Book: Главный фигурант



Главный фигурант

Вячеслав Денисов

Главный фигурант

Купить книгу "Главный фигурант" Денисов Вячеслав

Автор заверяет, что герои, персонажи и события в романе – продукт его фантазии. Совпадения с реальными лицами случайны.

Газета «Главная Новость»,

9 января 2004 года,

рубрика «Свидетель преступления»

МОЛЧАНИЕ ВЛАСТЕЙ

Уже ни у кого не осталось сомнений в том, что в Москве объявился маньяк. Откуда он пришел и сколько еще ему нужно смертей, чтобы насытиться их лицезрением, неизвестно... Проследим хронологию его кровавых похождений по территории одного из самых красивых городов планеты.

15 июля 2003 года он заявил о себе впервые. Тогда в Измайловском лесопарке была обнаружена шестнадцатилетняя Ж. Следствие подтвердило факт того, что перед тем, как убийца нанес девушке два ножевых ранения, оба из которых можно считать смертельными, он ее изнасиловал.

20 сентября 2003 года зверь обнаружил свое присутствие во второй раз. Тогда в парке Царицыно была найдено тело семнадцатилетней С., и следователь прокуратуры ЮАО, увидев знакомый почерк, передал дело своему коллеге, расследующему первое убийство.

7 октября, через восемнадцать дней после предыдущего убийства, в лесопосадках Тропарева сторож строительного участка наткнулся на тело С.В. Ей тоже было семнадцать, над ней тоже надругались, и она также была убита двумя ударами ножа. Дело оказалось у того же следователя ВАО.

В четвертый раз трагедия произошла снова в Измайловском лесопарке. Вчера утром женщина, прогуливающаяся по утреннему лесу с болонкой, увидела темнеющее на фоне серого утреннего снега пятно. Она приблизилась и увидела мертвое тело Ф. Теперь следователь имеет у себя в производстве четыре дела по факту убийств с одинаковым почерком.

Сколько еще должно случиться смертей, чтобы зверь был найден и предстал перед лицом правосудия? Поверьте, ваш автор не склонен к оголтелой оппозиционности любым государственным действиям или бездействиям. Но не тот ли это случай, когда власти следует признать: она бессильна! Так сколько еще должно случиться смертей?

Между тем «ГН» еще в октябре 2003 года заявляла, что в столице действует маньяк и правоохранительным чиновникам нужно приложить максимум усилий для того, чтобы снова не пролилась кровь. В ответ – молчание...

Ведущий рубрики Степан Шустин

Газета «Главная Новость»,

29 января 2004 года

ПРИЗРАК ТЬМЫ, ИЛИ КУДА УХОДИТ ДЕТСТВО

Мы вошли в стадию самоуничтожения. Это очевидно. До исчезновения самой сильной и свободной нации остались считаные годы. Россия избрана международным терроризмом в качестве плацдарма для безопасной демонстрации своих возможностей, он поражает когда-то могучий организм извне, а вошедшая в стадию криза опухоль точит его изнутри. До воссоединения болезней осталось ровно столько, сколько организм сможет противостоять этим, неумолимо двигающимся навстречу друг другу, процессам.

Судебная реформа в стране завершена – докладывает в Кремле самый главный из судей. И завершена, докладывает, успешно.

Мы вышли на новый уровень раскрываемости преступлений – сообщает самый главный милиционер на том же заседании.

Борьба с должностными преступлениями ведется самым беспощадным образом – уверяет председатель вновь образованного Совета по борьбе с коррупцией. Вдвое увеличен ВВП. Возросли пенсии и заработная плата. Внешние долги выплачиваются в срок, и даже в большем размере, чем планировалось. Инфляция падает, доходы растут, и бедных действительно становится меньше... потому что самые слабые из них постепенно вымирают.

Но оставим экономику экономистам, прекрасно понимающим, что с такими темпами развития ту же Норвегию страна сможет догнать только через 200 лет. Обратимся к болезни, уничтожающей нас изнутри. И дело даже не в беспечном существовании в Москве ненасытного людоеда, убивающего с регулярностью отливов и приливов девушек, почти детей. Речь об органах, докладывающих об усилении (чтобы не сказать – мощи) своих позиций, – тех, кто призван этого людоеда искать. Пока международный терроризм, боевики которого в подавляющем большинстве своем не умеют ни читать, ни писать и состоят из отбросов общества Иордании, Сирии, Саудовской Аравии, невероятным образом материализовался в России, насилует и уничтожает наших детей сотнями, в одном из самых крупных городов мира, в нашей столице, гуляет на свободе такой же отмороженный, только наш, доморощенный. Много ему не надо, он режет по одной девочке в месяц. Морально, физически и технически усовершенствованные милиция, прокуратура и суд (о чем в Кремле было доложено с гордостью) пока не в состоянии даже назвать имя того, кто завтра, быть может, прирежет чью-то дочь из этих, самоусовершенствованных.

А сегодня Москва прощается с пятой по счету девочкой, чья жизнь зависела не от их профессионализма, а только от капризов маньяка. Будем ждать. Быть может, зверь умрет сам. Если прикинуть на глаз, что ему лет сорок, то ждать нам осталось недолго: лет тридцать. В конце концов, он тоже человек. Ему свойственно грипповать, страдать от язвы желудка и коронарной недостаточности. Огорчает применительно к данному случаю только то, что политологами в Кремль доложено об увеличении средней продолжительности жизни в России на полгода. А пока, уважаемые москвичи, не выпускайте детей шестнадцати-семнадцати лет на улицу без присмотра. Дождитесь их совершеннолетия, а еще лучше – их полной зрелости. Таких зверь не преследует.

Откуда он пришел, как выглядит и сколько еще трупов будет обнаружено гуляющими поутру дамами с собачками – покрыто тьмой.

Ведущий полосы Степан Шустин

Через двадцать восемь дней после последнего из описанных событий...

...Олюнин смотрел на него долго, словно усмехаясь, потом решил все-таки снизойти до ответа. Причем ответ этот был дан в такой форме, которая никогда не избирается умными людьми в беседе со следователями-профессионалами.

– А зачем мне это нужно знать? Уж не хотите ли вы и этих двух девчонок с чуркой на меня повесить?

– Я разве говорил, что Айрапетян – «чурка»?

– А что, институт для этого закончить нужно? – огрызнулся Олюнин, который уже начал догадываться, что самое страшное только начинается.

Кряжин молча вынул из папки три чистых листа бумаги.

– Этот – для объяснений по факту нападения на девушку двадцать четвертого декабря в Северо-Западном округе. Этот – по факту убийства девушки за Музеем Вооруженных сил двадцать пятого. Этот – по факту убийства Айрапетяна на Парусном проспекте. Можешь приступать.

Олюнин посмотрел на листы, набрал в рот слюны, перегнулся через стол и плюнул на них, стараясь попасть на все одновременно. У него получилось.

Пожевав губами, советник вынул из кармана платок и столкнул листы на пол.

– Потом поднимешь. И сопли свои с них сотрешь.

– Мусора сотрут, – лицо Олюнина горело огнем, он был похож на невменяемого.

– Посмотрим, – глубокомысленно изрек Кряжин. – А пока информация для размышлений. Ты знаешь, кто такой Айрапетян?

Шустин, который с каждым часом молчал все больше и уходил в себя все чаще, посмотрел на капитана: а он знает? Шустин вот, к примеру, нет. На лице Сидельникова таилось спокойствие, которого не было все эти дни. Репортера это настораживало. Быть может, именно это и было причиной того, что он замыкался в себе.

– Знать не хочу, – проскрипел Олюнин. Ему очень хотелось курить, но теперь покурить ему не дадут.

– Тогда я расскажу. Тимур Айрапетян, или просто Тима, – вор в законе старых кровей. Не мне объяснять тебе, что это значит. Но я объясню для присутствующих. Айрапетян строго чтит, теперь уже – чтил, воровские понятия. Не связывал себя узами брака, не имел детей. Не служил в армии и не состоял ни в пионерах, ни в комсомольцах. Ни дня нигде не работал и никогда в жизни не заполнял налоговые декларации. Садился тогда, когда того требовали интересы дела, а не по пьяни и отмороженности, и все статьи в его послужном списке – исключительно 144 и 158 [1]. Тима был «вором» настоящим, он не купил «корону» за бабки, а это значит, что он имеет, теперь уже – имел, невероятный авторитет в преступном мире России...

У Федула дрогнула рука, и Шустин, обратив на это внимание, машинально посмотрел на лицо убийцы. Посмотрел – и не поверил своим глазам. Сквозь загрубевшую на ветру кожу проступала мертвенная бледность, хотя еще мгновение назад на щеках Олюнина пылал пожар.

– Так вот, это значит, – рассматривая Федула, молвил советник, – что теперь твоя жизнь раскололась на две половины. До того момента, когда я объявлю всему блатному миру столицы имя убийцы Айрапетяна, и после этого. Они бы нашли убийцу сами, не полагаясь на органы. Так они всегда и делают. Но имя мое, Олюнин, – гарантия качества. Брэнд. Зачем искать сейчас? Когда Кряжин скажет: убийца Айрапетяна – не Олюнин, тогда и нужно ударяться в поиски.

Шустин был немало удивлен, когда увидел Олюнина, опустившегося перед Кряжиным на колени и собирающего заплеванные листы. Когда он в следующий момент появился над столешницей, на лице его не было и следа того презрения, коим светилось оно до монолога советника.

– Я все помню, гражданин следователь. У меня хорошая память, – плебейски лепетал Олюнин, вытирая рукавом листы. – Я и о лесопарке расскажу, где у девочки сумочку отобрал, и о другой девочке, за музеем... Я все напишу подробно. Но Айрапетяна не возьму. Хоть режьте здесь – не возьму! – слюна вновь вылетела из его рта, но на этот раз осталась на подбородке.

Кряжин понимающе покачал головой.

– Олюнин, а как насчет шести девочек перед этим?

Взоры всех, кто находился в дежурной части, обратились к советнику.

Олюнин замер, в глазах его появилось то выражение, которое бывает в глазах антилопы, которую ухватил за горло лев.

– Шести девочек?.. – Этого никто не слышал, но все догадались по движению его губ.

– Это же вы убили их, Олюнин?

– Да...

Начало...

У каждого государственного служащего раз в году должен случаться отпуск. Когда он не случается, служащий начинает хиреть. Не может такого быть, чтобы у служащего, особенно государственного, ни разу в году не случился оплачиваемый отпуск. Это право закреплено Конституцией. Значит, существует.

Но другое дело – когда. Взять, к примеру, коллектив государственных служащих категории «А», размещенных в пятнадцатом доме с литерой (тоже «а») по улице Большая Дмитровка (для приезжих и гостей столицы – это Генеральная прокуратура). Стоит только взять в руки график отпусков, как все сразу встает на свои места.

Генеральный прокурор – июль.

Первый заместитель – август.

Начальник Следственного управления – июнь.

Начальник отдела по надзору за следствием и дознанием – июнь.

Начальник отдела Следственного управления – август.

А в конце списка: следователь по особо важным делам Вагайцев Александр Викторович – декабрь.

Справедливо ли интересоваться, почему у советника юстиции Вагайцева отпуск в декабре, а, к примеру, у Ельца, первого заместителя Генерального, – в августе? Кто-то же должен идти в декабре, коль скоро август занят?

Если так рассуждать, то стоит обратиться к реальности! Давайте и Генеральный в декабре поедет отдыхать, и Елец поедет, и начальник отдела за следствием и дознанием, и Смагин! А кто тогда, спрашивается, в период с июня по август будет надзирать, расследовать, дознавать и брать под контроль? Один Вагайцев?

Быть может, была еще причина. Вжиться в коллектив – дело нехитрое, если ты открыт душой, всегда готов прийти на помощь или просто добрый человек. Именно этих качеств у «важняка» Вагайцева если не хватало, то присутствовало ровно столько, что все равно они были незаметны. Если вы не доверяете людям, вас будут обкрадывать, если вы относитесь к ним хуже, чем к себе, вас будут презирать.

Между тем во всем должен содержаться смысл, а потому, если первый заместитель Генерального по графику идет в отпуск в августе, то Вагайцев должен увидеть море, на берега которого рвется, не ранее начала зимы.

С иронией на устах старший следователь по особо важным делам Александр Викторович Вагайцев и прибыл к старшему следователю по особо важным делам Кряжину Ивану Дмитриевичу в кабинет. Тот с начала зимы решил взять под контроль состояние своего тела, а потому на обеды не ходит, перебиваясь в служебном кабинете бутербродами с кабачковой икрой.

Вошел, поздоровался, пожелал приятного аппетита. Покосился на чайник, схватил его, как Шариков хватал со стола профессора Преображенского графин с водкой, и налил себе в чистую кружку.

В прошлом году Кряжин попросил Вагайцева съездить вместо него в пустячную командировку – сам он планировал навестить родителей, – и советник Вагайцев ему в этом отказал, сославшись на чрезмерную занятость. И даже показывал на стол, на котором грозила, упав на пол, завалить полкабинета стопка дел, вынутых из сейфа. Нет так нет. Никто от отказа еще не умирал, если только это не отказ в просьбе о помиловании.

О том, что в чайнике зеленый чай, ненавистный с детства, Вагайцев узнал слишком поздно. Но делать было нечего, он проглотил его и вежливо отставил кружку в сторону.

Александр Викторович начал издалека. Знал, что с Кряжиным вести разведбеседы нельзя! С Кряжиным нужно сразу: так-то, Иван Дмитриевич, и так-то. Если можешь, помоги. Потом отслужу. Но Вагайцева неожиданно ударил под ребро бес, и его понесло.

– Вот сколько ни смотрю на него, Иван Дмитриевич, не перестаю поражаться. Сколько глубины в этом взгляде, воли, ума.

Кряжин перестал жевать и с недоумением уставился на Вагайцева. Проглотил, дернув головой, облизнулся, очищая зубы от хлебной клейковины, и потянулся к своей кружке.

– У меня в кабинете два портрета, советник. Один из них – Ломброзо. Может ли быть такое, что ты говоришь именно о нем?

Совершенно не соответствуя обстановке, Вагайцев вдруг вспомнил анекдот о Брежневе, за который Иван Дмитриевич едва не вылетел из восьмого класса средней школы, и рассмеялся. Вообще, чувствовалось по всему, что он делал не то, за чем пришел сюда. Смех его утих, и Александр Викторович грустно вздохнул. Собрался, сделал наконец-то паузу по Станиславскому, и выдохнул:

– Ты в курсе, Иван, что Вакшенов готовится стать отцом?

Вакшенов – прокурор по надзору за следствием и дознанием. Его жена действительно находилась на восьмом месяце беременности. Но было непонятно, при чем здесь Вагайцев. И еще больше Кряжину было непонятно, при чем здесь он, Кряжин.

– Товарищ Вагайцев, вы меня очень обяжете, если скажете наверняка, какого хрена вам от меня нужно. – Сунув в рот остатки бутерброда, больше напоминающего пайку вьетнамца, плененного в подвале московской братвой, Кряжин запил их остывшим чаем.

Деваться было некуда.

– Иван, меня в отпуск отправляют.

– Серьезно? – Кряжин посмотрел на часы, но интерес его относился не к стрелкам, а к календарю. – Сегодня восьмое. Если поторопишься, успеешь на вчерашнее Рождество в Лапландии.

Вагайцев едва сдержал гримасу раздражения. Ему было доподлинно известно, что Кряжин отдыхает последние три года непременно летом. Но раздражение было вызвано не этим, а пониманием того, что Кряжин этого заслуживает. Когда на Большую Дмитровку приходит «Большой Темняк» и начинает окутывать полумраком коридоры, когда сверху уже слышатся раскаты грома и вот-вот потолок пронзит огненная стрела, всякий раз ловко находящая крайнего, «Темняк» всовывают под мышку Кряжину и в девяти случаях из десяти в здании постепенно начинают просматриваться очертания предметов. Гром становится глуше, тучи укатывают куда-то на Охотный Ряд, оттуда – за Ильинку, а там и затихает вовсе.

– Иван, я ждал этого отпуска весь год, – признался, темнея душой, следователь Вагайцев. – Обещал свозить жену и тещу на Черное море. Но Смагин наотрез отказывает мне в этом, пока я не разберусь с делом Разбоева.

– Пальмы в снегу – это нечто, – качнув головой, подтвердил Кряжин. – Ты хочешь попросить меня свозить твоих в Гагры?

Вагайцев понял, что дальше «крутить луну» бессмысленно, нужно рассказывать еще один анекдот про Брежнева и идти к Любомирову, который откажет наверняка.

– Иван, я хотел попросить тебя об одной услуге...

– Разобраться за тебя с делом Разбоева и шестью образованными им трупами, – уверенно закончил Кряжин. – Нет.

Вагайцев сник. Чуда не случилось. И он уже почти напряг ноги и уныло прогнутую спину, чтобы подняться, и стал обдумывать, как облапошить Любомирова, как вдруг мелькнул луч перспективы.

– И потом, Саша, как это возможно? – помедлив, Кряжин щелкнул зажигалкой и выбросил в кабинет облачко сизого дыма. – Ты расследовал дело, а обвинительное заключение будет готовить и предъявлять другой следователь. Как это?

Старший следователь Вагайцев сглотнул и сказал Кряжину, что это возможно вполне, если соблюсти все необходимые формальности передачи дела. И Кряжин знает об этом! – однако из-за нежелания оказать услугу товарищу по службе пытается найти в законодательстве, в котором можно найти как одно, так и другое, причину отказа.



– Там только предъявить обвинительное и направить дело в суд, – выбросил последний козырь Вагайцев.

– Вот ты говоришь: «только предъявить обвинение», – Кряжин поерзал в кресле и затянулся. – А ведь, коллега, это не так-то просто на самом деле. И ты зря утверждаешь, будто это дело пяти минут. Мне нужно вникнуть в фабулу, взвесить доказательную базу, уяснить роль каждого фигуранта...

– Не нужно ничего взвешивать! – воскликнул Вагайцев. – Куда ты собирался вникать? Во все уже вникнуто! Чем, по-твоему, я занимался десять месяцев?

– Вот это и есть тот вопрос, который вызывает у меня сомнения, – сознался Кряжин. – Дело в том, что я не знаю, чем ты занимался всего десять месяцев, расследуя аж шесть убийств.

– Там только предъявить обвинительное, – вторично использовал последний козырь Вагайцев, что уже прямо свидетельствовало о его шулерских повадках. – А регистрация, разумеется, пойдет тебе. Дело, с которым я работал почти год, пойдет тебе в актив, Иван Дмитриевич. Шесть трупов по всей Москве! Не кража сыра из буфета Госдумы, Кряжин, и не отбор лицензии у очередного банка! – И выражение лица Александра Викторовича приняло тот вид, который, по мнению его хозяина, должен был поставить в этом разговоре точку. – Я теще обещал... С женой... Ну? И бутылка настоящего «Хеннесси».

– И «Вдова Клико»?

Отпускник махнул рукой: «И оно, шампанское!..»

– И ящик «Миллера»?

Вагайцев, о скупости которого на Большой Дмитровке ходили легенды, стиснул зубы. Но деваться было некуда.

– Ящик в двенадцать бутылок, – попробовал выгадать четыре сотни он.

– Никак нет, – возразил Кряжин. – В двадцать четыре. Или ступай к Любомирову.

Вагайцев с минуту думал, после чего сказал: «Ладно. Хотя знаешь... В общем – ладно. Заметано».

Поблагодарил, хотя и скомканно – Кряжин виноват, сам все испортил, – и прикрыл за собой дверь.

Советник переместил сигарету в угол рта и склонился над телефоном с громкоговорящей связью. Такие обычно устанавливаются для проведения селекторных совещаний.

– Ну, так как?

– Ушам своим не верю, – раздался из телефона голос старшего следователя Любомирова. – Ты развел Вагайцева на бабки?! Я был уверен на все сто, что он скорее не уйдет в отпуск, чем начнет тратиться на чужое спиртное.

– И я не верю, – прозвучал из того же устройства голос старшего следователя Черкалина. – Это первый случай, когда Шурика «разбавили».

– Мне вот только последняя фраза... – встрял Любомиров. – Иван, что значит – «или ступай к Любомирову»?

Советник улыбнулся, потому что видеть его собеседник не мог. Но тут же улыбку убрал, потому что собеседник его хорошо слышал.

– Я бы мог назвать Харитонова, Ульникова, Мараева. Мог и Любомирова, что и сделал. Где мой коньяк?

– Уже несу, – Любомиров помедлил. – Один «Белый аист» от всех. Как и бились. Или сам зайдешь, когда свободен будешь?

– Вот поэтому я тебя и назвал! – уже не тая улыбки, бросил советник. – Именно поэтому! Чтобы через пять минут предмет пари стоял на моем столе.

И тут же был вынужден отключить связь, потому что в дверях снова появился Вагайцев.

– Иван Дмитриевич, я вот только сейчас подумал. А откуда ты знал, что мне осталось только обвинительное заключение предъявить? Кажется, я первый об этом не говорил.

Кряжин долго мял в пепельнице окурок. И через мгновение настроение Вагайцева было испорчено окончательно.

– Меня утром Смагин встретил, просил забрать у тебя дело. Я согласился.

А еще через мгновение он воссиял.

– Я пошутил. Купи теще на эти деньги абонемент в солярий в Гаграх.

Покрытую отпечатками пальцев шести «важняков» управления бутылку коньяка «Белый аист» советник отнесет домой, в квартиру в Большом Факельном переулке. Но пригубить и рюмки из нее ему так никогда и не удастся.

Глава первая

Как он тогда добрался до дома, Разбоев помнил плохо. Следует сказать больше – он вообще ничего не помнил. Из осколков прожитого вечера после целого дня мучительного похмелья вставали какие-то чудовищные, нереальные картины: то он сидел на какой-то лавочке. То в старой беседке Измайловского лесопарка выпивал с Гейсом, а потом Гейс изо всех сил бил его ногами в живот. Из этого следовало, что он, Разбоев, был с Гейсом сначала в мире, а потом Гейс был с ним в разладе.

Несколько последних лет жизни Разбоева не отличались разнообразием. Утром он с кем-то встречался, все больше с людьми малознакомыми, потом наступало облегчение благодаря раздобытому таки спиртному, после чего Разбоев или просыпался в ночном лесу, замерзший, голодный и без курева, или бывал бит. Последнему он никогда не возмущался, потому как привык, привыкли к этому и те, кто с ним пил. Выпивка должна обязательно закончиться оплеухами Разбоеву – так проходили все вечера.

Человек может подняться исключительно двумя путями – с помощью собственной ловкости или благодаря чужой глупости. Борис Андронович Разбоев ловкостью не отличался никогда. В противном случае он ни за что не превратился бы из младшего научного сотрудника НИИ синтеза в опустившуюся личность. Возвышаться же посредством использования чужой глупости Разбоев считал делом низким и неблагодарным.

Из всего, что Разбоев имел еще каких-то три года назад: квартира, двухуровневый гараж в районе пересечения шоссе Энтузиастов и Буденновского проспекта, автомобиль «ВАЗ» десятой модели и дача на Рублевском, – на сегодняшний день оставалась квартира.

Когда от Разбоева ушла жена, он воспринял это с великой скорбью. «Ушла жена», – сказано бледно и буднично, звучит это так же привычно, как «сходить в булочную». Было не так.

Однажды вечером младший научный сотрудник поехал в Шереметьево, чтобы убыть в Омск на коллоквиум теоретических физиков. Жена завернула ему колбасы, «Пошехонского» сыра, пару оладий и порезанный хлеб, уложила все это в портфель, попросила, чтобы он вернулся побыстрей, хотя длительность коллоквиума зависела явно не от него, и поцеловала в щеку.

За двадцать минут до начала регистрации прибыл еще один младший сотрудник НИИ синтеза, коллега Разбоева, и сказал, что у него в Омске живет дядя, он только что об этом узнал, а потому руководитель научного проекта против не будет, если вместо Разбоева полетит коллега.

Из сказанного Борис Андронович вывел две вещи: его роль в проекте вовсе не та, о которой говорил руководитель проекта, поскольку для проекта нет никакой разницы, кто будет принимать участие в коллоквиуме. Второе – та беззастенчивая наглость, с которой коллега вмешивался в научную деятельность его, Разбоева.

– Что, ты только двадцать минут назад узнал, что у тебя дядя в Омске? – с нескрываемой досадой уточнил Разбоев.

– Ты же физик, Боря. Как можно так однозначно трактовать ситуацию? Я только сейчас узнал, что будет поездка в Омск.

Разбоев, сдав билет и полномочия представителя коллеге, сел в маршрутное такси и убыл домой.

Женой он дорожил. Она досталась ему в тяжелой, неравной борьбе с соперниками, превосходящими его по всем параметрам. Маришу он полюбил с девятого класса школы, а к выпуску воспылал к ней неюношеской страстью. Им было по семнадцать, выйти замуж за ученого или лейтенанта еще было признаком хорошего вкуса, они решили пожениться. Свадьба была назначена через три года, когда Разбоев закончит четвертый курс физфака. Нечего и говорить о том, что Мариша, повидавшая к тому времени многое и многих, испытания временем не выдержала и оказалась в руках Разбоева, уже будучи бывшей в употреблении. Боря погоревал, однако женился.

У входной двери он оказался около трех часов ночи. Вставил ключ, вошел, разулся, стараясь не разбудить Маришу, и прошел в квартиру. Под дверью спальни горел свет, и он приятно поразился тому, что жена, думая о нем и зная о последних катастрофах в воздухе, не может уснуть. С мягкой улыбкой на лице он приоткрыл дверь и, не показываясь в проеме, решил обыграть предстоящую негу:

– Я слышал, теоретический физик в командировке. Как насчет физика-практика?

Мариша была в спальной, он чувствовал это хорошо – когда говорил, слышал шуршание одеяла. Поняв, что напугал жену, пристыдился и, смущенно улыбаясь, вошел в комнату в одних трусах.

Сказать, кто напугался сильнее – волосатый, словно Челентано, мужик в постели у Мариши или Разбоев, – было трудно.

Мужик лежал на спине, Мариша сидела на нем, успев лишь набросить на этот застывший памятник архитектуры одеяло, Разбоев стоял в трех шагах от монолита и оглушительно молчал.

Первым просекло незнакомца. Прикинув на глаз, что Разбоев, даже вооружившись топором, ничего плохого сделать ему не сможет, он сдвинул с себя чужую жену, осторожно встал, покачивая мускулистыми конечностями, оделся и вышел. Через минуту где-то в глубине квартиры клацнул английский замок. В спальне остались двое. Мариша сказала:

– Боря, это не то, что ты думаешь.

Если бы Разбоев был мужчиной, он ударил бы давно. Задолго до того момента, как Челентано поднялся с постели. И не Маришу. Но Разбоев был больше теоретик, чем практик, поэтому молча вышел из спальни, оделся, нашел в шкафу старое одеяло и улегся на диване. Он ждал, что Мариша сейчас выбежит из комнаты в одном исподнем, то есть в комбидрессе, который никогда ранее не надевала на ночь для Разбоева, бросится к его ногам и будет молить о прощении.

Но она не шла. Ну что ж, как только она окажется у его ног, он заложит руки за голову и уставится в потолок. Она будет кричать о минутной слабости, о том, что он всю жизнь отдает науке, не оставляя ей даже самую малость для отдохновения ее души. «Я ученый, – скажет он ей, не меняя позы. – И принадлежу науке целиком. И ты знала, за кого выходила...»

Нет, нет, он так не скажет. В прошлый раз, когда разговор выкатился на эти рельсы, Мариша парировала не задумываясь: «Я выходила за мужика, который обещал мне Нобелевскую премию и дом в Ницце». И он действительно обещал, поэтому тогда у Мариши был шанс гордо уйти от темы, заявив, что он оскорбляет ее сплетнями, верить в которые мужчина не должен.

Он скажет: «Я выше бытовых убийств и гнусных разборок. Я ученый. А потому завтра, когда я приду с работы, я хочу видеть вторую половину шкафа пустой и одну зубную щетку в ванной». Решено. Для нее, сидящей у его ног, это будет настоящим ударом.

И Разбоев почувствовал себя так, словно схлопотал нокаут, когда услышал в спальне характерный щелчок на стене, означающий, что Мариша погасила в комнате свет. Следом чуть скрипнуло бывшее супружеское ложе. И наступила тишина.

Разбоев привстал на локтях, чтобы проверить, не ослышался ли. И вынужден был признать – ему не почудилось. Мариша легла спать.

До пяти часов утра он ворочался на диване, хрустел зубами и думал о том, как встретит наступающее утро в одной квартире с этой стервой. Как это будет выглядеть, что он будет говорить и что при этом делать, Разбоев не представлял. Перед глазами его, словно застывший кадр на экране кинотеатра, стояла холодящая кровь картина: мускулистый верзила, покрытый черным мехом, и точеная фигура Мариши. Воображение откручивало пленку назад, и вот он видел, как Мариша стенает от изнеможения, как рычит волосатый, как она изгибается в оргазме и как он выгибается дугой, испытывая то же самое одновременно с ней. Черт возьми! Разбоев очень редко испытывал то же самое одновременно с женой. А волосатый кричал в ту же секунду, когда кричала Маришка! Притерлись, сволочи!..

Пленка срывалась с катушек, и Разбоев уже видел, как она, склонившись, делает верзиле минет. А он скребет пальцами по его, разбоевской, простыне, кричит: «Давай, давай еще!..»

И Разбоев чувствовал, что сходит с ума.

Когда за окнами занялся рассвет, дверь в его комнату приоткрылась. Он приподнял воспаленные веки и увидел жену. Она стояла в проеме, свет из комнаты просвечивал ее ночную рубашку насквозь, и ему вдруг захотелось ее, теплую, нежную...

Она молча подошла, стянула с Разбоева одеяло и разорвала на его груди рубашку. Не ожидавший такого напора, Разбоев вдруг почувствовал, как его охватывает горячая волна. Она сдернула, склонилась и...

И он опять почувствовал, что сходит с ума. Такое было в их жизни впервые. Осмелев после первого припадка страсти, он повалил ее на пол и стал насиловать. Вспоминал верзилу и вкладывал в свои движения столько сил, сколько наверняка не вкладывал тот. Мариша извивалась, кричала, царапала ногтями палас, а он наваливался на нее всем телом, толкал ее вперед и глухо выкрикивал: «Шлюха!.. Грязная шлюха!.. Ты этого хотела?!»

Он слышал то, что говорит, но не чувствовал, что обижает ее. Напротив, она, скребя пальцами по его спине, выдыхала: «Еще... Еще...»

Когда рассвет наступил окончательно, он вышел из нее, даже не изумляясь тому, что впервые в жизни занимался сексом с женой несколько часов кряду, не останавливаясь.

– Ты сумасшедший, – едва слышно прошептала она влажными губами. – Где ты этому научился?.. А я-то раньше думала, что ты у меня секс-символ...

– Не может быть, – злорадно проскрежетал Разбоев. – Это как?

– Я думала, что секс ты только символизируешь.

Утром все выглядело вполне пристойно. Окрепший духом Разбоев, словно перерожденный, сидел на кухне, жевал бутерброд с колбасой и всем своим видом напоминал мужика, отразившего прошлой ночью нападение на его жену. Поглядывая на Маришу хозяйским взглядом, он бросил, потому что хоть что-то на эту тему бросить был обязан:

– Ты смотри, Мариша. Раз адюльтер, два адюльтер, а потом мне за убийство что, в тюрьму садиться?

– Да брось ты, Борьчик. Скажешь тоже – адюльтер. Какой он адюльтер? Так, торгаш с Черкизовского.

Вечером он снова был неузнаваем. С порога набросился на нее, раздел, уложил на пол и не любил, а насиловал.

«Кого ты принимала сегодня? – восклицал он, стараясь делать это как можно резче и сильнее. – Он был так же силен, как и я?»

Она ничего не отвечала, лишь удивлялась преображению мужа. Она почувствовала, что Разбоев каждый раз, когда соединяется с ней, мстит. Мстит жестоко, получая удовольствие не столько от секса, сколько от унижения ее под ним. И вершин удовольствия он достигает именно тогда, когда начинает чувствовать, что на сегодня отомстил достаточно.

Бить ее? – тонкая натура этого не позволяла. Какая радость от ее разбитого лица? Ее нужно унижать. А разве есть лучший способ унижения женщины, чем...

Он представлял Маришу семнадцатилетней девушкой, отдающейся первому встречному через час после того, как она сказала Разбоеву «да» – разве можно за это не мстить?

Вскоре на работе начались неприятности. Он провалил один проект, помог провалить проект профессору, взявшему его ассистентом, и вскоре из младшего научного сотрудника стал лаборантом. Но это Разбоева уже не волновало. Он вел «свой» проект, и все остальное казалось ему вторичным. В начале две тысячи первого года его попросили уволиться по собственной инициативе, дабы не портить трудовую книжку нежелательными записями.

Новость о том, что муж занялся коммерцией и стал работать на Черкизовском рынке, Мариша сначала восприняла с удовлетворением. Все, с кем она переспала за годы замужества, были людьми достатка и свои трудодни зарабатывали именно как хозяева торговых мест.

Через два месяца бывший физик-теоретик Разбоев, так и не сделавшись торговцем, совершил то, что обычно совершают простаки, оказавшись в сетях среднего и мелкого бизнеса. Он влез в долги. Пришлось продать новенькую «десятку», купленную всего за месяц до включения «счетчика».

После утраты машины Мариша ясно различила перспективы будущего и задержалась в квартире Разбоева ровно настолько, сколько требуется для сбора личных вещей. Она была даже рада такому обороту.

После ухода Мариши Разбоев держался неделю и после этого запил. Через месяц, в состоянии дикого тремора души и тела, Мариша его подловила и повела в суд для развода и раздела имущества. Так у Разбоева осталась одна квартира, и он уже давно бы продал ее и пропил, если бы она не принадлежала в долях и его сестре. Понимая, что брату Боре жить осталось совсем недолго, сестра наотрез отказалась давать согласие на продажу квартиры, а судиться с ней у Разбоева не было ни сил, ни времени. Утро он начинал в тяжелом состоянии, вспоминал Маришу, жаждал секса, снова представлял ее с волосатым, хотя в суде она появилась с каким-то блондином, и всякий раз пытался опохмелиться в последний раз, чтобы на следующий день начать приводить себя в порядок, возвращаться к нормальной жизни и... И к сексу, жизнь без которого, почувствовав его по-настоящему, Разбоев уже не представлял. Другое дело, что было не с кем. Один раз попытавшись с какой-то случайной дамой, образ которой наутро вспомнить не мог, сколько ни силился, он почувствовал разочарование. Нечто среднее между теми ощущениями, что были до измены Мариши, и полным отсутствием ощущений.

И он понял, что помимо организации счастливой жизни, так легко упущенной, помимо достатка ему нужна еще и Мариша. Обязательно Мариша, либо... Либо кто-то, кто походил бы на нее.



Глава вторая

Уголовное дело, состоящее из пятнадцати томов, переместилось на стол Кряжина. Вагайцев, прощаясь до января, горячо поблагодарил его за дружескую поддержку. Горячность эта была вызвана в первую очередь тем, конечно, что Кряжин сэкономил коллеге несколько тысяч рублей, которые тому тратить не хотелось. Даже в качестве благодарности за эту помощь. Вряд ли Кряжин принял бы это очень сложное дело, не подойди к нему Смагин и не попроси:

– Иван, нужно толковое обвинительное заключение. Это дело не может развалиться в суде. Точнее, не должно. Вернее – мы обязаны сделать все, чтобы оно не развалилось. Москва шумит, но ждет не героя, а убийцу.

Вагайцев был следователем грамотным и не относился к той породе «важняков», которые считают дело завершенным, когда из-под пера арестанта начинает выползать фраза: «Явка с повинной». В случае с делом Разбоева у него имелась хорошая доказательная база, предоставленная МУРом, готовность подозреваемого идти на контакт и подлежащие однозначному восприятию результаты экспертиз.

Таких людей, как Разбоев, живущий на самом дне темного водоема и без работы, просто так дяди-миллионеры в бабочках под накрахмаленными воротниками и с золотыми очками не защищают. Дело с шестью трупами, нашпигованное сексуальными подробностями, – как раз тот лакомый кусок, на котором мэтры от адвокатуры делают себе имя. За такие дела, то бишь за право защищать бездомного серийного убийцу, правозащитники дерутся. Наверное, среди них даже установлена очередь, как на право покупки холодильников в начале девяностых.

Шесть трупов по Москве, обнаруженные в течение первых пяти месяцев две тысячи третьего года и полутора месяцев две тысячи четвертого. Убийца, задержанный за день до того, как страна праздновала восемьдесят шестую годовщину... или как теперь называют? – День защитника отечества. Журналистская братия, раздувшая скандал так, что звезды на Спасской стали еще более рубиновыми. А еще многочисленная, сплоченная толпа родственников убиенных, желающих попасть в суд и увидеть, как состав суда будет резать Разбоева на ремни и раздавать те ремни каждому из участников процесса на память. Вот краткий список причин, почему дело завершать должен был не Вагайцев, которому дело было лишь до ремней на чемоданах, а Кряжин. Между куском и ртом произойти может многое. Не сказать, что у Ивана Дмитриевича, советника юстиции, в тот момент не было работы. Просто он был единственным в управлении, кто мог быстро разобрать пятнадцать томов, познать истину и выбить почву из-под ног у защиты.

Дело оставалось за малым – собрать воедино все доказательные звенья и сковать из них прочную цепь, сорваться с которой убийца не сможет даже при помощи Центра судебной медицины имени Сербского. Борис Андронович Разбоев признан вменяемым. Значит, подсуден. Осталось это лишь доказать на нескольких десятках листов, перевернув несколько тысяч уже исписанных.

И он перевернул первый.

Уголовное дело по факту убийства девушки (Кряжин не стал вчитываться в имя) 15 июля 2003 года.

Тогда еще не установленный убийца, пишет следователь районной прокуратуры Восточного, в Измайловском лесопарке изнасиловал, а после убил.

Никаких вырезанных звезд на теле, ножевых ранений всего два. Просто надругался и убил. Просто... Скажи это слово родителям этой шестнадцатилетней девчушки – пожалуй, глотку перервут. Это для следователя такой вариант – простой. Родители, они не знают, что иногда таким девчушкам, как их дочь, груди отрезают, расчленяют тела, словом... Кряжин расследовал одно такое дело среди множества своих прочих.

Но вот тогда Кряжину стало по-настоящему страшно. Идиот прокурор – не хочется называть округ, который он возглавляет, – прислал на эту «расчлененку» девчонку лет двадцати пяти – следователь, однако. После вуза – сразу в прокуратуру. Романтики захотелось. Ее рвало так, что Кряжин вызвал «Скорую». Заодно и двум участковым тамошнего РОВД, которые уже не в силах были отгонять полчища навозных мух. Собирать потерпевшую никто не хотел, поэтому собирал Кряжин. Закинул в рот две таблетки валидола – больше для запаха, надел перчатки и собирал. По всей четырехкомнатной квартире. Глотал слюну, грыз валидол, и с каждым новым фрагментом, подбираемым с пола, успокаивал девчонку-следователя. Прикрикивал на участковых и впотай материл окружного прокурора. А потом, через пять часов, запершись в кабинете, пил стаканами водку и не отвечал на телефонные звонки.

Так что этот случай, что ни говорите, – просто убийство.

Осмотры, заключения, справки, постановления...

Он отложил в сторону первую папку и распахнул вторую.

Южный административный округ. Парк Царицыно. Ей семнадцать. А он сделал с ней то же самое, что сделал с первой в лесопарке Измайлово. Тоже просто убил. Два ножевых, одно из которых в сердце, второе, как и в первом случае, в легкое.

И снова осмотры, справки, постановления, допросы и заключения. И фото девушки.

Кряжин поиграл глянцевым зайчиком на стене кабинета. Мила, вне сомнений. Была.

И нашел дело третье. Западный округ, конечно, опять лесопосадки, опять два ножевых, перед которыми было насилие. И это дело толще остальных. Кряжин перелистал его веером, как перелистывает курсовую преподаватель физики, оценивая количество прилагаемых к работе схем и графиков.

Нет, дело толще не потому, что вдруг появились свидетели. Просто следователь прокуратуры Западного округа оказался более щепетильным в отработке такого преступления, как убийство, сопряженное с изнасилованием.

А вот и дело четвертое. Возбуждено прокуратурой Восточного округа тем же следователем, что и в первом случае, и – о, чудо! – у него хватило наконец-то ума передать дело в Генеральную прокуратуру. Это кто же такой сообразительный в прокуратуре Восточного округа? Через пять или шесть листов Кряжин нашел фамилию и, не узнав, пожал плечами.

До обнаружения трупа в ночь под Рождество в лесопосадках Измайлова этот следователь складировал у себя все четыре дела. Все, кто возбуждал последующие уголовные дела, видели связь с предыдущим, и дело отправлялось к следователю, осматривавшему труп в лесопарке.

Кряжин пожевал губами и откинулся на спинку кресла. Он сейчас готов биться об заклад, что этот следователь, поняв, что второй труп – не последний, и увидев характерный почерк маньяка, не одну неделю потратил на то, чтобы выяснить, не было ли подобного случая до того злополучного дня, когда его вызвали описать в протоколе картину неподалеку от остановки девяносто седьмого автобуса в Измайловском лесопарке.

Но следователь ничего не нашел и взвалил себе на спину крест. Потом пришлось присоединять дело с трупом в лесопосадках Тропарева – третье по счету. А после – с трупом в лесопосадках Измайлова. И вот тут он мог вздохнуть с облегчением. Налицо был тот случай, когда под давлением не столько закона, сколько общественности пора было передавать кипу уголовных дел в Генеральную прокуратуру. Так кипа оказалась у Вагайцева.

А потом в Северном округе в лесопосадках близ стадиона «Молния» была убита очаровательная семнадцатилетняя девочка.

А потом – еще одна. В Юго-Восточном округе, в лесопосадках Жулебина. Дело было без четверти десять вечера двадцать второго февраля, а через час МУР задержал Разбоева.

Больше убийств не было.

Отодвинув от себя дела, Кряжин встал и прошел к окну. За ним, кружась под неслышимую человеческому уху музыку, танцевали мириады снежинок. Чуть дальше, за белесой пеленой, сотканной танцем, виделась ограда, за ней – торопящиеся попасть в теплые помещения люди.

По привычке он подошел к карте Москвы и осторожно загреб из картонного ящика, чтобы не уколоться о булавки, несколько красных флажков.

Последний раз он, советник, так «флажковал» людоеда Саина. Нет, тот не ел людей. Предпочитал телячьи отбивные, запиваемые «Киндзмараули». Но людей Саин угробил столько, что иначе как людоедом его не назовешь.

Саин резал в Бирюлеве, в Медведкове, в Химках и Нижних Котлах. Резал ради сережек, колец, сотовых телефонов и пары сотен рублей в кошельках. Уроженец Украины упрямо шел на мировой рекорд по количеству уничтоженных человеческих жизней, но не дотянул и до национального. На двенадцатой по счету жизни он почувствовал гон и вдруг решил снова стать украинцем. Затосковал по родине и засобирался в дорогу, на ридну Черниговщину. Но был снят Кряжиным с фирменного Москва – Киев за две минуты до отправления.

Тогда он его лежку огораживал теми же флажками. Было это два года назад.

Когда на карте появился рисунок, Кряжин сел на стол и закурил.

Да, теперь можно сказать точно: помотало бедолагу по столице. О Разбоеве речь. Всмотревшись еще пристальней, Кряжин вдруг наклонил вбок голову, что означало крайнюю степень задумчивости, и снова полез в карман за сигаретами. Привычка носить пачку в кармане даже в кабинете тоже отрабатывалась годами. Сколько раз он, молодой следователь, будучи срочно вызванным, оставался на весь день без сигарет...

– Интересное кино, – пробормотал он, разглаживая перед картой подбородок. В зубах его дымилась сигарета, и дым этот нестерпимо выедал глаза. – Очень интересное. А Вагайцев говорит, что с Разбоевым можно и не встречаться. Как же тут не встретиться?..

– А где он, кстати, жил до «Красной Пресни»? – тут же спросил он сам себя.

Ответ советник нашел в последней папке за подписью Вагайцева. Перепроверил его с документами в первых папках, и вышло: улица Парковая, с домом и квартирой.

– Парковая? – наморщил виски Кряжин. – Парковая...

Очень хотелось подойти к карте и прекратить натужное воспоминание, но он заставил себя высидеть на месте и через две минуты пошел проверять свою память.

И с удовлетворением отметил, что оказался прав. Улица Парковая находится как раз в Восточном округе, неподалеку от мест первого и четвертого убийств.

– А вот это кино уже не столь интересно, сколь удивительно, – он снова уселся на стол и на ощупь поискал за спиной пепельницу. – Как же тут не встретиться?

И уже не обращал более внимания на карту. Раскидал по столу тяжелые папки и стал распахивать их на том месте, где было хоть одно стороннее мнение о Разбоеве. Таковых оказалось мало, все больше мнения казались специально подготовленными для обвинительного приговора суда, а потому он обратился к тем документам, которые обязан собрать каждый следователь перед тем, как передать дело прокурору на подпись для отправки его в суд.

«Характеристика» – именовался документ из МГУ, где совсем еще молодой Б.А. Разбоев готовился стать физиком-теоретиком. «Для предъявления по месту требования». Такое впечатление, что это не Вагайцев запрос делал, а сам Разбоев отпросился из «Пресни» у «хозяина» («Мне за характеристикой сходить»), пришел в альма-матер и сказал: «Дайте мне реноме для кое-куда».

Ага... Кряжин растер пальцами подбородок и принялся искать истоки формирования нынешних коварных помыслов маньяка в анналах истории...

Из первых же фраз в документе становилось ясно, что тот, кто характеристику давал, не вспоминал бывшего студента, а думал, как побыстрее избавиться от севшего на шею прокурорского.

«Разбоев Б.А. обучался в МГУ в период с 1984 по 1989 г...»

«За время обучения проявил себя человеком скрытным, подозрительным. Рвения к учебе не проявлял».

После прочтения вынужден был согласиться с тем, что характеристика давалась не бывшему учащемуся, а уже нынешнему обвиняемому. Делается это так: приезжает следователь и говорит: «Здравствуйте. Мы по поводу одного вашего бывшего студента. Он сейчас маньяк. Не могли бы вы дать ему объективную, беспристрастную характеристику?» После этого поди напиши, что маньяк проявлял недюжинный интерес к истории Средних веков и художественной самодеятельности.

Кстати, зачем Вагайцеву понадобилась характеристика из юности подозреваемого? Искал корни преступности в младых порывах души убийцы? Тогда где характеристика из школы? Где из детского сада? Воспитательница, вспомнив Разбоева, должна была вспомнить и такую сценку:

– Боря, ты зачем на ромашке гадаешь?

– Я не гадаю, Марьванна. Я выдираю из нее лепестки.

Эх, эти следственные старания, не доведенные до конца, а потому лучше бы их не было в деле вовсе. Торопился Вагайцев в Гагры, ох, торопился... Кряжин поморщился. Полужестов он не любил. А непоследовательность в работе просто презирал.

А это что? Ага... Кряжин саркастически оскалил золотой «глазной» зуб, потому что прочел текст еще раньше, чем разгладил складку между листами.

«Характеристика на Разбоева Б.А. Жильца пятой квартиры. Неженатого.

Разбоев Б.А. характеризуется в основном положительно. Помогал ввинчивать лампочки в подъезде, строил детям ледяную горку. Из отрицательных качеств: курит. Выпимши бывает редко, только по праздникам. Гонял кошек и голубей. В грубости замечен не был. В дурных компаниях не находился...»

«А вот последнее замечание в сем документе для суда явно не явится позитивным мазком на портрете Разбоева, – подумал Кряжин. – Маньяки с дурными компаниями как раз и не водятся и акционерных обществ для реализации своих планов не организуют. Их больше прельщает индивидуальное частное предпринимательство».

И опять, как и в случае с первой характеристикой, возникает настоящая лава вопросов. Если, к примеру, Б.А. Разбоев гонял голубей и кошек в седьмом классе средней школы, то это одно дело. Если же научный сотрудник Разбоев Б.А. занимался этим вплоть до ареста, то – совершенно другое. Но семь этих росписей, исполненных руками жиличек дома, младшей из которых, судя по почерку, лет восемьдесят, уверены, что их характеристика не самому плохому парню Боре Разбоеву поможет.

Если сейчас выдрать из сочинения Вагайцева все, что к делу не относится, то оно похудеет на несколько килограммов. Есть следователи, которые в прошлой жизни значились приемщиками макулатуры, и Кряжин был уверен, что, принеси ему декан МГУ вместе с характеристикой устав университета, тот подшил бы и его. Натура такая.

Покусав губу, советник всерьез задумался о том, что непосредственно дело он изучать еще даже и не начинал. Копнул по интересующим его вопросам, и тут же выяснилось, что, прежде чем начать, нужно отсортировать. Нарвать, скажем, закладок штук двести, разделить пополам и каждую подписать: «—» – не нужно; «+» – нужно. Да и вложить в дела по необходимости. Или же, чтобы дела не выглядели, как груда убитых петухов, просто загибать уголки тех листов, обращать внимание на которые не стоит.

Скажем, что необходимого для дела может представлять документ на 180-й странице 14-го тома, обозначенный следователем Вагайцевым как «Описание брючного ремня Разбоева Б.А.»? В деле он следует сразу после протокола личного досмотра задержанного.

«Ремень представляет собой полоску кожи, длиной 101,5 см, шириной 4 см и толщиной 2 мм. Кожа ремня с лицевой стороны темно-коричневая, с изнаночной – светло-коричневая. Пряжка металлическая, с двумя шипами, белого цвета. На стороне ремня, обратной стороне с пряжкой, имеются шесть проколов...»

Досадно. Досадно и обидно, что следователь Вагайцев не указал калибр отверстий и расстояние от крайнего отверстия до конца ремня, обратного концу с пряжкой. Вполне возможно, что этим Александр Викторович скрыл от суда истинный мотив поведения Разбоева. Можно было подумать, что Вагайцев подозревал, что Разбоев этим ремнем связывал жертву, однако нигде более слово «ремень» Кряжин не обнаружил. Ни на одной из трех тысяч семисот сорока четырех страниц этих томов.

Как не обнаружил более и слова «огнестрельное оружие».

«Наркотиков, огнестрельного и холодного оружия в карманах одежды Разбоева Б.А., – пишет Вагайцев в протоколе спустя пять минут после задержания МУРом убийцы, – обнаружено не было».

Тогда, следуя логике вещей, следует упомянуть еще и о том, что в карманах одежды Разбоева не было обнаружено: прибора ночного видения, костюма Винни Пуха, клея «БФ-12», детского ведерка и ремня генератора на автомобиль «Хонда-Аккорд».

Кряжин недовольно поморщился и мягко перелистнул страницу. Работа, которую он на себя принял по просьбе Смагина, стала казаться ему весьма энергоемкой. Лампа в его кабинете горит второй час, сослуживцы уже – кто в метро, кто в авто по дороге домой, а советник сидит и ломает голову над тем, зачем в пятнадцати томах объединенного уголовного дела так много лишних бумаг.

К двенадцати часам ночи, бегло пролистав и вникнув в каждую строку протоколов допросов и осмотров, выяснив для себя моменты, которые были очевидны для него, но оказались недоступны для Вагайцева, Кряжин набросал для себя общую схему происшествий. Основная канва, фабула преступлений для всех шести эпизодов была едина и выглядела следующим образом.

Девушка, обязательно светловолосая, возрастом шестнадцати-семнадцати лет, поздним вечером возвращается домой.

Она обязательно должна быть чуть пьяна, обязательно с сумочкой, и непременно с мобильным телефоном.

Идти она должна по безлюдной местности, по тропинке среди лесопосадок или заросшего парка со стороны остановки такси или общественного транспорта.

Нападут на нее непременно сзади. Ударят в спину, сбивая дыхание, чтобы она не смогла крикнуть, и, когда она упадет и попробует закричать, ей нанесут удар ножом в легкое.

Крик оборвется, ибо крик с пробитым легким невозможен.

В это время ее будут раздевать и насиловать. Девушка будет сопротивляться, делать это ей будет затруднительно из-за раны, грозящей кровопотерей, и она будет исходить кровью и терять силы.

Убийцу заботить это не будет. Закончив, он нанесет жертве удар в сердце и, не забрав ни рубля из кошелька или сумочки, уйдет. Но перед тем как удалиться, сделает один звонок по телефону девушки. И с ночи самого первого убийства, с пятнадцатого июля две тысячи третьего года, все матери Москвы, имеющие дочерей в возрасте жертв, будут сходить с ума, когда стекла на окнах начнет заливать сиреневыми чернилами вечер, дочери будут опаздывать, а на столах комнат вдруг будут звенеть телефоны.

«Даша (Ира, Инна...)! – будут подбегать к телефонам матери. – Это ты?» – подразумевая дочь.

«Да, мама, – заговорит веселым голосом дочь. – Я уже перед дверью, открывай...»

И отпустит на сердце, и станет сразу легко и спокойно. Мать откроет, дочь войдет.

Но хуже тем, кто в ответ на свой тревожный вопрос вдруг услышит: «Даша (Ира, Инна...) сегодня не придет домой».

«Саша (Дима, Игорь...), так это ты?» – будут удивляться матери, почему это от имени дочерей говорят их парни.

И похолодеет сердце у матери, когда она услышит в трубке слова, которые стали для шести матерей роковыми...


И еще пять дней сидел Кряжин над томами. Носил их по одному, по два домой, перечитывал под светом лампы, подкладывал под корочки чистый лист бумаги, делал пометки, как на полях, сравнивал листы одного дела с другим и откладывал вместе с делами в сторону, чтобы заняться новыми.

Минуты ползли медленно, превращались в часы, часы – в вечера, переходящие в ночи. Смагин дал две недели на все. Срок немалый, если учесть, что дело следствием завершено и на все вопросы даны исчерпывающие, все объясняющие ответы. И срок ничтожный, если вдруг выяснятся мелочи, ранее не отработанные.

Недоработки есть в каждом деле, их не может не быть. Никто не безгрешен, в том числе и следователь. Особенно если это следователь Вагайцев, торопящийся в Гагры в декабре.

Смагин Кряжина не торопил. Встречая его в коридорах, дважды за пять дней заглянув к нему в кабинет, начальник управления ни разу не завел речь о деле Разбоева.

– Вчера видел твою балерину, – бросил он однажды, закуривая, едва переступил порог.

Тема была давно пережита, а потому задеть советника не могла. Тот даже не оторвался от записей, лишь стрельнув глазами в сторону вошедшего. Балерина, о которой зашла речь так неожиданно и несколько не к месту, была одна из солисток Большого, с коей Кряжин однажды едва не завел то, что на языке лириков именуется романом. Он всегда был сторонником изыска в отношениях, знатоком классики и любителем утонченности. Это и стало решающим в едва не совершенной Кряжиным ошибке. Но ошибку ту исправила сама прима. Только что потеряв голову от Кряжина и не успев ее еще как следует найти, она тут же увлеклась хореографом.

– Вероятно, закончились гастроли, – философски отнесся к новости Кряжин.

– Она стояла у входа в прокуратуру и взглядом, полным тоски, смотрела на бронзовую табличку. Бедная женщина... Она до тебя не дозвонилась?

– Дозвонилась, – Кряжин нехотя оторвался от какого-то протокола и поднял на Смагина взгляд. – Я послал ее в Большой. И не такая уж она бедная. «Ауди» перед входом видели? Она на нем.

– Вчера был на «Локомотиве»... – выждав, сменил тему начальник управления.

– Да вы о деле Разбоева никак спросить хотите? – перебил Кряжин.

– Нет-нет, работай, – засуетился госсоветник и покинул кабинет.

«Нет-нет, – мысленно передразнил Кряжин и снова склонился над делом. – Как же...»

«Тело расположено у подножия клена, головой в сторону остановки общественного транспорта... Руки раскинуты в стороны, при этом правая лежит вдоль туловища, а левая согнута в локте и ладонь тыльной стороной наружу находится на уровне головы...»

Кряжин не знал, как читают протоколы другие следователи. Не знал, но догадывался по их последующим действиям. Кому-то из них хватало изложенного, все написанное он воспринимал на веру, не желая мучить себя поисками. Другие врезались в материал, и половина из них дела переиначивала, приводя к тому же концу, да только с другой стороны, ибо считала такое развитие событий более правдоподобным. Но были и те, кто, пытаясь живописно представить описанные сюжеты, искали в них правду и, не находя, начинали искать ее сначала.

Наверное, Кряжин относился к последним. Все, что он пытался сделать, перечитывая чудовищные по объему материала тома Вагайцева, это придать написанному реальность. Вдохнуть в скупые диалоги главных действующих лиц жизнь и в жизни этой увидеть правду.

Время у советника еще было. Его нет у Генерального и Смагина. У Разбоева этого времени – залейся. Вагайцеву – тому вообще на все наплевать. Он в Гаграх, и дело у него производством принято. А сколько было у советника времени? На оживление этого сборника печальных историй, расположившихся на трех тысячах семистах страницах, его, пожалуй, хватит.

Краткое жизнеописание жизни Виктории Заевой, шестнадцати лет от роду

Она родилась в семье богатой даже по меркам высшего московского общества. Папа жил в столице, качал нефть в Уренгое, тратил деньги в Европе, а работал в Думе. Мама, как принято в достойных семьях, работала дома. Администратором домашнего хозяйства.

Девочка Вика училась в Англии, а на каникулы приезжала домой. Она планировала поступить в колледж и стать светской львицей. О чем еще может мечтать девочка из прайда преуспевающего бизнесмена и бывшей фотомодели из Монте-Карло? От мамы Вике достались французская лукавая стать, от папы – целеустремленность. Но была еще бабушка, и теперь многие связывают трагедию именно с наследственностью по линии Викиной бабушки. Старушка учила девочку любить людей, доверять им и всегда приходить на помощь в трудную минуту.

В один из летних вечеров девушка засиделась у подруги, чья семья прозябала в двухкомнатной квартире на улице Заводской близ Измайловского лесопарка.

– Мне пора домой, – вздохнула Вика, уложив на колени до конца перелистанный журнал.

– Хочешь, я тебя провожу? – живо предложила девочка, лишь месяц назад закончившая школу. – Если идти через парк, у нас уйдет на это минут двадцать, и сразу выйдем на остановку такси. У тебя ведь есть деньги на такси? – машинально спросила она и тут же покраснела – у Вики, да не будет денег? У нее рублей может не быть, а долларов в сумочке хватит на поездку во Владивосток.

Они вышли из подъезда ровно в половине двенадцатого ночи, хотя отец Вики строго-настрого запрещал ей выходить на улицу в это время без сопровождения охранника. Но сегодня она обманула папу – зачем эта суета, если она исчезнет из дома на каких-то три часа?

До остановки оставалось минут десять, и подружка остановилась. Ей тоже было пора домой, и все выглядело справедливо: если она доведет Вику до остановки, то домой будет возвращаться одна. А так им обеим осталось по десять минут быстрой ходьбы. Они поцеловались и разошлись.

Вика дошла до остановки, села в такси и уехала домой.

Подружке повезло меньше. Когда в полной темноте стал различаться синий столб – выход из леса, она услышала за спиной быстрые семенящие шаги. Ей стало жутко страшно, и она побежала. Через минуту, когда синий столб стал выше и шире, она почувствовала удар, от которого подкосились ноги. Она ударилась оземь. Ей было больно, голова казалась тяжелой, и она сразу решила сделать то, что машинально делает в таких случаях любая женщина: она закричала.

Но в тот момент, когда с ее уст должен был сорваться первый звук, что-то горячее вошло ей в правое легкое и сорвало крик с губ.

Тяжесть со спины ушла, и девушка медленно поднялась на ноги.

Кто-то невидимый подхватил ее и поволок в сторону от дороги.

Она хотела крикнуть еще, но от напряжения едва не потеряла сознание – спина тут же залилась чем-то горячим, а изо рта хлынула кровь – она точно знала, что кровь, еще вчера она прикусила язык, и запах во рту был тем же.

Ее тащили сквозь кусты, ветви царапали лицо и ноги, но она не чувствовала боли, потому что была полностью поглощена ужасом, охватившим ее. И даже не почувствовала, как ее снова бросили, как куль с мукой. Перевернули лицом вверх, и в этот момент она увидела смерть. Она взлетела над ней в виде длинной полоски стали, и звезды на чистом небе сияли на ее блестящей алой поверхности. И была боль под сердцем. Но совсем недолго.

Когда все было закончено, убийца встал и сдернул с плеч еще теплого тела сумочку на длинном ремешке.

Что это? Это телефон. Один из самых простецких, дешевых.

Пощелкав светящимися кнопками, убийца найдет в телефонной записной книжке абонента «Dom» и нажмет кнопку соединения.

– Таня? – спросит мама девочки. – Ты где? Ты проводила Вику?

– Таня сегодня не явится домой, – прозвучит трескучий холодный голос.

– Саша?.. – недоумевая, предположит абонент «Dom». Ну, конечно, он! Как это – не придет? – Саша, вы где?

– Это не Саша. Но он мой должник. Эта сучка не сможет испоганить его жизнь.

Обезумевшая мать тут же сообщит о случившемся в милицию и позвонит Викиным родителям. Вика к тому моменту уже будет дома, и ее отец тут же направит в адрес безутешной родительницы своего начальника службы безопасности.

Однако потом, сразу после такого жеста порядочности, стали происходить забавные вещи, понять которые смогли лишь следователь прокуратуры Восточного округа, возбудивший уголовное дело, и старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Вагайцев. Посредством проведения очных ставок и следственных действий оба выяснят, что Вика в доме своей бывшей одноклассницы не была, Вика находилась весь день дома.

А Вику опросить повторно, к сожалению, не удастся. У Вики начались подготовительные занятия в Лестерской школе, и она туда убыла. Гнев Таниной матери представить нетрудно, но, как выяснят следователи прокуратур, он будет вызван не чем иным, как расстройством по случаю смерти дочери. И даже не станут возбуждать в отношении Таниной матери уголовного дела по факту дачи ложных показаний, на чем так настаивал Викин папа. Следователи – они тоже люди. Они живые, и слепо повиноваться требованиям буквы закона в такой ситуации не могут. Не имеют права.

