?

Еще бы. Алибек Мухаметдинович чтит Коран и пророка Мухаммеда. И он клянется и тем и другим, что видит Струге, револьвер системы «наган» и этот яд впервые в жизни. Он мирный человек, правоверный. Тот, кто утром встает и не становится на тропу мирного труда, тот идет дорогой шайтана. Того, кто утром встает на тропу труда и мирных дел, ожидает рай господень…

Терпеливо выслушав эти откровения, Выходцев подошел к холодильнику. Вынув из него полбулки «Бородинского» хлеба и шмат сала, снова уселся за стол. Разрезая розовое сало на прозрачные кусочки, он многозначительно смотрел на последователя дел пророка Мухаммеда. Тот же, видя кощунственные для всякого истого мусульманина приготовления, отвернулся. Приготовив бутерброды, Выходцев один протянул Струге, а во второй вонзил зубы.

– Алик, как насчет подкрепиться? Сегодня тебя в СИЗО уже кормить не будут…

Презренное молчание заполнило все свободное пространство кабинета.

– Я тебя в последний раз по-человечески спрашиваю – что ты делал в гостинице и кто тебя туда направил? У меня нет ни секунды свободного времени для того, чтобы смотреть на твою рожу.

Чувствуя в голосе следователя угрозу, Базаев заметил:

– Я сказал правду… Избиениями и пытками вы ничего не добьетесь.

– Не скажи… – Вытерев руки о чистый бланк, Борис Сергеевич подошел к двери и закрыл замок.

Следующим его действием было надевание наручников на горца.

– Давай, давай!! – оскалившись, ревел тот. – Хоть до смерти забей!..

– Дикий ты, Базаев… – вздохнул Выходцев, знаком подзывая к себе стажера. – Никакой фантазии. Это у вас предусмотрены санкции по забиванию осужденного камнями да палками. Коллега, когда гражданин из самопровозглашенной Республики Ичкерия откроет рот, начинайте его кормить…

От ужаса Базаев стал задыхаться и кашлять. Даже Струге, чей опыт следственной работы позволил повидать всякого, на мгновение оцепенел. Перед ним разворачивались события, отдаленно напоминающие кадры из сценки «пытки апельсинами» в «Спортлото-82». Такого изощренного садизма Струге не видел уже давно. Да что там – давно! Никогда не видел. Съесть кусок свинины для мусульманина все равно что для православного своими руками поджечь церковь. В войсках Антон видел, как некоторые солдаты-мусульмане наотрез отказывались принимать пищу, если на обед была свинина. Менее верующие объявляли ее «белым бараном» и хавали так, что хрустело за ушами. Однако сейчас, когда вопрос о преданности Аллаху встал с такой остротой…

Между тем события разворачивались следующим образом. За спиной Базаева стоял Выходцев и держал горца за шею одной рукой. Другой рукой он надавливал Базаеву за ухо, чтобы его рот постоянно находился в раскрытом положении. Над этой зияющей черной дырой лжи завис кусок сала.

– Алик, – сочувствующе говорил Выходцев, и складывалось впечатление, что долго это делать он не намерен, – у меня нет другого выхода. Ты поганец и преступник, которого свет не видывал. Если я начну с тобой разговаривать по-человечески, то ты на меня член положишь, да еще и обгадишь с головы до ног. И я ничего не смогу сделать. Однако я не из тех, кто остается обгаженным. Алик, я тебе клянусь в том, что из этого кабинета, не рассказав правды, не вышел еще ни один Иванов или Мухаметдинов. Такова уж суровая действительность.

Из непроизвольно распахнутого рта горца побежала обильная слюна. Казалось, следователь этого даже не замечал.

– Меня никто даже не подумает обвинить в жестокости. Мне даже устного замечания не сделают, узнав, что я решил силой накормить подозреваемого, объявившего голодовку. Итак, если ты хочешь со мной поговорить по душам, тогда качни головой. Только не сильно, а то у меня палец сорвется, и я тебе пасть порву… А вы, коллега, если гражданин Базаев не кивнет, кидайте ему в зев сало. Ну, поехали…

Горец забарабанил подбородком по руке Выходцева, как дятел.

– Вот и ладушки. Коллега, сало далеко не убирайте. Мне почему-то кажется, что оно еще понадобится…

Но оно больше не понадобилось. Не подготовленный к таким коварным ударам со стороны прокуратуры, Базаев вычленил для себя самую важную мысль из разговора. Те, кого он сейчас сдаст, возможно, никогда об этом не узнают. Но вот то, что он оскоромился, в известную инстанцию будет доложено немедленно. Поэтому, как и положено настоящему туберкулезнику с открытой формой заболевания, он в течение ближайшего получаса кашлял и держал руками легкие, чтобы они не вылетели вместе со слизью. Потом, отсев в угол и прижимая ко рту бумажное полотенце, предложенное Выходцевым, еще пять минут приводил дыхание в порядок. За то время, пока он восстанавливал свою способность разговаривать, судья со следователем успели напиться чаю и доесть сало. Едва свистящее дыхание в углу стихло, Выходцев размял в пепельнице докуренную сигарету:

– Итак, гражданин Базаев… В ходе предыдущего разговора мы выяснили, что подозреваемый глубоко осознал свою вину перед обществом и встал на путь раскаяния. Именно это обстоятельство подвигло его на понимание необходимости рассказать правду. Чувство вины перед обществом, внутри которого подозреваемый ведет паразитический, антисоциальный образ жизни, заставило его вновь пересмотреть шкалу жизненных приоритетов и отказаться от преследования достижений ложных ценностей. Стремление вновь оказаться в первых шеренгах строителей демократической, свободной от криминала жизни позволило подозреваемому переосмыслить весь ранее пройденный путь… Базаев, я эту ахинею могу нести до самой пенсии. Когда поймешь, что гораздо безболезненнее говорить самому, нежели меня слушать, можешь смело вклиниваться в мой диалог.

– Это Саша распорядился забрать у судьи, в гостинице, документы… – Базаев виновато кашлянул в замызганное полотенце.

– А с этого момента, как говорил покойный Шерлок Холмс, прошу вас, гражданин Базаев, рассказывать все очень подробно. Кто есть Саша?

– Я фамилии его не знаю. Погоняло – Бес. Он правая рука Лисса.

– Базаев! – прервал горца Струге. – А ведь вы в Москве не живете. Правда?

– Не живу. Ну и что?

– Теперь ты понимаешь, Боря, почему по местной дактилоскопической картотеке его пальцы не всплыли? Понимаешь, почему экспертам пришлось пробивать его по федеральной базе данных? Потому что Лисс не стал нанимать для работы по Феклистову местную братву, а привез ее с собой. Из какого города вы приехали, Базаев?

– Из Мрянска. – Базаев никак не мог простить своего унижения, однако понимал, что лучше дракона не дразнить. – Я мало что знаю. Саша велел мне и еще двоим пацанам отследить в гостинице Струге и забрать у него какие-то документы. Он и сам пошел, чтобы убедиться, что дело будет сделано. Какие документы – я не знаю. Саша в такие дела нас не посвящает.

– Где сейчас находится упомянутый тобой Лисс?

– Я не знаю. У него есть квартира на Борисовских прудах. Еще слышал про дом на Рублевском шоссе. Но там я не был.

– Что о Саше?

– Бес всегда с Лиссом. Если хотите найти Сашу – ищите Лисса. Если хотите узнать точное местонахождение в данный момент Лисса – спросите об этом у Саши. Но никто из людей моего уровня не может об этом знать. Я знаю лишь, кто получил приказ от Саши забрать у Струге документы. Это Салют. Он живет на Черняховской, в «доме писателей».

– Салют? Какое интересное погоняло. – Выходцев как-то странно ухмыльнулся. – Он любит салюты? Взрывы, фейерверки, да?

– Он в Чечне сапером был.

– Как интересно переплетаются судьбы людей, – заметил Струге. – На Кавказе эти двое «мочили» друг друга, а в Москве объединились под одним флагом. В самом ближнем, по удалению, «мирном» городе России…

– Хорошо. – Выходцев повернулся к стажеру: – Коллега, сейчас возьмете перо и чистый бланк протокола допроса. Я хочу увидеть раскаяние этого гражданина, заверенное его подписью. Особенно тщательно пусть он осветит ту часть мероприятия, которая касается организации убийства федерального судьи Феклистова.

– Может, тебе еще грудь медом намазать?! – Казалось, бордовым цветом покрылся даже пластырь на носу Базаева. – Как ловко!.. Не надо меня к «мокрым» делам приобщать! Про что не знаю, то грузить на себя не стану! Если я разговаривать согласился, то это не значит, что буду брать под себя все столичные «темняки»!.. Я с тобой, как с деловым человеком…

– Ты согласился со мной работать, потому что знаешь: эта твоя ходка будет последней. Не потому, что ты, сука, раскаялся, а потому, что если большой срок на суде получишь, то сдохнешь от туберкулеза где-нибудь в Мордовии… Поэтому речей политических тут не говори, не надо. Я приеду, мы с тобой еще за прошлые твои грехи поговорим. Какой ты мусульманин?! Ты вор и разбойник.

Пора было ехать в академию.

Теперь, когда в руках Выходцева был говорящий Базаев, он вновь почувствовал в себе уверенность, которую уже почти потерял в последние дни. Шагая по коридору рядом с ним, Антон чувствовал энергию, бьющую ключом от следователя. Значит, не так уж все и плохо?

Но сейчас нужно срочно ехать в академию. В отличие от Выходцева Струге слишком хорошо осознавал страшную силу той опасности, что нависла над ним после происшествия в гостинице. Никто и никогда не станет разбираться в правоте судьи в подобной ситуации, если сор уже вынесен из избы. С того момента, как люди получили повод думать о нечистоплотности судьи, вокруг этого судьи лопается оболочка неприкосновенности. Впрочем, кто сказал, что есть она, эта оболочка, если ее в любой момент можно порвать без юридических последствий?

С этого момента судью начнут душить изнутри. И будут душить даже тогда, когда отпадет в этом реальная необходимость. Привычка системы. У каждой системы свои привычки. Как говорил всегда Пащенко: «В милиции так – придушат, а как волна сойдет, отпустят. Придушат – отпустят, придушат – отпустят…» Тоже привычка системы. Только другая привычка. И другой системы. Менее коварной и беспощадной.

Глава 9

В академии Струге вновь ждал сюрприз. Только на этот раз менее приятный. Куратор курса, с некоторым сомнением разглядывая помятое лицо судьи из Тернова, просто констатировал тот факт, что ректоратом академии уже отправлено представление в Терновский областной суд о поведении на учебе районного судьи Антона Павловича Струге.

– Я представляю, что там написано… – Антон со вздохом отвернулся. – Кстати, а как вы узнали о том, что я в нетрезвом виде валялся в коридоре гостиницы?

– Ну, Антон Павлович… – настала очередь отворачиваться куратору. – Такие люди, как вы, постоянно на виду. Из милиции звонили, администратор гостиницы подтвердила, жильцы гостиницы…

– Жильцы?! – от удивления Струге даже поднял брови. – Впрочем, я, кажется, догадался… «Жильцы» – это Иван Николаевич Бутурлин, живущий в номере 1024!

– Ну, Антон Павлович… Не только он. Вашу грустную историю поведал и адвокат из соседнего номера. Он видел, как вас в номер, простите, заносили. Вообще-то нас устраивает пока то, что Воронову еще никто не донес. Представляете, что будет тогда?

– Очень хорошо представляю. Но как вы могли отправлять депешу в Тернов, не разобравшись в деле? Как можно принимать решения, не выслушав противную сторону?

– Рады были бы! – отчеканил куратор. – Но вас, Антон Павлович, просто невозможно обнаружить на занятиях! Лучший способ вас выслушать – это объявить вас в федеральный розыск и ждать задержания. Вы отсутствуете на занятиях четыре дня подряд. Я вообще не понимаю, зачем вы сюда приехали! Доложить о вашем отсутствии в Терновский областной суд можно, не выслушивая вас. Достаточно выслушать вашего соседа по номеру. Я не знаю, какое решение примет ваш председатель Лукин, однако думаю, что ваша несерьезность все равно окажет вам недобрую услугу.

– А вам известно, – вмешался в разговор Выходцев, – что судья Струге – свидетель в деле по факту убийства в гостинице «Комета»? Вам известно, что я, как руководитель следственной группы, принял решение о снятии Струге с занятий? Вам известны обстоятельства, при которых на судью было совершено нападение и он был опоен?

– Но почему тогда об этом не знают в академии?! – заволновался куратор. – Если вам угодно не сообщать о ваших мероприятиях руководству учебного заведения, тогда почему вы возмущаетесь, когда академия принимает решения, не советуясь с вами?!

– Если судья Струге будет терпеть лишения из-за того, что я не доложил в учебное заведение тайн профессионального следствия, когда счел это необходимым, то, боюсь, вы плохо представляете, во что выльются руководству академии притеснения Струге! Вы, очевидно, не поняли – кто я? Я – старший следователь прокуратуры города Москвы по особо важным делам Выходцев! И я расследую умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, совершенное в городе Москве! – Выходцев вынул пачку сигарет и внаглую закурил прямо в кабинете. – Знаете, я хотел сейчас идти, для разговора по этому поводу, к вашему ректору. Сейчас я не вижу в этом необходимости. Вы уже сделали то, что сделали. Только я вас предупреждаю… Если судья Струге пострадает из-за того, что прокуратура города Москвы сочла нужным отстранить его от занятий и не сообщать об этом в академию, неприятности будут у вас. Я сегодня же составлю подробный доклад о ваших действиях прокурору города Москвы. А там уже его дело – Генеральному сообщать или с вашим ректором самому разбираться.

– А вы знаете, кто у нас ректор? – как-то обмякнув, спросил куратор. – Знаете его должность вне этих стен?

– А я вообще сомневаюсь, что он в курсе произошедшего! – рассмеялся Выходцев. – Я уверен, что он не знает даже об отправленном вами в Тернов факсе! Так что эта должность, вне стен, будет очень даже кстати. Так как мы поступим? Будем набивать «стрелу» Генпрокурору с ректором или обойдемся своими силами? Второй факс отправить недолго, как вы думаете? Например, такого содержания: «Сообщаем, что произошла ошибка. Упомянутый нами судья Струге не имеет к произошедшему никакого отношения…» Ну и далее – по тексту, уже отправленному. То есть – наоборот. Кстати, в интересах следствия была бы констатация факта того, что Антон Павлович является самым активным учащимся академии. Участвует, скажем, в семинарах, проявляет активность…

Антон положил руку на плечо следователя.

– Боря, ты просто не в курсе. Тебе будет трудно это понять, а мне – не просто объяснить. Дело уже сделано.

Наступила пауза. Выходцев действительно никак не мог понять, почему дело, которое уже сделано, нельзя вернуть на исходные позиции. Если яма выкопана не в том месте, то гораздо проще ее закопать и выкопать новую, нежели рвать на себе волосы над первой.

Если ты ни разу не попадал в огромный коллектив судей, то тебе очень трудно понять, что им движет, помимо стремления отправить правосудие быстро и справедливо. Этого не поймет никто. Для того чтобы понять, что вода – мокрая, нужно в нее окунуться. Человек и окунается в нее – с первых дней жизни. И совсем иное, когда в мире, рядом с тобой, существует ограниченный, четко описанный круг, состоящий из отдельных лиц. Эти лица хорошо обозримы, находятся рядом, но никто и никогда не узнает правила, по которым они живут, если он в этот круг не имеет допуска. Говорить о том, что за чертой этого круга находятся богом поцелованные, а потому недоступные пониманию люди, не приходится. Не приходится, ибо только находящимся внутри известно, как попали туда отдельные из них. Как и с какой целью. И как они, преследуя эту цель, вершат правосудие от имени страны. Ведь они так и пишут над своими приговорами и решениями «Именем Российской Федерации», закрывая этой фразой истинную причину приговора или решения. Не существует ни одной организации, в которой бы судьба человека решалась другим человеком, но от имени страны.

В этом круге свои правила, свой неписаный этикет и законы.


О том, что УБОП «слотошил» чеченца в ресторане «Парус», Лисс узнал уже через тридцать минут после того, как тому на спину встал первый собровец.

– Ничего страшного, – сказал Михаил Юльевич Саше, покручивая на запястье золотой браслет. – Этого чеченца проще убить, чем разговорить. Правды у него искать – все равно что уши у селедки. Однако каков негодяй! Я, кажется, говорил, Бес, чтобы твоя братва по городу не шарахалась с «железом» и наркотой? А? Лохов в МУРе нет. Они сейчас пробьют Базаева по всем своим картотекам, и то, что он из Мрянска, выяснится почти сразу. А ментам меж своих ведомств в настольный хоккей поиграть – одно удовольствие! Будут информашку пасовать друг другу, пока шайба не прилетит в ворота этого непоседы Выходцева. В итоге он возьмет ее в руки и направится к отметке, откуда бьют буллиты. В ворота, конечно, поставит меня. Нет, ну, что за идиоты?! Я о людях твоих, Саша!..

– Шеф, Базаев – могила, – успокоил Лисса Бес. – Его в Грозном федералы допрашивали, а что толку? «Я не понималь», «я мирный житель, хлебороб»…

– Ремизова нашли?

Саша видел, что Лисс находится в крайней степени раздражения.

– Ищем…

– Что-то вы фигово, блин, ищете! Смотри, как бы его Выходцев вперед не нашел. Кстати, о драконах… Я могу быть уверен в том, что Струге не материализуется вновь?

– Ну, Михаил Юльевич, вы же сами все видели… – Саша в недоумении развел руками. – Три заряда по полтора кило тротила! Салют – мастер по этим делам. Плюс две гранаты в окна…

– Плюс стрельба из… Как этот бластер называется, Бес? И где вы его откопали?

– «Шмайссер», шеф. Салют на рынке у какого-то «черного следопыта» за сто баксов купил. Не с собой же было везти? А так – дешево и надежно.

Лисс недовольно поморщился:

– Вы бы еще фаустпатрон с собой возили. Вы идиоты? Скажи честно, Саша, вы что, дефективные? Я купила «шмайссер» в бутике, а когда увидела такой же в «Снежной королеве», то очень расстроилась. А когда сходила на вьетнамский рынок, то чуть не повесилась! Приехать в Москву, купить на динамовском рынке фашистский автомат и радоваться тому, что сэкономлены средства?! И возить этот раритет по всей Москве, когда тут ежедневно барыг воруют, то из «Лукойла», то из «Газпрома»?! Это же не Мрянск, Саша! Это город Москва, столица нашей Родины! Новая операция «Перехват» в ней начинается раньше, чем заканчивается предыдущая! Завтра будут сектанта-педераста на «БМВ» ловить, а остановят тебя! Кстати, о ясновидении… Что-то я не вижу и не слышу из средств массовой информации о трагической гибели судьи Феклистова. Вы, часом, домом не ошиблись, родные? И я, как филин из дупла, не наблюдал, как мои люди разрушают дом какого-нибудь филателиста с мировым именем?

Лисса понесло – Бес это видел.

– Нет, Михаил Юльевич, все в порядке. Это дом Выходцева. Я же говорю – он со Струге в Маврино проехал, и обратно он возвращался один. Я не Архимед, но могу точно вычислить, что Струге остался в хибаре. И выжить, понятно, никак не мог… А телевидение молчит, потому что ментам сейчас невыгодно, чтобы информация просочилась. Вечером какой-нибудь гундос из пресс-центра перед журналюгами пролопочет, что у следствия две версии. Первая – чеченская, а вторая связана с профессиональной деятельностью следователя прокуратуры. Слепят фотороботы двоих-троих подозреваемых гуманоидов и вывесят этих франкенштейнов на стены всех домов. Ну, первый раз, что ли, шеф?

– Ладно, хватит трепаться. – От постоянного трения браслета запястье Михаила Юльевича окрасилось в бордовый цвет. Только сейчас почувствовав дискомфорт, Лисс оставил его в покое. – Свяжись с московскими. Неважно с какими – солнцевскими, раменскими… Пусть они разыщут Ремизова. Скажи, что это мой кровник, и я дам предоплату, какую они попросят. Мне нужно, чтобы он был живой и мог говорить. Я до сих пор не уверен, что Комик просто прошляпил эти документы. Он мог или их утаить, или вникнуть в их суть. Сам он в Москве с ними, конечно, ничего не сделает, как, впрочем, и в Мрянске, однако он может поступить с бумагами, как Киса Воробьянинов. То есть довериться первому попавшемуся проходимцу. Работу на столько фронтов я не потяну. И набей стрелку с юристами из той бурсы. Сегодня, в кабачке «Ливерпуль», в Аптекарском переулке. Он знает. В семь, Саша, в семь…

Глава 10

За время, прошедшее с момента отъезда из академии, Выходцев успел еще раз позвонить в Мрянск, чтобы убедиться в том, что Баварцев продолжает заниматься «самоистязанием» на своей даче. О последнем, понятно, опять поведала его жена, а не сам Сергей Львович. Связавшись с мрянской прокуратурой, Борис Сергеевич выяснил номер телефона, что был зарегистрирован на той даче. Но абонент на том конце телефонной связи поступал, как глухонемой: не слышал звонков и не брал трубку.

– Забаррикадировался! – разозлился следователь. – Как бы он вообще за кордон не махнул…

– А что толку? – спокойно заметил Струге. – Он не Живило и не Березовский. Объявление его в розыск по линии Интерпола – и через сутки он в Мрянске. Зачем ему менять «подписку» на арест? И потом, капиталы свои он все равно не спрячет. Новый объявил тотальную войну с отмыванием денег и аккумулированию их на зарубежных счетах. Я думаю, что Сергей Львович затирает шероховатости в Мрянске, а не за границей. На его месте лично я занялся бы оправдательными мероприятиями перед директором.


«Юный следопыт» сидел в замысловатой позе за столом Выходцева и разглаживал на голове взъерошенные волосы. Увидев начальника, он резво соскочил с чужого места и расплылся в виноватой улыбке.

– Я понял содержание документов. Всю ночь сидел. Эти документы не имеют юридической силы в общепринятом смысле этого понятия. Однако значимы. Скорее это документация информативного характера, из «черной бухгалтерии» строгой отчетности МТЗ. То есть неофициальная.

– А если попроще? – Выходцев вооружился сигаретой.

– Куда уж проще! – покривился молодой следователь. – Числа, когда с завода отправлялись партии готовой продукции, номера поездов, на которые шла погрузка, время их отправления. Следующий блок – номера счетов местных и зарубежных банков, на которые перечислялись средства. Как я понимаю – шла расплата за предоставленную продукцию МТЗ. Тут же информация о плательщиках в виде номеров их банковских счетов. И, наконец, суммы. Исходя из всего упомянутого, я могу с уверенностью заявить, что девятьсот тридцать три трактора, на общую сумму около девяти с половиной миллионов долларов, ушли с завода мимо официальной проходной. Те самые, что вменяются в вину Баварцеву прокуратурой Мрянска.

– Честно говоря, я в недоумении. – Струге развалился на кабинетном диване и беспардонно вытянул ноги. – С махинациями такого размаха я еще не сталкивался, однако мне в любом случае непонятно – как можно, не опасаясь уголовного преследования, продавать трактора налево и не выполнять обязательств по официально заключенным контрактам? Ведь рано или поздно это все равно обнаружится?! Рекламационные письма со стороны партнеров, иски в арбитражные и международные суды! Не понимаю…

– Все просто, Антон, – Выходцев знал, очевидно, то, что было неведомо Струге. – Выполнение договорных обязательств с официальными партнерами растягивается по времени. Трактора клиентам поступают, но в очень ограниченных количествах. Это дает уверенность в том, что обязательства худо-бедно, но выполняться будут. Назови мне хотя бы одно предприятие, которое выполняет все условия договоров своевременно и в полном объеме. Поступление мизерных партий продукции позволяет иметь гарантию того, что продукция поступает и будет поступать. Никто и не думает обращаться в арбитраж. Попробуй обратись – начнутся разбирательства, которые затянутся на годы. И ничего, кроме ухудшения уже имеющегося положения дел, не будет. Директор завода имеет официальную статистику, которая не отвечает истинному положению дел. А в это время околозаводскими структурами заключаются договора с более удобными партнерами. То есть теми, которые готовы рассчитаться не взаимозачетами по энергетике и сырью, а «живыми» деньгами. То есть работают криминальные структуры. Поэтому на обоих берегах законных взаимоотношений завода и партнеров тишина…

– Верно… – вздохнул Антон. – Эти бумаги для следствия, а не для суда. Попав мне на стол даже в законном порядке, они для меня, без привлечения специалистов, не будут иметь никакого значения. В любом случае, если Феклистов остался бы жив, он вынужден был бы рассматривать дело без исследования в процессе этих документов.

Но для Выходцева заявление Струге оказалось малопонятным.

– Законный поступок, как и преступление, можно совершить, имея на то мотивы. Это можно организовать… И тогда все будет законно. Почему же – нельзя?

– Да потому что эти доказательства вины Баварцева добыты незаконным путем!! А их никто не собирается предоставлять в суд в законном порядке! Вот почему! Феклистов вообще не имел бы права сейчас листать эти бумажки, мать-перемать! И он знает почему!! Он нарушил бы элементарную судейскую этику.

– Ты чересчур правильный, Антон! – яросто возмутился Выходцев и громко постучал пальцами по столешнице. – Тебя вот прикончат сегодня ночью, тогда поймешь, всегда ли нужны правильность и законность! И что мне потом делать, зная, что я все это мог предотвратить?!

– Да пойми ты, Борис! Пойми!.. Он СУДЬЯ! Это не должность, черт ее побери!.. Это образ жизни, Боря! Судья – не артист, отыгравший на работе спектакль и ушедший домой, к жене! Феклистов приходил на работу, работал, уходил домой и оставался там СУДЬЕЙ! Как вам всем вдолбить это в голову! Миллион книг написано о следователях, еще один – об операх, сотни миллионов – о ворах! Но никто и никогда не написал о судьях! Ты видел хотя бы одну книгу в книжном магазине – роман о жизни и службе судьи?! Нет, потому что те, кто посвящен в это, не умеют написать, а те, кому бог даровал талант писателя, ни черта не знают о судье! И, даже если бы он попросил кого-то из них поведать о своей жизни, все равно ничего бы не вышло! Не получилось бы потому, что мало слышать и знать, нужно чувствовать и понимать! Ты говорил о судьях, у которых алмазы в руках крошатся? Хороший пример, поверь, мне понравилось. Только многие так и делают – крошат… Нет ничего проще, чем разломать алмаз. Положи его под мощный пресс. На это способны все без исключения. А ты попробуй ограни его. Преврати в истинную, прозрачную, сияющую гранями форму… Таких мало, Боря. Очень мало… И совсем недавно стало еще на одного меньше…

Выходцев сидел, придавленный к стулу. Антон искоса смотрел на него и понимал – все сказанное не дошло до следователя. Настоящий, богом поцелованный следователь сидел на стуле и не понимал истинного смысла слов судьи. Не потому, что был глуп. Просто он, как и все, не был в состоянии сравнить услышанное с каким-либо известным ему из прожитой жизни примером. В комнате был лишь один человек, кто понимал Струге. Он сам.

– Эх, дьявол!.. – вырвалось из уст мрянского судьи. – Был бы здесь Максим…

– Какой Максим? – не понял Выходцев.

– Меньшиков. Мой первый сосед по номеру. Помнишь первый день нашего с тобой знакомства? Его выселили из гостиницы, потому что из Воронежа не прислали бронь. Очередное козлячество со стороны судебного департамента. Они, оказывается, везде одинаковы.

– Что-то не бьет, Антон… – виновато пробормотал Выходцев.

– Что не бьет?

– Я же интересовался списками судей в «Комете». Не мог не поинтересоваться. И там была бронь на каких-то правоведов из Воронежа. Кажется, была…

– Ты хочешь сказать, что судья Меньшиков приехал по собственной инициативе? – улыбнулся Струге.

По мере того как он смотрел на следователя, с его лица сползала улыбка. Суровел и Выходцев. Струге медленно опустил руку в карман своего пиджака и вынул телефон. Минута ушла на то, чтобы позвонить в академию и узнать телефон судебного департамента при Верховном суде по Воронежской области. Затем Антон опять набрал номер.

Долгим этот разговор не был.

– Слушаю вас!

– Вас беспокоят из Москвы. Мне хотелось бы узнать, как судья одного из ваших районных судов, прибыв в Москву в командировку, между тем не числится в списках академии правосудия? Из гостиницы его выставили из-за того, что вы не выслали бронь на место, а теперь я не могу найти его в самой академии. Человек болтается, как неприкаянный из-за того, что наши службы не могут четко и слаженно сработать…

– А кто вы?

– Я один из кураторов академии, – солгал Струге, прекрасно понимая, что в ином случае никакой информации не получит.

– Фамилия судьи, о котором вы ведете речь?

– Меньшиков Максим Андреевич.

– У нас нет судьи с таким именем.

У Струге пересохло во рту.

– Подождите, подождите… – Мысли Антона метнулись в разные стороны. – Может, вы ошиблись?.. Справьтесь у начальника отдела кадров!..

– Я и есть начальник отдела кадров.

Антон поблагодарил и отключил связь.

– Ошибочка вышла? – весь в предчувствии недобрых известий, почти шепотом спросил Выходцев.

– Кажется, старик, ты прав, – взгляд Антона похолодел, а лицо приняло сталистый оттенок. – Произошла очень большая ошибка…

Глава 11

Сидя в машине, Струге чувствовал, как на ладонях проступает пот. Кто такой человек, назвавший себя Меньшиковым? Человек, общению с которым Струге посвятил целый день?! Человек, обведший тертого судью вокруг пальца, как ребенка!

Струге мгновенно вспомнился тот случай, когда коротышка-милиционер не впускал их с Меньшиковым в гостиницу. Первое, чему тогда удивился Антон, было движение Меньшикова. Едва речь зашла о содержимом сумки, Максим Андреевич тут же протянул руку, чтобы расстегнуть на ней «молнию». И Струге тут же припомнил свое удивление, когда Меньшиков поведал ему свою грустную историю о забытом удостоверении. Вот когда нужно было понять, что рядом со Струге находится кто угодно, но только не судья! Разве судья позволит обыскать себя ищейке из «уголовки»?! Сможет ли судья, выходя из дома, не говоря уже о командировке в другой город, забыть служебное удостоверение? И уж что точно не станет делать судья, так это оттягивать в течение дня разговор о наболевшем – о судейских проблемах и практике работы!.. Для судьи поговорить о процессе – как для водителя поговорить о карбюраторе. Все это нужно было переварить в голове еще до того момента, когда пришла в голову мысль о звонке в Воронеж! Рядом со Струге в течение всего дня находился совершенно посторонний человек. Обожженный еще одной догадкой, которая пришла не вовремя, он чертыхнулся. «Как дело открыли, так его и закроют», – говорил Меньшиков об убийстве Феклистова. Какой, черт побери, юрист, вместо профессионального термина «возбуждение», употребит жалкий репортерский слоган «открыть дело»?! Потому и сторонился Меньшиков профессиональных бесед! Первый же разговор на профессиональном языке, с применением нормативной юридической лексики, вскроет истинное содержимое Максима Андреевича, как нож – консервную банку! «Впрочем, о каком Максиме Андреевиче я говорю, – усмехнулся Струге, откидываясь на подголовник кресла. – Он такой же Меньшиков, как я – Бутурлин».

Подумав, добавил уже вслух:

– Он не просто не работает судьей в Воронеже. Он не работает судьей вообще…

Судя по молчанию, встретившему эту фразу, Выходцев думал о возможной причастности Баварцева к убийству Феклистова в качестве исполнителя. Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что Сергей Львович, чувствуя обеспокоенность за свою судьбу, решился на крайние меры.

Однако Струге говорит, что это исключено. Во-первых, если у Баварцева хватило бы глупости расправиться с опасным судьей, то вряд ли у него хватило глупости на то, чтобы предстать воочию перед своей жертвой в Москве. И во-вторых, Феклистов говорил мрянскому прокурору, что Баварцев – грамотный и опытный юрист. Он вряд ли решился бы на убийство. Зная закон, Баварцев знал и то, что приобщить документы к делу Феклистов просто не мог.

Однако оба, и Струге, и Выходцев, понимали сейчас и другое. Выясненные факты еще не являются доказательствами того, что человек, которого встретил на пороге своего номера Антон и представившийся Меньшиковым, – убийца.


Показания наркомана – не совсем убедительное основание для производства обыска квартиры преуспевающего бизнесмена. Пусть даже он и славится определенной известностью в не менее определенных кругах. К удивлению Струге, Выходцев подписал у прокурора постановление довольно быстро. Это можно было сделать и в течение последующих суток, не нарушая закон, однако в данном случае можно было натолкнуться на закрытые двери квартиры и разговор через них с дубоватыми охранниками. В Тернове выбить двери в квартире какого-нибудь коммерсанта, зайти, оторвать пару дверок у шкафов и уйти, не думая о последствиях, можно. Но в столице уже через пять минут после подобного десять телекомпаний одновременно начнут готовить на эту тему репортаж. Потом еще и бизнесмен выступит. А он обязательно окажется или председателем фонда помощи детям-инвалидам, или меценатом, золотящим купола церквей в деревнях области. В Тернове проще – фонд там всего один. Помощи местной футбольной команде «Океан» для перехода в первую лигу. И церковь одна. Ее уже позолотили.

Поэтому поступок Выходцева Антон Павлович одобрил.

Когда Струге увидел на третьем этаже искомого дома на Борисовских прудах семь одинаковых окон в ряд, на которых зияли девственной белизной новейшие пластиковые стеклопакеты, он уже не стеснялся того, что следователь прихватил с собой аж шестерых оперов из ГУВД. Если верить глазам, комнат в квартире было никак не меньше восьми, и о том, какое количество криминальных персонажей может находиться в этом необъятном преступном царстве, можно было лишь догадываться.

Поскольку окна располагались по всей протяженности между двумя подъездами, Выходцев отправил троих оперативников к соответствующей двери на третьем этаже в соседний подъезд.

– Струге, у тебя хватило бы фантазии – каким смысловым содержанием наполнить все комнаты в этой квартире? – спросил он Антона, ожидая доклада оперов.

Вскоре сыщики вернулись и сообщили одну странную новость. Оказывается, дверь соседней, «спаренной» квартиры, которую квартиросъемщик Лисс присовокупил к основной, намертво замурована.

– Действительно, странно… – Выходцев снял шапку и почесал затылок. – Не может быть, чтобы этот волчара не оставил запасного выхода!

Но опера клялись, что дверной проем заложен кирпичной кладкой, а на лестничной площадке присутствуют лишь две соседних двери. И, судя по их внешнему виду, проживают в тех квартирах либо пенсионеры, либо иные малоимущие семьи.

Если бы Выходцев сталкивался с подобной подлостью раньше, он прихватил бы с собой не шесть, а пятнадцать оперативников. И не долбился бы он сейчас в дубовые двери восемнадцатой квартиры дома на Борисовских прудах, и не искал бы двойного смысла в замурованной двери третьего подъезда. Однако он сделал то, что сделал. И уже через одну минуту переговоров, когда прозвучала вполне реальная угроза эти двери превратить в щепки, Выходцеву наконец открыли.

Оперативники тут же рассосались по просторам необъятной квартиры. И почти сразу старый опытный следователь понял, какую ошибку допустил. Нельзя корить себя за то, что ты не провидец. Однако, когда ты понимаешь, что кто-то оказался умнее тебя, становится обидно.

Квартира Лисса была не восьмикомнатная, как предполагалось. Она была десятикомнатная. Территория огромного по площади трехэтажного особняка, размазанная по одной плоскости. Вилла, замаскированная в каменных джунглях инфраструктуры огромного мегаполиса. На этой территории могло запросто уместиться любое из отделений милиции Москвы. И продолжением ее была не квартира в соседнем, третьем подъезде, а в соседнем, первом. Та самая двухкомнатная, чьи иссохшие деревянные рамы с облезшей коричневой краской соседствовали с пластиковыми.

Тлеющая сигара на хрустальной пепельнице и недопитая рюмка коньяка «Хеннесси» в огромной зале квартиры молчаливо свидетельствовали о том, что совсем недавно здесь сидел их хозяин. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: ни одному из трех присутствующих в квартире бритых наголо молодчиков эти вещи принадлежать не могут. Пить такой коньяк и курить такую сигару мог лишь хозяин. И в комнате еще не выветрился дух его дорогого одеколона.

Усевшись в кресло перед столиком, Выходцев с разочарованием взирал на лежащих на полу лысых бойцов. В партере они оказались, понятно, не по своей воле, однако сопротивление попытался оказать лишь один. Хотя сопротивлением это можно было назвать лишь в милицейском протоколе. Самый умный поинтересовался: «По какому случаю беспредел?» – что послужило причиной объявления его последним героем с выплатой премиальных. Сейчас эти премиальные четко просматривались на его левом глазу в виде огромного бурого яблока.

– Где Лисс? – без всякой надежды на правильный ответ поинтересовался Выходцев.

Ответ поразил своей глубиной.

– Все лисы в норах.

Сомнений в том, что искомый гражданин уже покинул дом через соседний подъезд, не было. Единственное, что сейчас можно было узнать, это ареал присутствия этого хищника. Возможный ареал, ибо о подлинном местонахождении эти «шестерки» вряд ли могут даже догадываться.

– Подведи-ка ко мне этого умника поближе, – попросил Выходцев старшего из сыскарей. После того как «последний герой», играющий, по всей видимости, главенствующую роль в этой троице, был усажен перед следователем на пол, Борис Сергеевич вопрос повторил.

Ответ был уже более собранным и походил на стандартную отмазку.

– Я не знаю, о ком вы говорите. Хозяина этой квартиры зовут Михаил Юльевич.

– А вы – его горничные, да?

– Не, мы за квартирой приглядываем.

– Да, тут есть за чем приглядеть, – усмехнулся один из оперов – Андрей Недоступ, разглядывая висевший на стене портрет. – Работа Шилова. Кто здесь запечатлен, а, отморозки?

Стоящий к портрету спиной Струге разглядывал на свет рюмку с недопитым коньяком. Ему было не до портретов. В углу, под массивной книжной полкой, он уже заметил приоткрытую створку маленького сейфа и после осмотра рюмки намеревался осмотреть и его.

– Михаил Юльевич и нарисован… – буркнул боец, пытаясь контролировать действия неизвестного ему мужика здоровым правым глазом.

Струге машинально бросил взгляд на портрет и направился к сейфу.

Через мгновение он о металлическом ящике уже забыл.

В груди бешено колотилось сердце, а все тело вновь пронзил заряд электрического тока. Как тогда, у лифта, рядом с ящиком пожарного гидранта.

Струге медленно развернулся и сделал шаг вперед.

«Этого не может быть…»

Чувство собственной глупости поразило его в самое нутро. Это тот момент, когда забываешь, что корить себя за то, что ты не провидец, нельзя…

Та секунда, в которую начинаешь желать возвращения уже прожитого. Когда в сердцах, совершенно не задумываясь, говоришь: «Эх, черт, вернуть бы все на неделю назад!»

– Эх, зараза!.. – вырвалось у Антона.

Оторвав взгляд от портрета, он вынул сигареты и закурил. Его сантиметровые затяжки привели Выходцева в замешательство.

– Что случилось, Антон?..

Струге повернулся к оперативнику и коротко махнул головой в направлении комнатной двери. Поняв, о чем идет речь, тот легко оторвал от пола бритоголового и вытолкал вон. Когда в зале остались лишь двое, Выходцев спросил:

– Ну, что еще дерьмового произошло в нашей жизни?

– А ты, парень, посмотри на этот портрет. – Струге воткнул палец в богатую багетную раму. – Господи, до чего же Шилов хорошо пишет!..

Выходцев, терзаемый напряжением памяти, вертел головой, как озадаченная немецкая овчарка. Он напоминал Антону Рольфа, после того как Струге прятал от него за спину мячик.

– Хоть убей, Антон…

– А не помнишь ты это лицо, потому что разговаривал в день убийства Феклистова только со мной. На него же не обращал никакого внимания. А я провел с ним самый прекрасный день в Москве, полный впечатлений и воспоминаний. Перед тобой, брат Выходцев, Меньшиков Максим Андреевич!! Он же – Михаил Юльевич Лисс.

На портрете был изображен крепкий мужчина не более сорока лет, сидящий в кресле. Закинув ногу на ногу и скрестив на коленях пальцы рук, он устремил свой спокойный внимательный взгляд на какой-то источник света. Картина была написана столь мастерски, что у зрителя не оставалось сомнения в том, что человек смотрит в окно. Со спинки стула небрежно ниспадало парчовое полотно, и каждая жилка на руке, трещинка на подлокотнике старого кресла были выписаны с тем изяществом и правдоподобием, которое свойственно лишь искусным мастерам.

– Твою мать… – только и смог вымолвить сотрудник прокуратуры.

– Вот именно.


Завидев Струге, направляющегося к подъезду в сопровождении десятка людей, Лисс на мгновение потерял контроль над ситуацией. Но это длилось лишь мгновение.

– Саша, где машина?!

Тот ответил, что там, где ей и положено быть, – за углом первого подъезда, на стоянке.

– Быстро на улицу! У нас гости.

– Кто? – этот вопрос Бес задавал уже на бегу, всовывая в рукава кожаной куртки руки.

– Следак в компании Струге и оперов! Черт, как они так быстро вышли?! – Уже на выходе из дверей подъезда, когда нужно было успокоиться и, не вызывая подозрения у сидевших за рулем двух ментовских «Волг» водителей, степенно прошествовать за угол, Михаил Юльевич резко остановился. – Бля, портрет!!!

Поняв, что уже ничего не изменить, выдохнул:

– Черт с ним, теперь уже все равно… Но как они так быстро вышли? Базаев, сука… Это только Базаев. Ремизову с повинной в прокуратуре делать нечего. На нем «мокрух», как на новогодней елке – шаров. Это твой Базаев, Бес!.. Сука!! Я говорил, чтобы ты наркоманов близко к моим делам не подпускал?!

Последние слова он договаривал уже в «Мерседесе».

В тот момент, когда иномарка почти бесшумно отъезжала от дома, Выходцев в квартире спросил:

– Где Лисс?

А Михаил Юльевич был совсем недалеко – в одном квартале от своего дома. Но с каждым мгновением это расстояние становилось все больше и больше.

За углом соседнего дома сталинской постройки стоял человек и, неторопливо покуривая, наблюдал за бегством своего заклятого врага. Сначала он, увидев рассыпающихся веером по двору оперативников, испугался. Страх обуял его из-за того, что уже через несколько минут Михаил Юльевич Лисс, его недавний покровитель и работодатель, окажется в руках правосудия. Как только это произойдет, шансы перерезать ему глотку станут равны нулю. Однако, когда он увидел Беса и Лисса, выходящих из соседнего подъезда, он облегченно вздохнул. Потом, глядя на их торопливый отъезд, напрягшись, пытался понять, как Лисс мог выйти из первого подъезда. Когда понял, расслабился и улыбнулся.

«Мерседес» уже мчался по улице, а человек стоял и наблюдал.

Когда сигарета была выкурена до фильтра, он отбросил ее в сторону и пошел прочь. Он знал, что делать дальше.

Антону стоило больших усилий снова взять себя в руки. Пока оперативники в присутствии понятых с дотошностью изучали все уголки необъятной квартиры Лисса, Выходцев пытался наладить контакт с бойцами. Он даже не стал применять «рассадку» – разделение их друг от друга с целью исключения общения вплоть до подачи условных знаков. В дополнение к собственной природной «воловатости» их еще посетил и ступор. Вид «шестерок» Лисса был настолько деморализован, что опытный Выходцев понял: лучший способ их разговорить – это усадить рядом. Опера втиснули их тела в узкий кожаный диван, и троица мгновенно стала напоминать сиамских близнецов. Они даже одевались одинаково: удлиненные кожаные куртки, черные джинсы и белые рубашки. А головы, сияя идеально выбритой поверхностью, торчали рядом, как яйца в кладке. Струге смотрел на эту картину с отрешенностью отшельника. Он никак не мог поверить в то, что весь первый день своего пребывания в Москве находился рядом с участником преступления. Чуть-чуть бы внимания, и…

– Не кори себя, – буркнул Выходцев. – Лучше трезво оцени, какую роль мог играть Лисс в убийстве Феклистова.

Но Антон, на которого продолжал давить груз собственной оплошности, сбился со своих размышлений окончательно. Он лихорадочно сопоставлял все факты того дня, когда был убит Феклистов. Экспертиза утверждает, что смерть последнего наступила около шести часов утра. Тем не менее Антона подводят к тому, что он просто обязан был увидеть в это время Меньшикова-Лисса в своем номере. А после этого – долгая дорога в московских дюнах. Зачем? Затем, чтобы отвести от Меньшикова-Лисса подозрение. Ведь сразу после прибытия Антона в номер тот неотступно следовал за ним! Мало того, немного растерявшийся от активности Меньшикова, Струге позволил тому составлять культурную программу на день. Поколесив по столице, они возвращаются и узнают, что в соседнем номере убит судья. И теперь уже не кажется странным, что сосед так быстро исчез. Этому тоже было свое объяснение. Его выгнали. Правильно? Кто заподозрит человека, пострадавшего от произвола администрации? И запомнится именно это, а не его исчезновение. Расчет был на то, что судья Струге, получив в соседи нового партнера по разговорам, вообще забудет о том мимолетном знакомстве. Вот так… Все так и должно было случиться. У Лисса «железное» алиби. Неплохо. Вот только никто не мог предусмотреть того, что любопытный судья Струге начнет искать «судью Меньшикова» в Воронеже. И никто не мог предвидеть, что новый сосед проявит себя антагонистом старому, чем заставит Струге постоянно помнить о соседе, с которым было легко и беззаботно. Вот они, маленькие ошибки, из которых складываются большие неприятности.

– Борис, подойди… – Антон отвлек Выходцева от разговора с троицей и знаком подозвал к себе. – Боря, тут вот какая ерунда получается. Я своими глазами видел живого Феклистова. А после этого я каждую минуту из последующих шести часов провел вместе с Лиссом. Если убил он, то когда он мог это сделать?

– Экспертиза, Антон… – досадливо поморщился следователь. – Ты не волнуйся. Успокойся, возьми себя в руки. Феклистова застрелили сразу после твоего прибытия в гостиницу. Так что в этом случае Лисс не при делах. Однако теперь непонятно другое. Что за спектакль был разыгран в «Комете»? Если Лисс не убивал судью, тогда кто это сделал? Вы точно все время были вместе?

– Да! Но я еще кое-что вспомнил. – Струге продолжал напрягать память, и она, никогда не подводившая хозяина, работала на все сто. – Помнишь, когда мы зашли в номер 1017, где лежал Феклистов? У Лисса в руках была сумка. Мы по дороге купили по паре пива и собирались выпить в номере. Так вот, Меньшиков вел себя спокойно до тех пор, пока я не заикнулся о том, что разговаривал с Феклистовым в коридоре. Он вздрогнул и едва не выронил сумку. Ты еще на этот звон очень раздраженно отреагировал.

Выходцев наморщил лоб.

– Не помню.

– Зато я помню. Просто в планы Лисса не входило, что я начну разговаривать со встретившимся мне в коридоре незнакомым человеком. А я, вопреки его ожиданиям, счел нужным переброситься словами. Ты понимаешь, чего испугался Лисс?

– Пока нет.

– Господи, какой ты тупой! – без желания обидеть, по-дружески воскликнул Струге. – Лисс понял, что я вошел в контакт, а это не исключает того, что я или расположу к себе Феклистова, или стану случайным свидетелем того, что должно произойти. Лисс вздрогнул, потому что испугался за документы. И мало ли по каким причинам я тебе не стал бы говорить о них в первый день нашего знакомства? Одно дело – следствие, и совсем другое – доверительные отношения двоих коллег.

Замолчав, Струге кивнул в сторону троих братков, взял за спинку резной стул и вместе с Выходцевым направился к дивану.

– Ну, зимородки, начинаем аудит вашей преступной деятельности, – заявил Борис Сергеевич. – Устраиваем конкурс на самого законопослушного гражданина.

– Мы все законопослушные, – как-то неубедительно ответил тот, чей глаз уже полностью закрылся бордовой шишкой.

– Я же сказал – на самого законопослушного! Итак, кто из команды вашего шефа обладает талантом пускать в лоб собеседника пулю?

Глава 12

– …Ну, вот и дошли до самого главного, – удовлетворенно вздохнул Выходцев, откинувшись в кресле. – И где нам искать этого Гомика?

– Не гомика, а Комика, – уточнил браток. – Я не знаю адреса, где он тарится, но знаю контору, где он постоянно девок заказывает.

Разговор длился почти полтора часа. За это время оперативники осмотрели каждый уголок квартиры Лисса. Нетронутым остался лишь линолеум и деревянный настил под ним. Уставшие понятые – чета пенсионеров из квартиры напротив, переместились на соседний с бойцами диван, стараясь держаться подальше от очевидных злодеев. За эти полтора часа им пришлось странствовать по многокомнатному помещению, и они совершенно не понимали, чем можно заниматься на подобной территории.

Как и предполагал Выходцев, ничего заслуживающего внимания обнаружено не было. Квартира скорее напоминала временный схрон или перевалочную базу, поэтому из продуктов жизнедеятельности были обнаружены лишь пять бутылок марочного коньяка в баре, несколько новых костюмов в шкафу да мелочь, которая не нашла своего отражения в протоколе осмотра.

– Сергеич, в помойном ведре осколки крутого телефона «под старину». Они нужны?

– Наверное, именно по нему Лиссу сообщили, что ты жив! – усмехнулся Выходцев и отрицательно покачал оперативнику головой.

Собственно, протокол был пуст и без этих безделушек в виде письменных приборов, хрустальных стаканов да запасов провизии. «В ходе осмотра ничего не изъято», – гласила запись в протоколе.

Выходцев вздохнул. Если исключить удачное бегство Лисса с помощником по кличке Бес, то докладывать прокурору было совершенно нечего. Не разочаровал лишь тот самый, пострадавший охранник жилища, сохранивший за поясом своих брюк, к моменту прибытия следователя, пистолет. В магазине короткоствольного «глока» находилось три патрона. Именно по этой причине родился протокол номер два, теперь уже – личного досмотра гражданина Воронкова Гераклия Николаевича, семьдесят восьмого года рождения.

– Гера, а зачем три патрона? – поинтересовался Струге. – По одному на брата в случае угрозы плена?

Гера молчал и всеми фибрами своей души чувствовал приближение срока лишения свободы на пару-тройку лет. «Это при удачном раскладе, – думалось ему, – если Бес вручил оружие без «славного» прошлого. Если прошлое есть, – продолжало думаться Гере, – то мусора будут грузить до «талого». Все трупы армян, грузин, чеченцев и просто бизнесменов будут вешаться на Геру, как игрушки на елку. Самое страшное то, – закончил думать Гера, – что «повесят», ведь, суки…»

– Да ты не переживай! – успокоил его Выходцев. – Для бешеного быка десять лет – не срок. Вот, если ты меня с проститутками лоханул, тут дело посерьезней будет. Может, ты по пьяни чего подзабыл да сейчас не на ту тему вспомнил? Точно Комик проституток вызывал?

– У меня по пьяни никогда не бывает провалов в памяти, – уперся пацан. – По крайней мере, я не помню за собой таких случаев.

– Ладно, говори адрес этого гнезда разврата.


Простояв в пробке у Никольских ворот приблизительно те же самые десять минут, что недавно выжидал со своей компанией Саша, группа Выходцева подъехала к адресу, который назвал подбитый «бычок».

– Выбивать – ноги переломаем, – ухмыльнулся опер из ГУВД по фамилии Недоступ, разглядывая металлическую дверь. – Ломать будем, Борис Сергеевич?

– Что у вас за мысли постоянно? – поморщился следователь. – Ломать, выбивать, крушить… Учитесь работать красиво.

Отодвинув плечом Антона, Борис Сергеевич приблизился к двери, поискал глазами звонок и, не найдя, постучал.

– Кто? – басок был слегка приглушен, но угрожающие нотки в нем почему-то уловил один Струге.

– Откройте, поговорить нужно. – Выходцев, расстегнув дубленку, вынул удостоверение.

Лязгнул засов, и произошло непредсказуемое. Чья-то огромная волосатая рука, напоминающая лапу гориллы, вылетела в коридор, ухватила Выходцева за ворот и затащила внутрь. Струге не успел моргнуть, как Выходцев исчез с площадки. Одновременно с исчезновением следователя прокуратуры наружу вырвалось несколько людей с внешностью, ничем не напоминающей славянскую. Трое кавказцев были готовы разорвать в клочья Струге и двоих оперативников.

– Учитесь работать красиво!.. – с какой-то внутренней досадой прорычал Недоступ, и Струге услышал хруст ломаемой челюсти.

Способ, которым встречают в этой подпольной организации клиентов, прибывших несколько смутил, однако это не помешало им встретить агрессию должным образом.

– Милиция, абреки! – заорал второй милиционер. – Бросай «перо»!..

Услышав последнее слово, Струге резко развернулся и увидел прямо перед собой горский нож длиною в локоть. Боестолкновение происходило на столь крошечном пятаке, что различить своих и чужих было практически невозможно. Логично полагая, что где нож, там нет «своего», Антон без размаха, вложив всю силу удара в разворот торса, врезал кулаком на полметра выше лезвия.

За спиной прогремел выстрел…

Струге молотил руками до тех пор, пока не понял – внезапно выскочивший из засады авангард противника смят и отступает внутрь квартиры. Там находился Выходцев, и, судя по недавно появившейся руке, он сейчас имеет дело с Кинг-Конгом. Струге рвался вперед, на помощь другу…

Мат, перемежаемый ударами, переместился с лестничной площадки в коридор квартиры. Кажется, люди внутри не совсем точно представляли, на кого напали. У милиционеров испуг уже давно сменился гневом, поэтому, как часто бывает в таких случаях, их силы утроились.

– На пол, суки, иначе гамарджопу порву!! Лежать, я сказал!!!

Помощь Выходцеву не требовалась. Он сидел на стуле, с пистолетом в руке, и ленивым жестом доставал из кармана сигареты. У его ног лежал необъятных размеров кавказец с закатанными до локтей рукавами черной рубашки. Руки горца покоились на затылке, и Струге мгновенно отметил про себя, что на трех пальцах мужика витиеватыми узорами горели фиолетовые перстни. Вор.

– Неплохо для начала, – заметил вспотевший судья. – Как ты там говорил, Боря? Не нужно ничего ломать?

Опера заволокли в квартиру троих оставшихся воинов. Ум последних стал продуктивно работать лишь тогда, когда на их руках защелкнулись браслеты. Уложив их на полу, опера быстро осмотрели квартиру. После случившегося уже никто бы не удивился, если бы из кухни с пулеметом «льюис» наперевес вывалился какой-нибудь Абдула или Саид. Однако кроме троих девиц и дородной бабы, замерших на огромном диване в позах куриц на насесте, никого не было.

Выходцев даже растерялся, не понимая, какой вопрос нужно задать первым. Помог Струге.

Безошибочно выбрав объект беседы, он, поочередно наступая на спины злобных горцев, прошел к дивану. Присев рядом с пышнотелой женщиной, спросил:

– Нас интересует один мужчина в возрасте. Он немного картавит. Вы не хотите нам о нем рассказать? Или продолжим веселье?

Лежащий под зимними ботинками вор что-то злобно пробурчал на родном языке.

– Что ты говоришь, генацвале? – присел над ним опер.

– Я говорю, ошибка вышла, командир, – кряхтя под тяжестью ног Выходцева, перевел вор. – Нам женщины пожаловались. Сказали – помогите, мужчины, к нам нехорошие люди пристают. Мы пришли и хотели защитить. Мы не знали, что придет милиция и прокуратура. Мы женщин защитить хотели.

– А эти сабли у вас откуда? – Недоступ внимательно рассматривал кинжалы.

Тот пошевелил на затылке пальцами с татуировкой.

– Мы горцы, нам по закону положено. Национальная форма одежды…

– Твоя национальная одежда – лагерный клифт, – перебил Выходцев. – И где твоя черкеска, папаха, ичиги? В «мерсе» неудобно ездить? На коне тогда скачи по Тверской! И гор я что-то за окном не вижу! Короче, вы чьи будете, странники?

«Странниками» оказались известный в Москве криминальный авторитет Мурза со своими нукерами. В том, что главная тема отодвигалась в сторону, вины Выходцева и оперов не было. Виной тому был адреналин, выплеснувшийся с некоторым запозданием. Единственным из всей компании, кто по старой боксерской привычке умел впадать в раж и вовремя из него выходить, оказался Струге. Он уже давно пережил стресс, поэтому был совершенно спокоен. Оставив разговор с «моджахедами» Выходцеву, он повернулся к женщине:

– В вашей конторке, мадам, постоянно пользовался услугами один господин. И он постоянно требовал одну и ту же девушку. Меня не интересует ни эта девушка, ни ваша контора. Более того, мы готовы даже забыть о вашем существовании. Но меня интересует адрес, куда ездила эта девчонка!

– Господи, сколько вас еще будет?! – выкатив от ужаса глаза, прошептала «администратор» притона.

– Не понял. – Струге сунул в рот жевательную резинку и бросил обертку на столик. – Что сие значит?

– Этим мужиком уже интересовались вчера! Какой-то урод хвостатый приезжал с братвой!

– Как это – хвостатый? – опешил судья.

– С хвостиком на затылке! Высокий такой, как жеребец! Всю нашу охрану перебил, зараза…

Струге, медленно пережевывая жвачку, откинулся на спинку дивана. Сидящая рядом девица поспешила отодвинуться…

Впервые человека с хвостиком на затылке, выбритого и свежего, несмотря на ранний час, Антон увидел в холле гостиницы «Комета», сразу, едва вошел в холл. Он встретился с ним глазами.

Второй раз, уже более отчетливо, он видел его в тот момент, когда скрывался за выступом коридора все той же гостиницы. Двое в кожаных куртках, волосы одного из которых были затянуты на затылке в хвостик, быстро шагали в номер 1024. В тот день, когда Базаев с каким-то громилой пытались отобрать у Струге «черные» документы Баварцева. Эта тень, с зачесанными назад волосами, повсюду следовала за судьей. И вот теперь, в притоне для проституток он появляется вновь…

– И вы показали ему адрес? Этому, хвостатому?

– Попробовали бы не показать! – завизжала баба. – Он Лешке-водителю все пальцы переломал!

– Какой бесчеловечный поступок… – поморщился один из оперов, рассматривая содержимое шкафа. – Прямо животное какое-то… Господи, чего здесь только нет! Плетки, кожанки какие-то, сбруи, фашистская форма… Гестаповский мундир-то зачем?!

Струге усмехнулся и встал с дивана.

– Кажется, мы опоздали, Борис. Кого мы точно не найдем в квартире на Варварке, так это Комика.

– Бичо, ты знаешь гражданина с ужасным погонялом Комик? – поинтересовался Выходцев у собеседника в партере.

– Если бы знал, здесь бы не сидел… Не лежал…

Выходцев повернулся к старшему из оперативников ГУВД – Недоступу.

– Андрей, вызывай РУБОП и оставайтесь с этими защитниками прав женщин. Тут всем отделам «антимафиозников» работы хватит.

Сороковой дом на Варварке Струге и Выходцев посетили без особых иллюзий. Их встретила опечатанная местным участковым уполномоченным дверь, а соседи пояснили, что вчера кто-то ломился в дверь соседа, который снимал квартиру, после чего и была вызвана милиция. Для полной очистки совести Выходцев позвонил в отделение, переговорил с начальником и вызвал участкового. Еще четверть часа ушло на вынимание старательно вбитых в дверную коробку участковым гвоздей-двухсоток.

Первое, что делает каждый сыщик, обыскивая помещение, это направляется к платяному шкафу. Распахнув его, Струге не пожалел, что Выходцев перед вскрытием дверей квартиры догадался пригласить понятых.

На двух вешалках нутра шкафа висели: летний камуфляж и зимняя куртка с меховым воротником, на рукаве которой красовалась надпись «SEСURITY». Она была витиеватой формы и являлась составной частью эмблемы-логотипа гостиницы «Комета».

Именно в этот момент исчезли последние сомнения относительно того, что человек с бесперспективной кличкой Комик имеет прямое отношение к событиям в гостинице. Вот и появились первые нити, концы которых так долго и безуспешно искал Борис Сергеевич Выходцев. Предположения и наитие материализовались в вещественные доказательства после посещения квартир Михаила Юльевича Лисса, он же – Максим Андреевич Меньшиков, и Комика, он же…

Впрочем, кто такой Комик, предстояло еще выяснить, так как при снятии квартиры в аренду он, понятно, никаких письменных договоров не заключал. Кому в нашей стране хочется платить налоги?

Пока Выходцев заканчивал протокол осмотра помещения и ворковал над слегка испуганными понятыми, Антон оглядел каждый угол квартиры. Что можно найти в съемном жилье? И что можно осмотреть? Все на виду. Диван, телевизор, шкаф да пара тумбочек.

Есть еще кухня, санузел, ниша и душ. Точнее – ванная комната. Но первое, что молнией разрезало мозг Антона, едва его нога переступила порог ванной, была мысль о душе.

Потирая рукой лоб, он вернулся в комнату и некоторое время ждал, пока Выходцев отправит понятых восвояси.

– Ну, что, ваша честь, кажется, второй подозреваемый в деле об убийстве судьи Феклистова установлен. Думаю, он же – основной.

Струге покачал головой.

– Я вспомнил.

– Что именно? – Выходцев уже привык не удивляться.