На этом жизнеописание Вики, шестнадцатилетней девочки из благополучной семьи заканчивается. Следует верить, что в ее жизни неприятных моментов больше не произойдет. Друзей у нее, надо думать, будет много, и только потому – хочется верить, – что о неприятном инциденте в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля две тысячи третьего года знать они не будут.

Но уже к вечеру шестнадцатого июля многие матери Москвы, имеющие дочерей юного возраста, установят в своих квартирах телефоны с автоматическими определителями номера и устройствами, записывающими разговор.


С трудом размяв уставшую шею, Кряжин с тоской – с той же, наверное, что и его не случившаяся любовь из Большого театра, – посмотрел за окно. День был ясен, мороз невелик, и по Большой Дмитровке ходили свободные люди. Им не нужно сидеть вот так, согнувшись над столом, и вникать в чужие истории, полные животной страсти, боли и страха. Однако едва Кряжин представлял, что кто-то из этих, свободных, через несколько минут сядет за кульман и начнет вычерчивать схему вентиляции или распахнет талмуд со статистикой посещения лекций по аэродинамике, его тоска улетучивалась, и он снова чувствовал себя счастливым человеком. Гораздо более свободным, чем те, что на улице.

Трагический случай, уведший из жизни Ирину Галкину, девочку шестнадцати лет

Парк Царицыно среди районов Москвы по количеству противоправных действий в милицейских сводках первое место никогда не занимал. Так, середнячок.

Перекинув через плечо сумочку, Ира выскочила из подъезда дома, где жила (прошедшее время можно употреблять уже с этого момента), и от улицы Первой Радиальной до Третьей Радиальной решила пройти в клуб на танцы не через Царицынское «кольцо», а через парк. Так быстрее – проверено.

В парке она выбрала улицу пошире и посветлее и, думая о том, что скажет Роме о его вчерашнем поступке, зацокала каблучками по асфальту. Рома, он парень симпатичный, похожий на солиста одной известной рок-группы, постоянно выступающей по «ящику». Ира постоянно думает, когда крутят клипы с этим солистом, каков он в жизни. Наверняка порядочен, нежен, не чета ее недавним выпускникам, покуривающим в подворотнях канабис и становящихся вальяжными, едва им в руки попадет двадцатка долларов. Но она попадает им в руки довольно редко, а потому они чаще скучны и неинтересны. Рома от них отличается, «травкой» не балуется – он играет в «Спартаке» за юношей. А потому его больше интересует клюшка, чем гуляние по Арбату. Вчера он был откровенно резок и заявил, что бросать спорт ради нее не намерен. Но она и не просила об этом! Ира всего лишь выразила вслух желание, чтобы он чаще с ней бывал. Рома позвонил вечером и сказал, что будет ждать в «Бригантине». И пока тянется этот бесконечно длинный, уже светлеющий в темноте отмершими листьями сентябрьский лес, стоит подумать о том, что Роме сказать. Нельзя вот так прийти и восхититься: «Ромочка, ты у меня супер!»

Отряхнувшись от наваждений, Ира вдруг почувствовала, что идет не одна. И идет вовсе не там, где идти собиралась, – совершенно забыв о случае, произошедшем два месяца назад в Измайловском парке, – она всегда ходила по освещенным участкам вечерних улиц и обязательно следила за прохожими. Сейчас получалось, что она, вопреки данному себе слову, свернула к тропинке, укорачивающей дорогу минут на пять, и теперь следует по ней почти в полной темноте. Нехорошо как, неуютно...

И этот звук мягких подошв, слышимый за ее спиной. Кто идет за ней? Такая же опаздывающая в «Бригантину» к началу танцев или просто «ночник» – рабочий с ночной смены?

Она ускорила шаг.

Когда до выхода из парка оставалось метров двести, а до кафе – около трехсот, шаги за спиной прекратились.

«Слава богу», – облегченно подумала девушка и в тот же момент почувствовала сильный удар в спину.

Мысли оборвались, как нитка между спицами.

Она, сдирая в кровь локти и врезаясь грудью в грязь, совершенно не знала, что нужно делать дальше. Когда сообразила, кричать было поздно – тонкое и длинное лезвие ножа вошло под ее правую лопатку. На какое-то мгновение девушка потеряла сознание, а, когда пришла в себя, поняла страшное: кто-то, крепко ухватив за обе ноги, волочет ее по сырой и мягкой траве в глубь леса.

Кричать было невозможно, да и бессмысленно. Где-то впереди уже слышалась музыка, вырывающаяся из приоткрытых окон «Бригантины», и любой писк в лесу будет воспринят случайными прохожими как истому девицы, углубившейся в лесок со своим пареньком, дабы им никто не мешал.

Она смотрела в синее небо, а с него на нее смотрели холодные звезды. Она все отдала бы сейчас для того, чтобы поменяться с любой из них местами.

Одежда с девушки слетала какими-то лохмотьями. Наверное, тот, кто ее срывал, помогал себе ножом. Что с ней делали дальше, она не понимала. Она умрет за несколько минут до того, как нож, уже побывавший в ее теле, войдет в ее сердце.

Убийца вынет из ее сумочки телефон, найдет искомого абонента в адресной базе и на вопрос: «Ира, ты?» – ответит:

– Нет, не она.

«Рома, ты, что ли?» – раздастся из трубки, и убийца ответит:

– И не он. Я его даже не знаю. Но отныне он мой должник. Его сучка больше никогда не изменит ему.

Через час Царицынский парк заполнят люди в форме, люди в штатском, кинологи и их собаки. А в трехстах метрах от того места, где они будут изучать каждый сантиметр местности, будет грохотать музыка и Рома, не дождавшись Иру, будет танцевать с другой. И будет очень удивлен, когда его выведут из зала двое крепких мужчин из МУРа и доставят в парк.

Все, что останется памятью о последнем дне Иры Галкиной, уместится на нескольких сантиметрах пленки телефонного автоответчика.


...Жанна Лепесткова. Семнадцать лет.

– Жанна?

– Нет, не Жанна.

– Тимур?

– Не он. Но он мне обязан, что эта сучка Жанна никогда не похитит его юность...


Инга Фурьева. Семнадцать.

– Инга, ты где?

– Это не Инга.

– А кто это??

– Тот, кому мужчина вашей Инги останется должным на всю жизнь.


Алена Чехова. Ей шестнадцать, и она собиралась жить вечно.

– Алена, твои ночные вылазки без предупреждения становятся невыносимы!

– Я не Алена. Я спаситель того, кто хотел связать с ней свою жизнь.


И наконец, шестнадцатилетняя Сабрина Небога.

Этот вечер начинался необыкновенно. Она посидела в ресторане на свадьбе старшей сестры, выпила превосходного вина, которое привез сестрин свекор из Шампани, потанцевала с мальчиком (завтра нужно позвонить по телефону, который он написал на салфетке), и, когда проспавшийся в углу ресторана, прямо под барабаном родственник сестриного мужа распахнул мутные, как воды Терека, глаза и воскликнул «горько», она посмотрела на часы.

Боже! Отец приедет из Надыма – будет разговор...

Уйти она решила, не попрощавшись – уж очень счастливо было лицо сестры, танцевавшей с мужем. Домой! Бегом в гардероб – и домой!

О, этот холод... Утром было под тридцать, днем – тридцать один. Она сама видела термометр за окном кухни. Сейчас, наверное, под сорок. Нужно было надеть рейтузы, мама была права.

От ресторана до дома – две остановки на автобусе. Но сейчас автобуса не дождешься – в такой мороз по дорогам ездят только такси. Опять незадача – садиться в полночь в чужую машину не очень хочется. Хоть в этом маму послушать...

И она посеменила через лесопарк Жулебина, думая только о том, как побыстрее добраться до дома. В сумочке уже дважды трезвонила трубка – это, конечно, мама. Сейчас будет большой шум прямо в прихожей.

И вдруг лес перевернулся. Больно ударившись головой о натоптанную тропинку, она попыталась встать на ноги. Но кто-то сильно ударил ее ногой в грудь, и она опрокинулась, как кукла, на спину.

Кричать! Что есть сил!

И в этот момент что-то холодное, нестерпимо ледяное вошло ей в грудь. «Сосулька?» – думала она, теряя силы.

А потом был второй удар, оборвавший для нее все в этом мире.

Что было дальше, Сабрина не знала...

– Не надейся, что на этот раз отец ничего не узнает! Завтра он придет с работы и узнает, как его дочь проживает дни подготовки к экзаменам! Ты слышишь меня? Ты слышишь?!

На этот раз убийце пришлось звонить дважды. И только тогда мать назвала девочку по имени.

– Сабрина, твои детские выходки совершенно неуместны...

– Это не ваша дочь, – отчетливо произнес незнакомый женщине голос.

– Витя?

– И не Витя.

– Тогда... кто?..

– Витин ангел-хранитель.


Распечатки коротких телефонных разговоров, их точные копии в допросах матерей, еще до изъятия кассет из приемников телефонных аппаратов, допросы тех, чью жизнь «спас» убийца. И фотографии, фотографии, фотографии... Снимки форматом 9ґ12 и 10ґ15, раскрывающие таинство того, как это «спасение» осуществлялось.

К окончанию седьмого дня работы он вошел в приемную Смагина с папкой для докладов в руке.

Смагин принял его как обычно. Как принимал одного Кряжина – придвинул к месту за длинным столом, выбранному Кряжиным, пепельницу и сам нажал на чайнике кнопку. Тот сразу же зашумел, что свидетельствовало о том, что Смагин даже более чем приветлив. Чаепитие он закончил только что, но из-за Кряжина готов выпить еще.

Устав от монотонных дней последней недели, когда он только и делал, что читал, помечал и размышлял, советник был не так приветлив, как его начальник. И вид его, невозмутимо-равнодушный, словно говорил: «Чуть не умер от скуки, но сделал все, о чем просили». Смагин ожидал, что из папки появится дюжина листов с привычной взгляду «шапкой» на листе титульном: «Обвинительное заключение», однако вместо этого принял в руки рапорт, и по лицу Кряжина можно было предположить, что это рапорт об увольнении.

– Что это? – Вопрос можно было не задавать, потому как Смагин читать уже начал, а текст едва занял страницу.

Кряжин терпеливо выждал две минуты.

– Объясни, зачем тебе нужно встречаться с Разбоевым?

– Для меня остались непонятными два вопроса.

– Назови второй, – Смагин снял очки и закусил дужку.

Следователь виновато улыбнулся и вытянул из кармана сигарету.

– Я так и знал, что мой первый вопрос у вас сомнений не вызовет. Перечитав материалы дела, я так и не уяснил для себя мотив, который двигал Разбоевым. Что касается второго... – Щелчок зажигалки разорвал тишину неожиданно возникшей паузы, как граната. – Егор Викторович, если я не ошибаюсь, то основной причиной, почему был задержан Разбоев, явился телефонный звонок соседки в ночь первого убийства.

Смагин пожал плечами.

– Да, Иван Дмитриевич. Если не учитывать добровольное раскаяние подозреваемого и его проводки по местам совершения преступлений, где он показывал без подсказок, как убивал и где оставлял трупы, – и он развел руки. – Я уже не говорю об образцах крови, изъятых с одежды Разбоева сразу после задержания.

Советник встал, откинул в стороны полы пиджака и погрузил руки в карманы. Его сейчас, казалось, не интересовало ничто, кроме крошечного обрывка белой нитки, повисшей на тяжелой шторе кабинета начальника Следственного управления. Он снял ее, долго изучал, понимая, что испытывает терпение начальника, и только тогда, когда пауза стала превышать максимально допустимые размеры, растер между пальцами и швырнул катышек в кадку с фикусом.

– Да, это существенная доказательная база. Закреплена результатами экспертиз, видеосъемкой и протоколом явки с повинной. Я ознакомился.

– Так за чем же дело стало? – без удивления поинтересовался Смагин.

– Чего стоит эта база для состава суда присяжных, если эти двенадцать из достойнейших поймут, что явка писана после задержания, а потому явкой с повинной являться не может? Судебно-медицинская экспертиза определила, что кровь на одежде Разбоева относится к третьей группе, то есть идентична крови первой потерпевшей. Но я не увидел в деле доказательств того, что эти следы – кровь жертвы, а не другого лица.

Пройдя к начальнику, он оперся руками на стол перед ним и склонил голову.

– И еще задолго до того, как взял в руки дело, я мог провести любую следственно-оперативную группу по тем местам, где были обнаружены трупы девушек. Я рассказал бы, как их убивал и в каких позах оставлял, уходя.

Смагин помедлил с ответом и направился к закипевшему чайнику. Уже оттуда, стоя спиной к советнику, справился:

– Это как?

– Трупы показывали все московские телеканалы. И их журналисты очень подробно рассказывали, где те трупы обнаружены, какие увечья нанесены жертвам и весьма точно называли причины наступления смерти. В качестве следственного эксперимента предлагаю привести сюда любую женщину старше пятидесяти. Она проведет вас по памяти по всем закоулкам Санта-Барбары, расскажет, как выглядела спальная Си Си и зачем Мэйсон отрастил бороду. При этом будет точно установлено, что тетка ни разу не выезжала дальше Золотого кольца России.

Смагин помедлил, раздумывая, правильно ли он поступил, попросив закончить дело Кряжина, а не кого другого, и только после этого, решившись, поставил размашистую роспись на постановлении о продлении сроков предварительного следствия.

Глава третья

В России один показатель состояния здоровья: можно пить и нельзя пить. Еще год назад Разбоеву пить было можно. Поскольку пристрастился к этому виду разочарования в жизни он довольно поздно, в тридцать три, то в коллективе, в котором он оказался сразу после того, как пал, он выглядел человеком сторонним. Внешне, разумеется. Поутру его лицо не было смято ночными муками нарушенного процесса обмена веществ, не болела голова, но вскоре все стало на свои места. Для того чтобы на вопросы бывших знакомых, приходящих в ужас от разительных перемен в Разбоеве: «Как дела?» – с раздутым лицом отвечать: «Ничего», Разбоеву понадобилось всего полгода. Ведь только в России ответ на вопрос: «Как дела?» – «Ничего» означает, что все в порядке.

На самом же деле Разбоев говорил правду, и понимать ее следовало однозначно. У него теперь не осталось ничего. Даже память, натренированная математическими выкладками и сложными физическими теоретическими преобразованиями, и та стала давать сбои. И было бы удивительно, если бы сбоев не было. Практически ежедневно, набираясь сомнительным спиртным, от которого можно потерять не только память, но и рассудок, Разбоев участвовал в низкопробных разборках. Возникали они, как правило, из ничего и заканчивались хорошей потасовкой. Из потасовки бывший теоретик, так и не сумевший овладеть практикой, выносил сотрясения мозга, и за несколько месяцев до ареста довел себя до того состояния, когда человек утром совершенно не помнит того, чем занимался вчерашним вечером и нынешней ночью. Во рту засуха, значит, вчера опять пили. Одежда грязна и потрепана сильнее, чем вчера, значит, пили много и на ногах не стояли. Болит нос и рубашка на груди коробится, как картон, – значит, была драка, то есть били.

– Разбой, ты сколько сегодня в кассу сдал? – спрашивал Гейс.

– Тридцатку, – виновато отвечал Разбоев.

– И на тридцатку ты хочешь выпить и закусить?

Били в ухо, не по злобе. Но брагой делились. Иначе нельзя.

Но сколько бы Разбоев ни пил, перед его глазами постоянно вставала Мариша. Потом, когда образ ее стал стираться, ее место заняла какая-то раздетая женщина, и в воображении Разбоева, где он был здоров, силен, хорошо одет и при деньгах, она всегда готова была с ним переспать. Минута отдыха – и образ ее, телесно-ажурный, вставал перед ним, как маяк. И он снова чувствовал те позывы в организме, которые не мог перебить даже алкоголь технического состава.

Наступали моменты, когда ему становилось совсем уж невмоготу и он ходил по местам сборищ таких же опущенных лиц, как он, чтобы там по возможности перебиться тем, что есть. Сделав несколько вылазок, он понял, что все, что было доступно, было безобразно и чудовищно, и пыл его, волнующий разум, угасал так же резко, как и рождался. Все, что его интересовало, была либо Мариша, либо нечто похожее на нее. Разбоев вспоминал свои молодые годы с Маришей и ее, золотовласую, поддающуюся каждому его движению. Ни спиртное, ни дневные труды по поиску пропитания не могли удалить это наваждение. Вскоре состояние Разбоева завело его в тупик, и он стал искать места поближе к школам и другим учебным заведениям, дабы была возможность набрать на ночь побольше материала для своей больной фантазии.

Был ли он болен? Кто знает. Всепобеждающая тяга мужчины к женщине нездоровым аспектом существования на этой планете никогда не считалась. Все чаще он стал бывать у ближайшей к своему постоянному месту жительства школе и искать глазами, покуривая в кустах по ту сторону ограды, золотоволосых старшеклассниц. Дважды его гнали охранники, небезосновательно заподозрив в мутном типе с «Примой» в зубах нежелательный для учебного заведения элемент пейзажа.

Боясь усугубить отношения со школьной гвардией, Разбоев к школе больше не подходил и стал искать места, где заподозрить его в нездоровом влечении никто не мог. Поискав, выяснил для себя, что лучшими из таких являются остановки общественного транспорта. Там он и сидел, жадно хватая в объективы своих воспаленных глаз стройные юные ноги, упругие груди, ровные, еще не перекошенные авоськами спины, словом, всех тех, кто хотя бы отдаленно напоминал ему юную Маришу.

Состояние его улучшалось, похмелье уходило, как после стакана разбавленного спирта, и он отдавался в плен своим фантазиям. И не случалось еще ни разу, чтобы та, кого он выбирал, ему в этих фантазиях отказала. Она делала все, что он требовал, и всякий раз, закончив дело, он выбрасывал ее из своей памяти. Достаточно только выйти на остановку девяносто седьмого маршрута и сесть на лавочку. Перед глазами расстилался лесопарк, и на его фоне мимо Разбоева, дурно пахнущего и неприятного на вид, торопились девочки, которым едва исполнилось семнадцать...

За одной из таких он пошел следом. Было это в начале июля прошлого года. Он сам не понимал, как это случилось. Она выскочила из автобуса, перекинула через плечо сумочку и, цокнув у ограждения каблучками, пропустила мчащийся мимо «Мерседес». Подождала еще секунду и перебежала дорогу. Мельтешение ее стройных ножек взволновало Разбоева с такой силой, что он вскочил с лавочки и пошел следом.

Она шла, мягко отбрасывая в стороны руки, как делают нежнейшие из женщин или самые юные из них, и даже не пыталась посмотреть за спину. Впрочем, Разбоев, чувствующий, как учащается его пульс, мог этого просто не заметить. Она могла услышать сзади шаги, оглянуться и успокоиться. Какой резон страшиться доходяги, убежать от которого можно даже на каблуках? А можно и не убегать. Остановиться, смахнуть с ноги туфлю и врезать мерзавцу «шпилькой» по голове. Говорят, после подобного отпора скоромные желания насильников резко слабеют...

Он тогда еще не был уверен, что сможет догнать ее и завладеть ею. Он тогда просто шел и с пристрастностью физика вычислял процент рентабельности такого предприятия.

По правую и левую руки от тропинки – густые кусты. Надо догнать и ударить по голове, чтобы пресечь попытки неповиновения – он понимал, что схватить поперек туловища и занести жертву в кусты ему вряд ли удастся: он и в лучшие свои годы не обладал атлетическими данными. Теперь же сделать это ему будет просто невозможно. А потому – догнать и ударить. Жертва обмякнет, схватится за голову, и в этот момент ей можно будет нанести еще несколько ударов. Девичья конституция хрупкая... Даже закричать сил не будет... Останется схватить и утянуть в кусты... А там...

А там... Он уже видел, что там будет. Ему не нужна страсть. Черт с ней, этой страстью!.. Не до мести сейчас. Просто хоть раз за эти годы... Снова почувствовать, как это хорошо...


– Тебе что нужно, чмо?!

Разбоев опомнился и ужаснулся тому, что происходит.

Увлеченный желанием, он догнал девушку и схватил ее за руку. И теперь она, резко вырвав ее из цепкой хватки бродяги, смотрела на него совсем не Маришиными глазами. У той в зрачках всегда стояла истома. У этой пылает пожар. Она даже не испугалась.

– Тебе что нужно, чмо?! – повторила она и скользнула ладошкой в сумочку.

Он сглотнул слюну. Ему очень хотелось сказать: «Пойдем со мной», но вдруг поймал нюхом то, что доселе было ему недоступно – свой запах. Он был столь отталкивающим, что Разбоев снова сглотнул и посмотрел на ноги девушки. Ноги! Они были по-прежнему манящими... Сама она не пойдет, в ней много гнева и неприязни. Значит, нужно бить... Следующей ночи наедине с самим собой Разбоев уже просто не выдержит. Ему нужна рядом слабая душа, способная исполнить все его прихоти. А таких у него накопилось столь много, что для их реализации не хватит всех семнадцатилетних Мариш, гуляющих по Москве.

И в этот момент он почувствовал, как в глаза врывается жар, а в ноздри – удушающий, разрывающий их до самого затылка ядовитый газ! Какая боль!.. Светлый образ мгновенно улетучился из его головы, и первой мыслью, занявшей освободившееся место, была мысль о воде.

Следующим очагом возникновения нестерпимой боли была вспышка как раз в том месте, которое... Носок туфли на шпильке, врезавшись в пах Разбоева, вырвал из его легких утробный вой.

– Я сейчас еще пацанов позову, они тебе быстро мозги вправят!..

И среди пожара, пылающего перед глазами, послышалась частая дробь удаляющихся шагов.

Ждать обещанных пацанов-нейрохирургов Разбоев не стал. Стараясь не кричать от разрывающей его душу ненависти, он продирался вслепую сквозь кусты, чтобы удалиться от злополучного места, и вскоре набрел на коммерческий киоск. Женщина средних лет, торгующая в нем сигаретами, сжалилась и подала ему в окошко бутылку воды. Разбоев промыл глаза и впервые проявил себя как мудрый практик, получающий результат после произведенного опыта. Оказывается, глаза, пораженные перечным газом, водой промывать нельзя. Но чтобы понять это, их нужно промыть. Стараясь не попадать более на глаза продавщице, Разбоев пошел вдоль киоска.

Сегодня он сделал еще один вывод, закрепленный практикой. Не нужно душещипательных бесед и попыток понравиться. Если хочешь удовлетворения, нужно бить. Бить до тех пор, пока жертва не потеряет способность сопротивляться. И уже после, не опасаясь ни пацанов, ни случайных прохожих, достигнуть того, к чему так страстно стремился.

Теоретик Разбоев стал постепенно трансформироваться в неплохого практика. Случилось это второго июля, и до первого убийства оставалось ровно две недели.


А ту февральскую ночь он помнил плохо.

Был слишком пьян для того, чтобы оглядываться по сторонам, избегая встреч с соседями, и болен для того, чтобы обращать на это внимание, даже будучи трезвым. С трудом нашарив в карманах ключ от входной двери, он стоял, упершись в косяк лбом, и вполголоса ругался. Из пальцев, липких и скользких, ключ постоянно выскальзывал, новое движение причиняло ему нестерпимую боль, и он никак не мог понять причину ее происхождения.

Наконец, после пятой или шестой попытки, ключ попал в руку и переместился к замку. Он клацнул, дверь подалась и впустила внутрь.

Раздумывая, захлопнуть ее или оставить как есть, Разбоев собрал воедино остатки разума и лягнул створку ногой. Раздался глухой стук, его окружила темнота, и он рухнул на пол.

Через полчаса он пришел в себя. Причиной тому было не протрезвление, а жажда и тяжесть в затекшей руке. Застонав, он приподнялся и сел на пол. Теперь находиться в темноте было более привычно, чем когда он вошел, и уже без труда он мог определить, где заканчивается коридор и начинается комната. Та комната, где он впервые в жизни испытал с Маришей нечто похожее на транс.

Странно, но постоянная жажда обладания женским телом почему-то не появлялась. Это было удивительно, потому что это было первое, что завладевало всеми его органами, едва Разбоев приходил в себя или, будучи трезвым, на мгновение расслаблялся. Преодолев коридор, он вошел в комнату и сел на грязный, залоснившийся за три года диван. Ну... Где она, Мариша? Или иная, на нее похожая... Он готов.

Но она не пришла. Да ему и не хотелось. Ему не хотелось – мыслимое ли дело?!

Он стал вспоминать. Не может быть... При третьей или четвертой попытке проникновения в собственную память, он четко вспомнил два момента.

Момент первый. Он выпивал. Впрочем, это было даже не воспоминание, а догадка. Раз рубашка в крови да болит...

Кстати – подумал он – что у него болит?

И только сейчас увидел свои руки. Они, разодранные в кровь, выглядели, как клешни космического чудовища. На них явственно проглядывались следы, напоминающие раны от ногтей, и кожа с мест разрезов отсутствовала. Словно кто-то почистил ему руки ножом-«экономкой», коим заботливые хозяйки снимают с картофелин кожуру. Хозяйки... Женщины, получается.

И в этот момент его мозг пронзила молния, вырвавшаяся из глубины памяти. Пронеслась над головой, осветила на мгновение странную картину, и потом снова наступила тьма.

Но для того, чтобы запечатлеть ту картину в своем сознании, этого мгновения Разбоеву оказалось достаточным. Достаточным, чтобы запомнить, достаточным и для того, чтобы оценить. И он в изнеможении повалился на диван спиной, стараясь пережить то мгновение снова и снова.

Он видел широко распахнутый женский рот с тонкой и блестящей, как паутинка, ниточкой слюны. Он помнил женский крик, вырывающийся из него и раздающийся под ним, Разбоевым. И то ощущение полета, расслабившее все его тело.

Не может быть... Это была Мариша или кто-то, кто так мучительно для него похож на нее?

И через несколько минут созерцания этой фотовспышки памяти кто-то позвонил в его дверь. Он решил не вставать, но позвонили еще. Потом еще и еще.

Разбоев поднял свое тело с дивана и побрел в прихожую. Уперся одной рукой в косяк, а второй отвернул в сторону язычок старого английского замка.

И в лицо ему ударила целая стена света.

– Разбоев Борис Андронович. Это вы?

– Да ты смотри... это алкаш! – вторил ему другой голос.

Его взяли за шиворот и завели в собственную квартиру. Бросили на диван, как куклу, и осмотрели со всех сторон.

А он лежал и глупо морщился, стараясь сосчитать тех, кто располагался вокруг. Кажется, двое в синем, в форме. Кажется, двое в штатском... А эти двое, получается, с ними.

– Смотри, на нем кровушки, как из ведра, – сказал кто-то из них, шестерых. – Звони.

И тот, к кому это относилось, позвонил.

– Мы его взяли, – сказал и захлопнул крышку мобильного телефона. – Сука.

К кому относилось это, Разбоев не понял.

Глава четвертая

Пересыльная тюрьма «Красная Пресня» – приют для тех, кто начинает свое долгое плавание по океану криминальной жизни под полным контролем государства.

Разбоев не сразу понял, почему его поместили не в душную восьмиместную камеру, заполненную двадцатью арестантами (о таком распределении жилой площади в тюрьмах ему не раз рассказывал опытный в таких делах Гейс), а в темную одиночку. Чем он, спрашивается, лучше или хуже остальных, помещенных сюда государством?

Он так и спросил об этом надзирателя, который привел «баландера» [2] с кастрюлей на каталке:

– Уважаемый, почему меня в общую камеру не завезли?

Разбоев сказал «завезли», потому что из уст развязного Гейса, на обеих руках которого синели безобразные татуировки, слышал, что в тюрьму не «садятся», а «заезжают».

Тот внимательно посмотрел на Разбоева сквозь крошечное оконце «робота» [3] и бросил:

– Моя бы воля, сука, я бы тебя не сюда, а сразу в лес завез.

И перед носом бывшего научного сотрудника с грохотом захлопнулась створка.

Осторожно уместив тарелку с постным супом на крошечный столик, он посмотрел на залитые едой руки и сполз спиной по шершавой стене.

На следующий день ответ на вопрос, почему – сюда, а не в общую камеру, он нашел у старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Вагайцева, который сообщил Разбоеву, что общаться они теперь будут ежедневно, и даже по несколько раз.

– Такие, как вы, Разбоев, – сказал Александр Викторович, – опасны для общества. А мы призваны это общество охранять. К сожалению, вы – тоже часть нашего общества. А потому мы сделаем все возможное, чтобы уберечь вас от смерти. Видите ли, за отсутствием у вас преступного опыта, я вынужден разъяснить вам вполне банальную истину. Окажись вы в общей камере, мне бы уже никогда не добиться от вас признательных показаний.

– Вы думаете, что меня подучат более опытные зэки? – воскликнул Разбоев. – Но вам нечего бояться! Как бывший ученый, я могу вам с уверенностью сказать, что нельзя подучить в том, о чем человек не имеет представления!

Вагайцев тогда сделал внушительную паузу и с саркастически-грустным выражением лица признался в том, что он и не ожидал простых с Разбоевым взаимоотношений. Сказал, что на скорое признание он и не надеялся. Скорее, никогда не ожидал услышать его.

– Что же касается боязни, то мне действительно, – заметил он, – бояться нечего. А вот вас, Борис Андронович, убьют, даже не дожидаясь ночи.

Дни летели стрелой, когда Разбоева вывозили в город на автозаке на проводки и следственные эксперименты, и тянулись, как улитка по виноградному листу, когда он был вынужден оставаться в камере наедине с самим собой. Документы множились, подшивались, в комнате для допросов, где следователь Вагайцев допрашивал бывшего научного работника, выкуривалось бесчисленное количество сигарет, и тяжелый дух табачного дыма бродил по плохо вентилируемым коридорам «Красной Пресни».

«Красная Пресня» – пересыльная тюрьма, и в ней, чего не случается в тюрьме обычной, можно встретить и только что задержанного сотрудниками милиции вокзального вора, и убывающего транзитом в Магаданский край «большесрочника». Здесь «полосатые» [4] ходят по одним коридорам со взяточниками, и каждый знает, что этот дом для них – всего лишь гостиница.

Летели дни, тянулись недели, проходили месяцы, и грозил закончиться уже год пребывания Разбоева под следствием. Все для него уже было ясно и понятно, и он руководствовался отныне не собственными мыслями, а советом старшего следователя Вагайцева «не заниматься глупостями, а говорить правду и быть откровенным». Подозреваемый признал себя виновным, указал на места убийств, способ причинения смерти, однако будет ли в суде иметь значение заявление Разбоева о том, что «я увидел ее, захотел вступить с ней в половую связь, ударил по голове, затащил в кусты, изнасиловал, а после убил», если клиника Сербского официально признала факт того, что психика Разбоева устойчива и регрессивным течениям не подвластна?

На суде он скажет: я не убивал. И суд начнет искать в деле доказательства обратного. Будет искать, обязательно будет! – потому что государству нужно срочно закрыть тему с шестью уничтоженными человеческими жизнями. И это даже лучше, что торопливый Вагайцев – а он куда-то последний месяц торопился, наверное, поджимали сроки – гнал следствие по прямой, не понимая, что заводит его в тупик. Очень хорошо, что шесть трупов, а не, скажем, два.

Что такое две человеческие жизни? На фоне происходящих в стране «демократических» преобразований – пустяк, да и только. Всегда можно отойти от больной темы серийности, то есть длительной безнаказанности. И совсем другое – когда задержанному предъявляют шесть девичьих тел, истерзанных и униженных. Картина прямо-таки чудовищна. Пожары, взрывы, падающие самолеты, заложники – и посреди всего этого «великолепия» – маньяки, уворачивающиеся от валящихся с неба обломков фюзеляжей, прикуривающие окурки от пепелищ и гуляющие по стране, словно тени. Хороша страна!

И два трупа – это не шесть. Из-за двух трупов не станут проводить пресс-конференции, интервью и обращать на судебный процесс такое внимание, как на процесс, в котором фигурирует больной для общества вопрос – опять груда трупов посреди этого поля, которое кое-кем самоуверенно именуется правовым.

Когда ему били в МУРе по почкам, опера поговаривали о том, что в том же Измайловском парке, неподалеку от аллеи Большого Круга, в ста метрах от Круглого пруда, была изнасилована и убита еще одна девушка. И убита она была в ту же ночь, когда задержали Разбоева! Но она была задушена, и состояние ее трупа прямо указывало на то, что с ней поступили еще хуже, чем с теми шестью. Однако почему-то по этому поводу громкоговорители телевизионных каналов не кричат! Если верить муровцам, то преступление обозначилось всего лишь коротким упоминанием в теленовостях.

В ту же ночь убили еще одну женщину в Центральном округе – это опять-таки поведали опера в перекурах после бесед с Разбоевым. И иностранные наблюдатели снова не смотрят в сторону этого бездыханного тела. Всех интересовало тогда и интересует сейчас, что станет с делом Разбоева. Чем закончатся эти восемнадцать месяцев кропотливой работы Генеральной прокуратуры.

А что следователь имеет помимо признаний Разбоева? Ничего. Ни свидетелей, могущих указать на убийцу пальцем, ни изъятых с места преступлений образцов, прямо указывающих на то, что убийства совершал бывший научный сотрудник. Торопился куда-то Александр Викторович, ох, торопился... А разве нужно было другое Разбоеву?

Одна ошибка, потом еще одна его ошибка, и еще раз ошибка. И вот уже суд начинает терзаться сомнением, что в зверствах виновен именно Разбоев. Душа – та, как обычно, – да, верит! Но без прямых доказательств на одних душевных порывах, как в прежние времена, не уедешь. Когда за каждым поворотом головы председательствующего следят сотни глаз... А Разбоев на суде скажет – я не убивал! Суд начнет доказывать обратное и придет к тому, что Разбоев прав. Убийца шести девушек – не он.

А разве не этого хочет Борис Андронович Разбоев? Так что лучше уж шесть трупов, а не два. И странно это теперь уже не звучит.

Вагайцев сам загнал себя в угол. Под конец следствия, особенно в последние дни, он терял окончания собственных мыслей, не выстраивал логические ряды, терял причинно-следственную связь. Чувствовалось, что он хотел побыстрее столкнуть дело со своего стола на стол Генерального прокурора, чтобы тот столкнул его в суд. Старшему следователю по особо важным делам, к коим и относилось дело Разбоева, осталась самая малость. Официально предъявить Разбоеву обвинительное заключение.

«Вряд ли его осенит в последний момент и он пересмотрит свое отношение к собственному десятимесячному труду», – думал в тишине ночи Разбоев и готовился уже не к последнему следственному действию, а к судебному процессу.

Адвокат его, хрустящий лох в очках, пахнущий дорогим одеколоном и всячески угождающий любому слову Разбоева, – типичный представитель класса падальщиков. На суде он завернет речь длиною в милю, вспомнит Кони, Плевако, других великих русских юристов, процитирует их крылатые выражения, после чего обвинит Генеральную прокуратуру в предвзятости, скажет: «Я кончил», облегченно вздохнет и сядет на место.

Разбоев всякий раз, видя его, делал восхищенные глаза («Как я рад, что именно вы, а не кто другой...»), подыгрывал, слушал заверения в том, что «пожизненное мы сломаем, а пятнадцать лет – не срок», или – «мы будем выходить с кассацией на Суд Верховный», и в глубине души его выворачивало. Надежды на этого адвоката, который в деле не увидел абсолютной невиновности Разбоева в убийстве шести девушек, – никакой. Он из команды тех, кто пытается втереть тальк в объективы. Поглощенный жаждой собственной славы, которая, по его мнению, крылась в устранении из дела трех трупов из шести (с тремя пожизненного, возможно, и не дадут), он совершенно не обращал внимания на то, что Разбоев не убивал и одной из них.

И Разбоев дождался того дня, когда замок на камере прогрохотал, как гром из поднебесья, дверь со скрипом распахнулась и знакомый «дубак», который старел в «Пресне» вместе с научным сотрудником, бросил:

– Разбоев, на выход.

Да, это тот самый момент. Дальше тянуть дело Вагайцев уже не мог. В каждом его движении в последние дни читалась спешка и раздражение. Сегодня он ознакомит Разбоева с материалами дела и тот из подозреваемого превратится в обвиняемого. Фактически разницы никакой. Как сидел Борис Андронович, так и будет сидеть. Юридический же смысл в это следственное действие заложен гораздо более значимый, чем может показаться на первый взгляд тому, кто обвиняемым никогда не был. После того, как Разбоев ознакомится с обвинительным заключением, Вагайцев уже не в силах будет исправить своей ошибки. Он, то есть Генеральная прокуратура, обвинила совершенно невинного человека в совершении ряда тяжких преступлений.

Где объективы? Интервьюируемый готов.

И непонятное чувство заползло внутрь Разбоева, когда он, розовея от предчувствия неприятного, но выгодного момента в своей жизни, вошел в кабинет для допросов.

На табурете, чуть развалясь и держа в вытянутой руке, уложенной на стол, сигарету, сидел совершенно незнакомый ему человек.

«А где Александр Викторович?» – едва не сорвалось с губ Разбоева. Остановить фразу он смог, а вот стереть с лица изумление – нет. Вероятно, заглушенная фраза трансформировалась в другое свое качество и выползла наружу, потому как человек с тяжелым и глубоким взглядом, едва Разбоев увел взгляд в пол, тут же спросил:

– А разве для вас есть разница, кто предъявит вам обвинение?

Разбоев медленно прошел, получил разрешение сесть и, осторожно вытянув из пачки, лежащей на столе, предложенную сигарету, сказал:

– Для меня нет разницы, кто это сделает. – И всем своим поведением он стал являть собой образец равнодушия и спокойствия.

Прикурил у следователя и, усаживаясь, попытался подтянуть к столу табурет. И, не добившись своего, уселся там, где тот стоял. Кряжин мгновенно оценил этот поступок и снова перевел взгляд на лицо Разбоева.

Тот курил и пытался угадать, как начнется новый разговор с новым человеком. Курил, держа сигарету огоньком в руку, стараясь при каждой затяжке морщиться, чтобы проницательный мужчина напротив более мыслей и чувств его не читал.

Наверное, думалось Разбоеву, мужчина этот, судя по фамилии, из небогатого, но старинного рода. Фамилия следователя полностью соответствовала внешнему виду: высокий, крепкий, с сильной шеей, мощными руками и ногами, но в то же время не имеющий характерных признаков амбалов – портовых грузчиков. Чувствовалась в его очевидной силе некая изящность, заставляющая думать о нем не просто как о Большом Человеке, но и как о человеке, ценящем в себе не столь физическую стать, сколь силу разума. Именно последнее, легко прочтенное и оцененное Разбоевым, теперь не давало ему покоя и выбивало из прежнего ритма ведомой им игры.

Между тем огонек сигареты приблизился к фильтру, и пора было о чем-то говорить. А в кабинете по-прежнему висело молчание, изредка прерываемое шелестом засаленной куртки Разбоева. Он носил сигарету от коленей к губам и обратно, в глубине коридоров громыхали замки камер и слышались окрики сотрудников администрации. И это было все, что виделось и слышалось в кабинете для допросов.

Сигарета смята в почерневшей, наверное, от горя, банке из-под кофе, исполняющей роль пепельницы, а молчание в кабинете все не прерывалось. Разбоев кашлянул и посмотрел на носки своих ботинок. За месяцы пребывания в тюрьме – своеобразного «кодирования» – он стал выглядеть лучше, чем выглядел до заточения. Припухлости от запоев и болезненная краснота с лица исчезли, вместо них появилась свойственная всем арестантам бледность, но это было лучше его обычного вида в период между научной деятельностью и тюрьмой.

– До свидания, Борис Андронович.

Если есть выражение – «пронзило молнией», то наиболее ярко это проявилось в состоянии души Разбоева сразу после того, как прозвучало последнее слово этой невероятной фразы, произнесенное следователем. Молния или что-то другое, похожее на нее, сверкнуло в голове подозреваемого, заставило его оцепенеть и покрыться розоватыми пятнами.

– А... зачем вы приходили? – понимая, что из-за пересохших связок голос его скрипуч и невнятен, Разбоев кашлянул и повторил вопрос.

Вместо ответа советник сгреб со стола папку и нажал на кнопку вызова надзирателя. И продолжал сидеть, только взгляд его теперь не был столь пронзителен. Разбоев с трудом посмотрел ему в глаза и увидел легкость и даже удовольствие.

Он передвигался по коридору тюрьмы, слушал поступь надзирателя, вторящую его шагам, и понимал, что в жизни его происходят события, дать объяснения которым он более не в силах.

Оставшись в камере один, он почувствовал тревогу. И она уже не была сродни волнению, посетившему его впервые, когда он увидел перед собой не Вагайцева. Это был хорошо различимый страх за свою будущность.

Этот человек не обмолвился с ним ни словом, если не считать нелепого вопроса при первом знакомстве. Но – и в это очень не хочется верить! – он прочитал его, как домысливают содержание внезапно обнаруженной удаленной из романа страницы.

Что нужно Кряжину? Почему бы ему не набросать повесть под названием «обвинительное заключение» и не дать почитать ее Разбоеву? Разбоев согласен на любое ее послесловие. Лишь бы она была написана. Генеральная прокуратура – лидер продаж среди авторов по этой тематике, бестселлерами ее авторов заполнены страницы газет и романов лучших печатных изданий мира. Неужели Кряжин из тех, кому мировой славы мало? Его мастерство достигло той высоты, что теперь он может позволить себе писать не под диктовку конъюнктуры рынка, а от души, будучи уверенным, что это все равно будет востребовано?

Самое неприятное, что подобные сочинения основаны на реальных событиях, и их авторам не нужно разрешение тех, кого они используют в своих произведениях в качестве главных героев. Пользуясь таким правом, авторы частенько шельмуют, дополняя своими фантазиями наиболее непонятные для читателя эпизоды. Однако этот молчун, по-видимому, не из тех, кто привык разрисовывать красками своих примитивных домыслов зияющие в произведениях пустоты.

И это самое неприятное в мыслях Разбоева, который сейчас лежал на нарах и смотрел на «шубу» [5] серого потолка ярко освещенной комнаты.


– Я плохо понимаю, что происходит, – сказал Кряжин и растер лицо руками.

– Что ты собрался понимать? – Смагин, на прием к которому напросился советник сразу по прибытии из тюрьмы, ощущал неуютное чувство. Еще две недели назад Генеральному были доложены результаты работы Вагайцева, и он, кажется, признал их достойными. Передача уголовного дела в суд означала, что следствие закончено, преступник обнаружен, задержан, дал признательные показания и теперь готов предстать перед судом, которого с нетерпением ожидают не только в стране, но и, следует догадываться, за ее пределами.

Почему Кряжину что-то непонятно, если Вагайцеву, например, понятно все? Настолько, что он еще две недели назад предъявил бы Разбоеву обвинительное заключение, если бы не улетел в Гагры. И теперь кажется, что было бы лучше, если бы на юг он убыл чуть позже.

– Он растерялся, увидев меня, а не Вагайцева.

– Я бы на его месте тоже удивился, – резко возразил начальник Следственного управления, – если бы вызвал в кабинет Вагайцева, а пришел Кряжин.

– Настолько, что стали бы искать по карманам слуховой аппарат, забыв, что его никогда у вас не было?

– Не понял?..

– Вот видите, – Кряжин шумно выдохнул, посмотрев на напольные часы с бронзовым рыцарем на них – подарок госсоветнику к сорокапятилетию, и почесал пальцем переносицу. – Теперь и вы не понимаете.

Не выдержав, он выбрался из-за стола, подошел, стал пытаться повернуть голову рыцаря в сторону – настолько явственно проглядывалась резьба на его шее.

– Отойди от тевтонца! Любомиров, Ульников, сейчас еще один!.. Вам что, не терпится ему башку свинтить?! Да литая она! – он успокоился. – Что я, по-твоему, не понимаю? Что Разбоев удивился, увидев тебя вместо Вагайцева? Я это еще как понимаю. Десять месяцев общаться с одним следователем, а потом увидеть другого.

– Увидев меня, он стал пытаться придвинуть к столу табурет, забыв о том, что единственным не прикрученным к полу предметом в тюремном кабинете для допросов является лишь авторучка следователя. – Вытянув из кармана сигарету, он вопросительно посмотрел на Смагина и чиркнул колесиком «Зиппо». – Это как если бы он после трехсотого по счету обеда в камере «Красной Пресни» ни с того ни с сего стал бы озираться в поисках салфетки. Это не удивление, Егор Викторович. Это растерянность. А с чего бы ему теряться, увидев другого следователя, если он уже взял на себя шесть трупов? Вот если бы не взял, его бы оправдывали, а после прибыл другой человек, тогда другое дело. Вот тут и мою растерянность можно было бы оправдать на его месте, и вашу.

– И это все, что тебя тревожит? – умилился или просто хотел, чтобы так выглядело, Смагин. – Это все, что ты можешь поставить супротив пятнадцати томов Вагайцева? Я уже вижу картину: суд оправдывает Разбоева после того, как «важняк» Кряжин свидетельствует об эпизоде с табуретом.

Не успев вдоволь насладиться собственной иронией, Смагин вдруг проследил цепь своих умственных заключений и осекся.

– Ты что же?.. Ты хочешь заставить меня и Генерального поверить в то, что Разбоев невиновен? – Чтобы невероятное выглядело еще более очевидно, он не поленился повторить: – Невиновен?

Не в привычках Кряжина было давать ответы так же стремительно, как задавались вопросы. А потому он, еще раз посмотрев на рыцаря, лишь облизнул пересохшие от беспрестанного курения губы.

– У него точно голова не отвинчивается?

– Иди проверь! – не выдержал Смагин.

Советник встал и теперь без опаски подошел к часам. Подумал, потом решительно взялся за плечи и голову литой фигурки и резко повернул в сторону.

– Не может быть... – пробормотал начальник Следственного управления. – Сроду бы не подумал.

Советник подошел к Смагину и толкнул к нему по столешнице маленькую, но тяжелую бронзовую голову. Покатившись, она простучала по лаковой поверхности, уткнулась в рукав синего кителя госсоветника и уставилась в небо пустыми глазницами.

– Так как? – пробормотал Кряжин. – Я о «не может быть».

– Неделя. Все!

– Три.

– Что?! – вспыхнул начальник управления. И тут же: – Две. Словом, нельзя никак больше тянуть. Так что ровно две недели, Иван Дмитриевич. И через три недели выходит Вагайцев, так какой смысл? – Подумал, добавил уже тихо: – Никаких следственно-оперативных групп. Если будешь использовать МУР, то только на основании личного обаяния.

– Я понял, – забирая зажигалку, буркнул Кряжин.

Выжидая, пока добившийся своего Кряжин соберет со стола вещи, Смагин поднял со стола очки, рассмотрел их, словно видел впервые, и снова уложил на ежедневник.

– Сплоховал, думаешь, Вагайцев?

Кряжин встал и задвинул стул под стол.

– Спасибо за понимание.

Тот словно не слышал советника.

– А почему сплоховал, думаешь? – настойчиво поинтересовался Смагин, когда Кряжин уже успел отойти к самой двери.

– Для лошадей и влюбленных, Егор Викторович, сено пахнет по-разному.

Глава пятая

Оперативнику МУРа Сидельникову, капитану одной из самых, как принято считать, талантливых сыскных организаций страны (чтобы не сказать – мира), прибыть по звонку Кряжина сразу возможным не представилось. После их совместной работы в составе следственно-оперативной группы по делу об убийстве губернатора Мининской области между советником и сыщиком зародилось нечто большее, чем просто служебные отношения. Стать друзьями они не могли априори – старая привычка Кряжина не заводить друзей, дабы те потом не смогли предать, не позволила отношениям перерасти в настоящую мужскую дружбу, но уже одно то, что Кряжин называл Сидельникова Игорем, а тот именовал советника Дмитриевичем, для окружающих говорило о многом. На Большой Дмитровке и Петровке, где люди относятся друг к другу с подозрением, все больше необоснованным, где фамилия Кряжин известна более, чем фамилии других «важняков», знали: если известные им люди входят в ту стадию отношений с советником, когда разговоры заходят не только о служебном долге, но и о футболе и вяленой рыбе, значит, этим известным людям теперь нужно обдумывать каждый свой шаг. Подружиться с Кряжиным очень трудно. Потерять доверие, проколовшись на пустяке, – пара минут.

А потому Сидельников, остановленный дежурным на самом выходе из здания на Петровке, тут же вынул из кармана трубку и набрал номер Кряжина. Он объяснил советнику ситуацию и сообщил, что приедет не сейчас, а через минут сорок. Максимум – через час. Можно было и не звонить, ибо Кряжин не дурак, и ему хорошо известно, что если опер опаздывает, то это по причине занятости, а не наплевательского к нему отношения, тем паче – дело носит приватный характер и звонок следователя выглядел не как распоряжение, а как просьба.

– Да что случилось-то? – с досадой буркнул капитан, следуя за дежурным в помещение.

– Сейчас увидишь, – пообещал майор, и по голосу его следовало догадаться, что он через минуту покажет не то списки членов Аль-Каиды, не то план мероприятий всех ОПГ Москвы на завтрашний день. – Полюбуйся!

И майор-дежурный ткнул пальцем на крошечного, ростом не более ста пятидесяти сантиметров, толстяка в очках, смущенно сжимающего в руках норковую шапку. На носу толстяка, точнее, на самом его кончике висели очки, из-под распахнутых отворотов пуховика виднелся серый свитер с какими-то кельтскими узорами на воротнике, жидкие рыжеватые волосы были всклокочены и торчали во все стороны света. Но самым примечательным были его глаза, блистающие над свисающими очками. Огромные, голубые, узко посаженные, с горящими посреди них черными угольками больших зрачков, они были похожи на кошачьи. Толстяк смотрел вправо, влево, на Сидельникова, на дежурного. Так обычно смотрит кошка, не понимая, что ей ждать от окружающих – хорошего пинка под хвост или пригоршню «вискас» в миску. Хотя сам человечек Сидельникову был незнаком, видок его был столь впечатлителен, что он даже расслабился и чуть улыбнулся.

– И теперь посмотри, что у этой киски было в портфеле, – довольный легким потрясением капитана, злорадно произнес майор. – Патруль совершенно случайно задержал его у «Театральной».

Портфель перевернулся (в десятый, наверное, раз) над столом дежурного, и на покрытую стеклом столешницу разноцветным листопадом посыпались фотографии.

– Вы меня не так поняли, – стараясь успеть вперед, чем Сидельников возьмет первую из них в руки, произнес (в десятый, наверное, раз) толстячок. – Это не то, что вы думаете. И вы знаете, я ужасно спешу.

Когда он говорил, капитан машинально отметил про себя, что, должно быть, этот человек не выговаривает «р», просто ему еще ни разу не удалось это продемонстрировать. Желая проверить свою догадку, Сидельников чуть подумал и спросил:

– Как ваше имя?

– Меня зовут Шустиным Степаном Матвеевичем, – немного жалобно произнес толстячок, не давая муровцу никаких шансов провести оперативный эксперимент.

– А проживаете где? Зарегистрированы где?

– Моховая, пять, – ответил тот на первый вопрос и не задержался с ответом на второй: – Чечулина, двенадцать.

Сидельников почувствовал легкий дискомфорт.

– Чечулина, двенадцать... Весь дом ваш? – прямо наталкивая задержанного произнести слово «кваРтиРа», поинтересовался сыщик.

– А! – толстяк ударил себя ладонью в лоб так, что Сидельникову на мгновение захотелось поискать на полу то, что из нее вылетело. – В одиннадцатой! Извините.

– Посмотри сюда, – настоял майор, пытаясь подтянуть Сидельникова к столу за рукав.

– Подожди! – отмахнулся тот. – Вы что, Шустин, извиняетесь? Не можете сказать просто: «Простите»?

– А «извините» – это не синоним этого слова?

Сидельникова перестало интересовать все вокруг, кроме одного: произнесет ли толстяк букву «р». Не могло того быть, чтобы он разговаривал на русском языке без ее употребления.

– Вы кто по профессии, Шустин? – закурив, Сидельников сел на стол и пустил в потолок облачко дыма.

– Я готовлю статьи для выступления по телевидению, – развел руками тот, как бы объясняя факт нахождения у него такого количества подозрительных фотографий.

Сидельников подумал.

– Репортер, что ли?

– Да.

И капитан окончательно потерял покой. Теперь получалось, что, когда толстяку нужно было произносить нежелательные для него буквы, он заставлял это делать окружающих. Сыщик вытянул из горки одно фото и перевернул лицом к себе. В принципе, он уже понял, что криминал место имеет – с тех, что сыпались, легко снималась зрительная информация: снег, кровь, женские тела, заляпанные бордовым крапом одежды...

Кадр, остановленный на том фото, что держал в руке Сидельников, свидетельствовал: убита красивая девушка лет девятнадцати на вид. Капитан быстро отнял от девятнадцати два-три, и получилось, что на самом деле жертве шестнадцать-семнадцать лет. Привычка определять возраст трупа, выработанная годами. Ошибиться капитан не мог. На снимке изображена одна из шести девушек, убитых московским потрошителем Разбоевым в прошлом году. Сидельников принимал участие в раскрытии четырех из шести убийств, однако в конце прошлого года был снят с дела и направлен на розыск банды, организующей разбойные нападения на дальнобойщиков на трассе А101. Информацией по делу потрошителя он владел полностью, точно так же, как и информацией о том, что тот задержан и находится в «Красной Пресне» за Генеральной прокуратурой.

Суд над Разбоевым еще не состоялся, а потому толстяк с портфелем, набитым любительскими фотографиями, не вызвать у капитана интереса не мог.

– Откуда это у вас?

– Видите ли, – сжимая перед собой шапку, начал сначала задержанный, – я занимаюсь этим делом московского маньяка с минувшего года, поскольку именно на меня седьмым каналом телевидения, где я состою на службе, возложена обязанность осуществить независимое следствие...

– Может быть – расследование? – окончательно потерял покой Сидельников.

– Пусть так, – согласился толстячок. – Хотя мне более по душе слово «следствие».

– Быть может – по нраву?

– А это не одно и то же? – удивился толстяк.

– А почему вы не спросите – «какая разница»? – вынув из кармана платок, Сидельников промокнул лоб.

– Вас что больше занимает: моя лексика или мотив нахождения у меня снимков? – невозмутимо справился толстяк.

Муровец заставил себя успокоиться и сказал, что... конечно, и то, и другое.

– Игорь, может, я сам разберусь, – сочувственно обратился к нему майор-дежурный, – а уж после тебя кликну?

– Ничего, все в порядке, – пробормотал Сидельников. – Продолжайте, пожалуйста...

– Так вот, – снова настроился на откровения репортер седьмого канала. – То, что содеявший эти жуткие деяния человек находится в заключении, вызывает у публики двоякое к нему отношение. С одного боку получается, что он виновен и должен ответить за свои злодеяния, с (о, как Сидельников ждал этого слова – «другого»!) иного видится некая тень, не позволяющая судить об этих явлениях однозначно. Нам доподлинно известно, что никаких доказательств у следствия, как то: свидетели, показания выскользнувших из цепких лап убийцы девушек и иных фактов – нет. Оно понятно. Высшим деятелям не хочется, чтобы следствие затянулось на долгие годы. И, как положено в таких случаях намекать, обществу необходимо видеть лицо, готовое взять на себя всю ответственность за содеянное. И у нас на седьмом канале бытует мнение о том, что вина находящегося в СИЗО человека доказана неполностью. Между тем близится суд, а для общественности еще не освещены доказательства того, что именно он осуществил столь чудовищные, непонятные уму человеческому поступки. И боссами нашего канала на меня возложена обязанность найти доказательства, позволяющие... – Он подумал и продолжал: – Позволяющие убежденно заявить о виновности обвиняемого. Что же касается фото, я сделал их в тот день, когда была убита пятая по счету девушка. В этой куче есть снимки тела и шестой юной особы. И все они были сделаны незаметно для следователя в тот момент, когда он изучал местность и беседовал с жителями соседних домов.

Сидельников, когда дежурный спросил репортера: «И как долго вы ведете свое следствие?», окончательно впал в ступор. И он просто рассвирепел, когда услышал ответ: «С того момента, когда была убита пятая по счету девушка».

– Послушайте, вы!.. – последним усилием воли заставив себя преградить путь надвигающемуся цунами, он соскочил со стола и отвернулся, чтобы не видеть этих огромных, откровенных кошачьих глаз. Уперши обе руки в край стола дежурного, на котором возвышалась горка снимков, он просчитал до десяти и развернулся к майору. – Удостоверить на телекомпании личность, отобрать объяснение, изъять снимки и вытолкать в шею. Сегодня я сообщу об этом начальнику, а тот напишет в Генеральную прокуратуру письмо с просьбой внести на седьмой канал представление за вмешательство в расследование по уголовному делу.

– А никакого вмешательства не было, – добродушно возмутился Шустин. – Не существует закона, не позволяющего никому, помимо следователя, делать съемку местности и лежащих на ней тел жителей Москвы.

И тут капитана осенило.

– Значит так, Лаврушин. Этого карьериста – в камеру. К обеду я составлю на него административный материал за мелкое хулиганство, и к вечеру он уже будет сгребать снег во внутреннем дворе изолятора временного содержания.

– Не имеете пг’ава! – вскричал толстячок. – Я буду жаловаться в пг’окуг’атуг’у!

– Ага! – восхищенно воскликнул Сидельников и выбросил указательный палец в сторону Шустина. – Он картавит.

– Как вам не стыдно! – обиженно вскричал репортер и еще сильнее стиснул шапку. – Да, я имею дефект г’ечи, однако это не повод насмехаться надо мною! Вы пг’осто не пг’едставляете, сколько лет я учился г’азговаг’ивать без этой буквы пег’ед камег’ой!..

Поняв, что выглядит сейчас в глазах всех присутствующих не самым лучшим образом, а объяснять истинную причину случившегося казуса нет времени, Сидельников почувствовал себя неуютно и, сославшись на дела, миролюбиво похлопал толстячка по плечу.

Сидельников, вырвавшись на улицу, заторопился на Большую Дмитровку, а Шустин, возмущенный разоблачением и чувствующий себя оскорбленным, претерпел все выходки помощника, выпотрошившего его портфель, словно рыбу, дал скудные показания и вышел на Петровку спустя час после ухода капитана.

Сел в трехдверную «Тойоту», именуемую его сослуживцами «стиральной машиной», и двинулся обратно. Куда обратно и откуда он ехал, легко объяснялось последними событиями. В четырнадцать часов Шустин должен был встречаться с человеком, назначившим ему встречу у пустыря за Измайловским жилмассивом. И этот человек, знакомый репортеру лишь по телефонному звонку, состоявшемуся в десять часов утра, должен был передать Шустину доказательства того, что именно Разбоев, а не кто иной, повинен в смерти шести девушек.

Шустин, как и любой другой журналист, мечтал о «своем» деле. У каждого из пишущей братии есть сокровенное желание найти свой репортаж, после которого его станут узнавать на улице, здороваться и, улыбаясь, показывать на него пальцем своей девушке. Свою журналистскую деятельность Степан Максимович начал весьма прозаично в прямом и переносном смысле слова. Закончив после школы Киевский институт гражданской авиации и получив специальность, совершенно не относящуюся к летному делу, – журналист, Шустин перепробовал себя во всех жанрах, так или иначе имеющих отношение к получению, переработке и выдаче информации слушателю и читателю. Будучи распределенным после окончания вуза в Ташкент, он понял, что делать карьеру в этом районе земного шара бессмысленно. Узбекистан не то место, где люди делают из прочитанного выводы. Более того, это не то место, где люди вообще читают. Они все больше смотрят телевизор и все больше тот канал, где играют на местной балалайке – палке с двумя струнами, при звучании которой все население Ташкента впадает в экстаз с тем же упоением, с коим на Западе ликуют, услышав «Битлз». Устроившись на местный телеканал, он испробовал все возможные пути обретения славы и однажды целый месяц работал специальным корреспондентом Первого общесоюзного канала в Узбекистане. Все закончилось, как уже было сказано, через месяц, после выхода в эфир репортажа Шустина, где он на лоне узбекской природы беседовал с бригадиром передовиков-хлопкоробов.

Когда наконец заглушили комбайн и Шустин выбрал удобный ракурс перед камерой, расположившись рядом с бригадиром, он, уже освоив разговор без дефекта, начал так:

– Поля Узбекистана славятся своим хлопком и людьми, его пожинающими. И сегодня я беседую с начальником коллектива, занимающегося жатвой...

В принципе, хлопкоробы имели право набить ему морду уже сразу, после употребления выражения «жатва». Говоря о своей работе, они с уважением говорят: «Мы собираем».

Но по причине дебюта Шустина и без того понесло так, что лучше бы ему в самом начале просто набили морду.

– Это начальник пидог’овиков-хлопког’обов Джимулды Зайгиннулин... Извините, с бг’игадиг’ом пег’едовиков-хлопкое... Извините, с начальником пидог’овиков... Я беседую с Джимулдой Джимулдаевичем Зайгиннулиным. В смысле – стахановец. Скажите, Джимулда Джимунгашевич, тг’удно быть стахановцем?

– Да, – отвечал тот, щурясь в камеру. – Мы всей бригадой занимаемся этим каждый день.

– Он немногословен, – объяснял Шустин, поднося микрофон к себе, – потому что научен делать свое дело, а не болтать языком. Вот он хочет еще что-то добавить...

– Мы и ночью это делаем, – склонившись к поролоновому кругляшу микрофона, добавил бригадир.

– Я могу быть тому свидетелем. Я был здесь этой ночью. Они жали. Эти люди способны сутками не есть, не пить и, делая свое дело, не выходить из кабин своих комбайнов. Хлопок будет. Степан Шустин, прогг’амма «Вг’емя», Узбекистан.

После выхода этого интервью в прямой эфир Шустина не четвертовали только потому, что, пока он выступал, четвертовали руководителя группы спецкоров в Ташкенте.