– Я вспомнил настойчивость Меньшикова-Лисса, с которой он отправлял меня в душ. Он предложил мне привести себя в порядок, выпить чаю и отправиться на знакомство со столицей. Я мылся в душе четверть часа, Борис. Четверть часа. Именно из-за этих пятнадцати минут и был построен этот суточный спектакль. А Комик – роль второго плана. Если уж Лисс решился на то, чтобы «отсвечивать» в гостинице, значит, у него были на то веские основания. Значит, он и стрелял. А я в этой буффонаде должен был сыграть роль основного свидетеля железного алиби Лисса. Просчет комбинатора оказался лишь в том, что он не учел предусмотрительности Феклистова. Они искали документы в номере, а бумаги были в пожарном гидранте.

Глава 13

– А охота за тобой началась тогда, когда Меньшиков-Лисс узнал, что ты встречался в коридоре с Феклистовым?

– Совершенно верно. – Струге вздохнул. – А что им было еще думать? Каждый шаг Феклистова в гостинице был под контролем, приехал в «Комету» он вечером и до утра из нее не выходил. Что им еще думать? Единственный контакт, который случился у мрянского судьи, был со мной. И потом, Лисс слышал только начало нашего разговора. Ему неизвестно, что я поведал тебе потом. А впоследствии оказалось, что они правы в своих догадках.

– И все-таки я вас не понимаю. Суетиться вокруг несчастного десятка листов писчей бумаги, понимая их значимость для дела, и отвергать сам факт возможности их приобщения! Дичь какая-то… Мне иногда кажется, Антон, что вы с другой планеты. Или полны предрассудков, которые сами же придумали. Какая разница, каким образом в деле МТЗ окажутся документы Баварцева, которые тот прошляпил в Мрянске?! Ты постоянно мне трендишь – законность, законность… Вот эта законность – в десятке распечатанных листов! Придумай свидетеля, подскажи следователю – и дело с концом. Если вы с Феклистовым ратуете за торжество справедливости, то докажите это! А справедливость – в истине! Отвергая для изучения в суде эти документы, ты самоустраняешься от самого факта того, что такая справедливость когда-нибудь восторжествует. Недаром же Пусыгин пишет о том, что все доказательства по пропавшим тракторам – липовые! Значит, человек знает, как там происходила ревизия и каким образом там трудился наш брат! В смысле – мой брат, прокурорский! Значит, никак не трудился! Ходил с Баварцевым в сауну, пил «Ани», закусывал креветками с лимоном и зарабатывал немного денежек. «Филочки», они никогда и никому еще не мешали. – Выходцев ехал к гостинице «Комета» и заполнял паузу монологом. – Я же не говорю, Антон, о прямом и корыстном нарушении закона! Когда ты берешь бабки за приговор – тут все ясно и понятно. Но совершить маленькую хитрость, стараясь закон исполнить, это не нарушение. Ты сам бывший прокурорский следак, Струге! Вспомни, сколько раз тебе приходилось делать маленькие фальсификации в деле? У меня в прошлом году, на даче, Трезор на раскрытое уголовное дело набрызгал! Мне что, писать рапорт и докладывать об этом руководству? Нет, конечно! Я аккуратненько протокольчики испорченные переписал, да снова в дело вставил. И что от этого изменилось? Ничего! Справедливый приговор, этап на «строгач». Или убивец должен был выйти на свободу, поскольку Трезор обоссал его явку с повинной?!

Струге равнодушно смотрел на проплывавшие мимо рекламные витражи. Как объяснить Борису очевидное? Как заставить его понять, что в уголовном деле МТЗ, которое рассматривал Феклистов, бумаги Пусыгина имели бы какой-то смысл лишь после того, как были бы предъявлены в установленном законом порядке? Выходцев умен и юридически образован, но это не помогает ему понять истину. Феклистов не мог поступить иначе, потому что считает себя СУДЬЕЙ! Согласись он с логикой Выходцева, он из действующего СУДЬИ мгновенно превратится в СУДЬЮ, числящегося в штате. А сколько таких среди семнадцати с половиной тысяч?

– Наверное, проще пересчитать Феклистовых…

– Что ты сказал? – на мгновение прервал свою тираду следователь.

– Я так, о своем… – Антон, разглядывая знакомые очертания ведомственной гостиницы, вдруг хлопнул Выходцева по плечу. – Оставим наши судейские слабости нашей судейской совести. Ты мне лучше вот что растолкуй! И в письме директор Пусыгин ссылается на то, что слабо разбирается в юриспруденции и процедуре отправления правосудия. Тогда объясни мне, слабоумному, почему он в этом же письме утверждает, что документы Феклистов не имеет права рассматривать, поскольку тот получил эти доказательства «незаконно»? Для заводчанина любой «стук» – это основание для соответствующей реакции власти. Даже ты сидишь и ломаешь голову – почему же это Феклистов не мог сесть в процессе и сказать – товарищи, мне на днях информашку «слили» по-тихому. Давайте-ка эту тему «распедалим»? Выходцев не знает, что судья так поступить не может, а тракторостроитель Пусыгин – знает! Чудеса.

– Вот именно! – хмыкнул следователь. – Только токарь и… еще некоторые судьи считают, что документы к делу приобщать нельзя! Навыдумываете себе пунктов в кодексе чести и сами себе потом головы греете.

– А-а-а… – Струге махнул рукой.

Все равно что деревянной ложкой ковырять бетон!

– Пока остаемся без оперов, – непонятно зачем пробормотал Выходцев. – Недоступа вызвали в ГУВД. На Рублевском шоссе какой-то бродяга обнаружил два расчлененных трупа. Увидел бутылку, полез в сугроб. Смотрит – рука. Черт, что в стране творится? Мать моя, женщина… А у Андрюхи завтра еще и день рождения.

– Какого Андрюхи? – оторвался от своих мыслей Антон.

– Недоступа, – вздохнул следователь и вывернул руль к въезду на гостиничную парковку.

– А что он делает на Рублевском шоссе? Разве это его территория?

– Антон, он волочит лямку в ГУВД Москвы, в отделе по раскрытию убийств. А это значит, что его интересуют все криминальные трупы в столице и ее околотках. – Выходцев опять вздохнул, словно остался без Недоступа навсегда. – Толковый мужик. Третий год с ним работаю. Так что в ближайшее время остаемся одни. Пока там наши столичные сыскари трупы в кучу соберут, ноги-руки укомплектуют…


Проходя мимо вахты в холле, Струге услышал знакомый голос:

– Товарищ Струге!

Это была администратор, недавно грозившая заявить в милицию о странном поведении постоялого судьи. Пришлось остановиться и взглянуть в ее законопослушные глаза. Сбросил скорость и следовавший позади Выходцев. Однако он, не желая заглядывать в законопослушные глаза, медленно, словно баржа в дрейфе, проплыл к лифту.

– Вам телефонограмма, товарищ Струге.

– На самом деле? Слава богу, уже второй день жду… Из Страсбурга? Телефонограмма из международного суда по защите прав человека?

– Из Тернова! – презрительно прошипела администратор и грохнула о стойку, перед Струге, облезлую книгу, похожую на найденный водолазами судовой журнал затонувшего корабля. – Ознакомьтесь и распишитесь.

«16:02. Судье из г. Тернова Струге А.П. Срочно свяжитесь со мной. Лукин».

– Ваша работа? – тихо осведомился Антон, орудуя «Паркером» в «судовом журнале».

– Очень нужно! – фыркнула та, и судья, улыбаясь, зацепился взглядом за ее лицо. Струге было очень хорошо известно, что женщина ни при чем, однако ему очень хотелось посмотреть на ее реакцию в тот момент, когда он придал ее персоне чрезвычайную значимость. Нет лучшего способа, чтобы понять истинное состояние души человека. Продолжая смотреть ей в законопослушные глаза, Антон сделал окончательный вывод – удовлетворения от того, что другому человеку намечается взбучка, женщина не испытывала. Напротив, она даже немного сочувствовала и, как казалось, жалела о том, что сейчас ее винят в случившемся. «Свяжись со мной» – очень непредсказуемая фраза. И толковать ее можно по-всякому, однако Антон создал прецедент, уточнив ее содержание, и проследил за реакцией. Результатом он остался доволен.

– Я о вас хуже думал, – признался судья, пряча ручку в карман. – А с этим… С этим я вот уже почти девять лет, как связываться не хочу. Но, опять придется. Спасибо за телефонограмму.

Оставив на вахте впавшую в раздумья администратора, Антон зашел в лифт вместе с Выходцевым.


Картина в номере не менялась вот уже несколько дней. В помещении находились Бутурлин со Злобиным и пили. На этот раз – пиво, под телевизионные «Вести». В отличие от Струге, здороваться с присутствующими Борис Сергеевич не стал. Он прошел твердой походкой и сел на кровать Антона, чем вызвал кислую мину на лице Ивана Николаевича и смущенный взгляд Марата Михайловича.

– Можно я еще раз воспользуюсь телефоном в вашем номере?

– Конечно! – тотчас ответил Злобин, протягивая Струге ключи. – Никаких проблем.

– Иван Николаевич, меня никто не искал? – этот вопрос Антона предназначался уже мурманскому судье.

– Еще как, – глаза Бутурлина через выпуклые линзы новых очков выглядели как две противотуманные фары. – На каждом занятии ищут. Только не находят. Между прочим, вы пропустили принципиально важный семинар по аграрному законодательству. Вел сам Большаков.

– Я себе этого никогда не прощу, – пообещал Струге. – Я, вообще-то, имел в виду – здесь меня никто не искал?

Поняв, что – нет, Антон вышел из номера и оказался в коридоре. Когда он входил в помещение Злобина, у него уже ни на йоту не было сомнений в том, что Бутурлин приложил свою руку к объявлению его, Струге, без вести отсутствующим. Точнее – отсутствующим без уважительных причин, что, впрочем, для данных обстоятельств одно и то же. Антона Павловича Струге, судью из Тернова, не мог визуально узнать ни один преподаватель академии.

Голос Лукина он не слышал уже несколько дней, однако когда в мембране трубки зазвучали знакомые нотки, Антон Павлович почувствовал себя так, словно и не уезжал из родного города.

– Что происходит, Антон Павлович?! Я ушам своим не поверил, когда мне рассказали о вашей деятельности в Москве!! Вы с ума сошли?! Я отзываю вас, простите, – к чертовой матери!.. Завтра же поставлю вопрос перед Советом судей о принятии по вас решения!..

Другого ожидать и не приходилось.

– Я не понимаю, Игорь Матвеевич… О чем вы говорите?! – возмущение Струге было столь яростным, что он даже сам испугался. – Что происходит?

– Это вы мне объясните, судья, что происходит! Почему мне звонят из Москвы и сообщают, что вы, вместо того чтобы показывать лицо терновского правосудия, пропускаете занятия, точнее – вообще на них не появляетесь, бражничаете и валяетесь в гостиничных коридорах, аки зверь?!

– Что?! Кто это вам позвонил?! Кто вам позвонил?!

– Из Москвы позвонили!! – председатель Терновского областного суда задыхался от гнева. Бывало и раньше, что Игорь Матвеевич захлебывался от ярости, но он никогда не терял над собой контроль. Сейчас же, слушая его крики, Антон Павлович понимал, что кто-то очень хорошо постарался для того, чтобы Струге быстро покинул Москву. – Звонят люди и, смущаясь, рассказывают, как вас, в слюнях, приносят откуда-то от мусоропровода какие-то менты!! Вы совесть потеряли, Струге! Совесть! Я жду вас в Тернове ближайшим поездом! Лучше я получу нагоняй за то, что не прислал на учебу судью, нежели за то, что я прислал такого!

– Игорь Матвеевич, вы переходите всякие границы! – Струге даже зашипел. – Я могу не заметить вашей ярости, но позвольте… Позвольте мне отреагировать на неприкрытое хамство!! – Иного выхода у Струге не было. – Вы забываетесь! Бросив все дела, я по вашей, можно сказать, просьбе уехал в Москву, чтобы листать тетрадки и конспектировать речи известных юристов! Я отложил процессы, которые для меня очень много значат! И сейчас, когда я с утра до вечера сижу за партой, стараясь привезти в Тернов новые мысли, за моей спиной идут очень странные игры! Игорь Матвеевич, мне здесь, в столице, и в голову не могло прийти, что вы прислушиваетесь к сплетням и принимаете решения, даже не выслушав мое мнение об их существе! Кто навел на меня столь гнусный навет?!

– Какая разница? – По голосу Лукина Струге понял, что первая ножка табурета подпилена и вот-вот подломится. – Из академии звонят, из гостиницы звонят!

Антон Павлович вздохнул:

– Знаете, Игорь Матвеевич, я только что прибыл с семинара по аграрному законодательству. Так вот, на нем Большаков сказал очень хорошие слова. Никогда, сказал он, судьи, даже не допускайте в голову мысли о виновности или невинности, пока не установлена истина по делу…

– Председатель Конституционного суда проводил у вас семинар?..

– Ну, здесь много кто чего проводит. С Вороновым я в курилке разговаривал, рассказывал ему, как у нас дела в Тернове с материальным обеспечением судов…

– С кем?… – Лукин сухо и резко прокашлялся. – И что?

– В общем, он остался доволен. Только удивился тому, что у нас на каждого судью области приходится по два компьютера, а бумаги не хватает.

– Как это, Струге, не хватает?! Что вы лжете председателю Верховного суда?! Я лично в январе давал указание своему администратору обеспечить бумагой все канцелярии!

– Ну, мы завтра опять в туалет спустимся покурить, я скажу, что ошибся.

– Нет, вы посмотрите, что он там в Москве говорит?! А Большаков что?

– Что – Большаков? – Струге вперил взгляд в черный экран телевизора Злобина.

– Как он там?..

Струге едва успел закрыть рукой трубку, не сдержав взрыва хохота: «Как он там»… Судит, блин!.. Суд Конституционный возглавляет по мере необходимости!

– Нормально, – кашлянув, произнес Антон в трубку. – Кстати, он согласен с моим мнением о несовершенстве Закона о земле. Мы на семинаре даже немного поговорили о том, как в нашей области решаются в гражданском судопроизводстве вопросы по земельным отношениям…

Струге понесло. Несмотря на то что деньги за междугородний разговор пришлось бы платить ему, а не академии, он говорил и говорил. Проверить его слова можно было только одним способом – позвонить Воронову или Большакову. Но это исключалось по ряду причин, зависящих именно от Лукина.

Закончился разговор так:

– Антон Павлович, а вы Завадского видели?

– Да. И кока-колу пил.

– Я серьезно спрашиваю.

– Видел. Он пару раз промелькнул в коридоре. Вы не беспокойтесь, я о книге помню.

– С монограммой, – уточнил Лукин. – Желаю вам всяческих творческих успехов. Держите марку. Только будьте солиднее, Струге. Ну, что это такое? Воронову – и о бумаге… Ну?


Возвращая ключи Злобину, Антон почувствовал на лице влагу. По лицу скользили ручейки пота.

– Жарко у нас здесь… – Он присел на кровать рядом с Выходцевым и стал рукой растирать грудь. – Очень жарко… Иван Николаевич, я у вас валидол намедни видел…

– С таким сердцем свой нужно постоянно под рукой иметь, Антон Павлович. – Бутурлин засуетился над стулом, на спинку которого был вывешен его пиджак. Ему, уже совсем по-товарищески, помогал выворачивать карманы доброжелательный Злобин.

– Да я и вкуса-то его не знаю… Первый раз схватило.

– Из-за чего, собственно? Абстинентный синдром? Перепили вы вчера, чего же сейчас хотите?

– Не в этом дело. С председателем поговорил… Вы оказались правы – меня отзывают. Теперь придется доказывать, что вина заключается лишь в том, что я оказался в ненужном месте не в то время. Я, собственно, вот зачем приезжал, Иван Николаевич…

– А я говорил! – с каким-то восхищением, от которого у Выходцева дернулось веко, воскликнул Бутурлин. – И не нужно на обстоятельства ссылаться. Настоящие судьи сами делают нужные обстоятельства, а не наоборот!

Выходцев, вспомнив что-то, усмехнулся и встал с кровати. Несмотря на кривую улыбку, с его лица не сходила тревога от только что услышанного от Струге. А тот, терпеливо дождавшись окончания тирады мурманского судьи, продолжал…

– Я вот зачем приезжал… Завтра уезжаю, а сегодняшнюю ночь проведу в гостинице «Уют» на Красноармейской. У меня к вам убедительная просьба. Если меня кто-нибудь будет спрашивать или оставит для меня сообщение, не сочтите за труд позвонить туда и попросить к телефону меня. Я могу на вас надеяться?

Бутурлин слепил гримасу и пожал плечами, словно говоря о том, что желание умирающего для него закон.

– Могли бы эту ночь и здесь остаться…

Выходцев услышал: «Я вам разрешаю переночевать в этом номере». Ему захотелось плюнуть, но усилием воли он это желание подавил.

Струге между тем, перекатывая во рту пахучую таблетку, сгреб в сумку скромные пожитки и встал.

– Я очень на вас надеюсь, Иван Николаевич. Может жена позвонить, или опять с работы…

Терпения Выходцева хватило до лифта.

– Что сие значит?

– Попробуем опровергнуть английского писателя Томаса Уикера с его знаменитым высказыванием о том, что если товар стараются продать, значит, покупать его нет прока.

– Ничего я не понял! Что за кренделя?.. Тебя отзывают? Какая гостиница «Уют»? Что за чушь?!

Вместо ответа Струге осторожно оглянулся в сторону своего номера и, не обнаружив ничего подозрительного, с шумом выплюнул таблетку.

– Господи, какая гадость!.. Как их сердечники сосут?..

Глава 14

Игорь Ремизов по прозвищу Комик знал наверняка, что делал. Обладая информацией обо всех возможных местах появления Лисса, он все их и посетил. Он колесил по Москве в метро, пересаживался на автобусы, останавливал такси и частников, стараясь процент возможной встречи с заклятым врагом, до недавнего времени бывшим покровителем, свести к нулю. Он знал наперечет все автомашины, находящиеся во владении Лисса и Беса, однако, будучи по своей природе человеком осторожным, завидев у подъездов посещаемых домов незнакомые машины, выжидал. Он проявлял качества голодного тигра, сидящего в засаде и терпеливо ждущего жертву. Когда он убеждался в том, что владельцы машин не имеют ничего общего с группой Лисса в Москве, он успокаивался и действовал дальше. Посещая адрес за адресом, он убеждался в том, что Михаил Юльевич обложен, как зверь с ценным мехом. На всех адресах пребывали менты, а это значило, что банальная «мокруха», исполненная мрянским авторитетом, не удалась.

– Нужно в таких случаях обращаться к специалистам, – то и дело бормотал Ремизов, передвигаясь по городу. Ему не давала покоя мысль о глупости Лисса, когда тот, вместо того чтобы самому искать документы, взвалил эту работу на него. И, наоборот, когда нужно было стрелять, решил сделать это сам. – Волновался он, перестраховщик… Недоверчивым стал… А когда я по два раза в месяц в Мрянске живность переводил, он не волновался! Вот и сделал, баран…

Михаила Юльевича ищут. Основатель и руководитель компании «Лисс-уголь» находился в бегах, как преступник. Последнее Ремизова вряд ли могло удивить. С самого начала своих поисков Комик желал лишь одного – чтобы милиция если и нашла Лисса, то лишь в неживом виде. Роль мстителя он выделял себе. Роль прокурора, судьи и палача. Со временем, обдумав ситуацию как следует, он пришел к выводу, что самые приятные ощущения исполненной мести он почувствует, когда «самодержец всего Мрянска» окажется на тюремных нарах. Желание скорее фантастическое и изощренное, нежели реальное.

Его желания менялись так же быстро, как и обстоятельства последних дней пребывания Ремизова в Москве. После того как ему пришлось, как бомжу, переночевать на вокзале, он опять возжелал личной расправы. Это желание усиливалось по мере того, как запах от носков лежащего рядом таджика становился все невыносимее.

Комик уже дважды имел возможность изрешетить Лисса и Беса. Они находились в зоне его внимания два раза по тридцать секунд, на расстоянии менее чем в двадцать метров. Этого временного промежутка с избытком хватило бы на то, чтобы укокошить через стекло «Мерседеса» обоих предателей. И ни один мент, находившийся поблизости, не смог бы помешать. Сейчас немного блюстителей порядка, желающих умереть за идею. Но, если таковые и нашлись бы, их желание могло быть исполнено незамедлительно, точно и в срок, как того требовали общевоинские уставы, которым некогда поклонялся Игорь Ремизов. Даже в тот день, когда от дома Лисса на Борисовских прудах отъезжала его машина, Комик стоял и, улыбаясь, провожал ее взглядом. На одном расстоянии находились его заклятые враги и мент в машине, ожидавший выхода следователя прокуратуры и Струге. Хотелось продырявить иномарку, а потом, перезарядив «ТТ», изрешетить, если возникнет такая необходимость, и мента-водителя. И никто бы потом не доказал причастность Игоря Ремизова к этой пальбе. Однако Комик, странно улыбаясь, специально прошел мимо прокурорской «Волги».

Он поступит по-другому. Эта мысль пришла в голову тогда, когда он увидел за слегка зеленоватым стеклом машины возбужденные лица Лисса и Саши. Они боятся, значит, слабы. Значит, беззащитны.

Куда могут сейчас направиться эти двое? Конечно, на Рублевское шоссе. Там Лисса искать не станут. Во всяком случае, в ближайшее время. Дом не числился среди остальной собственности Михаила Юльевича. Именно это обстоятельство и позволит тому переждать грозу. Более того, об истинном владельце дома ничего не могут сказать даже те, кто в нем побывал. Ибо никто и никогда из отправленных туда в гости обратно не возвращался.

Твердо решив «слить» Лисса и Беса прокуратуре, Ремизов решительно направился к телефону-автомату. Неважно, кто сейчас в прокуратуре поднимет трубку. Комик просто скажет, что люди, убившие в гостинице судью из Мрянска Феклистова, сейчас могут находиться в маленьком домике на Рублевском шоссе. И назовет адрес.

Что за этим последует? Переполох на Рублевском шоссе и попытка Лисса свалить из опасной зоны. Люди в синих погонах наведут переполох в стане мрянского авторитета. Это и было нужно. Под общий шум, когда крысы будут выскакивать из всех щелей ограды дома, Ремизов будет стоять неподалеку и решать – кого отпускать, а кого кончать. Проникать в дом самостоятельно – утомительное занятие. Прежде чем доберешься до Лисса, придется встретиться с тремя-четырьмя его «шестерками». Понятно, что пальба будет стоять на весь дом. Вот тогда может произойти все наоборот. Пока он будет прорывать кордоны охраны и заниматься перестрелками-переглядками, подоспевшие менты возьмут Лисса под руки и уведут. Глупее вообще ничего быть не может!

Стоя перед подвешенной к стене стеклянной будкой, Ремизов терпеливо ежился, пряча лицо от колючего ветра, и ждал, пока вдоволь наговорится занимающая аппарат молоденькая девушка. Торопиться некуда.

– Ты представляешь, мой вчера предъявил мне, что я с тем ущербным, из «Скоморохов», встречаюсь!.. Да, он так и сказал! Что?.. Нет, я понятия не имею, откуда он это узнал… А тот откуда знает?! Ну, встречались пару раз, и что?.. Нет, я не отрицала ничего. Просто сказала, что, если он подумает подавать на развод, я оттяпаю половину его состояния. Он сам не без греха. На суде заявлю, что он с той, из «Академбанка», трахался! Помнишь, когда мы с тобой ко мне пришли, а он там с ней…

Ремизов стал нервно покусывать губу. Задумался. Сдать Лисса прокуратуре – хорошо, конечно, и заманчиво. А если люди с синими погонами окажутся проворнее? А Лисс потом, в камере, перестанет играть роль неприступного авторитета и «поплывет», как свечной парафин? А Саше, тому вообще смысла нет в партизана играть! Между расспросами о судье они оба с чистой совестью «сольют» его, Ремизова, ментам так, как только что хотел это сделать он сам.

Комик отошел от автомата. Через сорок минут он будет уже на Рублевском шоссе. Менты сами обо всем узнают. Где у нас тут такси?

Из левого ряда вынырнул частник на «девятке» и, под неслышимые маты тех, кто ехал в правой полосе, прижался к обочине. Комику пришлось идти до него метров десять – настолько внезапен был маневр водителя. Замерзшая дверь долго не открывалась. Пытаясь помочь водителю, Ремизов тянул ее на себя и вспоминал архитектурные особенности дома на Рублевском шоссе. Находясь еще на Тверской, он мысленно уже входил в дом через задний вход. Тот самый, через который покинул это страшное жилище несколько дней назад.

Через минуту, быстро сойдясь с водителем в стоимости проезда, Ремизов уже мчался за город.

На выезде из города его ждал сюрприз…


Первой мыслью, посетившей Лисса, было свалить из столицы. Однако, по мере того как Бес уводил машину от дома на Борисовских прудах, опасность, как часто бывало в минуты неожиданного спасения, казалась не столь значимой. Лисс редко оставлял недоделанные дела на усмотрение судьбы, и теперь, когда на кон ставился уже не авторитет, а банальное желание выжить, он решил остаться. Спокойствие постепенно вытесняло из груди сумятицу.

Он никогда не предпочитал убийство искусному розыгрышу комбинации и почти всегда выигрывал. Но в чем-то он совершил ошибку. Изменил своему правилу, и сейчас события разворачивались против него. Когда он совершил ошибку? Может быть, в ту минуту, когда принял решение убить Феклистова в гостинице? Или – убить Феклистова вообще? Он мучился над этими вопросами всю дорогу. Именно после смерти судьи все стало происходить так, как он не предполагал. Он учитывал каждую случайность, обдумывая план устранения мрянского судьи. Учел все, за исключением главного. В развитие событий встрял посторонний человек. Все бы ничего, но этот человек оказался на поверку еще более опасен, нежели мрянский судья.

Собственно, когда началась вся заварушка? Когда до Лисса дошли сведения, что директор МТЗ Пусыгин пытается сбросить в суд документы по истинной ситуации на заводе. И Михаил Юльевич принял решение этого не допустить. А что в этом случае делает любой нормальный криминальный брат? Первое – душит источник информации. Второе – делает невозможным рассмотрение документов в суде. А документы стоили того, чтобы их зачитали в уголовном деле Баварцева! Двойная бухгалтерия Сергея Львовича, которую он с таким изяществом прошляпил! Увели ее прямо из-под носа! Кто?! Вот это король всех вопросов! Директор!! Пусыгин А.А.! Тот источник информации, который черта с два задушишь! Если это произойдет, сразу развернется новое уголовное дело. И вот тогда документы шляпы-Баварцева точно появятся в руках следствия! Так что поздно душить источник информации. Убийство директора завода в Мрянске – дело нешуточное. Так что исполнение первого плана зависло в воздухе.

Что остается? Не допустить вброса в процесс документов, которые уже находятся у судьи.

Баварцев, этот грамотей в области юриспруденции, клянется и по сей день, что эти бумаги для суда бессмысленны. Их никто не будет рассматривать! Может быть, этот стряпчий и прав. Однако он прав лишь в том, что их не станет рассматривать судья, который чтит закон! И не нужно смешить Михаила Юльевича, говоря о том, что этим правилом руководствуются все судьи! Если бы дело обстояло именно так, то не было бы сейчас необходимости мотаться по лужковскому мегаполису с пылающим задом! Никто не в силах предсказать, какое решение принял бы, имея на руках такие документы, уважаемый Владимир Игоревич Феклистов! И совершенно неизвестно, какие у него есть связи в областном суде! Лисс не раз был свидетелем того, как фальсификация процесса проходила прямо на глазах. Как попирались закон и порядок либо бестолковыми, либо наглыми действиями судьи. Законники, мать их! Ни один блатной не отойдет от закона воровского! Если бы судьи отвечали за свои крысиные выходки, их всех давно уже не было бы на белом свете! Ну, осталась бы пара-тройка тех, кого ни купить, ни продать. И все.

Так где же уверенность в том, что Феклистов поступил бы так, как велит закон? Удивительно, но, задавая этот вопрос, Лисс впервые в жизни ратовал за соблюдение закона. И пусть Баварцев, который уже имел удовольствие пообщаться с Феклистовым, уверяет, что тот в рассмотрении этого дела «черную бухгалтерию» использовать не смог бы. Плевать хотел Михаил Юльевич на мнение юриста Баварцева! Более продажных тварей, чем юристы, не сыскать на всем белом свете. Они думают об одном, говорят другое, а делают совершенно иное! Извращенцы, всасывающие банкноты, как пылесос со сломанным выключателем. Если бы была уверенность в уме судей и их порядочности, то не было бы необходимости обдумывать способ устранения судьи и возможность «отхода».

И вот сейчас, выходя из машины во дворе своего дома, Лисс понял, что остается лишь одно. Убивать, убивать и еще раз убивать, как учил великий кормчий мирового пролетариата.

– Струге и Ремизов… – бормотал Лисс, поднимаясь по ступеням на второй этаж. – Всего двое…

Все остальное образуется само собой.

Убивать… Как не любил Михаил Юльевич это слово. Как всегда, не хотелось ему это делать!.. Убийство всегда связано с риском. Убивая одного, ты наживаешь чуть ли не в геометрической прогрессии других, жаждущих твоей гибели. Замолчал навеки Феклистов – и тут же возникла целая группа врагов, желающих тебя если не порвать, то прижать к нарам – точно.

Чувствуя, как из него выветривается игрок, а вселяется мясник, Лисс чувствовал неудобство и дискомфорт. С его лица не сходила кислая расслабленная улыбка.

Он не уедет из Москвы, пока не доведет дело до конца. Он силен, пока находится рядом со своим противником. Отъезд в Мрянск означает полную потерю информации и, как следствие, утрату контроля над ситуацией. Вот тогда гибель неизбежна. А сдаваться Михаил Юльевич не собирался.

Подняв трубку телефона в своем кабинете на Рублевском шоссе, Лисс набрал номер гостиницы «Комета». Когда ему ответили с вахты, он попросил соединить его с номером 1024. Чем черт не шутит…

– Слушаю вас.

«Не Струге», – тут же определил Михаил Юльевич.

– Это из академии беспокоят. Скажите, Антон Павлович Струге в этом номере проживает?

Если Струге подойдет, Лисс повесит трубку. Если же нет, что наиболее вероятно – судья сейчас, как сиамский близнец, не отрывается от следака, – можно узнать хоть какие-то подробности. Хоть какие-то… Результат превзошел все ожидания.

– Он здесь проживал до сегодняшнего дня, – сообщили Лиссу. В голове Михаила Юльевича мгновенно возник абрис толстяка в очках. – Но сегодня съехал.

– Как съехал?.. – опешил авторитет.

– Ищите его в гостинице «Уют». Судью Струге отозвали. А вы разве не в курсе, что его отчисляют с учебы?.. Я с кем разговариваю?

Вот беда… Вот так и «прокалываются».

– А я разве говорил, что мы не в курсе? Просто Антон Павлович не сдал кое-какие методические материалы по судебной тематике. Впрочем, благодарю. Гостиница «Уют», говорите?

Последнее, что слышал Лисс в удаляющейся от уха трубке, было недоуменное восклицание:

– Струге и – методические материалы по судебной тематике?!

Лисс бросил трубку и оскалился. Пора вводить в бой «полк левого крыла». Чиркаш. Он всегда на месте, всегда готов постоять за братву. Жаль, что туп. Однако предан. Лисс вынул из кармана сотовый «NOKIA».

Пройдет еще несколько минут после последнего разговора, прежде чем Бес войдет в кабинет и скажет:

– Лисс, у нас гости.

– Гости? – рюмка коньяка застыла в руках Михаила Юльевича. – И что это за татары?

– Менты, Лисс, – сказал Саша и поправил под мышкой кобуру.

Лисс покачал головой:

– Что им нужно?

– Они по поводу двух обнаруженных трупов на берегу реки.

Сначала Лисс не понимал, о чем речь – какие трупы и какое он имеет к ним отношение? Когда же понял, поставил рюмку на стол.

– Вашу мать… Ты же мне говорил, что их больше нет! Ни живых, ни мертвых!

– Что-то всегда остается, Михаил Юльевич. Значит, всегда что-то находится…

Это был не тот случай, когда задачу можно переложить на плечи подчиненных. Те, кто пришел в этот дом, будут разговаривать со всеми. Но в первую очередь они, конечно, будут разговаривать с хозяином дома. И будет очень хорошо, если менты пришли в дом лишь по причине обнаружения останков двух трупов.

– Приглашай сюда и распорядись насчет кофе. Коньяк они вряд ли пить будут.

Пришедшими оказались двое молодых офицеров милиции в штатском. Лисс уже давно научился прочитывать должность представителей власти по лицам. Сейчас же, перехватывая цепкие взгляды непрошеных гостей, Лисс безошибочно определил – опера.

– Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как в гостях, – проговорил Михаил Юльевич. – Когда предлагают быть как дома, всегда хочется выйти вон. А вам?

– А нам – все равно, – улыбнувшись, проговорил один из прибывших. – Все равно, что говорят. Обидеться и выйти вон мы не можем. Работа такая.

– Резонно, – согласился Лисс. – Тогда к делу. Чем обязан?

Рассматривая не самое скромное жилье, в котором пришлось бывать, милиционеры были спокойны и расслабленны. Дом, в который они только что вошли, был уже девятым по счету, и надежда на то, что в этом загородном Манхэттене кто-то прояснит ситуацию с двумя полуистлевшими трупами, уже давно стала слабенькой. Нет сомнений в том, что трупы – дело рук кого-то из этих чванливых «новых русских», однако беседовать с ними на территории их владений – настолько же самонадеянно, насколько глупо. Старший опер Недоступ это знал. Вся бестолковость поисков была ему очевидна. Недоступ имел неосторожность родиться двадцать девять лет назад, и именно в тот день, когда на берегу небольшой речки, под снегом, неосторожный бомж найдет два обезображенных трупа. Поэтому если сейчас думал о чем Недоступ, то в основном о доме. О своем доме, а никак не о доме этого набоба. Какой смысл вот так ходить? Что, этот сорокалетний мужик сейчас спохватится и скажет: «Да, да, что-то припоминаю, я видел, как убивали двоих, и, если вы позволите, я назову вам имена и жертв, и убийц»? Черта с два. В восьми предыдущих домах точно так же предлагали кофе, сигары и даже денег на такси и выпивку.

«Глумятся, твари», – поморщился Недоступ, переведя взгляд на крепкую фигуру хозяина дома.

– Так чем обязан?

– Вы хозяин дома? – спросил один из прибывших. Лисс мгновенно уловил его главенство в этом мини-коллективе.

– Нет, хозяин не я. Владелец уехал в Грецию, а я лишь управляющий. Исполнительный директор, если угодно. Заодно иногда присматриваю за домом. Знаете, сейчас время такое неспокойное. Новости по телевизору послушаешь – ужас охватывает.

– Бывает. Вот и приходится у всех подряд документы проверять. – Догадываясь, что «смотрящий» за домом не «догоняет», Недоступ добавил: – Паспорта там, удостоверения водительские…

– Да, да да!.. – засуетился Лисс. – Конечно. И куда я его засунул? Наверное, в стол. Понимаете, вчера контракт выгодный подписывал. Я по природе человек рассеянный. Где делом занимаюсь, там и вещи оставляю. Александр Александрович, где я вчера контракт подписывал?

– За этим столом, – выдавил стоящий в дверях Бес.

– Значит, паспорт в столе, – решительно заявил Михаил Юльевич, выдвигая ящик. Документ действительно лежал в столе. На имя Меньшикова Максима Андреевича. Второй, на имя Михаила Юльевича, находился в кармане пиджака. И только сейчас Лисс подумал о том, что любая из двух фамилий, записанная этим парнем в результаты «поквартирного» обхода, может оказаться роковой. – Странно, но его и в столе нет…

Недоступ втянул через зубы воздух. Ему больше всего сейчас хотелось оказаться дома и сесть за стол. Он так бы и сделал, на работе его поздравили и отпустили домой еще с утра. Более того, ничего не мог изменить даже бомж, сообщивший о своей чудной находке. Однако Недоступ поехал к речке. Идея выпивать дома за свое здоровье в тот час, когда друзья по ГУВД сбиваются с ног, ковыряясь в сугробах по пояс, показалась ему зазорной.

– Знаете, люди в соседних домах совсем не были против того, чтобы мы с коллегой осмотрели внутренние помещения…

Лисс развел руками, словно говоря – а чем, собственно, я лучше людей в соседних домах? Он был категорически против того, чтобы эти двое шарахались по комнатам в доме, однако было бы глупо сейчас отказать им в этом. Вряд ли они найдут нечто примечательное, относящееся к событиям на берегу речки. Если, конечно, Бес не принес из ванной и не бросил посреди спальной полуразложившуюся ногу Чирья или Боли.

– Значит, хозяин – Конопулос? – уточнил Недоступ, записывая на ходу фамилию в папку. – А ваша?

– Аристарх Макарович Новиков.

– Очень распространенное на Рублевском шоссе имя, – качнул головой Недоступ. Он все меньше и меньше нравился Лиссу. – А это что?

Толкнув дверь, он остановился на пороге. Невероятно дорогая резная кровать стояла у стены просторной комнаты. У кровати находились тумбочка и две довольно большие пальмы. Более никакой мебели в комнате не было. Если не считать мебелью нескольких портретов, развешанных вдоль стен. Скользнув по ним взглядом, Недоступ повторил вопрос. Лиссу уже давно хотелось дать команду охране, чтобы они взяли двоих нагловатых мусоров за шиворот и вытолкали взашей на улицу. Однако этого не позволяла сделать выбранная роль добродушного управляющего. Он со своим боссом – законопослушные, порядочные люди. Зачем же требовать постановление на обыск и лишний раз напрягать власть? Более всего раздражало то, что этот проходимец с погонами капитана уголовного розыска думает о том же самом, поэтому пользуется этим вовсю.

– Это – спальня Конопулоса, – пояснил Лисс таким тоном, словно объяснялся с детьми. Если в комнате есть кровать, зачем спрашивать о ее предназначении?

Все двинулись вниз по лестнице. Вскоре Недоступ, его коллега, Лисс и Бес оказались рядом с ванной. Распахнув в нее дверь, опер осмотрел ее и равнодушно отвернулся. Заметив рядом еще одну дверь, толкнул и ее. Некоторое время он с глупым видом разглядывал ее убранство, потом вздохнул и направился к выходу. За его спиной Лисс и Бес перекинулись быстрыми взглядами. Молодой оперативник из команды Недоступа, конечно, ничего не заметил…

– Можно узнать, что вы ищете? – спросил Лисс. – У меня такое чувство, будто соседи донесли в налоговую инспекцию, что в моем подвале случайно затерялся поддон долларов.

– Рутина, – сквозь зевоту выговорил Недоступ. Своим видом он напоминал дегенерата, набранного в милицию по объявлению. – Мы сами не знаем, что ищем. Порядок такой. Посмотреть и убедиться в том, что все в порядке. Пошли, Бортников, нам еще десять домов обойти нужно…


На самом выезде из центральной части города «девятку» с задремавшим в ней Ремизовым остановили сотрудники ГИБДД.

– Ну, вот, опять шмон, – вздохнул, притормаживая, водитель. – Сейчас на каждом углу будут тормозить и документы листать. Зачем они останавливают, если все равно толком не могут протокол составить? Их с этим новым кодексом так озадачили, что они по полчаса стоят, в небо смотрят и думают – как сформулировать причину задержания. Раньше проще было: «Оп! Стоять, бояться! Почему нарушаем?» А чего «нарушаем»? И спросить-то как-то неудобно. Денег даешь и дальше едешь. Сейчас: «Оп! Стоять! Батька думать будет»…

Недовольно хмыкнув, водитель вынырнул из-за руля.

Наблюдая из-под полуопущенных век за событиями на улице, Комик думал о том, что делать, если сейчас пригласят выйти из машины и попросят вывернуть карманы. Тут деньгами не обойдешься. Над обнаруженным «ТТ» они долго думать не будут. Менты вообще долго никогда не думают. Мигрень начинается.

Однако обошлось.

Водитель, растирая замерзшие уши, прыгнул за руль и рванул с места.

– Сейчас всех тормозят, – объяснил он. – В Филях двоих жмуриков обнаружили, поэтому кругом шмон. И еще какого-то угольного дельца ловят.

«Очень интересное известие, – подумал Ремизов, втискивая подбородок под воротник пуховика. – А я, дурак, в прокуратуру звонить собирался… Тут без меня знатоков хватает. А жмурики, конечно, Чирей и Боль…»

От дремоты не осталось и следа. Теперь нужно ступать, как по болоту, – осторожно, точно выбирая место для следующего шага.


Первые подозрения зародились в душе Недоступа именно в тот момент, когда он впервые увидел Новикова. Когда же он осмотрел спальню, его обожгло, как током из розетки. Он все понял. Ему поскорее хотелось покинуть этот дом, набрать номер Выходцева и наесться снега. Но ему нужно было играть до конца. Когда он спустился в ванную, его оглушило страшное понимание того, насколько странными иногда бывают стечения обстоятельств. Он уже ни в чем не сомневался, когда, с бьющимся сердцем, втягивал носом воздух и толкал дверь соседней с ванной комнаты. Вид этого помещения поставил точку в череде его размышлений. Зевая и произнося глупые фразы, он желал лишь одного: чтобы этот «управляющий» и его человек, под отворотом пиджака которого топорщилась кобура, не заметили яростного биения его сердца. Сыщик понял если не все, то уже почти все, и сейчас желал лишь поскорее выйти за ограду этого дома. Он сам, в радости наступившего дня рождения, и его коллега, выхваченный по дороге из дома, были вооружены лишь кожаными папками и авторучками. Грубейшее нарушение всех писаных и неписаных милицейских законов, ошибка, которая сейчас могла стоить жизни.

– А как же паспорт? – спросил «управляющий». – Пойдемте, я вам его покажу. Порядок есть порядок.

Недоступ не успел даже поднять руки, чтобы отрицательно помахать рукой – «да бросьте, все и так в порядке!», как его коллега быстро пошел вслед за тем, кто назвался Новиковым.

«Назад! – хотелось крикнуть старшему оперу. – Нам не нужен его паспорт!» Но он понимал, что любой неадекватный поступок может сейчас стоить многого. Вполне возможно, что сейчас, врубая дуру и изображая бестолковых ментов, появится шанс выйти. Больше всего Андрею Недоступу сейчас хотелось, чтобы Бортников соображал его мозгами, однако это было невозможно. Бортникова не было с ним вчера в квартире Лисса. И он не видел то, что увидел в ванной Конопулоса Недоступ. Поэтому Бортников совершил самую большую ошибку в своей жизни. Это был тот случай, когда непрофессионализм губит жизнь. Бортников не увидел того, что увидел Недоступ. И не сделал тех выводов, которые сделал старший опер.

Цепь замкнулась. До короткого замыкания оставались считаные мгновения…

Часть III

Глава 1

Напротив входа в гостиницу «Уют» Струге с Выходцевым просидели всю ночь. Антон снял одноместный номер на втором этаже, и теперь в нем парились и умирали от безделья двое оперативников отделения милиции. Выходцев, по причине обнаружения трупов на Рублевском шоссе, остался без смышленого Недоступа, и теперь пришлось воспользоваться своим положением, чтобы выпросить аж на всю ночь двоих бравых сыщиков у начальника местного отделения. Чего это ему стоило – знает лишь Выходцев. С него взяли обещание возвратить долг, когда это потребуется. Сам Антон покинул номер через окно с тыльной стороны здания. Помня о том, как хорошо дежурные по этажам запоминают тех, кто в гостиницу входит и кто, в котором часу – выходит, он решил не рисковать. Кого он ждал? Человека, который решится прийти в гостиницу «Уют» по оставленной Бутурлину информации? И почему он решил, что одной из причин неприятностей Антона является Бутурлин? Потому что тот ворвался в его жизнь не самым свежим ветром и постоянно напоминает о себе случающимися с судьей неприятностями? Подозревать Бутурлина в откровенной подлости глупо. Он способен совершить подлость, будучи уверенным в том, что совершает благое дело. Впрочем, какая разница?

Ответы на эти вопросы Выходцев требовал у Струге на протяжении остатка вчерашнего дня. Но он занимался совершенно бесполезной работой. Антон Павлович и сам не мог точно сказать, почему он решил «проколоть» Бутурлина. Скорее по привычке быть уверенным в том, что где тонко, там и рвется. Более тонкого звена, чем Бутурлин, на сегодняшний момент Антон не видел. Едва ему удается поговорить о чем-то в номере в присутствии Бутурлина, как, в лучшем случае все старания сводятся к нулю. А в худшем – к неприятностям. Кто «сдал» терновского судью в академии и Лукину? Бутурлин. Кто появился сразу же, едва отпала необходимость находиться рядом со Струге Лиссу? Бутурлин. Антон даже позвонил в Мурманск, чтобы убедиться в том, что человек с такой фамилией и внешними данными действительно отправляет правосудие в этом северном городе. Слишком ярки были впечатления от ошибки с Меньшиковым! Но на этот раз сенсации не последовало. Толстяк с очками в роговой оправе действительно работал в одном из районных судов Мурманска.

Кто знает, может быть, эта засада – пустое времяпрепровождение. Однако в условиях отсутствия толковых вариантов развития событий и это – вариант. Возможно, болтливость мурманского судьи хоть на этот раз сыграет добрую услугу? Убедиться в правоте Струге можно было только одним способом.

Именно по этой причине Выходцев за ночь сжег почти полбака «Волги», обогревая салон. Он даже номера на машине заменил, повесив другие, принадлежащие «Оке» его стажера, Виктора Петровича. Если в номере начнутся аномальные движения – им сразу дадут об этом знать. Однако из сообщений, получаемых по радиостанции, явствовало то, что паранормальные явления, как то: бесшумно вращающаяся в темноте ручка дверного замка или материализовавшийся на пороге злодей с винтовкой в руке, отсутствуют. Все чинно и спокойно. В номере идет игра в «буру» и «рамс».

Когда окончательно наступил рассвет, Выходцев не выдержал:

– Пора сматывать удочки. Полчаса назад братва из номера сообщила, что все в порядке. Сейчас они сидят и ждут, когда мы придем. Антон, уже понятно, что оперативный эксперимент не удался. Неужели ты не хочешь кофе и беляш?

– С детства не выношу беляши. – Струге потянул ручку дверцы. Это была одна из самых бессмысленных ночей в его жизни. Ожидания, которые на нее возлагались, не оправдались. – Пошли.

Тот, кто имеет обыкновение работать по ночам, а особенно – сидеть всю ночь в прокуренной машине, тот имеет представление о последующих отвратительных ощущениях во рту и голове. Наутро хочется выплюнуть легкие и проглотить упаковку цитрамона. Самым же отвратным является то, что тот, кто работает так на постоянной основе, прекрасно знает – заснуть после таких ночей практически невозможно. Усталость трансформируется в хроническую бессонницу, и состояние подвешенности и неопределенности внутри организма будет преследовать весь день.

Антон распахнул двери и вошел в гостиницу. От резкой смены обстановки он слегка разомлел. Несколько часов он провел в машине, с обдуваемыми печкой ногами. Этот воздух, пахнущий слегка пригоревшим металлом, еще несколько минут назад никак не мог заставить его тело расслабиться и войти в сон. Слишком велика была цена ожидания. Потом – холод улицы, пронизывающий насквозь. Всего двадцать метров до крыльца гостиницы… И этого расстояния хватило для того, чтобы очнуться от усталости и даже замерзнуть. И сейчас – снова тепло. Где-то внутри копошились мысли: «Какое тепло, Струге… И никакого запаха печки… Только тепло… Ляг на эту ближайшую кушетку в холле и усни. Уже ничего не произойдет»…

Конечно, появление на пороге гостиницы Струге привело в замешательство дежурную. Она удивлялась, как постоялец мог появиться, если он не выходил из гостиницы с прошлого вечера, а Струге шел и удивлялся, как это она могла не заметить, как он выходил в половине одиннадцатого.

– Загуляли. – Чисто русское объяснение, которое не поймет ни одна из дежурных по этажам гостиницы в любой другой стране мира.

Степенно, хотя это больше походило на усталость, судья и следователь прошествовали на второй этаж. Подойдя к двери, Выходцев обручальным кольцом постучал по металлической ручке.

Судя по отсутствию какой бы то ни было реакции на этот звонкий стук, братва все-таки не выдержала. Молодым организмам не свойственны проблемы сорокалетних организмов. Когда тебе не более двадцати пяти, сон поборет любую усталость.

Выходцев несколько раз ударил кулаком по лакированной двери.

– Мальчики, открываем! Обслуживание в номерах!

Первым «проснулся» Струге. Сердце в груди бешено качнулось, прилив в мозг волну живой крови. Ничего не объясняя, он отшатнулся к противоположной стене и с силой бросил свое крепкое тело на дверь номера-«ловушки». Вылетев с одного удара, она с грохотом ударилась о стену и, вибрируя, качнулась обратно. Профессионально втягивая носом воздух в помещении, Антон быстро зашел внутрь.

В номере было холодно, как на улице.

Кислый металлический запах, знакомый Струге еще с времен работы следователем, ударил в нос прежде, чем он увидел картину внутри номера. Лужа густой черной крови медленно заползала на рассыпанную по полу карточную колоду…

Один оперативник, уставив изумленный взгляд на товарища, сидел у противоположной окну стены. Он словно не понимал, что случилось с его напарником. Еще будучи живым, он увидел смерть своего друга. Но помочь ему был бессилен. Ножевой удар рассек горло наискосок, и он жил несколько секунд, глядя, как убивают его товарища.

Второй опер лежал под столом у окна. От нескольких огромных ран его белый свитер стал абсолютно черным. Кровь, выпущенная из отверстий в животе и груди, выходила долго, и он умер на несколько секунд раньше друга. Три или четыре удара ножом, несовместимые с молодой жизнью этого человека.

Антон смотрел в его молодое лицо, с которого сошел румянец, переводил взгляд на зловеще двигающуюся волну и понимал, что эти двое молодых ребят были живы всего несколько минут назад. Может, десять минут, может, меньше. Их убили за мгновение до того, как Выходцев предложил снять осаду.

Волна заползла на туза треф и окрасила его в свой бубновый интерес…

За спиной Выходцева раздался истерический крик. Дежурная, поднявшись вслед за мужчинами, стояла на пороге и дико визжала.

Не обращая на нее внимания, Борис Сергеевич вынул радиостанцию, переключился на милицейскую волну и начал что-то говорить. Антон не слышал – что именно. Перешагнув через лужу крови, он оперся рукой на батарею и наклонился. На белизне пластикового подоконника четко отпечатался след обуви. Окно было распахнуто настежь, и ветер с размаху бросал в лицо Струге пригоршни колючего снега… Убийца ушел из номера точно так же, как покинул его вчера вечером Струге.

Круг замкнулся.

Мертвым взглядом ощупывая каждый угол темной комнаты, судья пытался найти в ней хотя бы намек на то, что здесь могло произойти. Каким непостижимым образом убийца мог попасть в номер, если милиционеры были строжайше предупреждены о необходимости сообщать о каждом подозрительном движении рядом с номером? Как это могло произойти?!

Шагнув к выключателю на стене, Антон задел ногой какой-то предмет. Когда лампочка ярко вспыхнула, слегка ослепив присутствующих, Струге с недоумением смотрел на вещь, которую толкнул в темноте. Под его ногами, словно детский волчок, крутился маленький мобильный телефон. Струге нагнулся и поднял его. Веселый по оформлению, почти крошечный «Alcatel». Черная трубка, которой в Тернове всегда пользовалась жена Антона. Похожий, как две капли воды телефон, словно прилетевший из Тернова для того, чтобы убить двоих московских милиционеров. Странно, но из многих тысяч владельцев телефонов этой марки Антон почему-то вспомнил именно Сашу. А кого же он должен был вспомнить сразу, если этот телефон постоянно мелькал перед его глазами в терновской квартире?

Бред…

– Бред…


Выходцев изо всех сил старался удержать рвущегося к выходу Струге. Со стороны казалось, что неопытный конюх всеми силами старается удержать на поводу сошедшего с ума аргамака. Антон действительно был близок к сумасшествию, его округлившиеся глаза и искаженное лицо напоминали гримасу буйнопомешанного. Следователь упирался в пол, цеплялся за ручки дверей и прилагал все усилия, чтобы остановить движение крепкого, тренированного тела судьи. Прибывшие служители порядка с некоторым испугом отшатывались к стенам и молчали, глядя на это противоборство.

– Антон, нужно все выяснить! Мы еще ни в чем не уверены!..

– Я знал!!! Я знал и подставил этих пацанов!.. Это мне нужно было в номере сидеть!! Я говорил тебе?! Я тебе говорил?! – С губ Струге срывались ошметки слюны. – Я говорил тебе, что мне одному нужно было сидеть и ждать?! Сейчас все были бы живы, твою мать, следак, блядь!!!

У дубленки Антона затрещал рукав. Тогда Выходцев обхватил его за плечи и стал прижимать к стене. Понимая, что так у него еще меньше шансов, он кликнул помощь. Трое милиционеров тактично, но плотно окружили борющихся и уперлись ногами в пол. Движение прекратилось. Струге попытался вырваться из этого кольца окружения, но тщетно. Сила остановила гнев. Зарычав, Антон рванулся…

Четверо «санитаров» разлетелись в стороны. И именно в этот момент, когда он стал свободен, глядя на рукав своей дубленки, повисший в руке Выходцева, судья успокоился…

– Я тебе говорил, что это мне нужно было сидеть в номере… Я знал… – Уронив лицо в ладони, Струге стал медленно сползать по стене.

Выходцев вздохнул, махнул милиционерам рукой – «спасибо, проваливайте!», – и сел рядом с Антоном.

Да, сейчас можно опросить дежурную, администратора, постояльцев соседних номеров… Можно провести весь комплекс оперативных мероприятий. И даже может случиться так, что повезет. Первая точно вспомнит и опишет человека, который снял номер следом за Струге. Она даст его полные данные и даже опознает по картотеке его лицо. Вскоре выяснятся и установочные данные на этого негодяя. Если посчастливится, а посчастливится обязательно, – через несколько минут на ноги будет поднята вся милиция столицы, розыск убийцы милиционеров мгновенно становится делом чести – то негодяй будет задержан. А потом он будет осужден и надолго покинет мирскую суету. Будут меняться рисунки на купюрах, номерные знаки машин, Россия отдаст валютному фонду все свои долги и станет самой могучей державой, а он будет продолжать сидеть и сидеть, разглядывая через частую решетку серое небо над Вологодской колонией. Того самого «Острова смерти», что в двенадцати часах езды от столицы, монастыря, основанного монахами в XVI веке… Он будет сидеть на нарах и проклинать тот день, когда дал согласие войти в номер московской гостиницы и убить двоих ментов. Но это уже ничего не изменит. Два трупа, над которыми сейчас колдует команда экспертов, не воскресить.

Еще несколько часов назад на волоске висела карьера Струге. Они прошли, и сейчас только глупец не понимал, что со смертью двоих сыщиков из местного отделения милиции завершается карьера старшего следователя прокуратуры города Москвы Выходцева. Молодые ребята погибли по своей неосторожности и из-за отсутствия спецовых замашек. Но казнить обязательно будут того, кто их направил в этот номер. Человека, который на пятнадцать лет их старше и во много крат опытнее. Когда следователь или сыщик доходит до того уровня мастерства, коим обладал Выходцев, он поневоле ждет аналогичных поступков от работающих рядом с ним коллег. Специфика работы, не допускающая слабостей. Кто позволил сыщикам впускать незнакомца в номер? Почему в момент его прибытия они не сообщили об этом Выходцеву? И почему они, вопреки предупреждениям следователя, встречали гостя не с оружием в руках? Почему их «макаровы» так и остались за поясами, с неснятым предохранителем и без патрона в стволе? Теперь на эти вопросы будет отвечать тот, кто их послал в этот проклятый гостиничный номер. Выходцев Борис Сергеевич.

Он сидел у стены, глядя перед собой, и думал об этом. Странно, но о том же самом думал сейчас и Струге. Отвлек его от размышлений лишь странный звук. Это пиликал какой-то деформированной металлической мелодией телефон Выходцева. Борис Сергеевич, словно сомнамбула, вынул телефон и приложил его к уху.

– Да…

Антон даже вздрогнул, когда услышал рядом с собой резкое движение. Это поднялся на ноги следак.

– Потерпи… Да, я понял! Потерпи, Андрюха, я еду!! Струге, бегом вниз!!!

Последние дни привили привычку не задавать лишних вопросов. Скинув «обезрученную» дубленку, Антон на бегу швырнул ее на вахту дежурной. Когда двое мужчин скрылись за дверями, ведущими на улицу, дежурная покрутила пальцем у виска и аккуратно положила вещь на полку бельевого шкафа. Не может же потом этот… Как его? Она заглянула в книгу. «Не может же потом этот Струге не вернуться за такой дорогой дубленкой!»

– Превратили гостиницу черт знает во что!

Дежурная фраза всех на свете дежурных всех на свете гостиниц.

Глава 2

Цепь замкнулась. До короткого замыкания оставались считаные мгновения.

Недоступ шел по лестнице вслед за Бортниковым и думал о том, что дороже – его глупость, когда он отправился на обход, не захватив табельного оружия, или глупость его напарника, пойманного на банальный трюк. Конечно, какой милиционер уйдет из дома, не проверив документы хозяев? На этом расчет и строился. Потом начальство спросит: «А вы документы у того управляющего проверили, товарищ Бортников?» – и Бортников сразу почувствует себя непрофессионалом. А профессионализм нужно было проявлять тогда, когда ты, Бортников, смотрел на ванную, в соседнюю комнату и никак не соотносил ее состояние и находящиеся там предметы с трупами, найденными в сугробе у речки. Нужно было быть профессионалом тогда, когда ты смотрел на изъеденную кислотой и негашеной известью ванну, помня о том, что трупы были подвержены термообработке перед тем, как оказаться в лесу. Именно в тот момент, когда ты смотрел в комнату, нужно было удивиться – зачем хозяину роскошного, не требующего ремонта дома хранить рядом с ванной такое количество негашеной извести. Неужели тебе, Бортников, не ударил в нос запах кислоты и этой чертовой известки? И ты видел когда-нибудь, Бортников, чтобы в ванной была такая мощная японская вытяжка? Зачем она, если не для удаления смрада?!

Твоя вина только в этом, Бортников. Только в этом, потому что ты не мог заледенеть душой, когда увидел картины на стене в спальной. Хотя и тут мог бы поработать мозгами! Зачем хозяину этого дома, Конопулосу, вешать в своей спальной портрет Новикова кисти Шилова?! Конопулос что, педик?! Конопулос, как хозяин дома, мог развесить по стенам своей спальни только портреты Конопулоса!

Впрочем, Бортников, ты не знаешь главного. Недоступ уже в спальной комнате, еще не дойдя до ванной, понял, чьим гостем является. Боже, до чего хорошо пишет Шилов… Какой портрет Лисса он написал для квартиры на Борисовских прудах! Заглядение. Именно это и позволило Андрею усомниться в том, что он видит Новикова впервые в жизни. Рассматривая его в просторном зале, он готов был поклясться, что уже его видел. В течение всего разговора он мучился необходимостью вспомнить – где именно и при каких обстоятельствах? И он нашел ответ в спальне. Лишь портрет напротив резной, необыкновенно дорогой кровати вышиб в голове старшего опера ту искру, которая включила хоть и позднее, но все-таки – зажигание. Андрей Недоступ со своим напарником Бортниковым находился в доме Михаила Юльевича Лисса, разыскиваемого Выходцевым. И уже совсем не странно то, что ужасные трупы в лесополосе привязывались к этому дому.

Андрей шел и слышал за спиной тяжелую поступь человека с косичкой на затылке. Если в общей ошибке есть вина Бортникова, то в ней непременно имеется и толика бестолковости Андрея. Человек с хвостиком – предмет поисков Выходцева и Струге, поэтому, впервые увидев этого жлоба, можно было посеять у себя в душе йоту подозрения. Однако сколько в Москве охранников с хвостиками на затылке? Много.

Все выкладки о чужой и собственной неосторожности пролетели в голове Андрея Недоступа в какие-то доли секунды. Он все еще поднимался по лестнице и лихорадочно думал о том, что делать дальше. Конечно, через минуту выяснится, что никакого паспорта Новикова нет и быть не мо-

жет. Как себя поведет в этой ситуации Бортников. Андрей ни разу не видел коллегу по отделу в ситуации, подобной этой. Он вообще не был уверен в том, что Бортникову когда-либо нужно было спасать свою жизнь или на ходу придумывать комбинацию. Счет идет на секунды.

Он уже не винил своего молодого друга в том, что тот повелся на смешной трюк с проверкой документов. После вопроса Лисса можно было уже не сомневаться в том, что их не выпустят из дома. Оказаться в день своего двадцатидевятилетия в лесополосе с выжженным известкой мышечным покровом?..

Андрей на мгновение потерял концентрацию, почувствовав, как вспотели ладони, но тут же взял себя в руки.

«Спокойно, именинник… Что они думают о нас? Два лоха, прибывшие в ранний час для опроса по факту обнаружения неподалеку костей. Обыкновенная проверка, не хуже той, что устраивали менты на дорогах в день похищения Кукуры. Они знают, что мы побывали уже в десяти домах, значит, устали. Глаз замылился, все уже порядком надоело, хочется отправиться домой и попить пива. Впереди нас ожидают еще такие же дома. Их мы пройдем так же, скорее по обязанности, нежели из истинного интереса. В спальне я проколоться не мог. Лисс не знает, что я был в его хате на Борисовских прудах. Проблема лишь в том, что он вернул нас, когда мы уже уходили. Где я выдал себя? В ванной. Он каким-то непостижимым образом понял, что я связал вытяжку, известку, запах и изъеденную ванну воедино. Все правильно, Недоступ… Именно убежденность в том, что я их «прокачал», заставила его принять решение. Конечно, он ничем не рискует. Пока наш последний след найдут в двух десятках домов, он уничтожит не только меня с Бортниковым, но и ванную со всеми причиндалами. Хреново дело. Думай, Андрюша, думай…»


Войдя первым в зал, Лисс распахнул двери.