Убыв из Страны Белого Хлопка, Шустин перебрался в Ленинград и обрел себя в журналистике. И даже был ведущим редактором спортивной полосы. Но через две недели, употребив в одной из статей о выступлении сборной страны выражение «в жестокой схватке наши с трудом, но вырвали очко у соперника – сборной ГДР», был направлен в Москву в захудалую газетенку под названием «Зеркало». Демократия уже была в силе, и теперь уже нечего было бояться того, как пишешь и чего пишешь. И Шустин, став к тому времени уже Степаном Максимовичем, заместителем главного редактора издания, чей тираж превышал две тысячи экземпляров – на большее у редакции не хватало средств, – пошел в гору. Он писал о распоясавшихся криминальных авторитетах, коррумпированности милицейских чиновников, звероподобности врачей. Дабы оттачивать свое мастерство на критике власти, он стал пописывать вирши в газете «Огни Арбата», известной в списках Министерства юстиции как очередной кандидат на отзыв лиценции и разгон штатов. Получалось у него неплохо, «Огни» в последнее время перед тем самым разгоном стали покупать только для того, чтобы почитать новые стихи Шустина, и это доставляло Степану Максимовичу ни с чем не сравнимое удовольствие. Тематика «поэтических вечеров» на последней странице газеты ничем не отличалась от прозаических статей в «Зеркале», фамилий при этом поэт упоминал много, а фактов, за отсутствием информированности, мало, но, видимо, все-таки отличалась, поскольку показать весь талант поэта Шустину не позволили. То ли писал он в рифме ярче, то ли бил по самым почкам, чего не мог сделать в прозе, но вот сразу после его последнего, родившегося в бессонную ночь стихотворения, где он честно сообщил то, о чем думали многие:

...В мундиры честных прокуроров

И беспристрастнейших судей

Так много ряжено уродов

И бесталаннейших блядей... —

власть на него внимание все-таки обратила. Уполномоченные лица изучили хронологию обретения Шустиным поэтического дара, проанализировали, оценили. Пришли к выводу, что моральный ущерб налицо, а уголовного дела не выжмешь и на штраф, и предложили автору извиниться, не особенно надеясь на успех. Скорее – ожидая обратного. Но Шустин, чья голова была вскружена последними победами, отказался, написал обличительный сонет в духе предыдущих творений, а потому нечего удивляться, что его однажды встретили четверо с входящими в моду бейсбольными битами в руках. Нечего удивляться и тому, что милиция злоумышленников не нашла, а врачи местной больницы вправили ему кости так, что он до сих пор прихрамывал на левую ногу.

И тогда Шустин решил затаиться, поднакопить опыта – не своего, так чужого – и выждать удобный для атаки час. Он, как боксер, оказавшись в неравном бою с сильным противником, получал удары, терпел и ждал той секунды, когда враг раскроется, чтобы нанести ему нокаутирующий удар и разом с ним покончить. Умом Степан Максимович, несмотря на невыгодные антропометрические атрибуты, обладал неплохим, был сноровист, юрок, но, как случается с большинством людей, избравших не ту профессию, терпел неудачу за неудачей. Удар. Один-единственный, нанесенный в нужную точку. Это все, что было ему нужно. Он числился на седьмом канале заурядной личностью, терпел эту роль и... ждал. Устроившись одновременно телерепортером на седьмой канал и в газету «Главная Новость» – по совместительству, он собирал по крупицам материалы и набивал руку. Теперь, наученный горьким опытом первых лет карьеры, конкретными фамилиями в своих статьях он не оперировал, все больше «боролся» со злом во всех его проявлениях в общем. Больших дивидендов на этом поприще накопить невозможно, он это знал и просто терпеливо ждал своего часа. Идея сделать «свой» репортаж жила в нем уже долго, но вспыхнула с новой силой лишь тогда, когда в курилке один из репортеров обмолвился о том, что вот, Разбоева того, мол, закрыли, а это еще посмотреть нужно, он ли девчонок резал. Прокуратура-де плетень плетет, «луну крутит» перед камерами и ничего толкового сказать до сих пор не может. А между прочим, с момента первой смерти прошел почти год.

И Шустин понял, что его час настал. Он вгрызался в подробности дела с лихорадочностью суслика, подкупал милиционеров, по большей части тех, кто не имел и крупицы достоверной информации, но за деньги вдруг начинал эту информацию вспоминать, беседовал с родственниками погибших, и чем дольше этим занимался, тем больше уверялся в том, что Разбоев если и виновен, то вина его не доказана.

Активизировав свою писательскую деятельность, дабы имя его было на слуху и постоянно мельтешило перед глазами читателей, он «присвоил» себе тему московского потрошителя и теперь на правах ее владельца пользовался этим вовсю. Это и выпады в сторону правоохранительных органов, которые не в силах спасти детей от смерти, и нападки на прокуратуру, расследующую дело Разбоева не так активно, как хотелось бы публике, и умелое сплетение воедино упомянутого дела с политической обстановкой в стране. Необходимо заметить, что некоторую часть аплодисментов зрительного зала, именуемого аудиторией, он все-таки сорвал. В редакцию стали приходить письма, в которых наиболее решительная часть горожан приветствовала обличительные статьи Шустина и заверяла его, что она с ним.

Вдохновленный всем этим, Шустин совершил то, что до сих пор не делал ни один журналист. Во всяком случае, здравомыслящий. Он разместил в газете «Главная Новость» заметку о том, что готов принять и выслушать любого, кто готов хоть что-то рассказать о жизни Разбоева или преступлениях, которые тот совершил. И закончил свою заметку словами о том, что «конфиденциальность и вознаграждение гарантируется». И реакция последовала незамедлительно.

Утром двадцать второго декабря, в десять часов, ему позвонил в кабинет канала какой-то неизвестный, назвавшийся Мишей, предъявил устные рекомендательные письма тех, с кем ранее Шустин встречался, и поинтересовался, сколько готов заплатить ему неугомонный журналист-сыщик, если тот предъявит ему неопровержимые доказательства виновности Разбоева во всех шести убийствах. Телефонный торг длился около четверти часа, после чего Шустин заявил, что одна тысяча рублей – это как раз та цена, за которую информацию на торги выставить можно, но за которую ее, однако, никто не купит. Тем не менее он согласен, и только потому, что у него как раз есть одна тысяча рублей. И только в том случае, если он поймет, что информация того стоит.

На самом деле у Шустина не было и пятисот, и для того, чтобы сделка состоялась, он взял аванс у главного редактора, сославшись на то, что нужно срочно выплатить кредит за видеокамеру, которую купил и собирается использовать в служебных целях. Собравшись сразу после встречи отправиться к знакомому психиатру, он прихватил с собой все снимки, что сделал на местах пятого и шестого убийств. Заключение Центра судебной психиатрии имени Сербского, выставленное Генпрокуратурой напоказ, он беспристрастным не счел, а потому собирался найти ответ на вопрос: в своем ли уме Разбоев, у знакомого ему врача.

Но случилось непредвиденное. Прикупив у метро «Театральная» пачку сигарет, он оставил портфель под киоском и пошел прочь. Этот подозрительный демарш заметили бдительные сотрудники патрульно-постовой службы, только что заступившие на службу, и Шустин тотчас был задержан. Бесхозный портфель у киоска по продаже сигарет в центре Москвы – событие, занимающее второе место по чрезвычайности после обнаружения аналогичного портфеля, но под стенами Кремля.

Вызывать МЧС и ФСБ патрульные не стали потому, что Шустин добродушно портфель расстегнул и отсутствие в нем взрывчатки продемонстрировал. На этом и погорел. Двоих бдительных сержантов в большей степени заинтересовало не отсутствие в портфеле чудака взрывного устройства, а наличие в нем фотографий мрачного характера. ППС – не МУР, и отличить на фотографии труп свежий от трупа прошлогоднего ему не дано. На Шустина грубо надели наручники, дали по шее и затолкали в вызванный «Форд» командира взвода. Тот тоже просмотрел снимки, после чего тележурналиста доставили туда, где он и беседовал с капитаном милиции Сидельниковым, торопящимся на встречу со следователем Генеральной прокуратуры Кряжиным, расследующим дело о причине смерти девушек, запечатленных на фотографиях Шустина.

Вырвавшись на свободу, репортер тут же вскочил в свою «стиральную машину» и полетел в сторону Измайловского лесопарка. Там, на одноименном проспекте, ему назначил Миша встречу, до нее оставалось двадцать минут.

Юркая, как заяц, уходящий от погони, «Tercel» легко преодолевала заторы на дорогах, проскакивала на «красный», не пропускала пешеходов и все равно подъехала к назначенному месту с десятиминутным опозданием. Миши нигде видно не было, и Шустин выбрался из машины, чтобы перевести дух. Когда он прикуривал, за спиной услышал голос, ошибиться в котором не мог: это говорил мужчина, позвонивший ему в десять утра в рабочий кабинет.

– А я уже подумал, что ты денег не собрал.

Несмотря на то что фраза в точности соответствовала ситуации – собрать деньги Шустин едва смог, он поразился тому, насколько серьезно шла речь об одной тысяче рублей. Он обернулся и увидел мужика лет сорока на вид, облаченного в видавшие виды, но еще не до конца заношенные вещи. Черные потрепанные джинсы, черный вытянутый свитер и накинутая поверх этого драповая куртка. Голова Миши была обтянута синей вязаной шапочкой. Брился он в последний раз, по-видимому, в момент первой московской пороши. Словом, информатор Миша имел вид, если не зарождающий опаску, то не вызывающий доверия – точно. Тем не менее это была не первая встреча Шустина за его журналистскую карьеру, и он еще ни разу не видел на них людей, одетых в костюмы от Понти и пахнущих ароматами от Кензо. Все больше – «Шипром», и все чаще – изо рта.

– Миша – это вы?

Вместо ответа тот бесцеремонно распахнул дверцу «Тойоты» и, подобрав ноги, уселся на пассажирское сиденье. Журналист, отбросив в сторону сигарету вместе с сомнениями, сел за руль.

– Сейчас на улицу Асеева.

«Пока все по плану», – подумал Шустин, включая зажигание.

До Асеева они добрались через десять минут. Миша показал дом, и его водитель приблизился к третьему подъезду. Миша вышел, попросив «особо не светиться», и, оглянувшись, утонул во мраке подъезда.

Шустин почувствовал легкий приток адреналина. Впервые в жизни он делает что-то открыто, и делает это сознательно. Все правильно, это оправданно. Еще преподаватель на кафедре истории журналистики Зайцев говаривал о том, что ни один журналист не может оказаться не втянутым в мир криминальных событий, если собирается писать о криминале профессионально.

Через пятнадцать минут Миша вышел, сел в машину в очень раздосадованном состоянии и велел ехать на Вишневую.

Шустин послушно кивнул и через четверть часа подвез Мишу к восемнадцатому дому. Мимо проходила старушка с полным тазом белья, и Миша, ничуть ее не таясь, выпалил:

– Если кто спросит, чего здесь стоишь, скажи, что приехал к Зимятиным. К Зимятиным, понял?

Шустин, едва Миша ушел, вынул из ящика для перчаток работающий диктофон и сказал в него голосом, которым отмороженные военкоры рассказывают о бое, стоя на бруствере под пулями:

– Сейчас состоялся контакт с человеком по имени Миша, готовым дать показания относительно виновности обвиняемого, находящегося в СИЗО. Он велел отвезти его к дому на улице Асеева, где он беседовал с какими-то людьми. Миша находился там шестнадцать минут, после чего велел мне ехать на улицу Вишневую. Он очень неадекватно повел себя, настояв на том, что я должен отвечать всем, кто обозначит свой интерес ко мне: «Я жду Зимятиных». Нужно выяснить, кто такие Зимятины и как это может быть связано с делом обвиняемого.

Диктофон пора было прятать, потому что на этот раз Миша задержался не более чем на десять минут. Шел к машине он бодро, а когда сел в нее, от него сильно пахло спиртным.

– Ну, как? – чуть прищурившись, тихо спросил Шустин.

– Нормально, – ответил Миша. – Давай на Парусный проспект.

По пути пришлось заправиться – дорога пролегала через весь город. Дорогой пассажир молчал, а Шустин принимал условия игры. Так и ехали.

У восьмого дома на Парусном проспекте Миша показал на второй подъезд, вышел, прокряхтев, что «лишь бы работал лифт», после чего придержал дверцу и наклонился, обдавая Шустина перегаром с примесью селедки.

– Давай первую половину.

– Чего? – не понял журналист.

Миша ухмыльнулся и покрутил головой, за поворотами которой его мутные глаза уже еле успевали.

– Вот дает... А мне людям платить за информацию нужно или нет?

«Действительно, – подумалось Шустину. – Что ж он так, как простак...» Но Миша его смущения, казалось, и не заметил. Наклонившись еще ниже, он взволновал Степана Матвеевича еще сильнее.

– И это... Если тебе дорога жизнь, заедь вон на ту парковку, что перед коммерческим киоском, и не выезжай с нее, пока я не выйду.

Диктофон писал.

Шустин так и сделал. Тридцать минут он курил, ежесекундно бросая взгляды в зеркало заднего вида. В нем хорошо различался подъезд и все подступы, ведущие к нему. Когда Миша вернулся и уселся на свое место, от него пахло спиртным еще сильнее. На всякий случай – вдруг пригодится – он буркнул:

– А ты как хотел, Степа? Это не так просто. Теперь на Знаменку и к тому месту, где мы пересеклись.

«Без единой зацепки, – запечатлел в своей памяти Шустин, – но самое главное – впереди. Я вам утру нос, засранцы». Скажи он это вслух и окажись рядом кто-нибудь из знакомых, он наверняка отнес бы это в адрес заносчивых коллег журналиста. Он им обязательно утрет нос. Это его репортаж. Он будет называться «Последнее слово».

Из дома на Знаменке Миша вышел быстрым шагом, держа в руке большую спортивную сумку. В дверь он попал со второго раза, крикнул «Гони!» и посмотрел в сумку.

– Все здесь? – спросил Шустин, имея в виду содержимое и надеясь на понимание.

– А то, – буркнул Миша, оглянувшись. – Все, что было. Ты мне должен пятьсот.

Расплатившись второй половиной суммы, понимая, что с сумкой информатор от него никуда не денется, криминальный репортер посмотрел в зеркало заднего вида и увидел белую «девятку», идущую по проспекту с той же скоростью, что и его «Tercel» – около ста десяти. Миша, заметив погоню, стал вынимать из сумки какие-то свертки, рассовывать их по карманам драповой куртки и поучать напарника:

– Что бы ни случилось, ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Если хочешь жить – молчи. – С визгом застегнув «молнию», он, тяжело перегнувшись через маленькую спинку, сообщил: – Здесь все, что тебя интересует по Разбоеву. А сейчас заверни за угол и чуть притормози.

Шустин выполнил все, о чем его просил Миша. Дождавшись, пока тот покинет машину, он прибавил ходу. «Девятка» по-прежнему висела на хвосте, и Шустину пора было подумать о том, чтоб спасать содержимое сумки, к которому он так долго шел. И конечно, собственную жизнь.

В районе стадиона «Крылья Советов» к «девятке» почему-то присоединились два белых «Форда» с синими полосами и буквами «ВАО» на борту, из одного из которых вскоре последовала просьба остановиться, дабы находящимся в ней людям не пришлось воспользоваться своим правом вести огонь на поражение.

Когда Шустин понял, что пора останавливаться, было уже поздно. Самих выстрелов в пылу погони он не слышал, но вот их последствия ощутил на себе в полной мере. Оба левых колеса, когда разорвались в клочья, превратили крошечную «Tercel» в юлу, и Шустину, чтобы выйти из этого вращения, пришлось потратить немало сил. Когда очумело приоткрыл дверцу, чтобы выйти, он тут же получил чем-то тяжелым по голове и второй раз за текущий день почувствовал, как на его запястьях защелкиваются наручники.

Это был не день Шустина.

Глава шестая

Советник напоил Сидельникова чаем и подробно высказал ему свое мнение о деле, которое в две стопки было уложено на засыпном сейфе. Показал флажки на карте, поведал о своей встрече с Разбоевым. Когда стало ясно, что сыщик вник в тему и теперь знает о ней столько же, сколько и сам Кряжин, советник, отставив в сторону чашку, встал, подошел к карте и заложил руки в карманы.

– Что ты теперь обо всем этом думаешь?

Сидельников виновато улыбнулся. Было очевидно, что пока он не уверен в том, что способен правильно реагировать на факты.

Но, заставив себя оттолкнуть навязчивую мысль о том, что человек, признавшийся в шести убийствах и находящийся в здравом рассудке, невиновным быть не может, в своих размышлениях пришел туда, где его и ждал Кряжин.

Нужно сосредоточиться. Кряжин не из тех, кто толчет в ступе воду или занимается карьерными изысканиями. Поэтому, раз он просит думать, значит, в том есть резонная необходимость.

– Знаете, как вас называют на Петровке? – пробубнил, рассматривая карту Москвы, капитан.

– Мне плевать на то, что обо мне говорят, – резко взял Кряжин. – Я и без того достаточно высокого о себе мнения. Как, впрочем?

– «Владимировец».

– Ну-у, – разочарованно протянул советник. – Я всегда говорил, что в МУРе работают люди без фантазии. Всем известно, что я из Владимира. А ты там тогда кто, «Пензюк», что ли? Или «Пензючанин»? «Пензионер»? «Пейзанин»?

Сидельников не обиделся, вдруг заинтересовавшись картой.

– «Владимировец», Иван Дмитриевич, – это трактор... Мне вот тут подумалось... Все убийства совершены вдоль МКАД. Преступник, кто бы он ни был, ни разу не углубился в Москву более чем на километр.

– Выводы? – выждав, поинтересовался Кряжин.

Сидельников потер пальцами лоб, словно собирая все свои интеллектуальные возможности в одной точке, и отошел к окну.

– Это что получается... Он ездил по периметру Москвы, чтобы потешить свою страсть?

– Странно, правда? – решил вмешаться Кряжин, боясь, чтобы сыщик не ушел в неправильном направлении. – Ехать черт знает куда, совершенно не будучи уверенным в том, что там, на другом конце столицы, ему подвернется и девчонка та, что интересует, и место будет удобным. Какая разница, где рисковать? Так может вести себя только тот человек, господин Сидельников, который имеет машину. Вот тому точно наплевать, куда ехать, чтобы изнасиловать и убить.

Капитан по привычке втиснул окурок в землю между пальмой и кадкой и быстро приблизился к карте.

– Да он по кругу шел, начиная от Измайловского лесопарка! По часовой стрелке. А когда завершил круг в том же парке, начал сначала.

– Я защищал кандидатский минимум по теме «Мотивация поведения маниакально ориентированных преступников», – подойдя к пальме, Кряжин вытащил из кадки окурок и положил его в карман пиджака Сидельникова. – Само название темы – спорно. Маниакальность – не ориентация, кем-то привитая. Это жизненный код. Это болезнь, излечить которую можно лишь путем уничтожения ее носителя. Все маньяки, Сидельников, весьма изобретательные люди. Они любопытны до крайности и превосходят в этом детей. А еще они расчетливы до неприличия и следуют этой черте своего характера безоговорочно. А потому я тебе со всею ответственностью заявляю, что даже при том условии, что Разбоев хотел почувствовать, насколько девушку из Западного административного округа приятнее насиловать и убивать, чем девушку из Восточного, он никогда не стал бы путешествовать, потому что это противоречит его расчетливости. Наш убийца – я имею в виду того, кто сейчас находится в «Красной Пресне» – никогда не стал бы тратиться на переезды, точно зная, что так его надолго не хватит.

Видя на лице собеседника гримасу удовольствия от достоверной информации, на которую тот стал теперь богаче, Кряжин вернулся к карте.

– Разбоев нищ, у него нет средств для путешествий. И его образования ему вполне хватило бы на понимание того факта, что, катаясь по МКАД на попутках, он потерял бы свое главное свойство – неприметность. Хотя бы и на автобусах. Маньяк терпелив, но свое терпение он будет расточать лишь на лежку перед удобным нападением, а никак не на поездки в никуда.

Понимая, что изложение диссертации еще не закончено, муровец уселся поудобнее. Его на самом деле разбирал интерес – внушать, как и излагать вещи сложные простым языком, советник умел и делал это легко, не напрягаясь. Ему не нужно было постоянно совать в конспекты нос.

– И я хочу поинтересоваться у вас, Сидельников, – где нож? Орудие преступления, являющееся главным доказательством вины Разбоева, – где оно? Из материалов дела следует, что Разбоев выбросил нож в Москву-реку. Я хочу знать, почему решение выбросить нож, и не куда-то, а в Москву-реку, пришло к Разбоеву непосредственно после шестого убийства, непосредственно перед задержанием? Я знаю несколько сотен людей, Сидельников, которые признавались мне, что выбросили пистолет, нож, топор, лом, цепь или автомат, куда бы вы думали? Правильно – в Москву-реку. Если этим выдумщикам верить, то на набережной должен круглосуточно кто-то стоять и пытаться что-то утопить в главном водоеме Москвы. Между тем когда матерящиеся водолазы вновь и вновь спускаются под воду, следуя указаниям доверчивых следователей, то выясняется, что дно пусто, как Сахара.

Прикурив и приоткрыв форточку, Кряжин развел руками и похлопал себя по карманам брюк.

– Нет ножа! И в Москве-реке его нет! И в Яузе, Сидельников, его тоже нет! Его нет в Оби, Индигирке, Клязьме, Ориноко и Миссисипи! Тогда где он? Почему Разбоев берет на себя шесть трупов девочек и при этом врет про нож, хочу я тебя спросить?

Выпили еще чаю. Снова закурили.

Вернувшись к столу, советник придвинул к оперативнику несколько папок с фотографиями экспертов. На снимках в различных позах смерти были запечатлены девушки, чей возраст не превышал возраста абитуриенток высших учебных заведений. Отчетливо были видны юные лица, разметанные в бессилии руки, кровь, запекшаяся на их шеях...

– Посмотри, – ткнул пальцем Кряжин сначала в одну подборку фото, потом в другую. – Их убивали одним способом: сначала удар ножом в легкое, удар в сердце. Убийца бил через верхнюю одежду, поэтому на снегу вокруг и на одежде так мало крови. Я бы сказал – почти нет. Месяц назад один наш «важняк» порезал палец, так кровь всем управлением унимали. Гемофилии у него отродясь не было, а кровь еле остановили.

– Сосуд, наверное, пересек, – предположил Сидельников. – Так вы к чему это говорите?

– К тому, что убийце всякий раз удавалось уходить лишь с незначительными приметами содеянного на одежде. Вся кровь впитывалась одеждой девушек, – он уже почти отошел, удовлетворенный собственными выводами, но снова вернулся и опять воткнул палец в одно из тел. – А нижнее белье, посмотри, – каждый раз взрезалось и разбрасывалось по сторонам. Какой страстный насильник, правда?

– Правда, – машинально подтвердил капитан.

– Все вам правда, – неожиданно вскипел советник. – Все вам правда! А где она, правда, Сидельников, где? Посмотри на эти снимки – это правда? Это для журналистов, писак безмозглых, правда, а не для человека, который видит на фотографиях то, чего не видят другие!

Сидельников вдруг засуетился и вскочил со стула:

– Черт возьми... Я совсем зашился...

Он уже почти метнулся к двери, как вдруг понял несуразность своего поведения и вернулся к удивленному советнику.

– Иван Дмитриевич, у нас в дежурке сидит журналист, которого задержали у «Театральной» с фотографиями ваших убитых...

Кряжин побледнел и опустил сигарету, которую уже почти поднес к губам.

– Родной мой, ты хочешь мне сказать, что у тебя в руках был тип с фото убитых девочек, а ты поговорил с ним и вы разъехались?!

Сидельников выставил перед собой руку, словно боясь, что сейчас в его челюсть прилетит неслабая оплеуха, и поспешил объяснить:

– Иван Дмитриевич, спокойно! – и тут он понял, как иногда из уст некоторых людей вылетают слова о том, что их неправильно поняли. – Это не то, что вы думаете. Там такой Цап-Царапыч – метр в прыжке, из него насильник, как из меня капельмейстер. На его снимках – убитые девушки в разных ракурсах, а рядом с телами – ноги зевак! Это не фото на память об удачно проведенном выходном, а втихаря отщелканные «мыльницей» кадры во время параллельной работы следователя прокуратуры. У-уфф!..

Кажется, он успел – с Кряжина схлынуло яростное недоумение.

– Ты ничего не путаешь, студент?

– Да я сам фото смотрел два часа назад! Идиот – это я о себе! Этот «колобок» по заданию руководства седьмого канала ведет независимое расследование деятельности Разбоева!

– Вот оно как, – буркнул Кряжин, снимая трубку с телефона. – Главное, как вовремя ты вспомнил! Какая феноменальная память, да?

Он набирал номер и с досадой, не глядя на капитана, говорил:

– Давай на Петровку. Тормози этого «следователя», в дежурку я сейчас позвоню. Поговори часок, напряги, потом расслабь, а после установи его полные ориентировочные данные и доставь ко мне.


Возвратившись на Петровку, Сидельников первым делом направился в дежурное помещение. Теперь его интересовали снимки толстячка и непосредственно сам толстячок. Кажется, он называл себя Шустиным. Кажется, Степаном Максимовичем. Найти его, при том условии, что он действительно репортер седьмого канала телевидения, будет несложно. Если же он не тот, за кого себя выдавал, Лаврушин не выпустит его ни при каких обстоятельствах. И тогда снимки убитых девушек будут выглядеть при Шустине уже не так обоснованно.

Сидельников всю дорогу ехал и думал о перипетиях судьбы. Нечасто случается так, что в начале рабочего дня перед тобой оказывается человек, относящийся к делу, о важности которого тебе сообщат час спустя. Лучше бы, конечно, чтобы происходило наоборот, но тогда утрачивается та сторона жизни, которая именуется сложностью сыска и просто сюрпризами судьбы.

Войдя в помещение и заметив за стеклянной перегородкой знакомую макушку с торчащими в разные стороны волосами, капитан едва не рассмеялся. Нечасто, нечасто так случается...

– Что, Лаврушин? – весело прикрикнул он, распахивая дверь в «дежурку». – Наш репортер оказался совсем не с седьмого канала?

– Нет, почему же... – совсем без энтузиазма пробормотал, не отрываясь от заполняемой книги учета преступлений, майор. – С седьмого. Составляет сводки криминальных новостей и формирует их по значимости озвучивания.

– Тогда почему ты до сих пор не выпустил его? – не без удивления поинтересовался, поглядывая на тискающего шапку Шустина, капитан.

– Я его отпустил, – так же невозмутимо буркнул, не отрываясь от записей, Лаврушин.

– Ничего не понимаю. – Сидельникова устраивало, что журналист по-прежнему находился в дежурном помещении, но его не устраивало, что он не понимает причины этого. – Тогда почему вы не уходите?

Шустин, подбодренный вниманием до сих пор неизвестного ему муровского начальника, опять явил миру голубые, бездонные глаза и домиком выстроенные над ними брови.

– Товарищ... Произошло чудовищное...

– Да ладно! – разрешил капитан. – Говорите по-своему, я вас пойму.

– ...недог’азумение! Я составляю телепег’едачи...

Совершенно неожиданно для Сидельникова майор Лаврушин, у которого, по всей видимости, работы хватало и без Шустина, вдруг перехватил свою авторучку, как нож для метания, и запустил ею в журналиста.

– Молчи, мерзавец!.. Сидельников, час назад этот Степашка с какой-то Хрюшей замолотили разбой на Знаменке!

Капитан, потеряв дар речи, наклонился и посмотрел в совершенно невинные глаза-тарелки Шустина.

– Актера Театра теней Забалуева опустили на нажитое на гастролях имущество, – объяснил между тем майор. – Пока наш составитель телепередач сидел в машине с включенным движком, то бишь – на стреме, его подельник зашел в квартиру, оглушил хозяина, забрал золото, доллары, золотые медали и DVD-проигрыватель. Общий ущерб – сорок пять тысяч рублей. Соседушка трагика услышала шум, позвонила в милицию, и те приехали как раз в тот момент, когда Хрюша садился в машину к Степаше. Погоня была, говорят, фантастическая. Пока «гаишники» все колеса из автоматов этому репортеру не поубивали, он не остановился. Держался, говорят, до конца. Молодец. А подельник свалил. Такие дела.

– Вы сумасшедший, Шустин? – спросил Сидельников, отрывая журналиста от пола и прикидывая на глаз его рост и возможность совершать преступления, связанные с применением насилия.

– Я же вам объясняю, – прошептал тот, не выпуская, однако, из рук шапки, – произошла чудовищная ошибка. Можно я вам – лично вам – все с самого начала и поведаю?

Прихватив Шустина вместе с сумкой, Сидельников поднялся на свой этаж и пропустил спутника в кабинет первым.

Там, усевшись за стол оперативника с обратной стороны, Степан Максимович и поведал сыщику о сегодняшних злоключениях. Рассказывал долго, стараясь не упустить ни единой детали, и все это время никак не мог найти на лице милиционера ни капли эмоций. Тот сидел молча, изредка затягивался сигаретой, вяло моргал и следил за закипанием в чайнике воды. Когда она вскипела, Шустин, предполагавший, что после стольких мучений он имеет право выпить чаю, испытал новое разочарование. Чаю ему никто не предложил, и остаток повествования он вынужден был излагать, наблюдая, как милиционер смакует каждый глоток крепкого душистого напитка.

– Это все? – спросил Сидельников, вставляя в похищенный со Знаменки видеомагнитофон находившийся в нем на момент преступления диск. Когда он зашел в приемник, он выключил звук и включил воспроизведение.

– Истинный бог – все!

Капитан просмотрел метра два пленки, послушал шпионскую речь Шустина и его разговор с неизвестным Мишей из динамика диктофона, после чего все собрал и уложил в сумку. Сумку опечатал, бросил в угол. Фотоснимки уложил в конверт и поместил в пакет. С пакетом он должен был, судя по всему, куда-то направиться, потому как сверху уложил свою папку.

– Вы самый большой идиот, которого я видел за одиннадцать лет службы в уголовном розыске, – заверил он Шустина. – А вот ваш Миша тип, прямо скажем, необыкновенный. Как от таксистов уходят проходными дворами, пообещав вынести деньги из квартиры, – видел. Встречал тех, кто на таксистах ворованное добро возил. Но чтобы вот так, за деньги водителя, поездить по друзьям, попить с ними водки, а после, напившись и потеряв голову, обнести по наводке хату – такое я вижу впервые. Это вам-то седьмой канал поручил провести независимое расследование?

– Мне, – прошептал убитый унижением Шустин.

– Врете. Ничего он вам не поручал. Дежурный разговаривал с руководителем канала. И генеральный директор заявил прямо и безапелляционно, что своему бывшему сотруднику Шустину он не поручил бы не только проводить независимое расследование, но и оглашать прогноз погоды.

– Бывшему? – глухо вскричал пораженный экс-журналист.

– Именно. А потому мне очень хочется знать, что ты успел нарасследовать. Разбой у тебя уже есть, так что...

Шустин едва не сошел с ума. Все планы его рушились в одночасье.

– Быть может, мой человек Миша так путал следы? – вдруг предположил он. – Если чисто гипотетически подумать, что он хотел этими своими действиями что-то сказать, а? Давайте вместе изучим диск! – воскликнул он, пытаясь убедить Сидельникова. – Давайте исследуем диск!..

– Я уже исследовал. Там Джерри бьет Тома метлой по голове и натравливает на него огромного бульдога. Если вы способны это как-то связать с информацией по делу Разбоева, то можете высказаться.

– Мультики?.. – опешил Шустин.

– Они, – недовольно поморщился Сидельников. – Вот вам лист бумаги, вот ручка. Я даю вам ровно двадцать минут, по истечении которых определится ваша дальнейшая судьба. Но, признаюсь честно, очень хочется видеть вас в камере.

Шустин схватил, смяв, лист, подтянул к себе и вооружился предложенной авторучкой.

– Да! – спохватился капитан. – Меня интересует исключительно Разбоев и ваше, гм... расследование. О том, как вы брали на гоп-стоп заслуженного артиста России Забалуева, можете не упоминать.


Добровольные показания Шустина С.М., втянутого в криминальное недоразумение.

Хочу чистосердечно признаться в том, что с 8 января по 22 декабря 2004 г. я занимался независимым расследованием по факту водворения под стражу Разбоева Б.А., обвиняемого в убийстве шести девушек в городе Москве. Натолкнула меня на это пресс-конференция, организованная Генеральной прокуратурой РФ с участием пресс-секретаря упомянутой организации и заместителя Генерального прокурора Ельца. Последний, отвечая на вопрос: «Уверены ли вы в том, что эти бесчеловечные преступления совершил один человек?» – ответил так: «От моего личного мнения ничего не зависит. Расследованием данных преступлений занимается следователь по особо важным делам, и ему виднее. От имени Генеральной прокуратуры могу заявить следующее: виновные будут обязательно найдены и предстанут перед судом».

И в этот момент я сказал себе: Степан, а почему вдруг заместитель прокурора ссылается на следователя? Когда в Москве или на Кавказе гремит взрыв и гибнут люди, заместители Генерального прокурора всякий раз уверенно говорят о том, что задержанный, если таковой имеется, однозначно виновен. И тогда я решил, что пройду по всем местам гибели девушек и посмотрю на события глазами убийцы и потерпевших.

Я расспрашивал людей, живущих неподалеку, делал снимки новых жертв (о чем добровольно дал показания в дежурной части МУРа), и к моменту задержания Разбоева в моем распоряжении имелись следующие данные.

(Примечания:

а) я не знаю, имеются ли они в распоряжении следователя Генеральной прокуратуры. При производстве расследований мы с ним, по-видимому, шли разными путями;

б) при сборе этой информации закон мною не нарушался;

в) готов предоставить всю собранную информацию следствию.

В ночи с 15 на 16 июля, с 20 на 21 сентября, с 7 на 8 октября 2003 г. и с 8 на 9 января, с 22 на 23 февраля 2004 г., т. е. в ночи убийства, никто из знакомых Разбоева его не видел, однако в ночь с 29 на 30 января 2004 г. Разбоев находился в компании бездомных бродяг на пустыре за Измайловским проспектом. Это утверждает Гейс Захар Эммануилович (кличка «ЗэЭм»), знакомый Разбоева.

В конце марта 2004 г. я разыскал Гейса (случайно) на пустыре, пытаясь выявить круг знакомых Разбоева. Ему я представился частным детективом, которого наняла на работу сестра Разбоева. Он долго слушал меня, молчал, все больше пил и наконец сказал:

– Ей бы, сучке, раньше о брате своем подумать. Квартиру не дала нам продать, а такая сделка намечалась удачная, хоть бы и рисковая.

Я расспросил его о сделке, и он рассказал, что сестра имеет в равных с Разбоевым долях квартиру. За полгода до задержания Разбоева Гейс предложил Разбоеву квартиру продать, на вырученные деньги купить алтайского меду и мед продать, как он выразился, «с наваром». Сестра в продаже квартиры под такие гарантии, равно как и в ее разделе, разумеется, отказала, а судиться у Разбоева не было ни средств, ни времени.

В конце разговора Гейс неожиданно выругался, назвал меня «ментовским стукачком», потом вдруг успокоился и попросил денег на водку. Во время распития второй бутылки Гейс бросил в костер окурок и выдавил:

– А ведь это Борька девок-то порезал.

Для меня это, признаться, было неожиданным, и я попросил его высказать свою мысль более вразумительно...


– Хватит, – прервал работу Шустина Сидельников, только что положивший трубку на рычаг. – Сейчас я отведу тебя в один кабинет, где мешать никто не будет. Там и допишешь.

«Кабинетом» оказалась ярко освещаемая двухсотваттной лампой камера-одиночка в дежурном помещении, и Шустин, когда за его спиной с грохотом захлопнулась дверь, разместился на корточках перед узкими нарами поудобнее, чтобы продолжить работу. Стержень – он проверил – был только начат, бумаги было предостаточно. Сидельников велел майору вернуть сигареты и зажигалку, и это было для журналиста добрым знаком. Склонившись над отполированной тысячами криминальных задов доской, Шустин сосредоточился, вспомнил последнюю мысль и стал быстрым почерком заполнять следующий лист бумаги.


Люди на Большой Дмитровке собрались не сразу; они прибывали по трое, четверо, в половине пятого вечера прибыла даже делегация из восьми человек. Они расположились у кованых ворот Генпрокуратуры со свернутыми в рулоны бумажными скатками, в которых легко угадывались транспаранты кустарного производства, и чего-то ждали. Громких разговоров еще не слышалось, но на всякий случай первый заместитель Генерального позвонил в ГУВД и попросил выяснить причину столь непонятного движения у здания главного надзирающего органа страны. Милиция приехала почти сразу, и ее появление было столь же малозамеченным, как появление первых робких собравшихся. Из белого «Форда» с едва заметной вмятиной на левом крыле, как раз на месте цифр «752», вышел невысокий подполковник, надел перчатки и двинулся в сторону странного собрания.

– Вывести войска из Чечни? – он решил быть сразу милым, дабы не провоцировать людей, непонятно для чего собравшихся. – Администрация Президента, ребята, на Старой площади.

И тут началось, как по команде. Все словно ждали того, как из ГУВД прибудет полковник и начнет острить.

Транспаранты, словно наполненные паруса, распахнулись, хлопнули на ветру, и у подполковника зарябило в глазах:

«Отдайте Разбоева родственникам убитых им детей, если не можете судить сами!»

«Генеральная прокуратура, ты за кого?!»

«Введите смертную казнь – все равно в ЕС не пустят!»

Подполковник утер перчаткой верхнюю губу, понял, что он тут со своим юмором совершенно лишний, и вернулся к «Форду». Уже там, не садясь, вытянул радиостанцию и проговорил в нее тихо, словно находясь в засаде:

– Несанкционированный митинг на Большой Дмитровке.

И через десять минут милиции прибавилось. Человек тридцать сержантов ходили между манифестантами, торговались, просили разойтись и ждали команды сверху. Каждый из них в любой другой ситуации присоединился бы к митингующим, ибо нет в России милиционера, не желающего отмены моратория, однако именно сейчас ситуация была не та. И приходилось обходить каждого и говорить:

– Не положено, граждане, у вас нет разрешения мэрии на проведение митинга. Разойдитесь, товарищи, все равно от вас ничего не зависит...

Нет! Зависит!

Откуда-то взялся табурет, на который взошел один из митингующих, и по возрасту его – около сорока – можно было легко допустить, что он один из тех, по факту смерти дочери которого Генеральная прокуратура уже полтора года ведет следствие. И десять месяцев из них – при задержанном убийце.

– Люди! – вскричал, обнажая на ветру свои седые виски, мужчина. – Посмотрите на это здание! Здесь служат те, кто призван обеспечивать исполнение в стране закона! Наши дети в земле, а нежить, забравшая их жизни, жирует под присмотром надзирателей, читает книги и ждет, пока его признают недееспособным!..

Под такие лозунги, вполне подходящие под любую нынешнюю ситуацию в стране, к пятнадцатому дому с литерой «а» стали подтягиваться представители политических течений, никакого отношения к родственникам погибших, как и к теме митинга, не имеющих.

Трибун прибавилось, на них стали появляться люди покрупнее убитого горем родителя, да и сами призывы стали носить малопонятный в контексте главного разговора характер.

– Проправительственная партия сама ставит рамки, которые Генеральная прокуратура пересекать не имеет права! И эти рамки не имеют ничего общего с воротами на правовом поле. Поле же это, правовое, служит действующей команде лишь для игры! – рубил фразами седой мужик с непокрытой головой и хищным глубоким прикусом. Каждый раз, заканчивая очередную фразу, он прикусывал и становился похож на человека, который потерял вставную челюсть. Взгляд его пепелил окружающих, и он, чтобы поддержать на морозе собравшихся, махнул в сторону микроавтобуса, на котором приехал. Из микроавтобуса выпало человек десять молодых людей, которые тут же стали разливать всем желающим по потребностям.

Улица Большая Дмитровка совершенно не предназначена для проведения манифестаций и референдумов. Она предназначена для того, чтобы сотрудники, прибывая к пятнадцатому дому, смогли лишь поставить свои и служебные машины по обеим ее сторонам. Метр вправо, метр влево – и по Большой Дмитровке уже станет невозможно двигаться тем, кто следует пешим ходом.

Поняв, что оратор с прикусом сходить с импровизированной кафедры не собирается, еще один, из черной «Волги» последнего образца, с фарами, уворованными у «Мерседеса», велел принести свою. Опершись на плечи двоих дюжих молодцев с проницательными взглядами, он поднялся, окинул собравшихся и разместил рядом с плечом кулак, чтобы все поняли – «Но пасаран!». Он был кудряв волосами, высок ростом, говорил ярче предыдущего оратора и привлек большее внимание аудитории. За спиной его чуть колыхнулся непонятно откуда взявшийся красный флаг с какой-то атрибутикой в центре. Атрибутика распознавалась плохо, но флаг был красен. И он подействовал на всех, кому за пятьдесят, вполне определенным образом. Указанная возрастная категория мгновенно переместилась к красному и приготовилась поддерживать трибуна.

– А первый ли это случай, когда Генеральная прокуратура делает вид, что ничего не происходит? Едва только заходит речь о неугодном губернаторе, дело возбуждается, расследуется и передается в суд в течение одной недели. За неделю сшиваются несколько сотен томов, и потом судебная власть листает их, пытаясь понять, кто совершил большее должностное преступление – тот, кого допрашивали, или тот, кто допрашивал! Но вы можете не беспокоиться, друзья!! Губернатор расплатится, примет новую веру и несколько сотен томов обретут маленькую приписку о том, что уголовное дело прекращено по причине отсутствия состава преступления!

«Да! – вскричали все, кроме родственников убитых, которые чувствовали себя здесь неуютно – лишними. – Они садят только тех, кого нужно им!»

«Негодяи!..»

«Купленное правосудие! – отвечали другие, забыв, что находятся не на Ильинке, а на Дмитровке. – Долой продажное правосудие!»

«Правительство загнало страну в тупик!» – тот, что с прикусом.

«Превратило в сырьевую базу!» – тот, что кучерявый.

Красный флаг чуть встрепенулся на ветру, и на нем мелькнула и смялась, снова превратившись в непонятный символ, свастика. Все сделали вид, что ничего не произошло, лишь один дед смачно плюнул, выматерился от всей души и направился туда, где наливали.


– Вот это, Иван, – Смагин постучал пальцем по оконному стеклу, в район центра собравшейся толпы, – твоя проверка.

Пластиковые окна со встроенными стеклами не пропускали ни единого звука, но и начальник Следственного управления, и советник хорошо понимали, о чем на улице идет речь.

– И я уверяю тебя, что это только начало, – заверил Смагин. – Вчера мне звонили из Администрации Президента. Сегодня звонили два раза. Из Думы, которая уже завалена требованиями граждан провести депутатское расследование действий прокуратуры, и из Совета по борьбе с коррупцией. Там, конечно, понимают все наши проблемы, но и у них начинает резонно вставать вопрос: когда закончится следствие и Разбоеву будет предъявлено обвинительное заключение?

Кряжин молчал, и госсоветник, дабы придать своим словам еще больший вес, добавил:

– Эту картинку сегодня прогонят по всей стране. Я бы не сказал, что нас и без того любят, но вот эти клипы с Большой Дмитровки со шлягерами неофашистов и либералов нам совсем не нужны.

– Вы хотите, чтобы я вышел и объяснил, почему затягивается следствие? – с сарказмом спросил Кряжин.

– Там же и останешься. Едва ты произнесешь сакраментальную фразу о том, что у следствия возникли сомнения в виновности Разбоева, родственники тебя порвут, а фашисты растопчут то, что будет брошено наземь. Я не пойму – где милиция? Нам еще штурма не хватало.

Ситуация действительно становилась неуправляемой. Несколько ящиков из микроавтобуса опустели быстро, и теперь чувствовалось: в толпе много пьяных.

Кряжин заметил, как родственники жертв, а их нетрудно было угадать по серым и усталым лицам, стали протискиваться сквозь толпу, выходить из нее и расходиться в разных направлениях. Транспаранты свои они побросали наземь, кое-кто развесил их вдоль кованой ограды. На улице оставались лишь те, кто пришел сюда вовсе не для того, чтобы спросить у следствия, когда восторжествует правосудие.

Ограду пересекла, описала дугу и грохнулась, разлетевшись на осколки, водочная бутылка.

Казалось, именно этого и ждала инфантильно ведущая себя милиция. Десятки крепких парней в штатском врезались в толпу и стали ловко изымать из нее наиболее склонных к критике курса правительства граждан. Дабы не устраивать общую драку среди одетых в гражданское платье противоборствующих сторон, люди в синем бросились оттеснять окончательно взбудораженную толпу с улицы и прикрывать действия работающих в ней своих сотрудников...

Кряжин смотрел, как усаживают в милицейские микроавтобусы крикунов, как заворачивают руки их охране, как собирают, догоняя и сбивая с ног пьяных, не относящихся ни к одной из перечисленных Смагиным партий, и у него было ощущение отрешенности и пустоты. Взор его был обращен в сторону тех, кто совсем недавно, в бессилии своем побросав под ноги лозунги, разошелся по домам, чтобы там продолжить свой непрекращающийся траур.

Он проводил взглядом последнего и снова задал себе вопрос, волнующий его после отъезда Вагайцева: кто убийца, суда над которым так жаждут все?

Глава седьмая

...и я попросил его высказать свою мысль более вразумительно. Мол, что означает его решительное заявление, носящее характер сенсационности.

Гейс посмотрел на меня (пьяными, не скрою, глазами) и рассказал историю, уничтожившую все мои сомнения в том, что это именно Разбоев совершил чудовищные преступления.

«Я тогда заработал за день мало, – рассказывал мне Гейс, – и пришел на пустырь, на этот, где мы постоянно собираемся, в плохом настроении. (Зная Гейса, я могу с уверенностью сказать, что ЗэЭм в хорошем настроении замечен мною никогда не был.) Мне хотелось выпить, а у всех, как назло, не было ни спиртного, ни денег. Понимая, что близится ночь и меня ждет мучительная бессонница, я мрачнел еще больше, но вскоре, к своему огромному удивлению, уснул. Дело было, напомню, в ночь с двадцать девятого на тридцатое января, на улице стоял тридцатиградусный мороз, а жили мы на пустыре в самодельных домиках, где согреться можно только у костра и только в сидячем положении.

Проснулся я от холода. Кто-то спал, кто-то расположился у костровища, и я приблизился к огню. Зубы мои стучали от холода, руки не слушались, и я спросил у Федула, который час. Федул был единственным среди нас, кто имел часы, и он уже трижды порывался продать их, но всякий раз мы накладывали на его попытки таро. (Гейс имел в виду, по-видимому, – табу.)

– Половина десятого, – ответил он и попросил у меня сигарету.

На пустырь я вернулся в восемь. Значит, подумал я, мой сон длился всего полтора часа. И в тот момент, когда я уже начал согреваться и чувствовать, что причморел (расслабился во время засыпания – я полагаю), появился Разбоев.

Вид у него был, как всегда, спокойный, но лицо чуть помято, с этим лицом он к костру и подсел. Наверное, снова подумал я, ему перепало в городе. Но Разбоев меня разуверил, сказав, что провел не самый худший из своих дней в Москве, а лицо мято, потому что он спал на девятом этаже здания на Измайловском проспекте, откуда полчаса назад и был изгнан старшим по подъезду. Москвичи, те, что позажиточнее, патологически боятся взрывов и диверсантов, а потому в каждом бродяге видят человека, имеющего желание подорвать их дом.

День Разбоев провел действительно хорошо. Из куртки он достал две бутылки водки и какую-то закуску. Какую, я не помню, кажется, колбасу и хлеб. Через полчаса мне стало хорошо, и мы отправились в мой домик. Там он достал свою фляжку, с которой никогда не расставался, и мы, уже вдвоем, распили ее содержимое. Развели костер у входа и проговорили еще около часа. Когда я проснулся, на улице было уже пусто. Не понимая с похмелья, утро сейчас или вечер, я добрался до домика Миши и еще раз справился у него о времени.

– Половина второго, – ответил он, я переспросил – дня или ночи, он выматерился, и я ушел к себе.

Разбоева действительно рядом со мною не было. Однако утром, когда я проснулся, он спал рядом. И сразу после пробуждения вынул из кармана деньги, о которых вечером ничего не говорил. Из этого я заключаю, что его не было в период с одиннадцати вечера до восьми утра и он занимался чем-то, что принесло ему около двухсот или трехсот рублей. Точно я сказать не могу, так как после покупки водки опьянел после первой же бутылки.

Так что, старик (Гейс упрямо называет меня «стариком», когда трезв, и «ментовским стукачком», когда пьян), за эту ночь я могу сказать точно – в момент смерти девчонки Разбоева на пустыре не было. А ту девчонку, которую обнаружили в лесопарке у стадиона «Молния», убили, если верить радио и слухам, в двенадцать ночи».

Эти воспоминания Гейса укрепили мои подозрения. У прокуратуры нет доказательств просто потому, что следователь разговаривал не с теми людьми. Если девушка у стадиона «Молния» была убита тем же способом, что и остальные, и при этом убийца разговаривал с родителями жертвы по ее сотовому телефону, а Разбоев в тот момент на пустыре отсутствовал, то есть алиби не имел, то становится очевидным – он вполне мог являться убийцей всех шести девушек.

Редактор полосы Степан Максимович Шустин» (первые два слова зачеркнуты)

– Бытующее у волжан выражение «причмурел», господин редактор полосы, произносится и пишется через «у», а не через «о», – заметил Кряжин, укладывая «добровольные показания» в ящик своего стола.

– А вы волжанин? – уточнил Шустин.

– Нет, – и советник покосился на сидящего за столом Сидельникова. – Я владимировец. Вы формальную логику изучали?

– Конечно, – встрепенулся журналист, удивляясь самому вопросу. – А почему вы озаботились этим?

С ответом советник не спешил, однако, уложив листы в папку, а папку – в сейф, буркнул:

– В те промежутки времени, когда умирали девушки, Гейс меня тоже не видел. Я просто уверен в этом. Почему бы вам не предположить, что убийцей всех шестерых девушек мог являться я?

Шустин опять принялся тискать в руках шапку, что теперь уже точно определялось как первый признак беспокойства. Оказавшись в руках дежурного утром, он видел в нем могучую силу, которая в состоянии изменить течение его жизни, причем не в лучшую сторону. Начав разговаривать с Сидельниковым, он переключил вселенское внимание на него. Теперь же, оказавшись в страшном здании, он вообще не видел никого страшнее и ужаснее мужчины в кителе с двумя большими звездами на погонах. В то, что существуют звезды еще больше, он не верил. Утреннее путешествие за сенсацией заканчивалось в здании на Дмитровке, в Генеральной прокуратуре. Страшнее такого вояжа может быть только дорога на эшафот.

– Что теперь мне будет? – скрипучим голосом боязливо поинтересовался он.

– За что? – уточнил Кряжин, в воздухе сразу повисла идиотская тишина, и Шустин обмер.

Действительно, если не за что, тогда зачем его третируют сначала в МУРе (мой бог!), а после – о, ужас! – в Генеральной прокуратуре Российской Федерации?!

– За фото и частный сыск? Ничего. Вы еще не успели нанести своими действиями никакого ущерба. Но теперь получилось так, что вы втянуты в расследование, и ваши предыдущие и последующие действия стали объектом моего пристального внимания. И теперь вам не остается ничего другого, как слепо повиноваться моим распоряжениям и отвечать на вопросы так честно, словно от этого зависит ваша свобода.

– С удовольствием, – такой расклад Шустина вполне устраивал. – Мой долг гражданина оказать следствию всесильную помощь. Скажите, когда выяснится, что я участвовал в следствии, вы поможете мне восстановиться на службе? Ведь я не участвовал в недостойных служащего телевидения делах...

Кряжин прищурился и оторвал взгляд от листов бумаги.

– Кажется, вы очень дорожите работой на телевидении. Нет? Я бы даже сказал, что это было мечтою вашего детства. Вы жертвовали столь многим, что часто даже тренировались у зеркала, чего обычно не делают другие журналисты, и даже перелопатили гору литературы. И потерять эту работу было бы для вас таким ударом, что вы согласитесь беспрекословно выполнять мое любое распоряжение, лишь бы я помог вам восстановиться на седьмом канале. Где я ошибся?

Шустин был поражен столь сильно, что даже склонил голову набок. Она вдруг стала тяжела для слабой шеи репортера. Кряжин продолжал:

– За все то время, что вы находитесь здесь, а вашу речь в общей сложности я слышал минут пятнадцать-восемнадцать, вы ни единожды – я подчеркиваю – ни единожды не произнесли букву «р», – советник выждал мгновение, наблюдая за реакцией журналиста, и стал играть на столе пачкой сигарет. – Это говорит о том, что вы не желаете, чтобы люди видели ваш дефект речи. Потому что вы букву «р», несомненно, не выговариваете – готов побиться об заклад. Но вы натренировались излагать мысли синонимами, применять тавтологию, словом, все приемы, лишь бы не произносить злосчастную букву. Научиться этому за месяц не получится. Скорее, на это уйдут годы. Значит, эти годы вы репетировали, что говорит о сумасшедшем желании не картавить, ибо человека с дефектом речи перед камерой не поставят. Из этого я делаю вывод, что это дело вашей жизни. Учитывая изложенное, вряд ли вы захотите потерять работу, на приобретение которой ушло столько сил.

Шустин выдохнул и уложил шапку на колени. Пригладил ее, истерзанную за день, и успокоился.

– Я еще г’аз подтвег’ждаю свою готовность к сотг’удничеству.

– Больше ничего не хотите добавить?

Советник затянулся дымком, и в глазах его заискрились странные огоньки. Он еще раз включил диктофон и от начала до конца вторично прокрутил запись путешествия репортера по Москве.

– Господин Шустин, с этого момента я несколько ограничу свободу вашего передвижения. Однако внакладе вы не останетесь. Кажется, вы стремились к тому, чтобы пройти дорогой убийцы? Такая возможность будет вам предоставлена. Впервые в жизни вы станете непосредственным участником расследования тяжкого преступления, – и глаза снова сверкнули. – Но есть в этом и свои неприятные стороны. Все время пути вы будете находиться рядом со мной. И попробуйте только пожаловаться. (Шустин решительно отмахнулся от Кряжина, как это делают, когда не хотят о чем-то и слышать.) Вас жена не потеряет?

– Спасибо, – почти шепотом сказал журналист, на которого в течение дня невероятное сыпалось попеременно с очевидным. Он ожидал удачи, но не в таком виде. – Вы плохо пг’едставляете, что делаете для меня.

– Нет, – придавливая саркастические нотки в своем голосе, возразил ему Кряжин, – это вы плохо представляете, что я для вас делаю. Просто мне некуда вас девать на то время, пока я устанавливаю вашу непричастность к преступлению на Знаменке. Отпустить же не могу – уж не обессудьте, а водворить под стражу не имею права. Так что жена?

– У меня нет жены, – впервые в жизни Шустин произносил это с радостью.

– У вас есть с собой деньги на пропитание? Кормить и покупать вам носовые платки я не собираюсь.

Репортер с порозовевшими щеками обыскал сам себя, выложил на стол около шестисот рублей и, даже не любопытствуя, на сколько дней придется распределять эту сумму, решительно заявил, что хватит.

Сидельникову такое завершение разговора пришлось не по душе. Не хватало, чтобы этот неприятного вида коротышка следовал с ними, как волочащаяся за каторжанином гиря, и совал свой нос в действия, тайна которых гарантирована Законом об оперативно-разыскной деятельности. О законе, регламентирующем действия прокуратуры, капитан МУРа не думал – советнику виднее, как использовать Шустина в своих интересах. Однако перечить следователю Сидельников не решился. В конце концов, это дело его, Кряжина. Дело капитана – помогать советнику в разрешении проблемы почти личного характера, для чего Сидельников и взял семь выходных подряд за неиспользованные отгулы почти круглосуточной службы.

В том, что проверка результатов расследования Вагайцева – это инициатива Кряжина, сыщик не сомневался. Но на то он и... товарищ Кряжина, чтобы не задавать лишних вопросов.

Рассуждая, муровец едва не употребил слово «друг», но вовремя спохватился, вспомнив, что по отношению к нему данное определение тот не употребляет.

Автомобиль Шустина, внешне очень напоминающий очертания своего хозяина, было решено оставить у прокуратуры. Путешествовать на нем журналисту было уютно, чего не скажешь о компании, в которую входил старший следователь Генпрокуратуры, чей вес приближался к центнеру, и сотрудник МУРа, чей рост был выше ста восьмидесяти сантиметров. «Тойоту» придвинули поближе к воротам, сами же уселись в «Волгу», за руль которой Кряжин усадил Сидельникова. Водитель Дмитрич из транспорта был изгнан, чему был несказанно рад – сколько времени будет отсутствовать служебный транспорт, столько он, Дмитрич, будет смотреть телевизор в комнате для отдыха.

Сидельников

Можете меня убить на месте, если я понимаю, что делает Кряжин. Работать с ним мне приходилось не раз, и всякий раз это доставляло мне удовольствие. Человек он собранный, умеет слушать, но поступает всегда так, как считает нужным, а не как того требует очевидность происходящего. Удивительно, но при этом мне редко приходилось становиться свидетелем его поражений. Несомненно, в нем живет недюжинный ум и величайшая собранность, однако в то же самое время я часто наблюдаю, насколько он раним и беззащитен тогда, когда речь заходит о чем-то более будничном, бытовом. Может надуться, если ему намекнуть на начинающую скрываться пряжку брючного ремня, и в то же время остаться невозмутимым, услышав резонное замечание о приближающейся ошибке в следствии. Можно было бы заявить, что он кладезь противоречий, недоступный пониманию окружающих, однако как же тогда понимаю его я – представитель этого окружения?

Кряжин принял дело, чтобы кого-то выручить. Такое частенько случается и у нас, в МУРе. Заболел человек или уходит в отпуск – ему необходимо спихнуть со своего производства все дела. И ничего страшного нет в том, если дело доделает другой, хотя бы и отличающийся по складу характера и методам работы сотрудник. Но нынче, как я понимаю, случилось непредвиденное. Кряжин вызвался обеспечить отход кому-то, и «попал» сам. Из имеющихся у меня клочков информации мне известно, что советнику осталось передать дело в суд, отписав при этом обвинительное заключение. Это означает, что следствие закончено, и в части предварительного следствия, до следствия судебного, необходимо лишь выполнить связанные с маранием бумаги формальности.

Но коль скоро мне позвонил Кряжин и коль скоро поинтересовался, есть ли у меня свободное время в виде неиспользованных отгулов, все не так просто. Отгулы у меня есть, хоть и собирался я использовать их совершенно не так, как предлагает Кряжин. Однако не выполнить его просьбы я не могу.

Все, что сейчас происходит перед моими глазами, это самое настоящее неприятие Иваном Дмитриевичем Кряжиным имеющейся у него информации. Иными словами, Кряжин не уверен в полностью доказанной Вагайцевым вине Разбоева. Трудно в это поверить, особенно мне, человеку не самому далекому от оперативно-разыскной деятельности. Кажется, советник решил за две недели сделать то, на что Вагайцев потратил десять месяцев.

И теперь этот Шустин.

Мне кто-нибудь объяснит, на кой черт Кряжину понадобился этот прыщ на теле СМИ? Фотографии у него изъяли, объяснение отобрали, информацию слили. Зачем волочь этого кота в те места и демонстрировать те возможности, которым, в чем я уверен, Шустину вовсе не обязательно быть свидетелем?

Впрочем, Кряжину виднее, и я не устаю говорить об этом. Наверное, советник хочет использовать журналюгу по максимуму, хотя я, глядя на Шустина, с трудом представляю, как этого можно достичь. Свой максимум этот тип выработал в кабинете на Большой Дмитровке. Как бы он теперь не погнал лошадей в сторону, опасаясь, что Кряжин не видит его помощи и может ему испортить жизнь. Говорить ему – и это очевидно – больше нечего, и по задумчивому личику этого сноба в зеркале заднего вида я прямо-таки читаю поиски темы, опираясь на которую он мог бы врать безостановочно.

А пока вместо него говорит Кряжин и рассказывает историю, подходящую, по его мнению, к нашей поездке. Кстати, о поездке. Мы едем... Я, признаться, оцепенел, когда услышал команду на выбор маршрута! Такое впечатление, что у Кряжина в запасе не две недели, а два месяца.

Едва мы расселись, советник велел мне трогать, и озвученный маршрут «Асеева – Вишневая – Бабаевская – Знаменка» вызвал у меня некоторое недоумение. Это те улицы, по коим Шустин катал весь сегодняшний день остроумного разбойника. Сам же Шустин откровенно приуныл и закудахтал, как кочет:

– Зачем? Это жестоко! Я и так чувствую ни с чем не сг’авнимое чувство стыда!

Здесь я его понимаю. Так, как развели его, не разводили на моей памяти никого. Но Кряжин объяснил, что, пока участие Шустина в разбое не опровергнуто и пока не доказано обратное, Кряжин не может сидеть в одной машине с человеком, подозреваемом в соучастии в тяжком преступлении.

Что касается меня, то я остановил бы машину где-нибудь у Егерского пруда, где побезлюдней, врезал бы телерепортеру за привычку совать нос в чужие дела и отпустил домой. В разбое он виновен так же, как я виновен в пожаре Москвы в 1812 году. Но Кряжину, видите ли, нужно доказательство невинности Шустина.

А пока тот таращит свои глазки в окно, я слушаю Кряжина.

– Три года назад я расследовал убийства женщин в Северном округе, – говорил он, выдувая в приоткрытое окно сигаретный дым. – И дело это, ребята, я вам скажу, было не из приятных. Убийствами на сексуальной почве с первого взгляда не пахло, но для того, чтобы забрать пару серег, колечко и несколько сотен рублей из кошелька, мерзавец вытворял со своими жертвами такое, что, даже когда я писал обвинительное заключение, у меня волосы на руках становились дыбом. Я тогда знался с одной красоткой с «Мосфильма», и именно в тот момент она призналась мне в моем необыкновенном превращении. «Ты что, Иван, – сказала мне она одним воскресным утром, – волосы красишь?». – «С чего ты взяла?» – оторопел я. – «Неделю назад, когда мы знакомились у Заславских, у тебя не было на висках седины!» Я не поверил и направился в ванную. Она была права. С тех пор я взял за правило не переживать за чужие жизни. И ни разу с тех пор слова своего не сдержал.