«Кто эти двое? Бездарные мусора, отрабатывающие номер. Единственное, что они делают со всей серьезностью и тщательностью, это сверяют суммы в денежной ведомости и расписываются. Один, тот, что помоложе, несомненно, таков и есть. А вот этот…»

Михаил Юльевич вынужден был признать, что поторопился с оценкой старшего. Можно было открывать им двери и отправлять восвояси. Но Лисса заставило изменить решение всего одно движение оперативника, предъявившего служебное удостоверение на имя капитана милиции Недоступа. Нырок в комнату, рядом с ванной, тяга воздуха носом. Это первое. И, наконец, это движение, после того, как мент увидел пустой бак из-под кислоты и бак с известью. Взгляд на ванну и следом – взгляд на вытяжку.

Все. Контакт есть.

Михаилу Юльевичу, в силу избранной им судьбы, не раз приходилось сталкиваться если не с гениями, то со смышлеными ребятами из милиции. Теми, кто думает быстро и правильно. Так что поспешил Михаил Юльевич окрестить капитана лохом, поспешил…

А сейчас нужно было их оставить здесь. Провернуть обоих в ванной «мясорубке», а потом уничтожить и саму ванную со всеми атрибутами. Кстати, как у них обстоят дела со служебным оружием? Эти подлецы натаскались носить «макаровы» так, что их не видно даже тогда, когда их хозяева в рубашках.


Во время первого пребывания в зале Андрей видел запертую дверь в углу комнаты. Вряд ли она заперта на ключ, если хозяин дома. Скорее всего, просто прикрыта. Можно зайти в зал таким образом, чтобы оказаться неподалеку от нее. Но и не рядом. Залетать в нее придется с первого раза, и если она все-таки заперта на ключ, то ее придется выбивать. Поэтому нужно войти так, чтобы оказаться шагах в трех-четырех. Вопрос в другом. Думает ли Бортников своими мозгами сейчас так, как Недоступ? Вряд ли. Бортников идет за паспортом Новикова. Поэтому предстоит еще одна трудность.

«Нужно действовать неожиданно не только для бандюков, но и для моего юного лоха. Радует то, что его весом бог не обидел. Килограммов восемьдесят – это хорошо. Восемьдесят плюс мои восемьдесят. Да, это то, что нужно», – зевая, Андрей вошел в просторную комнату.

Лисс прошел к своему столу и встал за него с каким-то странным выражением лица. Секунду подумал и медленно выдвинул тот же самый ящик.

«Бортников, ну, неужели ты и сейчас не поймешь, что тебя водят за нос?!» – хотелось крикнуть Андрею. Ведь если человек в первый раз не нашел в этом ящике стола паспорт, неужели он найдет его сейчас?!

«Там у нас огромная «волына», размером с полено…»

Андрей даже не удивился, что ему на ум пришло именно это сравнение. Возможно, в этот момент он думал о своей глупости, когда решил не терять время перед праздником на сдачу своего табельного оружия дежурному по отделу. Услышав за спиной характерный звук заползания руки за отворот пиджака, старший опер решил не терять ни секунды.

– С днем рождения, Недоступ! – взревел он и, опершись на не успевшего испугаться Бортникова, как о стену, со всего размаха обрушил его на межкомнатную дверь.

Несмотря на то что та, вопреки логике, комната была заперта, милицейский тандем влетел в нее, как будто ее и не было. В соседней комнате возникла паника. Поступок Недоступа произвел эффект разорвавшейся бомбы. Но Андрей знал, что это будет продолжаться не больше секунды. Замок на двери был выбит, а это означало, что пока дверь болтается, как деревенская калитка, они находятся в такой же безопасности, как и мгновение назад, в зале.

– Ты что, обалдел?!! – взревел с пола Бортников. Понять его было можно.

Андрей уронил на бок деревянный стул и одним ударом отбил у него одну ножку. Бросил его на пол и, рискуя изуродовать все пальцы, со всего размаха вбил его ногой в просвет между дверью и полом. Так его когда-то запирал в комнате отец перед хоккейными матчами «Спартака», если Андрей приносил в дневнике очередное замечание от учителей за хулиганское поведение. Выломать запертую таким образом дверь можно. Выдавить – нет.

– Андрюха, ты что?! – не унимался Бортников, который всеми силами старался понять поведение коллеги, но никак не мог.

– Свали от двери!! – заорал старший опер, лихорадочно нажимая кнопки на мобильном телефоне. – Свали от просвета двери, мать твою!..

Понять, зачем это нужно, Бортникову удалось лишь тогда, когда первая пуля, выпущенная кем-то из зала, вырвала из дубовой двери огромную щепку. Через секунду послышались мощные удары. Если били в дверь, а не в клин под ней, значит, ножка не вылезла наружу. Как мало иногда человеку нужно для полного счастья!.. Поняв это, Недоступ едва не вскричал от радости. Он прикрыл рукой рот и стал вполголоса бросать в трубку несвязные фразы:

– Боря?! Боря?! Боря, это Недоступ!! Рублевское шоссе, Часовая, дом двадцать восемь!! Боря, Лисс здесь! – Слушая, как трещит под ударами дверь, он добавил: – Трупы, на которые я выехал, – их работа! Боря, осмотришь ванную!! Понял?! Осмотришь ванную!! Боря, я знаю, что не успеешь… Помнишь, я тебе ротвейлера обещал? Забери у моей щенка, это я тебе оставил… Не отключайся, Боря…

Андрей сел на лежащий, изувеченный им стул и положил на стоящий неподалеку комод включенный телефон.

Длинная автоматная очередь прошила дверь по всей длине. Грохота не было, лишь череда частых звуков, напоминающих удары палки о выбиваемый ковер. Работал ПБС – прибор для бесшумной стрельбы. Очевидно, по ту сторону баррикады кто-то догадался, каким образом можно ослабить дверь перед последним выбиванием.

– Что происходит, Андрюха?! Что они делают?!

Недоступ растер лицо руками и улыбнулся:

– А ты и сейчас не догадался? Они нас убивают.

Глава 3

– Андрюха, нужно что-то придумать!! Андрюха, нельзя просто так сидеть!!

– Ты встань, походи, – посоветовал Недоступ, рассматривая свои ногти при свете солнечных лучей, бьющих через окно.

Если несколько минут назад дверь гулко отдавала звуками ударов, то потом стала потрескивать. Сейчас же она глухо кряхтела, собирая всю свою дубовую мощь для того, чтобы не рассыпаться. Уже становилось ясно, что слом произойдет именно в том месте, где прошлась автоматная очередь. Сыщики сидели чуть в стороне, поэтому пули не могли задеть их. Андрей сначала боялся рикошета, но потом, увидев, с каким сочным присвистом стены всасывают пули, успокоился. Верхний этаж дома был построен из калиброванного бруса и снаружи выложен кирпичом. Поэтому на месте впивающихся пуль лишь осыпалась штукатурка, обнажая скелет бруса. «Зачем калиброванный брус закладывать кирпичом?» – еще одна не самая важная мысль. в те минуты посетившая Андрея.

– Но нужно же что-то делать, Андрюха! – Искаженное лицо Бортникова было устремлено в сторону старшего оперативника. – Они же убьют нас! Позвони в ближайший райотдел! Позвони нам в Управу!

Недоступ сидел и молчал. Сообщив Выходцеву о себе, он сделал лучшее, что мог сделать в сложившейся ситуации. Выходцев сработает лучше всех тех, кому сейчас призывал позвонить Бортников. Андрей знал, что им на выручку если уже не мчатся, то собираются это сделать в ближайшие минуты. Выходцев сделает все возможное. Главное, что следователь сам спешит сюда. В этом Андрей был уверен. Поэтому он резко встал и с силой отшвырнул от лежащего на комоде телефона Бортникова. Тот уже совсем обезумел от безысходности и не мог взять в толк, почему Недоступ держит телефон включенным, оставаясь на связи с каким-то Выходцевым, вместо того чтобы поднимать на уши всю московскую милицию.

А Недоступ сидел и думал. Только он искал не спасения. Андрей понимал, что его нет. Он вспоминал, сколько долларов оставалось к сегодняшнему утру на лицевом счете его мобильного телефона. И тут он вспомнил, что не более семи-восьми.

Дверь сломают гораздо быстрее, чем приедет Выходцев. Андрей это понимал. Еще минута – и ее уже не будет в проеме. Минута… Как много для того, чтобы многое сказать. Выходцев может услышать на целую минуту больше. А потом связь отключится, потому что иссякнут доллары. Но эта минута… Какая разница, в котором часу этого февральского утра его кинут в ванну с известью? Зато Выходцев будет на целую минуту больше слышать то, что сейчас происходит в доме Лисса.

«А вдруг у Бориса сядет аккумулятор?!»

Бортников едва не обезумел от ужаса, когда увидел, как Недоступ выбивает из-под двери палку.

– Что ты делаешь, сука?! Они убьют нас! Уйди от двери!! Наши уже рядом!!

Андрей знал, что «наши» могут оказаться около дома Лисса не ранее чем через минуту. И то при удачном раскладе. Умертвят же их обязательно, и гораздо раньше. Но сначала, конечно, поговорят. Поэтому и хотел сыщик эту минуту подарить следователю. Подойдя к телефону, он тихо спросил:

– Боря, ты на связи?

Потом положил трубку так, чтобы она не бросалась в глаза, и направился к двери.

Увидев этот маневр, Бортников вцепился в куртку Недоступа мертвой хваткой. Не без труда стряхнув его с себя, Андрей положил ладонь на его искаженное лицо и с силой толкнул в угол комнаты. Слушая за спиной грохот от падения тела, старший опер на мгновение представил, как его жена Маринка суетится над купленным в гастрономе тортом, и выбил ножку стула из-под двери…


– Сядь за руль, Антон! Гони на Рублевское шоссе! Умеешь водить?!

Струге ежился от холода у водительской дверцы и непонимающим взглядом смотрел на Выходцева.

– Боря, я умею водить. Я не знаю, где Рублевское шоссе!

– А-а-а!.. – Следователь, не отрывая трубку от уха, оттолкнул Антона и сам уселся за руль.

Через мгновение «Волга», заурчав еще не остывшим двигателем, рванула от гостиницы «Уют». Управляясь, как фокусник, одной рукой, Выходцев лавировал в потоке транспорта, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. У Кольцевой за «Волгой» пристроился «Форд» ГИБДД и теперь следовал за ней, как на буксире.

– Давай, давай! – поощрял Борис Сергеевич, глядя, как в группу преследования включается еще и «девятка». – Чем больше соберетесь, тем лучше. Антон, возьми рацию. От моего имени сообщи о вооруженном нападении на сотрудников милиции. Адрес – улица Часовая, дом двадцать восемь! Немедленно туда все патрули!

Мозг Выходцева захлестывал адреналин. Отдавать можно любые команды, другое дело, какие команды будет отдавать тот, кто принял это сообщение. Как бы то ни было, Струге был уверен в том, что после такого известия в эфире все машины московской милиции, что будут в радиусе пяти километров от эпицентра события, незамедлительно последуют к указанному адресу.

– Держись, Андрюха, держись… – шептал следователь, слушая в трубке странные звуки от ударов.

Он не отрывал трубку от уха, и судья никак не мог понять, что происходит. Лишь в одно мгновение Выходцев ожил и заорал, как при пожаре:

– Да, да!!! Андрей, я на связи!!


Едва ножка вылетела из-под двери, та качнулась и приотворилась в сторону комнаты. Еще мгновение – и мощный удар вбил ее внутрь окончательно.

Бортников продолжал лежать в углу. Сначала он скулил, а теперь, увидев своими широко распахнутыми голубыми глазами входящих вооруженных людей, замолк. Взгляд в его сторону парня с выбившимися из-под резинки волосами был страшен. Его волосы растрепались во время борьбы с дверью, а бугрящиеся мышцы и вздувшиеся вены на шее приводили Бортникова в ужас. Он замер, как под гипнозом.

Недоступ же прошел к стулу и устало сел. Хотелось перекреститься, но он чувствовал, что это неуместно. Ему, как и Бортникову, было страшно. Страшно умирать в день, когда тебе исполняется двадцать девять лет. Слегка искривив губы в усмешке, он поднял взгляд на Лисса. Но едва их глаза встретились, как Бес с силой ударил его по голове прикладом автомата. Недоступ слетел со стула и откатился к стене. Первое время он плохо понимал, что происходит. Он слышал крик Бортникова, похожий на гортанные рыдания, прерываемые смачными ударами, чувствовал, как в голове то и дело вспыхивают миллионами огней вспышки праздничного салюта…

Понимая, что его забивают, Недоступ закрыл голову руками и отшатнулся к стене. Крики Бортникова казались ему с каждой минутой все безнадежнее. Во время командировки в Чечню Андрей попал в плен под Ведено. В землянке вместе с ним находились двое молодых солдат и какой-то строитель из Волгограда. Понимая, что за строителя и офицера можно получить какие-то деньги, а за солдат – нет, «чехи» периодически избивали тех до полусмерти. Ломали пальцы, отстреливали их из пистолетов, резали ножницами по металлу. И, когда им отрезали во дворе головы, словно баранам, они оба страшно кричали. Недоступ никогда не забудет эти нечеловеческие крики. Он, сходя от этих криков с ума, лежал в землянке и думал о том, что солдаты кричат одни и те же слова. «Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!» И потом, когда один из боевиков славянской национальности затолкал ногами в землянку одну из голов, Недоступ дал себе слово – если судьба уготовила ему подобную участь, он ни за что не закричит. Он подумает о чем-нибудь приятном. О Маринке, о ротвейлерах, которых любил с детства, о чем-нибудь еще, слишком далеком от лезвия ножа, начавшего резать его плоть…

Но его освободили через двое суток. Что стало с тем строителем, Андрей не знал и уже никогда не узнает. Но он очень хорошо помнил, какой смертью умерли двое солдат. И сейчас, когда Бортников, видя направленный в его голову пистолет Лисса, закричал: «Я не хочу умирать!!!», Недоступ опять вспомнил те пять суток, которые старался забыть все последние шесть лет…

– Заткнись, Бортников!.. – рявкнул он, преодолевая страшную боль в висках. – Заткнись, мать твою…

Перевалившись через бок, Недоступ с трудом привалился к стене спиной и пробормотал рассеченными до зубов губами:

– Лисс, давай поторгуемся…

Тот ожидал всякого. Он предполагал, что мент понял о том, что этот дом и обнаруженные останки связаны, но открытие, что этому капитану известно его имя, повергло Михаила Юльевича в шок. Теперь он уже не торопился убивать этих милиционеров. По крайней мере – вот этого…

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Отпусти его… – Недоступ с трудом качнул подбородком в сторону Бортникова. – Он все равно не при делах. Пустышка…

Лисс улыбнулся:

– Ты мне и так все расскажешь. – Он повернулся к Бесу.

Тот подошел и с размаху ударил металлическим прикладом по лежащей на полу ладони Недоступа.

Боль молнией пронзила мозг капитана. Стиснув зубы, чтобы не закричать, он заставил себя посмотреть на раздробленную кисть…

Хорошо бы было сейчас улыбнуться, как в фильме, и сказать: «Разве так бьют?» – но он не мог этого сделать. Боль судорогой свела челюсти, и тело, вопреки воле хозяина, забила мелкая дрожь.

Лисс подошел к Недоступу и поднял вверх его окровавленный подбородок.

– Говори, пидор, иначе я от вас по куску рвать буду. Бес!

Тот подошел к Бортникову и опустил приклад на голень опера. Дикий крик взвился в маленькой комнате.

– Ладно, ладно!.. – Недоступ старался говорить как можно громче. – Ты увяз, Лисс. Все знают, что ты убил в гостинице судью. Ты укрываешь свой след в деле МТЗ… Что ты еще хочешь знать? Рассказать, как ты выстрелил в номере в Феклистова?

Лисс играл желваками на скулах. Дело еще хуже, чем он предполагал. Значит, появление в доме этих двоих – не случайность, а часть комбинации Выходцева?

– Тебя Выходцев сюда послал?

– У Выходцева свои дела, у меня – свои. – Капитан с трудом выпрямил свое непослушное тело и прикоснулся к разбитым губам. – Зачем ты убил Феклистова, Лисс?

– А кто тебе сказал, что это я убил? А, покойник?

– Я не покойник. Я новорожденный…

– Тогда можешь считать себя умершим при родах. Почему вы у себя, в мусарне, считаете, что это я убил?.. Говори, сука!!

– Ну, Лисс… Это ведь ты был в номере судьи Струге… Это ведь судья Струге должен был подтвердить твое алиби? А почему сам стрелял? Не доверяешь своим отморозкам?

Недоступ через силу улыбнулся:

– Не доверя-я-яешь… А кто тогда убил, Лисс, если не ты? Вот этот педрила с хвостиком? Скажи мне хоть перед смертью…

– Ошибся, сыскарь, – усмехнулся тот.

– Да? Случается, – быстро согласился Андрей.

– Случается, что и старуха венчается. – Лисс принял игру и наслаждался ею. – А ты не скажешь перед смертью, зачем Феклистову нужны были эти бумаги? Он ведь их все равно к делу не подошьет?..

– Ну, тогда почему ты так беспокоишься и валишь всех подряд, если дело обстоит именно так? Тебе юрист рассказал о вновь открывшихся обстоятельствах?

Лисс усмехнулся:

– После оправдательного приговора никакие вновь открывшиеся обстоятельства не имеют места быть, мент! Просто очень не хочется, чтобы когда-то вспомнили мое имя вкупе с именем Бава…

В углу раздался голос Бортникова:

– Ребята, сейчас сюда приедут…

– Молчи, идиот!!! – Недоступ, рванувшись в сторону напарника, потерял равновесие и уткнулся лицом в пол. – Заткнись, кретин!.. Что ты говорил, Лисс?

– Сейчас сюда наши приедут! – продолжал орать Бортников. – Я ничего не знаю!! Уходите, мы ничего своим не скажем! Мы вообще не помним, как вы выглядите!!

– Ой, дура-а-ак… – Недоступ лежал и смотрел на лужу крови, расплывавшуюся под его лицом.

– Ну-ка обыщите их! – Лисс в одно мгновение понял, в чем дело. – Быстро их прошмонайте!!

После этого «шмона» Недоступ опять услышал звон в ушах и увидел перед глазами разноцветный салют…

– Что-то здесь не то… – Михаил Юльевич пожирал комнату глазами.

– Так в какой момент нахождения в номере Струге ты умудрился убить судью, Лисс? Когда? Скажи напоследок…

Лисс нашел то, что искал. Подойдя к лежащему телефону, он тупо посмотрел на значок в табло. «Снятая трубка с маленького телефончика…» Не раздумывая, он подошел к Бортникову и ткнул ему пистолет под правую ключицу и нажал на спусковой крючок. Тело Бортникова дернулось, как от мощного пинка, и свалилось в угол.

Андрей мгновенно вспомнил ногу боевика, обутую в американский армейский ботинок. Ногу, закатывающую в землянку голову солдата. Голова была раздувшаяся, словно шар… К мертвым губам прилипли комки сырой грязи, а в левой белесой брови запуталась сухая чеченская травинка…

Лисс качал головой, показывая Недоступу телефон:

– Ты хотел, чтобы твой Выходцев все слышал? Каждый шорох? Пожалуйста.

И он направил пистолет в сыщика.

Глава 4

Антон даже сквозь рев мотора услышал в трубке телефона, что прижимал к уху Выходцев, треск.

– Твою душу мать!! – закричал Борис, добавляя газу и без того работающему на пределе двигателю. Машина, мигая проблесковым маячком, мчалась по дороге, оставив за спиной судьи и следователя жилой массив. «Волгу» бросало из стороны в сторону по обледеневшей трассе, и только высшие силы позволяли Выходцеву управлять ею одною рукой.

Через мгновение, когда звук мотора слегка затих, следователь переключал передачу – в трубке раздался второй, похожий на первый, звук.

Струге увидел, как обмяк его друг…

«Волга», двигаясь уже без подачи топлива, неслась по трассе с почти затихшим двигателем.

Это не могло продолжаться вечно. Струге тряхнул следователя за плечо, заставляя прийти в себя. Машина остановилась, и двигатель, дыша, как загнанная собака, работал на холостых оборотах.

Откинув дверцу ногой, Выходцев медленно вышел из салона. Антон смотрел на его седоватые, разлетающиеся на ветру волосы и понимал, что случилось что-то страшное, но что именно, он не знал до сих пор. С того самого момента, когда в гостинице «Уют» в кармане следователя раздалась телефонная трель, тот словно отключился от бытия. Выходцев полностью перенес все свое существо на ту сторону телефонной связи. Он ушел туда быстро, а возвращался оттуда невероятно долго и тяжело…

– Наверное, теперь можно мне все рассказать. – Струге поднял воротник пиджака, тщетно стараясь укрыться от февральского ветра.

– Их убили…

Из остановившихся, ревущих сиренами машин посыпались сотрудники ГИБДД.

– Документы, уроды! Опереться на машину, руки на капот!

Как много их было… Выходцеву мгновенно стало нехорошо, когда он подумал о том, как бы могли развиваться события, если бы эти шестеро или семеро милиционеров с автоматами пять минут назад оказались на улице Часовой. В доме, в котором сейчас находился Андрей Недоступ.

– Вы что, номера не видите? – глухо спросил Борис Сергеевич, даже не поворачивая головы.

– Видим, что номера какие-то бакланские! – среагировал один из королей дорог.

– Боря, мы же их перевесили… – вздохнул, уклоняясь от колючего снега, Антон Павлович. – Твои – в багажнике.

Через минуту все выяснилось. Один из экипажей по просьбе следователя отправился в сопровождение, и сейчас, сидя за рулем «Волги» следственного отдела прокуратуры Москвы, Антон едва поспевал за оборотистым «Фордом». Судья понимал, что случилось страшное, но не понимал – с кем и по какому поводу. Через несколько минут все станет ясно и без помощи оглушенного Бориса, так что не было причин раздражать его вопросами.

Странное зрелище предстало их взору. Опешившие от неожиданности гаишники выскочили из «Форда», на ходу перезаряжая автоматы. А удивляться было чему. Ворота двадцать восьмого дома по улице Часовой были распахнуты настежь, и посреди них, словно пьяный мужик, стоял джип «Шевроле». Обе передние дверцы машины были распахнуты, и два тела – водитель и пассажир, свисали с сидений. В лобовом стекле, словно просверленные буравчиком, зияли два маленьких отверстия. Они находились как раз на уровне подголовников кресел. Кровь, стекая из отверстий меж глаз, пролилась на укатанный снег.

Чуть поодаль от ворот, в десяти метрах, на дороге лежали осколки автомобильного стекла и яркие куски пластмассовых фонарей. Предположить, что здесь произошло, было нетрудно. Антон сразу представил себе такую картину: распахиваются ворота, и из них выезжает автомобиль «Х». Его водитель, завидев реальную опасность, выворачивает руль и уходит вправо от основной дороги, в глубь построек. За ним следует джип, пассажирам которого везет меньше. То есть совсем не везет. Времени на маневр, подобный первому автомобилю, у него уже нет, и он, даже не выехав из ворот, становится мишенью. Как в тире. Два выстрела неизвестного стрелка (или – стрелков), и дело сделано. О профессионализме стрелявшего можно судить по тому, на какое расстояние успела уехать на полном ходу первая машина. На десять метров. Секунда, разделяющая первые два выстрела и последующие. Автомобиль понесло – вот след юза по дороге. Это и помешало стрелку проделать с пассажирами автомобиля «Х» то же, что и с пассажирами «Шевроле». Однако попасть он все-таки успел. Первым выстрелом был разбит фонарь – его осколки ближе к воротам…

На осмысление этой ситуации Антону понадобилось несколько секунд. Столько же потратил Выходцев с милиционерами, чтобы успеть скрыться в дверях дома. У соседних домов стали собираться люди. Судя по их одеждам и стоящим во дворах машинам – не простые люди. Состоятельные, а потому – боящиеся выстрелов и насилия. С ними будет разговаривать легче всего. Бывший следователь прокуратуры Струге знал это очень хорошо.

Однако пора в дом…

Борис рыскал среди замысловатой архитектуры дома в поисках… В поисках кого? Антон этого пока не знал.

– Матерь!! Божья!!! – с какими-то странными паузами раздался на втором этаже крик одного из гаишников.

Все, не сговариваясь, рванулись на этот крик с такой яростью, словно хотели спасти тех, кого спасти уже было невозможно…

В маленькой угловой комнате, смежной залу, лежало два человека. Одного из них Антон видел впервые. С лицом, забрызганным кровью, он сидел у стены, широко расставив ноги. Вывернутые вверх ладони лежали на коленях. Так умирает от выстрела человек, выстрела не ожидавший…

Вглядываясь в лицо второго, Антон почувствовал, как у него сжимается сердце. Он узнал Андрея Недоступа сразу, но смотрел в его лицо с таким вниманием, словно надеялся рассмотреть в его чертах еще не отошедшую жизнь. Он знал его всего несколько дней. То время, пока Выходцев шел по следу Лисса. Струге видел этого оперативника каждый день, общался, делился сигаретами и каждой минутой неудач и успехов поисков. И сейчас этот молодой крепкий парень сидел у стены, привалившись к ней боком. Изуродованная правая рука была откинута в сторону. Разбитое лицо и застывшая, повисшая на губе тонкая нитка крови…

Не нужно было его трепать за плечи и призывать к жизни, что пытался сделать сейчас Выходцев. Недоступ был мертв.

Антон присел перед ним и попытался догадаться о последних мыслях этого человека.

О чем он думал в последние секунды своей жизни?

– Еще никто из их родных не знает… – прошептал один из сержантов.

Выходцев оторвался от плеч Недоступа и сел рядом с ним.

– Это Лисс, Антон. Он убил Андрея и его напарника. Он же убил и тех, кого обнаружили в лесополосе, неподалеку отсюда. Андрей шел на простой поквартирный обход, а пришел в дом того, кого мы ищем. Я слышал, как их убивали, судья. – Выходцев качнул головой в сторону Бортникова.

За окном ревели моторы. Это не успели на помощь Недоступу несколько машин его коллег. Как их было много…

Если бы они приехали на пять минут раньше…

Яростный крик одного из милиционеров остановил судью и следователя почти на пороге дома.

– Он жив!! Один из них жив!!!

КТО?!

Струге и Борис мчались наверх, сбивая дыхание…

Кто?!

Вопрос, приводивший обоих в состояние транса!

КТО из двоих?!

Вбежав в кабинет Лисса первым, Выходцев остановился… Дыша подсвистом прокуренных легких, он тупо смотрел, как несколько гаишников возятся с одним из тел. Струге стоял в коридоре – ему не хватало в проеме двери места, и наблюдал за лицом Выходцева.

Кто? – вот вопрос, который мучил его. Ему было мерзко признаться самому себе в том, что среди двоих убитых парней более всего он желал воскрешения одному. А Выходцев стоял и смотрел внутрь.

– Он будет жить! – пообещал кто-то из глубины комнаты.

– Очень хорошо… – Выходцев отшатнулся назад и остановился напротив огромной вазы в углу коридора. – Значит, одним горем меньше…

Струге не сводил с него глаз.

– Значит, кому-то в этой жизни не придется страдать… – тихо проговорил он и вдруг изо всех сил, разбивая кулак в кровь, врезал по стоящей в углу вазе.

Та рассыпалась на сотни осколков и словно испарилась из бытия. Она только что была – огромная и красивая. Где она теперь и во что превратилась? В тлен, в жалкие осколки, разбросанные по паркету. И ее уже никогда больше не будет на этом свете.

Милиционеры молча смотрели на осевшего на пол следователя прокуратуры из комнаты. Они не могли понять, как такое радостное известие может вызвать столько горя…


Лисс обезумел. Человек со здоровым, не загнанным рассудком не будет с такой легкостью убивать всех, кто может хотя бы на йоту ослабить его позицию. Но понимал ли этот человек, что этими убийствами он исключил для себя вероятность остаться в живых?

Глава 5

Этого момента Ремизов ждал долгих три дня. Причин тому было три. Во-первых, еще чувствовалась боль в руке. А это значит, что в самый ответственный момент она может дрогнуть и подвести. А это не тот случай, где можно пару раз ошибиться, плюнуть и начать все сначала. Во-вторых, он лишь прошлой ночью окончательно решил для себя, что именно нужно делать. И, наконец, в-третьих, подходили к концу деньги, а это означало, что вскоре он будет лишен возможности свободно перемещаться по Москве и делать то, что считает нужным. Человек, встретившийся милицейскому патрулю на Арбате или Тверской в два часа ночи или задержанный в момент облавы на каком-нибудь пятаке, – лучшая находка. Будет очень мило, если при нем еще будет обнаружено оружие.

Наступил момент, когда нужно было срочно решать все наболевшие вопросы в Москве и уезжать в Мрянск. Там он будет вне опасности. Во всяком случае, в опасности меньшей, нежели в столице! В отсутствие Лисса и Беса – а он их уже вычеркнул из списка живых – он очень быстро найдет общий язык с братвой. В Мрянске его побаивались – Комик это знал. Это будет хорошим подспорьем в становлении себя как авторитета, безжалостного и скорого на расправу. Могут, конечно, и самому лоб зеленкой помазать, однако кто не рискует, тот не ходит в лес за дровами.

Как его могут привязать к убийству в ментовской гостинице судьи Феклистова? Да никак! Убивал Лисс, а он лишь искал документы, которые из-за нехватки времени не смог найти Михаил Юльевич. На его плечах лежала лишь подстраховка. Если возникнут непредвиденные проблемы, он, человек в форме охранника гостиницы, легко сможет затереть все шероховатости или следы, оставленные в номере Феклистова. Пока вызовут ментов, пока те приедут… Времени много. Однако Лисс умудрился не найти нужных ему документов, и эта задача легла на плечи Ремизова. Когда же и это оказалось безрезультатным, его обвинили в хитрости и хотели уничтожить. Кто-то за это должен ответить?

Ремизов прибыл на Рублевское шоссе еще до рассвета. Болтаться среди этих особняков было бы неразумно, поэтому он быстро вычислил ближайший по расположению пустой дом к дому двадцать восьмому и стал ждать.

Дом был пуст. Сигнализации или собаки, слава богу, не было. Дом только что принят хозяином и еще даже не отдан строительной бригаде под самоотделку. Первые люди в этом строении появятся в конце марта, когда можно будет без опаски мазать на стены штукатурку и приделывать мраморные балясины на витую каменную лестницу.

Комик поднялся по лестнице и подошел к окну, выходящему в сторону особняка Лисса. Во дворе стоял вражеский «Альфа-Ромео» ярко-красного цвета и темно-синий джип «Шевроле Блайзер» лиссовской братвы. Охранники хреновы. Менее всего Ремизова сейчас беспокоила охрана мрянского злодея. Этих двухметровых жлобов, со лбами, высотой в два пальца, он перестрелял бы за несколько секунд из одного ствола.

Он уже направился было к лестнице, чтобы спуститься и начать действовать, как его внимание приковали двое незнакомцев, мало подходящих внешностью под окружающую местность. Два типа в кожаных пуховиках, вооруженные папками. На сантехников из ЖЭКа они не смахивали, налоговая полиция приезжает в такие дома в окружении своры бугаев в масках…

Менты? Сразу вспомнился разговор водителя «девятки» с гаишниками ранним утром. Обнаруженные трупы в районе Рублевского шоссе, поиск «Угольного дельца». Как бы не опоздать с возмездием…

Ремизов поморщился, задев больную руку. «Что-то маловато для ареста Михаила Юльевича…»

Калитка в воротах дома приоткрылась, и в проем высунулась бритая голова знакомого Комику охранника Лисса по кличке Кабан. Это горделивое прозвище он получил за совсем не горделивую особенность – оттопыренные, заостренные вверху уши. Когда Кабан пытался что-то понять, а он всегда этот процесс переносил с невероятным трудом, он шевелил ушами и морщил нос. Вот и сейчас Кабан читал записи в удостоверениях прибывших столько времени, сколько хватило бы пятикласснику для прочтения главы из «Трех мушкетеров».

– Менты, менты… – проговорил Ремизов, недоумевая. – Только по какой причине?

Вероятность прибытия органов правопорядка по факту случившегося в гостинице «Комета» Ремизов отвергал. В этом случае приехал бы взвод «Альфы» или весь московский СОБР. Скорее плановый обход территории на предмет изучения владения жильцами информации о двоих замученных мужиках. Интересно, куда Чирья и Боль выбросили? На помойку? Где люди мешки из-под пылесосов вытряхивают?

Когда прибывшие вошли во двор и за ними захлопнулась калитка, Комик почувствовал легкий холодок в руках. Никакого волнения – лишь этот, бередящий душу холодок в ладонях. Значит, пришла пора действовать. В победе Ремизов был уверен. Лисс его не ждет, значит, беззащитен.

Спустившись вниз, Комик перезарядил пистолет, положил в боковой карман дубленки запасные магазины и с яростью растер ладони.

Уже на улице, скрываясь за крыльцом, Ремизов выкурил подряд две сигареты. Менты все еще не выходили из дома. А ему обязательно нужно дождаться их убытия. Лить кровь стражей порядка в планы Ремизова не входило. Все должно выглядеть как банальная блатная разборка. Не поделился мрянский торгаш углем с московскими концессионерами.

Однако далее стали происходить невероятные события. Отбросив сигарету, Комик напрягал слух и слушал, как почти одновременно взревели двигатели машин внутри двора.

«Это что за новости? – удивился Ремизов. – Эти двое разогнали всю братву?..»

Второго такого случая может не предвидеться. Он понял, что те двое, что зашли в дом Михаила Юльевича Лисса, уже никогда из него не выйдут. Произошло что-то невероятное, если мрянский кровосос бежит из своего дома вместе с охраной. Если так и в доме остаются трупы милиционеров, то не нужно быть провидцем, чтобы догадаться: Лисс в этот дом больше никогда не вернется. Разве что в качестве обвиняемого, для проведения следственных действий, под конвоем. Через сутки Лисс может оказаться в любой части мира, и тогда дальнейшее преследование потеряет всякий смысл. Или сейчас, или – никогда…

Держа «ТТ» вдоль бедра, Ремизов твердой поступью направился к воротам.

Двери распахнулись, и из них выскочил блестящий, с навощенной эмалью «Альфа-Ромео». Комик слегка присел и вскинул руки.

Заметив такой маневр, водитель Лисса взял резко вправо. Следом из ворот показался неповоротливый «Шевроле». Догадаться, в какой из этих двух машин с тонированными стеклами сидит Лисс, было невозможно. И тогда Ремизов пошел ва-банк. Переведя оружие на джип, он дважды нажал на спусковой крючок и мгновенно повернулся в сторону уходящей легковушки. Однако он видел перед собой лишь клубы снега от резкого маневра водителя…

И Комик заставил «ТТ» дернуться в руке еще четыре раза.

Подойдя к джипу, он распахнул дверцу водителя. Наполовину вывалившийся из машины труп обнажил салон. В последний момент сидящий рядом пассажир джипа успел открыть дверцу. Но не успел убрать голову от пули. Он так и остался сидеть, держа в руке отломанную ручку своей двери…

Лисса в салоне не было. Лисс ушел на «Альфа-Ромео», оставив на дороге следы от «слепых» выстрелов «ТТ».

– Черт!! – Ремизов дернулся всем телом и плюнул на землю. – Черт, черт, черт!..

Однако посыпать голову пеплом времени не было. В соседних домах начались неприятные движения, а суматошный отъезд мрянского авторитета обещал не менее суматошное прибытие собратьев тех, кто сейчас, по всей видимости, украшал гостиную, в которой еще три дня назад Ремизов пил вино, мешая его с коньяком и пивом.

– Что за неделя такая? – бормотал Комик, семеня между домами. – Из рук все валится…

Дежурная в гостинице с трудом узнала в двоих мужчинах, вошедших в холл, недавнего «дебошира» судью Струге и следователя прокуратуры. Их лица, несмотря на мороз, были серы, как земля. Не замечая ее, они подошли к лифту и вызвали кабину. Судья, как и положено дебоширу, был в окровавленном пиджаке, без верхней одежды. Его способности к мгновенному перевоплощению никто из персонала гостиницы уже не удивлялся. Каждый раз он являлся в новом обличье. Дежурная, продолжая смотреть, перевела взгляд на следователя. Наблюдая, с какой тщательностью следователь поправляет узел галстука, она отметила, что воротник рубашки второго знакомого ей мужчины также испачкан кровью.

«На бойне, что ли, были?..»

Лифт увез мужчин наверх, женщина хмыкнула и вновь вернулась к детективу Чандлера. Нравился ей этот англичанин, написавший за всю свою жизнь всего десять романов. Не то, что нынешняя братия. Меры не знают…

Бутурлин в номере был один. Антону было даже как-то непривычно видеть этого толстячка в одиночестве. Тот лениво взирал на экран, наблюдая, как Джессика раскрывает очередное написанное ею убийство. Казалось, сегодня вся Москва помешалась на убийствах и их расследованиях…

Антон подошел к телевизору, погасил экран и сел на кровать Бутурлина. Выходцев сел на стол и, качая ногами, вынул сигареты.

Все это жутко не понравилось Ивану Николаевичу.

– Что за кабацкие выходки? Вы, Выходцев, еще чечетку забацайте на столе!

Струге смотрел на коллегу. Как-то не вязались эти трико с заправленной в них майкой с надписью «Australia» и смешным кенгуренком – с кровавым крапом на рассыпанных веером картах и лежащим у стены, застреленным, как собака, Недоступом. Антон Павлович сейчас очень плохо соображал. Причиной тому было не отсутствие фантазии или версий. С этим как раз было все в порядке. Вину за смерть милиционеров класть на покатые плечи Бутурлина нельзя. Он сделал все, что от него требовалось.

– Иван Николаевич, как вы относитесь к тому, что мы со следователем прокуратуры зададим вам несколько вопросов? – спросил Антон.

– Это еще что такое?.. – И без того огромные глаза Бутурлина округлились до такой степени, что едва не поглотили оправу новых очков.

– Ничего такого. Просто хочется узнать, кто мной интересовался сразу после ухода.

Бутурлин поправил на носу очки и отложил в сторону «Бюллетень Верховного суда».

– Так, так… Продолжайте.

– Да не будет никто ничего продолжать! – вскипел Выходцев. – Мне безразлично, кто вы! Судья, помощник президента или его имиджмейкер! Сегодняшним утром отдали богу душу трое милиционеров! ТРОЕ! То есть почти все, кто работал со мной по расследуемому мною делу! Я не видел такого и не слышал о таком все двадцать лет своей работы в Московской прокуратуре! Теперь вам понятно?! Вам задали простой вопрос, так неужели трудно на него ответить?

– Попридержите свой язык, следователь!.. – Цунами пошло на цунами. – Вы что, до сих пор не поняли, с кем разговариваете?! Вы кого тут «колоть» собираетесь?!

Свои права Иван Николаевич знал очень хорошо. Струге таких уважал. Судья, не умеющий защитить себя и не знающий своих прав, никогда не сможет восстановить справедливость и в отношении других. Но сейчас было не время умиляться этому.

– Стоп, стоп, стоп… – Струге сделал руками движение, напоминающее жест боксерского рефери «брэк!». – Так дело не пойдет. У нас, у судей, Борис Сергеевич, есть такое выражение – «сегодня дело не пойдет». Оснований тому может быть множество, например – отсутствие документов, создающих прецедент для судебного разбирательства. Так вот, мы не с того начали. – Антон Павлович повернулся к Бутурлину: – Иван Николаевич, давайте на секунду оставим Вашу Честь в покое. А вы, в свою очередь, забудьте о своем судейском шовинизме и снобизме. Всего этого у нас не отнять, но сейчас не тот случай, чтобы козырять правами и знанием закона. Давайте разберемся, как простые мужики. Вы способны просто… побазарить? Побазарить, как обыкновенный мужик? Или для вас это западло?

Бутурлин сглотнул слюну.

– Да, побазарить… Нормально. Я готов. Чисто по-пацански «потереть»? Почему – нет? Я согласен.

– Не нужно выглядеть глупее, чем вы есть! Вы что, не способны на мужской разговор?

– А если я вас пошлю подальше? – на всякий случай осведомился Бутурлин. – Типа по-пацански?

– Вы знаете процедуру. Тогда Выходцев прямо сейчас направится в Генпрокуратуру, предъявит самому главному опричнику страны исчерпывающие доказательства вашей вины и выхлопочет разрешение на проведение с вами беседы. Вам это нужно? Представляю, как качнется карьерный пьедестал, который судья Бутурлин выкладывал по кирпичику столько лет… Сколько лет вы выкладывали кирпичики, Иван Николаевич?

Нельзя сказать, что после такого демарша Бутурлин поник головой. Он лишь с улыбкой поджал губы и исподлобья посмотрел на Струге.

– Вы знаете, Антон Павлович, у меня такая репутация, что…

– Ее не будет уже через минуту после того, как председатель вашего областного суда получит телегу из Москвы, – перебил Антон. – Не стройте из себя героя, Бутурлин!

Бутурлин не отвечал. Скосив на него взгляд, Струге опять спросил:

– Кто мною интересовался?

Тот вздохнул:

– Знаете, Антон Павлович, когда я вошел в этот номер несколько дней назад, я сразу почувствовал, что мне нужно валить отсюда со скоростью света. Вы излучаете такие волны возможных неприятностей, что мне едва не стало дурно. Вы хотели получить ответ на вопрос? Вот он – вами интересовались из академии.

– Из академии? Кто?!

Бутурлин кашлянул:

– Откуда я знаю – кто. Позвонили и спросили. И я ответил, как вы, кстати, и просили. Вы – в гостинице «Уют». Все.

Действительно, он сделал все так, как его просили. Чего же хочет от него Струге? Струге хотел закончить разговор, который начался в день появления в номере Бутурлина. Он не имел к делу никакого отношения, но его нужно было закончить.

– Вы стучали на меня в академии?

– Да, – сразу ответил Иван Николаевич. – Куратору. Счел своим долгом. Следующий вопрос?

– Вы стучали на меня в Тернов Лукину?

– Я не знаю, кто такой Лукин – во-первых, и о том, что Тернов существует, узнал лишь тогда, когда познакомился с вами, – во-вторых.

– Врет… – тихо подсказал Выходцев Струге, стоя у окна.

– Врала ваша мама вашему папе, что вы – их общий сын, – огрызнулся Иван Николаевич. – И, вообще, кто болеет за «Торпедо», тот родился от соседа…

Струге отметил про себя, что с памятью у Ивана Николаевича все в порядке.

– Ладно, оставим. Это непробиваемый вариант. – Антон машинально положил руку на голову. – Пойдем, Борис Сергеевич.

– И кто же ему звонил? – спросил Выходцев, едва они вышли из номера.

– Баварцев, Лисс, кто угодно. Меня искали по телефону.

Глава 6

Когда Михаил Юльевич в открывающихся воротах ограды увидел лицо Ремизова и направленный на себя пистолет, он заорал как ужаленный:

– Выворачивай!! Выворачивай!!!

Водитель круто взял вправо и добавил газу, открывая для Комика новую мишень. Даже на высоких оборотах двигатель «Альфа-Ромео» гудел мерно и тихо. Сквозь эту тишину Лисс и услышал два выстрела подряд. В салоне после этого никто не пострадал, и Лисс понял, что стреляют не по его машине. Однако не прошло и мгновения, как одновременно со звуком рассыпающегося стекла сидящий позади него охранник дико закричал. Вместе с этим криком Михаил Юльевич услышал свист, от которого рассудок становился ватным и безразличным ко всему. Несколько пуль, заставив окаменеть все нервы, прошли совсем рядом. Одна из них с мерзким звуком пронеслась над ухом, и раздался треск…

Когда Лисс пришел в себя, он увидел впереди себя, на лобовом стекле, маленькое отверстие.

– Хорошо стреляет, зараза, – раздался за спиной голос Саши.

Их было в машине четверо. Когда Михаил Юльевич понял, что прокололся с телефоном, ему уже не оставалось ничего другого, как добивать милиционера, слишком грамотного капитана и бежать из дома. Когда мент успел вызвать подмогу? Сколько времени они ломали дверь? В таких случаях трудно ориентироваться по времени. Ясно было одно – до прибытия мусоров оставались считаные минуты. Понятно, что никого из своих людей оставлять в доме было нельзя. Выходцев и без того теперь обладает достаточно внушительной информацией. Поэтому, скомандовав всем занимать места в машинах, Лисс, как и положено капитану тонущего корабля, покинул дом последним. Саша и двое бойцов быстро сели в легковушку, создавая таким образом Лиссу группу поддержки. Что бы ни случилось с джипом и двумя остальными – патрон должен находиться в безопасности на все сто.

Теперь становилось ясно, что джип покинуть ограду дома сможет лишь при помощи эвакуатора или тех же сотрудников милиции. Но более всего Лисса занимал вопрос о том, живы ли его люди. «Господи, – думал он, – если ты есть, сделай так, чтобы Комик их убил!»

Лишние свидетели и говоруны были ни к чему. Знают Кабан и Вира, конечно, немного, но чем меньше в кабинете Выходцева окажется рассказчиков, тем лучше.

Куда теперь? Вот это вопрос. Через сколько минут менты дадут ориентировку на красный «Альфа-Ромео»? Ровно через столько, через сколько успеют расспросить о происшествии соседей ближайших домов. Привычки общаться с ними Лисс не имел, сторонился, но как раз это и может сейчас оказаться губительным. Эти бонзы, проживающие рядом, за своего считают лишь того, кто живет одной с ними жизнью. Тут они запутывать следы для милиции мастера! Но изгой, поселившийся рядом с ними четыре года назад, будет непременно «сдан» органам! И на привязку к дому джипа «Шевроле» и итальянской легковушки будет сообщено немедленно. Все плохо…

Но будет еще хуже, если в руках ментов окажется проклятый Комик! «Колоться» ему смысла нет, от него и без того мертвечиной несет за версту, но кто знает, на какие его мозоли будет давить Выходцев со своей братией?!

Убедиться в мастерстве Московской прокуратуры Лиссу Михаилу Юльевичу предоставилась возможность в самом начале третьего тысячелетия. Один из низовых братков направил ноги прокуратуры в квартиру Лисса на Борисовских прудах. Тогда убежать не удалось. Пришлось отвечать на гнусные, откровенные вопросы следователя-бабы и терпеть всяческие унижения. Слава богу, тогда обошлось. После этого форсмажора пришлось срочно покупать однокомнатную, расположенную рядом на этаже, и отселять семью из четырех каких-то служащих в новый дом. Баварцев подбросил толкового юриста, и тот быстро уладил все дела. Теперь можно не сомневаться, что та игра стоила свеч.

Итак, куда теперь? В Мрянск?

– Ничего подобного!!

– Ты о чем, Лисс? – спросил «карманный оракул», который, несмотря на свой вопрос, читал мысли Лисса, как с листа бумаги. – Об исчезновении? Хорошая мысль.

– Я не уберусь отсюда, пока не улажу все дела! Пусть Ремизов остается болтаться, как роза в проруби! Он меня больше не интересует. Его кончина в перспективе обязательна, но только не сейчас. Сейчас мне нужен Струге, Саша! И документы, которые попали в его руки!

Как объяснил Баварцев, готовится вброс бумаг в дело. Но он же заявляет и о том, что это не приведет ни к каким изменениям в процессе! Значит, юрист Феклистов знал то, чего до сих пор не знает юрист Баварцев!

Последние сообщения Сергея Львовича были скупы, как тюремная малява. Из них выходило, что основной свидетель – Струге, выходит из игры. Его отработали, как материал, и дальнейшие перспективы этого судьи весьма туманны. Пусть теперь этим занимается, как сказал Баварцев, «Квалификационная коллегия его областного суда». Вот так. Запоганили мужика, как невинного пацана в «петушиной» хате. Вроде бы ни при чем человек, еще ничего не доказано, однако уже поздно пить боржоми. Ну да ладно. На этом вроде можно было бы и остановиться.

Однако вскоре после звонка в гостиницу «Комета» стало ясно, что есть возможность еще более упрочить свои позиции. Оказывается, Струге уезжает домой и остановился в Москве в какой-то ночлежке под названием «Уют». Очень мило и как раз в масть. Теперь можно сделать так, чтобы он молчал и потом. Лисс хорошо знал людей, поэтому рассудил здраво. Такое «опрокидывание» судьи может привести к тому, что он окажется в положении зэка, загнанного во время драки в угол. Тогда зэк, чтобы спасти если не свою жизнь, то хотя бы честь, будет перегрызать всем глотки и драться до последнего. Свобода – не зона. Кто знает, на какие крайности решится Струге, оказавшись в положении того зэка. Лучше, конечно, было бы его «уморщить», но такой возможности не представлялось до последнего звонка в гостиницу. Хорошо, что есть такие люди, как Бутурлин. Вот теперь, кажется, наступает момент истины…

И Лисс, недолго думая, направляет в гостиницу своего человека. Тот еще не вернулся, да если бы и вернулся, то на Рублевском шоссе Лисса бы не нашел. Интересно, чем закончилось его ночное посещение гостиницы «Уют»? Наверное, сейчас пять горничных пытаются навести порядок в номере судьи Струге. Кстати…

Лисс напрягся:

– Саша, ты куда велел вернуться Чиркашу?! На Рублевское шоссе?..

Бес мгновенно выхватил из кармана телефон.

– Он не отвечает, шеф.

– Наверное, отключил телефон… – Лисс снова откинулся на кресле.

– Лисс, если бы он отключил телефон, тогда бы мне об этом сейчас сообщили! Он просто не отвечает при тренькающем телефоне!

– Немедленно отключись! – Михаил Юльевич снова напрягся. – И больше ему не звони. Не дай бог, чтобы он сейчас был «под контролем»! Еще не хватало, чтобы Чиркаш запалился на Рублевском шоссе. Черт! Как ты раньше об этом не подумал?!

«А как ты раньше об этом не подумал?» – мысленно огрызнулся Саша. Однако вслух сказал:

– Чиркаш – могила.

– Твою мать, Бес!! У тебя уже была одна могила!! Этот чурка, Базаев!.. Сейчас еще одна могила?! Могила – это Феклистов! Могила – это Чирей и Боль!! Могила – это два мусора у меня в кабинете! Вот это – могила!! Все остальные – свидетели по делу, на показаниях которых меня отошлют куда-нибудь в «Белый лебедь» или на «Пятак»! Ты знаешь, сколько на «Пятаке» умерло человек своей смертью? Двадцать восемь! Двадцать восемь из двадцати четырех тысяч, что сидело с шестьдесят второго по восемьдесят девятый год! Триста пятьдесят сидит сейчас! У тебя с математикой все в порядке? Не знаешь, куда делись остальные двадцать три с половиной тысячи?

– Лис! Что ты считаешь тех, кого «приняли»? Давай сочтем тех, кого им никогда не достать! Тебе земного шара мало? Давай на луну, на хер, улетим! Кто тебя будет искать в Андах или в Непале?! Черт!.. Я не знаю хуже приметы, чем говорить о покойниках во время шухера!.. Уйдем мы, не волнуйся! Чиркаш Струге уберет, а мы сейчас затихаримся! Все! У кого-нибудь есть доказательства твоей причастности к какому-либо убийству? Нет! Кто свидетели? Их нет! Вот разве что Кабан да Фора! Но мы их сейчас замочим по-тихому, да и все!..

Кабан шумно втянул носом воздух. Шутка Беса ему не понравилась. Фора же был совершенно безразличен ко всему происходящему вокруг. Пуля вошла ему в мякоть левой руки и выдернула из выходного отверстия добрый клок мяса. Первое время он орал, потом затих и притупел от болевого шока. Сейчас же, перевязанный Бесом, он сидел и тихо сопел под предложенным Кабаном «коксом». Растворившийся в крови кокаин ввел его в состояние нирваны. Однако единственное, что он сейчас мог сделать самостоятельно, это обгадиться.

А Саша вспоминал свой последний разговор с Чиркашом. Последний, назидательный. Выведя Чиркаша на улицу после постановки задач Лиссом, Бес усадил отморозка в свой «Мерседес» и включил медленную музыку.

– Слушай, друг, это очень ответственное задание. Мы на тебя надеемся.

– Братья, я все сделаю чики-чики.

Бес оглядел будущего убийцу постояльца номера в гостинице «Уют». «Туповат, но исполнителен».

– Мы знаем, что ты правильный пацан. Однако я должен кое-что добавить к словам Михаила Юльевича. Он тебе сказал, что нужно по описанию валить судью Струге. Один раз с судьями у нас ошибочка уже вышла. Поэтому я говорю тебе – вали всех, кто окажется в номере, зарегистрированном на имя Струге Антона Павловича. Понял? Всех. Это враги. Наши враги. Поэтому – никакой пощады и слюней. Чисто пацанская, уважаемая работа. Как ты войдешь в номер?

– Скажу: «Обслуживание в номерах».

– Чира, это «Уют», блин, а не «Астория». Такое не прокатит. Лучше дождись утра. Часов пяти-шести. В это время у людей вырубается разум. Они как дети. Спросит: «Кто?» – ответь: «Сообщение для Антона Павловича». Скажи, что из гостиницы «Комета», от Бутурлина. Возмутись для порядка, скажи: «Мне что, больше делать нечего, как трубки от радиотелефона по номерам разносить?» Когда откроют – режь всех направо и налево. Можешь стрелять с глушаком. Главное, выйди сам живым. Мы все беспокоимся за тебя. Ты правильный пацан.

«Правильный» пацан Чиркаш кивал своей головой неправильной формы, и Бес понимал – тот сделает все, как надо. Саша «работал» с такими отбросами не раз. Чиркаш – один из тех, кто в детстве отрывал ножки у кузнечиков или вспарывал брюшко лягушке, а после радостно смеялся, глядя, как они глупо двигаются. Лучше всего будет, если Чиркаш сам там останется в виде экспоната. Но это уже не вопрос. Он станет экспонатом в любом случае. Опыт ведения боевых действий по данному делу подсказывал, что ни одного из тех, кто может пролить на тайну хоть какой-то свет, оставлять в живых нельзя ни при каких обстоятельствах.


Телефонный звонок застал Лисса врасплох. Поднося трубку к уху, он боялся. Боялся признаться в том, что ожидает услышать голос Выходцева или Феклистова. Они расскажут ему всю историю от начала до конца в мельчайших подробностях, а потом предложат остановить машину, потому что за их следованием следит какой-нибудь космический спутник.

– Сдавайся, Михаил Юльевич, – скажет Выходцев. – Пора отвечать в соответствии со всеми нормами российского законодательства!

А Феклистов с дырой в голове и запекшейся кровью на лице добавит:

– Я усматриваю необходимость приобщения обнаруженных материалов Баварцева к материалам уголовного дела. Вы пропали.

Сверхъестественного не произошло. Из Мрянска звонил Баварцев. Однако вскоре Михаил Юльевич понял, что эта песня приблизительно из той же оперы.

– Лисс, я больше так не могу. Все. Я умываю руки. Пусть дальше будет то, что будет! Меня все равно по суду оправдают – в деле нет никаких доказательств. Возвращайся, пока не случилось страшного. А что касается меня, то я участвовать в этой трагедии больше не желаю! Это уже не шутки, Лисс! Мне «люди» из Москвы позвонили! Позвонили и сказали, что твой ублюдок прирезал в «Уюте» двоих мусоров! Сейчас на ногах вся московская мусарня!.. На хер я вообще с уголовниками связался?!

Струге жив?! Не – «мусора убиты», а – «Струге жив»?! Баварцев пошел на попятную?! Даже каждое из этих известий могло переломать все дальнейшие планы! Но они сыплются на голову одновременно!

Струге жив, Ремизов, мать его, жив. И сейчас еще где-то болтается, как отвязанный конь, Чиркаш. Выходит так, что неделю назад Михаил Юльевич приехал в Москву, чтобы перебить в городе всю столичную милицию. А сейчас еще и Баварцев решил пойти на попятную. Вот и надейся на этих фраеров-юристов. Ну, последнее еще можно исправить. Баварцев силен в знании закона? Значит, он должен точно знать, что теперь он в Мрянск, плюнув на него, Лисса, уже не вернется.

Михаил Юльевич спокойно выслушал покаяние Баварцева до конца, а потом вдруг спросил:

– Слушай, Баварцев, ты крещеный?

– Я католик, Лисс. И готов ответить за свои грехи не только в суде районном, но и в Высшем. Можно грешить, но носить на себе грехи, усугубляя их новыми, невозможно. Я больше не могу…

– Во-о-он ты как запел?.. – Лисс оскалился. – Трагедия, говоришь… А ведь я тогда тебя предупреждал, чем все это может закончиться. И ты очень хорошо знал, на что идешь! Ты, шкура, хорош только тогда, когда твой личный зад не горит. Нет, мой дорогой Сергей Львович! Ты меня врасплох не застал! Я знал, что рано или поздно такой разговор может состояться. И я знал, что ты попробуешь в самом жарком месте спрыгнуть с подножки. Я зна-а-а-ал! Поэтому и сидел в этом номере, изображая юриста – что, кстати, получилось не хуже, чем у тебя! Сейчас каждый, товарищ Баварцев, должен отыграть свою роль до конца, чтобы потом не возникло ни малейшего желания распустить слюни перед прокурорами и не поплыть «по голубой воде»! Напрягаться, собирать волю в кулак, чтобы потом, по чистой случайности и безответственности, даже во сне не проговориться! Это наше общее дело, Баварцев, кровное! Кровью вы все у меня и помазались! Как братья! Так вот слушай, мой дорогой католик! Теперь ты будешь со мной в радости и горе, болезни и здравии! На Канарах и в «хате», в говне и благополучии. Куда ты собрался? За кордон? А что тебя там ждет? Полисмены у трапа. И российский суд. Давай, езжай. Только зачем за границу ездить? Поезжай сюда и чеши к Выходцеву – это тот следак, что дело Феклистова расследует. Он тебе и подскажет, что делать дальше.

Лисс отключил связь. Он точно знал, что звонок повторится. И дождался.

– Лисс, я все прекрасно понимаю. В чем-то ты, конечно, прав. Я, безусловно, грешен. И за все свои слабости мне придется отвечать. Только почему ты решил, что я повязан с тобой кровью?

– Слушай, орел… Ты там случайно не в компании мусоров в наушниках сидишь?

– Я еще не сошел с ума. За это можешь не беспокоиться. Ты стрелял в номере в судью, а теперь почему-то этим пугаешь меня. А я не знал об этом совершенно ничего! И жил в Мрянске, под подпиской о невыезде! И это подтвердит кто угодно, Лисс.

– Ах ты, сука лживая! Побежали все в разные стороны, как тараканы!.. – Лисс оторвался от телефона и бросил взгляд куда-то в окно. – Жалко, что я эту жадную тварь не раздавил еще в Мрянске…

– Я надеюсь, вы не обо мне, Михаил Юльевич? – раздалось в трубке.

– Упаси бог! Что вы… Как вы могли подумать? В отношении вас я мыслю совершенно иными категориями. Я вот, к примеру, сейчас думаю следующим образом: что мне лучше сделать – юристу-паскуде язык отрезать или его семье кишки выпустить?

– Ты не тронешь семью, скотина!!!

Яростный голос Баварцева звучал все тоньше и смешнее по мере того, как Лисс удалял телефон от головы.

Заместитель директора тракторостроительного завода продолжал что-то кричать в трубку даже тогда, когда Михаил Юльевич, уже совершенно забыв о Сергее Львовиче, сказал:

– Интересно, на что он надеется?

– Может, он с ментами мировую заключил? Или, пока в Мрянске тырсился, в Верховном суде заточился?

Пропуская вопросы Саши мимо ушей, Михаил Юльевич выдохнул:

– Вот крыса какая хитрая, а! Ну никому нельзя верить. Даже себе.

И отключил от телефона питание.

Глава 7

Доехав на троллейбусе до Вознесенского переулка, Ремизов сошел и тут же растворился в толпе. В Мрянске с наступлением выходных улицы пустеют. В столице же, к великой радости впервые оказавшегося в ней Комика, все тротуары, наоборот, заполнились людьми. Ремизов зашел в первый же попавшийся бар и заказал пиво. Сидя за столиком, он пересчитал деньги и с разочарованием убедился, что их хватит на неделю самой скромной жизни. В банке по-прежнему лежала крупная сумма денег, но «чистильщик» Лисса по-прежнему боялся совать нос в эту финансовую организацию. Баварцев обещал перевести на его имя еще пятьдесят тысяч «зеленых». Если он этого не сделает, то очень сильно пожалеет. Юрист должен понимать, что за подобные шутки голову могут отвинтить не задумываясь. Единственное, что смущало Комика, это предположение о том, что по окончании всей этой эпопеи Лисс вернется в Мрянск победителем. Тогда денег не видать. Как бы то ни было, увиденное у дома на Рублевском шоссе позволяло быть уверенным в том, что если Михаил Юльевич в Мрянск и вернется, то только в виде груза «200».

Отхлебнув из стакана пену, Ремизов подумал и успокоился. Сейчас началась большая буча. Органы ищут крайнего. Лисс не в счет. Показывать пальцем на Комика он не станет, даже если его начнут рвать на части. За организацию заказных убийств судьи сейчас дают столько же, а то и чуть больше, чем за исполнение. Если же Лисс признается в убийстве судьи и начнет торг за минимальный срок, то есть сообщит мусорам, кого и когда убирал с дороги палач его сообщества по кличке Комик, да еще подскажет, как его побыстрее можно найти, то где у него гарантия того, что Комик не начнет пакостить аналогичным же образом?

– Никакой гарантии… – пробормотал Ремизов, попивая «Эфес пилснер». – Абсолютно никакой.

Нужно вычислить слабое звено. Кто у нас сегодня самый слабый игрок? Самый слабый игрок в этом туре – Сергей. В смысле – Львович. С этим согласны все члены команды. Кто тянет ее на дно? Он.