Итак, Северный округ. Неизвестный, получивший в оперативно-разыскном деле оперативников МУРа прозвище «Гиена», убил восьмерых женщин. С места преступления он забирал, как я уже говорил, мелочи, позволяющие, однако, некоторое время держаться на плаву. Ты помнишь эту историю, Сидельников?

Я вспомнил, едва советник завел об этом деле речь. Тогда действительно пришлось попотеть, прежде чем вышли на след убийцы. И, если бы не живой ум Кряжина, вряд ли поиски продолжались всего полгода.

– Через шесть месяцев активных поисков, – продолжил он, – мы все-таки вышли на след. Убийцей оказался субтильный внешне малый, имеющий мягкую медленную походку, вялую речь, у него на иждивении были двое несовершеннолетних детей, больная жена и престарелая мать. Он убивал, чтобы прокормить семью.

Я посмотрел в зеркало и увидел, как встрепенулся Шустин. Он ловко выдернул из кармана блокнот с ручкой, возвращенные в дежурной части, и стал что-то быстро писать. Кряжин рассказывал, а тот писал. И даже успел спросить: «И как же вы его нашли?»

Ненавижу этого типа. Не знаю почему. Фото при нем еще не повод ненавидеть – у меня у самого стол ломится от снимков скабрезного характера, хотя и по делу, а не по желанию! – но эта история в комнате дежурного... Черт возьми, нужно было просто спросить, как это сделал Кряжин: «Вы заикаетесь?» А я решил обыграть... В результате мой поступок явился лучшим подтверждением слогана о том, что нельзя обмануть лжеца. Все равно не могу спокойно смотреть на этот персонаж из сказки про кота Баюна...

– Видите ли, господин Шустин, – загудел, прикуривая сигарету, Кряжин, – всякое преступление оставляет свой след. Будь то случайный свидетель за углом, копия чека в кассовом аппарате, свидетельствующая о покупке убийцей чего-то, или остатки его жизнедеятельности на месте преступления.

Я принял дело, – продолжил советник, сделав полуразворот к Шустину, – после третьего убийства, когда стало ясно, что орудует маньяк и третье убийство не последнее...

И тут произошло невероятное. Во всяком случае, невероятным это считаю я. Кряжин же даже не моргнул глазом. Шустин захлопнул блокнот – мне хорошо был виден его жест в зеркало – и отчетливо произнес:

– Господин Кг’яжин, еще десять минут назад я хотел г’ассказать миг’у о деле Г’азбоева. По моему мнению, следствие ушло от пг’авды. Но сейчас вижу, что мой замысел обг’ечен на пг’овал. Сенсации не получится, ибо то, что планиг’овал сделать я, обязательно сделаете вы. Я вег’нусь на г’аботу не с пустыми г’уками. Я сделаю г’епог’таж о вас.

Признаюсь честно, мне стало неприятно, когда я понял, что откровенная, циничная и наглая лесть папарацци-неудачника нашла отклик в сердце следователя. Кряжин ли это?

– Это и будет моей сенсацией, – продолжал между тем Шустин. – Все видят пг’еступление, и все слышат пг’иговог’, а что пг’оисходит между этими знаковыми событиями, не ведомо никому. Позвольте мне стать на то вг’емя, котог’ое вы сами указали, вашим биогг’афом?

И Кряжина понесло. Совершенно забыв, что за его спиной самый настоящий мутный тип, случайность участия которого в разбое на Знаменке советник еще только собирался доказывать, уважаемый мною следователь уселся на сиденье поудобнее и вдруг стал говорить Шустину вещи, рассказывать о которых вряд ли позволяет этика следователя.

– Видите ли, Степан Максимович (Степан Максимович!..), следственные действия, если проводить их, не ориентируясь на штампы, а с искоркой личного интереса, могут оказать на ход следствия влияние сродни пожару или наводнению. Сжечь и перепутать все факты, смешать их с грязью, но, когда вода сходит, а пожар оставляет после себя пепел, нет почвы более благодатной, чтобы бросать в нее новое зерно...

Маленький мерзавец за моей спиной, шепотом хлюпая своим непослушным язычком, царапал на бумаге: «...но, когда вода сходит, а пожар оставляет после себя пепел...»

– Бг’аво. Это гениально.

Кряжин же, дав возможность записать свой перл, продолжил:

– Каждый преступник, несмотря на преступления, которые совершает, прежде всего человек. Я веду речь не о его душевных качествах, а о физиологии. У него есть сердце – двигатель, позволяющий крови, как носителю красных кровяных телец и кислорода, циркулировать в организме. У него имеются, так же как у вас и у меня, органы размножения. Преступник по утрам просыпается и потягивается, в обед ест кашу, а вечером, устав от прожитого дня, ложится спать, чтобы отдохнуть. Все это обязывает его делать природа, в противном случае она его уничтожит. Так вот мой убийца ничем не отличался от остальных людей в физиологическом смысле слова.

Осмотреть места первых трех убийств, как я уже говорил, мне не представилось возможным. Первые два дела вообще расследовал следователь районной прокуратуры, а третье дело вместе с двумя первыми перешло ко мне в тот момент, когда осмотр был уже закончен. Но уже на четвертом убийстве, на следующее утро после его совершения, побывал я сам. И пятый, и шестой, и седьмой бланки протокола осмотра места происшествия были заполнены уже моей рукой.

И всякий раз, прибывая в квартиру к еще не остывшему трупу, я чувствовал запах, обратить на который внимания не удосужились остальные участники сформированной следственной группы. Не было ни единого чужого отпечатка пальцев ни на распахнутой мебели, в которой убийца искал деньги и драгоценности, ни на предметах домашнего обихода, разбросанных по полу, ни на входной двери. Убийца орудовал в перчатках, и все отпечатки в этой квартире принадлежали жертвам его нападений. Он представлялся почтальоном, входил, убивал, забирал ценности, а после, чтобы не произошло неприятных сюрпризов с оживанием, как в фильмах, вновь возвращался к жертвам. Я все пока правильно рассказываю, товарищ капитан?

Кряжин на меня не смотрел, однако мне нетрудно было догадаться, что он обращается именно ко мне. Типа он именовал Степаном Максимовичем или господином Шустиным, сам он был советником юстиции, капитаном же в этой машине был только я. И я ответил, не скрывая неприязни ко всему происходящему:

– Сущую правду. Вы, и только вы подметили этот запах. Даже не понимаю, как это у вас получилось. Наверное, наитие спускается с небес только к тем, кого при рождении господь поцеловал в лоб.

Подлец за моей спиной записал и эти слова. А потом вставит в свою статейку как им придуманные. Без сарказма, разумеется. Сарказм он опустит.

А Кряжин, который с каждым разом разочаровывал меня все больше, с нехорошей улыбочкой изрек:

– Господин Сидельников так иронизирует, потому что именно этот запах привел следствие к раскрытию преступления.

Я молчу, а следователь, порозовев – от удовольствия, наверное (никогда не замечал в Кряжине гордыню!), – продолжает...

– Вы наверняка бываете в общественных туалетах, Степан Максимович. Так вот, во всех четырех последних случаях в семи квартирах, где убивал злоумышленник, пахло, как в привокзальном сортире. Словно кто-то с вечера наелся на голодный желудок, а нынче утром от этого чрезмерно страдает. А между тем в этих квартирах проживали весьма чистоплотные женщины, в комнатах их жилищ было уютно и чисто, и они никогда не позволили бы такому смраду распространяться у себя.

Что бы вы сделали, господин Шустин, подумав о том, что между запахом и убийцей существует причинно-следственная связь?

Коротышка за моей спиной издал какой-то шуршащий звук – кажется, почесал висок авторучкой – и честно признался, что его мозги для решения подобных задач не приспособлены. Между тем я уверен в том, что его мозги не приспособлены и к журналистской практике. Его мозги вообще ни к чему не пригодны.

Кряжин довольно посмотрел на Шустина, перегнувшись через спинку, и тут же рассказал:

– При осмотре шестого по счету места происшествия я велел криминалисту снять отпечатки пальцев с кнопки спуска воды в унитазе. При осмотре седьмого трупа я велел сделал то же самое – и угадал. Отпечатки совпали.

– Не понял, – честно признался Шустин, и я едва не воскликнул: «Да не может быть!»

– Убийство, кем бы оно ни совершалось, – нравоучительно изрек советник, – это всегда момент волнительный. Сумятица в голове является катализатором процессов в организме, на первый взгляд с головой никак не связанных. Кто-то от волнения потеет, другие начинают чувствовать чудовищный голод, мой убийца имел слабость кишечника. И всякий раз, убивая, чувствовал потребность взобраться на унитаз. Вы когда-нибудь вытирали задницу в перчатках, господин Шустин?

Последнее мне понравилось. «Вы когда-нибудь вытирали задницу в перчатках, господин Шустин?» Этакий диалог уставших от джигитовки поручиков в офицерском клубе. Но самым потрясающим была реакция господина Шустина на этот явно риторический вопрос.

– Нет, – подумав, ответил он, – не вытиг’ал.

– Убийце и в голову не приходило, что после его ухода останется характерный запах, который явится связующим и недостающим звеном в цепи умозаключений следователя, – сказал Кряжин, выбросил окурок в окно, закрыл его, и я с наслаждением почувствовал, что в салоне стало теплее.

– И что было дальше? – не унимался Шустин, хотя теперь даже собака с посредственной дрессировкой догадалась бы, что дальше было.

– Все просто, – хмыкнул советник. – Я попросил криминалистов отождествить обнаруженные на кнопке сливного бачка отпечатки с личностью, которой они принадлежат. В дактилоскопической базе ГУВД они не значились, и тогда я велел сделать запрос в паспортно-визовую службу. Видите ли, Степан Максимович, Москва – проходной двор населения Евразии. И в том, что отпечатки в туалетах жертв совпали с отпечатками пальцев пана Соина с Украины, любезно предоставившего их при прохождении паспортно-визового контроля за полгода до первого убийства, нет ничего удивительного.

Помолчав, вероятно, для того, чтобы дать возможность Шустину оценить событие, советник вздохнул, добавил:

– Вот такое значение в жизни убийц и следователей порою имеют мелочи.

Кряжин велел мне остановиться у дома на улице Асеева и развернулся к Шустину:

– Надеюсь, вы понимаете, что ни о каком доверии не может быть и речи, пока не доказано отсутствие вашей вины в дерзком разбое на Знаменке? Так где стояла ваша машина, когда Миша направился к дому?

Хочу молча выразить свое недовольство всем происходящим. Надеюсь, Кряжин видел кислую мину на моем лице.

Глава восьмая

Шустин засуетился и место, где ждал Мишу, показал не сразу. Кряжин отнес это за счет волнения – вряд ли журналист участвовал в подобных мероприятиях, именуемых в мире оперов и следователей «проводками».

Но, когда сориентировался, Шустин запел соловьем. Он показал, как стояла его машина, как он поворачивал зеркало заднего вида, чтобы подъезд, поглотивший Мишу, был у него перед глазами, рассказал, как надиктовывал в диктофон свои мысли, теперь кажущиеся ему наивными, и даже стал проявлять способность к оперативной работе, предполагая, в какую именно квартиру заходил Миша.

В поведении Сидельникова угадывалось желание взять толстячка за шиворот, хорошенько встряхнуть и бросить животом на капот с криком: «Где Миша, олень?!»

Однако ведущая роль в спектакле принадлежала Кряжину.

– Вы говорите – в эту квартиру? – он ткнул пальцем в белые пластиковые рамы на четвертом этаже. – Так пойдемте, проверим.

Сидельников не поверил своим ушам. У него начало складываться впечатление, что советник в расследовании Вагайцева не сомневается, а весь переполох затеял ради раздувания своего, и без того внушительного, авторитета.

Остановив капитана на площадке третьего этажа, Кряжин сделал жест рукой Шустину: «Пожалуйста, участвуйте». Журналист воспринял эти слова как руководство к действию и решительно двинулся к двери. Короткий звонок – и стало слышно даже на третьем этаже, как к двери подходит хозяин. Оказалось, хозяйка.

«Кто там?» – «Вы меня не знаете, но, быть может, к вам заходил сегодня Миша?» – «Какой Миша? Вы кто такой, во-первых?» – «Я служащий седьмого канала телевидения, веду г’епог’тажи о коллизиях пг’еступного миг’а». (Сидельников, услышав это, поморщился и покачал головой.) – «Ты бы лучше написал статью о коллизиях на нашем втог’ом этаже, г’епог’тег’! И почему вы, спрашивается, пытаетесь искать коллизии в моей квартире и почему уверены в том, что их носит мне какой-то Миша? Еще один звонок, и сюда приедет милиция, понял?!»

Шустин спустился с видом оплеванного со всех сторон неудачника. А Сидельников со злорадным лицом спустился на этаж ниже, к квартире, которую приметил еще во время движения на четвертый этаж. Дверь в нее была обита разорванным дерматином, из нее торчали клоки ваты. Капитан толкнул ее вперед, и она, тихонько скрипнув, открылась. В нос сразу ударил запах плесени, протухшего мусорного ведра, самосада и сырых матрацев.

Появления троих прилично одетых людей здесь никто не ожидал, этим, наверное, и объяснялась внезапно наступившая пауза в еще недавно плавно текущем разговоре.

Квартира, как и предполагал Сидельников, являла собой пристанище для отщепенцев всех мастей – от алкоголиков до попрошаек и, если брать в расчет полупустой, разорванный ящик со сгущенкой, мелких воришек. Едва скользнув взглядом по квартире, сыщик нашел и коробку с тушенкой. Вторая коробка была совершенно определенным указанием на то, что совсем недавно был «подломлен» чей-то продуктовый склад. Но «подламывался», как следовало теперь догадываться, не только он. Заглянув в нишу, Сидельников нашел коробку с американской полиролью для автомобилей и целую упаковку хлопчатобумажных перчаток, коими пользуются автолюбители при ремонте. Картина Сидельникову стала предельно ясна.

Кряжин хочет ввести Шустина в святая святых? Пожалуйста.

Оторвав от пола одного из четверых находящихся в квартире жильцов, Сидельников схватил его за шиворот и, к великому ужасу своей жертвы, поволок его в ванную комнату. Это перемещение по комнате, не имеющее ничего общего с гарантированными в Конституции правами подозреваемых, без внимания остальных жильцов не осталось. С некоторым беспокойством они смотрели на волочащегося по обшарпанному полу мужика и беспрестанно глотали слюну. Ванная была совмещена с туалетом, ухаживали за ней в последний раз, наверное, в момент получения ордера, и Шустину, начавшему принюхиваться и морщиться, представилась реальная возможность оценить принцип поиска, с помощью которого советнику удалось раскрыть преступления маньяка из Северного округа.

– А зачем вы включили воду? – робко поинтересовался Шустин, заглядывая в ванную и одновременно кося взгляд в комнату, где работал Кряжин.

Сидельников выдохнул в лицо сидящему на полу перепуганному воришке порцию дыма и простодушно, словно речь шла о приготовлении яичницы, пояснил:

– Нет никакого сомнения в том, что данная квартира является местом сбора и хранения похищенного. Поскольку в жилище мною обнаружено большое количество предметов, чье одновременное присутствие в одном месте исключено, я делаю вывод о том, что эта банда промышляет кражами длительное время. На руках минимум двоих из четверых я вижу татуировки, тематика которых прямо указывает на то, что данные лица не единожды находились в местах лишения свободы. В этой связи мне следовало предположить – что я, собственно, и сделал, – что эти лица обладают достаточным опытом для того, чтобы противодействовать следствию, если оно будет осуществлять свои полномочия в установленном законом порядке, то есть – призывами к совести подозреваемых. Их совесть, господин Шустин, – не удержался Сидельников, – была похищена в тот момент, когда они похищали юность матери в момент своего рождения. Лица, совершившие кражу совести, до сих пор не установлены, ущерб не возмещен. А потому для сыска и следствия существует только один способ познания истины по делу.

Не предполагавший такой сложности в логическом рассуждении мента – ему казалось, что их бьют только потому, что не умеют разговаривать, – воришка даже не возмутился, когда тот оторвал его от пола и сунул головой в воду.

– Это российский вариант дедуктивного мышления английского сыщика. Успели записать?

Выдернув из бурлящей ванны голову подозреваемого, который еще две минуты назад в таковых не числился и думал о том, как тушенку обменять на рынке на водку, Сидельников пояснил Шустину:

– Сейчас можно задавать вопросы. Где Миша, олень? – последнее относилось уже к тому, с волос которого ручьями лилась вода.

– Какой... Миша?? – по лицу его было видно, что оказать следствию всесильную помощь он готов, но смысл таковой ему пока неясен.

Шустин выскользнул из ванной и тут же стал свидетелем сцены в гостиной. Кряжин уже курил, папка его лежала на единственном в помещении стуле, и он чего-то ждал.

Дождавшись, пока журналист покинет место допроса, Сидельников схватил своей могучей пятерней промежность допрашиваемого и повернул в сторону, словно именно от этого зависело течение воды в уже переполненную ванну.

Когда тишину на тридцати квадратных метрах жилой площади разорвал истерический визг из ванной, Шустин, а вслед за ним и трое сидящих у батареи жильцов вздрогнули и, как по команде, посмотрели на Кряжина.

– Он бывает невыносим, – поморщился советник. – В детстве его отец на глазах своего сына был убит до сих пор не установленными мерзавцами. – Догадываясь, что такое построение предложения слишком сложно для понимания находящейся в шоке троицы, Кряжин мысль предельно упростил. – Его отца убили, когда он, – советник качнул головой в сторону продолжающегося крика, – когда он стоял рядом. Он поклялся найти их. Дальше объяснять?

– Да что нужно-то, начальник? – осипшим голосом спросил один из них, сорокалетний на вид. – За склад базар? Так нет того базара – пусть терпила ящики заберет, недостачу мы компенсируем вместе с моральным ущербом. А к «мокрым» делам мы с детства охотки не имеем.

Шустин сначала не понял, что делает Кряжин, – тот расстегнул на себе куртку, откинул в сторону шарф и сделал шаг навстречу воришкам.

– Сколько стоит этот костюм?

– Баксов семьсот, – предположил все тот же, сорокалетний.

– Рубашка, галстук? – продолжал изучение общественного мнения советник.

– По сотне, наверное, будет, – согласился второй, помоложе.

– Вам бы в оценочном бюро работать, а не воровать, – довольно заключил Кряжин, запахивая куртку. – И зарабатывали бы больше, и иглы бы вам никто под ногти не вгонял.

Сразу после этих слов из ванной раздался еще более ужасающий крик, который заставил побледнеть всех, кроме Кряжина. Шустин, не выдержав, направился на шум.

– По цене все правильно определили, – сказал Кряжин. – Так теперь подумайте – мог я сюда в таком прикиде явиться по поводу ящика с просроченной тушенкой?

Шустин выглянул из-за угла. Теперь он с полной уверенностью осознавал, что все фильмы про милицию и следователей – полное фуфло. Как и закон о российской милиции и половина статей Конституции страны. С преступностью в стране идет успешная борьба только по той причине, что правоохранительные органы в достаточной степени изучили оружие своего противника.

Новый крик оглушил всех присутствующих, и сорокалетний сразу заговорил:

– У Коли здоровье ни к черту, начальник. Ты бы сказал, чего нужно, и все само собой обрешилось бы.

– Где Миша? – спросил Кряжин.

– Миши не знаю, – тотчас ответил сорокалетний. – Вот если бы портрет...

– Продолжай, – крикнул в коридор Кряжин.

Сидельников вывернул «кран» до отказа влево, и под его истошный изнеможенный вопль советник стал наговаривать показания Шустина по памяти: «Осенняя драповая куртка, красный мохеровый шарф, синяя вязаная шапочка, вытянутый свитер...»

– Дык ить это не Миша, – подал голос молчавший доселе третий, – а Федул!

– Да, начальник, – оживленно подхватил тему сорокалетний. – Конечно, это Федул! Ты же его нарисовал. Ну, Федул... Родину, сука, продал? Или цену на нефть повысил?

Шустин в речи жильца сарказма не уловил. Приди кто к нему в таком костюме, какой носит следователь, он тоже решил бы, что тот или из Министерства иностранных дел, или из Службы внешней разведки.

– Был Федул здесь. Вообще-то, он не Федул, а Эрнест. А фамилия его – Олюнин. Федулом его кличут за привычку всегда быть не в духе и разговаривать с людьми только тогда, когда это нужно ему. В прошлом году освободился, кажется, его проняло, но все равно то, что другие делают по доброй воле, он делает в страхе перед нарами. Скорее напугали, чем перевоспитали. Пришел сегодня, попросил выпить. У нас ничего не было. Сожрал банку тушенки, свалил. Клянусь мамой, это все.

– А Разбоев когда в последний раз здесь бывал?

– Разбоев, Разбоев... – стал ковыряться в ошметках памяти воришка. – Это невысокий такой, жилистый? Уж не об Интеллигенте вы речь ведете, начальник? – понимая, что для достижения полного консенсуса этого не хватает, напрягся еще и выдал: – Щурится, на лбу, вот здесь (он показал на бровь) шрамик в виде галочки.

Кряжин чуть порозовел. Упоминание именно этого V-образного шрама над левой бровью он и ожидал услышать. И теперь становилось ясно – Миша, он же – Федул, он же – Олюнин, здесь был. Значит, и Шустин был рядом с этим домом. Значит, не лжет, Цап-Царапыч...

Сидельников ввел подозреваемого. Вид последнего был страшен. Присутствующие пытались разглядеть иглы, торчащие под его ногтями, но сделать это было невозможно. Их четвертый коллега по сожительству обеими руками сжимал что-то тяжелое в ширинке узких джинсов, и на лице его застыло выражение висельника, помилованного за секунду до открытия люка.

С минуту подумав, Кряжин велел Сидельникову вызвать оперативную дежурную группу района и доставить всех четверых в ИВС.


– Куда сейчас? – спросил капитан, когда хлопнули обе дверцы. – На Вишневую?

Следуя логике Кряжина, именно это и стоило предполагать. Но советник в очередной раз доказал свою непредсказуемость.

– На улицу Заводскую, к Измайловскому парку.


Из показаний Казимирова С.Н., задержанного в кв. 6, д. 14 по ул. Асеева, 23.12.04 г., во время допроса с применением видеосъемки:

«...– Что вы можете сказать о Разбоеве?

– По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее, – сорокалетний воришка закинул ногу на ногу, демонстрируя следователю разорванную подошву своей кроссовки, и внимательно посмотрел сначала в объектив, потом на невидимого глазу следователя. – Разбоева по кличке Интеллигент я знаю около двух лет. Последний раз встречался с ним около года назад. Где он сейчас, не имею ни малейшего представления.

– При каких обстоятельствах проходили ваши встречи?

Казимиров отвечал не раздумывая:

– В Измайлове есть пустырь, там тусуются те, у кого когда-то было жилье, но потом не стало, а также другие, кому эта жизнь оказалась не по карману. Квартира у Разбоева – я точно помню – была, но он частенько появлялся на пустыре. Объяснял это скукой и невозможностью быть в одиночестве. Жена от него ушла, родных, кроме сестры-поганки, не было, поэтому он был, можно сказать, завсегдатаем пустыря. До того как переехать на улицу Асеева, я тоже жил на пустыре, там мы и познакомились. Оттуда я и Федула знаю. – Что-то вспомнив, допрашиваемый решает уточнить: – Федул – это Олюнин Эрнест.

– Дальше.

Казимиров, спустив ногу на пол:

– Можно сигаретку?

С удовольствием закурив, он то ли разбросал вставший перед ним дым, то ли пытался набросать фон, на котором его информация будет иметь более яркий вид.

– Видите ли... Боря – очень интересный человек. С бабами у него какие-то нелады, пару раз его от школ гоняли... Молчун... Словом, я бы не разрешал ему приходить на конкурсы красоты или сидеть на лавочке рядом с женской баней.

– Что это значит?

– Не хотелось бы наговаривать...

– А вы наговорите.

– Друг у него на пустыре есть, – подумав, неуверенно сказал Казимиров. – Гейсом зовут. Захар Гейс, кличка «ЗэЭм». А у меня домик рядом стоял – знаете, из картона и досок такие делают?

– Не знаю, – слышится голос советника Кряжина. – Объясните.

По лицу допрашиваемого пробегает тень досады, и он наклоняется к столу.

– Живущие на пустыре строят домики из картонных коробок, фанеры и досок. Чтобы было теплее, их устанавливают стенка к стенке. У входа в каждый такой домик горит костер, тепло каждого из костров заходит в жилье и греет всех. Но при такой архитектуре, – Казимиров переходит на заговорщический шепот, приближается к камере, и голова его трансформируется, обнаруживая признаки макроцефалии, – в соседние домики входит не только тепло, но и звуки.

Довольный сообщением, он откинулся на спинку стула и снова закинул ногу на ногу.

– Дошло?

– Гражданин Казимиров, – вместо благодарности голос Кряжина звучит хотя и спокойно, но угрожающе, – будьте добры, смените эту кабацкую позу на более соответствующую данной ситуации и просто ответьте – какое отношение имеет Гейс к заданному мною вопросу, ответа на который я до сих пор не получил: что вы можете сказать о Разбоеве?

Казимиров тушуется. Владение техникой заводить собеседника в тупик на этот раз успеха не принесло. Свой первый вопрос следователь помнит.

– Гейс жил в одном домике с Разбоевым. Разбоев все больше расспрашивал Эрнеста о подробностях его интимных отношений с женщинами, и Эрнест с удовольствием предавался воспоминаниям. Как-то раз я слышал, что Гейс подговаривал Борьку заманить в свой домик алкашку Зинку из соседних построек, но Разбоев ответил что-то нечленораздельное. Кажется, он отказался, заявив, что такие партнерши его не возбуждают. Гейс изумленно возмутился – мол, а какие партнерши его возбуждают? – и тут же привел некорректный пример с принцессой Дианой. Что же касается вашего вопроса, то могу сказать честно: будь у меня молодая жена и будь я призван в крестовый поход, ключ от пояса верности супруги Разбоеву я бы не доверил. Это все, что я могу рассказать...»


Машина давно покинула территорию Северного административного округа, и, несмотря на то что теперь вопросов было еще больше, чем перед посещением дома на улице Асеева, советник казался бодрее обычного. Измайловский пустырь – это Восточный округ, дорога туда неблизкая, и Кряжин, дабы превратить поездку в уютное путешествие, вновь предался воспоминаниям. Вечер уже вступил в свои права, небо затянула серая пленка, и деревья, те, что не были освещены неоновыми огнями, казались черными памятниками неизвестным героям, расставленными по всей Москве пьяной рукой главного архитектора.

– Коль скоро направляемся на восток столицы, хочу рассказать один случай, произошедший со мной четыре года назад на улице Богатырский Мост – как раз неподалеку от моста через Яузу...

Шустин

Буду перед собой откровенен. Кряжин меня удивил. По долгу службы, работая корреспондентом «Главной Новости» в отделе криминальной информации, я нечасто сталкиваюсь с сотрудниками правоохранительных органов и следователями прокуратур. И каждый раз я становлюсь свидетелем либо случайного успеха – так называемой работы по «горячим следам», либо – что гораздо чаще – фатального невезения следователя.

Нынче же ситуация выглядит совершенно иначе, она ничем не похожа на ту, что встречаю я в райотделах, прибывая на сообщения о совершенных преступлениях. На моих глазах следователь Генеральной прокуратуры играет в какую-то игру, недоступную не только моему пониманию, но и пониманию сидящего за рулем сыскаря из МУРа. Делает это он столь умело, что догадаться о ее существе мне пока не дано. Однако назвать эту игру адекватной серьезности обстановки у меня не поворачивается язык.

Сидельников – с ним все ясно. Соображение чуть выше среднего, но и оно всякий раз куда-то уходит, когда перед его хозяином встает проблема интеллектуального характера. Чего стоит одна сценка в дежурной части МУРа, когда капитан понял, что я не выговариваю «р», но никак не мог добиться доказательств этого. Грубый малый, больше ориентированный на работу ногами. У них, кажется, это называется работать на «земле», то есть – непосредственно с низовым звеном преступного мира. Ну, хорошо – с низшим звеном элитного преступного мира! МУР все-таки...

Как бы то ни было, своим поведением Кряжин развеивает миф о серьезности и глубине работы «важняков» из Генпрокуратуры. Ведь совершенно ясно, что такой человек, как я, не мог участвовать в разбое. У меня и данные физические не те для преступления такого характера (вот здесь Сидельников правильно сориентировался!), и мой внутренний мир не ориентирован на похищение имущества. Я не вор, не грабитель и не разбойник. Мне никогда не нужно было чужого, ибо я ищу свое. Если посчастливится, добьюсь того, к чему так долго шел – к созданию репортажа, который заставит ахнуть мир. И момент для этого выбран правильный – Разбоев арестован, но его вина у всех вызывает большие сомнения. Между тем не так уж редко случается, когда осуждают невинного. Пусть будет приговор, пусть Разбоева упрячут за решетку без достаточных оснований! Для поиска таковых есть журналист Шустин. Именно мне будет дарована богом почетная обязанность предъявить миру те доказательства, о которых следствие, отправляя Разбоева в дальнее плавание по океану без берегов, не имело представления.

Я смогу доказать, что не профессионализм следственных органов, а лишь мое внутреннее содержание увидеть правду сумело показать государственной машине, чего стоит один настоящий журналист. И именно я смогу, таким образом, объяснить обществу, что не его стальные шестеренки правят законом в этой стране, а внутренний мир немногих, духовно обогащенных людей. И слово «Шустин» отныне будет не фамилией, а определением. Ты умен, велик и упрям – ты Шустин.

Мне нужны от Кряжина следственные действия, заканчивающие это следствие и ставящие в них точку, однако вместо этого старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры везет меня на восточную окраину города (полагаю, что на пустырь) и при этом увлеченно рассказывает историю, суть которой так же далека от имеющегося в его производстве дела, как и он сам далек от познания истины...

– ...случай, произошедший со мной четыре года назад на улице Богатырский Мост – как раз неподалеку от моста через Яузу. Дело было летом, в один из теплых июльских вечеров. Возвращаться домой мне не хотелось, дело, над которым я работал, требовало взаимодействия с криминалистами, но те отправились домой, как и все нормальные люди. Я же тогда сидел в своем кабинете и, не зная, чем заняться по причине невозможности уточнить некоторые интересующие меня моменты у специалистов, пил кофе, смотрел вполглаза новости по телевизору и разгадывал сканворд.

Знаете, что касается сканвордов, обязан выразить по поводу них свое мнение. Тонкие словесные загадки нынче не в цене. Из-за большой конкуренции теряется остроумие лиц, ставящих перед нами проблему, и основной упор делается не на знание оппонентом наук и лексики как обязательное условие успеха в быстром заполнении пустующих клеточек, а на бесконечное длинное повторение одних и тех же определений. Они порядком набили оскомину и вуалируют искомое понятие вовсе не тем определением, что отвечает его свойствам. Приведу вам старый добрый пример. Что такое, по-вашему, «короткое ружье»?

– Карабин, – тут же ответил капитан, и мне пришлось признать, что у него получилось лучше и быстрее, чем я предполагал.

– Между тем во множестве сборников сканвордов автор ответом на вопрос «короткое ружье» считает слово «обрез». Но короткое ружье – это именно короткое ружье, и ничего более, а обрез – это длинное ружье, обрезанное для того, чтобы оно не было длинным. То есть это два разных понятия. И примеров таких множество. Люди привыкают к такому неправильному течению собственных мыслей, и вскоре им на самом деле начинает казаться, что «шайка» – это обязательно банда, а не ведерко с ручками, а «побег» – непременно незаконное оставление места лишения свободы, а не молодое растение. Определения и их истолкования нам диктует общественно-политическая ситуация в стране, а сканворды составляют малограмотные индивидуумы. Именно по этой причине часто случается, что люди не понимают друг друга, между ними рвется связь, и из-за этой, казалось бы, мелочи, иногда случается непоправимое...


Кажется, советника понесло. Человек он, вне сомнения, грамотный и весьма начитанный. Но я общаюсь с ним уже почти сутки и все это время наблюдаю, что он больше говорит, чем делает. Хотя и красиво говорит, не поспоришь. К чему эта тема о сканвордах и их безграмотных составителях? Я и сам знаю, что карликовый жираф – это «окапи», это слово встречается в каждом втором сканворде, хотя ни разу окапи не видел и вряд ли его видели все те, кто о нем так настойчиво долдонит. Кажется, мы теряем время, и это мне на руку.

Чем дольше Кряжин будет рассказывать ни о чем и чем меньше узнает о последних днях пребывания Разбоева на воле, тем быстрее напишет свое обвинительное заключение и тем скорее выйдет мой репортаж.

– ...Может показаться, – между тем продолжал следователь, – что мой отход от темы Богатырского Моста – это последствия моего словоблудия, заставляющего уходить от канвы повествования. Однако вы ошибаетесь, друзья мои. То, чем я сейчас возмущался в практике составления и редактирования сканвордов и иных задачек, ориентированных не только на имеющиеся знания, но и на запоминание, то бишь на обучение и привыкание, наиболее ярко проявилось тем летним вечером, с упоминания о котором я начал свое повествование.

Я сидел, как уже говорил, за столом и мучился над неразрешимой загадкой. По вертикали сканворда, занимающего последнюю страницу газеты «Главная Новость», в которой вы, Степан Максимович, так рьяно и безадресно критикуете правоохранительные органы, оставалось последнее слово, разгадкой которого я заполнял бы все клетки.

Скажу вам, задача была не из легких. Я знал наверняка, что именно «реминисценция» является «смутным воспоминанием», и ничто другое, однако автор сканворда, как сейчас помню – Носков Пэ Пэ, на сей счет имел собственное мнение. Похоже, что оно было основано на его долгой практике. Выглядело слово следующим образом. – Кряжин произносил имеющиеся буквы, на месте неразгаданных делал паузу: – «П...хм...лье».

– Самое удивительное то, что благодаря этой отгадке, то есть написанием слова «реминисценция» по методу господина Носкова, совпадал сканворд в целом. Вот так из-за одного, безграмотно употребленного выражения или совершенного поступка окружающим становится ясна общая картина. Хотя мало кто задумывается о том, что эта картина нереальна, а порою просто полярна по своему значению истине. Проворачиваясь в сознании многих людей, правда трансформируется до неузнаваемости, и виной тому я считаю совершенно безграмотное отношение к языку и значению слов.

Когда я, так и не решившись вписать предложенный автором вариант отгадки, смял газету и выбросил в урну, на столе моем зазвенел телефон. Мне в служебный кабинет звонил начальник Следственного управления Смагин. Предположив, что в данный момент в здании на Большой Дмитровке из следователей могу находиться лишь я, он рискнул и выиграл.

– Иван Дмитриевич, – сказал он мне. – В дежурную часть одного из райотделов милиции Восточного округа поступило сообщение. Дежурный по райотделу переадресовал это сообщение в ГУВД Москвы. Тот перенаправил информацию в прокуратуру Восточного округа, а те сообщили нам. И теперь я нашел тебя, чтобы сообщить следующее: в своей квартире номер семь дома двенадцать по улице Богатырский Мост убит какой-то государственный деятель. Я сейчас пытаюсь установить, кто именно, и после свяжусь с родственниками, а тебе придется выехать на место и сделать это прямо сейчас.

Убийство государственного деятеля – не кража головки сыра в универмаге. Немного занервничав, я «зарядил» папку необходимыми бланками протоколов, документами и уже через пять минут сидел в служебной машине, мчащей меня к месту страшного преступления.

На подъезде к названному Смагиным адресу мне вдруг пришло в голову: а что делал государственный деятель на улице под названием Богатырский Мост в одиннадцать часов вечера? У меня тогда совершенно вылетело из головы, что Смагин, передавая мне информацию, сделал ударение на «своей квартире» – я это вспомнил только тогда, когда увидел указанный начальником Следственного управления двенадцатый дом. Если вы, Степан Максимович, или вы, Игорь, видели этот дом, то вас уже никогда не покинет уверенность в том, что жить в нем может кто угодно, но только не государственный деятель.

Серое пятиэтажное здание с облупившимися стенами. Я взошел на лестницу его первого подъезда, как на Голгофу. На втором этаже, где произошло убийство, звучала музыка, и гремела она именно из той квартиры, где должен был валяться в луже крови труп важного для страны человека. Отпевать его было рано, да и сам характер музыки явно не соответствовал происходящим событиям. Я мало сведущ в современных стилях, но мне кажется, это был «джаз-рэп» старой школы в исполнении «Ганг Старр». Под такую музыку обычно не закапывают с плачем, а с хохотом откапывают.

Все это стало вызывать у меня недоумение. Во-первых, водитель мог напутать, а сам я не уточнил вывеску на доме – мы могли просто не туда приехать. Во-вторых, меня опять стали терзать сомнения относительно выбора деятелем места жительства. Между тем я прекрасно понимал, что водитель Дмитрич, водящий транспорт Генпрокуратуры по Москве вот уже двадцать лет, ошибиться не мог, а что касается второго, то не мое это дело – выбирать место жительства для данной категории лиц.

А потому я поднялся и нажал на кнопку звонка. Потом еще раз и еще раз. Я не нервничал и относительно отсутствия реакции за дверью делать выводы не спешил. Если бы у меня дома так звучал Вагнер, то я бы тоже вряд ли узнал о приходе гостей. Однако моя настойчивость принесла плоды, дверь через минуту открылась, меня оглушил старый добрый рэп, и я увидел молодого человека в спортивном костюме.

«Здравствуйте», – приветствовал его я. «Здравствуйте», – ответил мне он. «К вам можно зайти?» – «Ну, заходи», – услышал я в ответ, после чего шагнул в преисподнюю. Музыка затихла, и парень снова вышел из комнаты.

«А где государственный чиновник?» – поинтересовался я, уже боясь выглядеть глупо. «Не знаю», – честно ответил молодой человек, и тогда я представился. На лице рэппера появилась маска озлобления, и он выдавил: «Что, старая перхоть уже и до Генеральной прокуратуры добралась?»

Начиная догадываться, в чем дело, я спустился вниз и постучал в квартиру, расположенную под квартирой меломана. На этот раз мне открыли сразу и сразу же встретили обрадованными криками. Издавала их старушка лет семидесяти, которая осыпала меня словами благодарности за то, что не прошло и получаса, как милиция отреагировала на ее звонок.

Через десять минут, окончательно раздосадованный пониманием случившегося, я задал старушке вопрос, который не мог не задать: «Что вы сказали по телефону милиционеру?» И она, бывшая учительница русского языка, напрягла память и дословно воспроизвела:

– Заселили монстров, деньгами легко промышляющих! Людям отдыхать не дают! Разберитесь.

Набрав в квартире номер телефона дежурного по райотделу, с которого началась эта заваруха, я тот же вопрос задал ему и услышал:

– Старуха сказала, что застрелили министра легкой промышленности.


– Вы вправе спросить меня, – сказал Кряжин, посмотрев на меня, наверное, потому, что капитан об этой истории был наслышан и не поддакивал по ходу рассказа лишь из чувства такта, – зачем я вспомнил этот случай. И я вам отвечу.

Причиной заблуждения следствия в упомянутом мною случае, как и в случаях, нас интересующих, явилась непреднамеренная подмена аргумента.

В теле первой убитой девушки была обнаружена сперма, относящаяся к человеку с первой группой крови. В теле остальных пяти жертв спермы обнаружено не было, однако девственницами на тот момент они не являлись, нижнее белье с них было сорвано, и их позы на момент обнаружения свидетельствовали о том, что над ними было совершено сексуальное насилие. Из этого следователь Генпрокуратуры Вагайцев сделал вывод о том, что перед причинением своим жертвам смерти убийца их насиловал, при этом в последних пяти случаях он использовал презервативы. У Разбоева, как определила комиссия экспертов бюро Главной судебно-медицинской экспертизы, точно такая же группа крови – первая «О» – и с положительным резус-фактором, что придает версии Вагайцева правдоподобие, однако не придает ей характер категоричности даже при наличии признательных показаний подозреваемого Разбоева.

У меня потемнело перед глазами. Такого демарша от следователя я не ожидал!

– Как же так, Иван Дмитриевич... – задыхаясь, пробормотал я. – Разве признания подозреваемого не являются подтверждением его вины? Ведь он признан вменяемым и должен отдавать себе отчет в том, что ему угрожает после вынесения обвинительного приговора суда!

– Свидетельствование подозреваемого в отношении себя, уважаемый Степан Максимович, – доказательство косвенное, и на основании его одного, без доказательств прямых, ни один суд не решится приговорить подсудимого к пожизненному лишению свободы. А потому, исходя из материалов дела, имеющихся в моем распоряжении, я вину Разбоева больше усматриваю в том, что он имеет кровь первой группы, чем в том, что он убивал. – Посмотрев на меня, он добавил: – У меня вторая группа. У вас какая?

– Первая, – опешил я.

– Вот видите. Значит, я не убивал, а вы убили.

– Но других же подозреваемых у следствия на данный момент нет! – почти вскричал я, имея в виду, разумеется, бродягу с пустыря.

– Но и это не является доказательством вины Разбоева! – расхохотался Кряжин.

Боже, смеяться в такой момент!

– Пока нет, – советник успокоился так же быстро, как и взорвался. – До того момента, пока я не переговорю с Сашей.

– Каким Сашей? – наконец-то заговорил доселе хранящий молчание Сидельников.

– С парнем Тани, первой жертвы убийцы. Именно его имя назвала мама девушки, услышав в трубке мужской голос.

Вот это поворот... Сейчас я вынужден признать, что мое первое мнение о Кряжине ошибочно. Он не такой уж сноб, расточающий драгоценное время на придание своему образу ореола величия, каким кажется. В меня начинает закрадываться подозрение, что точное расписание всех своих действий он знал с первой минуты нашей поездки.

Глава девятая

Входить в квартиру, в которой поселилась смерть, хоть к ней и должны были уже давно привыкнуть ее владельцы, всегда неуютно. Кряжину и Сидельникову привыкать к этому было не нужно, Шустин же чувствовал некую нервозность. Он всякий раз отходил в сторону, когда Кряжин пытался ввязать его в диалог с матерью девушки, и больше времени проводил на лестничной площадке за сигаретой, чем в квартире. Когда же речь заходила о подробностях событий той ночи, слышалось, как он шуршал карандашом по листу блокнота.

«Что в журналистах невозможно исправить, так это стремление знать все даже в тот момент, когда само пребывание в месте получения информации им неприятно», – думал капитан, изредка наблюдая за перемещениями репортера.

Кряжин разговаривал с матерью погибшей. Вдова уже пять лет, после смерти дочери она чувствовала себя разбитой и никому не нужной даже в сорок. На вопросы отвечала с безнадежностью в голосе, на следователя смотрела с безразличием. А чего еще нужно было ожидать от женщины, которую оставили все близкие ей люди?

– У Тани был молодой человек? – спросил Кряжин и, дабы не уводить женщину в пространные размышления о многообразии интересов ее девочки, сразу сориентировал ее на главном: – Саша с вами сейчас общается?

Конечно, он звонит сейчас все реже. За последние полгода, например, звонил два раза. Хотя после смерти Тани набирал номер ее матери дважды в неделю. Но обвинять юношу в этом нельзя – сказала рассудительная мама, и обиды на него никто не держит. У мальчика, в отличие от ее дочери, жизнь продолжается и...

И она заплакала. Сидельников тут же принес из кухни стакан воды, не забыв шепнуть Кряжину, что, судя по навернутому на палку куску белой материи с проступающими через нее большими буквами, мама была участницей сегодняшней манифестации перед зданием прокуратуры.

– Он живет... – успокоившись, женщина разъяснила, как лучше подъехать к дому Саши, и пообещала, что позвонит его родителям, предупредив их тревогу за позднее вторжение.

Беспокоиться действительно было о чем – стрелки на часах Шустина показывали начало первого ночи, но Кряжин и тут поступил вопреки ожиданиям репортера.

– Не стоит, – простодушно успокоил он добрый порыв потерпевшей. – Мы поедем к ним завтра утром.

Женщина пожелала им скорейшего завершения расследования, выразив уверенность в том, что зверь Разбоев будет наказан по заслугам, и прикрыла за ними дверь.

– Он учится в МГУ, – осипшим голосом – он совсем простыл в этом путешествии – напомнил Шустин слова матери. – А найти его там будет очень сложно.

– А его никто в университете искать и не собирается, – сказал с гадкой улыбочкой (надсмехается – понял журналист) Сидельников.

И Шустин понял почему. Через пять минут машина остановилась у дома, названного женщиной.

В квартиру их впустили, хотя и не без раздражения. В то и дело звучащих репликах о грубой работе прокуратуры и нежелании призывать виновных к ответу явно читалось их сегодняшнее участие в митинге вместе с мамой Тани. Между тем Сашей оказался вполне приятный молодой человек в очках, в поведении которого виделось уважение к чуждому труду и сознание необходимости общаться со следственными органами. Он пригласил в свою комнату всех, но вместе с ним туда зашел один лишь Кряжин. Сидельников остался в зале рассказывать одетым в пестрые халаты родителям байки о перипетиях сыскного труда. Среди слушателей присутствовал и Шустин, который за пятнадцать минут разговора Кряжина в комнате Саши уже дважды пытался проскользнуть туда с блокнотом в руке, однако всякий раз его останавливала рука капитана...

– Саша, – покрутив в руках студенческий билет молодого человека и положив обратно на стол, сказал советник, – разговор сейчас пойдет не из приятных. Но ты должен проявить понимание и поглубже спрятать эмоции. Вопрос может вызвать у тебя массу кривотолков, подозрений и возмущений, однако мне нужно знать ответ на него, чтобы наказать существо, поднявшее руку на девушку, которой ты дорожил. Ты дорожил ею?

– Задавайте свой вопрос, – в глазах за стеклами очков не было ни капли неприязни.

– Ты хорошо помнишь вечер, предшествующий смерти Тани?

– Я вспоминаю каждую минуту этого вечера ежедневно.

– Ты занимался с ней любовью перед тем, как вы расстались до следующего дня, который для Тани не наступил?

Молодой человек по имени Саша медленно снял очки и размял пальцами переносицу, прежде чем ответить:

– Да.

– Какая у тебя группа крови? – тихо, чтобы во время паузы в россказнях Сидельникова до родителей не донеслось и звука этого вопроса, спросил Кряжин.

Юноша сначала удивленно, а потом с искрой гнева вскинул на советника блестящий взгляд.

– Первая положительная, резус-фактор положительный. Надеюсь, вы не...

– Нет-нет, – равнодушно, чтобы не пугать парня, поспешил успокоить его Кряжин. – Даже не думай об этом. Вспомни, о чем я тебя просил в начале разговора.

Поднявшись с мягкого стула гарнитура, остальные предметы которого были расставлены в гостиной, он протянул Саше руку:

– Спасибо. И ценю твою порядочность.

– А мне стоит надеяться на вашу?

Не ответив, Кряжин отворил дверь, поблагодарил родителей за понимание и призвал спутников на выход. И на вопрос: «С чем связан этот визит?» – ответил:

– В деле не присутствует информация о том, не говорила ли кому Таня о незнакомых людях, вызывающих у нее подозрения. Маме она не говорила, подругам тоже. А более ни с кем, кроме Саши, она такими подозрениями делиться не могла. Сейчас я окончательно убедился в том, что нападения она не ждала. До свидания.

И Саша, до конца прислонив дверь к косяку своей комнаты, выключил свет за мгновение до того, как его отец защелкнул замок на двери входной.


– Мы что-нибудь поимели с этой поездки? – с сомнением спросил Шустин, едва оказался на заднем сиденье «Волги».

С улыбкой на лице, которую журналист тут же приравнял к капитанской, советник развернулся к спутникам:

– Первое подтверждение моего подозрения в том, что предварительное следствие было проведено недостаточно тщательно.

За окном бушевала ночная метель, а в салоне было тепло и тихо.

– Сперма, обнаруженная в потерпевшей, принадлежит ее бойфренду Саше, который признался мне в том, что незадолго до смерти девочки вступал с ней в половую связь. Это не опровержение предположения о том, что после этого с ней вступил в связь Разбоев. Однако этот факт дает основание задуматься о сексуальном влечении к потерпевшим Разбоева тем, кто уверяет, что он насиловал, а после убивал.

– Если это обстоятельство не исключает идеи о больном сексуальном влечении обвиняемого к девушкам, тогда почему должно заставить задуматься тех, кто увлечен такой идеей? – резонно усомнился Шустин.

– Трогай, Игорь, – попросил Кряжин и снова обернулся к журналисту: – Я кандидат юридических наук, Степан Максимович. И тема моей научной работы была связана с психологической мотивацией поведения асоциально ориентированных преступников, читай – маньяков. Так вот, со всею ответственностью докладываю вам, что указанные лица перед насилием противозачаточными или предохранительными средствами – понимайте, как вам удобно – не пользуются. Им важен именно физический контакт, позволяющий достигать апогея удовлетворения желания. Вы понимаете, к чему я веду?

Понимал ли Сидельников, Шустину было неведомо – на лице крутящего руль капитана не двигался ни один мускул. Сам же он стал понимать лишь после объяснения, однако, поскольку Кряжин – кладезь противоречий и ожидать от него можно всякого, журналист слукавил, ответив «нет».

– Выясненное мною обстоятельство свидетельствует, что Разбоев если и убивал, то не насиловал. Вместе с тем я, изучая тома уголовного дела, нахожу в признаниях Разбоева четкое указание на то, что перед тем, как жертву убить, он подвергал ее сексуальному насилию. Первый раз он совершил его без применения презерватива, остальные нападения осуществил, имея таковые наготове.

Человек признан вменяемым, то есть он способен давать отчет собственным поступкам, – пользуясь молчанием присутствующих, продолжил советник. – Получается, что он, отдавая себе отчет в своих действиях, берет на себя шесть трупов, гарантирующих ему смерть за решеткой, и оговаривает себя в части сексуального насилия. Теперь вопрос. Почему бы не предположить, что он оговаривает себя и в остальном?


– В камере!

Не отойдя ото сна, Разбоев вскакивает с нар, подбегает к стене, наклоняется и упирается в нее, невероятно грубую, лбом. Руки его до отказа заведены назад-вверх, пальцы широко расставлены, между ступнями ног более метра. И он, едва успев изо всех сил прокричать...

– Подозреваемый Разбоев, статьи сто пятая часть вторая, сто тридцать первая часть вторая, я последняя тварь, начальник, не бей, начальник!..

...широко распахивает рот и поворачивает голову к надзирателям.

Его бьют ровно три минуты. Бьют жестоко, сильно, тщательно акцентируя удары, и ни один из них не минует цели. Разбоев катается по полу и громко кричит, призывая надзирателей к милости. Он обязан кричать, так того требует ежедневный ритуал для лиц, готовящихся к отбыванию наказания в колониях особого режима для осужденных к пожизненному лишению свободы. Если Разбоев кричать не будет, превозмогая боль и унижение, избиение будет длиться ровно столько, чтобы оказалось достаточным для криков, которые должны последовать обязательно. Без криков о пощаде и признаний в своей низости арестант не дождется, что надзиратели уйдут.

Так положено на «особом» режиме. Никакого отношения к упомянутой колонии пересылочная тюрьма «Красная Пресня» не имеет, однако есть такому положению вещей свое объяснение.

С остальными здесь так не обращаются. Среди новых надзирателей появился один, которому посчастливилось вырваться из «особого» в Оренбургской области, и теперь он ради становления своего авторитета с удовольствием исполняет просьбы коллег и демонстрирует обслуживающему персоналу правила взаимоотношений со «смертниками» на его прежнем месте службы. Чтобы это выглядело более впечатляюще, он выкладывается изо всех сил и, надо думать, уже заслужил среди сотрудников администрации славу человека принципиального и профессионально подготовленного. На остальных такие показательные учения не проводятся. Разбоев в «Пресне» на данный момент один, кого ждет этап на «пожизненное».

Когда все закончится и «дубаки» уйдут, Разбоев вернется на нары, постанывая от каждого движения, и попытается уснуть. Спать нужно обязательно, потому что между приходами и уходами считаные часы. А потом будет день, и нары будут подняты. Сидеть на полу – себе дороже. Геморрой, простатит и пневмония только и дожидаются, чтобы наброситься на каторжанина всем скопом. Спать нужно, чтобы отогнать дурные мысли. Чтобы убить постоянное чувство голода. Чтобы побороть страх. Должны остаться силы на судебный процесс, ибо только в нем Разбоев видит свое спасение.

Он докажет в суде, что не убивал этих шестерых девчонок. Но для того нужны силы, и нужно спать, раз уж силы невозможно набрать от еды. Унижение и боль физическая – ерунда. Это можно вытерпеть. Сколько он уже терпит – десять месяцев и два дня? А что это за срок по сравнению с тем, что ему придется состариться и умереть, так и не ступив больше ни разу на горячий песок если не моря, то хотя бы реки?

Сумасшедший, внушающий ужас следователь после своего ужасного прихода ни разу больше не появлялся. Что ему нужно? Правды? Зачем она ему нужна?!

«Сдай дело в суд, мерзавец! Все равно ты не в силах сделать то, что смогу сделать для себя я!..»

Он уже тысячу раз посылал эту мольбу к небу, но небо оставалось безучастным, и даже мерзкий адвокат, гостевавший в последний раз в «Пресне» неделю назад, приходил не к нему, а к какому-то барыге, находящемуся под следствием за мошенничество с квартирами. Разбоева защитник просил вывести на пять минут. Произнес что-то патетическое, вроде: «Мы сломаем их и выстоим!» – и убежал. Кажется, и этот поставил на Разбоеве крест.

И даже конвой, который относился к заключенному в камере-«одиночке» с очевидным безразличием, ныне пробует себя в роли «дубаков» «Черного дельфина». И кажется, испытывает от этого недюжинное удовольствие. Это и понятно. Что для страдающего бездельем человека может быть более приятного, чем встать ночью, собрать себе подобных, вооружиться резиновыми палками и идти избивать арестанта, которого очень скоро переместят куда в более страшные условия. Свои действия эта смена объясняет так – привыкать к плохому, так же как и к хорошему, нужно постепенно.

От этой «степенности» у Разбоева спина полосата, как будущая роба, и весь затылок в гематомах. Только бы не случилось в один из таких ночных приходов сотрясения или ушиба головного мозга. Тогда плакала надежда арестанта на то, что он сможет защитить себя в суде и выглядеть резонным и нормальным. Пока же он нормален и силен духом.

Чего не скажешь о смене, несущей нынче службу в «Пресне» на этом этаже. Кого не мешало бы подвергнуть экспертизе на вменяемость, так это их.

Почувствовав, что опять приходят обиды и ненависть, а значит – неуверенность в себе и слабость, он заставил себя свернуться и заснуть. Главное – выдержать до суда, и дай бог, чтобы этот новый следователь не наделал новых дел. Пусть будет все так, как есть сейчас – шесть поруганных девичьих тел, за которые он с уверенностью в своей невиновности ответит на первом же судебном заседании.

Но где же «важняк»?!

Глава десятая

К четырем часам утра, когда стало ясно, что Кряжин наконец-то наговорился и уснул, Шустин тоже попытался сомкнуть веки и забыться. Советник сказал, что поднимет всех около восьми, до прихода на Дмитровку сотрудников, дабы те не видели в здании посторонних лиц и не догадались, что Кряжин «водит к себе посторонних». Выглядело это, конечно, смешно, потому как в здании хватало «посторонних» и без Шустина с Сидельниковым, но Кряжин и не пытался придать своим словам серьезность.

А до четырех утра происходили постоянные, малопонятные журналисту разговоры, из которых он совершенно ясно представил себе перспективы дня следующего. Во-первых, с рассветом они выезжают на поиски Миши. Видимо, эпизодом с жильцами на Асеева Кряжин не успокоился и продолжал искать доказательства порядочности Шустина. Во-вторых, советник озаботился поиском окурка, и тема та возникла как раз к четырем часам утра. А между двумя этими событиями журналист догадался, что советник одержим желанием побывать на месте последнего убийства. На вопрос: «Почему последнего и какие результаты это может принести?» – он сухо ответил, что хочет осмотреть место происшествия, потому что в протоколе осмотра, проведенного Вагайцевым, отсутствуют некоторые детали. Какие именно – добиться от него не удалось, потому что следователь снова утонул в собственных воспоминаниях.

А еще он рассказал о содержимом двух черных полиэтиленовых мешков, стянутых сверху и опечатанных мастичной печатью Генеральной прокуратуры. Они стояли у сейфа, прислоненные друг к другу, как негры перед судом Линча, и советник посетовал на то, что список вещдоков на бумаге у него есть, а вот наличие их и состояние оценить ему до сих пор не хватало времени.

Сидельников, тот уснул сразу, едва под его спиной появилась ровная и твердая поверхность, и журналист никак не мог понять, как можно мгновенно уйти в блаженный сон, если руки твои скрещены на груди, ноги поставлены на пол, а туловище откинуто назад на три поставленных в шеренгу стула. Что касается Шустина, тот попробовал просто прилечь и тут же встал.

– Это обычная поза отдыхающего сотрудника уголовного розыска, – пояснил советник, убирая документы со стола в сейф и громыхая замком. – Треть жизни человек проводит во сне. Опер половину этого сна проводит в такой позе. В углу стоят ваши три стула, господин Шустин. Сами виноваты. Нечего было фотосъемкой заниматься и разбоями промышлять. Спали бы сейчас дома под своим теплым синтетическим одеялом на подушке из холлофайбера.

Репортера при последних словах передернуло. Неужели Кряжин и впрямь до сих пор сомневается в том, что события на Знаменке в квартире артиста Забалуева – недоразумение? И потом... Следователь что, был в его... квартире?

– Откуда вы знаете, что одеяло у меня не пуховое, а подушка из синтетического наполнителя?

– Вы «перьевой» аллергик, Шустин, и ваш насморк при отсутствии простуды за эти сутки меня просто убил. В машине у вас постоянно першит в носу, вы чешетесь, как прокаженный, и беспрестанно поедаете какое-то антигистаминное средство. А все оттого, что у нас с капитаном куртки на гагачьем пуху. Видели бы вы свое лицо, когда втихаря и всухомятку лопаете эти горчайшие таблетки. – Вспомнив о тревоге репортера, Кряжин улыбнулся: – Не волнуйтесь, я не был у вас дома. Но разве могут быть дома у человека с такими признаками аллергии пуховое одеяло и подушка с пером?

Разоблаченный и тем обиженный журналист улегся боком на стулья. Впрочем, паузы, ставящей его в неудобное положение, не было, потому что Кряжин, который, по мнению Шустина, страдал открытой формой хронической бессонницы, опять принялся за свое. С половины второго до четырех часов утра, постоянно будоража воображение единственного слушателя, он рассказывал свои бесконечные истории и курил. Шустин изредка косил взгляд в темный угол, где безмятежно спал сыщик МУРа, и страдал от приступов черной зависти.

– ...А вот была одна история, Степан Максимович, и случилась она в конце февраля этого года. Передали мне дело об автомобильной мафии. Целый синдикат. Делается нынче так. В Германии угоняется автомобиль, скажем... Вам какое авто больше нравится, Степан Максимович?

– «Ме...», «Вольво», – глухо пробубнил Шустин.

– Ага, понял. Угоняется, значит, в Германии, где-нибудь в Бремене, «Вольво». Машина две тысячи второго года, свежая модель, застрахована, как и положено, и перегоняется в Беларусь. На границе она продается русским же перекупщиком, причем те прекрасно осведомлены о статусе машины. Эти перекупщики вступают в преступную связь – давно, заметьте, налаженную! – с белорусскими таможенниками, и авто въезжает на территорию России уже в виде добросовестно приобретенного транспорта. Пригоняется в Москву и здесь сдается какому-нибудь нуворишу. Через месяц другая группа, на этот раз из числа сотрудников ГИБДД, машину останавливает, проверяет ее по своим каналам и тут же везет на штрафстоянку, ибо по всем данным Интерпола значится, что авто в угоне и находится в розыске за бременской полицией. Возбуждается дело, и оно передается в прокуратуру. Следователь долго выпаривает нового владельца – добросовестного, заметьте! – после чего делает ему предложение, от которого тот не в силах отказаться. За какие-то десять тысяч долларов следователь согласен дело прекратить за отсутствием в действиях хозяина авто состава преступления и возвратить ему со штрафстоянки машину. Ну, не рыцарское ли предложение?! Что такое десять тысяч долларов по сравнению с теми шестьюдесятью, которые автолюбитель потеряет, если на предложение не согласится? Вы бы не согласились, Шустин? Шустин!..

Встрепенувшись ото сна, журналист чуть привскакивает на стульях, соображает, что это не война началась, а Кряжин пытается добиться его понимания, после чего кряхтит, говорит: «Да, конечно» – и снова укладывается. История советника, конечно, интересна, но природа берет свое и заставляет яростно борющегося со сном репортера забыться и отдохнуть. Непонятно только, почему природа не берет свое у Кряжина? Или она просто у Шустина берет за двоих? Журналист все-таки находит в себе силы стряхнуть усталость и даже покашлять, подтверждая этим свое внимание.

– Деньги нувориш, конечно, выплачивает, но, понимая, что аналогичный эпизод может произойти с ним и завтра, «Вольво» продает. Его покупает другой нувориш, которого тут же «выпасают» все те же сотрудники ГИБДД, и машина вновь оказывается на штрафстоянке, а дело возбуждается тем же следователем, который вскоре сделает предложение сходящему с ума от огорчения хозяину. Как вы думаете, Степан Максимович, сколько раз можно доить один и тот же «Вольво»?

– Пять, – наугад отвечает тот.

– Неправда ваша, – в тишине ночи щелкнула зажигалка, и Шустин опять почувствовал запах дыма. Сам он накурился еще в одиннадцать вечера, и теперь от табакокурения «важняка» у него порядком болела голова. Самому же Кряжину, по-видимому, ничего не угрожало, и он безмятежно продолжал убивать свою бессонницу: – Максимум, который я отсек, – девять раз. Но это не самое забавное. Вы можете поверить в то, что угонщики в Бремене, перекупщики из России, таможенники в Беларуси, сотрудники ГИБДД в Москве и следователь прокуратуры – это члены одного международного преступного сообщества?

Журналист решил сменить тему. Она, безусловно, интересна, но к будущей сенсации, автором которой должен явиться Шустин, не имеет никакого отношения.

– А что в мешках?