Шухер, наступления которого так боялся Лисс, случился. За судьбу мероприятия в целом и своем долевом участии Комик уже не задумывался. Это все позади, под обломками дома, разрушенного Лиссом. Неужели нельзя было просто сказать – «Игорек, Ремизов ты мой дорогой! Меня Феклистов что-то беспокоит. Так беспокоит, что плачу, когда писаю. На тебе десять «тонн» баксов – донесешь? – и попроси Феклистова меня не нервировать!»

И Ремизов бы донес и попросил бы, и рези Михаила Юльевича вылечил.

Ремизов находился в растерянности. Ничего лучшего, кроме мыслей о ликвидации Лисса, Беса и Баварцева, ему в голову не приходило. Комик понимал, что когда единственным выходом остается убийство, значит, дело швах. Начался гон, остановить который ни он, ни его оппоненты не в силах. Тем не менее Ремизов понимал и другое. Пока живы все трое перечисленные, покоя ему не будет. Свое отношение к Лиссу он уже продемонстрировал в Филях. Такое не прощается, за такое казнят. И ментам в таких случаях жертву не «сливают». Уже хорошо. Вот и определился основной источник повышенной опасности – Баварцев. Однако то, что в понятиях у Лисса, остается без малейших понятий у Баварцева. Слабовольный стряпчий способен лишь считать в Мрянске наворованные им деньги и покупать жене золотые цацки. Этому от органов дознания таить нечего. Его понятия – «чем больше сдашь, тем лучше».

– Представляю, как он расстарается… – прохрипел Ремизов, поднимая подбородок и вливая в себя остатки пива.

– Что вы сказали? – рядом возник официант.

– Я сказал: «Повтори».

План действий прост. Снимать со счета деньги и валить в теплые края. Пусть поднятая волна разольется по песку и в него же впитается. Если не удастся решить вопросы с братвой в Мрянске, что его там может задержать? Городов, подобных Мрянску, в стране много. И примет Игоря Ремизова любой из них. На худой конец, можно пристроиться в Чечне. Документы, слава богу, в порядке. Ремизов вспомнил свою частную командировку в Ичкерию шестилетней давности. На третий же день, оказавшись в плену, он быстренько договорился с «братьями-чеченами» и сосватался в ряды защитников свободной республики. Правда, в доказательство своей верности пришлось сделать одну малоприятную вещь. Его заставили отрезать голову пленному солдатику. Его действия крупным планом «брала» видеокамера, поэтому пришлось все делать быстро и резко. Однако проклятые «чехи» не успокоились и заставили закатить голову в землянку. Там сидел какой-то русский офицер-мент. Его чечены собирались поменять баш на баш на какого-то братка из своего тейпа. Поменяли…

А что? Боевой офицер, награжден правительственной наградой… Судя по последним событиям, война на Кавказе вечна, как гора Арарат. Там новоиспеченного офицера Ремизова искать никто не будет. На худой конец, можно повторить трюк с пленом и всплыть где-нибудь в Турции или Грузии. Тех четырехсот тысяч долларов, что скопились в московском банке, хватит для нового дела и новой жизни. Урод Лисс! Зачем он деньги переводил в Москву?! «Нало-о-оги, укры-ы-ы-тие»… Козел, одним словом. Сейчас на эти деньги легче плюнуть, чем их снять. Но оставлять их в банке – глупость. С десятком тысяч рублей, что лежали, скомканные, в его кармане, даже в деревне делать нечего.

Итак, в банк, а после – видно будет. Прогнозы сейчас – дело неблагодарное. Главное, не терять спокойствия, все остальное приложится.

– Пора закрывать счет. В связи с выходом в отставку. – Ремизов со стуком опустил на столик высокий стакан и поднялся из-за стола. – Господи, как скучно будет.

Но что такое скука, он так и не узнает…

Глава 8

Очередное появление Струге и Выходцева дежурная по гостинице «Комета» восприняла уже как должное.

Любопытство побеждает неприязнь. Увидев Струге в сопровождении своего вечного спутника, дежурная даже улыбнулась. Душа забывает о возрасте, когда рядом с тобой такое проявление молодой, мужественной силы. И она улыбнулась.

– Я вам не надоел?

– Надоели.

– Ничего, до конца моей командировки осталось совсем немного. Скажите, у вас случайно охранники вещи не теряли? А то мы тут фуфаечку с логотипом гостиницы с товарищем следователем нашли…

– Я не могу утверждать, что кто-то терял вещи, но несколько дней назад потерялся сам охранник. Кажется, его зовут Игорем, а фамилию не помню. Начальнику охраны из-за него пришлось перекраивать весь график дежурств. – Ее лицо стало озабоченным. – С ним что-нибудь случилось?

– С ним уже давно что-то случилось, – отрезал Выходцев. – Будьте любезны, свяжите меня с начальником вашей охраны.

А Антон после слов дежурной: «Из-за него пришлось перекраивать весь график дежурств» – отошел в сторону и стал нервно растирать ладонью лоб. Перед его глазами стоял, а точнее – сидел на стуле в коридоре десятого этажа, молодой охранник со сканвордом. Именно от него, а не от дежурной, Антон Павлович впервые услышал о пропавшем охраннике. Этот разговор мог состояться гораздо раньше… Сказать Выходцеву или нет? А что это теперь изменит?!

Через полчаса Антон и Борис Сергеевич знали все, что можно знать о человеке, устроившемся на работу. Фотография и полное досье.

– Досье можно выкинуть, оно фуфловое, – сказал Выходцев, листая дело. – А вот фотокарточка пригодится. Я только не понимаю, зачем было оставлять такие следы?

– А какие это следы? Человек устроился на работу – человек уволился с работы. Таких через гостиничную охрану прошли десятки, начальник сам об этом говорил.

– Спасибо, милая женщина, – поблагодарил Струге женщину. – Вы нравитесь мне все больше и больше. Думаю, что в этой гостинице я вам неудобств больше причинить не смогу.

– Чего уж там… – пробормотала та. – Без вас даже скучно будет. И непривычно…

Антон повернулся к следователю:

– Поехали, нужно забрать в «Уюте» мою дубленку и отдать ее в ремонт. Не раздетым же мне ходить… Кстати, у тебя дома есть какая-нибудь роба, типа ватника?

Не успел Выходцев раскрыть рта, чтобы ответить, как в его кармане раздалась телефонная трель.

– Наверное, Лисс хочет спросить, на чье имя писать явку с повинной, – пробурчал он, вынимая телефон. – Да?!

Некоторое время он поощрительно кивал головой, словно это мог оценить собеседник на том конце, потом резанул: «Еду!»

– Наш неугомонно-перспективный Виктор Петрович накопал какого-то информативного дерьма. Сейчас сидит в нем по уши и зовет на помощь.

Антон, улыбаясь, покачал головой. Разгадка всей этой истории для него была так близка, что по коже забегали мурашки нетерпения. Основной сюжет он понял уже давно. Казалось, еще один шаг, и все недостающие мелочи обретут знакомые формы. Однако пока этот момент еще не наступил. Он один в этом кабинете сейчас ощущал что-то странное. Может быть, потому что он лучше всех сейчас понимал поступки Феклистова? Потому что сам – судья?

Стажер приготовил сюрприз. В аэропорту задержан тип с огнестрельным ранением, пытавшийся покинуть Москву рейсом до Мрянска. С ним же был и сопровождающий – молодой человек. Оба были без багажа и в состоянии наркотического опьянения.

– Кажется, крысы разбегаются с корабля, – хмыкнул Выходцев. – Как нам теперь достать Баварцева, чтобы по горячим следам привязать к делу? Пока парень не выстроил коридор для объяснений? Придется идти к прокурору за командировочным листом.

– Это лишнее, – неожиданно сказал Антон. – Его вообще больше не нужно трогать.

– То есть?..

Антон поднялся со стула и подошел к окну. Огромная улица с нескончаемым потоком транспорта…

– Выполняется план Феклистова. С точностью до ничтожного события. Он предусмотрел все, кроме одного. Он не предполагал, что будет так наказан за свою правду…

– Ты бредишь, Антон?.. – Выходцев встал и тоже приблизился к широкому подоконнику. – Ты о чем?

– Ты сам все поймешь, Боря. Очень скоро.

Следователь раздосадованно махнул рукой и пошел наливать себе чай. В кабинете повисла зловещая тишина, раздражаемая лишь бряцанием в стакане ложки. Антон стоял в кабинете и думал о мрянском судье. Стоила ли его игра свеч? Знал ли Феклистов, что за желание казнить не по закону, так же как и миловать, судья обязательно будет наказан?..

В реальность его привел крик Выходцева.

– Виктор! – позвал он, делая ударение на последнем слоге имени. – Ну, ты установил хозяина этого чертова мобильника из «Уюта»?!

Глава 9

– Все разбежались, как крысы! – почти одновременно с Выходцевым, но в десяти километрах от него, произнес Лисс. Он потирал небритый подбородок и смотрел в окно. – Саша, где ты пристроил Кабана с Форой?

– Я их отправил в Мрянск. Они сейчас в Быкове, а в тринадцать пятьдесят пять поднимутся в воздух. Форе помощь нужна, а от Кабана толку все равно не будет. Лишние заморочки. Они не при делах, так что пусть и дальше не у дел остаются. Меньше говорунов. Я их на выезде из Юго-Западного округа высадил.

– Опять этот Юго-Западный округ. – Михаил Юльевич поморщился. Мыслями он был все еще в гостинице «Комета». – Не вышло бы промашки со Струге в коридоре, все прошло бы как по маслу. И у Выходцева не было бы ни малейшей зацепки! А с судилой можно было бы разобраться после. Саша, ближайший рейс до Риги?

– Вечером.

– Опять вечером. Лучше бы вечером менты приходили… Когда все дела уже сделаны. Бес, я что-то плохо соображаю – мы где сейчас находимся? Ты куда-то вез, вез…

– Выгляни в окно, Лисс. «Лужники» – как на ладони.

– А-а-а… Понятно. Что Чиркаш?


А Чиркаш тем временем сидел в доме «под самоотделку» на Рублевском шоссе, из которого совсем недавно Ремизов наблюдал за действиями Недоступа и Бортникова у ворот дома Лисса. Он так же, как и его предшественник, грел дыханием руки и наблюдал за событиями, происходящими на въезде во двор особняка.

Судя по всему, менты уже сматывали с места происшествия удочки. Когда два часа назад Чиркаш прибыл к дому, он опешил. Такое количество людей в погонах он в последний раз видел на зоне, из ворот которой вышел всего восемь месяцев назад. А вдруг происходящее поможет ему определить местонахождение Лисса с Сашей? И он решил остаться. Он видел, как две «труповозки» вывезли из ворот три трупа, два из которых ему были хорошо знакомы еще тогда, когда трупами не являлись. Как менты, словно разбредшееся стадо, бродили по поселку и расспрашивали о событиях минувшего утра соседей. И, наконец, как они, закрывая двери дома, засобирались восвояси.

А он продолжал сидеть, выжидая удобного случая, чтобы улизнуть хоть с какой-то информацией. Махал рукавами своего пуховика и думал о том, что было бы уместно позвонить Бесу. Но Бес велел этого не делать. «Держись на связи, я тебя сам найду», – сказал тогда Саша.

Однако не сидеть же в этом морозильнике остаток жизни! Свою «восьмерку» Чиркаш загнал в улицу, соседнюю той, на которой стоял дом Лисса, и теперь благодарил себя за предусмотрительность. На той улице столько «тачек», что сияющая новой эмалью его машина вряд ли вызовет подозрение. Не станут же менты, в самом деле, проверять хозяев всех машин?

Наконец подошел момент, когда оставаться смысла уже не было. Во-первых, нужно пожрать, а во-вторых, чуток поспать. Выскользнув из здания, он добрался до машины и, не привлекая внимания, выехал из квартала особняков.

Поколесив два часа по городу, он подъехал к своему дому на улице Фрунзе. Эту квартиру он купил еще два месяца назад, вместе с «восьмеркой». Тогда, после удачной «делюги», Лисс щедро «отколол» его долю. «Не оформляй барахло на себя», – мимоходом посоветовал ему тогда опытный Михаил Юльевич. Но на кого еще мог оформить машину и квартиру сирота с детства, воспитанник детского дома Костя Чиркашов? А еще Лисс советовал: «Никогда никому не верь, малыш». Так на кого же можно положиться и на кого оформлять, если не на себя?

Пискнув сигнализацией, в который раз полюбовавшись своей железной подругой, убийца милиционеров распахнул дверь подъезда и стал подниматься на свой этаж.

Внезапно Чиркаш опять вспомнил, что в кармане лежит сотовый телефон. Было удивительно, но он до сих пор еще не звонил.

«Веники лохматые!!! – ужаснулся Чиркаш. – Может, я случайно отключил его?!»

Он вспомнил, как поднимался по лестнице гостиницы «Уют», сжимая в руке купленную на «Горбушке» трубку радиотелефона и мобильник. Потом положил сотовый в карман, а с «трубой» в руке постучал в номер Струге. А перед этим он мог запросто отключить телефон. Просто так, по запарке.

Неприятно, конечно, что вместо описанного Лиссом мужика пришлось прирезать двоих каких-то пацанов, однако воля хозяина – закон. Выполнив одну задачу, ты притягиваешь в себе авторитет и уверенность в том, что со второй задачей ты разберешься так же быстро, как и с первой.

Сунув руку в карман, Чиркаш побледнел. Леденея от ужаса, убийца медленно вытаскивал из кармана трубку радиотелефона «Panasonic». Трубку, «базу» от которого он выбросил еще вечером перед тем утром, когда с мобильником и этой «трубой» в руке, крадясь, поднимался в номер упомянутого Бесом Антона Павловича Струге.

Чиркаш прошептал:

– А… где «алик»?..

И это было последнее, о чем он успел тогда подумать.


Тяжелая металлическая дверь, которую он вставил в день приобретения квартиры, вдруг с такой силой ударила Чиркаша по лицу, что он врезался спиной в деревянную соседскую дверь и едва не стал в той квартире непрошеным гостем. Дальнейшее происходило словно во сне. Какие-то серо-белые тени набросились на него с дикими криками, которых он не мог понять, повалили на бетонный пол и выкрутили руки. Оторвавшись от земли, Чиркаш на мгновение подумал о бесах, уносящих своих жертв в преисподнюю. Однако, разглядев вскоре знакомый интерьер, он понял, что находится в собственной квартире.

Кровь хлестала из носа, разбитого предательницей-дверью. Окончательно Чиркаш очухался после фразы, произнесенной незнакомым голосом:

– Усадите тело к дивану.

Чиркаш, кривя сломанный нос, быстро оценил диспозицию. Одного опытного взгляда закаленного в «терочных» передрягах бойца было достаточно, чтобы понять, что положение безнадежное. В двух его креслах сидели два мощных мужика в «гражданке», а вокруг каким-то жутким полукольцом расположились бесы. Чиркаш лишь сейчас разглядел нашивки на их рукавах и спинах. «СОБР», – прочитал он.

– Костя Чиркашов, ты узнаешь эту трубочку? – Один из гражданских, чья голова была слегка подернута сединой, держал перед собой маленький синий «Аlcatel». Тот самый, сжимая который он постучал в номер судьи Струге в гостинице «Уют». Забрать с места убийства дурацкую трубу комнатного телефона и оставить там же мобильник, зарегистрированный на свое имя, – это дорогого, как теперь выясняется, стоило. Не узнать трубочку Чиркаш не мог. Это его «алик». Когда он покупал чехол к телефону, он испачкал его сбоку чернилами, а когда старательно оттер их, обнаружилось, что вместе с пятном чернил стер и кожу. Вместо фирменного чехла ему втюхали китайский бред. И сейчас лысое бельмо на этом «бреде» очень хорошо просматривалось в руках седого мужика.

– За что вы меня арестовали?! – выдохнул Чиркаш.

– Тебя еще никто не арестовывал. Ты задержан. По подозрению в убийстве двоих милиционеров. Короче, зимородок, есть два варианта. Либо ты после всего содеянного оказываешь посильную помощь, в результате чего через двадцать пять лет у тебя появится возможность быть помилованным шестым или седьмым по счету президентом России, либо ты упорствуешь и исключаешь такую возможность. Будешь числиться в тюремной статистике зоны для смертников умершим от старости и погребенным в лесу под крестом с номером.

Чиркашу на мгновение показалось, что рот до отказа заполнился слюной. Он судорожно сглотнул, но оказалось, что он, наоборот, пересох до критического состояния. На это судорожное подрагивание кадыка из кресла поднялся второй штатский. Ни слова не говоря, он подошел к Чиркашу, схватил его ногу за щиколотку и задрал вверх.

– «Экко», Боря. Такой же отпечаток был на подоконнике в «Уюте». Давай ему горло перережем, и дело с концом. По крайней мере, это будет справедливо. Кто сказал, что органы не мстят? – с этими словами он подошел к одному из «спецов», вырвал из ножен, закрепленных на его бронежилете, швейцарский нож с широким лезвием и повалил Чиркаша на пол вниз лицом.

– Братва!!! – заорал Чиркаш, чувствуя на своем подбородке мощную руку. Он чувствовал себя бараном перед смертью. – Вы не можете меня убить!..

– Почему? – послышалось сверху. – Нет ничего проще. Мы в гневе.

И на кадык убийцы милиционеров, под самую челюсть, легло лезвие…

– Стоп, стоп!! Я все сделаю! Что нужно делать?! Что нужно делать?! Если казните, то, бля буду, по закону! Вы преступление совершаете! Как можно без суда?!

Чиркаша усадили обратно.

– Ёлки-палки… Без суда-то как?..

Уже через минуту он четко и ясно для себя усвоил дилемму. Либо его сейчас режут, как скотину, озверелые после гибели своих корешей менты, либо он сдает со всеми потрохами Лисса и Сашу. Пораскинув мозгами, Чиркаш сделал логичный вывод о том, что в любом из этих вариантов ему суждено быть прирезанным. Однако вариант № 2 обещал, что это произойдет чуть позже. Уже кое-что… И чем лучше он сейчас поможет этому следаку по фамилии Выходцев, тем надольше оттянется расплата.

А сделать нужно было немного. Позвонить Лиссу.

– Костя, – сказал следователь, – только если ты выкинешь какой-нибудь геройский трюк, тебя здесь найдут месяца через два, когда смрад от твоего трупа заполонит весь подъезд. Ты понимаешь, о чем я сейчас веду речь?

Чиркаш очень хорошо понимал. Судя по рожам этих мусоров, смрад будет еще тот… За своих братьев могут и порезать. Спокойным здесь был лишь один. Тот, что задирал ему вверх ногу. «Отморозок какой-то, – решил Костя. – На все ему наплевать. Наверное, он не мусор».

Двое собровцев подтащили убийцу к странному устройству, стоящему на столе. Мощный аппарат, напоминающий внешне факс с присоединенными к нему двумя парами наушников.

– Ребята, если он сейчас в трубу какую-нибудь глупость скажет, «валите» его без вопросов. Всю ответственность беру на себя, – высказался следак.

Убийца почувствовал сухость во рту и сырость между лопаток.

Набирая номер, он снова дернул кадыком. В комнате четверо пятнистых придурков. И каждый из них думает по-своему. Как разговаривать, чтобы ни один из них не воспринял какое-нибудь совершенно безобидное слово, как «гадость»?

– Побыстрее, сучонок!.. – поторопил следователь.

А-а-а-а!.. И Костя Чиркашов набрал номер Беса.


– Да? – Голос Саши был тих и вкрадчив.

– Бес, это я, Костя…

– Ты где есть, твою мать?! Я тебе уже пять раз звонил! Почему не отвечаешь?!

Чиркаш покосился на Выходцева и второго, внимающих разговору в наушниках. Следователь одобрительно покачал головой – «выкручивайся, сучонок, и если дашь маху, я опять возьмусь за нож».

– У меня мобила под пуховиком была, я просто не слышал, Бес. А тебе не звонил, потому что ты не велел. А сейчас я в непонятках, поэтому и позвонил.

Отмазка не ахти какая, но Беса, судя по всему, такое объяснение почти устроило.

– Ты бы эту мобилу еще в анус себе засунул и ждал звонка! Ты все сделал?

Чиркаш опять посмотрел на двоих в штатском. Вот суки! Так ловко Чиркаша еще никто не колол!! А сейчас придется под аудиозапись создавать себе будущий текст обвинительного заключения. А этот седой опять качает головой – «давай, малыш, чего уж теперь».

– Да, там двое было. Кто именно – я не разглядел…

– Я не понял – ты их «подровнял»?..

– Да, да! Ножом. Потом приехал на Рублевское шоссе, а там милиционеров, как грибов после дождя…

Чиркаш заметил, как у второго мужика дернулась бровь. И дернулась она в тот момент, когда Костя вместо привычного «мусоров» произнес «милиционеров». Мужик щелчком привлек внимание Чиркаша и показал ему на бронежилет собровца, на котором покоился охотничий нож. «Еще одна такая шутка, и я тебе сам голову отрежу!» – прочитал в его взгляде Костя. Прочитал и зарекся шутить. Однако Бес в запарке все равно ничего не понял.

– Бес, нужно срочно встретиться, – поторопился заговорить Чиркаш. – Я узнал кое-что по делу этого судьи. Услышал кое-что интересное, когда сидел в засаде у дома Лисса. Менты громко разговаривали, и я кое-что «словил». Короче, нужно где-то пересечься.

– Пересечься?..

Все с замиранием сердца ждали решения оракула Лисса…

– Давай где-нибудь около ГУМа? – проявил инициативу Костя.

– Может, лучше на трибуне Мавзолея? Короче, ты где сейчас? Дома, как я вижу по определителю. В четыре часа жди, я подъеду… А ты чего так сипишь, Чиркаш?

– Простыл, видать. Я на Рублевском в недостройке два с половиной часа на морозе простоял.

– Выпей «Фервекса». – И Саша отключился.

И тут Костя Чиркашов впервые услышал голос того, что сидел в кресле и все это время лениво листал журнал.

– Ты хоть понимаешь, придурок, что тебя сейчас едут убивать?

Глава 10

Машину Беса – черный «Мерседес» – Выходцев и Струге заметили без пяти минут четыре. Точность – вежливость королей. У королей преступного мира это выражение принимает особо острое значение. «Прокол» «стрелок» – одно из порочащих качеств авторитетов, даже если встреча назначается малозначащему человеку. В этом и сила авторитета, его мощь и безграничное желание показывать себя всемогущим при любых обстоятельствах. Пусть идет ядерная война, но если ты «набил» «стрелу» в четыре, ждать тебя будут лишь до четверти пятого. Пятнадцать минут, выделенных человеку для победы над форсмажорными обстоятельствами. И уже через пятнадцать минут в качестве своего оправдания ты должен либо предоставить справку о собственной смерти, либо справку из СИЗО о своем пребывании. Либо… Либо приехать на встречу вовремя, без риска прослыть фуфлыжником. Вот такая строгая правда жизни, поучиться которой не мешало бы многим авторитетам некриминальным.

– Ребятки на улице готовы? – поинтересовался Выходцев, не отрывая лица от занавески.

– Давно готовы, – усмехнулся командир отделения СОБР.

Если для Выходцева сегодняшнее мероприятие – событие, то для ребят этого капитана – нечто будничное. День, ничем не отличающийся от остальных.

Их «приняли» как подобает. На чердачный люк подъезда был уже давно повешен замок, в квартире напротив сидело двое спецов, на крыше соседнего дома – снайпер. Еще двое были готовы подняться вслед за приехавшими, и двое ждали в квартире Кости Чиркашова, вместе со следователем прокуратуры и Струге.

Антон сидел в кресле, листал атлас автомобильных дорог страны, найденный на столике. Едва мертвую тишину в квартире разрезал звонок, он положил атлас на подлокотник кресла и посмотрел на Выходцева. В этой квартире командует парадом именно следователь. Струге здесь человек случайный и, если выразиться еще более точно, лишний.

Капитан вопросительно посмотрел на Выходцева, и тот качнул головой.

– Поехали, – бросил он в радиостанцию и протянул руку к дверному замку…

В тот момент, когда он клацал замком, выворачивая его последний оборот, на первом этаже подъезда уже слышался буйный топот. Спецы не умеют ходить спокойно, их этому не учили. И знакомая команда «поехали!» означала для них старт с той же скоростью, с какой стартовал Гагарин.


Первым опасность почувствовал Лисс. Он ее почувствовал еще тогда, когда вышел из «Мерседеса». Какое-то омерзительное молчание копошащихся на тротуаре синичек и странные лица людей, выглядывающих из окон трех квартир этажа. Они смотрели вниз так, словно были в предвкушении трюка каскадера. Потом Михаил Юльевич увидел на снегу несколько отпечатков от армейских ботинок. Забыть эти следы, встречающиеся ему в зоне на протяжении года отбывания наказания, было невозможно. Ими была утоптана вся зона и прилегающие к ней окрестности.

Лисс остановился и вынул платок. Вытирая внезапно вспотевшие ладони, он своим волчьим чутьем угадывал беду. Как ему не хотелось подниматься на этаж!.. Но Бес уже открывал двери подъезда.

Дойдя до третьего этажа, за этаж до квартиры Чиркаша, Лисс чертыхнулся и наклонился.

– Саша, звони, я шнурок завяжу.

И Бес позвонил. А когда на первом этаже загрохотали ботинки, Лисс понял все окончательно. Одним рывком он забросил свое тренированное тело в угол, за шахту мусоропровода. И когда несколько человек, дыша, как легавые при гоне, пронеслись мимо, Михаил Юльевич спустился на второй этаж. Выходить в такой ситуации на улицу – обрекать себя или на пулю, или на сотрясение мозга после удара очередного руоповца. Выбрав самую скромную на вид дверь, он нажал на звонок.

На четвертом этаже подъезда уже шла ожесточенная борьба. Ничего, Саша, выполни свой долг до конца…

– Кто там? – послышался детский голос.

– Милиция, мальчик. Открывай замочек, детка…

Отмыкай быстрее, щенок!!

Михаил Юльевич уже слышал топот ботинок вниз, когда замок наконец-то открылся. Перед Лиссом стоял десятилетний пацан и старательно выдувал из жвачки пузырь…


Увидев перед собой высокого человека с хвостиком, капитан молниеносным ударом ноги переломил его пополам. Однако радоваться столь быстрому успеху было рано…

Бес переломился пополам не от мощи удара, а по собственной инициативе. Опытный боец, он был взят Лиссом с турнира подпольных боев без правил. И если кто-то мог посоперничать с Сашей в искусстве ведения боя на выживание, так это лишь сам Лисс.

Погасив силу удара прогибом, Бес отшатнулся в сторону и без размаха пробил собровцу в колено.

Не понимая, что происходит с его ногой, собровец упал на пол. Он рухнул раньше, чем в мозг поступила команда о том, что выбита коленная чашечка. Доставая из кобуры пистолет, он смотрел, как высокий крепкий парень один за другим наносит удары по его подчиненным…


Крошечная площадка на этаже превратилась в ринг. На этом пятачке не на жизнь, а на смерть бился оракул Лисса. Будучи загнанным четырьмя руоповцами в угол, он и не думал сдаваться. Однако силы, и без того неравные, вскоре превратились в силы совершенно не пропорциональные друг другу. Бес уже просто не мог реагировать на сыплющиеся на него удары. Окажись он в подобной схватке с уличными лохами, он просто терпел бы боль, бил наверняка, и единственной задачей ставил бы себе не оказаться на полу. Пусть – пять, пусть – шесть, пускай – больно… Он все равно перебил бы лохов. И попадал он в такие истории не раз и не два. Однако уже через несколько секунд борьбы он понял, что проиграл. Это были не лохи. Его били, забивая наотмашь, как бешеное животное, крепкие мужики…

Слушая удары их ног и рук о собственное тело, Бес чувствовал, что теряет сознание.

– Не упасть, не упасть… – шептал он окровавленными губами уже тогда, когда лучше всего в его ситуации было упасть и сдаться. Именно в этом случае, в отличие от уличной драки, удары прекратились бы мгновенно.

Но он не хотел унижаться, подкладываясь под ненавистных ему ментов еще в живом сознании. Уже давно пора было положить руки на затылок и встать на колени. Но встать на колени Бес не мог…

– Не упасть… Не упа…

Голова Беса дернулась в сторону, орошая стену подъезда крупными густыми брызгами. Вылетевший из его рта кровавый сгусток врезался и расплескался по униформе одного из «спецов»…

– Сука! – взревел тот, всаживая в бок уже бесчувственного Беса ногу. – Собака помойная!..

Он бил бы и бил этого непокорившегося подонка до тех пор, пока не заныли бы от усталости ноги, но окрик капитана заставил его отступить. В СОБРе, как и на подводной лодке, слово капитана – закон.

– Пидор!.. – не унимался собровец, глядя на выбившиеся из-под резинки волосы Беса.

Эти волосы, словно растрепанные ветром, разметались по полу и остались лежать причудливым узором, прилипнув к окровавленному бетону…

– Где второй?! – это был крик Выходцева, мгновенно приведший всех в чувство.

– Где второй?! – повторил вопрос в рацию, морщась от боли, капитан.

– Он не выходил! – был шипящий ответ, и следом последовало объяснение: – У меня дверь в прицеле!

– Боря, он в какой-то из квартир! – рявкнул Антон, продираясь сквозь строй громоздких воинов правопорядка. – Или за мусоропроводом! Не стойте как столбы!! Проверяйте подъезд!..

И загрохотали башмаки вниз по лестнице…


– Здравствуй, мальчик, – мягко, но уверенно нажимая на дверь, Лисс быстро преодолел усилие детской руки и вошел в квартиру. – Мама, папа дома?

– Нет. Мама в магазине, а папы у нас нет. – Мальчик не знал, что ему делать – бояться или разговаривать без опаски. Мама всегда запрещала открывать дверь незнакомым, но он об этом всегда забывал.

Закрыв дверь, Михаил Юльевич прослушал за спиной топот ног, взял мальчика за руку и повел в комнату.

– В подъезде нехорошие люди, – объяснил он ситуацию. – Будь рядом, и я тебя не дам в обиду. У вас эти окна куда выходят?

Зайдя в комнату, Лисс обомлел. На окнах и балконе были установлены мощные решетки.

– Мальчик… Блин!.. Ну зачем вам такие решетки на втором этаже, если у вас все равно красть нечего?!

Мальчик пожал плечами. В его годы задумываться над подобной проблемой как-то не приходилось. Но на его ответе никто и не настаивал. Лисс прошелся по квартире и хмыкнул. Было еще два окна. И они не были защищены решетками. Но оба они, окно спальни и окно в кухне, выходили в сторону подъездных дверей. То есть туда, где появляться нельзя было ни в коем случае. Мышеловка, избранная собственным волеизъявлением.

Лисс сел в потрепанное кресло. Н-да… Сейчас эта свора приступит к поквартирному обходу. Он хотел уже вынуть пистолет, но вовремя спохватился. Пугать мальчика сейчас нельзя. Чего от него ожидать, когда тот увидит оружие? Может обрадоваться и попросить подержать, а может взвыть от страха.