И сразу затронул этим больное место следователя. Тот вздохнул, видимо, от недовольства, что его переключили с интересного разговора на неприятный, и сказал, что эти мешки набивал Вагайцев, и на данный момент одному ему, отпускнику, известно, что там находится.

– Если верить описи, то там уложены образцы одежды потерпевших и их личные вещи. Опись описью, но совпадает ли список с указанными в нем вещдоками... Не будет хватать одного, и судью это тотчас заинтересует. А поскольку наш суд гуманный и беспристрастный и любые противоречия, не доказанные в ходе предварительного следствия, однозначно трактуются в пользу подсудимого, у меня могут появиться большие проблемы.

И Шустин пожалел, что из тысяч возможных тем выбрал именно эту. В кабинете щелкнул включатель настольной лампы, и журналисту ударил в глаза свет. Проклиная в душе все на свете, он лежал и, почти вывихнув голову, наблюдал, как Кряжин, держа перед собой опись, стал выкладывать на пол плотно упакованные заботливой рукой предыдущего следователя прозрачные целлофановые свертки. Сквозь мутную пленку виднелось разноцветное содержимое: куски ткани, обувь, мобильные телефоны, ажурное нижнее белье... Каждый пакет был опечатан и глухо упакован.

– Вот, посмотрите, – недовольно пробасил советник и бросил в сторону журналиста маленький пакет. – Когда я говорю о непрофессионализме следователя, я имею в виду именно это.

Поймав пакет, Шустин его с величайшим любопытством, несмотря на сонное состояние, изучил. Это были ажурные трусики одной из жертв, уложенные в целлофановый пакет, верх которого был стянут суровой ниткой, завязан, и две мастичные печати, прижимая хвостики ниток к пакету, горели ярким штампом. «Генеральная прокуратура РФ. Для печатей № 3» – значилось на нем. Повертев его в руке и не решаясь возвратить предмет тем же способом, что получил, Шустин встал и приблизился к мешкам.

– Стг’анная печать, – буркнул он.

– Ничего странного, – не отрываясь от дел, заметил советник. – Мы заранее делаем оттиски на листах, чтобы не таскать с собой на происшествия печать. Откройте любой ящик стола любого следователя прокуратуры, и вы сразу наткнетесь на кипу бланков повесток, лежащих вперемешку с проштампованными полосками бумаги. Но это все, на чем вы акцентировали свое внимание?

– Я не понял, чем вам не по душе действия Вагайцева, – сказал журналист, протягивая пакет Кряжину.

Тот протянул ему опись.

– Читаем, – и показал пальцем, где следовало читать. – «Трусики ажурные из синтетического материала, изъяты с места совершения убийства Волошиной Т.А. Опечатано печатью номер восемь». А какая печать значится в описи, Степан Максимович?

– Восемь, – вглядевшись в буквы под ногтем советника, виновато подтвердил журналист. – У вас у каждого своя печать?

– Разумеется...

Кряжин смутился. Он только что обвинил в непрофессионализме Вагайцева, а на поверку выходило, что невнимателен и неаккуратен сам. Такое с Кряжиным случалось крайне редко. Напряженность обстановки разрядил сам Шустин. Он присел перед мешком и стал помогать советнику выкладывать перед сейфом содержимое мешков. Так на полу в несколько рядов легли пакеты, количество которых и было сверено с описью. Каково же было изумление следователя, когда он, потратив на поиск пакета № 14 около четверти часа, так и не сумел его найти.

– Этого не может быть, – проскрипел он взволнованным голосом, раскидывая перед собой вещдоки. – Лучше бы что-то другое, чем это!

– В чем дело? – забеспокоился Шустин.

– Смотрите, – советник передал журналисту опись и указал на пункт № 14. – «Окурок сигареты «Винстон». Черт возьми... Черт возьми этого Вагайцева! Этот окурок красной нитью, простите за неудобоваримое сравнение, проходит по всем материалам дела убийства Волошиной.

– Какой окуг’ок?.. – почти беззвучно изумился Шустин.

«Важняк» выпрямился, бросил опись на стол и снова закурил. Вид его был весьма расстроенный и почти обреченный. Недостача вещественных доказательств прошлась по нему прохладным душем. С его лица сошла сонная истома, глаза блестели, и журналисту на мгновение показалось, что тот прямо сейчас готов был ехать в Гагры, чтобы брать за грудки Вагайцева.

– Дался вам этот «бычок»! – стараясь не разбудить Сидельникова, шепотом вскричал Шустин. – Зачем он суду?! Тут и без него восемьдесят шесть наименований!

– Как вы не понимаете... – с досадой проговорил советник. – Вы какие сигареты курите?

– Вы можете удивиться, но именно «Винстон» и пользую, – с улыбкой признался репортер. – И что с того?

– Ничуть не удивлюсь. И у Сидельникова я такие видел, хотя нынче он пользует, как вы выразились, «Кэмел». И еще с десяток хорошо известных мне людей их курит. И вы все ежедневно оставляете после себя десятки окурков. Где курите, там и оставляете. Так делаю и я! – Кряжин вернулся к сейфу и яростно перерыл лежащие на полу пакеты. – Но этот окурок особенный, потому что найден он рядом с деревом в пяти метрах от места, где было совершено четвертое убийство. Четвертое! Он лежал на подоле юбки убитой девушки, понимаете?

– Нет, – встревожился Шустин, – не понимаю. Как окуг’ок мог лежать в пяти метг’ах от девушки, но на подоле ее юбки? Я таких юбок еще не видел.

– Юбка была сорвана с девушки и была отброшена в сторону, – жестикулируя, словно мог этим реконструировать минувшие события, стал объяснять советник. – Убийца очень хотел дать следствию материал для криминально-сексуальных фантазий. Затащил в кусты, раздел, изнасиловал, убил. Но в данном контексте уже неважно, что мы владеем другой информацией. Важно то, что окурок лежал на юбке, а не под ней! А это значит, что он принадлежал убийце! Вероятно, он курил, когда беседовал по телефону с родственниками жертв.

Кряжин прошелся по кабинету, держа руки в карманах, – так обычно ведут себя люди, попавшие в безвыходное положение и выхода из него не видящие. Посмотрел на пепельницу, забитую окурками, тряхнул головой и вернулся к сейфу.

– Знаете, что самое обидное, Шустин? То, что уже проведена экспертиза и имеется заключение. Слюна на окурке принадлежит человеку с первой группой крови. Это тоже не оправдание Разбоева, но и не доказательство его вины. Хотя и наносит ущерб моей версии, потому как два совпадения группы крови – это, возможно, случайность, а три – уже факт, наталкивающий на определенные размышления. Сперма, соответствующая первой группе на месте совершения первого убийства, слюна, относящаяся к первой группе на месте совершения четвертого убийства... При таких обстоятельствах суд будет склонен к удостоверению вины Разбоева.

– Так в чем же дело? – не подумав, оживленно подхватил журналист и тут же осекся.

Выдержав на себе плохо маскируемый презрительный взгляд, он услышал в ответ:

– Окурок фигурирует в деле, и я обязан предоставить его в суд среди прочих вещдоков. Я следователь, Шустин, а не мошенник. Если я не смог предоставить в суд доказательства отсутствия вины Разбоева, то это не основание подтасовывать доказательства присутствия таковой. Чертов Вагайцев...

И Шустин понял, что теперь Кряжин не успокоится, пока не выяснит, куда делся окурок. Об этом следовало догадываться, видя, как тот решительно собирает пакеты в мешки, а мешки задвигает ногой в угол между стеной и сейфом.

Ни слова более не говоря, Кряжин вернулся к столу, выключил свет, и вскоре заскрипели стулья. Гнев советника не имел границ, им было наполнено все помещение, но дыхание его было ровно, и журналист никак не мог понять, как после такого потрясения можно взять и уснуть. Он попытался повторить этот подвиг, но не смог. Видимо, репортера мучил какой-то вопрос, на который он никак не мог найти ответа, и вскоре он не выдержал:

– Послушайте, следователь... Вы спите?

– Говорите, Шустин, – разрешил советник.

Шустин опустил ноги на пол, и лицо его, как в фильме ужасов, озарилось дьявольским огнем – он прикуривал.

– Скажите, Иван Дмитриевич, вы всерьез полагаете, что человек может взять на себя убийство шести людей, зная, что в этом случае он больше уже никогда в жизни не увидит свободы?

– Я не полагаю, я знаю это.

– Но вы же образованный человек, Кряжин! Вы кандидат наук, черт побери!.. Назовите хотя бы одну причину, которая заставила бы невинного человека не просто отказаться от борьбы за свободу, но – более того – настаивать на ее лишении! Я говорю о Разбоеве. Он признался и все рассказал. Вам же этого мало! Вы уверены, что он оговорил себя. Но Разбоев признан вменяемым – а это значит, что он добровольно отдает свою жизнь!

Не дождавшись ответа, он вонзил сигарету в пепельницу, как в глаз циклопу, завалился на бок и презрительно замолчал. Через минуту, когда он уже почти успокоился, услышал:

– Я могу назвать вам не одну, а десятки причин, Шустин. Но вы мне все равно не поверите. Однако уверен, что за время нашего знакомства мне удастся подобрать случай, чтобы продемонстрировать вам такое отречение.

Помолчав, Кряжин добавил:

– И я сделаю это так, чтобы не вы один стали тому свидетелем. Доказательства существуют, когда они проверяются на практике в присутствии многих.

С этой минуты не было произнесено более ни слова. «Неужели он сказал это и спокойно уснул?» – никак не мог поверить в это Шустин. Вскоре он получил ответ и на этот вопрос. Ровно в четыре часа, когда среди мерного сапа Сидельникова и журчания воды в туалете в конце коридора раздался почти неслышимый треск фольги, из-за стола раздался совершенно спокойный голос следователя:

– Запейте водой, Шустин, я вас умоляю. Она в графине на столе.


Когда машина с прекрасно выспавшимся Сидельниковым за рулем остановилась неподалеку от пустыря за Измайловским лесопарком и из нее вышел нормально отдохнувший Кряжин, чтобы купить сигарет, совершенно измученный и оттого плохо выглядящий Шустин глухо поинтересовался у капитана:

– Вы давно его знаете?

Сидельников посмотрел на журналиста, разыскивая взглядом причину такого любопытства, нашел языком во рту какую-то крошку и сплюнул ее в приоткрытое окно.

– Четырнадцать месяцев.

– У него есть близкие люди? Я имею в виду тех, с кем он мог бы пообщаться на темы женщин, пива, хоккея, машин? Те люди, с кем ему легко было бы обмениваться впечатлениями не на темы уголовных дел?

На губах капитана снова заиграла гадкая улыбочка:

– Я вижу, одних суток присутствия с оперативно-следственной группой вам хватило с избытком?

Он был не прав. Что сейчас было необходимо журналисту, так это именно общение с ним и Кряжиным. Еще сутки назад он понятия не имел, что предпринимают власти, чтобы раскрыть тяжкое преступление. А нынче он ходит в школу этого искусства, и школа эта является, по-видимому, одной из лучших. Выспавшийся капитан, несмотря на сарказм, все же снизошел до разъяснений:

– Как-то мне посчастливилось стать свидетелем разговора Ивана Дмитриевича с репортером известной столичной газеты. Тот собирал, так же как и вы, только с присущим ему здравым смыслом (Шустин поджал губы и дрогнул щекой), материал для своей статьишки. И он спросил советника: «Почему у вас нет друзей?» Хитрая бумажная крыса уже нагрызла где-то информации. И Кряжин ответил: «Однажды я составил список тех, кто должен был бы прийти на мои похороны. А потом список тех, кто из них придет, если я умру в будний день. Список стал наполовину короче. Потом прикинул, кто из оставшихся явится в дождливый будний день. Осталось четверо, и я понял, что из них вряд ли кто сможет вырваться, если у него дома прорвет кран. По окончании последней минуты сорокового после этого события дня обо мне никто уже никогда не вспомнит, потому что мои родители к тому моменту давно будут мертвы». Журналюга осел и машинально спросил: «Почему же вы так трагически рисуете свое будущее?» На что Кряжин тут же ответил: «Потому что у меня нет друзей».

– И что сие означает? – осипшим голосом поинтересовался Шустин.

– Сие означает, что всяк, кто полезет в душу советника или в его дела, останется с той же информацией, что имел до этого, только иметь он ее будет с еще более глупым видом, который сейчас так явственно и присутствует на вашем лице, Шустин.

Журналист, явно не желая уступать инициативу и следуя профессиональной привычке получить сведения не прямо, так в обход, едва успел открыть рот...

– А у...

...как тут же заговорил Сидельников:

– А у меня друзья есть. А еще есть отличная от кряжинской методика отсечения желающих покопаться в моей личной и служебной деятельности. Я сразу бью в пятак, потому как кандидатом юридических наук не являюсь и испортить о себе впечатление не боюсь. Вам бы рубашку сменить, Шустин.

– Так вы же меня не отпускаете, – возмутился тот. Он давно понял, что в этой компании ему выдают информацию порциями. Да и та, что до него доходит, распространяется лишь в интересах Кряжина.

– Верно, – на губах капитана снова стала проступать знакомая журналисту улыбка, и она не сошла с его губ даже в тот момент, когда в машину, качнув ее, как лодку на воде, уселся Кряжин. – И не отпустим.

– Я только что переговорил с девчушкой из киоска, – задышал морозом советник. – Она сказала, что полчаса назад Федул купил у нее две пачки сигарет «Кэмел» и пошел туда, – он указал направление рукой и объяснил: – К строениям на пустыре. Она тут знает всех бездомных, да и как не знать, если у нее в киоске самогоном пахнет. Ты не в курсе, капитан, что может заставить самое экономное на этой планете существо – бомжа – купить «Кэмел»? Полагаю, это растрачиваются денежные средства, добытые преступным путем в квартире артиста Забалуева после реализации удачно осуществленной наводки совместно со Степаном Максимовичем.

– Да не был я на том г’азбое! Не был!!

Через десять минут машина была поставлена за снежный нанос, возведенный бульдозером при расчистке пустыря, который готовился как место будущего котлована для строительства нового жилого комплекса. По словам продавщицы киоска, разговорившейся с Кряжиным и подпавшей под его обаяние, строительство намечается уже пятый год, пустырь регулярно очищается, но на большее у застройщика пока не хватает средств.

Упоминание Кряжиным строительных бонз натолкнуло муровца на мгновенное соображение:

– Вот за застройщиков и сойдем. А вы, Шустин, идите за нашими спинами. Как увидите Мишу-Федула, из-за спины говорите, как он выглядит.

Троица по примеру тевтонских рыцарей двинулась «свиньей», только с вывернутым назад пятаком. «Пятаком» являлся журналист, высовываться из-за пуховиков его спутников ему решительно воспрещалось. Он прихрамывал сзади, изредка выглядывал, пытаясь обнаружить в толпе сидящих у костров и просто на снегу бродяг, и сразу же нырял обратно.

Чужаков в таких местах не любят. И здесь, за не видимым глазу забором, разъединяющим общество и отторгнутых от него, действуют свои законы и правила поведения. Среди подобных мест в Одессе есть Молдаванка, в Питере – Лиговка, в Москве – Марьина Роща, а в ее Восточном административном округе – пустырь, именуемый живущими на нем лицами «серпентарием». И появление на этой территории, обозначенной как «питомник змей», посторонних не вызвать подозрения и агрессии не могло.

Первый крик раздался справа по ходу движения.

– А! – послышалось из глубины старого фанерного домика, над входом в который был прибит выцветший от дождя и ветров красный флаг. – Стукачок ментовский!

«Гейс, – догадался Кряжин, вспоминая «разъяснения» Шустина. – Пьяный».

Но когда тот появился из своего убогого строения, Кряжин получил возможность убедиться в том, что Гейс абсолютно трезв. Вероятно, обозвать Шустина «стариком» ему мешали двое, которых он счел ментами. Менты, и рядом – толстячок, называвшийся детективом. И кто он после того? Он стукач.

Возглас Гейса привлек внимание нескольких «семей», и теперь они открыто, как цепные собаки, смотрели и ждали, с чего начать – завилять хвостом или оскалить зубы и броситься в бой. Половина из них была в состоянии сознания, далеком от ясного, поэтому, в отличие от второй половины, они вообще преград для своих последующих действий не видели.

Советник жил в Москве довольно долго, но в «серпентарий» попал впервые. Более того, он даже не знал о его существовании, пока ему об этом не поведал журналист. И теперь, глядя в эти почерневшие от пьянства лица озлобленных людей, на их прожженные, истрепанные одежды, он начинал чувствовать опаску. Это была не трусость в том проявлении, к которому привыкло большинство обывателей. Чувство собственной опасности – вот что ведет следователя по темной лестнице наверх, заставляя прислушиваться к биению собственного сердца и чужому дыханию рядом.

«Серпентарий» был велик по площади. Строители постарались на славу – около двух акров земли было спланировано под застройку, и теперь всю ту площадь занимали десятки, если не сотни покосившихся, выстроенных абы как домиков. Материал для этого годился любой – фанера, ДСП, обрезки алюминиевых профилей (которые охранялись от соседей особенно тщательно, поскольку именно этот материал наиболее охотно сбывается на пунктах приема лома металлов), стальных труб и картона. Среди строений выделялись «особняки», и с первого взгляда становилось ясно, что в них проживает «знать», диктующая на этой территории правила поведения. Дымило множество костров, неприятно пахло приготовляемой пищей из неизвестных продуктов, и Кряжин чувствовал, что легкой эта прогулка не получится.

«Дом», из которого появился Гейс, по местным меркам тянул на звание «крепкого середнячка». Его крыша даже была укрыта новыми листами шифера и толем, что свидетельствовало о прочности стен и фундамента. Наверное, именно в этом доме и жили Разбоев с Гейсом, рассказывая друг другу о своих любовных похождениях. И именно в этом ветхом жилье было сформировано алиби для Разбоева.

Единственное, чего советник до сих пор не мог понять – зачем Шустин упомянул о Гейсе. Мотив поведения журналиста вполне ясен. Он терпеливо дожидается, когда осудят Разбоева, чтобы потом предъявить на обсуждение общественности факты, не известные следствию, а значит, и суду. Общество услышит фамилию дотошного журналиста, его рейтинг поднимется до верхней планки, он войдет в число наиболее узнаваемых на телевидении репортеров, что гарантирует высокие гонорары, славу и свободу, которыми этот малодушный человек пока не обладает. Наверное, это последний шанс Шустина. И он, понимая это, сделает все возможное для достижения своей цели.

Если бы Шустин мог читать чужие мысли и понял бы, о чем сейчас рассуждает Кряжин, он пришел бы в ужас. Все сокровенное, что он прятал даже от самого себя, было давно просчитано следователем и проанализировано. Но репортер был далек от той мысли, что советник понимает истинную причину молчаливого согласия следовать за ними. Вместо организации скандала и жалоб начальнику Кряжина Шустин выбрал терпеливое ожидание обнаружения следователем отсутствия его вины в разбое на Знаменке. Чего проще было заорать еще в дежурной части МУРа и потребовать прокурора. И уж на что не соглашаться наверняка, так это на совместную поездку. И никто бы его не заставил следовать за советником и сыщиком. Но Кряжин сам нашел причину, из-за которой журналист отказаться не смог.

«Вы же настоящий журналист, Шустин, правда? Не фуфло же какое-то, верно? Хотели присутствовать на расследовании? Пожалуйста».

Да разве настоящий журналист, не фуфло, откажется от такого шоколадного варианта собрать материал?! Подобные предложения поступают крайне редко, если вообще поступают!

И теперь выходило, что Кряжин и Шустин используют друг друга по максимуму в собственных интересах. Одному необходим материал для сенсационного репортажа, другому – неопровержимые доказательства вины Разбоева. Или – отсутствие таковых. Единственное, что ставило Шустина в неравное положение, это отсутствие административного ресурса. Ну и, конечно, полный контроль за его действиями по причине так и не собранных пока доказательств непричастности журналиста к разбою на Знаменке.

Шустин стал догадываться, что попал в западню собственных иллюзий. Это не они используют друг друга по максимуму. Это Кряжин использует его по максимуму. И никуда теперь от этого не деться, потому что Гейс вдруг заинтересовал следователя гораздо больше, чем Миша-Федул. И не только потому, что он первый попался на глаза. Просто участие журналиста в расследовании куда более выгодно Кряжину, и торопиться со сбором доказательств по Знаменке ему нет никакой нужды.

Глава одиннадцатая

Кряжин до последнего момента не верил, что в Москве еще существуют такие первобытные места, где аборигены могут вот так просто нахмурить брови под узкими лбами и двинуть на незнакомцев. Причем делать они это будут в четком соответствии с привычками своих далеких пращуров – медленно вставать с мест, потом грудиться, окружать и следовать за идущими, все теснее сжимая кольцо. До открытых лозунгов, призывающих троих чужаков убить и съесть, еще не доходило, но Кряжин видел, что достаточно одного неосторожного движения, чтобы первый из этих призывов сорвался с любой пары серых губ.

Гейс, напротив, чувствовал себя среди напрягшейся толпы как рыба в воде. Он с неподдельным любопытством разглядывал двоих высоких мужчин (о Шустине, видимо, он знал уже много и тот его не интересовал) и крутил на пальце – кто бы мог поверить! – золотую цепь. Сидельников, до МУРа работавший в Московском УБЭП, почти сразу оценил металл по тяжести вращения и цене. Стоить в магазине такое изделие должно было не менее тридцати тысяч рублей, у «золотников» рядом с Маяковкой – двадцать.

Странные картины являлись взору Кряжина в этот момент. Почти первобытное общество, с ярко выраженными общинными признаками, пользующееся достижениями цивилизации двадцать первого века. Он уже давно заметил, что капитан опустил руку в карман пуховика, и теперь хватило бы одного неверного движения в толпе, чтобы он эту руку вынул. Впрочем, советник не удивился бы, если бы в ответ на капитанский «глок» эти дикари выкатили бы из одного из домиков приведенный в боевую готовность «ПТУРС» и Гейс сбегал бы к себе и принес на плече зенитный ракетный комплекс.

Глупить, выдавая себя за представителей Красного Креста или Фонда милосердия, не стоило. За спиной «важняка» передвигался Шустин, на брата милосердия он похож был мало. По лицу же Сидельникова вообще читалось, что он готов оказать не первую медицинскую помощь, а последнюю.

– И раскаялся Господь, что создал человеков на земле, и восскорбел в сердце своем.

– Что говорите? – зашелестел губами журналист.

– Бытие, говорю. Глава шестая, – осмотревшись по сторонам, советник остановился, и вслед за ним перестали двигаться все. – Я – старший следователь Генеральной прокуратуры. Мне нужно поговорить с несколькими людьми, проживающими здесь.

– «Важняк», значит, – громко объяснил кто-то, и все увидели Гейса, рассекающего плечами толпу. – А я все думаю – где это лицо видел. Помнишь девяносто четвертый, Иван Дмитриевич?

– Конечно, Захар Эммануилович, – неожиданно для всех, но больше – для Шустина, отозвался Кряжин. – Три сберкассы во Владимире. Я все тогда удивлялся, как это подельникам Захара Эммануиловича могут дать по пятнадцать лет, а ему самому, как организатору, – четыре года.

– А я судье квартиру показал, где деньги лежат, – хохотнул Гейс. – Оставшиеся... А это кто с тобой, Иван Дмитриевич? Ну, высокий, понятно. У него три буквы на лбу каленым железом выжжены. И вторая, как ни крути, все-таки – «У». Но меня больше вот этот зимородок интересует, с кошачьими глазами и очками, как спасательные круги. Представлялся он мне частным детективом. Однако у меня такое подозрение, что это ваш филер.

– Пройдем, поговорим, Захар, – предложил Кряжин, видя, как толпа то расслабляется, то снова напрягается. – Мы же не на митинге. Всего-то нужно – узнать, кто так бессердечно нашего столичного артиста по сто шестьдесят второй обнес. У меня такое подозрение, что предмет у тебя в руках еще недавно красовался на шее артиста Забалуева, когда тот исполнял роль Карабаса-Барабаса.

Гейс дернул веком и убрал руку в карман. Напряжение в толпе достигло максимума.

– Ты же знаешь, что я все прощу, но только не насилие. И народ тоже понять должен: не найду – приползут сюда два бульдозера и начнут ваш микрорайон плющить. Глаз за глаз.

И тут случилось непредвиденное. Молчавший до самого последнего момента Шустин вдруг заговорил. И как заговорил... Кряжин, когда услышал речь репортера, похолодел душой. Понятно, что власть, понятно, что не все на этом пятачке Москвы правильно, но всегда существует компромиссная грань, переступать которую не следует ни при каких обстоятельствах. Если, конечно, ты не добиваешься своей цели, достигнуть которую иным способом не представляется возможным.

– Я никогда в жизни не видел столько отвратительных животных в одном месте! – воскликнул Шустин. – Я был в Африке, но там гиены хотя бы вылизываются!

И произошло то, чего Кряжин опасался более всего. В наступившей тишине, откуда-то из-за спин последних, стоящих в кольце «оцепления», раздался дикий и совершенно нетрезвый крик: «Убью, волки-и!»

Толпа расступилась, и в образовавшемся коридоре трое прибывших увидели очумевшего от перепоя мужчину лет сорока-шестидесяти на вид. Определить более точно было невозможно по ряду причин. Первая: он оброс щетиной, наполовину она была бела, но, судя по перепачканному известкой драному пуховику, причиной такой седины могла стать все та же известь. Вторая: лицо его, сине-красное, почти фиолетово-багровое, было искажено ужасной гримасой гнева. В руках, заведенных над головой, доведший себя до белой горячки явно беспаспортный гражданин держал ржавый туристический топорик. Толпа, соскучившаяся по живому кино, замерла и ждала развязки.

А развязка, которая наступила скоро, на самом деле явилась началом истории, спутавшей Кряжину все карты. Когда до него, стоящего с краю, оставалось не более трех метров от взбесившегося бродяги и он уже видел, как перехватит топор и выбьет из агрессивно настроенного малого сознание, стоящий рядом Сидельников спокойно вытянул руку из кармана и не целясь – кажется, даже не глядя в сторону опасности – нажал на спуск.

Вместе с оглушительным выстрелом затвор выбросил из «глока» блестящую латунную гильзу, а хозяин топора упал на спину, словно ему подсекли ноги.

Раннее утро. Толпа людей количеством около пятидесяти человек. Они все страдают от похмелья, и их жизненные функции, у кого таковые еще существуют, застопорены. На этом фоне настоящему алкоголику никогда не хочется лицезреть страшных картин. Все его мысли – там, далеко, в городе. Он уже знает, где достать денег, чтобы вернуться, выпить, прийти в себя и снова, на какое-то время, расцвести. И вид выброшенной из колена собрата по несчастью пригоршни крови у таких людей не вызывает иных чувств, помимо страха.

А кровь между тем уже хлестала, как из крана, окрашивала белое в красное, и душераздирающий вопль раненого стопорил и без того заклинившиеся мозги. Толпа, еще недавно чувствовавшая превосходство, двинулась назад. Вид раздробленного мосла из-под разорванной штанины и мысленный перенос такой травмы на собственное тело заставил смельчаков осесть и податься назад.

– Суки! – раздалось откуда-то с тылу.

– Бей их! – и тут же, схватившись за ногу, выкрикнувший этот призыв рухнул наземь.

Сидельников вращался вокруг собственной оси, даже не глядя на лица вокруг. Он смотрел на носки их обуви в двух метрах от себя и нажимал на спуск сразу же, едва раздавался призыв к нападению. Он выполнял работу машинально, и на лице его читался не чудовищный надсад, а лишь легкое напряжение. Кряжин, правильно прочитав течение мысли капитана, двинулся на толпу.

Неорганизованная толпа людей – это как стая собак. Стая повинуется инстинктам коллективного управления, перестает мыслить индивидуально, и все внимание ее направлено лишь на тех, кто сильнее. Есть адреналин – значит, его нужно выплеснуть. Но в стае всегда больше тех, кто делать это по собственной инициативе побоится. Стая на девяносто процентов состоит из трусов, ориентированных на подчинение смельчакам. И уже не важно, умны ли эти смельчаки. Главное – чувство толпы. И советнику оставалось только удивляться, как внезапно стали появляться из-за спин враждебных представителей толпы металлические обрезки труб, арматура, топоры и даже небольшие ломики. Предметы взметнулись в воздух, и сейчас трое людей оказались в той ситуации, в какую, наверное, попадали европейские путешественники на неизвестной им земле.

Сидельников, хорошо разбираясь в психологии стаи, самым простым и проверенным способом приступил к дезактивации их агрессии с наглядной демонстрацией последствий для остальных девяноста процентов. И, дабы ответная агрессия выглядела более организованно и внушительно, он поражал активистам одни и те же зоны. Когда на снег повалилось четверо и у всех них были пулевые ранения в нижнюю треть левого бедра, для девяноста процентов стаи стало ясно, что пуля настигает лишь того, кто призывает к насилию, и не было ясно, сколько у этого мента патронов в магазине. Пусть восемь, и четыре из них уже никому из стоящих на ногах не грозят. Но кому, спрашивается, захочется проверять, войдет он в оставшуюся четверку или нет?

Между тем в левой руке кровожадного мента появился запасной магазин, патроны в нем сквозь узкую прорезь хищно блестели, и это дало все основания толпе начать решительное отступление.

– Игорь, держи Гейса! – крикнул, врезаясь в толпу, советник. – Я ищу Мишу!.. Присмотри за Шустиным!

Последнее было уже лишним. Журналист, смытый толпой, кричал о помощи уже откуда-то из центра этого огромного водоворота людской паники...

Сидельников

Более всего в людях я не переношу их хроническое безумие. Само же безумие я разделяю на три категории, так называемых порога, которые следуют один за другим и ненавистны мне в равной степени. К первому порогу эти жалкие твари приблизились, когда вместо того, чтобы продолжать заниматься своими делами, стали вылезать из своих нор и приближаться к нам, как дикари, чтобы рассмотреть. Я не силен в теоретической психологии, но мне кажется, что так себя ведут разумные существа, когда хотят не изучить, а запугать. Заставить противника нервничать. Хотя какие мы им противники? Мы просто шли по территории Москвы, и она в равной степени принадлежит как им, так и нам. Хотя при наличии у нас с Кряжиным и Шустиным паспортов с московской регистрацией мне кажется, что больше нам, чем им.

Однако эти глаза – я веду речь уже о психологии практической – мне доводилось видеть не раз, если не каждый раз. Это глаза безумцев, жаждущих совершить преступление. Их владельцы не могут существовать, не совершая противозаконных поступков. При этом им не важно, причиняют они боль другим или нет. Главное – совершить. И теперь я больше чем уверен, что животное, порезавшее девчонок, выползло именно из этой помойки.

Второй порог сам приблизился к ним. После первого потемнения сознания безумие у таких людей увеличивается уже автоматически, как переключается коробка-автомат на иномарках. Главное – дать самому себе газу, а дальше сиди и крути руль. Кто-то из них произнес слово «мент», и их мозги залила горячая кровь.

Я бы, признаться, очень удивился, если бы, узнав во мне капитана МУРа, а в Кряжине «важняка» из Генпрокуратуры, эти персонажи из больного детского сна стали аплодировать, просить у нас автографы и наперебой просить нас зайти и выпить именно в их жилье. Ментов в таких трущобах ненавидят, потому что те мешают им грабить, насиловать, убивать и воровать. Но это еще не повод для того, чтобы призывать соплеменников к нашему уничтожению. Милиция и прокуратура никогда не жили в мире с ворами и бандитами (кто бы подумал иначе?), но оба эти племени начинают убивать друг друга только тогда, когда для того есть достаточно веские основания. А убивать только потому, что я мент, – это уже дикость.

Но... но когда я вижу не глупость, а откровенные проявления олигофрении у лиц, которые в соответствии с имеющимися у них медицинскими документами таковыми не являются, мне просто хочется взять тупого мерзавца за шиворот и с разгону вогнать его в стену!

Сколько нужно иметь в голове мозгов, чтобы в тот момент, когда решается вопрос – ограничиться разговором или начать бойню, причем решается он не нами, а противоположной стороной! – проорать то, что проорал этот гнусный толстый очкарик Шустин?!

Когда я произношу в глубине своей души ругательства, мне всегда кажется, что они оседают на ее стенках. Как никотин в легких. И травят, травят, убивают. С легкими проще: взял одно – и вырезал. Душу не вырежешь. И потому я всякий раз заставляю себя давить гнев и воспрещаю себе ругаться даже молча. Но сегодня я не выдержал, и в воскресенье опять придется идти в церковь. Но чего стоил этот писклявый... чтоб его... кота... под хвост... голос!

«Я никогда в жизни не видел столько отвратительных животных в одном месте!» И нужно же было произнести это так, чтобы было слышно даже на крыльце МХАТа!

Мне тоже непросто. Но я борюсь с собственными эмоциями и желаниями – мне нужно, чтобы первым э т о начал не я.

А потому мне очень помог этот малый, выбежавший с топором из своего имения. Я так долго ждал этого момента. Уже давно хотелось выдернуть ствол и повалить этот сброд на ими же заплеванный снег, но Кряжин... ох, этот Кряжин! Он никогда не разрешает делать лишних движений с оружием в руках, пока не увидит перед собой смертельную опасность! Он, видите ли, не сторонник превентивных мер и в каждом своем действе обязан видеть зерно рациональности.

Когда это «зерно» вылетело из своего сарая, я все же нашел время, чтобы посмотреть на Кряжина. Посмотреть и еще раз спросить самого себя, потому что спрашивать его самого я уже порядком подустал: Иван Дмитривич, зачем у вас в сейфе хранится табельный пистолет Макарова, если вы его вытаскиваете раз в месяц и то только для того, чтобы почистить? И очень удивился, что даже здесь он не предается панике. Он уже точно видел руку, взметнувшую топор, и челюсть, в которую спустя мгновение вломается его прямой правый. Я однажды уже видел нечто подобное в исполнении Кряжина. Господи, не допусти, чтобы в жизни возникла ситуация, когда под этой рукой окажусь я! Остаток дней придется провести на мюсли, обходя шашлычные стороной, а пиво пить не под сухарики и воблу, а просто так.

Я и выстрелил-то скорее для того, чтобы спасти лохматое чмо от Кряжина, а не наоборот.

А после, когда понял, что безумцы переступили через свой третий порог – степень полного потемнения, стал повторять свои действия с той точностью, которой меня учили пятнадцать лет назад в бригаде особого назначения внутренних войск под Алма-Атой. Два года, от восемнадцати до двадцати, которые Конституция считает временем выполнения священного долга и почетной обязанности, я провел именно там. В девяностом бригаду создали, потому что в стране наступали трудные для власти времена. А уже в девяносто втором, как раз под мой дембель, произошли организационно-штатные мероприятия, именуемые ликвидацией предприятия ООО «СССР». Я уехал домой, в Москву, где и оказался сначала в ОВД «Бутово», а после и в МУРе. Но за те два года я понял то, что мне вряд ли дано было понять, посещая лекции каждую среду, проводимые у нас в розыске и называемые «учебой». В бригаде я научился продуктивно мыслить. Когда я попал в составе оперативной роты на свое первое «чрезвычайное происшествие», случившееся в Иссыке, первое, что мне пришло в голову, – бежать. Это первое, о чем подумает любой нормальный, психически уравновешенный человек, оказавшийся в числе ста человек, выстроившихся перед четырьмя тысячами обезумевших от непонятной им самим ярости граждан. Вид этих граждан, вооруженных бутылками с бензином, арматурой, металлическими уголками и прочей дрянью, способной раскроить череп с одного удара или спалить взвод, вызывал у меня сомнения в моих возможностях и после, но тогда было легче – я знал, что нужно делать.

И теперь я могу вам, ребята, сказать с полной уверенностью: пять тысяч людей с воспалившимся воображением супротив сотни спецов – это младшая группа детского сада, решившая побить комсомольца. Или же пять десятков бичей, возымевших наглость прибить Кряжина и меня. Шустин – не в счет. Я бы с удовольствием приписал его к этой банде и прострелил бы его ногу первой.

Так вот, о противостоянии. Оперативная рота ВВ МВД СССР во времена расцвета кооперативной торговли действовала супротив разъяренного ворога просто и надежно. Три «группы изъятия» по пять человек, одновременно вырываясь из плотного строя, врезаются в толпу, причем каждая рвется за одним-единственным человеком. Эту пятерку бьют по голове, пускают кровь, царапают, матерят, но ничто не может остановить ее в ее движении. Цап – бах! (по голове, чтобы особенно не противодействовал) – и вот один из наиболее яростных провозглашателей идеи уничтожить ментов и разметать внутренние войска за строем. Изъяли, что называется.

Два-три броска таких «групп изъятия», и через десять минут толпа остается без тех, кто кричал и призывал. И сразу все начинают друг у друга выяснять – ради чего мы здесь, собственно? Такая вот телячья психология. И, пока не выбрали нового Акелу, плотный строй приходит в движение. Стрелять нам тогда в свой народ, помнится, не разрешали. А потому с десяток заранее приготовившихся к последующим действиям бойцов вынимали из карманов бронежилетов тугие рогатки и начинали обстреливать толпу стальными шариками (я как сейчас помню маты и истерику командира автомобильной роты, никак не могущего понять, куда после каждого боевого выезда роты уходят его новые подшипники со склада НЗ).

И толпа начинает искать на улице щели, через которые можно протиснуться, чтобы улизнуть. Но сделать это невозможно, поскольку поперек каждой такой щели стоят лица казахской национальности в милицейских фуражках и кричат на своем, мол, – сюда не ходи, а то палка в башка попадет, совсем плохой будешь.

И огромное стадо безвольных типов, развернувшись и мыча, а после и воя, с той же скоростью, что мчалась вперед, мчится уже назад.

Дабы придать ей скорости, на улицу въезжает «КамАЗ» со снятым тентом. В кузове его стоит двигатель от «Су-23», развернутый в ту же сторону, что и выхлопная труба. Вот так, поворачиваясь задом к убегающей толпе и выражая ей полное презрение, специалист в кабине смотрит на руководителя спецоперации и, едва тот сделает отмашку рукой и скажет: «Поехали», что-то включает.

Американские водометы для разгона демонстраций – это просто жалкое подобие бессмертной фигурки «Писающий мальчик».

Ураган «Иван», лизнувший этим летом Кубу и Флориду и подобравший все, включая пальмы, – это нежный шепоток пылкого девственника на ушко возлюбленной.

Я до сих пор уверен, что выражение «ветром сдуло» идет не из глубины веков, а именно с того момента, когда какому-то садисту из штаба ВВ МВД СССР пришло в голову использовать против распоясавшейся толпы реактивный двигатель от штурмовика. Кстати, насчет древности выражения «распоясаться» я тоже не уверен. Помнится, мне тогда, под дембель, как нельзя кстати подошли не кооперативные, а фирменные кроссовки «Adidas», замкомвзвода сержанту Пестрякову понравилась кепка-бейсболка (такие только стали входить в моду), а вот командиру моего взвода не повезло. Он тогда собирался в отпуск и вторую кроссовку «Puma», которая ему тоже подошла по размеру, искал полтора часа. Нашел только в соседнем районе и получил выговор от комбата за опоздание на построение.

Зачем я так подробно рассказываю о своем не таком уж легендарном прошлом? Чтобы была понятна картина, происходящая в этот момент на пустыре. «Групп изъятия» под моим началом нет, их роль пришлось исполнять боекомплекту моего старого доброго «глока». Главное – стрелять в одно и то же место, чтобы у окружающих не возникало сомнения, что стрельба ведется спонтанно и с перепугу. Когда четверо из толпы, наиболее приблизившиеся к нам, завыли и упали ниц, я услышал крик Кряжина, из которого следовало понять, что теперь на меня ложится ответственность за Шустина и Гейса, а сам он убывает вслед за не находящей щелей на главной и единственной улице своего городка толпой в поисках фантома Миши.

Кстати, о Кряжине. Я не знал, что он знаком с Гейсом. А он мне ни вчера, ни сегодня об этом не сообщал. Хотя чему тут удивляться – с нами, как собака на поводке, болтается этот репортеришка, и советнику вряд ли хочется, чтобы тот знал больше, чем ему положено...


Мне первый минус – я упустил Шустина. Этого коротышку снесло людским потоком, и его жалобные круглые глаза, увеличиваемые линзами очков просто до неприличных размеров, мелькнули передо мной, моля о помощи, и исчезли.

– В сторону! – заорал я, стараясь походить на идиота. – В сторону, стрелять буду!!

Мне нужно было ворваться в толпу. Иного способа бежать быстрее, чем она, я не видел. За Кряжина я не беспокоился, его не пьяница пальцем делал. Остановить разогнавшийся центнер живого веса невероятно трудно, если этот центнер ведет идея. У Кряжина идея есть. У толпы она была. До того момента, как стали падать на снег ее лучшие адепты.

– Руку!! – завизжал я, врезаясь в отступающих. – Они отрубили ему руку!! Стой, стой, товарищ!! Не наступайте ему на кишки!.. Боже мой, вы люди или нет?!! Что вы делаете, менты поганые?! Они разрезали у него вены! Ему же больно!..

Кто хоть раз бывал на траулере во время путины, тот хорошо помнит звук, который издают мириады чаек, кружась над тралом, полным рыбы. Добавьте еще звука. Еще! А теперь представьте чаек, упавших в трал и пытающихся взлететь.

Наконец-то! Они сообразили! Забегая в чужие домики, бродяги стали исчезать с «улицы». Домики не выдерживали притока желающих, на всех двух акрах жилого массива стоял треск, но даже он был не в силах заглушить ор, рвущийся из несмоченных глоток.

Где Шустин? Где этот кот?!

Я метался от домика к домику, бродяги, узнавая меня, визжали и швырялись какими-то съестными припасами, и ни в ком из них я не узнавал ни Гейса, ни журналиста.

Толпа, та ее часть, которой не хватило места в домиках (интересно, а как хватало раньше?), бросилась через пустырь, утопая в снегу. Повсюду была кровь. Отчасти виноват в этом был я, точнее – пули из моего «глока», за остальное я не в ответе – я никого не тронул пальцем до того момента, пока не вбежал в предпоследний по улице домик. Он чем-то напоминал жилище Гейса – быть может, именно это заставило меня обратить на него особое внимание? Как бы то ни было, я откинул в сторону дверцу, которая тут же сорвалась с петель и больно ударила меня своим углом по ноге, и застыл на пороге.

У дальней стены – я хорошо это видел при свете горящей масляной плошки – лежал на спине Гейс. Из сердца его, указывая в закопченный потолок, торчала ручка ножа или заточки, перемотанная синей изоляционной лентой. Гейс умирал в конвульсиях, жить ему, судя по начинающим мутнеть глазам, оставалось не более минуты, и я видел Шустина.

Он лежал в углу, у стены, свернувшись калачиком, закрывал руками лицо и жалобно скулил. Лицо его было в крови, куртка разодрана под мышкой и на воротнике, и он даже ногами хотел закрыться от того, кто поднял над ним тесак для рубки мяса.

Это был бродяга лет сорока на вид, обезумевшие глаза его блестели нездоровым огоньком, и до того момента, когда тесак должен был разрубить голову репортера надвое, как тыкву, оставалось что-то около секунды.

Я выстрелил, целясь в сустав на лодыжке. Представляю, как ему сейчас больно. Я представляю даже то, как нога его потеряла опору и ему пришло в голову, что ему отрубили ступню таким же тесаком.

– Суки!! – возопила жертва моего обстрела, валясь на пол и подвывая от боли.

Какой неблагодарной скотиной нужно быть, чтобы так отблагодарить человека, только что снявшего с него «мокрую» статью!

Но я поторопился с укором. Уже стоя на коленях, этот сорокалетний мерзавец приподнялся и вновь завел тесак над головой Шустина. Теперь времени не было даже на то, чтобы стрелять в опорную руку. И я, холодея сердцем, выстрелил в голову...

Глава двенадцатая

Он мчался сначала по улице, а когда уперся в сугроб, стал карабкаться на него. Тепло от домов сделало его поверхность прочным, плотным, но одновременно не скользким и не рыхлым, так что ему довольно легко удалось взобраться на его возвышение.

Когда началась суматоха и зазвучали первые выстрелы, он подумал, что опять прибыла строительная комиссия с предписанием собрать скарб и убраться с территории. Так уже было пять или шесть раз. Однажды бродяги ушли, а экскаваторы и бульдозеры не приехали. Бродяги вернулись обозленные и более с этой земли не уходили. Но и застройщик, похоже, не торопился, потому как если у него легко получается со сносом жилых домов в черте Москвы, то почему бы ему не снести эти лачуги вместе с их хозяевами. Однако это время не наступало, и к такому положению вещей все привыкли.

Федул закурил, вышел из своего домика и направился к толпе. События там происходили, судя по всему, нешуточные. Либо опять кого-то судили за кражу, либо на территорию «серпентария» заползла чужая змея и теперь выясняется причина такого дерзкого проникновения. Так тоже уже было.

Но, дойдя до крайних, он услышал слово «мент» и чуть напрягся. Неужто сюда явились менты? Последний раз такое историческое событие происходило в прошлом году. Потом услышал голос самого мента и его разговор с Гейсом. Странно было все это. Такого не бывает, но пришли именно за ним, Федулом, единственным, кого сейчас толпа занимала менее всего. Услышал про цепь, про Забалуева (правильно, Забалуева он и бил по голове!) и понял, что пора уходить.

Потом началась стрельба, он видел этого придурка из «Тойоты», которого людской поток нес в конец улицы, и понял, что покою пришел конец. Сдал его, конечно, очкарик. Того задержала милиция, и он был с ней предельно откровенен.

«Странно, – подумал, ускоряясь к сугробу, Федул, – как это ему поверили. Обычно такие россказни о случайных пассажирах в райотделах не проходят. Задержали погоней бандюка, выяснили, что он не подельник, а так, подвез, и отпустили?»

Значит, не райотдел. Значит, этот артист поднапряг на поиски своих обидчиков вышестоящие инстанции.

Взобравшись на сугроб, он оглянулся и напрягся сильнее, чем тогда, перед толпой. За ним, не спуская с него глаз, бежал какой-то огромный мужик в пуховике и с торчащим из-под его воротника узлом галстука, и все движения бегущего указывали на то, что взбираться на сугроб так же долго, как это делал Федул, он не станет. Он просто заскочит на него в два приема, а когда сделает это, упрется в Федула, что ему, судя по всему, и нужно.

Федул развернулся и изо всех сил бросился к пустырю. К той его части, где побольше снега и неровней под ним земля. Он провел тут три лета и очень хорошо знает, где рытвины, где кучи металлического лома, а где самые настоящие, припорошенные снегом ямы.

Федул мчался к захламленной территории, точно зная, где она начинается и где заканчивается. Стремился бежать там, где побольше снега. В его теле около семидесяти килограммов веса, в теле преследователя – не меньше ста...


Кряжин не сразу понял, зачем рисует такие петли преследуемый им разбойник Федул по фамилии Олюнин. Пустырь – как четыре футбольных поля, сложенные квадратом. Расстояние между бегущими – пятьдесят метров. Между тем Федул выписывает какие-то кренделя, словно Кряжин идет по следу, а не глядя ему в спину!

Пьян?

Был бы пьян, уже давно бы сдался и стал спрашивать: «За что?» После получасовых погонь выглядит это всегда идиотически, но они упрямо так делают, словно именно на этот раз возмущение будет выглядеть резонно. А на вопрос – зачем тогда бежал, отвечают: «Я думал, вы бандит». Он думал, что Кряжин – бандит! Гладко выбритый, дорого пахнущий, хорошо одетый и с ясным взором Кряжин – бандит! А он, воняющий просроченной салакой, техническим спиртом, видевший в последний раз воду в майские праздники, одетый в чужую одежду и пытающийся смотреть сквозь мутные глаза – жертва его произвола.

Прозрение к советнику пришло с небольшим запозданием. Он уже готов был перепрыгнуть через выступающий сквозь снег предмет, но его вторая нога вместо толчка провалилась в какое-то углубление.

Зацепив другой этот самый предмет, Кряжин увидел его мгновенно. Тяжелая автомобильная рессора выпрямилась и, уводя его ногу в сторону, стала валить следователя на бок. Не успев даже разразиться проклятиями, он рухнул лицом в снег, и вид его при этом был смешон. Он был похож на медведя, настигающего зайца и попавшего в капкан в тот момент, когда готов был прижать жертву лапой.

Рессора, перевалившись через свою нижнюю точку, упала ему на ногу, и Кряжин почувствовал резкую боль. Она прошлась ножом не по месту падения рессоры, а выше, под коленом, и оставалось радоваться тому, что растяжение связок – это не перелом.

Радоваться... Как можно радоваться, наблюдая, что Миша-Федул даже не торопится, уходя все дальше и дальше. Еще несколько минут – и он, преодолев пустырь, скрылся за очерчивающими его сугробами.

Какой идиот мог оставить здесь рессору?!


Обратно Кряжин добирался долго. Нога совсем не сгибалась, а при малейших попытках использовать ее в привычном режиме ее от колена до ягодицы пронзала яростная боль. В снегу, сгорая от бессилия и раздражения, он перелез через сугроб, который десять минут назад почти перепрыгнул, и соскользнул на «улицу».

– Начальник, там это... – указывая на домик в ее конце, залепетал щербатым ртом один из бродяг, наблюдавших погоню, а теперь поджидавших возвращения неудавшегося преследователя.

Теперь на лицах жителей этого города Зеро не было ни тени раздражения или агрессии. Казалось, они сами только что стали их жертвами.

– Что это? – рявкнул советник, укладывая шарф под воротник.

– Там убийство.

Неизвестно по какой причине перед лицом Кряжина мгновенно встала счастливая улыбка Сидельникова, и он, волоча за собой ногу, похромал в сторону домика.

У входа в него пестрела разномастная толпа. Они молчали, лишь изредка перебрасываясь словами, курили и трусливо жались друг к другу.

«Только не это... Только не он...» – бормотал про себя Кряжин, шевеля серыми губами.

И чуть не выдохнул с облегчением, когда увидел Сидельникова. Кровь, пролитая на землю, уже не кровь, а грязь. И тот сидел на самодельном табурете внутри домика и держал грязными пальцами сигарету. Перед ним, на импровизированном полу из разносортных досок, сжавшись и подняв плечи, вращал испуганными глазами Шустин. Лицо его было забросано красным крапом, в жидких растрепанных волосах застряли чужие мозги, и при этом он часто моргал.

Между сыщиком и репортером, чье физическое состояние для советника пока оставалось неустановленным, лежал труп. В том, что это был именно труп, а не бессознательный человек, сомневаться не приходилось. Его черепная коробка была разбита. Безжизненными пальцами мертвец сжимал рукоятку огромного тесака – Кряжин видел такие на рынке в руках рубщиков мяса, ступня его была неестественно вывернута в сторону...

За картиной на переднем плане советник едва не упустил еще одного участника этого жуткого интерьера. Гейс, распластав в стороны руки и оскалив зубы, лежал на спине, и из груди его торчал нож. Или заточка – в полумраке помещения разглядеть было невозможно. Тем более что лезвие было вбито в тело по самую рукоятку.

Домик имел площадь около шести квадратных метров, и каждый ее сантиметр был залит кровью. Пахло сырым мясом, пороховой гарью и сигаретным дымом – ароматом только что закончившегося боя. Два трупа, двое живых, поставленный на попа лежак, свернутая в сторону печка – это все непостижимым образом умещалось на шести метрах чьей-то жилой площади.

– И Федул ушел – я правильно понял? – глухо поинтересовался Сидельников, вминая окурок в стенку «буржуйки». Сплюнул на пол и поднял на следователя красные глаза. – Я врачей уже вызвал, так что...

– И правильно сделал, что прокуратуру извещать не стал, – вмешался, понимая смятение опера, Кряжин. Вынув из кармана телефон, он быстро набрал номер. – Это мое дело. Так ты о Федуле спрашивал? Да, он ушел.

И Шустину стало не по себе от этого ледяного спокойствия.


Есть не хотелось, но все время пробавляться «сникерсами» и коробочным соком нельзя. Кряжин уже познал все прелести язвы двенадцатиперстной кишки, честно заработанной на службе во Владимире, и тогда съел столько таблеток, что едва не угробил печень. После излечения печени был посажен врачами на диету и в течение долгих трех месяцев питался вареной рыбой, рисовой кашей на воде и жидким чаем. С тех пор к процессу принятия пищи он относился весьма внимательно и время обеденного перерыва не по целевому назначению не использовал.

Их радушно приняла столовая на Измайловском проспекте и предложила рассольник, шницели и лапшу на гарнир. У самой кассы репортер поставил следователя перед фактом: у него закончились деньги. Начинать расследование по факту растраты личных сбережений репортером следователь не стал. Просто заплатил за его обед.

Кряжин ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек, Сидельников по привычке смял все в один присест и теперь с презрением наблюдал, как Шустин терзает котлету вилкой и ножом. Сдерживать себя сыщику приходилось изо всех сил, и если бы не осознание факта того, что репортер не ведал, что творил, то в той избушке площадью шесть квадратных метров трупов было бы не два, а три.

В кармане куртки опера запиликал телефон, тот вынул его и с трудом оторвал от журналиста взгляд.

– Да... я... Что? Понял, спасибо.

Сложил трубку, спрятал в карман и снова уставился на Шустина.

– Что там? – тихо поинтересовался советник. Тема только что состоявшегося разговора, если его можно было так назвать, Кряжину была ясна, неизвестен был лишь ответ. – Говори, говори. Здесь все свои.

– Мои звонили, – сказал Сидельников, подразумевая под «своими», вероятно, коллег из МУРа. – В том подъезде дома на Асеева действительно проживают Зимятины, о которых шла речь на пленке диктофона. Это как раз та квартира, куда долбился этот мудак.

– Попг’осил бы!.. – стреляя изо рта лапшой, прошипел Шустин.

Кряжин остановил капитана, указывая ему вилкой на его опустевший стул. Сейчас, когда обстановка располагала, он хотел выслушать историю о событиях, произошедших за тот короткий промежуток времени, что он преследовал Федула. Сознательно пресекая все разговоры на месте, он выждал, дал возможность всем успокоиться и изложить события в точном соответствии с видением каждого. Один из способов из арсенала грамотного следователя познать истину, выслушав всех и отсеяв из информации шелуху этих самых субъективных видений. Кто-то говорил, что истина познается в сравнении. И точное время этих сравнений Кряжин определил не там, в сарае, пропахшем потом, кровью и пороховой гарью, а именно сейчас, в пахнущем пищей помещении, где жизнь текла в точном соответствии жанру. Люди сюда приходят помолчать и поесть.

– Шустин, доставайте свой блокнот с тезисами будущего репортажа, в котором после бойни вы уже успели что-то записать – я заметил, и начинайте излагать, не ориентируясь на форму допроса. Это не допрос, это именно – рассказ.

Отодвинув в сторону опустошенную тарелку, репортер посмотрел на выцветший плакат времен развитого социализма, где большими буквами было написано: «Поел – убери за собой посуду», и вытянул из кармана свою записную книжку. Перелистнув несколько страниц, сориентировавшись в последовательности событий, он снова блокнот убрал и на этот раз вынул сигареты. О сигаретах на стенах заведения ничего сказано не было.

– Меня понес людской поток...

– Хорошо начал, – пыхнул ядом Сидельников. – Его людской поток понес. А за минуту до того, как этот поток его понес, он заявил, что более отвратительных животных, сколько ни живет, не видел!

Кряжин устало звякнул вилкой о тарелку, взывая к корректности.

– И вынес он меня к последним домам, – продолжил, кивком поблагодарив советника, Шустин. – Возможно, люди остановились бы, возможно, они вообще бы не сошли с ума и не впали в панику, если бы не услышали сообщения капитана о том, что они топчут чьи-то кишки и кому-то из них уже отняли конечности...

– Я все понял, – Кряжин бросил вилку на стол и стал рыться в своей бездонной папке. – То, что я затеял, реализовать невозможно. Вы слишком ненавидите друг друга, чтобы мне удалось получить достоверную информацию. А потому сейчас возьмете по листу бумаги, по два, три – сколько вам потребуется, и изложите мне в подробном письменном виде то, что не смогли рассказать нормальным человеческим языком.

Шустин, сграбастав кипу листов, удалился за столик справа от Кряжина, Сидельников – за столик слева, прихватив с собой всего один листок. Кряжин принялся за компот.

Через десять минут из-за стойки раздался зычный голос тетки. Вытерев о передник мощные руки, она шморгнула носом и закричала на весь зал:

– А кто это тут столовую за библиотеку принял?

– Мадам, – склонил голову набок советник, – в библиотеках читают, а не пишут.

– А тебя, мордастый, я вообще не спрашиваю. Нашелся защитничек! Допивай свой компот и дуй отсюда!

Сидельников снял со спинки стула куртку и подсел к следователю. С собой он принес исписанный убористым почерком лист. Вскоре вернулся и Шустин. За то время, что у них было, он успел написать в два раза больше.


«Следователю Генеральной прокуратуры РФ

Кряжину И.Д.

от репортера седьмого канала телевидения

Шустина С.М...

...жители поселка хотели покинуть улицу, метались в разные стороны в поисках выхода, но сделать это они могли лишь одним способом – забегая в чужие жилища. В один из таких домиков занесло и меня. Но занесло не одного. Вместе со мной там оказались неизвестный мне человек и Гейс. Я был удивлен и испуган. Удивлен, что из сотен обезумевших бродяг судьба выбрала одного, втолкнула его в хижину одновременно со мной, и им оказался именно Гейс. Второго счастливчика, что юркнул в дом, я, как уже свидетельствовал, ранее не видел. Испугался же я по той причине, что Гейс мог иметь желание отомстить мне за то, что я после нашего последнего разговора привел в городок сотрудников правоохранительных органов. Понятно, что просто так милиция по местам, подобному этому, не ходит, тем более что рядом с ней шествует тот, кто еще совсем недавно в городке был, водку пил и разговоры слушал. Значит, привел.

Но, к моему удивлению, Гейс не обратил на меня никакого внимания. Как и на мужчину, вбежавшего в домик последним и захлопнувшего после себя дверцу. И, когда я увидел, что Гейс ринулся к кровати и стал что-то искать под матрацем, меня осенило. Пользуясь паникой, Гейс решил нажиться и воспользоваться ситуацией, чтобы похитить что-то ценное у своего товарища по несчастью.

Мужчина за его спиной с округлившимися от изумления глазами наблюдал за происходящим и не двигался. За тонкими стенками жилища продолжалась паника, слышались крики, грохот, и нет ничего удивительного в том, что Гейс не слышал за спиной тяжелого дыхания хозяина домика, в котором он мародерствовал.

Я старался держаться так, чтобы оказаться в стороне и не быть свидетелем происходящего. Мало того, что в хижине находился Гейс, там присутствовал еще и хозяин матраца, который мог запросто принять меня за сообщника Гейса.

И в тот момент, когда Гейс с довольным лицом вытянул из-под настила какой-то сверток, хозяин не выдержал и с бранью бросился на вора. Между ними завязалась драка, в ходе которой они оба успели ударить друг друга по лицу, после чего незнакомый мне бродяга выдернул из-за голенища сапога нож с длинным тонким лезвием и с силой ударил им Гейса в грудь.

Гейс качнулся, упал на спину и стал сипеть горлом.

В это время бродяга увидел меня и с криком «Что, крысы, улучили момент?!» схватил с пола валяющийся тесак. В тот момент, когда я присел на пол и закрыл голову руками, дверь в домик распахнулась и я увидел на пороге капитана Сидельникова. Он держал в руке пистолет и в тот момент, когда хозяин лачуги собирался ударить меня тесаком по голове, выстрелил ему в ногу.

Бродяга упал, грязно выругался, но нашел в себе силы поднять выпавший из руки тесак и попытаться ударить меня им уже лежа. И в этот момент капитан Сидельников выстрелил ему в голову.

Потом мне стало плохо, и более ничего я пояснить не могу.

Шустин».

Кряжин осторожно взял документ пальцами и втиснул в папку меж других бумаг. Бросив взгляд на оппонентов, не обращающих друг на друга никакого внимания, он встряхнул и поднял к очкам лист Сидельникова. От текста на нем отдавало казенщиной, и его содержание явно уступало предыдущему по эмоциональности и слогу. Буквы, как рябь на поверхности озера, прыгали и залезали одна на другую.

Ст. следователю по особо важным делам ГП РФ Кряжину И.Д.

ст. о/у МУРа к-на милиции Сидельникова И.И.

Рапорт

Докладываю, что в 11.15 25.12.04 г. при внеплановой проверке стихийно образованного городка, используемого лицами без определенного места жительства в качестве добровольной резервации, его жителями было спровоцировано нападение на сотрудника Генеральной прокуратуры Кряжина И.Д., оперуполномоченного МУРа Сидельникова И.И. и сопровождавшего их журналиста 7-го канала ТВ Шустина.

В результате стихийно возникшей паники некоторые из живущих в городке попытались совершить вооруженное нападение на указанных мною должностных лиц.

Так, в одном из домиков некто Сальников напал на сотрудника 7-го канала Шустина, и я был вынужден применить оружие на поражение. Сразу после этого я увидел лежащее на полу тело, которое впоследствии было опознано, и личность убитого удостоверена. Убитым оказался некто Гейс. Кто и когда убивал Гейса, я не знаю. Возможно, Сальников, и причиной конфликта стали деньги в сумме пятьсот тридцать рублей купюрами разного достоинства, обнаруженные мною после происшествия на полу хижины.

Шустину после окончания неразберихи было предложено вытряхнуть из головы мозги и умыться.

К-н милиции Сидельников И.И.

Повод повеселиться был очевиден, но делать этого Кряжин не стал. В рапорте сыщика его заинтересовал не очередной саркастический выпад в сторону Шустина, а нечто другое. Еще раз перечитав документ, он уложил его к листу журналиста и на всякий случай переспросил:

– Что, думаешь, они из-за денег повздорили?

Сидельников пожал плечами.

В прокуратуру они возвратились уже под вечер. Остатки дня Кряжин вызванивал то паспортно-визовую службу, то свою агентуру [6], и к тому моменту, когда из всех нормальных учреждений разбрелись по домам служащие, заметно поскучнел. Прямого указания на то, где можно искать Мишу-Федула, у него не было. Агенты сориентированы, ПВС шуршать архивами будет только завтра, и наступающий вечер советник встретил в дурном расположении духа.

– Дайте почитать, что вы там нацарапали, Шустин, – то ли попросил, то ли потребовал он, видя, как увлеченно смотрит хоккей по телевизору репортер. – Я о вашем блокноте.

Шустин залился румянцем. Передавать следователю тезисы ключевых моментов будущего репортажа ему не хотелось. Дилетантизм светился в каждой строчке, и сами формулировки были еще не отточены, не доведены до той идеальной точности, коей отличается репортаж отменный от посредственного. Однако вряд ли бы Кряжин удовлетворился отказом. И репортер стал лапать карманы своей одежды.

– Ладно, оставьте, – вдруг изменил свое решение Кряжин. – Пойдемте, будете оказывать мне посильную помощь.

– Допг’ос? – приподнимаясь, оживленно подхватил Шустин.

Встретив насмешливый взгляд, он осекся и тут же услышал стук за спиной. Это увлеченный матчем «ЦСКА» – «Динамо» Сидельников закинул на освободившийся стул ноги.


– Зачем мы здесь? – тихо поинтересовался он, входя в прохладу темного кабинета.

Свет вспыхнул, и он увидел на стене портрет президента. Стол, как у Кряжина – вероятно, здесь у всех одинаковые столы, – кресло, как у Кряжина, и, как у Кряжина, сейф. Только он был не синий, а коричневый. На сейфе стоял горшок с диффенбахией – Шустин знал этот цветок, он был любим ответственной за выпуск «Новостей» Аней Пряхиной. У советника стояла пальма, и располагалась она у окна. В кабинете не пахло табаком, зато чувствовался запах, свойственный всем кабинетам, где долгое время хранятся старые бумаги. У Кряжина такого запаха не присутствовало. Словом, Шустин стоял посреди помещения, очень похожего на рабочее помещение следователя и одновременно совершенно от него отличного.

– Это место работы следователя по особо важным делам Вагайцева, – объяснил между тем советник. – Того самого.

Уточнение было излишним, Шустину хватило фамилии. Он прошелся от двери до окна, потрогал руками стену. Еще раз вдохнул воздух.

– Бросьте, Шустин, – поморщился Кряжин. – Не нужно вживаться в душу следователя, отправляющего человека на виселицу, таким романтическим способом. Хотя нюх вам пригодится. Вы здесь для того, чтобы найти злосчастный окурок.

Выдохнув, журналист смиренно посмотрел на пол, словно именно там должен был находиться искомый предмет.

– Ключей от сейфа у меня, понятно, нет. Поэтому осмотрим пол, под сейфом, над ним и за перегородкой, отделяющей кабинет от батареи центрального отопления.

Вещдоков было много, – вполголоса продолжал он, оправдывая свои действия. – И Вагайцев наверняка тоже вываливал их на пол... Я не могу отправить дело в суд без окурка. Результаты экспертизы по сигарете и сперме – это единственное, что есть против него. Все остальное – бесперспективный хлам.

– А его признания? – робко спросил Шустин и тут же увидел раздраженную реакцию следователя.

– Он откажется от них, заявив, что его били сначала в МУРе, а потом в Генпрокуратуре. Сначала бил Вагайцев, потом Кряжин. Я, Степан Максимович, если не знаете, самый настоящий тиран. Ни на кого нет столько жалоб, сколько на меня. Такое впечатление, что все стены моего кабинета забрызганы мозгами, пол испачкан кровью, а под столом валяется оторванное ухо семиклассника, сделавшего заведомо ложное сообщение о террористическом акте, – окончив досмотр ниши, он стряхнул с рук пыль и полез в карман за куревом. – Я уверен, что Разбоев не убивал девочек. Если это вас интересует. Но я не могу допустить, чтобы в суд поступило непрофессионально состряпанное дело. Из Генеральной прокуратуры дела должны поступать в суд состряпанными по высшему разряду! Заключение есть, а окурка...

Он присвистнул, хлопнул в ладоши и резко ударил себя по локтю, отчего другая рука сломалась пополам и кулак уставился в люстру.

– Ищите, сотрудник средства массовой дезинформации, ищите, – и пошел проверять стол.

Не прошло и минуты, как в кармане рубашки следователя, уже успевшего вывалить на стол содержимое верхнего ящика, затренькала трубка. С удивлением посмотрев на табло, Кряжин вошел в связь.

– Говори, Игорь. Что? Смагин по городскому? А ты переведи сюда! Что значит – не умею?! Для этого что, аспирантуру закончить нужно?

Чертыхнулся и направился двери.

– Шустин, ищите, да обрящете! Это должен быть маленький целлофановый пакет с сигаретным окурком «Winston Light», опечатанный полоской бумаги с печатью Вагайцева.

– Номер восемь?

– Хорошая память. Я куплю вам завтрак, если найдете.

Пообещав через минуту вернуться, он оставил дверь в кабинет открытой и вышел. Журналист остался стоять перед проемом с бледным лицом.

Если бы нашелся тот, кто наблюдал за событиями последних дней и слышал все разговоры участников этой истории, он без труда озвучил бы его мысли следующим образом.

Кажется, Кряжин даже не предпринимал никаких усилий для поисков Миши! Ему нужен летописец, способный перед пенсией советника изготовить о нем качественный материал. Поэтому он и не хочет отпускать от себя репортера. Блестящий ум, нестандартное мышление, неумение поддаваться чужим настроениям... Сколько еще эпитетов нужно придумать журналисту Шустину, чтобы следователь оставил его в покое? Вы думаете, он ищет Мишу-Федула, чтобы доказать невиновность Шустина в разбойном нападении на квартиру артиста Забалуева? А разве сомневается Кряжин в обратном? «Я вас умоляю, – как говорит он сам, – кто бы мог в это поверить?» Да Кряжин с первой минуты озвучил роль репортера, не упоминая ее далее из чувства скромности, – ле-то-пи-сец!

Всем нужна слава... Нынче без славы нельзя.

Ищите окурок... А Шустину что, больше заняться нечем?! Завтра нужно будет открыто заявить Кряжину, чтобы тот прекращал свои незаконные действия. Материала для репортажа уже предостаточно и, если, кроме подозрений, в отношении Шустина у него нет ничего, пусть отвяжется и валит к чертовой матери! Кажется, он именно так только что озвучил свой принцип служебной деятельности. Шустин слышал. И пусть Кряжин оторвет ему ухо и бросит под свой стол, если это не так.

Именно это должен был прочитать на лице журналиста любой, кто стал бы случайным свидетелем последних событий.

Глава тринадцатая

На третий день после появления в тюрьме нового следователя Разбоев стал проявлять первые признаки беспокойства. Вагайцев ни разу не оставлял его без внимания более чем на день. Приносил сигареты, все больше хорошие, шоколад, однажды даже угостил в кабинете шашлыком. Мясо было остывшим, но от этого запаха дыма и ощущения сытости становилось легче ожидать следующего прихода. Вагайцев уговаривал, а Разбоева уговаривать было не нужно. Выходило же на поверку так, что ему навязывали, и он принимал безропотно, потому как иного выхода не было. А Александр Викторович, окрыленный успехом, строчил протоколы.

И вот уже третий день, как у Разбоева нет ни сигарет, ни чувства спокойствия, и даже мысли о том, что и как он будет говорить в суде, бились о решетку его сознания, не в силах найти выхода. Что нужно этому «важняку»? Какую цель он поставил перед собой? Сегодня опять должны заступать эти, в числе которых зверь из «Черного дельфина». А это значит, что ночь превратится в кошмар и тело вновь будет ныть.

Кажется, Кряжин понял, что Разбоев не тот. И от этого становится страшно и все внутренности сбиваются в кучу и перекручиваются в фарш. Что нужно Разбоеву и что было так близко?

Обвинительное заключение следователя Генпрокуратуры. Расследование закончено, дело передается в суд. Разбоева выводят и подставляют под объективы камер, взгляды родственников убитых девушек и беспристрастный взор состава суда.

«Вы признаете себя виновным?» – спросит судья, еще не изучив дело (говорят, такое частенько случается) и мало сомневаясь в ответе.

«Нет, – громко ответит Разбоев, и ответ его встретит тишина зала. – И готов это доказать».

Государственный обвинитель спокойно снимет очки – Разбоеву кажется, что у того непременно должны быть очки, – и с усмешкой качнет головой. Государственный обвинитель редко встречал подсудимых, которые на предварительном следствии давали полный расклад по своим деяниям, а на первом же процессе заявляли, что их оклеветали. Но что скажет этот прокурор, когда Разбоев начнет излагать факты и называть имена тех, кто в состоянии доказать его непричастность к убийствам?

Защитник обескураженно углубится в какие-то бумаги, то краснея лицом, то бледнея, судья качнет головой и приступит к делу, а родственники потерпевших гневно загудят, требуя возмездия.

Но что будет делать каждый из них, когда Разбоев представит доказательства?

Вот он, момент, который должен стать решающим! Он невиновен в смерти шести девушек! А теперь казните его, невиновного! А камеры пусть щелкают, журналисты пусть строчат статьи и снимают репортажи. Европа пусть лицезреет, Генпрокуратура пусть настаивает – исход один. Разбоев невиновен.

Так виделось еще два дня назад, сейчас же в душе полный переполох. Все идет к тому, что Кряжин решил пересмотреть материалы, положенные в основу доказательств вины Разбоева. Он движется к правде, ломает преграды, как танк, и ставит над будущим Разбоева большой вопросительный знак.

Бывший научный сотрудник уже пытался однажды мысленно представить другой вариант. Тот, когда следователь придет к правде и поймет ее, однозначную. Разбоев не виновен в смерти шести молодых женщин. Что дальше? Дальше тоже случится скандал, но уже не в пользу Разбоева. Следствие установило, что Разбоев невиновен. Тогда откуда у него на одежде кровь? Почему он признается и кто сообщил ему подробности всех убийств? Узнал из телепрограмм? Чушь какая! А кровь на одежде? Тоже телепрограмм насмотрелся?

И если в первом случае его однозначно выпустят из зала суда на улицу, то во втором обязательно придумают массу причин, чтобы оставить там, где он находится до сих пор. Фактор неожиданности перед лицом Европейского правового сообщества будет утрачен, едва следователь заявит о невиновности Разбоева. И тогда у всех хватит времени ответить на вопрос другого порядка: если Разбоев не убивал девушек, тогда кого он убивал? Образцы крови, изъятые с его одежды сразу после задержания, свидетельствуют о том, что это не кровь Разбоева. То есть это не последствия неловкого движения, когда он брился или резал хлеб. Крови столько, что Разбоев должен был или бриться топором, или хлеб резать бензопилой. И вообще, он не должен бы сейчас жить после такого неловкого движения – в крови легко угадывается резус-фактор, а это значит, что кровь не из капилляра, а из вены. Или – вен. И кровь эта – человеческая.

И теперь пусть Разбоев ответит на вопрос: чья это кровь?

В первом случае – в случае с Вагайцевым – нетрудно доказать: если следствие опустилось до того, чтобы изготовить обвинение, совершенно не проверив сведения Разбоева, то есть умышленно ему готовило пожизненное заключение, тогда почему не предположить, что и кровь на его одежде – дело рук прокуратуры? Был нужен крайний, и она его общественности предоставила. С заключениями экспертиз.

Второй случай, случай с Кряжиным, предполагает для подсудимого крах. Следователь сомневается в его вине, но не сомневается в наличии на его одежде крови. И при таком положении вещей внимание общественности и правовых сообществ лишь усилится. Действительно – подумают они – обвинить Генпрокуратуру в предвзятости невозможно. Она сомневается в наличии состава преступления в действиях Разбоева относительно шести убийств. И в этом случае – решит общественность – Генпрокуратура должна доказать, почему кровь на одежде подозреваемого обнаружена именно в тот момент, когда была убита последняя девушка.

Кстати, вопрос для той же Генпрокуратуры: никто из ее представителей не обратил внимания на один интересный факт – с момента задержания Разбоева не произошло ни одного убийства. Когда же тот находился вне поля ее зрения, не проходило месяца, чтобы кто-то не умирал.

Не нужен этот Кряжин обвиняемому. Он ему мешает. Кряжин лишает обвиняемого главного козыря – неожиданности, за которой неминуемо последует оправдательный приговор.

Можно было попытаться убедить в этом самого Кряжина, не напрямую, конечно, в обход, умело маскируя истинные мотивы. Или просто ввести его в заблуждение. Разбоев верил в то, что сумел бы сделать это, вызывай его Кряжин для допроса каждый день. Разбоев всегда был хорошим теоретиком. И логику формальную изучал, и психологию, и этику. Но Кряжин оказался умнее. Он не хочет приходить, потому что не хочет получения информации, которая заставила бы его ее проверять и терять время. У него этого времени, как следует догадываться, нет. И потому он ориентируется на предыдущие показания Разбоева и ведет свое следствие! Если бы Разбоев знал о таком исходе следствия, он и мыслил бы с поправкой на это, и не излагал факты в столь откровенном виде. Быть может, эта откровенность и заставила нового «важняка» усомниться в ее правдивости!

Плохо дело. Разбоев за трое суток заготовил три макета возможных разговоров в свою пользу, но Кряжин не появлялся.

Нервы Разбоева были натянуты до предела.


Кряжин ворвался в открытый кабинет, словно в дверь автобуса, вот-вот готового отойти от остановки.

– Ну что? – спросил он с надеждой.

Шустин встретил его, сидя на стуле посреди кабинета с опущенными между ног руками. В его глазах светилось разочарование.

– Вашего пакета нигде нет.

Кряжин еще полчаса делал то, что только что делал журналист. Наконец советник напряженно сгреб со стола ключ от двери и встал рядом с косяком, молчаливо предлагая сыщику убираться прочь.

Когда они вернулись, Сидельников продолжал сидеть у телевизора и следить за событиями, развивающимися в третьем периоде. За то время, пока они отсутствовали, счет изменился, и не в пользу ЦСКА.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал следователь, швыряя на стол пачку сигарет. – И Вагайцеву не позвонить. Не скурил же он этот бычок, в самом деле...

Хромота у него прошла, хоть нога и болела, и теперь он ходил по кабинету, словно размышляя, с чего начать наступающее утро. Подошел еще раз к карте, хмыкнул и вернулся за стол. Шустин обратил внимание на то, как двигаются руки Кряжина, когда тот отрешается от действительности и уходит в мир собственных размышлений. Его пальцы нежно теребили отворот пиджака, скользили по поверхности столешницы, цепляли карандаш, рисовали на листе бумаги какой-то мистический знак и снова оставляли карандаш в покое. Искать логику в этих движениях было немыслимо – Шустин был уверен в том, что это следствие вычислений, происходящих в мозгу советника, и не стоит искать взаимосвязь между его внутренним и внешним – так же, как не следует размышлять над тем, почему кошка, когда нервничает, хлещет хвостом. Она хлещет, потому что хлещет.

– Пытаюсь понять, какую роль во всем этом играет Олюнин, – объяснил он после четверти часа молчаливого созерцания происходящего на экране телевизора. Хоккей закончился, ЦСКА проиграл, и теперь Сидельников с журналистом внимательно слушали разъяснения того, почему лучше покупать «Досю», если между ним и дорогим стиральным порошком нет никакой разницы. Советник поднял брови и заговорил: – Олюнин знал Разбоева, факт. Олюнин осведомлен о том, что Разбоев задержан и что тому вменяют, – это тоже факт. Вполне возможно, что он хотел дать Степану Максимовичу какие-то доказательства. Однако в последний момент, когда понял, что на этом знакомстве можно заработать больше, чем тысячу, он от идеи отказался.

– Ну, – буркнул Сидельников, когда пауза стала чересчур велика, а брови советника все не опускались.

– А если гипотетически предположить, что убийца – Олюнин? Какие в этом предположении присутствуют разумные начала и в чем глупость такого предположения?

– Олюнин? – выдохнул капитан.

Шустин удивился так, что зрачки за стеклами его очков стали невероятно напоминать кошачьи – круглые, блестящие, почти выпуклые. И в удивление это было подмешано что-то, сильно напоминающее волнение. Будь здесь кто-то четвертый, он непременно бы сказал – Шустин почувствовал приближение сенсации.

– А почему нет? – спокойно продолжал истязать воображение слушателей советник. – Я постоянно утверждаю, что Разбоев невиновен, однако ни разу не заявлял о своих подозрениях относительно настоящего убийцы. И должен признаться, что Олюнин, он же Федул, он же Миша, – наиболее подходящая кандидатура на эту роль.

– Ищете кандидатуру, а не правду? – ухмыльнулся журналист. – И при этом не устаете отмахиваться от нас, как от мух, – дескать, мы говорим людям неправду? Вам кандидатура нужна! И я начинаю вас бояться, Иван Дмитриевич. Быть может, завтра вам покажется, что наиболее успешно кастинг на роль маньяка прошел я.

Сидельников хохотнул и тут же остепенился, коротко отметив:

– А почему бы нет? С Олюниным вы на короткой ноге.

Кряжин же устало потянулся и, склонившись над столом, посмотрел в зрачки-плошки:

– Убийца – не маньяк, Шустин. Он человек, преследующий цель. Маньяк цель не преследует. Он убивает, чтобы убивать. Его ведет по этой жизни заложенный в гены код.

Ответить Шустину помешал телефонный звонок. Первым на него отреагировал Сидельников, но трубку снял, тая в глазах удивление, советник. Удивление было вызвано не самим звонком, но временем, когда он прозвучал. О том, что Кряжин в половине первого ночи находится в служебном кабинете на Большой Дмитровке, звонивший должен был знать наверняка.

Им оказался дежурный милиционер, несший вахту на первом этаже прокуратуры. Перебросившись с ним характерными для разговора понимающих друг друга людей отрывистыми фразами, следователь мягко уложил трубку на рычаги и поджал губы.

– Что? – посуровел капитан.

Вместо ответа Кряжин встал, уложил в сейф все материалы дела и велел Шустину никуда не уходить. «Словно могло быть иначе!» – не удержался от иронии репортер-великомученик. Дверь советник закрыл снаружи. Через несколько секунд репортер услышал торопливо удаляющиеся шаги...


К окончанию третьих суток пребывания в неизвестности Разбоев не выдержал. Сразу после обеда он стал замечать, что с ним происходит неладное: руки дрожат, вновь появляется образ Мариши, и свобода, казавшаяся совсем недавно так близко, почему-то отодвинулась за горизонт. Недостаток общения со следователем, отсутствие информации стали катализатором, ускорившим срыв, случившийся ровно в половине двенадцатого ночи.

Доселе спокойный и незаметный арестант в камере-одиночке Разбоев, подозреваемый в серии убийств, вдруг стал барабанить в перегородку перед дверью, оборудованной сигнализацией, и вопить:

– Мне нужен следователь! Где мой следователь! Отведите меня к Вагайцеву, Кряжину, черт знает еще к кому, но только дайте мне поговорить со следователем!..

– Мы их усмиряем быстро, – объяснил конвоир, переведенный из «Дельфина», своим коллегам, решившим посмотреть, как с буянами управляются на «особом». Он шел по коридору впереди группы сгорающих от любопытства надзирателей и шлепал палкой по ладони. – Вообще, такое случается обычно редко. Это либо с психу, либо от дерзости необыкновенной. Первое чаще, потому что дерзость улетучивается из организмов вновь поступивших уже через неделю. Этот сколько у вас сидит? Десять ме-е-сяцев? Ну, вы, ребята, даете. Порядок должен быть во всем. Порядок.

Замок громыхнул, дверь распахнулась, и Разбоев услышал знакомое: «В камере!» Но черта с два он будет теперь вставать раком и задирать руки! Он свои права знает!

– Вызовите ко мне следователя! – крикнул он, и это было последнее, что вылетело из его уст по его воле.

Десятки ударов обрушились на него, и Разбоеву стало казаться, что его бьет палкой не один садист из «Дельфина», а вся смена. Но, ворочаясь на полу и закрывая от разящих ударов голову, арестант хорошо видел, что старается лишь один.

Нужно было играть по правилам и кричать о том, что он, Разбоев, тварь последняя, генетический мусор, животное, не заслуживающее человеческого отношения, и, конечно, упомянуть о боли. Разбоев должен был еще при первых ударах молить о пощаде, уповая на милость, голосить и всем своим поведением, даже жестами дать понять, как ему больно и сколь сильны удары надзирателя.

Это можно было прекратить уже через минуту. Объяснить, катаясь по полу, что он сорвался с цепи не по своей воле, а по причине внезапно случившегося амока, что он все осознал и вряд ли когда так поступит вторично. Но в Разбоева словно вселился бес. Он ненавидел нового надзирателя и сам был готов вцепиться ему в горло и слушать его мольбы о помиловании. Каждый новый удар добавлял ему уверенности в своей правоте, и на второй минуте избиения, когда «красный» порядком устал, а у Разбоева стал мутиться рассудок от боли, случилось невероятное...


– Обычно это проходит... – тяжело дыша, повернулся к коллегам надзиратель. – Один раз стоит воспитать, и они потом как шелковые...

В первое мгновение те, к кому это относилось, не поняли, что произошло: осекшись на полуслове, надзиратель стал валиться на них, сбивая с ног и что-то хрипя. Надзиратели оцепенели – такое они видели впервые. Вскочив на ноги и стряхнув с себя недоумение, они увидели страшную картину.

Арестант, словно росомаха, оседлал их вновь поступившего на службу товарища и дико рычал. Меж намертво стиснутых зубов его хлестала кровь, руками он держал голову жертвы, колени его были уперты в его грудь...

Он вел себя, как разъяренный бультерьер. Чем сильнее дергался охваченный ужасом сержант, тем глубже вгрызались в его горло зубы Разбоева. Жертва даже не думала нанести зверю увечье, чтобы спасти свою жизнь. Дикая природа вошла в свои права, и теперь становилась очевидной картина полного несопротивления антилопы льву, едва его челюсти смыкаются на ее шее.

Он наслаждался этим сырым запахом во рту. Арестант так ненавидел своего врага, что готов был выпить всю его кровь без остатка. И хотя он лишь разорвал ему на шее кожу, ему казалось, что она льется ему в рот ручьем. Он рычал, как довольный своей победой хищник.

– Матерь божья!.. – первым пришел в себя тот из надзирателей, что менее всего жаждал увидеть усмирение непокорного «смертника» и пошел со всеми лишь потому, что пошли все. – Он загрызет его!!

Навалившись втроем, они оторвали хищника от жертвы. Выворачивая Разбоеву руки, они старались не смотреть на его окровавленные зубы и перепачканный черный рот. Лишь тогда, когда щелчки наручников оказали магическое действие на арестанта, он глухо раскашлялся и стал выть, как удивившийся луне волк.

– И кто-то сомневается, что эта тварь могла убить шестерых девочек?! – воскликнул один из надзирателей.

И он, сделав шаг назад, врезал носок своего тяжелого ботинка в бок Разбоева. Арестант глухо ухнул, прекратил вой, и несколько секунд висела тишина, прерываемая лишь глухими стуками из камер, жильцы которых не понимали, что происходит.

– Врача! – опомнился третий. – Быстрее врача – он перервал ему горло!..

Услышав знакомый голос и произнесенные им слова, находящиеся в камерах узники принялись барабанить ногами по внутренней стороне дверей, всячески поддерживая происходящие события. Было чему веселиться – «менту» порвали глотку!

Вид переведенного из колонии для «смертников» был ужасен. От ноздрей до нагрудных карманов камуфлированной формы он был залит кровью, глаза его светились непроходящим страхом, и теперь он, вызывая неоднозначные чувства у коллег, сучил ногами по половой плитке. Брючины его были сыры, и он, отталкиваясь ногами, описывал ровную дугу, обозначенную влажным следом.

Когда стало ясно, что первая медицинская помощь не так уж необходима и в большей степени сержант нуждается в участии не хирурга, а психиатра, трое надзирателей обратили свое внимание к узнику.

– Я не знаю, как в Оренбургской и Вологодской области, а тут... – и один из них обрушил на лежащего на полу Разбоева всю мощь своих ног.

Недолго думая, к нему присоединились остальные.

Разбоева пинали до тех пор, пока на этаж не поднялся тюремный врач. Осмотрев шею надзирателя, он велел поднять его и отвести в лазарет, и лицо его посуровело лишь тогда, когда он склонился над арестантом.

– Ты! – указал он крючковатым пальцем, желтым от йода и другой лечебной химии, на сержанта, попавшегося ему на глаза первым. – Доложить начальнику караула! Я удивляюсь, почему его до сих пор здесь нет! А вы поднимайте тело и тащите в лазарет! И быстро, пока еще есть хоть какая-то надежда...

Через полчаса подозреваемый Разбоев под конвоем был доставлен в окружную гражданскую больницу, где спустя всего пять минут после осмотра он был ввезен санитарами в операционный блок.


Когда Кряжин с Сидельниковым вернулись в кабинет, стрелки на часах показывали, что отсутствовали они всего четырнадцать минут.

Шустин уныло сидел перед телевизором и, едва в кабинете послышался голос советника, встал со стула. Настроен он был решительно и категорично.

– Полагаю, что вы не имеете пг’ава меня более задег’живать, – объявил он. – Вы наг’ушаете мои конституционные пг’ава. Я все понимаю, но, если вы имеете что-то в отношении меня по этому злосчастному событию на Знаменке, пг’ошу вас г’уководствоваться законодательством. Я уже не в состоянии следовать за вами и исполнять ваши пг’ихоти.

– Вот оно как? – искренне удивился Кряжин. Задумчиво сунул в зубы сигаретный фильтр и повращал им меж губ, словно собирался курить папиросу. – А если я вас не отпущу?

– Я найду кабинет, где ваш начальник сливает свой гнев на головы подчиненных! Я буду жаловаться вашему начальнику.

– На предмет чего? – еще сильнее удивился советник.

– Вы незаконно лишили меня свободы.

– А кто сможет это подтвердить? – спросил Кряжин, и – щелк! – над зажигалкой зародился язычок пламени. – Завтра утром я выпишу ходатайство перед судом о водворении вас под стражу, и время задержания установлю для судьи совершенно четко – девять утра двадцать шестого декабря. Это тоже завтра, если вы плутаете во времени.

Сидельникову надоело слушать этот беспредметный разговор. Отодвинув со скрипом кресло, он вышел из-за спины следователя.

– К чему этот базар? – не стесняясь, спросил он, беря Шустина одной рукой за пояс брюк, а второй за воротник с кельтскими узорами. – Зачем философия? – и он понес журналиста в коридор.

– Ты куда? – поинтересовался Кряжин.

– Мы скоро придем, – ответил Сидельников и, выпустив из руки воротник, прикрыл за собой дверь.

Туалет был прямо по коридору за последней дверью. Первое время, останавливаясь перед спаренным помещением и разглядывая фигурки людей на табличках, капитан терялся. Фигурки были очень похожими, короткую юбку на сигнатуре можно было запросто принять за мужские семейные трусы, а шляпу на голове – за женскую. Теперь он знал наверняка, что мужики на Большой Дмитровке ходят всегда налево. Писсуары расположены именно там.

Ближайший из них и требовался сыщику. Воротник репортера он не держал в руке уже давно, но пояс держал крепко, и чуть выше того уровня, которое требовалось для Степана Максимовича для бега на носках. А потому получилось, что в туалет он почти влетел.

– Вот тот кабинет, где начальник Кряжина сливает свой гнев! – И Шустин больно стукнулся лбом о холодный белоснежный кафель.

В первые секунды репортер услышал гул водопада, но потом звук пропал. Уши его были полны ледяной воды, и слух восстановился лишь после того, как он вновь занял вертикальное положение.

– Если ты еще раз пикнешь о своем ущемленном положении, тебе грозит пневмония, – пообещал капитан. – Мы будем приходить сюда каждый вечер.

Глаза журналиста яростно сверкали. Такого унижения он не испытывал никогда в жизни. Даже когда его били битами, он знал – за дело. Хотя и плохо сделанное. Теперь же его искупали в писсуаре Генеральной прокуратуры.

– Вы поплатитесь за это!.. – зловеще заверещал он. – Вы в сговоре!.. И я докажу это вашему г’уководству! Ничего-о-о-о!.. Не таких садили! А ту иг’гу в хорошего и плохого полицейского я знаю наизусть! – он махнул потяжелевшим от воды рукавом свитера и хищно оскалился. – Теперь, очевидно, я должен поплакаться в жилетку следователю, чтобы он предложил мне условия сделки?! И что я должен сделать? Признаться в соучастии на Знаменке?! Чег’та с два! Я посажу вас, негодяи!..

– Ты перепутал! – взорвался Сидельников, хватая Шустина за воротник и вновь сгибая пополам. – Хороший полицейский – это я!

Когда они вернулись и глаза за очками репортера уже не пылали бешеным огнем, Кряжин сидел перед мешками и, хитро улыбаясь... да, конечно, курил. Вещдоки были разложены по полу в шесть рядов – по количеству выемок, и опись, лежащая на них, свидетельствовала – труды советника вознаграждены.

– Господин капитан, – молвил Кряжин. – Я нашел.

Не дожидаясь реакции муровца, он выбрал из второго ряда маленький невесомый пакетик и бросил его к ногам капитана. Не успел он нагнуться, как первым оказался репортер: сложившись пополам – казалось, он уже достаточно для того размялся, – он подхватил с пола пакет и выставил его перед своими очками.

– Окуг’ок... – прошептал он.

– Да, Степан Максимович. Окурок сигареты «Winston Light», который мы с вами так отчаянно искали. Окурок, который едва не поставил меня в неудобное положение перед законом. Опечатанный печатью Вагайцева номер восемь с закорючками понятых. Этот мерзкий пакет завалился за ножку моего сейфа! И все это время он был в кабинете.

– Поздравляю, – пробасил капитан и уселся перед телевизором.

– Вы решили умыться на ночь? – осведомился советник, обращаясь к журналисту. – А как же помятый вид для создания наиболее реальной картины тоски по воле перед начальником Следственного управления?

Шустин не ответил. Он подошел к «своим» стульям и демонстративно улегся на них спиной к присутствующим.

– Устал, – не глядя, объяснил Сидельников.


На исходе шестого часа утра двадцать шестого декабря сотрудники наружного наблюдения «взяли» объект на Измайловском проспекте. Воровато оглядываясь, Олюнин пробирался по темной стороне улицы, не доходя нескольких сот метров до свертка на пустыре. В руке его был полиэтиленовый пакет, в котором явственно даже для такого времени суток проглядывали очертания бутылки и еще что-то, имеющее менее откровенные формы.

– «Гнездо», я – Третий, – произнес в микрофон, закрепленный под ухом, второй член экипажа машины.

– На связи, – отчетливо услышал он в наушник.

– Мы взяли объект. Движется вдоль четной стороны домов проспекта.

– Сориентируй по местности, – велел руководитель группы.

– Киоск на пересечении с Одиннадцатой Парковой. Черт!.. Кажется, он тоже нас «взял»...

– «Уроните» [7] его. Сейчас! Его берет в работу Пятый.

– Я – Пятый, – раздалось в наушнике в тот момент, когда старший группы, указав напарнику в ближайшую подворотню, уже не видел перед собой ни проспект, ни участившего шаг Олюнина. – Объект в работе...

Глава четырнадцатая

– ...я веду его. Он свернул в проулок за киоском по продаже сигарет. «Гнездо», впереди пустырь, освещение – ноль. Объект движется к самостийным постройкам лиц без регистрации. Еще пять минут, и движение будет невозможно.

– Я слышу тебя, Пятый, слышу...

Через минуту в наушнике пятого экипажа подразделения наружного наблюдения раздалось:

– Найди белый «мини-вэн». Между вами нет связи.

Старший оглянулся и тут же различил среди слабого уличного освещения выезжающую из-за поворота «Хонду».

– Я их вижу.

– Оставь объект МУРу и уходи.

Не барское это дело – вмешиваться в силовые захваты. Интеллектуалы рук не пачкают – не вписано в функциональные обязанности. Но смотреть на это удовольствие как на результат профессионально выполненной работы не запретит ни один приказ. Развернув машину гораздо медленнее, чем мог это сделать, водитель черного старого «БМВ», под мятым капотом которого прятался трехлитровый форсированный двигатель, посмотрел сам и дал такую возможность старшему.

Из белой «девятки», безжалостно отбросив вперед дверцы, выскочили трое. Заметив такое не свойственное тихой теплой зимней ночи уличное движение, «объект» принял старт с упора согнувшись и с десяток метров несся по проулку, забыв о состоянии собственного здоровья. Слева от него стоял гараж с надписью: «Убрать до 12.03.84 г.! Адм.», слева – глубокий ров, на дно которого весной безымянной строительной организацией были уложены трубы, а на их сварку осенью не хватило времени. Бросив пакет, Олюнин круто развернулся и побежал прямо на атакующих. Не ожидавшие маневра оперативники на какое-то мгновение замешкались, и этого времени Мише-Федулу хватило, чтобы проскользнуть меж двумя из них, как между Сциллой и Харибдой.

Теперь на пути беглеца оставался лишь старенький черный «БМВ», весь кузов которого был покрыт белыми пятнами шпаклевки, придающей машине вид пегой коровы.

Олюнин видел – путь свободен. Пока кто-то из иномарки выйдет, он будет снова на Измайловском. А там его хоть не ищи.

Но выходить, как выяснилось секунду спустя, никто и не собирался. В противоход Олюнину выстрелила тяжелая дверь, Миша-Федул, встретив ее коленями и грудью, хрюкнул, отлетел в сторону и глухо выматерился. Но разобрать слова, вылетающие из перекошенного рта бродяги, было нельзя никому – «БМВ» зарычал двигателем и резко взял назад, дабы не мешать тем, кому только что помог, и осветить им место событий.

Озлобленные промашкой, сыщики МУРа набегали на удирающую иномарку, как команда по американскому футболу. Пробежав с десяток метров – криков слышно не было, но оба в «БМВ» знали: крики были, – они сбили с ног только что поднявшийся «объект» и тут же вывернули назад его руки.

Еще мгновение – и двое взяли «объект» за плечи, один схватил за ноги и занесли на заднее сиденье «Хонды».

Теперь, когда операция была закончена, «БМВ» круто взял вперед и некоторое время ехал боком по обледеневшей дороге. Водитель «Хонды» был более аккуратен. Мягко развернувшись, он проводил взглядом уходящую, как по взлетной полосе, черную иномарку и ухмыльнулся.

– Мне еще будут говорить, что задний привод лучше переднего, – обернувшись, сказал он.


Информация о том, что Разбоев находится в окружной больнице, пришла к советнику в половине десятого утра следующего дня. Кряжин не удивился.

Не возмутился и не встревожился.

Кряжин оцепенел.

Это видел Сидельников. Свидетелем тому стал Шустин.

Уложив трубку на телефон, советник вынул из кармана платок, посмотрел на него и вернул на место. Хотел закурить, но отложил пачку в сторону.

– Перелом теменной кости справа. Ушиб головного мозга. Перелом двух ребер и многочисленные гематомы. Он в коме. «Дубаки»...

– Разбоев? – надеясь ошибиться, робко пробормотал Сидельников.

– Если верить начальнику оперативной части «Красной Пресни», его в целях самообороны избили «дубаки». Он угрожал жизни одного из них. Я видел Разбоева. Из него покушенец на «дубака», как из Шустина – Алеша Попович.

Смахнув со спинки кресла пиджак, а с вешалки пуховик, он задержался в дверях лишь для того, чтобы пропустить спешивших вслед за ним капитана и репортера.


– Он говорить может?

– Он в коме. Вы знаете, что такое кома, товарищ следователь? – белобровый профессор участливо заглядывал советнику в глаза и пытался найти в них искорку разума.

Кряжин знал, что такое кома. Хорошо разбирался в пневмотораксах и ушибах, в сотрясениях и пулевых ранениях. Но ему хотелось еще раз услышать ответ из уст этого профессора – может говорить Разбоев в коме или нет?

Знал, что не может, но все равно процедил:

– Значит, надежды нет?

Профессор мягко прихватил следователя за пухлый рукав куртки и повлек к себе в кабинет. Там пахло, как и следовало ожидать, камфорой и спиртом. А еще обоняние Кряжина уловило тонкое, едва ощутимое амбре одеколона. «Вечен старче, – мелькнуло в голове советника. – Лет семьдесят, никак не меньше, а мой нюх безошибочно ловит оттенок «Кензо». Причем это женские «Кензо», а потому ему еще два очка».

– Вы представляете себе, что испытывает коматозный больной? – усадив советника на свое место, поинтересовался доктор.

Устало стянув с головы шапку, Кряжин поднял на профессора свои ясные глаза:

– Кома – крайне тяжелое, грозящее смертью состояние, характеризующееся нарушением всех функций организма.

Доктор был приятно удивлен, однако аплодировать советнику не стал.

– И теперь скажите мне – может ли больной Разбоев в таком состоянии беседовать с вами?

– Да знаю я, знаю... что не может. – Обернувшись на дверь, Кряжин понизил голос: – Скажите, он что-нибудь говорил, когда его привезли?

На этот раз вопрос странным не выглядел, так как следователь уже имел информацию том, что Разбоев, когда его доставили в больницу, еще находился в бреду. Равно как и о том, что в бреду он разговаривал. И теперь доктор не имел права отвечать отказом, потому как именно он больного осматривал и сам же оперировал.

Старику вовсе не хотелось вмешиваться в истории, которые после закончатся обязательным свидетельствованием в суде. Что всегда он считал зазорным, так это тратить время на болтовню вместо того, чтобы работать. Однако еще более пакостным делом старик считал лжесвидетельствование, и вся его пятидесятилетняя практика работы уверяла его в том, что людям, а особенно – следователям Генеральной прокуратуры, нужно всегда называть правильный диагноз.

– Кто такая Мариша? – спросил доктор, приоткрывая занавес тайны бреда Разбоева.

– Вполне возможно, что он говорил о жене, – вспоминая материалы дела, ответил Кряжин.

– Но он называл ее шлюхой.

– Не готов с ним поспорить. В наше время такое совпадение случается довольно часто. А скажите, доктор, – почесав висок, советник придвинулся вплотную к старичку, – он не называл еще какие-нибудь имена? Таня, Жанна, например? Не упоминал названия улиц, события?

– Вы слишком много хотите от человека, у которого раскроен череп, – заметил тот, но все-таки задумался. – Кличка Круглый вам ничего не говорит?

Кряжин неожиданно даже для себя усмехнулся, но, встретив осуждающий взгляд старичка, снова принял серьезный вид.

Круглый... Если он начнет сейчас перечислять всех известных ему фигурантов с такой кличкой, то уйдет из докторской только под утро. Тем не менее информация прозвучала, и оставлять ее без внимания было бы непростительно.

«Круглый. Кто такой Круглый? – задумался советник. Это, несомненно, его связь. Тот, с кем Разбоев контактировал в последнее время, либо человек, оставивший в его воспоминаниях яркий след. Так, во всяком случае, трактуют данную ситуацию специалисты по психомоторике.

Колесников?.. Вор в законе, ему пятьдесят три, у него дом в Мытищах. Этот Круглый сейчас отбывает повинность [8] – «щипал» [9] в Сокольниках. Разбоева он к себе на расстояние отброшенного окурка не допустит.

Кругликов? Законченный наркоман. В прошлом году проходил свидетелем по делу о похищении сына ректора строительного университета. Разбоев наркотики не употребляет, ничего общего между ними быть не может...»

– Спирту, господин советник? – вмешался доктор.

– Медицинский?

– Обижаете. Медицинский спирт в лечебных заведениях пользуют лишь медбратья в прозекторской. Доктора наук выпивают исключительно коньячный. Мне шурин из Дагестана привез.

Выпили. Закусывать Кряжину доктор запретил, дабы не разрушать какой-то «пектиновый слой». Кряжин качнул головой, но согласился со старичком лишь потому, что закусывать на самом деле было нечем.

«...Кособоков? Чемоданный воришка, беспросветный лгун и невероятный трус... «Гражданин начальник, два чемодана с польской косметикой – это кража, что ли? Я стою на страже таможенных границ страны!» Очень может быть. Но этот Круглый живет и промышляет на Белорусском вокзале, а потому вряд ли они могли общаться с Разбоевым, который покидал территорию своего округа весьма редко.

Тогда, может быть, член Сибирского отделения Академии наук Кругалев – китайский шпион?

Так недолго дойти и до Овалова – бывшего члена Совета Федерации... А спирт, кстати, замечательный».

– Пожалуй, я не буду больше отрывать вас от дел, – с улыбкой извинился советник, вставая со стула. – Спасибо за понимание.

Телефон Сидельникова запиликал уже в машине, когда Кряжин, сменивший капитана за рулем, выехал за территорию больницы. Тот долго искал его под одеждой, не находил, но, к радости капитана, звонивший был настойчив, чтобы не сказать – надоедлив.

Ожидания были вознаграждены. Сидельников перебросился лишь парой фраз с собеседником, после чего в глазах его появился живой огонек.

– Иван Дмитриевич, с вас причитается.

– Что, Олюнина задержали? – не боясь ошибиться, советник подавил в уголках губ усмешку. – Так это не с меня, это с господина Шустина причитается.

Репортер выдержал шутку мужественно, даже не моргнув глазом. За последние трое суток он избавился от многих своих дурных привычек. Перестал покашливать (предупреждение Сидельникова), стал меньше курить (отсутствие карманного капитала) и забросил свой блокнот. То, на что он насмотрелся за эти дни, описать в двух словах все равно невозможно, а события всякий раз происходят такие, что их даже если постараться забыть, то не сможешь.

– Очень хочется взглянуть в глаза этому Мише, – проскрипел он с заднего сиденья. – Негодяй. Если бы не доказательства в пользу Разбоева, я бы решил, что убийца – это он.

Вычленив из речи Шустина самое важное, Кряжин чуть сбросил скорость и, не оборачиваясь назад, тихо, но отчетливо повторил:

– Если бы не доказательства В ПОЛЬЗУ Разбоева?

Репортер смутился:

– Ну, я хотел сказать, что вам так и не удалось доказать его невиновность. А все, что у вас имеется, свидетельствует против него, то есть в пользу версии Вагайцева. Значит, и в пользу Разбоева, коль скоро он соглашается с этой версией. Я здесь сторонний наблюдатель, однако, если уж вы решили таскать меня с собой, имею право на озвучивание собственных мыслей! – возмутился Шустин. – Свобода слова у нас пока, слава богу, – не мораторий на смертную казнь. Не приостанавливается.

Дабы не акцентировать более внимания на своей персоне, репортер переключился на тех, в чьих выводах сомневаться уже не приходилось.

– Ваши прокуроры-криминалисты, – говорил Шустин за спинами капитана и советника, – дали несколько однозначных ответов на вопросы, поставленные перед ними следствием. Во-первых, сперма в теле одной из жертв по своему химическому составу относится к той же группе, что и кровь Разбоева. Слюна на сигаретном фильтре на месте преступления – к той же группе, что и кровь Разбоева. В деле имеются признательные показания Разбоева, которыми он себя полностью изобличает. Общество и власть ждут от вас обвинительного заключения и передачи дела в суд, однако вы уже третью неделю пытаетесь опровергнуть очевидное и за все это время не смогли опровергнуть ни одного факта, предоставленного вам вашими экспертами, узкими специалистами, а потому – специалистами экстра-класса. Хочется думать, что иные в Генеральной прокуратуре работать и не должны.

Кряжин, выслушав этот монолог, промолчал, и было в этом молчании нечто, что заставило Сидельникова медленно и незаметно для Шустина посмотреть на советника.

– Я вам вот что скажу, Степан Максимович, – после того, как все уже почти забыли о выпаде Шустина, процедил Кряжин. – Ни один человек не может быть узким специалистом без того, чтобы не быть абсолютным идиотом в широком смысле слова.

Кряжин выбрал подходящее место и остановил машину, мягко вкатив ее на парковку между заиндевевшим «Опелем» и только что подъехавшим на стоянку отмытым «Фордом».

– Как вы думаете, Шустин, почему до сих пор не проведена генетическая экспертиза?

– Какая? – осторожно переспросил тот.

– Почему Разбоев до сих пор не помещен в научно-исследовательский центр, где у него могла бы быть взята проба на идентификацию составляющих его ДНК с составляющими ДНК изъятых спермы и слюны? Гарантируемый процент совпадения в девяносто семь процентов заставил бы меня отказаться от этого сомнительного, на ваш взгляд, предприятия по поиску алиби Разбоева. Однако я ее не назначаю, не назначал ее и следователь Вагайцев. Вопрос: почему?

– Дорого, – выдал первое, что пришло в голову, Шустин.

– Когда речь идет об установлении личности убийцы шестерых людей, за ценой не постоит ни одно ведомство. Тем паче что это деньги государственные и на бестолковые командировки по всей стране тратятся гораздо большие суммы.

Холод стал проникать внутрь салона, окна запотевали, и Кряжину пришлось снова завести двигатель.

– Я вам объясню. Дело государства – оберегать свой народ от потрясений от революций. Так появляются отпечатки пальцев, которых не было. Я точно знаю, что Разбоев не убивал, однако уверен в том, что генетическая экспертиза даст однозначный ответ о его вине. Для этого достаточно забрать у меня дело и подменить окурок, который вы нашли, на окурок, изъятый у Разбоева во время очередного допроса. Да и сперму у него изъять – плевое дело. Достаточно дать полистать ему порнографический журнал, и через тридцать минут идти в камеру с пробником за образцом.

Кряжин приоткрыл окно и выплюнул в него окурок.

– И эксперты, разогрев свои генетические прилады, проведут анализ и тотчас покажут пальцем на Разбоева. По этой причине я и утверждаю, что ни один человек не может быть узким специалистом без того, чтобы не быть полным идиотом в широком смысле слова. Государство беспокоится за свой имидж. За свой авторитет и величие. Я не назначал генетическую экспертизу, потому что догадываюсь о событиях, которые за этим последуют. Вагайцев ее не назначал из других сображений. Есть Разбоев, есть признания, есть бушующая орда народа, требующая возмездия. Разбоев вменяем, значит, пора точить лезвие гильотины. Теперь понятно?

На этот раз Шустину было понятно, кажется, все. Но вид его все равно был далек от просветленного.

Глава пятнадцатая

Сидельников

Я, признаться, недоумевал. Чего уж проще – взять из государственной казны несколько десятков тысяч рублей и расставить все точки над «i». И выяснится, что сперма не принадлежит Разбоеву. Раз так, следует предполагать, что не принадлежит ему и окурок «Винстон». И теперь можно смело продлевать срок расследования и начинать все заново. На данный момент у Кряжина подозреваемых, как я понял, нет, но после экспертизы никто не упрекнет его в необоснованной волоките.

Если всякий раз подозревать, что руководство вмешается в расследование подобным образом, тогда и допрашивать свидетелей не стоит – кто-то из них тоже может быть подослан супостатами.

Как бы то ни было, Кряжину я все равно верю, хоть и с трудом понимаю, зачем ему нужно все это: Шустин, который бегает за нами, как собака на веревке, эти вылазки, после которых отписываешься перед той же прокуратурой за мордобой и применение служебного оружия.

Сейчас мы опять куда-то едем. Я опять за рулем, Кряжин рядом, а в затылок мне дышит порядком надоевший репортер. Черкать карандашом в блокнотике он уже перестал. Я вижу, как он устал, и единственное, что его утешает в последнее время, это мысль: пусть Москва и большая, Мишу-Федула мы все равно разыщем.

Я тоже так думаю. Каким бы странным ни показалось это заявление, но бомжа в столице найти легче, чем гражданина, имеющего регистрацию и постоянное место жительства. Идея хиппи о том, что по-настоящему свободен тот человек, у которого нет ни паспорта, ни дома, имеет свои изъяны. Быть может, в США так и было. Возможно, так есть до сих пор. А у нас бродяга как никто другой связан этой свободой по рукам и ногам. Он живет тем, что способен раздобыть на улице, и сделать это он может лишь на той территории, к которой привязан житейски. Либо бывшее место жительства, либо место прошлой работы. Над блуждающим с утра до вечера странником властвуют два фактора: географический и материальный. Сунется в чужую вотчину – получит в ухо либо нож в бок. Поэтому я просто уверен, что, если не сходить с территории Восточного округа и все теснее жаться к пустырю, успех нам гарантирован. Олюнин, сколько бы ни бродил по жилым массивам, все равно вернется туда, где у него есть жилище, огонь и собеседники.

А сегодня-то, рано утром!

Я никогда не видел советника в таком недоуменном состоянии и в таком унылом – Шустина. Мы уже выезжали из больницы, когда мне снова позвонил дежурный и... Я вам скажу, большая это неприятность для офицера МУРа – сообщать следователю о том, что интересующий его фигурант обманул дежурную смену и бежал из... МУРа!

Да, да. Олюнин бежал.

Где-то между без четвертью и шестью часами утра в глубине дежурного помещения раздался гулкий стук и помощник направился выяснять у единственного на тот момент задержанного – Олюнина, что ему нужно.

– Живот бурлит, командир! – жалобно выл Миша-Федул. – Сил больше нет. Не дай нагадить в доме [10]...

Помощник «повелся» и распахнул дверь в камеру.

Олюнин бежал по коридору, на ходу расстегивая брюки и, едва оказался в туалете, тут же шмыгнул на приступку.

Не желая становиться свидетелем не радующего глаз зрелища и одновременно не теряя задержанного из виду, сержант вышел из туалета и встал у открытой двери, ведущей в коридор. Олюнин вышел, и они вернулись.

Где-то между шестью часами утра и четвертью седьмого в камере вновь раздался вой и призывы отвести в туалет.

Сержант повторил маршрут. За пять лет службы в этом заведении он знал наверняка, что от дежурного помещения до туалета – восемнадцать шагов, до двери в тамбур, ведущей на улицу, – девять, до общественной приемной – тридцать семь.

В следующий раз Олюнину потребовался контакт с унитазом в половине восьмого.

– Да у тебя там что, бочка бездонная?! – возмутился сержант, который больше всего под смену боялся оказаться с загаженной камерой. Это не райотдел, где любой мусор уберут «мелкие» [11]. В МУР попадают в основном те, кто вряд ли станет убирать чужое дерьмо даже под угрозой смерти.

И Олюнин в третий раз оказался в туалете. Раздраженный сержант прошелся по коридору, подождал и, когда истекли пять минут – максимум, который он мог потратить на это мероприятие, вошел в туалет. На полу рядом с «очком» лежали куртка Олюнина, свитер Олюнина, шарф Олюнина, шапка Олюнина. Самого Олюнина в туалете не было.

Похолодевший помощник бросил взгляд на окно и увидел, что оно распахнуто настежь. Теряясь в догадках, как арестант мог пролезть сквозь узкое окно, да еще и зарешеченное между рамами, сержант бросился в «дежурку», где и доложил майору о ЧП.

– Ерунда какая-то, – прохрипел тот, белея лицом. – Этого не может быть. Не крыса же он. Пойдем, посмотрим...

А перед этим, едва помощник выбежал из туалета, оттуда, выйдя из-за прижатой к стене двери, появился Олюнин. Он быстро добежал на носках до дежурного помещения и юркнул за выступ в стене. Когда мимо него, обдавая холодом, пронеслись майор и его помощник, Миша-Федул взял в углу «дежурки» веник и с совершенно беспристрастным видом выдвинулся к выходу.

– Долго ждать? – буркнул он сидящему на входе старшине.

Тот окинул его недружелюбным взглядом, поднял верхнюю губу и блеснул фиксой из белого металла:

– Пропуск есть?

– Вот артисты, – огорчился Олюнин. Один все теплые вещи с документами отобрал, говорит – иди, мети крыльцо. Второй пропуск для этого требует. А когда я обратно заходить буду, ты меня без пропуска, че, не запустишь, что ли?

Посмотрев на выцветшую грязную майку с заводским трафаретом – мужчина и женщина рвали грудью финишную ленточку одновременно – и прочитав надписи вокруг этого странного по легкоатлетическим меркам фотофиниша: «О, спорт, ты – МИР!», «Москва. Спартакиада народов СССР. 1978», старшина нажал кнопку открывания двери. Та, чуть хрястнув, приоткрылась.

Вопросом о том, зачем майору понадобилось мести веником Петровку, старшина в тот момент себя почему-то не озадачил.

И сейчас по какой-то московской улице – совершенно ясно, что не по Петровке, Дмитровке или Ильинке, рассекая майкой трескучий мороз под тридцать, бежал Олюнин. Куда он следовал и о чем думал, никто, кроме него самого, не знал.

Я понимаю тревогу майора с его дежурной командой, догадываюсь, как переживает сейчас Шустин, и вижу, как спокоен Кряжин. Ему виднее. Я об Иване Дмитриевиче.

Уважаю его за это спокойствие. В Англии он считался бы истым джентльменом.

Шустин

Не скажу, что идея Кряжина подозревать Олюнина в убийствах мне понравилась. Напротив, я испытал некоторую тревогу и волнение. Еще недавно моим статусом было добросовестное гражданство, и я, как его носитель, представлялся себе и окружающим жертвой форсмажорных обстоятельств. Да, я неловок в быту, но нет оснований меня за это наказывать. Теперь же, после оглашения Кряжиным своей новой версии, я выгляжу, как свидетель, втянутый в дело о шести убийствах. И мне это не нравится. Если следователь окажется еще более упрямым, чем кажется (хотя более упрямым, на мой взгляд, быть уже нельзя), Олюнин будет задержан и ему каким-то образом вменят криминал в виде шести трупов, то мне придется писать не репортаж, а объяснения. Или как там у них называется – давать показания в ходе допросов.

Авторитета мне это вряд ли добавит, и лауреатом Пулитцеровской премии в ближайшее время мне тоже не стать.

И еще мне очень не понравилась эта история с окурком. Из-за изжеванного бычка он волновался больше, чем от отсутствия главного подозреваемого. Происхождение этого окурка вообще сомнительно. Его, простите, могло просто сдуть ветром с тропинки, которая пролегает неподалеку. Опять же, к чему такая скорбь по утерянному чинарику, если результат экспертизы уже есть, а в зале судебного заседания коллегия по уголовным делам лабораторные опыты проводить вряд ли будет? Волновался, что его заподозрят в халатном отношении к работе, отсутствие окурка будет воспринято всеми как отсутствие вещественного доказательства, то есть возникнут сомнения. А оное сомнение всегда трактуется, насколько мне известно, в пользу подозреваемого. Так что волнение советника понять можно. Ну, слава богу, успокоился. Какая-никакая, а улика против Разбоева.

Все шло относительно пристойно до тех пор, пока я не понял из разговора хама-оперуполномоченного с Кряжиным, что Олюнин сбежал. Я бы не сказал, что у меня отнялись ноги от этого известия. У меня отнялось все.

Минуты две Иван Дмитриевич сидел не шелохнувшись, смотрел в окно, вяло стряхивал пепел в оконце, а потом вдруг разразился таким матом, о существовании хитросплетений которого я до сей поры даже не подозревал. В одном его восклицании умещались и родственники всех без исключения сотрудников Московского уголовного розыска, и сами сотрудники, с которыми некто виртуальный сексопат вытворял такие вещи, что становилось по-настоящему жутко.

Кряжин говорил о таланте московских сыщиков, их беззаветной преданности делу, которому они посвятили жизнь, желал им здоровья, благополучия в семье, долгих лет жизни и много-много светлых дней.

Но вскоре следователь успокоился и высказал вслух то, о чем я думал все время с момента получения известия о бегстве Олюнина.

– Долго в этой майке-пенсионерке он бегать не сможет. На улице, – он посмотрел на портативную метеостанцию на панели машины, – минус тридцать один, ветер северный, двенадцать метров в секунду. Если он не зайдет в какой-нибудь подъезд, то от Петровки, тридцать восемь, он добежит только до Петровки, тридцать шесть.

– Или сорок, – подумав, добавил Сидельников (тоже мне остряк!), и мы с ним согласились.

Скорее бы его найти, что ли? Если разобраться, то мне уже совершенно безразлично, кого из них – Разбоева или Олюнина Кряжин объявит убийцей. Пора заканчивать этот репортаж и переписывать его начисто.


Уже рядом с МУРом советник заприметил старушек у входа в молочный отдел и вышел из машины.

Старушки говорили о пенсиях. Есть слух, что их скоро отменят и заменят на пластиковые карты с микрочипом. Ходить в сберкассы или встречать дома почтальонов не будет нужно. Пятнадцатое число – бац! – и пенсия на карте. Прямо из Пенсионного фонда. А в магазинах будут стоять аппараты, в которые нужно будет совать карту на выходе. Бац! – и не нужно считать мелочь. Машина посчитает сама.

– Я вам не помешаю? – вежливо встрял в разговор Кряжин.

– Мешай. А чего надо? – не замедлила с ответом та, что побойчее, в шалевом платке.

– Насчет одного человека. Вы сегодня на улице никого подозрительного не заметили? Полураздетого мужчину, например?

– Ты, видать, с Думы, так что скажи, мил человек, будут карты или карт не будет? – окинув взглядом чужака, загадала одна из старух.

Кряжин потер ладонью холодную щеку.

– Вы зря насчет карт. Карт не будет. Правительство предполагает, что пенсионеры могут терять карты. Раз так, то кто-то сможет воспользоваться ими и оставить стариков без средств. Будут чипы.

– Чего? – спросила старушка.

– Сегодня утром первые такие чипы разносили. Мужчина такой из себя порядочный... в майке, брюках черных.

– Господи боже. В майке белой? В одних штанах и ботинках? – ужаснулась одна. – Стою у окна в начале седьмого, смотрю – бежит. Обнял себя, горемыка, ох!.. Думала, бандит с Петровки сбежал. А он, вишь, при деле...

– Точно, – сказал Кряжин. – А куда он побежал? А то у него пенсий на весь ваш район.

– Туда! – решительно махнув в сторону увеличения номеров домов, крикнула бабка. – Туда он сердешный и побег. Что ж вы так не по-человечески? А джип-то этот как выглядит?

Кряжин покусал губу. Следовало предполагать, что Олюнин побежит не к Госдуме, и теперь выходило, что он уже наверняка вышел за пределы Центрального округа.

– Где джип-то старики носить будут?! – не слыша ответа, заволновалась бабка.

– В ягодице! – ответил Кряжин. – В правой! Набрал товара, подошел к стойке, чиркнул задницей по процессору – и иди домой.

Рухнув на сиденье, он качнул машину почти до асфальта.

– Объяви розыск, сориентируй ППС, – задумчиво сказал он Сидельникову. – Дай ориентировку участковым округа. Олюнин заставил Шустина кататься по друзьям, и они ни разу не заезжали в Центральный округ. Значит, у Олюнина нет здесь знакомых, у которых он мог бы найти кров и пищу. Но в связи с наступлением светлого времени суток и невозможностью передвигаться в том виде, в коем он покинул МУР, на улицу он не выйдет.

Договаривать Кряжин не стал. Уже было ясно, что Миша-Федул засел до темноты либо в подвале, либо на чердаке. Но советника беспокоило еще одно обстоятельство, о чем он тут же заявил. Характер Олюнина позволяет судить о нем как о человеке предприимчивом и решительно настроенном. Ему ничего не стоит в этой ситуации войти в подъезд и попросить одежду у случайного жильца.

– Понятно, как он будет просить, – саркастически заметил Сидельников.

Ситуация осложнялась тем, что Олюнин уже занял место в списке подозреваемых Кряжина. И не стоило гадать, что сделает Олюнин уже сегодня вечером, когда ему срочно понадобится выйти из укрытия и найти одежду и деньги.

Голова артиста Забалуева до сих пор под наблюдением нейрохирургов – и это минимум, на что способен Миша-Федул. Максимум при таких расчетах, если версия Кряжина о причастности Олюнина к шести убийствам верна, не просчитывался. Могло произойти самое страшное.

– Дай задание своим людям. Пусть наладят «людей» [12] по притонам.

– А мы куда? – спросил Шустин.

– И мы туда.

Глава шестнадцатая

Прилегающие к центру кварталы чистили так, словно искали радиста с передатчиком.

16.00. Подвал № 2 дома № 110 по Варсонофьевскому переулку.

Подвал закрыт на замок. Хрясть! Подвал больше не закрывается на замок.

«Это мы удачно зашли! Документы, господа!»

«Как же вы здесь оказались, господа вьетнамцы, ведь Ханой по меньшей мере в полутора десятках тысяч километров от Варсонофьевского переулка?»

«Наса сьет. Костюма, рубаска. Рис есть, вода есть. Зацем Ханой? Долго сли».

17.18. Чердак подъезда № 4 дома № 7/3 по Леонтьевскому переулку.

Люк распахнут. Паутина, голубиный помет, хруст дренажа под ногами.

«Личико покажи, пьянь».

«А-а, мусора...»

Это не Олюнин. Это Витя Каракалов, он здесь живет уже семь лет. Иногда сдает оперуполномоченному РОВД Устенко подвальных воров.

«Ты, Каракалов, зайди к Устенко, а то он тебя уже обыскался».

«А пошел он!..»

Иногда Витя бывает просто невыносим.

19.53. Вход на чердак подъезда № 1 дома № 17 по Страстному бульвару.

«Скажите, бабушка, не замечали ли вы здесь кого чужого?»

«Не, давно живем».

Хруст дренажа под ногами.

«Мать честная!.. Байкалов! Мне срочно подкрепление на Страстной!..»

«Как же так, бабуля?! Вы же сказали, что никого не видели! А там двенадцать рож немытых спят!» – «Да какие же они чужие? Наши, русские...»


В этот подвал Кряжин входил осторожно, чтобы не ступить в темноте в болото, расстилающееся под ногами. Оно начиналось с последней ступеньки, и всюду, где доставал луч фонаря, блестела вода. Посреди этого, четко очерченного стенами, болота была проложена гать – кирпичи, с уложенными поверх них досками. Хозяева в таком подвале скарб и продукты хранить не будут – факт. Значит, это самый настоящий «живой уголок».

Заметив в темноте шевеление, Сидельников отодвинул Кряжина в сторону и потянул из-за пояса «макаров». Серьезные люди в этой клоаке «стрелковаться» не будут, но среди уличной бродячей ботвы встречаются самые настоящие отморозки, чей мозг отравлен техническим спиртом и тормозной жидкостью. Для таких сунуть «перо» в левое межреберье первому встречному так же легко, как спросить у прохожего, какой сейчас месяц.