– Мальчик, иди-ка сюда… Слушай меня внимательно. В подъезде ищут плохого человека. Когда мусо… Когда, блин, дяди Степы-милиционеры постучат в дверь, подойдешь и скажешь, что в твоей квартире его нет. Понял?

Если бы у Лисса были дети, он бы знал, о чем их просить можно и о чем при них даже вслух нельзя говорить. И мальчик понял. Он все понял дословно, что вполне естественно для его возраста. На стук в дверь он ответил:

– В моей квартире плохого дяди нет.

– Ну, екарный баба-а-ай… – разочарованно протянул Михаил Юльевич, уже без опаски вынимая из-за пояса «беретту». – Что за поколение на смену идет, а?! Ни украсть, ни покараулить…

Взяв ребенка за шиворот, он оторвал его от земли, сделал шаг в сторону и опустил в ванную комнату.

– Заберись в ванну, попугай, и ни в коем случае не высовывай из нее свой конопатый клюв!

Скинув пальто и пиджак, он переложил несколько магазинов к пистолету в карманы брюк. Подумав, сорвал с шеи галстук и зашвырнул его в угол.

Через минуту входная дверь влетит внутрь, и в квартире будет невозможно дышать от сгоревшего пороха. Но это будет через минуту.

А сейчас Лисс стоял посреди комнаты, скрестив на поясе руки. Странно, но в этот момент он думал о человеке, изменившем все его планы. Черт с ним, с Комиком, бог с ним, с Баварцевым. Ни первый, ни второй не нанесли такого вреда делу, какой нанес никому доселе не известный судья из неведомого города Тернова. Где он, вообще, город этот?

На душе было легко и беззаботно. Как в тот вечер, много лет назад, на встрече с Чертковым, когда он понял, что разговор закончится пальбой и чьей-то смертью. Разница была лишь в том, что тогда Лисс не знал – чьей именно.

А мальчик лежал в ванне, положив голову на ее чугунное дно, и на его штопаные штанишки капала из крана вода…

Наверное, думал он, ему влетит от мамы за то, что впустил в квартиру незнакомца…

Глава 11

Комик войдет в банк, чувствуя накопленную за последние дни усталость. Наличные деньги закончились быстрее, чем он предполагал. Оставалось, если такое выражение применимо к подобной сумме, четыреста с лишним тысяч долларов на счету банка. Но их еще нужно снять или хотя бы перевести на другой счет. Лисс проявил свою хватку даже в этом. Он укладывал гонорары своего «чистильщика» в «свой» банк. А противиться тогда этому не было возможности. «Чистильщик» состоял на службе у мрянского авторитета и не был вольным стрелком. Отсюда и некая диктатура работодателя. Едва Ремизов прибудет, чтобы произвести операцию с этими деньгами, об этом будет незамедлительно сообщено самому Михаилу Юльевичу. А зачем Комик снимает денежки? Чтобы свалить. Если не за рубеж, то из Мрянска или Москвы – точно. Потом ищи его и свищи. Михаил Юльевич умел, особо не напрягаясь, ставить «в контроль» подчиненных ему людей. Только сейчас Лиссу не до проверки подобных действий своего бывшего подчиненного. Ему бы свое успеть снять…

Об этом и думал Игорь Ремизов, входя в двери банка.

Однако в тот момент, когда он подошел к стойке и стал разговаривать с менеджером, он тут же привлек внимание милиции совершенно по другому поводу. И связь с Лиссом тут была ни при чем. Дежурившего в финансовом учреждении милиционера заинтересовал мужик, который своим внешним видом мало напоминал клиента авторитетного банка. Недельная щетина, пуховик со следами известки на спине и неглаженые брюки окончательно убедили сержанта, что этому гражданину в данном месте делать совершенно нечего.

Сержант выбрался из-за стола у входа, поправил на плечах бронежилет и направился к человеку, который продолжал разговор со служащей. Увидев маневр напарника, второй сержант полностью сконцентрировал свое внимание на его действиях.

– Здравствуйте. Я могу посмотреть ваши документы? – Сержант, как фонарный столб, навис над Комиком.

Тот окинул его недоброжелательным взглядом.

– Почему – нет? Вот он паспорт, на стойке…

Сержант раскрыл документ и, прочитав данные Комика, почувствовал, как от ударов сердца на груди затрепетали стальные пластины жилета. Ориентировку на Ремизова все отделения милиции получили два часа назад. Фотография, присланная из ГУВД, лежала в кармане кителя, под жилетом, он готов был поклясться, что на ней изображено то же лицо, что и на этом паспорте. Все данные, включая день рождения и место этого рождения, совпадали с точностью до изумления. Милиционер побледнел и медленно перевел взгляд на сидящего неподалеку напарника. Увидев, что тот поднялся из-за стеклянной стойки, вновь переключился на Комика. Но еще до того, как милиционер вернулся к разговору с ним, Игорь Ремизов все понял. Он видел и взгляд сержанта, и его последствия, породившее движение на другом конце зала.

Сейчас оставалось лишь одно. Уходить. Очевидно, его уже ищут, если данные в паспорте внесли такое треволнение в организмы этих юных ментов. Однако их юность никак не помешает им сейчас мобилизоваться и задержать подозрительного типа. Уже не было времени рассуждать, кто его сдал – Лисс или не Лисс… Какая разница? Но как безболезненно миновать эту преграду и уйти?

А что еще делать?

Молниеносно выдернув из-под пуховика «ТТ», Комик от бедра выстрелил в приближающегося милиционера. Он безошибочно определил его роль, как наиболее опасную. Тот, кто рядом, сейчас начнет делать размашистые движения руками, пытаясь расстегнуть кобуру, и потеряет время.

Дикий крик женщин. Этот вопль вырвался из женских легких сразу, едва они увидели оружие. Западные кинофильмы играют все-таки какую-то положительную роль в жизни российских граждан. Все, кто в этот момент присутствовал внутри помещения, рухнули на пол, как подкошенные.

Пуля рассекла щеку милиционера и впилась в стену. Однако следом произошло невероятное. Ремизов даже не торопился переводить оружие на сержанта, стоящего рядом. Он знал, что тот все равно не успеет даже дотянуться до кобуры со своим табельным «макаровым». Однако тот и не думал к ней тянуться.

Резкий удар в лицо заставил Комика отшатнуться от стойки и на мгновение потерять координацию. Этого мгновения его врагу хватило на то, чтобы выбить из руки пистолет…

И когда Игорь Ремизов, окончательно придя в себя, стал оценивать свою перспективу, он понял, что она отсутствует. Он стоял посреди огромного банковского зала, без оружия, слабый и беспомощный. Комик стоял и тупо смотрел на дульный срез ствола одного из этих банковских милицейских псов. И крики, которые он слышал, казалось, исходили не от них, а откуда-то с неба…

Он повиновался им, тупо выполняя все их требования.

Положил руки на затылок…

Встал сначала на одно колено…

Потом оказался на обоих…

Резкий толчок в спину! – и он рухнул на пол…

Уткнувшись лицом в бетонный пол, Ремизов машинально вдохнул его запах. Запах грязи, сырости и дискомфорта. Так пахло внутри той землянки, когда он ногой закатывал внутрь голову солдата. Так пахло в ванной, когда над его телом трудились Чирей и Боль.

Запах страха, прерванной жизни и одиночества…


За дверями шло совещание – Лисс это прекрасно понимал. На повестке дня этих дебатов стоит вопрос – что делать, когда в руках беспощадного бандита оказался ребенок. Как штурмовать квартиру, если случайным выстрелом можно ранить или убить маленького мальчика? Или как не спровоцировать этого бандита на действия в отношении этого ребенка?

– Тьфу!.. Идиоты… – Михаил Юльевич усмехнулся.

Он никогда бы в жизни, а при данных обстоятельствах – особенно, не воспользовался бы таким козырем, как ребенок. Он понимал, что отсутствие такого желания кроется не в его любви к людям, в частности – к «цветам жизни». Безусловно, можно было бы взять пацана в охапку и потребовать выполнения своих условий. Только сделать это не так, как это делают психи. По два часа они базарят через дверь с ментами, а когда весь штат МВД соберется около дома, они требуют водки, пива, миллион долларов в двадцатках и джип до аэропорта. А мусорам того и нужно. Ты только дай им временя часа три-четыре, чтобы их тугие мозги заработали! Поэтому и выбирают товарищи милиционеры время для тяжких раздумий. Все можно было бы сделать проще. Взять салагу на руки, потребовать отвалить от квартиры и быстро выйти на улицу. Ни один снайпер не решится нажать на спуск, если у тебя на руках ребенок! Только делать нужно все быстро и четко.

Но Лисс, стоя посреди комнаты и держа под контролем весь проход до двери, даже не думал о том, чтобы так поступить. Ни при чем здесь любовь к детям, ни при чем… Чем закончится эта осада – еще неизвестно. Вполне возможно, что он останется жить. Если есть хотя бы один шанс на миллион, нужно иметь его в виду. Михаил Юльевич прекрасно понимал, что если по всем зонам России разнесется слух, что, сопротивляясь ментам, он закрывался от их пуль дитем, почетное звание «гада» ему обеспечено. А зачем тогда использовать этот шанс, что один на миллион? Чтобы прослыть сукой и тварью и жить с этим остаток жизни? Есть вещи, которые не имеют срока давности. Даже у убийства есть срок, по истечении которого ты можешь избежать наказания. Но есть поступки, за которые потом придется расплачиваться всю жизнь если не перед людьми, то перед собой точно. И еще неизвестно, что страшнее. Заслоняться ребенком – это почти то же самое, что убить родную мать или замучить священника.

Неужели этого не понимают те, что сейчас за дверью пытаются быстро родить какой-то искусный план, пунктов в котором всего два – рыбу съесть и кости сдать? Лисса взять и сделать так, чтобы при этом не пострадал ребенок…

Глупцы.

«Выходцев, этот точно за дверью. А где сейчас Струге?»

– Выходцев, ау!

– Лисс, я хочу быть уверен в том, что ты не сделаешь плохо ребенку! – послышалось после короткой паузы. – После этого будем что-то решать.

– Ты дурак, следователь. Щенок не при делах. Заходи, и будем решать.

Немного подумав, Михаил Юльевич поинтересовался:

– Антон Павлович рядом?

– Я здесь, Михаил Юльевич, – послышался знакомый голос. – Не делай глупостей. Я уже убедился в том, что ты умный человек. Выйди и сдайся. Какой смысл упорствовать? Ты лучше меня знаешь, чем это закончится, зачем превращать фарс в трагедию?

– Фарсом ты называешь мое желание не садиться на скамью за убийство твоего коллеги и двоих милиционеров? Окстись, судья!

Тема исчерпана. Это понимали все.

После таранного удара дверь затрещала, как падающая сосна на лесоповале. Дымясь известкой, она обрушилась на пол.

Лисс мгновенно вскинул руки перед собой и четырежды выстрелил из пистолета. Он не раз присутствовал внутри помещения в тот момент, когда двери выбивали служители правопорядка. И он прекрасно знал, что, стреляя наудачу в проем двери, в любом случае найдешь свою жертву.

После такого залпа двое из команды капитана с матами повалились на лестничную площадку, не успев сделать и шага внутрь квартиры.

Лисс, ожидая ответной стрельбы, юркнул за простенок. Уже в следующее мгновение он смотрел, как на месте его недавнего стояния пистолетные пули разрушают содержимое дешевой стенки со стеклянными дверцами. Опоздай он на мгновение, и вместо этих хрустальных чашек-плошек пули крошили бы его ребра и череп. Едва звуки выстрелов смолкли, он опустился на колено, вынырнул из-за двери и полностью разрядил магазин в сторону коридора.

«На этот раз, кажется, мимо…»

Чувствуя, как начинает бурлить кровь, он прижался спиной к стене. Ствол его пистолета дымился, как носик заварного чайника.

– Струге, ты еще живой?

– А что со мной станет? – голос раздавался из комнаты рядом с ванной.

И как эта лиса успела проскочить?!

– Антон Павлович, как к тебе попали документы Баварцева, которые слямзил директоришка? – Лисс выбросил из оружия пустой магазин и заменил его полным.

– Очень просто. Он прятал их в пожарном гидранте, а я стал невольным тому свидетелем.

– Где он их прятал?!

– В шланге, в шланге…

– И СКОЛЬКО ОНИ ТАМ ЛЕЖАЛИ?!

– Весь день. И весь вечер.

– Вот гадство!.. И об этом никто не знал?! – Михаил Юльевич чувствовал себя командированным, которого выпотрошили у вокзала «лохотронщики».

– Лисс, у меня все как-то не было времени тебя спросить. Может статься так, что потом вообще не с кем разговаривать будет. Поэтому спрошу сейчас. Зачем ты убил Феклистова? Зачем тебе нужны были эти документы?

– Теперь я, конечно, понимаю, что делать этого не стоило. – Голос бандита вовсе не был голосом растерянного человека.

– Я рад, что ты юморишь, – похвалил Антон. – Только знай одно. Если бы вы с Баварцевым не дергались, как поросята на веревках, то Феклистов прокатился бы сюда вхолостую и уже на следующем заседании оправдал бы Баварцева. Глупость ваша заключается в том, что вы так и не поняли главного! Идиоты!! Вам до конца всего процесса Феклистова охранять нужно было да пыль с него сдувать! И не было бы сейчас ничего этого! Ваша глупость обошлась всем очень дорого.

– Только не надо меня журить. Я и так сгораю от стыда.

Струге вздохнул. Лисс его не понимал, как и Выходцев.

– Сдавайся, а?

Нет, сдаваться Михаил Юльевич не собирался! Едва он услышал шорох за стеной, как тут же выбросил за перегородку руку и нажал на спуск.

– Твою мать!! – послышался вопль Выходцева.

– Борис Сергеевич, я в вас попал, что ли?! – удивился Лисс. – Я думал, в судью…

Приходилось ли когда-нибудь Михаилу Юльевичу жить в квартирах, половина перегородок которых выполнена из гипсокартона? Да, приходилось. Причем большую половину его беспорядочной и страшной жизни. Детдом, коммунальная квартира, первые годы преступной деятельности, когда приходилось платить половину заработанных шантажом и рэкетом денег именно за такую, гипсокартонную квартиру… Но потом все наладилось, и сейчас Михаил Юльевич даже не догадывался об опасности, которой подверг сам себя, сев у стены. Должен ведь был помнить, что в той коммунальной квартире, с такими же бутафорскими стенами, даже трахнуться было нельзя по-человечески! На следующее утро сосед-инвалид Ломакин в подробностях рассказывал Мише Лиссу о его же ночных забавах.

Говорят, что если пуля – «твоя», то ты никогда не услышишь выстрела. Кусок свинца в стальной упаковке находит твое тело быстрее, нежели звук выстрела – твой слух. Но это если сидеть лицом к стреляющему. Михаил Юльевич слышал «свой» выстрел. Пуля, прошившая перегородку как игла кусок масла, ударила ему в лопатку с такой силой, что Лисс ткнулся лбом в собственные колени. Дикая боль и мгновенный паралич правой руки заставил Лисса закричать…

Этот крик был страшнее даже выстрелов. В ванной заплакал ребенок. Этот дикий крик, разнесшийся по всему подъезду, через выбитую дверь квартиры, вселил в души жильцов смертельный ужас. Так воет волк, попавший в капкан. Он боится не смерти, а ее приближения…

Поднять с пола пистолет было уже невозможно. Наклониться мешала все та же боль. Раздробленная лопатка позволила мрянскому авторитету лишь встать на колени и в таком виде предстать перед спокойно входящими в комнату Выходцевым и Струге.

Он стоял на коленях и улыбался. И эта улыбка никак не напоминала Антону ту, которую он привык видеть на лице Максима Андреевича Меньшикова…


Последние дни своей командировки Антон Павлович Струге провел в своем, 1024-м номере гостиницы «Комета». Ведомственной гостиницы МВД. Каждое утро он, лежа под одеялом, наблюдал, как Иван Николаевич одевается, очищает от всех видимых и невидимых пылинок свой идеально сшитый по своей вовсе не идеальной фигуре костюм и собирается на занятия. Первый стресс мурманского судьи уже давно прошел, чувство вины притупилось, если не исчезло вовсе, и он стал все тем же неугомонным брюзгой и фатом. Однако Струге это уже не раздражало, а смешило. Вот и сейчас, глядя за тем, как тщательно Бутурлин повязывает под своим двойным подбородком дорогой галстук, он лежал, натянув до носа одеяло, и хитро щурился.

– Удивляюсь вашему хорошему настроению, Струге, – пробормотал Иван Николаевич. – Чему вы радуетесь? Тому, что уедете из Москвы без диплома? Интересно, что на это вам скажет ваш председатель? Что вы привезли с собой, Антон Павлович? Знания, новые веяния, практику?

– Я привезу вот это. – Струге перевел хитрый полусонный взгляд на тумбочку. На ней лежала, поблескивая золотым тиснением, увесистая книга.

Бутурлин подошел, повертел ее в руках.

– «Практика судебных решений» под редакцией Завадского… Где брали?

– Там уже нет.

Каждое утро за Струге заезжал Выходцев. Следствие по факту убийства Феклистова шло полным ходом. Ключевую роль в нем играла свидетельская роль Антона Павловича, судьи из Тернова. Именно по этой причине Выходцев торопился отработать дело побыстрее в той части, которая касалась именно показаний Струге. Но теперь, когда до конца командировки оставался один день – занятия в академии заканчивались этим утром вручением удостоверений об окончании курсов повышения судейской квалификации, – Выходцев не торопился. Теперь если Струге и понадобится, то только через некоторое время. Сколько еще будет идти следствие? Возможно, что не один год. Помимо работы в Москве, Выходцева ожидала тяжелая работа на Мрянском тракторостроительном заводе. Виктор Петрович уже убыл на родину Феклистова и теперь ожидал скорого прибытия своего босса – начальника следственной группы Выходцева.

Иван Николаевич ушел, оставив Струге наедине с его улыбкой. Завтра Антон увидит Сашу. Разве это не повод улыбнуться и подумать о том, насколько мила жизнь? Он встретится с Вадимом Пащенко, своим «карманным оракулом», и целый день разговоров, пока Саша на работе, пролетит быстро и незаметно. А рядом, скуля от радости, что хозяин не бросил его, а вернулся, будет выписывать восьмерки Рольф. Он, как обычно, будет лезть под руки Пащенко, и тот, тихо матерясь и разливая коньяк, будет отодвигать в сторону мохнатую морду «немца». Антона от этих событий разделяли лишь двое с половиной суток дороги. Но теперь, когда месяц, тянувшийся, как год, остался позади, шестьдесят часов дороги Антона Павловича не пугали.

Как и обещал, Борис заехал ровно в половине десятого, после короткого совещания у прокурора. Струге уже сидел в костюме и, попивая кофе Бутурлина, смотрел телевизор.

– Ваша честь, вы в курсе, что сегодня последний день февраля и вам обязательно нужно быть в академии? Мне звонил мой кореш из преподавательского состава. Ты его должен помнить – с ним я договаривался о твоем отлучении от мантии на месячный срок. Так что брось этот суррогат, и поехали. Наш маршрут пролегает от станции метро «Проспект Вернадского» до улицы Новочеремушкинская…


Вручая Антону свидетельство о повышении квалификации, заместитель ректора, силясь вспомнить в счастливом обладателе документа знакомую личность, сказал:

– Пусть этот аттестат… – он вгляделся в имя в синей книжице, – …Антон Павлович, будет гарантией ваших безошибочных решений и удостоверением законности ваших приговоров. Сто пятьдесят два часа учебных занятий, проведенных в аудиториях этого учебного заведения, позволят вам быть уверенным в том, что вы избрали верную дорогу и идете по ней уверенной поступью к торжеству Закона!

Горячо поблагодарив замректора, Струге спустился с импровизированной сцены. В его голове крутились слова Алика Базаева: «Тот, кто утром встает и не становится на тропу мирного труда, тот идет дорогой шайтана. Того, кто утром встает на тропу труда и мирных дел, ожидает рай господень…»

Замректора под шум аплодисментов наклонился к одному из преподавателей:

– А кто это?

Тот пожал плечами.

– А видели его хоть раз на занятиях?

Тот посмотрел на второе лицо академии и покачал головой.


Уже под вечер, распив бутылку «Арарата», два друга сидели в кабинете Московской прокуратуры и чувствовали, что пришел момент, который оба хотя и ждали, но старались по возможности оттянуть. Через пять часов поезд Струге повезет судью на восток. Через час после этого самолет Выходцева понесет следователя на запад. Встретятся ли они еще когда-нибудь? Возможно. Через много месяцев, когда следствие Выходцева подойдет к завершению и дело будет передано в суд. Вот там они, скорее всего, и встретятся. И опять их притянет друг к другу не желание встретиться, поговорить о чем-то отвлеченном, не посидеть в тихом ресторане в скупой мужской компании, а дело. Просто есть люди, которых в их короткой жизни притягивает друг к другу лишь дело. На дружбу вне его просто не хватает времени. Струге сидел за столом, заваленным бумагами и бланками, вертел в руках стакан с коньяком и благодарил судьбу за то, что даже среди этой суровости жизни она подарила ему возможность иметь друга Пащенко. Такую же прокурорскую ищейку, как Выходцев, но живущую неподалеку. И жизнь была построена так, что Струге вряд ли мог в ней ориентироваться, если бы не было Пащенко. Теперь, выходит, есть еще и Выходцев, хотя он далеко, в Москве.

– Что за память такая?! – Струге хлопнул себя ладонью по лбу.

– Что такое? – испугался Борис.

– Я забыл подписать эту чертову книгу! – Струге дотянулся до сумки и вынул «Практику» Завадского. – Целый день таскать этот фолиант по академии и забыть подойти к профессору! Я сталкивался с ним раз пять за это утро!! Лукин меня прикончит…

– А что ты форсажишь-то, Антон? – Выходцев по-блатному развел руки. – Ну, давай я ее подпишу, да и делов-то… Что писать?

Глядя, как следователь слегка непослушными после «Арарата» руками свинчивает колпачок с «Паркера», Струге подумал о том, знает ли Лукин почерк Завадского. А-а…

– Короче, напиши, как мне. Тепло, но по-деловому. Пиши – «Игорю Матвеевичу Лукину от профессора…» Инициалы Завадского в выходных данных посмотри. Добавь пожеланий в успехах и служебном росте. Короче, что я тебя учу – своего прокурора ни разу не поздравлял, что ли? И не забудь расписаться за теоретика!

– Не гони, не гони… – морщился Выходцев, трудясь над титульным листом.


Поезд увозил Антона с Казанского вокзала, и атмосфера, царящая в вагоне в связи с прибытием Струге, обещала двое с половиной суток боестолкновений. Этого не понимали двое молодых людей и девушка, разместившиеся с судьей в одном купе. Но Струге, едва увидев лицо проводника, принявшего у него на перроне билет, понял это сразу. Казалось, с лица этого мужика еще не сошел ужас той ночи, когда в его сонное купе проникла голова терновского пассажира и дико закричала: «Что за станция такая?!»

Но теперь Антону эти коллизии были безразличны. Позади долгие тридцать дней без сна, мерцающие огни ночных московских улиц, красоту которых Антону так и не удалось толком рассмотреть, и вкус мерзкой водки «Столичная». Он лежал на верхней полке, читал «вокзальный» романчик и слушал юную болтовню внизу.

Переступить черту. Так ли это просто для судьи?

Но стоит ли так ставить вопрос, заранее зная – он не должен этого делать никогда?

Антон все понял сразу, когда после убийства Феклистова началась охота за ним. Убить неугодного судью – полдела. Оставались документы, которые так пугали Лисса. Но ни Лисс, ни даже Баварцев не догадывались, что проиграли сразу же, едва начали преследование. Феклистов понимал, что без нового преступления, в котором будут фигурировать документы МТЗ, его процесс в Мрянске закончится ничем. Баварцев будет оправдан, имя Лисса вообще никогда не появится рядом с теми событиями на тракторостроительном заводе. Откажись они от преследования, и судья был бы бессилен.

Видя перед собой отъявленных негодяев в лице Баварцева и ему подобных, Феклистов переступил черту. Из судьи земного он решил превратиться в судью высшего суда. Наказание за этот поступок последует назамедлительно. Владимир Игоревич должен был догадаться об этом еще тогда, когда впервые надел на себя мантию. Феклистов понимал, что будет вынужден вынести оправдательный приговор. После этого Баварцев продолжит воровать по-прежнему, Лисс – по-прежнему заправлять в городе криминалом. И никакие силы в мире не заставили бы судью вынести приговор «неправильный» по закону, но справедливый по сути. Продажная шайка следователей и их сообщников, получив огромные отступные, сделала все возможное для того, чтобы Баварцев встал со скамьи подсудимых и отправился домой допивать еще не остывший чай. Фамилии Лисса в деле не было вовсе, что свидетельствует о размерах мзды, полученной следственной бригадой в Мрянске. Наш мир несовершенен и продажен. И противостоять этому могут лишь те, у кого в руках крошатся алмазы. Люди, поцелованные богом в лоб.

Но никто никогда не давал судьям права переступать межу, разделяющую закон и справедливость. Эти две прямые, опровергая все законы геометрии, сходятся и расходятся, совпадая далеко не всегда. Феклистов не был монстром, готовым взойти на эшафот во имя справедливости. Он не ждал подобной развязки и не готов был положить себя на алтарь. Он просто ошибся. Простая человеческая глупость, невозможность охватить разумом все мелочи, когда ты действуешь в одиночку, – вот объяснение страшной ошибки судьи Владимира Игоревича Феклистова.

Он имел на руках документы и прекрасно понимал, что использовать их в рассмотрении дела невозможно. Но документы имели такую силу, что были способны разрушить стену, вставшую на пути справедливости. И Феклистов поступился званием судьи земного во исполнение кажущихся ему идеалов чести судьи.

Феклистов отпрашивается в Москву, чтобы создать предпосылки нового уголовного дела, с уже новыми вещественными доказательствами. Не желая иметь их на руках, он отсылает их почтой, указывая получателем себя, а адресом – гостиницу «Комета». Он хочет вывести на себя удар, и лишь одному ему известно, как он собирался это сделать. Существуют тайны, которые умирают вместе с их владельцами. Но вряд ли судья готовился при этом расстаться с жизнью.

А дальше уже происходило то, что и должно было произойти.

И теперь из всех вынужденных участников этой игры лишь судья Струге понимал, что хотел сделать Феклистов. Зло должно быть наказано. С этим трудно поспорить. Но не всегда цель оправдывает средства. Он хотел наказать зло, но не догадывался, чего это будет ему стоить. Однако это и есть то наказание, которым карается судья, переступивший черту.

Пройдет время, и в последнем судебном заседании новый судья оправдает Баварцева. Рано или поздно это произойдет. И тот выйдет из зала, нагло улыбаясь в лицо не купленному, но беспомощному судье. И эту улыбку хотел встретить сам Феклистов. Он хотел встретить ее спокойно. Ему некуда торопиться. Закон теперь все сделает за него. За него, но уже без него.

Московская прокуратура вынуждена возбудить уголовное дело по факту. В ее распоряжении находятся документы, явившиеся причиной смерти человека. Первое, что сделает следователь, – отправится в Мрянск и узнает, что лица, к коим эти документы относятся в полной мере, оправданы приговором суда. И следователь узнает, что данных вещественных доказательств в «том» деле не было. Они не фигурировали в качестве исследуемых.

За этим последует протест московского прокурора в Верховный суд с просьбой отменить вынесенный приговор. Основания для такого юридического действия будут предостаточными. И человек, недавно улыбавшийся, улыбаться перестанет.

После того как в деле замелькают новые старые лица – Лисс и иже с ним, Баварцев, эта компания мгновенно будет подвергнута преследованию законом по фактам двух уголовных преступлений. В Москве и Мрянске. Что в этом случае делают адвокаты подозреваемых? Желая избежать двух процессов и, как следствие, – двух приговоров, сроки по которым будут сложены и мгновенно превратятся в ужасающую цифру, они обратятся во все тот же Верховный суд с ходатайством об объединении уголовных дел в одно производство. Вряд ли этому кто-то будет противиться. Все мы люди, все мы человеки… И два дела, соединившись в одно, поступят в полное распоряжение следователя прокуратуры города Москвы Выходцева Бориса Сергеевича.

Вот то, чего добивался судья Феклистов, переступая черту. Работник Московской прокуратуры ничтоже сумняшеся станет выворачивать всю подноготную и в столице, и в Мрянске. И речи о договоре с этим человеком уже не может идти ни при каких обстоятельствах.

То, что оказалось невостребованным в процессе Феклистова, появится в процессе новом. Оправдательный приговор Феклистова в отношении Баварцева будет отменен. И теперь мрянский тракторостроитель, уже в компании истинных виновников, ответит за все.

Вот то, чего такой дорогой для себя ценой добился Владимир Игоревич Феклистов. Закон, не оставляющий шансов тем, кто с ним знаком лишь заочно. Он велик и всемогущ, если его применять правильно. Но какими утратами порою приходится за это платить!..

Это знал лишь Антон Струге. А теперь еще – Феклистов. Но вряд ли когда-нибудь об этом догадается Борис Выходцев, этот честный мужик, готовый рисковать собой ради достижения высшей цели. А как она выглядит, эта высшая цель? И в чем она проявляется? В поступках Выходцева или Феклистова? Или Струге, который перед отъездом ни слова не сказал о своей догадке Борису? Найти ответ на этот вопрос просто невозможно. Эти поступки можно лишь объяснять человеческими мыслями, не вдаваясь в дебри законодательства. Ведь закон – это не что иное, как проявление человеческой мысли. Той же самой человеческой мысли.

Переступить черту. Порой труднее бывает заставить себя этого не делать. Нужно лишь выдержать эту наглую, уверенную улыбку, брошенную, как ком грязи, в твое лицо.

Странно, но, будучи неправым, Феклистов одержал победу. Он добился того, чего хотел. Но вряд ли он мечтал о таком конце. Семнадцать с половиной тысяч судей – слишком ничтожное число для того, чтобы восстановить на своей земле справедливость. Восстановить так, как это сделал Феклистов.

Прошел еще один месяц жизни. Всего несколько дней назад казалось, что он никогда не закончится, а сейчас чудится, что его не бывало вовсе. За окном, беспощадный, гудит февраль. Он забрасывает в приоткрытую форточку кабинетного окна хлопья снега. Словно уснув и замерев на месте, они начинают медленно падать на пол. Теряя вес и силу, вложенную в них ветром, они падают все медленнее и медленнее, растворяясь в тепле и превращаясь в воду. Они исчезают из времени, не успев долететь до паркета.

Еще мгновение назад казалось, что они упадут на пол и превратятся в один из тех сугробов, что встречает Струге каждый день, когда он выходит из суда, направляясь домой. А теперь чудится, что их не было вовсе.

Пройдет еще месяц, и улица встретит Антона теплом и уже знакомой водой. Той, что месяц назад, в этом феврале, уже пыталась на полу его кабинета остаться снегом…


Купить книгу "Последнее слово девятого калибра" Денисов Вячеслав

home | my bookshelf | | Последнее слово девятого калибра |     цвет текста   цвет фона