– Сидеть, водомуты! – И в полной тишине раздался щелчок снимаемого предохранителя. – Рожи мне показали! Рожи и руки!

Узкий луч его фонаря разрезал стену и стал выискивать в темноте лица.

На подмостках, выступающих из воды на полметра, сидели двое. Тихая пристань для малогабаритных судов, заходящих в эту гавань под покровом темноты. Кряжин вгляделся и различил два лица, светящихся испугом. Мужики лет по тридцать сидели на уложенных заботливой рукой матрацах и ели. На ужин сегодня было подано хлеб, несколько банок с килькой и огромная – таких теперь не найдешь – бутыль с мутной жидкостью. Ее можно было принять за молоко, но молоко на расстоянии трех метров не пахнет. Тем более – так.

– Приятного аппетита, – пожелал советник, наблюдая, как Сидельников привычными движениями осматривает сумки-«побирушки» бродяг.

Шустин слушал, как следователь Генеральной прокуратуры разговаривает с отвратительными на вид существами, и никак не мог понять, своим ли делом тот занимается. Он видел в кабинете китель советника. Синий, отглаженный, с двумя большими звездами на каждом погоне. И репортер никак не мог совместить кабинет в том здании, синий отутюженный китель и эту помойку, в которой проживают опустившиеся личности. Так своим ли делом занимается советник юстиции Кряжин?

Между тем уже было выяснено, что эти двое обитают в подвале второй месяц («как похолодало») и половину каждого дня проводят здесь. Конечно, не воруют. Они работают. Где – точно не помнят, кажется, в кафе под названием «Глобус». Мишу они не видели, Олюнина тоже, но вот Федула знают.

– Это не тот Федул, что с «серпентария»? – уточнил один из бродяг, и Шустин увидел, как напряглось лицо Кряжина.

– Когда он отсюда ушел? – спросил он, делая шаг им навстречу. – Я спрашиваю – когда он отсюда ушел?

Интонация советника не располагала ко лжи. Поставив на матрац банку, бродяга-собеседник признался, что здесь Федул не был, но вот бродяги из соседнего подвала сболтнули, что утром он у них побывал. Если, конечно, это тот Федул, о котором идет речь. Он сбежал из Лефортова? Его брали за убийство троих милиционеров?

Шустин при этих словах посмотрел на Сидельникова, но тот лишь поджал губы и покачал головой.

– Ну, значит, тот, – уверился бродяга. – Он пришел к ним утром, часов в восемь. Весь, говорят...

– Они сейчас у себя? – указывая на стену, уточнил Кряжин, имея в виду резиденцию бродяг, приютивших «страшного убийцу и грозу ментов».

Второй подвал ничем не отличался от предыдущего, за тем лишь исключением, что людей было четверо. И все они, не сводя глаз со зловеще поблескивающего вороненой сталью пистолета Сидельникова, сообщили, что познакомились с Федулом утром. Он попросил у них одежду, чтобы забрать из банка деньги и вернуться. Больше его не видели.

– Понятно, – заключил Кряжин, посматривая на Шустина и капитана. – Во что вы его принарядили?

Через пять минут, когда все трое покинули пахнущий прелыми тряпками подвал, Сидельников вынул из кармана телефон.

– Ему около сорока. Небрит. Рост выше среднего, плотного телосложения. Красный бушлат МЧС с оторванными бирками на груди, шапка из меха ондатры, – закончив ориентировать оперов из своего отдела, капитан повернулся к советнику. – Красный бушлат МЧС... Может, спуститься и еще раз спросить? Глядишь – и не бушлат, и не МЧС, и не красный. Может, они ему отдали синий пуховик финского лесника?

– Спустишься, напугаешь – будет тебе все, что захочешь. Бродяг нельзя пугать, капитан. Но ты не переживай. Говорят, через два года их должно стать в два раза меньше.


Выглянув из-за угла, Федул, обернутый в красный бушлат МЧС, как конфета в фантик, вышел на улицу и трусцой засеменил к киоску по продаже сигарет. Куртка оказалась на несколько размеров больше, и теперь, чтобы не чувствовать себя так же, как утром на Петровке, Олюнину приходилось запахивать ее, как халат.

Из киоска только что вышла девушка лет шестнадцати, и из-под ее шапки из чернобурки свисали пряди светлых волос. Она поболтала в киоске по телефону – Олюнин хорошо видел это из-за угла, взяла с прилавка пачку сигарет с пакетиком конфет и вышла на мороз.

В такую погоду лучше всего носить не сапожки на шпильке, а теплые сапоги на толстой платформе. Но молодость сама диктует погоде моду. И эта куртка чуть ниже бедер – тоже дань ей.

Оглянувшись, Олюнин насадил поглубже шапку и двинулся следом.

Вот она перешла трамвайную линию. Прошлась вдоль дороги, неуверенно поднимая руку пролетающим мимо машинам...

Кажется, поняла, что это бесполезно, повернула в сторону и врезалась в лесопосадки. Сквозь стыдливо прикрывающиеся ветвями деревья за парком виднелись огни высоток. Пять-семь минут пешего ходу. Бесплатно.

И она быстро пошла по протоптанной за день тропинке. За ночь дорожку снова занесет, а утром, когда сиреневое утро встретит первые перезвоны трамваев, ее вновь начнут утаптывать.

Парк в этом районе Москвы плох тем, что, войдя в него, перестаешь ориентироваться в пространстве. Есть огни впереди, есть огни позади. Под ногами – твердь, но стоит ошибиться, и нога тотчас проваливается по самое колено. Убегать от кого-то в таких условиях, да еще в сапогах на шпильке – безумие.

Ориентироваться приходится только по огням. По сторонам, всюду, куда хватает зрения, – тьма. И синее небо над головой, усеянное крошевом звезд.

Но все это не так тревожит, потому что ходу до высоток – пять-семь минут. Ну, десять, коль скоро на ногах «шпильки»...

По этой тропинке могут идти гуськом человек сто, и каждый из них даже не будет подозревать, что кроме него в том парке есть кто-то еще.

Когда до огней оставалось около сотни метров, а до девушки не более двадцати, Олюнин сунул руку в карман и сжал в ладони холодную, как сосулька, рукоять ножа...

Глава семнадцатая

Они вернулись, сделав два безнадежных круга по Садовому кольцу, на Дмитровку. К Шустину на посту привыкли до того, что Кряжину уже не нужно было произносить: «Он со мной». У Сидельникова же документы проверяли и каждый раз спрашивали: «К кому?»

– Да с ним я, с ним, – всякий раз указывая на широкую спину советника, повторял капитан.

Сидельникова следователь усадил к телефону принимать информацию, которая поступала в его кабинет каждые три минуты, сам же велел Шустину установить на окно чайник.

Кряжин не надеялся, что Олюнина удастся задержать скоро. Было время и причины убедиться в том, что он имеет дело с человеком изобретательным и думающим. Олюнин, без сомнения, часто шел на риск, но этот риск всегда оказывался оправданным. Это и разбой на Знаменке, и побег из МУРа, и умение быстро находить общий язык и забирать вещи у тех, кто никогда не расстался бы с ними, окажись в собеседниках кто-то другой.

– Да, слушаю! – глядя на портрет Ломброзо на стене, говорил опер. – Нет, не Кряжин. Говорите, я записываю. Так... Так... Это все? Маловато. Продолжайте поиск. – Развернувшись к Кряжину: – В районе Житной задержали двоих мужиков в красных куртках. Один член сборной России по бадминтону, второй итальянец, следовавший с экскурсии.

– Скажите, Шустин, – молвил советник, прихлебывая из дымящейся ароматом кружки. – Почему вы решили работать в области криминальных новостей?

– Я ничего не понимаю в политике, – признался тот.

– Получается, вы понимаете в криминале. Тогда почему вы в своей рубрике описываете не преступный мир, а критикуете власть за неумение с ним бороться? Предложили бы свои, эффективные, способы, а?

– Да, слушаю!.. Чего? Кто? Вы ориентировку читали? Хорошо читали, внимательно? Там указано, что Олюнин – лидер армянской диаспоры?! Иди работай!..

– Причина г’асцвета кг’иминала в Г’оссии кг’оется именно в неумении власти с ним бог’оться. Я не должен пг’едлагать ноу-хау. Я – жуг’налист, г’епортег’, освещающий события. Ведь именно власть запг’етила пг’ессе описывать события, пг’оисходящие во вг’емя совег’шения тег’г’ог’истических актов.

– Во время их совершения, Шустин. Потому что такие вот далекие от истины репортеры, как вы, рассказывают о действиях властей, а террористы в это время смотрят телевизор и встречают группу «А» на входе. Откуда у вас такая тяга к критике? Скажите честно, Степан Максимович, зачем вам этот репортаж о Разбоеве?

– А я тебе говорю, что не каждый, кто в красной куртке, – Олюнин! Красную куртку он мог поменять на сало, а сало на зеленую куртку! Вы ищете бомжа в драных ботах и майке с надписью «Спартакиада народов СССР»... Чего?.. А вот если под красной курткой сиськи, то это не Олюнин, а как минимум – Олюнина! А нам нужен тот, у кого рожа небрита и зубы гнилы! Работай!..

– Вы когда-нибудь хотели г’асследовать дело, которое пг’ославило бы вас? Вас никогда не волновало, что говог’ят о вас за вашей спиной?

– Нет, не волновало. Я и без этого достаточно высокого о себе мнения, Шустин. И каждое мое дело – важно и сложно, но к тому, что я расследую их, все привыкли. Вы не обратили внимания, что человек по фамилии Кряжин проходит в любое учреждение, не вынимая удостоверения, а вас и Сидельникова тут же тормозят на входе?

– Это потому, что ни капитан, ни я еще не сделали своего дела.

– Как фамилия? Балюнин? Балинин? Ах, Малинин... Уже тепло... Повесь трубку и иди работай!!

– А почему вы решили, что дело Разбоева – ваше? Шустин, вы ошиблись. Это мое дело. Вы сидите в своем кабинете, иногда встречаетесь с подозрительными личностями, подкупаете милиционеров, вас дурачат, и при этом вы полагаете, что проводите собственное независимое расследование. Шустин, чтобы расследовать дело, нужно собирать окурки, нюхать запах изо рта трупа, ходить по подвалам по колено в воде и соскребать со стен остатки мозгов. И при этом еще бороться с теми людьми в погонах, кто мыслит точно так же, как вы, Шустин, и мешает работать. Вы с нами трое суток. И вы уже прокляли тот час, когда забыли свой портфель на прилавке киоска «Сюзпечати». Это погоня за дешевым авторитетом, Шустин, а не за славой.

Шустин не стал спорить. Что для русского привычно, то для немца – погибель. Следователь смотрит на процесс своими глазами, репортер – своими. А потому согласия между ними не будет никогда. Кряжин слишком... как он говорит? – «Я не знаю ни одного специалиста в узком смысле, чтобы он не был идиотом в широком смысле того же слова».

Вот Кряжин и есть тот самый узкий специалист. Ему никогда не понять, чем занят мозг журналиста. Слава следователя и слава человека мира прессы – не одно и то же.

Советник гоняется за Олюниным. Зачем? Его, Кряжина, и этого Мишу связывает лишь то, что имя это советник впервые слышал от Шустина, и Шустин сейчас рядом. Миша говорил, что готов дать обличающую Разбоева информацию. А в портфеле Шустина обнаружены снимки убитых девушек. И Кряжин пытается понять связь между фото и Олюниным, подозревая, что между Шустиным и Олюниным есть более крепкая связь, нежели просто спонтанный разбой на Знаменке. Неужели Кряжин думает, что Шустин этого не понимает?!

Выдохнув, репортер замолчал и посмотрел на советника. Тот молчаливо дымил и наблюдал, как Сидельников в минуту затишья развлекается тем, что гоняет по столу ластик-попрыгушку.

– Уж не хотите ли вы сказать, что Олюнин убивает, а я готовлю на эту тему выступление по телевидению и газетах? А ваша вег’сия выглядит так: подставив Г’азбоева и дождавшись, пока его осудят, я выступлю с сенсационным г’епог’тажем, убив сг’азу двух зайцев – отомщу власти за свои неудачи и получу то, чего мне так не хватает, – славу? Идея кг’асивая. Но она соткана из воздуха. Я ею не охвачен.

– Когда б вы знали мою версию, Шустин, вы были бы обо мне иного мнения. Но сейчас я не хочу произносить ее вслух, потому что она может ввести в состояние грогги не только вас, но и Сидельникова. Так что давайте лучше допьем чай. Все, что я хотел выяснить в беседе с вами, я выяснил.

К началу одиннадцатого вечера в дежурную часть ГУВД Москвы поступил сигнал: в саду ЦДРА за Музеем Вооруженных сил совершено вооруженное нападение на девушку, возвращающуюся домой. Через три минуты была объявлена операция «Перехват» и сообщение переадресовано в служебный кабинет старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжина. Полковник, дежурный по ГУВД, был извещен о том, что этот звонок на Большой Дмитровке ждут в любое время суток.

В двадцать два часа семнадцать минут в кабинете Кряжина раздался звонок, и трубку взял, конечно, Сидельников. У капитана уже болела голова от бестолковых сообщений, и он всякий раз морщился, когда на столе пиликал аппарат. Поморщился и в этот раз, однако уже через мгновение после того, как он поднес трубку к уху и предъявил звонившему свои права на прием сообщения, лицо его стало приобретать розоватый оттенок.

– Что? – не отводя взгляда от телевизора, бросил через плечо советник.

Закончив писать, капитан отбросил карандаш в сторону и попросил Кряжина оторваться от бразильского сериала.

– Четверть часа назад в лесопосадках за Музеем Вооруженных сил было совершено вооруженное нападение на молодую женщину.

– Приметы, – резко оторвавшись от стула, Кряжин в мгновение ока оказался около карты и одним движением вонзил выцветший флажок в место на карте.

Ей восемнадцать. Она студентка первого курса МГИМО. Светловолосая. Кто-то, приметы которого она описать не может...

– Она жива? – удивился Кряжин.

Ей было нанесено два удара ножом – один в грудь, второй в живот. Оба раза преступнику пришлось бить по касательной, а потому повреждений внутренних органов у девушки не обнаружено.

– Она в больнице.

Через десять минут Кряжин, даже не позволив двигателю как следует прогреться, вывел машину в город. Диспетчер уныло записала в табеле время убытия и пометила километраж. Кряжин считает, что его дела особо важные и сложные. Посадить бы его за этот стол и заставить работать с такими, как он...


– Ты заметил одну интересную деталь?

Вопрос явно не относился к репортеру, потому как к нему Кряжин все время обращался на «вы».

– Да, конечно, – оживленно вступил в разговор муровец. – Нападение совершено в Северо-Западном округе. Там убийца еще не светился.

Он хотел сказать еще что-то, но, посмотрев на Кряжина, решил повременить. Если бы советник хотел выслушать его мнение полностью, то поставил бы вопрос иначе.

В больнице им позволили перекинуться с больной лишь несколькими словами. Неоднократно бывая в аналогичных ситуациях, когда событиями командуют доктора, советник спрашивал лишь то, что ему может понадобиться в первую очередь.

– Как все произошло?

– Он напал на меня сзади и схватил за сумочку, – ответила девушка, и голос ее был глух скорее от психологического столбняка, чем от мук телесных повреждений. – Я развернулась, и он ударил меня ножом сюда... – она показала в середину живота, промазав пальцем мимо перевязки. «Анестезия», – понял Кряжин. – Я шагнула назад и провалилась в снег. Но сумочку не выпустила, и он ударил меня сюда, – второй раз девушка была точна.

– Что еще помните?

– Кажется, на нем была огромная куртка.

– Цвет?

– Было темно. Я не помню... Я только вижу перед собой огромную тень – черное на сером... Кажется, это был мужчина невероятно больших размеров...

– Куртка МЧС шестидесятого размера, – тихо подсказал Сидельников Кряжину.

– Он что-нибудь забрал у вас?

– Да, сумочку, – девушка оживилась. – В ней был сотовый телефон, паспорт и сдача с тысячной купюры после покупки сигарет и конфет.

Дежурный по ГУВД сообщил Сидельникову, что патруль вневедомственной охраны прочесал посадки спустя всего три минуты после происшествия и обнаружил сумочку с паспортом. Типичные действия уличных грабителей – забирать из сумок только содержимое, стараясь как можно быстрее избавиться от тары и документов.

– Что ж ты, милая, – по-отечески забубнил Кряжин, – одна да через лес? Газет не читаешь?

– Читаю, – совсем уже бодро, зло фыркнула она. – Говорят, арестовали. Говорят, посадить никак не можете. Скоро по Москве вообще хоть не ходи! На Красной площади резать будут.

– Вам пора, – подал голос доктор.

Словно подтверждая слова хирурга, в кармане советника раздалась глухая телефонная трель.

Его искал Смагин – начальник Следственного управления Генеральной прокуратуры, и сам факт того, что делал он это в одиннадцать часов вечера со своего домашнего телефона, свидетельствовал о невозможности поднимать тему по телефону служебному, то есть при свидетелях.

Смагин просил срочно закончить дополнительное расследование. Предъявить обвинение Разбоеву было невозможно, тот находился в реанимации, но это обвинение должны увидеть те, кто ждет его с еще большим нетерпением.

– Ты читал сегодняшний номер «Нью-Йорк таймс»?

– Знаете, не успел. «Фигаро», «Дойче цайтунг» – от корки до корки, а до заокеанских изданий еще не добрался.

– Ты иронизировать будешь, когда тебя завтра Генеральный к себе потянет! – вскипел Смагин. – Привожу реферированный перевод выдержек из статьи, что на две страницы! Вверху обозначено – «Новый член «Свободной Европы»! И дальше по тексту: «После Бельгии и Франции, где совсем недавно наконец-то были обнаружены маньяки, вырезающий детское население периферийных городов, Европу ожидает еще один полноправный, блестяще зарекомендовавший себя на этой стезе в лучших традициях основных участников ЕЭС член. Им становится Россия. Не в тундре Нарьян-Мара, не на острове Кильдин и не на мысе Лопатка, что на Курильских островах, а в самом сердце российской демократии и непримиримого врага терроризма живет и здравствует на казенных харчах»...

– Янки так и написали – «на казенных харчах»?

– Это я тебе перевожу, как умею! Если хочешь дословный перевод и это тебя утешит, то пожалуйста! «На полном государственном обеспечении сидит, ест и живет русский киллер Разбоефф»! Легче стало?

«За полтора года им было изнасиловано и убито шесть девочек школьного возраста. Следствие по этому делу проводит Генеральная прокуратура России, которой руководит...» Фамилию читать?

– Я помню.

– «За десять месяцев расследования при полном признании подозреваемым своей вины Разбоеву до сих пор не предъявлено обвинительное заключение, из чего следует понимать, что у прокуратуры либо до сих пор нет весомых доказательств, либо она занимается откровенной волокитой по причине крайне низкого профессионализма следователей. Можно догадаться, что подобные расследования перестают быть достоянием внутренних дел страны, едва становится ясно, что речь ведется о серийности преступлений. Выходить же на процесс с пустым уголовным делом и одними заверениями подсудимого в том, что убивал именно он, – не лучший способ доказать цивилизованной общественности принципы беспристрастности и гуманизма. В этой связи уже несколько гуманитарных организций, функционирующих в области права, предъявило России претензии о бесчеловечном отношении к заключенным. Достоверно известно, что в ходе допросов к подсудимому Разбоеву применялись пытки, в результате чего он в данный момент находится в больнице».

В трубке раздался шорох и хруст – Смагин переворачивал страницу.

– «Наш пояс придаст вам уверенности в своих силах и зарядит жизненной энергией...» Так, это не отсюда. Вот. «Демократический мир, и не только Европы, на каждый случай проявления в обществе преступлений подобного характера всегда смотрит с озабоченностью и тревогой...» Черт бы побрал этих папарацци... – не выдержал Смагин. – Озабоченность и тревога – это одно и то же. А говорят, что только русский язык могуч и велик. «Маньяки – это точное отображение состояния общества, в котором они совершают свои деяния».

Помолчав, государственный советник вспыхнул, но вспыхнул по-государственному незаметно, как огонек зажигалки, – лишь обозначил свое возмущение.

– Вот суки. А как насчет «Чикагского снайпера»? Это у них-то маньяков нет? Я бы убил их всех. Этих журналистов.

– У меня на балансе еще пара долларов есть, – сообщил Кряжин. – Так что читайте.

– А больше ничего интересного. «Вот так Россия готовится к объединению со Свободной Европой. Остается надеяться, что дело «Московского потрошителя» будет доведено до логического конца – до смерти Разбоева от старости. Главное, чтобы потом не выяснилось, как это у русских уже бывало, что в...» – Смагин подумал и спросил: – Иван Дмитриевич, что такое «prison»?

– Тюрьма.

– Ага, значит, «...главное, чтобы потом не выяснилось... что в тюрьме находился не тот человек, который совершал преступления». Вот так.

– И что дальше? – спокойно полюбопытствовал Кряжин.

– А дальше все просто. В понедельник, двадцать седьмого, Генеральный весь день будет на заседании Совета по борьбе с коррупцией. А вот во вторник он утром вызовет меня к себе и скажет: «Смагин, где обвинительное заключение Кряжина, которое я велел тебе предоставить еще в понедельник?» И я ему, представьте себе, Иван Дмитриевич, скажу – вот оно. Я отдам ему это чертово заключение, понял, Иван! И ты его подготовишь!

– Значит, у меня сутки?

– Да! Никаких больше следственных действий! Ты сейчас едешь на Дмитровку и пишешь обвинительное заключение. Это все.

В трубке раздались короткие гудки, и советник невозмутимо убрал телефон в карман.

– Что? – спросил Сидельников.

– Ничего. Смагин звонил, рассказывал, как выходной провел. У него сынишка такой пострел забавный. Лыжи папе тормозной жидкостью намазал.

– И ему об этом понадобилось вам рассказать в двенадцать часов ночи? – подозрительно пробормотал Шустин.

– Как дошел с базы, – повысил голос Кряжин, – так и позвонил. Вы занимайтесь своим делом, Степан Максимович. Кто, кроме вас, расскажет миру о МОЁМ деле?

«Посмотрим, чье это дело». – Шустин отвернулся и спрятал злорадную улыбку. Ему достаточно хорошо было слышно, о чем говорил в трубку начальник Кряжина.


Истинный смысл звонка начальника Следственного управления Кряжин понял лишь в девять часов утра, когда ему поступило сообщение из окружной больницы, куда из «Красной Пресни» был доставлен Разбоев.

В начале пятого утра медицинская сестра, не отходившая по настоянию врачей и распоряжению Кряжина от больного, заметила резкое падение артериального давления у своего питомца. Аппарат, установленный рядом с кроватью, на которую был уложен Разбоев сразу после восьмичасовой операции, беспристрастно демонстрировал цифры: «48» и «60». Первая обозначала количество ударов сердца в одну минуту, вторая – систолическое давление. Еще минуту назад, до того момента, когда сиделка задремала, эти цифры были несколько выше...

Сейчас же, когда сиделку встряхнул ото сна зуммер машины, прямо указывающий на то, что необходимо немедленное медицинское вмешательство, становилось ясно, что слова профессора после его работы: «Поживем – увидим», были не так оптимистичны, как казалось вначале.

Вскочив и опрокинув стул, сестра выбежала в коридор.

– Арнольд Яковлевич! Разбоев!..

Дверь в докторскую распахнулась, и на пороге показался старый знакомый Кряжина – сухощавый старичок, угощавший его спиртом.

– Давление падает!..

– Бригаду в операционную, – приказал док. – Немедленно, Шурочка.

Скрылся за дверью и через мгновение, словно при комбинированной съемке, появился в розовом халате и круглом, обтягивающем лысоватую голову колпаке.

Спустя час, когда халат его был снова не розоват, а красен и сестра рядом уже около двадцати раз промокнула его влажный лоб салфеткой, стало ясно, что жизнь Разбоева отныне делится на два периода – до падения давления и после. Еще вечером профессор мог говорить о том, что жизни Разбоева (не о здоровье речь) опасность не угрожает. Теперь формулировка должна была быть изменена. Состояние больного, доставленного из пересыльной тюрьмы, критическое.

И профессор, вернувшись в кабинет в полном изнеможении, снял с телефона трубку и позвонил в прокуратуру. Дежурный связался со Смагиным, и государственный советник, уже озадаченный разговором с Генеральным, немедленно вышел на Кряжина.

Но об этом сам следователь узнает лишь в девять часов утра, когда ему после долгого молчания позвонит сам профессор.

– Почему не сообщили сразу? – огорчился Кряжин.

– После вашего ухода, Иван Дмитриевич, мне поступило четкое указание, что обо всех непредвиденных ситуациях мне в первую очередь нужно докладывать в дежурную часть вашего учреждения.

– От кого поступило такое указание?

– Кажется, его фамилия... Знаете, рыбья такая... Елец! Точно – Елец.

Тогда понятно. Неисполнение распряжения первого заместителя Генерального прокурора чревато неприятностями даже для этого старичка. Давать интервью и распоряжения ведущим хирургам окружных больниц – это дело Ельца. Лазить по смрадным подвалам – Кряжина.

Советник вновь почувствовал приближение приступа, но, как это всегда бывало, подавил эту вспышку необузданной ярости. Стоит вынуть сигарету и долго ее прикуривать от язычка пламени, ярость уходит. Точнее сказать – возвращается обратно мудрость и вытесняет глупость. Так случилось и на этот раз.

И, словно в продолжение темы, дабы у Кряжина не возникало более иллюзий относительно того, кто в «доме» первый хозяин после Генерального, в его кабинет зашел Мащенко – прокурор по надзору за расследованием преступлений – и сказал:

– Иван Дмитриевич, тебя Владимир Олегович вызывает.

Кряжин поднял хмурый взгляд и вынул из зубов сигарету.

– С каких это пор ты у первого заместителя в ординарцах? – недружелюбно бросил он. – С тех пор, когда он стал государственным советником?

Такой поворот Мащенко не понравился. Месяц назад, когда Ельцу вручали погоны государственного советника юстиции и когда по этому случаю Владимиром Олеговичем был устроен фуршет в «Минске», явиться на который Кряжин не счел нужным, Мащенко, залив за галстук лишку, не отходил от Ельца ни на шаг. Любезничал, улыбался, старался во всем походить на «своего парня» и даже однажды выбрался на сцену, чтобы поздравить первого зама со столь важным событием в его жизни. То, что происходило в «Минске», Кряжину было известно хорошо, потому как для полной информированности вовсе не обязательно быть в центре событий. Поведение Мащенко тогда не понравилось многим, и особенно неприятным для прокурора по надзору явилось то, что уже через две недели после фуршета он получил выговор за тот самый надзор, который показался новоиспеченному государственному советнику слабоватым. Выражаясь иными словами – цель, которую Мащенко ставил в «Минске», достигнута не была. И это случилось вовсе не по причине халатности Мащенко или принципиальности Ельца. Все, чего добился Мащенко за время своей службы, связано именно с такими праздниками, где он всегда подхалимствовал перед юбилярами. Особой прокурорской статью он не отличался, но не это дало основание втюхать ему «строгача». За принципиальность Елец выдавал свою линию поведения – «гнуть» всех под себя, независимо от того, нужно это делать или нет. Ни для кого не секрет, что он дожидался ухода Генерального, потому что не видел вокруг никого, кто смог бы его заменить лучше, чем он, Елец. Возможно, этот момент подходил. Пенсия у Генерального назревала, как ячмень, да и ситуация в стране была такая, что многие и до почетной отставки не доживают. А посему самое время проявлять силу воли и умение махать шашкой. В Кремле такие кавалеристы нравятся, благо, и повод есть – уже очевидно, что Генеральная прокуратура не успевает за всеми криминальными событиями, которые происходят все чаще, и являются обществу они во все более жутком виде.

Кряжина Елец ломал дважды. Когда не получилось, ушел в глухую оборону и стал дожидаться своего часа. Особой опасности для Ельца советник не представлял, потому как цели их разнились и пути их достижения тоже, однако трудно сохранять свой авторитет в мирке, где каждый уже в девять вечера знает о том, что и с кем происходило вчера в девять вечера.

И вот сейчас Елец вызывает Кряжина, и при этом он это делает не по телефону, что выглядело бы более резонно, а через Мащенко. Кажется, следует признать, что прокурор по надзору чего-то все-таки добился.

Окинув взглядом молчаливо уткнувшихся в экран телевизора Сидельникова и Шустина, Мащенко чуть порозовел лицом и взялся за ручку двери – как бы закрыть.

– Плохой денек, Иван Дмитриевич? Что-то не клеится?

Не получилось.

– За ординарца, говорю, что ли?

– Он встретил меня в коридоре, когда я шел от Смагина, – с лица прокурора сползла усмешка. – И попросил зайти. Почему бы по пути этого не сделать. И не нужно этого сарказма, Иван Дмитриевич. Вам это не идет.

– Я лучше знаю, что мне идет, а что нет, – пожевав губами, буркнул советник. – Смагин сидит на четвертом этаже, твой кабинет на пятом, а ты идешь «по пути» на третий. Ладно, телеграмма принята. Скажи, что передал.

Мащенко покинул кабинет, затаив обиду, – в этом «скажи, что передал» крылось очень многое, и Кряжин стал собирать по столу бумаги. Нравится тебе Елец или не нравится – это твое личное дело, но идти нужно, потому что Елец – второй человек в Генеральной. В таких случаях главное – не вбегать запыхавшись или откровенно не затягивать выполнение распоряжения. Просто прийти.

Велев Сидельникову продолжать работать у телефона, советник захватил под мышку папку и направился в конец коридора. Именно там располагалась просторная приемная первого заместителя.

Теплых отношений между ними не было никогда, не произошло чуда и на этот раз.

– До вас довели распоряжение Генерального прокурора? – спросил Елец, глядя на Кряжина сквозь тонкие стекла очков. Кряжин знал, что в прошлом году Владимир Олегович в центре микрохирургии сделал операцию, и внезапно появившиеся очки на его носу сразу воспринял как очередную потугу добавить значительности. Ходил в старших советниках – очки не носил. Стал государственным – надел. Удивительное дело, Кряжин носит очки, но носит их в кармане и надевает лишь тогда, когда остается один, и только по необходимости. Всего лишь очки, а как порой от них зависит человек. И не только из-за слабого зрения.

– Какое именно?

– О том, что вы обязаны закончить расследование к вечеру сегодняшнего дня.

Это было неожиданностью. Смагин звонил ему из собственной квартиры, и делал это всякий раз, когда не хотел, чтобы свидетелями разговора становились посторонние. Одиночество в кабинете не есть разговор без свидетелей, и это тоже не секрет. И Егор Викторович дождался вечера, чтобы предупредить Кряжина. И даже упомянул, что в понедельник Генеральный на совещании, поэтому крайний срок – утро вторника. И теперь резонно возникает вопрос: откуда Ельцу может быть известно о том, какое именно распоряжение Генеральный отдавал Смагину по делу Разбоева?

Ответа два, и оба не внушают оптимиза. Либо Генеральный приказывал начальнику Следственного управления в присутствии своего первого заместителя, либо делал это наедине, но Смагин поделился информацией с Ельцом.

В любом случае уже неважно, давал отсрочку Кряжину Смагин до вторника или нет. Смагин, как и все на Большой Дмитровке, подчиняется Генеральному. Либо – Ельцу, потому что тот свое решение перед прокурором всегда мотивирует правильно. В интересах прав граждан, социальной справедливости и прокурорской надобности.

– Не понимаю, о чем вы, – ступил на путь непослушания Кряжин. – А что за распоряжение?

– Вас же Смагин уведомил, – удивился Елец.

– Ах, вы об этом распоряжении. Тогда передали.

– А зачем говорите, что не понимаете? – довольно зарделся Елец.

– А зачем спрашиваете, зная, что передали? – и Кряжин посмотрел в очки первого зама.

Его уволят за это? Объявят выговор? Влупят неполное служебное соответствие занимаемой должности? Выставят дерзновенным «важняком», не чтящим старших по должности? Дадут отпуск не летом, а, как Вагайцеву, зимой?

Так все это в послужном списке советника уже было. И все по части его взаимоотношений с первым заместителем Генерального прокурора. Кое-что в списке еще осталось. Но разве Владимир Олегович до сих пор не понял, что Кряжина это заботит менее всего?

– Вы, Кряжин, наверное, даже не догадываетесь, как нужно себя вести со старшими по званию, – проскрипел первый зам, в очередной раз наткнувшись килем своей быстроходной яхты на подводный риф. – Но меня пока это заботит мало...

«Неправда, – улыбнулся про себя советник, – вас это очень сильно заботит».

– ...а посему перейдем сразу к делу. На правах старшего начальника...

«Он уже не просто начальник. Он – старший начальник».

– ...я приказываю вам завершить расследование уголовного дела Разбоева к шести часам вечера сегодняшнего дня. Я нынче специально задержусь, чтобы посмотреть, как дело вместе с обвинительным заключением ляжет мне на стол пять минут седьмого.

– Дело должно лечь на стол начальнику Следственного управления, – возразил Кряжин. – Так закон требует.

– А я говорю вам, что оно должно лечь на стол мне.

– Считайте, что я уже положил вам на стол. Я могу идти?

Елец, у которого всегда было плохо с тонкостями многозначного понимания, разрешил. И попросил вывести из здания прокуратуры странных лиц. МУР должен работать в МУРе, а репортеры – на телеканалах. Негоже, сказал он Кряжину, устраивать из Генеральной прокуратуры бардак.

– Я не понял, это вы офицера МУРа и репортера седьмого канала за проституток приняли? – удивился Кряжин. – Я им ни за что не скажу.

Вернувшись в кабинет, первое, что сделал Кряжин, снимая с вешалки куртку, это сказал Шустину:

– Вас, Владимир Олегович, Елец проституткой назвал. Вы ничего не хотите сказать по этому поводу?

– У меня нет для этого возможности, – побледнел журналист.

– Почему же? Я могу предоставить вам возможность отреагировать. Душить свободу слова я не имею права. Вы же потом на меня обязательно жаловаться будете. А я проверяющим под нос заметочку с вашим репортажем – бац! Пожалуйста! Это он-то был лишен свободы?

В кабинет звонили трижды. Первый звонок Сидельников сразу исключил как очередной бестолковый. Женщина, случайная посетительница продуктового магазина, видела, как неизвестный, явно бродяжьей наружности, стоял у гастронома и внимательно рассматривал выходящих из его дверей людей. На вид подозрительному около сорока лет, на голове у него вязаная шапочка, на плечах – вязаная куртка с индейской тематикой, на ногах – черные башмаки. Женщина работает социальным адаптером для освобождающихся из мест лишения свободы лиц, а потому, остановившись невдалеке и рассмотрев незнакомца, пришла к выводу, что он нервничает и изыскивает пути совершения противоправного деяния. Своими подозрениями в 11.15 она тут же озадачила дежурного по РОВД «Тушино», который, в свою очередь, имея под рукой ориентировку на поиск подозрительного бомжа, в 11.45 созвонился с Кряжиным. О том, что разговаривал он не с ним, а с сотрудником МУРа, майор так и не понял. Он упрямо называл Сидельникова «товарищ советник юстиции», чему капитан почему-то не противился.

– Ох, уж мне эти психологи! – воскликнул, не сдержавшись, Кряжин. Он уже стоял перед картой и накидывал куртку. Не сдержался вторично и передразнил, подражая то ли Сидельникову, то ли предполагаемому голосу социолога: – «Изыскивает пути совершения противоправного деяния»! Ты выйди на улицу, Сидельников, посмотри! Найдешь ли ты хоть один взгляд, который не таит в себе соображение, чего бы украсть или кому дать по голове?

Во второй раз, в 11.43, в отделение милиции позвонил неустановленный гражданин и сообщил, что на пересечении улицы Аэродромной с бульваром Яна Райниса неизвестный мужчина совершенно дикой наружности пристает к девушке. На вопрос Сидельникова дежурному по отделению, в чем заключается дикость, тот в 11.51 ответил:

– Нетрезв. Небрит. Одет, как бич. Прохожий сказал, что помог девушке отбиться, и та, не поблагодарив, убежала. Но заявления от нее нет, а потому нет смысла и заниматься данным инцидентом.

– Разумно, – резюмировал Кряжин. – Я думаю, что дежурному даже не нужно делать попыток искать смысл для занятия данным инцидентом. Действительно, это просто дебилом нужно быть, чтобы заняться. Я бы, к примеру, даже инцидентом это не назвал. Так, мимолетное виденье.

Третий звонок поступил на телефон дежурной службы «ноль-два» в 11.58, и информация по нему была тотчас перенаправлена на служебный телефон следователя Генпрокуратуры Кряжина по его недавнему запросу. Старушка, имея карликового пуделя и выгуливая оного, обнаружила в парке за Цветочным бульваром труп молодой девушки.

– Таким образом, Иван Дмитриевич, – закончил доклад о принятых сообщениях Сидельников, – бродяги всей Москвы как один встали на защиту Разбоева, изо всех сил создавая ему алиби. Мол, человека уже год взаперти держите, а в это время во всех уголках столицы продолжается то, за что вы, собственно, Разбоева и посадили. Я шучу, конечно, – саркастически ухмыльнулся капитан, – но складывается впечатление, что бомжи всея Москвы к Новому году решили подзаработать разбоями.

– Просто совпадение, – пробормотал Шустин. – Хотя, будь я на свободе («свобода» он выделил голосом), я воспользовался бы вашей мыслью для ориентации общественности.

– И оказались бы в дураках, – проговорил Кряжин.

– Почему?

– Потому что и гастроном в Тушино на улице Героев Панфиловцев, и пересечение улиц Аэродромной с бульваром Яна Райниса, и парк за Цветочным бульваром расположены рядом друг с другом.

Не поверив, Сидельников встал со стула и подошел к карте. Минуты хватило ему на то, чтобы удостовериться: Кряжин прав. Все события, начиная с одиннадцати часов пятнадцати минут и заканчивая одиннадцатью часами пятьюдесятью восемью минутами происходили на одном пятаке земли диаметром в один километр.

– Он начал в четверть двенадцатого и закончил почти в двенадцать, – пробормотал капитан. – Психолог была права. Он нервничал. Неужели это... на самом деле... Олюнин?

Шустин отреагировал мгновенно. Секунды хватило ему на то, чтобы бросить на муровца цепкий взгляд. А разве капитан сомневался в этом? Разве он не верил в то, что Кряжин подозревает именно Олюнина?

Кажется, капитан тоже уверен в виновности Разбоева... Если это правда, то это в интересах репортера. Советник хотел, чтобы Шустин стал его летописцем?

Журналист усмехнулся. Кажется, Шустин становится летописцем краха Кряжина. Сидельников сболтнул лишнее, выдав свои чувства.

Интересно, а в каком состоянии сейчас пребывает его светлость советник юстиции?

Шустин посмотрел на Кряжина и недоуменно прищурился. На лице следователя не было и тени смущения. Вооружившись маркером, он, не жалея карты, рисовал на ней какой-то маршрут. Начал он от упомянутого дурой-психологом гастронома, продолжил на Аэродромную и закончил Цветочным бульваром.

«Вышел треугольник, указывающий острием на запад, – оценил труд советника репортер. – И что с того?»

Додумывал он уже в машине, которая несла всех троих в парк.

Глава восемнадцатая

Шустин

Мне кажется, Кряжин запутался окончательно. И теперь он пытается показать себя опытным тактиком, при этом сознавая, что сражение проиграно. Ему раз уже звонил один начальник, и утром вызывал к себе другой. Следователь в цейтноте.

Начал он издалека. Обнаружив в деле недоработки Вагайцева, Кряжин вдруг решил, что если как следует покопаться, то из этого можно извлечь пользу. Вот истинный образчик карьериста, готового переступить через все. Даже через карьеру своего коллеги. Как это низко – пользоваться ошибками сослуживцев, зарабатывая себе капитал!

Решив, что он гений от следствия и получив в руки меня, репортера, он воспользовался имеющимся в отношении меня компроматом и теперь таскает за собой, угрожая расправой.

Очень мило! Знает ведь, что человек не будет жаловаться на Генеральную прокуратуру! Куда мне обращаться? В Верховный суд?! Спасите от произвола Генеральной? Или в Страсбург? Да там таких истцов от России... Пока мой иск до рассмотрения дойдет, меня успеют посадить, амнистировать, потом еще раз посадить и освободить условно-досрочно! А потом ходи в поисках работы со справкой об освобождении по телекомпаниям и доказывай, что ты с двумя судимостями не рецидивист, а жертва прокурорского произвола.

Но сейчас, кажется, Кряжин влип основательно. В этом нет сомнений. Олюнин, жалкий разбойник Олюнин, который меня привязал к делу, смазал ему все планы продвижения по иерархической лестнице!

В больнице находится молчаливый Разбоев, и это уже не свидетель. Как сказал врач, в лучшем случае, это просто жилец. Но никак не свидетель. Тем более не обвиняемый. Кряжин не успел даже предъявить ему обвинительное заключение! Сделай это он месяц назад, когда заварил эту кашу, Разбоев был бы жив. А сейчас получается, что власть ни обвинить человека не смогла, ни уберечь от насилия. Мало того, пресса уже наверняка трубит о том, что Разбоева покалечили по заказу прокуратуры.

Теперь Олюнин. Кряжин что, на самом деле думает... что это Олюнин – убийца? Невероятно.

Но еще невероятнее то, что Миша-Федул каждым своим новым поступком это мнение Кряжина подтверждает. Он что, с ума сошел? Вечером – одна девица, утром – другая. Ему-то это зачем?!

С курткой индейских расцветок Кряжин разобрался быстро. Я даже не ожидал, что невероятные для моего понимания вещи можно устанавливать таким примитивным способом. Советник позвонил по «ноль-два», назвал пароль, который подсмотрел в дежурном помещении Тушинского РОВД, и попросил перечислить имущественные преступления за текущие сутки. Слушал минут семь, а потом выбрал из оглашенного ему списка один из телефонных номеров и позвонил.

Разговор происходил по телефону с громкоговорящей связью в кабинете одного из оперативников РОВД – советник экономил время, не желая пересказывать ту же информацию Сидельникову, поэтому я тоже слышал этот диалог.

– Здравствуйте. Это Театр авторских импровизаций?

– Да.

– Вас беспокоят из Генеральной прокуратуры, следователь Кряжин. Вы заявляли кражу сегодня утром?

После небольшого смущения (Генеральная заинтересовалась все-таки) некто с глубоким голосом сообщил следующее:

– Да, товарищ Коряжин. Наш завхоз, прибыв сегодня утром в семь часов утра, обнаружил сломанный замок на запасном выходе из служебного помещения. И сразу позвонил администратору...

– А я сейчас с кем разговариваю?

– Я худрук.

– Пардон?..

– Художественный руководитель театра. Кривощекин Казимир Модестович. Вот... А администратор позвонил уже мне. Живу я рядом, так что в половине восьмого был уже в театре. То, что я увидел, возмутило меня до глубины души. Варварское отношение к искусству людей, которым это искусство служит...

– Что похищено, Казимир Модестович? – перебил Кряжин, и сделал это, на мой взгляд, весьма бесцеремонно.

– Я вам сейчас объясню, – я даже вижу этот пасс рукой, который наверняка делал худрук, пытаясь остановить мужицкий напор следователя. – В феврале мы собирались сдавать спектакль «В поисках Эльдорадо». Мизансцены требуют характерных для данной постановки реквизита и костюмированных зрелищ. Я теперь даже не знаю, что можно показать без сапог Кортеса и серапэ императора майя Атауальпу. Кстати, спросите у бандитов еще про деньги в сумме три тысячи триста рублей, которые находились в ящике моего стола.

– Обязательно, – пообещал Кряжин и почесал карадашом за ухом. – Можно вопрос напоследок?

– Да, конечно, – благодушно разрешил худрук Кривощекин.

– Вам известно, что Атауальпу был императором не майя, а инков и пленил его не Кортес, а Франсиско Писсаро?

Кривощекин смутился и выкрутился, как ему позволила это сделать телефонная связь.

– Видите ли, э... наш Театр авторских импровизаций... э... мы работаем в духе эмоционального воздействия, в духе, так сказать, на...

Кряжин попрощался и повесил трубку.

Он знает, кто пленил императора инков, но при этом он до того беспардонный тип, что порою бывает трудно отвечать, глядя в его безразличные глаза. Я говорю – порою, потому что в остальное время их взгляд настолько пронизывающ, что становится не по себе.

Вопрос с индейской курткой решился. Как и с новой обувью Олюнина. Как и с тремя тысячами рублей театральных денег, кстати, если бы Миша-Федул их взял из упомянутой Кривощекиным кассы и имел, то рано поутру ему не было бы необходимости резать эту девчонку из-за двухсот рублей и сотового телефона.

А зрелище, нужно сказать, было еще то.

Когда Сидельников подкатил «Волгу» к Цветочному бульвару, народу там было, несмотря на мороз, предостаточно. И эту толпу зевак численностью в неколько десятков человек с трудом контролировали трое милиционеров – местные участковые, скорее всего, и несчастный следователь из прокуратуры.

По себе знаю, как трудно контролировать таких, как я. Мне нужно было сделать несколько фото – я сделал и не привлек к себе внимания ни одного из тех, кто этому всячески препятствовал. Так что эти стражи порядка, мельтешащие и покрикивающие, толпу больше возбуждают, чем успокаивают.

Кряжин – сама уверенность. Подошел к трупу девчонки, перевернул, спросил медика: «Куда ранена?» Тот поздоровался (не чета Кряжину), ответил: «Проникающие в верхнюю треть правого легкого, брюшную полость. Пневмоторакс».

Хмыкнул советник, отошел. Подошел к следователю, без разрешения взял у того из руки протокол осмотра, перечел и вернул. Попросил показать старушку, что с пуделем.

Вот она, и с нею карликовый уродец в фуфайке фиолетового цвета. Когда на собаку надевают теплые вещи, сразу складывается впечатление, что она потеряла шапку и валенки. Собака в фуфайке, скажу я вам, – безобразнейшая картина.

«Кровищи-то, кровищи...» – слышится вокруг.

«И кому девочка помешала?»

Недоумки, что ли? «Кому она помешала?» – так и хочется передразнить по-кряжински. Убивают не оттого, что мешает, а оттого, что очень нужна. Именно она и именно сейчас. Мише вот, Федулу, к примеру, по причине острой нужды в телефоне и паре сотен рублей.

– Идите сюда, Шустин, – зовет меня советник. Интересно, зачем? – Посмотрите на тело. Вы делали снимки в подобных ситуациях, и не раз. А потому присмотритесь и скажите – что здесь не так?

– В смысле? – не понимаю я. – Что значит – «что здесь не так»? Здесь все не так! Девчонка не живая, а мертвая, лицо у нее не цветущее, а серое. Губы синие, а не алые, глаза мутные, не яркие. Вы издеваетесь?

– Бросьте, – осаживает мой напор Кряжин. – Вы не для того «мыльницей» щелкали, чтобы показать смерть во всей некрасе. Как журналист, вы хотели показать ее во всем разнообразии. Иначе вполне бы хватило пары снимков. Вы же таскали с собой чемодан, за который я с вас, кстати, еще не спросил. Думайте, потом ответите, – и отошел к Сидельникову.

Думайте, думайте...

Как тут думать, когда судебный медик переворачивает тело вверх лицом, задирает кофточку и начинает проникать пальцем в раны. На всю длину пальца, чтоб его...

Не хочется мне отвечать на вопрос Кряжина. Рад бы подсказать, да не могу. Глаза мне застилает туман, и я вдруг почувствовал себя как сноубордист при выполнении упражнения в желобе.

Кажется, мне плохо.

– Отведите его в машину, – приказал Кряжин, видя, как репортер стоит на коленях, словно вымаливая у судебного медика пощаду. – И дайте валерьянки. У кого есть валерьянка?

Поглядывая, как несколько бабок предлагают журналисту препараты от сердца – именно люди, нуждающиеся в таких препаратах, прибывают к трупу первыми и в добровольном порядке, – советник приблизился к оперу. Тот невозмутимо пережевывал жвачку и отвлекся от взглядов по сторонам, лишь когда понял, что понадобился Кряжину.

– Что скажешь?

– Два ножевых. Один в грудь, второй в живот. Все по правилам давно начавшейся игры, – буркнул Сидельников. – Вот только никто не звонил жертве домой. Телефон просто похитили. Как и деньги.

– Это все?

– Вон та старая, – Сидельников незаметно кивнул на стоящую в компании себе подобных старушку, – видела Вождя. И утверждает, что Вождь виделся ей еще раньше. «Только тогда, внучек, он был без пледа со зверушками, а в «кожа́ной куртке». В «кожа́ной» – она сказала. Но я бы не ставил на ее откровения. Ей семьдесят три года.

– Откуда знаешь? – блеснул огоньком в глазах советник.

– Я ее три раза спрашивал. На третий и вспомнила.

– Где живет? – уже потянувшись к стайке говоруний, автоматически поинтересовался Кряжин.

– На Парусном проспекте, в восьмом доме.

Он остановился как вкопанный и тут же увидел озаренные запоздалой догадкой глаза сыщика.

– Не успел, – насмешливо отсек предполагаемую реплику муровца советник.

Сидельникову стоило догадаться раньше. Парусный проспект, являющийся маленькой морщиной на челе Северо-Восточного округа, был той самой улицей, куда Шустин возил Мишу-Федула. А место сегодняшнего убийства располагалось в пяти минутах ходьбы от восьмого дома на Парусном проспекте, где журналист ждал Олюнина.

Капитану было невозможно увидеть лицо Кряжина. Сыщик сидел за рулем, вел машину, однако представлял лицо человека, сидящего рядом. Глаза у следователя опять наверняка горят странным, пугающим многих огнем, губы чуть сжаты, черты заострены. Сидельников сам был охотником и всякий раз, когда видел Кряжина в момент истины, удивлялся тому, насколько он схож с хищником, почуявшим дичь.

Каждый раз, когда Кряжин готовился поставить в деле точку и Сидельников становился свидетелем таких приготовлений, муровец понимал, насколько разные они люди. Да, делают одно дело. Да, оба готовы жертвовать ради него многим. Но то желание сделать невозможное, что жило в советнике, всегда приводило Сидельникова в восхищение и заставляло соглашаться с тем, что они – разные люди. Капитан так не может. Ему нужен отдых. Сон, еда. Это необходимо ему для того, чтобы почувствовать себя человеком, отойдя от дел. Кряжину сон, еда и отдых нужны для того, чтобы продолжать дело.

Вот и сейчас, помня, что в последний раз они сидели за столом, на котором стояла горячая пища, двое суток назад, Сидельников думает только о тарелке дымящегося борща. Он будет работать, но тарелка при этом всегда будет стоять у него перед глазами. О чем думает Кряжин?

Опер не выдержал и повернул голову.

И снова занялся дорогой, потому что уверился в том, что Кряжин сейчас думает только о квартире, которая находится в подъезде восьмого дома по Парусному проспекту. Тарелки с борщом в глазах следователя, как сыщик ни старался, он не разглядел. Этим они, наверное, и разнятся.

– Этот подъезд?

– Как вы угадали? – удивился Шустин.

– Я не гадаю. Я помню запись на кассете вашего диктофона, – сказал Кряжин. – Миша указывал вам на дом и просил подъехать ко второму подъезду. А вам велел спрятать машину за коммерческим киоском. За этим киоском, верно? – и Кряжин указал на грибок с разномастным товаром за стеклянной витриной.

– Девять этажей. Тридцать шесть квартир, – пожевав сигаретный фильтр, сообщил для Сидельникова еще одну новость. – Квартиру нужно искать начиная с пятого этажа. Итого – двадцать квартир.

Шустин промолчал, но опер не выдержал:

– Откуда вы знаете?

– Все та же запись. Я слышал на пленке, как Олюнин, выходя из машины журналиста, бормотал что-то насчет лифта. Как правило, люди – я имею в виду не инвалидов – начинают волноваться по поводу сломанного лифта, если им нужно попасть выше пятого этажа. Пять этажей – психологический барьер, обусловленный «совковой» привычкой: раньше все жили в пятиэтажках, и никто не волновался из-за лифтов. Не факт, конечно, но начинать, я думаю, нужно сверху.

Поднявшись на лифте до последнего этажа, они вышли, и Кряжин стал осматриваться.

Каждая из четырех дверей в специализированных магазинах стоила не менее пятисот долларов, установка видеоглазков, которые разглядел советник, столько же. И Кряжин стал спускаться.

– Я слышал, – осмелился вмешаться Шустин, – что наркоторговцы нынче вставляют такие двери. Олюнин мог быть в гостях у них...

Чужая валерьянка привела его в чувство, и он снова стал розоватым толстячком, любящим свою жизнь.

– Олюнин не наркоман, а алкоголик. В местах продажи наркотиков не торгуют спиртным, потому как наркоманы не пьют. И кого наркоторговцы в такие квартиры не впускают, так это бродяг из «серпентариев».

Восьмой этаж отличался от девятого, как Гарлем от Манхэттена. Четыре двери, и все имели такой вид, словно люди, проживающие за ними, ненавидели не только соседей, но и себя. Дерматин, местами драный, пуки ваты, торчащей из прорех, ручки, коими оборудуются уличные туалеты на приусадебных участках. В одной двери был «глазок». Но без самого «глазка», под которым нормальные люди понимают оптическое устройство, позволяющее рассмотреть прибывших. Просто отверстие, из которого тянуло гнилью, пропахшими самосадом обоями и из которого бил луч света – напротив двери было расположено окно квартиры.

Но Кряжин и тут задерживаться не стал. Спустился еще на этаж, а потом еще на один. Расположившись на восьмом, Шустин и капитан слушали, как советник звонит в чью-то квартиру, а после беседует. «Бу-бу-бу...» – неслась по подъезду степенная речь следователя. «Ба-бу-ба-ба...» – вторило ей эхо писклявого голоса жилички.

Поднялся Кряжин. Советник ткнул в покосившуюся табличку с облезшей позолотой – «66». До сатанинского числа не хватало всего одной шестерки. Впрочем, как уверил Кряжин со слов жилички, это никак не мешает хозяевам квартиры превращать жизнь второго подъезда дома в ад.

– Однокомнатная, – привычно стал вспоминать планировку квартиры в подобном доме капитан. – Налево – совмещенные ванная и туалет. Прямо – кухня. Направо – комната в семнадцать метров. На стене напротив окна ниша, в которую может запросто поместиться два человека. В такой мы брали Зайнулина и Скока.

Шустин вздохнул. «Брали...» После предыдущего посещения аналогичной квартиры у него остались неоднозначные впечатления, в безграничности фантазий обоих спутников убедиться он уже успел, и теперь с замиранием сердца ждал, что будет дальше. Уверовав в способности Кряжина и Сидельникова, получить увечья он не боялся, однако чем дольше их «следственная бригада» перемещалась по Москве, тем журналист неуютнее себя чувствовал. Готовящийся репортаж распадался на десятки обрывков, связь между которыми находил лишь сам Кряжин. Так получатся скорее дневниковые записи, нежели целостный рассказ.

Ладно, не Разбоев. Пусть Олюнин. Фамилию в репортаже изменить недолго. Но поведение советника столь непредсказуемо, а его поступки столь непонятны, что можно усомниться и в том, что это Миша-Федул по фамилии Олюнин резал девочек. Хотя теперь уже для всех совершенно очевидно, что к смерти уже семи девчонок причастен именно Олюнин...

Додумать он не успел.

Сидельников приблизился к отверстию в двери, заложил в рот два пальца и резко свистнул. Этот муровский «звонок» заставил безмолвную доселе квартиру ожить, и через секунду луч света, бьющий из двери, исчез.

Едва луч из двери исчез, капитан сделал два шага назад и с короткого разбега с силой ударил в замок.

Обычно такие двери после такого удара отлетают в сторону, а искореженный замок снарядом летит в комнату. Однако на этот раз дверь врезалась в какое-то препятствие, раздался глухой стук, напоминающий треск раскалываемой колуном колоды, и Сидельников, улучив момент, когда дверь начала свое обратно-поступательное движение, врезал по ней еще раз. Стук снова раздался, за дверью что-то загрохотало по дощатому полу, а створка, тактично приоткрывшись, явила взору интересное зрелище.

Удар первый обрушил дверь на голову любопытного хозяина и ввел его в состояние шока. В ушах его звенели колокола, глаза помутились. Удар второй ввел его в состояние грогги и повалил на спину.

На полу квартиры, чью планировку так точно описал опер из МУРа, лежал мужчина лет сорока – сорока трех на вид. Голова его, лысеющая на затылке, лежала на левом ухе, в неопрятно расчесанных волосах виднелась седина. Мужчина был выше Шустина, но на полголовы ниже Кряжина и Сидельникова. Руки хозяина квартиры были раскинуты в стороны, словно от радости встречи со старыми знакомыми. Если бы не гематома в лобной области и не распухающая на глазах височная часть над правым ухом, можно было подумать, что человек спит.

Мужчина дышал ровно, поэтому Кряжин, мягко перешагнув через него, ступил в комнату и тут же отшатнулся обратно – старый прием, рассчитанный на срыв нервов у притаившегося за углом врага. Или, как выражаются военные, – «вероятного противника». То есть мы точно знаем, кто у нас противник, но мы верим в его порядочность, а пока лишь расстреливаем макеты его танков из пушек для напоминания о том, что мы-то знаем, кто у нас противник...

В этом плане действия пушкарей на учебном полигоне сродни поведению следователя прокуратуры, входящего в незнакомое помещение. В квартире тихо, но мы-то знаем, что за углом кто-то есть. Нет никого за углом? Значит, еще не подошел.

За углом действительно никого не было. Вероятно, действительно еще не подошел, потому что на выцветшем от времени журнальном столике у окна стояла непочатая бутылка водки, тарелка с заскорузлыми и бирюзовыми, как отчлененные пальцы тетки-смерти, огурцами и буханкой порезанного хлеба. По обе стороны от этикетки «Русская» располагались два стакана. Все было готово.

Замок был сломан, дверь, не имея запора, открывалась сама по себе, а потому Сидельников, пока советник прилаживал к двери примитивный тормоз, оттащил все еще находящегося в беспамятстве хозяина в глубь комнаты. В «глазок» снова забил яркий луч, и на лестничную клетку не доносилось ни единого звука. Словно и не было этого грохота, вмешавшегося в намечавшееся застолье.

Телефонные розетки – одна на плинтусе, в углу комнаты, вторая в прихожей, на стене, и отсутствие в квартире телефонного аппарата доказывали сразу два факта. Первый: за неуплату услуг телефонной связи оная будет обязательно отключена. Второй: пропить в Москве можно все, даже телефонный аппарат.

Сидельников занялся нишей скорее автоматически, нежели в надежде обнаружить там что-нибудь заслуживающее внимания. Его старания были вознаграждены лишь отчасти. За исключением одного-единственного предмета, ниша была пуста, как комната, приготовленная для капитального ремонта. Но предмет этот привлек к себе внимание не только потому, что он был единственным, а потому, что предназначение его не соответствовало сути самой квартиры и жильцов, ее населяющих.

На ладони капитана лежал клочок материи с конфигурацией щита и надписью: «МЧС РОССИИ».

– Посмотрите, – сказал Сидельников. – Остается только догадываться, кто тут является спасателем.

– Он и является, – кивнул на лежащего на полу мужчину, занимаясь выворачиванием его карманов, советник. – Лекарство на столе. Олюнин сейчас придет и спасется.

Кряжину, в отличие от сыщика, не повезло вовсе. Достоянием досмотра явились несколько мятых десятирублевых купюр и горсть мелочи. Никаких записных книжек, никаких указаний на существование какой-либо еще информации. Шустин бродил по квартире от капитана к следователю с таким видом, словно надеялся увидеть либо нож, которым совершались убийства, либо еще один девичий труп. По окончании осмотра он остался неудовлетворенным, однако румянец на щеках свидетельствовал о явном волнении.

– Шустин, занялись бы чем. Балкон осмотрите, – заметил советник.

Вернись время назад – и Шустин ни за что в жизни не стал бы исполнять просьбу Кряжина, совершенно необязательную для него. Но он подошел к балкону и распахнул створку. Потом вторую.

Сначала в комнату ударила тугая струя предновогоднего морозного ветра. Она снесла со столика газету, на которой стояли стаканы, а потом и сами стаканы.

А удар откуда-то из глубины балкона, но вовсе не ветра, снес с ног репортера.

Кряжин повернул голову на звук грохота в тот момент, когда из носа Шустина, очерчивая параболу, вылетела тонкая струя крови. Ударившись в обои времен застоя, она размазалась по стене и стала похожа на красную турецкую саблю. Шустин падал на спину, из его перекошенного рта вылетали звуки, похожие на шелест скользящей по блоку оборванной веревки.

И вот он, последний звук падающего на столик с водкой и примитивной закуской тела... Он оглушил все вокруг и привел в чувство всех, кроме продолжающего лежать посреди комнаты хозяина.

– Это Миша-а!.. – визгливо зарычал Шустин. Так строжится уличная шавка размером с шапку.

На него было жалко смотреть. Так, наверное, репортер выглядел в пятом классе, когда его били за доносы: кровавая клякса посреди лица, в глазах слеза, рот кривится, а тело дрожит.

Оторвавшись от пола, Сидельников в два прыжка достиг балконной двери и еще раз распахнул ее, готовый к любой встрече. Последнее, что он видел, – была правая нога неизвестного, перебрасываемая на соседнюю лоджию.

– Сукин сын! – взъярился капитан. – Он в соседней квартире.

Кряжин оценил ситуацию мгновенно. Уходя вслед за прытким незнакомцем, они оставляют в квартире свидетеля их появления. Минут через пять свидетель придет в себя и первое, что сделает, это выбежит на улицу встречать Олюнина. Впрочем, то, что Олюнина узнал Шустин, не является достоверным фактом. Шустин мог узнать в напавшем Мишу только по той причине, что все здесь ищут Мишу. Как он успел разглядеть черты едва знакомого ему человека в то мгновение, когда в нос ему впечатался кулак, неизвестно.

Между тем он обозначил имя, и не идти в следующую квартиру на том только основании, что Шустин мог ошибиться, было бы нелогично.

То, что соседи из квартиры, на балкон которой переместился неизвестный, были дома, было для Кряжина добрым знаком. Но, едва он пересек просторный зал под крики возмущенных хозяев, взгляду его представилась следующая картина: правая нога беглеца – последнее, что еще оставалось от него на этой лоджии, исчезает на лоджии следующей.

И соседи снова были дома.

– А говорят, Сидельников, – говорил Кряжин, оттесняя в сторону новых хозяев, – что народ в России работает, а ему месяцами не платят зарплату. Сделай поквартирный обход в два часа дня – все дома, ждут зарплаты!

– Вы куда, мать вашу?!

– Отойди, девочка, в сторону.

– Валентин, звони сей же час ментам!!

– Вот она, мама!! – блестит удостоверением перед носом модной дамы с цепью в палец толщиной капитан. – МУР! А это из ГП! Уберите дочку, она мне чуть карман не оторвала!

– Какое ГП?! А это что?!

– Это из ТВ! Иван Дмитриевич, этот шнырь снова уходит по лоджии!

– Валентин, звони!!

– Суки, цепочку на двери порвали!

– Девочка, папе Вале скажи, он новую прибьет. Сидельников, беги под эту квартиру вниз, на восьмом лоджии закончились!


Спрыгнув на лоджию седьмого этажа, Олюнин перегнулся и посмотрел вниз. Если, конечно, приспичит, он прыгнет. Делать нечего. Но пока есть возможность передвигаться более безопасно, он будет это делать.

Перелезать легче, чем спрыгивать. Лоджия не балкон. За арматуру не уцепишься и ногами не раскачаешься. Вся надежда – на ноги. Обхватываешь гладкую плиту коленями, прижимаешь с двух сторон ладони и скользишь.

Чуть расслабишься – полет вниз, гарантирующий переломы, опущения и последующие несовмещения. Хорошо, что бутылка осталась непочатой. Сивый сказал: «Сходи на балкон, там кастрюля стоит, в кастрюле капуста». Сходил. Набрал в тарелку, поднял глаза – полквартиры ментов. Но самое поганое то, что среди них этот, лох. Это надо так случиться – и повозил, и напоил за свой счет, и со «сто шестьдесят второй» [13] прихватил, и долю не потребовал. А после этого трое суток подряд лох водит по адресам мусоров, словно точно зная, где он, Эрнест, бывает. Ну, откуда этот репортеришка, похожий на помойного кота, мог узнать, что его, Эрнеста, нужно искать у Сивого?! Откуда мог знать, что в «серпентарии»? И водит, и водит...

Эх... Спаси и сохрани...

Шаркая сапогами то ли от Кортеса, то ли от Писсаро, Олюнин катился на шестой этаж, и в этот момент из-за перил этажа седьмого появились две головы.

– Вонон он! – вскричала лохматая, рыжая, с негритянскими косичками, женщина.

– Ты, мерзавец, лучше остановись, где стоишь! – велел Сидельников. – Чем дольше я бегаю, тем хуже становлюсь!

Черта с два. Олюнин не первый раз в бегах, и сидел он два раза, а не двадцать только потому, что никогда не выполнял команду «Стой!» и не писал явок с повинной.

Пятый этаж. Уже что-то. Внизу сугроб с человеческий рост, теперь не так страшно, если вдруг рука или нога окончательно замерзнет и соскользнет. Ползти по стене в каких-то идиотских сапогах (Олюнин хотел бы посмотреть на того артиста-придурка, который в них ходил!), в которых на унитаз-то толком не сядешь, трико и майке становится просто невыносимо.

Ну, вот и пятый. Снова вправо пойти, что ли? Мусора на выдумки хитры, и сверху они скорее всего так, для понтов гонят. Доползешь до первого, а там из-за угла выйдет какой-нибудь фраер в синем и с семечками в руке и неторопливо так скажет: «Копыта веером, ноги на ширину плеч».

Он, Олюнин, вам, синим, вот что скажет: «Легавым – хер, ворам – свободу». Так у него на фалангах замерзших пальцев и выколото – «ЛХВС».

И Олюнин, перекинув ногу на соседнюю лоджию, исчез в ее глубине.


– Где он? – спокойно, словно сидел дома в кресле перед телевизором, спросил Кряжин.

– Я его не вижу, – ответил Сидельников. – Пока в квартиру этажом ниже долбился, он мог скользнуть вправо.

Сложив телефон, Кряжин вышел из квартиры и стал быстро спускаться по лестнице. Сзади за ним поспевал Шустин. Дойдя до пятого этажа, советник развернулся к двери квартиры, на которую указывал капитан, и вжал кнопку звонка до боли в пальце.

Ответом ему была тишина, и он повторил. Результат был тот же.

Эта дверь была даже лучше, чем те четыре на девятом таже. Хозяин, руководствуясь русской пословицей о том количестве раз, что платит скупой, оказался человеком щедрым. Бронированную плиту, безусловно, выбить было можно, но не одним килограммом тротила, и не из косяка, а из дома. Замки «Mottura», у советника у самого дома такой. Но один, а не два. Открывается такой ключом снаружи и изнутри, и если беглец спрятался в этой квартире, воспользовавшись отсутствием хозяев, то ему придется ждать их возвращения.


– Хороший пес, – умолял Олюнин, вжавшись холодным задом в подоконник. – Умный пес... Красивый...

Ментовских волкодавов Миша-Федул повидал немало, десятки шрамов от их зубов украшали низ его туловища, но мастино неаполитано Миша-Федул видел впервые в жизни и ничего хорошего от этого познания не ощущал. Однажды, когда он жил на пустыре на постоянной основе, на глаза ему попалась газета с объявлениями, и он вчитывался в них, представляя, что бы купил себе в первую очередь, окажись у него десять тысяч долларов. Он тогда выбрал съемную квартиру в Марьиной Роще, шифоньер, кровать и телевизор. Остаток пропил бы и потратил на проституток, выбирая среди объявлений «завлекалочки» послаще. Когда же стал высматривать в рубрике «Куплю» потенциального лоха, натолкнулся на объявление, приведшее его в недоумение: «Куплю щенка мастино неаполитано с родословной, не дороже $5000». Опечатка – решил тогда Олюнин. Наверное – $50. Где это видано, чтобы за щенка, хоть и мастино, да хоть и неаполитано, платили столько же, сколько за «девятку» 2002 года?

Но потом он забыл и о шкафе, и об авто. Он увидел объявление Шустина и понял, что это как раз тот случай, когда можно заработать немного, но наверняка.

И сейчас, замерев у балконной двери, он вдруг снова вспомнил это объявление. Он смотрел в эти глаза чайного цвета напротив, даже не опуская головы, гладил рукою тюль, успокаивая собаку, и соглашался с тем, что мужик, давая объявление о покупке щенка этой породы, явно жадничал. $5000 не стоит даже кал, который выделяет это животное.

– Ненавижу собак, – пробормотал Олюнин, думая, как выйти наружу. Менты представлялись ему сейчас куда менее страшными, чем интерьер этой квартиры.

Он сделал шаг назад. Собака придвинулась вперед. Он повиновался и снова вышел с балкона. Собака послушно вернулась на свое место.

Этажом выше послышался знакомый голос. Это говорил, приказывая показаться и сдаться, мент из МУРа. О плане уйти через балкон можно забыть. Оставалась дверь.

Стараясь ни на сантиметр не приближаться к кобелю, Олюнин стал спиной двигаться по периметру комнаты. Если на пути попадалось кресло, он в него садился, если стол – переползал поверху. Собака напряженно разворачивала к нему корпус, и в тот момент, когда он был уже почти в коридоре, раздался проклятый звонок.

«Лучше умереть под домом, чем на клыках этой твари по команде хозяина», – решил Олюнин и снова побрел к балкону. Потом вдруг подумал о том, что хозяину, чтобы попасть в собственную квартиру, незачем звонить. Как бы в подтверждение этой мысли раздался второй звонок. Кажется, это понял и пес, появившийся из прихожей. Олюнин обмер – он стоял посреди комнаты.

«Нужно было ползти до первого этажа»...

Собаке надоело заниматься глупостями, и она припала на передние лапы.

Хвост ее дергался из стороны в сторону, и огромная задница болталась вместе с ним.

«Целится», – понял Миша-Федул.

Мастино дернул головой и прыгнул в сторону, отчего на столе покачнулась ваза. Потом он повторил свой маневр, только в другую сторону. Еще секунда, и он ринулся в прихожую, сбивая по пути куртки с вешалки и расшвыривая в стороны тапки.

Сердце Олюнина едва не выпрыгнуло из груди, когда он услышал этот вой, после чего в проеме двери показалась огромная башка с горящими глазами.

«Сэр Генри умер не от разрыва сердца, – вдруг пришло в голову Олюнину, лучшим другом которого в тюрьмах были книги, – он умер от поноса...»

В зоне собаку могли в любой момент остановить мусора. То есть нужно было лишь чуть-чуть потерпеть. Здесь же ждать милости не от кого. И эти мусора, которые могли помочь, теперь одурачены и найдут его только тогда, когда черная тварь догложет его последнюю кость.

Миша-Федул приоткрыл глаза и увидел невероятное. Пес крутил головой, рычал и держал в пасти исцарапанный зубами, потерявший расцветку, накачанный до отказа футбольный мяч...

Он хотел поиграть с Олюниным...

В футбол, наверное...

Первым делом, убрав от себя слюнявую морду, Олюнин полез в холодильник. Нашел там несколько бутылок, вытянул ту, где плескалась самая прозрачная жидкость, и с удовольствием приложился.

Вскоре собака потеряла к нему интерес. Легла посреди комнаты, положила морду на лапы и маслинами любопытных глаз разглядывала нового в ее жизни человека только тогда, когда тот появлялся в ее поле зрения.

А человек тем временем подошел к двери, посмотрел в «глазок», остался удовлетворен увиденным и проверил замки. Замки были нехорошие. В том смысле, что для хозяина-то лучше и быть не могло: их открыть можно было как снаружи, так и изнутри только ключом, а выломать практически невозможно. Проникнет вор через окно, наберет добра, а выйти не сможет. Прыгать высоковато, а с ценностями, такими как этот телевизор с плазменным экраном или компьютером, – просто глупо. Разве что по мелочовке набрать?

Произведя планомерный осмотр всех комнат и набрав по мелочовке толстую, перетянутую резинкой пачку долларов и с полкило золота, Олюнин выглянул в окно.

Ситуация была пиковая. Задержать его на улице менты не смогли. Поймать в доме – тоже. Поэтому они наверняка организовали засаду перед подъездом и за домом, ожидая его появления. Подумав, Олюнин выбрал из выброшенных на пол вещей добротную кожаную куртку с меховой подстежкой, шапку, джинсы и осенние ботинки. Сменил одежду и даже побрился в ванной. Сколько он ни думал, водя лезвием по давно не бритым скулам, вывод напрашивался только один, и только он был единственным, верным.

Не нужно больше лазать по стенам, подогревая адреналин в крови МУРа. Скоро в квартиру вернется хозяин, и он вряд ли ждет гостей. Его нужно впустить и правильно «принять». Потом выйти из подъезда и вразвалочку пересечь двор. Вряд ли кто-то из преследователей, ориентированных на небритого бомжа в майке, будет останавливать и устанавливать личность хорошо одетого, пахнущего дорогим одеколоном мужчины.

Включать телевизор Олюнин не стал. Нашел на кухне узкий нож для разделки мяса, отточенный, как лезвие, положил на пол и уселся в кресло. Он находился в квартире уже полтора часа.

Ровно в четверть четвертого он заметил, как заволновался огромный, подружившийся с ним пес. Вскинув над лапами огромную морду, он напряг уши и тут же вскочил. Посмотрел в сторону коридора, чуть дернул хвостом.

Олюнин прислушался, после чего готов был поставить на кон все, что у него есть, против утверждения о том, что в подъезд кто-то вошел.

Через неколько секунд в замочной скважине раздался характерный звук вставляемого ключа.

– Какая умная тварь! – восхитился шепотом Олюнин и быстро встал из кресла.

Место, где нужно будет резать барыгу, он определил давно – это выемка в стене гостиной. Хозяин входит в квартиру, продвигается по коридору и останавливается как вкопанный, увидев в квартире следы профессионально выпотрошенной ворами квартиры.

И в этот момент нужно резать. Именно в этот, и ни секундой позже, потому что ровно через секунду хозяин поймет, что вор не мог выйти через дверь, и напряжется. Напряженного человека резать трудно. Олюнину пришлось резать готовых к отражению нападения девчонок, и сейчас он вынужден был признать, что это весьма трудное занятие. Вертятся под руками, крутятся, как выдры в зоопарке. А мужик будет посерьезнее. Набор мясных подуктов в холодильнике свидетельствует о том, что здоровья у него побольше, чем у девочек, да и размер одежды, который Олюнину был чуть великоват, говорил о многом. Так что резать нужно именно сейчас, когда мужик вошел, остановился на пороге и выдавил:

– В душу мать...

Резко взмахнув рукой снизу вверх, Миша-Федул засадил нож для мяса по самую рукоятку в живое, теплое тело. По его расчетам, лезвие должно было пройти под ребрами вверх, не оставив барыге никаких шансов.

Так оно и вышло. На судорожно сжатый кулак, удерживающий рукоятку ножа, хлынул поток горячей лавы, барыга округлил глаза, вытянул губы трубочкой и сделал какой-то смешной шажок назад. Белки его мгновенно налились кровью, лицо покраснело, словно он тужился, и так, на ноже, Олюнин ввел его в гостиную.

– Сявка позорная... – прохрипел барыга и встал на колени.

Еще мгновение, и он повалился лицом на пол.

Удивленный пес вильнул хвостом и подошел к хозяину. Посмотрел на него, на Олюнина, принял это за условия новой игры и лег рядом, вытянув перед собой лапы. И только сейчас Миша-Федул заметил, насколько огромна собака, испугавшая его. Барыга лежал, поджав под себя ноги, и абрис его фигуры был вдвое меньше, чем собаки.

Выдернув из кармана приготовленный платок, Олюнин вытер рукоятку ножа, прошел на кухню, вымыл нож и вставил его в гнездо подставки – там, где он находился раньше. Там же вымыл руки и вытер их полотенцем. Теперь действовать нужно было быстро и решительно.

Забрав из руки барыги ключи от квартиры, Олюнин вышел на площадку, закрыл дверь и спустился пешком до первого этажа, сбросив по пути связку «мальчишек» [14] в мусоропровод. Распахнул дверь, и в лицо ему ударил хоть и холодный, но показавшийся ему горячим луч света. Если этот день закончится так же удачно, как начался, то Олюнин уже сегодня ночью покинет Москву. С такими деньгами, что у него в кармане, можно безбедно жить в Туле, Твери, Костроме или Суздале. Сейчас главное – выбраться за пределы этого Северо-Восточного округа. А там пусть дают свои ориентировки, не привыкать. Эрнест Олюнин сумеет уйти из Московской области.

Глава девятнадцатая

Сивого взяли на выходе из подъезда.

Придя в себя, он долго осматривал комнату, не в силах понять, что происходит. Прикрыв балконную дверь – от холода, несущегося из нее, он и очнулся, – Сивый уселся на стул и стал восстанавливать хронологию недавних событий.

Они с Федулом собрались выпить. Тот пришел, как всегда, неожиданно и, как обычно, не с пустыми руками. Поставили на стол бутылку, Сивый нашел на кухне засохшие огурцы и вдруг вспомнил о кастрюле с капустой, стоящей на балконе.

– Охота была за ней на балкон идти, – недовольно сказал Федул, но пошел.

Едва он прикрыл за собой дверь, какой-то придурок свистнул в дверной «глазок». Сивый решил, что это кто-то из своих, и пошел проверять. Помнит – подошел к двери. Помнит – склонился над «глазком». Больше ничего не помнит.

Непонятно, куда делся Федул. Почему первернут стол и бутылка вдребезги? Вот дела...

Поняв, что напрягать память далее бессмысленно, Сивый оделся и вышел в подъезд. Еще когда запирал замок, услышал, что подъезд сегодняшний резко отличается от подъезда вчерашнего. Непонятный гул несколькими этажами ниже, голоса множества людей. Это очень странно. Решив обойтись без лифта, Сивый прошелся пешком.

И вдруг он увидел нескольких ментов, спасателей и множество соседей из тех, кто всегда находился дома.

Толпились все у дверей квартиры мужика, которого Сивый всегда побаивался. Как-то раз Сивый устроил у себя дома небольшой «бордельеро», поставил на уши весь подъезд, и этот мужик, которого сейчас упаковывали в черный полиэтиленовый мешок, пришел к нему домой. Сивый открыл, спросил: «Че надо?» – и тут же получил в челюсть. На помощь к нему поспешили несколько корешей, но вскоре им потребовалась первая медицинская помощь. А одному, которого этот, которого сносили на носилках вниз, бил дольше всех, едва не потребовалась последняя.

– Что случилось? – шепнул он старушке с третьего этажа и хрустнул во рту семечкой.

– Тимура убили и обокрали. Залезли через балкон и зарезали. Звери какие-то, а не люди...

Озадаченный Сивый посмотрел на происходящее трезвыми глазами, прикинул, что поживиться нечем, и стал спускаться вниз. И вдруг память какими-то волнами стала нагнетать в его сознание воспоминания, каких не было, когда напрягался у себя в квартире.

Пришел Федул... Пошел на балкон... Потом свист...

Он лежит на полу, какой-то козел над ним орет: «Это Миша», перед лицом суетятся какие-то люди...

«Олюнин, – постоянно твердят они... – По лоджиям ушел...»

Сивого пробил пот. Олюнин – это Федул. И он ушел на лоджию за капустой. А потом зачем-то стал уходить от ментов.

Посмотрев еще раз в квартиру убитого Тимура и поймав на себе взгляды мужиков из ГУВД (а как не из ГУВД, если их взгляды Сивый от сотен других отличит сразу!), он поторопился вниз.

Где-то между первым и вторым этажами он плечо в плечо столкнулся с каким-то высоким парнем. Ничего удивительного – пока спускался, он столкнулся плечами с десятком людей, но его никто при этом не узнавал. Сивый хотел пройти мимо, но парень вдруг приказал:

– Стоять, бояться.

– Вы что, товарищ? – удивился Сивый, пряча покрытые зоновскими татуировками руки в карманы куртки. – Вы обознались, товарищ.

Вместо ответа на эту миролюбивую речь тот схватил Сивого за шиворот и поволок вниз. Такое обращение прямо указывало на то, что сейчас бывшего зэка менты заарканят и будут «шить» ему «мокруху» – Тимура, с которым общался Сивый всего один раз и то при весьма пикантных обстоятельствах.

Данное положение вещей Сивого устраивало мало, поэтому он, едва почуяв свежий воздух Химкинского водохранилища, вырвался из цепких рук и побежал по прямой.

Длина этой прямой оказалась не столь велика, как рассчитывал Сивый. На дорогу вышел здоровый мужик лет сорока с небольшим и, едва Сивый поравнялся с ним, хлопнул ладонью по его груди.

От неожиданности Сивый потерял правильный ритм дыхания, когда упал спиной на асфальт – как раз под ноги мужику, понял, что это не от неожиданности. Кислород упрямо отказывался проникать в легкие, потому что они слиплись, как воздушные шарики, из которых выкачали воздух. Сивый изо всех сил тянул воздух водохранилища внутрь, а какая-то неведомая сила выталкивала его обратно.

Стало легче, когда мужик взял его за шиворот и поставил на ноги.

– Где Федул?

– Хотел бы... я сам знать... – в несколько приемов выдавил Сивый.

– Поехали? – миролюбиво сказал мужик.

Сивый качнул головой. Тысячу раз ему это предлагали, и ни разу он от этого не отказался. Быть может, потому и возили? Может, сейчас прокатит?

– А если я не хочу ехать?

– Прищемлю пипиську багажником, и побежишь за машиной.


Когда Сивый понял, во двор какой организации его завозят, у него похолодело сердце. Лучше бы он согласился на второй вариант. Так был хоть какой-то шанс вырваться и убежать, хотя бы и без пиписьки.

В кабинете его усадили на стул напротив стола, кресло за которым тотчас занял соркалетний. Молодой, остановивший его в подъезде, уселся у окна контролировать чайник. Был еще и третий. Если и он сотрудник Генеральной прокуратуры, тогда Сивый – не рецидивист. Ростом с холодильник, в очках, напоминающих водолазную маску, волосы всклокочены...

Лицо на первом портрете Сивый узнал сразу, на втором был запечатлен неизвестный ему мужчина. Желая выглядеть общительным и доброжелательным – ни к чему то есть не причастным, он спросил:

– Это – понятно. А тот кто?

Кряжин долго смотрел на Сивого, потом взглянул на рамку, указанную последней, и сказал:

– Это – президент. А тот, кого вы знать не изволите, – это кто, позвольте вас спросить?

– Генеральный прокурор? – предположил Сивый.

– Где Федул, гражданин Сивушников? У меня нет времени для светских бесед с трижды судимым отморозком, – взглянув на часы, Кряжин сразу дал понять – действительно нет. – Бить вас здесь, конечно, никто не станет, вы напрасно это предполагаете. Но судьбу вашу я изменить в силах. Сообщников убийц девочек в зонах особо не приветствуют.

– Чего-о?! – с наездом выдавил Сивый, впервые на допросе чувствуя себя правым. Для пущей убедительности он покрутил пальцем у виска. – Совсем, что ли?

Кряжин снес этот искренний порыв молча, заполнив возникшую паузу раскуриванием сигареты.

– Олюнин – убийца. Всего шестьдесят минут назад он убил вашего соседа, Тимура Айрапетяна. Кажется, перед тем, как идти резать Айрапетяна и «обносить» его квартиру, Олюнин распивал с вами спиртное? Наталкивает на определенные размышления, вы не находите?

– Вот этого не надо! – вскричал побледневший Сивый. – Я с Олюниным не пил... Мать моя... А зачем его Олюнин?..

По безумному вгляду Сивого было видно, что он действительно не знает за что. Но Кряжин в этом и не сомневался.

– Тебя прямо сейчас в Бутырку сдать или после очной ставки с Олюниным? Я представляю, что он будет говорить, когда МУР поставит перед ним альтернативу – кто кого быстрее оговорит.

На лбу Сивого проступил пот. Его еще колотило от физических и нравственных потрясений, но по относительно ясному взгляду его было видно, что мыслит он вполне рационально. Доказательством тому служили обрывки фраз, которые то и дело вылетали из его полуоткрытого рта.

– Так... Так... Я не при делах, но меня сюда приволокли. Зачем – я не знаю... Клянусь, не знаю. Мне нужно что-то объяснить, но что, начальник?

Удовлетворенный зрелищем, советник качнул головой. Сивому он верил.

– Нужно вспомнить. Все об Олюнине. Меня интересует отрезок времени в полтора последних года. С начала прошлого лета, Сивушников, если вам так будет удобнее вспоминать.

Знал Сивый не много. Неудобства для следствия Кряжина начались в тот момент, когда задержанный, подумав, сказал:

– Федула я знаю около полугода.

Подумав, он огорчил всех еще больше:

– Раз в неделю он приезжает, чтобы выпить. Иногда привозит сам, иногда просит. Насколько мне известно, Федул временами бывает на пустыре за Измайловским, но постоянно там не живет. У меня же он бывает редко, потому что ездить через всю Москву для того, чтобы выпить, неразумно. Однако приезжать нужно, потому что иногда бывает и переночевать нужно, и пожрать, и девку привести... Я не понял – это Олюнин, что ли, тех девчонок порезал?!

Встретив в ответ тишину, он еще с минуту подумал, испросил разрешение у Кряжина закурить его сигарету и стал вспоминать.

Из того, что он еще рассказал, по-настоящему интересного, что имело бы не только отношение к делу, но и наталкивало бы на догадки, было мало. Стараясь оправдать оказанное ему доверие, Сивый болтал без остановки, предполагая, что чем больше он наговорит, тем лучше.

Советник его не перебивал, зная наверняка, что при таком объеме добровольно выдаваемой информации рано или поздно проскользнет слово или фраза, могущая натолкнуть следователя на правильные размышления. Проблема была в том, что Сивый не пытался что-то недоговаривать или лгать, а потому являться объектом применения следственных уловок не мог быть изначально.

– ...он как-то приехал ко мне, кажется, это было в августе. Разложил по столу продукты, выставил две бутылки и попросился переночевать. А мне что, жаль? Остался... Ночью мы сходили еще, и уже под утро у Федула развязался язык. Сказал, что коммерческий киоск подломил, харчей взял, денег... А потом вдруг речь о Борьке Разбоеве зашла. Я слышал о нем пару раз из уст того же Федула. Рассказывал, что Разбоева милиция взяла за убийства девчонок, о которых вся Москва говорит, и скоро будут судить. Меня спьяну интерес разобрал, давай расспрашивать у него, как да что.

– И что он рассказал? – после долгого перерыва сконцентрировал внимание Сивого на главном Кряжин.

Тот затушил третью сигарету, выдул дым и тоскливо посмотрел на стену с портретом неизвестного ему человека.

– То же, что и в газетах писали... Да! – вспомнив что-то, оживился Сивый. – Несколько дней назад случай один забавный произошел. Сижу я дома, вдруг заявляется Федул. Говорит, лоханул какого-то журналиста, и тот его теперь по всей Москве возит за информацию о Разбоеве. На его деньги и выпили. А потом Федул совсем расходился, давай меня расспрашивать, где можно хороших денег заработать. А я на днях афишку видел. Написано: «Возвращение с гастролей заслуженного артиста России Забалуева. Творческий вечер состоится...» Уже не помню, где он должен был состояться, но Забалуева я знаю хорошо, мы с ним в школе вместе учились. Сука был стрра-ашная! Стукач, меня из-за него из комсы поперли. А я возьми да скажи Федулу на пьяную голову, мол, артист есть такой, Забалуев. Так у него денег немерено, и он только что из США вернулся. Так сказал, шутейно. И Федул уехал лохотронить своего журналиста дальше.

Лицо Шустина залила густая краска, а Кряжин согласно покачал головой.

– Молодец, Сивушников. Твоя наводка оказалась кстати. Через час Олюнин вошел в квартиру Забалуева и развел его по второй части сто шестьдесят второй статьи. Поздравляю.

– Не может быть, – помертвел Сивый, только что сдав свое соучастие в тяжком преступлении.

– У Олюнина нож был с собой? – откладывая ненужную тему в долгий ящик, спросил советник.

– Он никогда с ним не расстается. Что, серьезно, что ли? Федул?..

Сидельников вызвал из МУРа оперов, и Сивого доставили на Петровку. Там он более интересен, чем на Большой Дмитровке. Это Кряжин понял сразу, едва дослушал Сивушникова до конца.

– Интересно, Олюнин нашел в квартире Айрапетяна деньги и ценности? – проговорил осовевший от чая и размеренной речи Сивого капитан.

Вопрос был не праздным. Если деньги у Олюнина были, поиск его осложняется. Имея возможность кормиться и передвигаться не только пешим ходом, Миша-Федул становился практически неуязвимым. В кабинете на Большой Дмитровке стали сгущаться тучи от выкуренных сигарет.

Но когда до истечения срока, установленного Ельцом, оставалось полчаса, случилось то, что на языке культурных людей именуется «счастливым случаем», у иностранцев, желающих продемонстрировать окружающим прекрасное знание русского языка – «сбычей мечт», а в преступном мире называется «выстрелом».

За трубкой Сидельников, уже привыкший к роли оператора, потянулся нехотя, машинально. За последние дни он поднимал ее и возвращал на рычаги столько раз, сколько обычно это делает оператор службы информации города.

Тишину служебного кабинета старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжина Ивана Дмитриевича нарушил дежурный по РОВД «Бирюлево» Южного административного округа...


Кровавая одиссея Олюнина завершилась там, где он и не предполагал. На южных окраинах столицы, в тот момент, когда он уже почти выбрался за ее пределы.

На пешеходном переходе через Московскую кольцевую автодорогу его остановил милицейский патруль. Причин тому было две. Во-первых, одному из сержантов, бывшему конвоиру колонии строгого режима, не понравилось, как пешеход передвигался. Он шел быстрым шагом вразвалочку, опустив руки в карманы и низко опустив голову. На каждого встречного пешеход бросал пронзительный взгляд, после чего тут же опускал глаза под ноги. Так возвращается с работ в середине строя заключенный.

Бывшие зэки сидят не как другие люди, курят не как остальные и ходят так, как ходили весь срок за колючей проволокой. Предложи такому человеку расположиться на траве во время пикника, и он тотчас сделает то, что сразу покажется неудобным остальным участникам: он не ляжет на траву, не встанет на колени, а присядет на корточки, опершись на полную стопу, и положит на колени руки.

Второй причиной, по которой у человека следовало обязательно проверить документы, был размер вещей, в которые он был одет. Водя по толпе ленивым взглядом, странностей не обнаружить. Истину видит лишь тот, кто ее ищет. И, если антропометрические данные человека обязывают носить его вещи пятидесятого размера, то должен быть какой-то мотив, руководствуясь которым он будет носить вещи пятьдесят второго размера. Некоторые таким образом пытаются увеличить ширину плеч. Нет ничего странного в том, что пешеход нес на плечах куртку на размер большую. Но зачем ему нести брюки пятьдесят второго размера, если для задницы его впору будет опять-таки пятидесятый?

Тот, кто не направлен на патрулирование улиц с конкретными целями, такой нюанс вправе не заметить. Но когда эти нюансы в силу служебного опыта и наблюдательности милиционеров превращаются в факты, требующие объяснений, то пешехода обязательно остановят.

– Старший сержант Хорошев, – представился бывший конвоир, отсекая от толпы нужное ему лицо. – Предъявите документы, пожалуйста.

– А что случилось? – миролюбиво поинтересовался Олюнин, проникая рукой во внутренний карман куртки.

Сержант тотчас вонзил в его руку взгляд, потому что точно знал, что ему нужно выяснить. С карманом Федул возился долго, чем тотчас уверил милиционера в правоте подозрений. В своей куртке карман, как правило, находится быстро.

– Ничего не случилось, – ответил сержант, протягивая руку за паспортом. – Мы проверяем у вас документы.

Посмотрев на эту руку, Олюнин сделал озабоченное лицо.

– Вот незадача... Я оставил документы дома, на Россошанской. Но, если хотите, мы поедем туда, и я вам покажу.

– Вы что, не слишком торопитесь? – заканчивая копать подозрительному типу психологическую яму, поинтересовался сержант.

– Очень, – облегченно вздохнул Федул. – Я ужасно тороплюсь.

– Тогда зачем вы предлагаете ехать к вам домой?

Олюнин покрутил головой и поморщился. Действительно, незадача. Не хватало еще быть задержанным таким вот образом. Сердце в груди его стало биться чуть ритмичнее.

– Ребята, я на самом деле тороплюсь. Вы исполняете свой долг в опасных для жизни и здоровья условиях, поэтому я, как налогоплательщик, готов компенсировать вам издержки. Этого хватит?

Сержант посмотрел на купюру. С нее со своей саркастической усмешкой, напоминающей улыбку Джоконды, смотрел Бенджамин Франклин.

– Да, этого нам вполне достаточно, – сказал сержант и защелкнул на протянутой руке браслет наручников.

Второй сержант опоздал на секунду. Именно этой секунды Олюнину хватило на то, чтобы вырвать второй браслет из руки сержанта и ударить его головой в лицо.

Шапки слетели с обоих, и Олюнин, расталкивая в стороны прохожих, ринулся на противоположную Южному округу сторону перехода.

– Возьми его! – рявкнул сержант, стараясь унять льющуюся, как из крана, кровь.

Все закончилось в нескольких метрах у конца перехода. Не рассчитав скорости, Олюнин врезался в молодую женщину, держащую на руках ребенка. Поймав его в последний момент, та громко закричала, и это был скорее шок, чем призыв к мужу защитить их с дитем от обидчика. Но мужчине не нужен был этот крик. Настигнув Олюнина быстрее, чем сержант, он повалил его на чищенный ото льда асфальт и стал бить по лицу, груди, скулам так, как не бил никогда и никого в жизни.

Через четверть часа Олюнин был доставлен в дежурную часть РОВД «Бирюлево», где при досмотре у него были обнаружены золотые изделия и деньги в долларах США общей суммой в одиннадцать с половиной тысяч. Это был первый взнос управляющего банка «Ориентир» за «крышу», любезно предоставленную Тимуром Айрапетяном.

А в трусах пока еще не установленного гражданина был обнаружен паспорт, который гражданин так упорно искал в кармане куртки, после чего гражданин был мгновенно установлен.

Дежурный помнил ориентировки, переданные ему из различных ведомств, но ему был неизвестен номер телефона следователя Кряжина. Поэтому он еще минуту потратил на поиск в справочнике нужных семи цифр.

Трубку поднял оперуполномоченный МУРа Сидельников, но дежурный об этом не узнает. Он просто передаст информацию, выслушает слова благодарности и приказ: поместить Олюнина в камеру и ждать прибытия следственной группы из Генеральной прокуратуры.

– Мне очень хочется посмотреть на этого Олюнина, – признался Сидельников, накидывая на плечи куртку.


Такая возможность ему представилась через двадцать минут, когда черная «Волга» с прокурорскими номерами припарковалась у небольшого здания с табличкой: «МВД РФ. РОВД «Бирюлево».

– Нуте-с, – молвил Кряжин, внося в дежурное помещение влажную холодную свежесть. – Где тут мой кровавый стайер?

Пока помощник выводил из камеры Мишу-Федула, советник расстегнул куртку и снял шапку. Помещение было теплым, в камерах, наверное, было еще теплее, поэтому, когда он увидел задержанного, появившегося на свет из одиночки, не удивился – лицо его было в потеках пота, влажные волосы торчали в разные стороны.

Внешне он напомнил Сидельникову Шустина трое суток назад. Разница была лишь в глазах. У репортера они светились страхом. В глазах Олюнина царила откровенная досада.

Советник почему-то развеселился, стал рассказывать майору анекдоты, курить и при этом взгляд его не сходил с лица Федула. Наговорившись вдоволь, Кряжин придвинул стул и сел напротив предприимчивого бомжа из «серпентария».

Улыбка не сходила с его лица и тогда, когда предмет разговора не предполагал иронии:

– Вы, гражданин Олюнин, как я уже не раз имел возможность убедиться, человек ловкий и сообразительный. А потому разговаривать на какую-то одну заскорузлую тему, как то – разбой на Знаменке, с моей стороны было бы наивно...

– А что случилось на Знаменке? – насторожился Олюнин.

Шустин фыркнул, Кряжин расслабленно поморгал.

– Вы узнаете этого человека? – советник посмотрел в сторону репортера.

– Этого... – Миша-Федул долго всматривался в раскрасневшееся лицо через щелки прищуренных глаз. Казалось, это будет длиться вечно. Но вдруг он взметнулся, подбежал к Шустину и схватил его обеими руками за горло.

Кряжин даже не шелохнулся, а опешивший от такого демарша Сидельников вскочил и обхватил Федула за шею. В шее что-то хрустнуло, Федул взвыл и вернул Шустину волю.

– Я вспомнил, – тяжело дыша, буркнул Олюнин. – Этот гад сестру понудил жениться, а потом бросил с двумя детьми.

– Какую!.. – заверещал репортер, и лицо его покрылось пятнами свекольного цвета. – Какую сестг’у?! Этот негодяй вовлек меня в пг’еступление, Иван Дмитг’иевич!.. Аг’естуйте его немедленно! Я готов дать показания, клянусь!..

Помощник дежурного вышел из своего закутка с палкой в руке и стал оглядывать помещение, выбирая жертву. Первым ему на глаза попался репортер, заканчивающий свою речь, однако Сидельников своевременно вмешался и указал глазами на следователя: «Когда он скажет, тогда войдешь!»

Кряжину к развитию событий, подобных этому, было не привыкать. «Крутить луну» способны лишь особо одаренные, и Олюнина можно было отнести к этой категории не задумываясь. Те, у кого нет внутри стерженька, «сдуваются» при одном только виде формы с погонами, понаглее начинают косить под недоразвитую личность. И лишь самые опытные ступают на тропу неповиновения правде посредством импровизаций, как самый трудный путь их борьбы с правоохранительными органами.

Был у капитана Немо слуга по имени Консель, и он знал названия всех рыб без исключения, потому как постоянно находился при научных трудах своего хозяина. Но он ни разу не мог назвать увиденную рыбу, ибо в трудах хозяина не было и не могло быть фотографий.

Разрыв между практикой и теорией налицо в поведении лиц, подобных Олюнину. Никогда в жизни не держа в руках учебника по формальной логике, они используют принцип «подмены аргумента» с легкостью, коей позавидовал бы преуспевающий аспирант. На арго простолюдинов это тоже называется «врубать дуру».

– Мы выйдем отсюда, – зловеще пообещал сгорающему от возмущения Шустину Олюнин. – И я расскажу тебе, как живут твои сыновья – Сашеньке семь лет, Коленьке – девять. Как сестра моя – жена твоя – в нищете прозябает, как ребятишкам денег на учебники не хватает – «Ботанику» пополам делят! Я тебе расскажу. И приведу в дом, который ты восемь лет назад оставил. Мерзавец.

Шустин беспомощно вращал яблоками глаз и махал перед собой руками, словно немой. Наконец его прорвало:

– Я убью этого негодяя!! Иван Дмитг’иевич, остановите это! Я к вам как гг’ажданин обг’ащаюсь! Ос-та-но-вите!

– Держите себя в руках, – поморщился Кряжин. – Как ребенок, ей-богу... Если вы восемь лет назад своих детей оставили, Шустин, то как одному из них семь лет может быть? И как ученики первого и третьего классов могут учиться по одному учебнику ботаники?

Шустин похлопал ресницами и сказал, что все это для него настолько неожиданно, что... Словом, он поражен наблюдательностью следователя.

– Гражданин Олюнин весьма неглупый человек, но при этом совершенно необразованный, – продолжал объяснять советник. – Он бы в мошенники пошел, но там его самого без штанов оставят, потому что никто не будет иметь дело с человеком, не знающим, что ботанику начинают изучать только в пятом классе средней школы. Это свидетельствует о том, что человек имеет максимум четырехлетнее образование. Как вариант – не имеет и оного. А так все, конечно, абсолютно правдоподобно. – Кряжин показал руками, что именно: – И вот это – «в нищете прозябает», и это – «в дом приведу».

Шустину в голову не приходило, что эти фразы можно точно изобразить пассами рук.

– Станиславский сломал бы в восторге пенсне и закричал: «Верю!» Но я не Станиславский. На видеомагнитофоне из квартиры артиста остались отпечатки пальцев преступника, и наши криминалисты, отождествив их с личностью, дали однозначный ответ: они принадлежат гражданину Олюнину, однажды отбывавшему наказание в исправительно-трудовом учреждении под Вологдой и еще один раз – под Хабаровском.

Олюнин снова стал щуриться, и Кряжин понял – сейчас тот извинится за свою нечаянную промашку, но не перед Шустиным. И вспомнит, что репортер задолжал ему полтинник за прошлую выпивку.

– Олюнин. Олюнин! – предупредительно воскликнул он. – Это пустое. Лучше поговорим о делах. У артиста сотрясение мозга и нервный стресс после удара газовым ключом по голове. Как всякий артист, он желает видеть, как вас поведут на расстрел и как вы будете падать после залпа. Я могу предоставить ему эту возможность даже в нескольких дублях.

Прихватив воротник его куртки, чего никто не ожидал от увальня Кряжина, он резко подтянул Олюнина вместе со стулом.

– Сделка.

Миша-Федул шмыгнул носом и посмотрел мимо советника.

– Условия?

– Разбой переквалифицируется на грабеж. Я получаю информацию по Разбоеву.

– Что-то я не пойму тебя, начальник, – пробормотал Олюнин. – То ты забываешь о разбое, то о разбое информацию получить хочешь. А на хрена, спрашивается, тебе информация, если ты о ней собираешься забывать?

– Я о Борисе Разбоеве. Почему он на киче – ты знаешь. Информация должна быть правдивой и на эту тему. Все, что знаешь. И не тупи, – предупредил Кряжин, – иначе дороже выйдет. И разбой легко переквалифицируется в убийство.

– А что, Забалуев умер? – усмехнулся Олюнин.

– Разве я называл фамилию потерпевшего? – подобрел советник. – Один – ноль.

Федул насупился и попросил сигарету. Кряжин дал. И сам же, давясь от смеха, щелкнул зажигалкой.

– Федул, Федул... Бестолковка стоеросовая... С кем ты в дурачка подкидного катать собрался? Если надо, артист умрет. Он – слуга искусства. Искусство служит народу. А народ требует хлеба и зрелищ. Снабжать массы хлебом не моя обязанность, но зрелище гарантирую запоминающееся и яркое: Забалуев ляжет, а Олюнин сядет.

Пожевав губами, Миша-Федул сухо сплюнул на пол.

– От вас, мать-перемать, все, что угодно, ждать можно, – процедил он тихо и презрительно. – Но я не испугался, конечно. Я от души. От осознания, так сказать, и благородства: давай бумагу.

– А сможешь? – усомнился Кряжин.

– Не одних вас в институтах учили.


кряжину

хочу добровольно передать следователю кряжину следующую информацию. По существу заданых вопросов хочу пояснить следующее...


– Еще раз мою фамилию напишешь с маленькой буквы – сделка отменяется, – предупредил, заглядывая через плечо, советник. – И пора уже к делу переходить.


...разбоева борьку я знаю примерно 3 года. Последний раз видел его примерно 10 месяцев назад в тот день когда его посадили. Он пришел на пустырь с бутылкой водки и сказал что хочет видеть свою жену маришу. Там он жил с гейсом. Стерва оставила его без женской ласки и борька постепенно сходил с ума от безна (зачеркнуто) безот (зачеркнуто) без сэкса. Это он сам мне рассказывал когда был пьяным. В тот день 22 февраля он был психован говорил что хочет вернутся к нормальной жизни и завязать с пьянками. В обед он ушел и больше его я не видел до самого вечера. Но в восемь часов вечера на пустырь пришел толян иванов и пригласил меня к себе на елагинский проспект. Мы прошли пешком через весь парк и около десяти подошли к его дому. А за пять минут до этого я видел борьку. Он сидел на лавочке на елагинском проспекте и мне показалось что он сильно бухой. Мы с толяном прошли в метре от него и толян мне еще сказал смотри умер что ли. Глаза у борьки были стеклянными а лицо горело. Я сказал толяну ты идиот разве может розовый пацан быть мертвым. Он просто устал. А наутро мне на пустыре сказали что борьку дома взяли мус (зачеркнуто) милиционеры. Более ничего сообщить не могу. Написано собственно. Ручно. олюнин.


– А где живет этот Толян? – прочитав, Кряжин стал укладывать лист в папку. На лице его была задумчивость. Недавнее ироническое настроение исчезло.

– Я же говорю – на Елагинском проспекте, – поспешил объяснить Миша-Федул. – Не вру – гадом буду.

– Смотри, накаркаешь, – угрюмо добавил Сидельников. Для Кряжина пояснил: – Это в двух шагах от пруда. Водоем, а вокруг – аллея. Красивое место. Мы туда в прошлом году Шарагина бабой заманили и взяли.

– Ладно, – пробормотал советник, застегивая папку. – Вначале было слово, – и посмотрел на Олюнина. – Потом было дело. С Забалуевым, думаю, я вопрос решу.

Олюнин благодарно кивнул головой, начиная теряться в догадках, из каких соображений Генеральная прокуратура бросила все свои дела с олигархами и терроризмом, переключившись на квартирные разбои.

– Но вот что делать с девочкой, убитой за Музеем Вооруженных сил? Как быть с другой потерпевшей, оставшейся в живых? И я совсем теряюсь в догадках, как поступить с Тимуром Айрапетяном, зарезанным на Парусном проспекте.

Олюнин смотрел на него долго, словно усмехаясь, потом решил все-таки снизойти до ответа. Причем ответ этот был дан в такой форме, которая никогда не избирается умными людьми в беседе со следователями-профессионалами.

– А зачем мне это нужно знать? Уж не хотите ли вы и этих двух девчонок с чуркой на меня повесить?

– Я разве говорил, что Айрапетян – «чурка»?

– А что, институт для этого закончить нужно? – огрызнулся Олюнин, который уже начал догадываться, что самое страшное только начинается.

Кряжин молча вынул из папки три чистых листа бумаги.

– Этот – для объяснений по факту нападений на девушку двадцать четвертого декабря в Северо-Западном округе. Этот – по факту убийства девушки за Музеем Вооруженных сил двадцать пятого. Этот – по факту убийства Айрапетяна на Парусном проспекте. Можешь приступать.

Олюнин посмотрел на листы, набрал в рот слюны, перегнулся через стол и плюнул на них, стараясь попасть на все одновременно.

Пожевав губами, советник вынул из кармана платок и столкнул листы на пол.

– Потом поднимешь. И сопли свои с них сотрешь.

– Мусора сотрут, – лицо Олюнина горело огнем, он был похож на невменяемого.

– Посмотрим, – глубокомысленно изрек Кряжин. – А пока информация для размышлений. Ты знаешь, кто такой Айрапетян?

Шустин, который с каждым часом молчал все больше и уходил в себя все чаще, посмотрел на капитана: а он знает? Шустин вот, к примеру, нет. На лице Сидельникова таилось спокойствие, которого не было все эти дни. Репортера это настораживало, быть может, именно это и было причиной того, что он замыкался в себе.

– Знать не хочу, – проскрипел Олюнин. Ему очень хотелось курить, но теперь для него табачный источник иссяк.

– Тогда я расскажу. Тимур Айрапетян, или просто Тима, – вор в законе старых кровей. Не мне объяснять тебе, что это значит. Но я объясню для присутствующих. Айрапетян строго чтит, теперь уже – чтил, воровские понятия. Не связывал себя узами брака, не имел детей. Не служил в армии и не состоял ни в пионерах, ни в комсомольцах. Ни дня нигде не работал и никогда в жизни не заполнял налоговые декларации. Садился тогда, когда того требовали интересы дела, а не по пьяни и не по отмороженности, и все статьи в его послужном списке – ислючительно 144 и 158. Тима был «вором» настоящим, он не купил «корону» за бабки, а это значит, что он имеет, теперь уже – имел, невероятный авторитет в преступном мире России...

У Федула дрогнула рука, и Шустин, обратив на это внимание, машинально посмотрел на его лицо. Посмотрел – и не поверил своим глазам. Сквозь загрубевшую на ветру кожу проступала мертвенная бледность, хотя еще мгновение назад на щеках Олюнина пылал пожар.

– Так вот, это значит, – рассматривая Федула, молвил советник, – что теперь твоя жизнь раскололась на две половины. До того момента, когда я объявлю всему блатному миру имя убийцы Айрапетяна, и после этого. Они бы нашли убийцу сами, не полагаясь на органы. Так они всегда и делают. Но имя мое, Олюнин, – гарантия качества. Брэнд. Зачем искать сейчас? Когда Кряжин скажет: убийца Айрапетяна – не Олюнин, тогда и нужно ударяться в поиски.

Шустин был немало удивлен, когда увидел Олюнина, опустившегося перед Кряжиным на колени и собирающего заплеванные листы. Когда он в следующий момент появился над столешницей, на лице его не было и следа того презрения, коим светилось оно до монолога советника.

– Я все помню, гражданин следователь. У меня хорошая память, – плебейски лепетал Олюнин, вытирая рукавом листы. – Я и о лесопарке расскажу, где у девочки сумочку отобрал, и о другой девочке, за музеем... Я все напишу подробно. Но Айрапетяна не возьму. Хоть режьте здесь – не возьму! – слюна вновь вылетела из его рта, но на этот раз осталась на подбородке.

Кряжин понимающе покачал головой.

– Олюнин, а как насчет шести девочек перед этим?

Взоры всех, кто находился в дежурной части, обратились к советнику.

Олюнин замер, в глазах его появилось то выражение, которое бывает в глазах антилопы, которую ухватил за горло лев.

– Шести девочек?.. – этого никто не слышал, но все догадались по движению его губ.

– Это же вы убили их, Олюнин.

– Да...

– Жить хочешь? – тихо спросил советник.

– Очень.

– И в обмен на труп Айрапетяна готов взять на себя шесть трупов?

Серо-зеленая тень пробежалась по скулам Федула, и он, разгладив рукой бумагу, попросил у Кряжина ручку.

– Ничего... Все может произойти. Казнь отменили, может, и пожизненное отменят... А не отменят, так через двадцать пять лет прошение о помиловании напишу. Не может быть, чтобы отказали... Нелюди, что ли...

Опустив голову, советник долго сидел, молчал. Потом, встряхнувшись, обернулся к Шустину:

– Я вам обещал? Обещал продемонстировать, как человек добровольно прощается с этим миром только для того, чтобы продолжать есть, читать, видеть небо и видеть сны? Капитан Сидельников! – Крик этот прошелся по всему дежурному помещению и вытолкнул муровца из ряда кресел, непонятным образом переместившихся из кинотеатра в дежурную часть РОВД. – Наденьте на убийцу наручники.

– А как же... писать?.. – взмолился Олюнин.

– Вы можете продолжать, – разрешил Кряжин, чем ввел в тупик всех, кроме Сидельникова, который уверенно прошел к Шустину и двумя четкими клацающими движениями исполнил распоряжение следователя.

Глава двадцатая

– Вы с ума сошли? – беззвучно, роняя на пол шапку, выдавил репортер. Понимая, что ответа на этот вопрос от Сидельникова ему не добиться, тот обратил взор в сторону советника и уже совершенно отчетливо прокричал: – Что он делает, следователь?!

Казалось, ответа ждал не только он. Дежурный, его помощник, все, за исключением муровца, смотрели на Кряжина, ожидая его пояснений.

– Я готовлю для вас сенсационный репортаж и окончание эссе о моей деятельности.

– Вы больной человек, Кг’яжин! – вспыхнул журналист. – Я знаю, что вы любитель эффектных сцен, но нельзя же пег’ебиг’ать столь по-кг’упному? Уж не пытаетесь ли вы убедить весь миг’ в том, что убийца шести московских девушек непг’еменно я?!

Советник поморщился, вынул из пачки последнюю сигарету и уставился на окончательно обезумевшего Олюнина долгим взглядом.

– Ты почему не пишешь, живодер?

Спохватившись, Олюнин принялся рисовать какие-то каракули на бумаге, однако теперь было уже ясно, что всем его вниманием завладело происходящее вне его зоны ответственности.

– Вот вы утверждаете, Шустин, что я больной человек, – буркнул Кряжин. – А между тем я никогда не задавался целью делать красивые сцены за счет других. Тем более – за счет человеческих жизней. Специалистом в этой области являетесь вы, и в этой связи возникает вопрос: кто из нас болен?

Шустин вышел из себя. Он кричал, что сожалеет о той минуте, когда доверил свою жизнь такому карьеристу, как Кряжин. Что он, Шустин, добрый и наивный человек, поддавшийся на уловки старого прокурорского лиса, у которого нет ничего, помимо гордыни, не соответствующей его достоинствам. Он лишил его свободы тогда, сейчас же хочет забрать у Шустина всю жизнь.

– Вы закончили, репортер? – спросил советник, и Шустин замолчал. Наверное, из-за того, что Кряжин так его не называл еще ни разу. – Я ведь не собираюсь ставить вас в согбенном положении со спущенными штанами перед Фемидой. Она ведь слепа, глуха и мертва, не так ли? Тем более, она баба. Вероятно, от этого и все проблемы. Вероятно, если бы на роль бога правосудия был избран, скажем, Аполлон, то у подобных вам поубавилось бы желания тешить свое закомплексованное тщеславие за счет человеческих жизней. Вы забыли, что я кандидат наук, защищавший диссертацию на тему о маниакально ориентированных личностях? Так вот, со всею ответственностью я заявляю, что из всех троих, попавших в поле моего зрения за эти три недели, я увидел только одного маньяка. Это не вы, Олюнин...

Миша-Федул обмяк и продолжил рисовать каракули.

– И не вы, Шустин. Это бедняга Разбоев, который сейчас волею судеб безопасен только потому, что находитя в состоянии растения.

– Спасибо и на том, – осклабился репортер, лицо которого стало неравномерно покрываться бурыми пятнами.

– Но не Разбоев убивал тех шестерых девочек. Однако и он не безгрешен. В ту ночь, когда была убита последняя из шестерых жертв, в Восточном округе была убита еще одна женщина, – вынув из папки примятый лист, на котором виднелась принтерная печать, советник положил его перед собой и, не стесняясь никого, вынул из кармана очки. – Это ориентировка за двадцать третье февраля сего года, я попросил ГУВД прислать мне сводку всех происшествий за те сутки. Женщина была убита зверски. Убита и изнасилована. Именно она и стала жертвой маньяка Разбоева, но случилось это не в Измайловском лесопарке, а в Измайловском парке культуры и отдыха, в трехстах метрах от того места, где была убита последняя из шести девочек.

– Ничего не понимаю, – тихо признался дежурный, потрясенный не меньше остальных.

– Эта женщина не вписывалась в общий рисунок, майор, – улыбнулся Кряжин, – поэтому никто и не привязывал ее к деяниям «московского потрошителя». Ей сорок лет, она замужем, и ей домой по ее мобильному телефону убийца не звонил. Да и характер нанесенных телесных повреждений никак не ограничивался двумя ударами ножа. Единственное, чем она была схожа с девочками, это светлые волосы.

– Почему же он ее убил? – встрял в разговор тот, кого сейчас должны были занимать не мотивы действий Разбоева, а собственная участь – Олюнин. Почувствовав на шее железную хватку капитана, заставившую его согнуться и упереться лбом в собственные письменные показания, Миша-Федул вновь схватил ручку.

– Имя убитой – Моргун Марина Касьяновна. Ее девичья фамилия – Заславская, и ничего особенного, полезного для следствия, в биографии этой женщины нет. За исключением одного факта, проверить который ни сыскная служба, ни следствие не сочли нужным. А ведь именно этот факт расставляет все по своим местам и мгновенно определяет приоритеты. Разве не изменилось бы многое, узнай следователь Вагайцев, что фамилия женщины до второго брака была Разбоева?

В дежурном помещении наступила тишина, лишь Шустин усмехнулся, посмотрел под ноги и покрутил головой, словно досадуя, что ему приходится иметь дело с такими идиотами.

– Шустин, я не собираюсь предъявлять вам обвинение на одних своих догадках. Я собираюсь показать всему миру – чего вы, собственно, и хотели – факты.

Начнем с того, что вся одежда Разбоева на момент задержания была залита кровью. Последнее убийство было совершено в феврале, и следователь обязан был обратить внимание на то, что вся кровь должна была впитываться в одежду жертвы. Раз так, то Разбоев не мог ею испачкаться с ног до головы. А между тем именно в таком виде его застали оперативники МУРа в его квартире.

– Но он ложился на них... – пробормотал майор.

– Он не ложился на них! – воскликнул Кряжин. – Убийца не насиловал жертв. Единственная потерпевшая, которая в момент нападения подверглась насилию, была Разбоева. Сперма в теле первой девушки – не убийцы, а ныне здравствующего ее парня Саши, с коим я имел откровенный разговор. Нападавший очень хотел, чтобы следствие поверило в то, что насилие было, и он добился того. Но ему не удалось заставить поверить в это меня. Двадцать третьего февраля я отказался от идеи поехать на встречу «Динамо» с «Северсталью» только по той причине, что на улице был чудовищный по меркам Москвы мороз. Три недели назад я, проверяя свою память, сделал запрос в Гидрометцентр, и оттуда мне пришел ответ, подтверждающий, что с памятью у меня пока все ладно. В ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля был мороз тридцать четыре градуса с ветром двенадцать метров в секунду. Я предлагаю любому из вас вступить в интимные отношения с женщиной на природе в таких условиях. Что скажешь, сержант?

Помощник виновато улыбнулся:

– Я потерплю.

– И будешь прав, – согласился с ним Кряжин. – Маньяки – весьма расчетливые люди. Каждый свой шаг они просчитывают, ориентируясь на возможные проблемы и форсмажорные обстоятельства. Именно по этой причине их так трудно разыскивать. Неужели убийца, зная, чем ему придется жертвовать, пошел бы в лес за женщиной, чтобы изнасиловать? Между тем преступление было доведено до конца, и его последствия ничем не отличались от предыдущих. Для меня это прямо указывает на то, что убийца шел убивать, надеясь на случайную прохожую и то, что в такой мороз не будет свидетелей даже поодаль. Однако на месте все признаки совершенного преступления, при этом следствие утверждает, что изнасилование состоялось в презервативе, как и предыдущие четыре. Ребята, кто-нибудь из вас надевал презерватив при температуре минус тридцать четыре с ветром в двенадцать метров? В лучшем случае уже через минуту вы будете иметь обмороженный член между ног и надутый воздушный шарик в руках.

Олюнин глухо хохотнул, получил затрещину от капитана и снова вернулся к письменным объяснениям.

– Таким образом, для меня очевидно главное. Убийца хотел, чтобы все признали изнасилование, хотя ему было нужно только убийство. Это не вписывается в линию поведения маниакально озабоченных лиц – такие действия направлены на понуждение следствия переквалифицировать состав преступления. Маньяку это не нужно. Он мстит цивилизации за собственную неполноценность, нанося обществу еще больший ущерб, чем оно причинило ему. Значит, убийца – НЕ МАНЬЯК.

Последние слова Кряжин произнес особенно рельефно, выделил голосом.

– Вы большой узкий специалист по фог’мированию у людей устойчивого необоснованного подозг’ения, – заметил, разглаживая на брюках складку, Шустин. – Но не идиот ли вы в широком смысле слова?

– Подменяете аргументы, Шустин, – усмехнулся советник. – С формальной логикой у вас действительно полный порядок. Я на самом деле формирую у людей подозрение. Но делаю это для того, чтобы оно переросло у них в уверенность, и делаю это в самом широком смысле этого слова. Попробую это доказать.

Кряжин выудил из папки несколько листов бумаги и разложил их перед собой.

– Давайте вспомним хронологию телефонных переговоров убийцы с матерями жертв. Для пущей уверенности я отксерокопировал их в нескольких экземплярах. Вы знаете такой метод работы, Шустин? Вряд ли. Так я расскажу вам о нем. Если не можете найти в документе истину, о существовании которой подозреваете, сделайте несколько копий и положите рядом. Я называю это методом «ассоциативного сравнительного анализа». Коль скоро у меня несколько распечаток, то я предлагаю каждому по одной. Кто хочет – подходите...

Такое в дежурной части этого райотдела происходило впервые, поэтому быть участниками странного следственного эксперимента Кряжина вызвались майор-дежурный и его помощник.

– Хотели аудитории? – спросил Кряжин у Шустина. – Получите ее, – и развернулся к милиционерам. – Текста мало, поэтому взгляните на него, сравните каждый разговор и ответьте на простой вопрос: что в речах убийцы вам кажется странным?

– Он ненавидит женщин, – поджав губы, словно сожалея о глупости абонента, сказал помощник.

– И одна из них испортила ему всю жизнь, – добавил майор. – Да только таких пол-Москвы, наверное.

– Это все? – ничуть не удивляясь, поинтересовался советник.

Милиционеры пожали плечами. Диалоги действительно коротки. Много одинаковых вопросов, на которые следуют одинаковые по содержанию ответы.

– Тогда я обращу ваше внимание на одну интересную деталь, – он расправил плечи, бросив пронзительный взгляд в сторону Шустина. Тот сидел молча, и по поведению его следовало понять, что речь идет вовсе не о нем. – Может ли такое быть, чтобы ни в одном из разговоров убийца не использовал слова, имеющие букву «р»?

Майор посмотрел на свой текст, сдвинул брови и тут же направился к сержанту для сверки текста.

– Вот это я и называю методом «ассоциативного сравнительного анализа», – улыбнулся советник. – Нигде, ни в одной фразе преступник не произнес букву «р». Взгляните внимательнее:

«– Тимур? – Не он», – убийца имя не повторяет, он использует подходящие слова. «Но он мне обязан за то, что эта сучка Жанна никогда не похитит его юность», – и ни одной буквы «р».

«– А кто это?Тот, кому мужчина вашей Инги останется должным на всю жизнь», – и снова обошлось без тяжелой для убийцы буквы.

«– Алена, твои ночные вылазки без предупреждения становятся невыносимы!» – «Я не Алена. Я спаситель того, кто хотел связать с ней свою жизнь», – и преступник вновь использует всего тридцать звучащих в русском языке букв вместо тридцати одной.

И наконец последний разговор:

«– Не надейся, что на этот раз отец ничего не узнает! Завтра он придет с работы и узнает, как его дочь проживает дни подготовки к экзаменам! Ты слышишь меня? Ты слышишь?! Сабрина, твои детские выходки совершенно неуместны», – возмущается мать.

«– Это не ваша дочь», – произносит убийца, зная, что имя Сабрина произнести правильно ему не удастся.

«– Витя?» – предполагает женщина, имея в виду парня девушки, и на этот раз преступник готов назвать имя, так как оно «безопасно», в нем нет буквы «р».

« – И не Витя», – говорит он, убеждая мать в том, что он всего лишь его ангел-хранитель.

– Я знаю одного человека, который легко обходится в своей речи без треклятой буквы. Он учился говорить без нее годы. Тренировался перед зеркалом, оттачивая свою речь, дабы потом, перед камерой, выглядеть так, как остальные репортеры, только во сто крат лучше, ярче. Хотя и без буквы «р».

Да и мотив убийства в телефонных переговорах избран безошибочно. Поди найди того, кому баба жизнь испортила. Да таких действительно чуть не пол-Москвы! Верно я говорю, майор?

За все время нашего общения вы ошиблись трижды, Шустин. Первую ошибку вы исправили, вторая сыграла с вами роковую роль, а о третьей вы даже не догадываетесь. В четвертый, и последний, раз ошибетесь, когда я закончу рассказывать вам о ваших чудовищных злодеяниях.

– Не слишком ли вы самонадеянны? – рассмеялся Шустин.

– Посмотрим, – помолчав, ответил Кряжин, и Олюнин, услышав знакомое слово, посмотрел сначала на советника, потом на Шустина. – Давая мне объяснение в кабинете на Большой Дмитровке и стараясь уверить меня в вине Разбоева, вы упомянули Гейса, который якобы поведал вам доказательства отсутствия алиби у Разбоева. Вы рассуждали правильно. У следователя уже имеется пятнадцать томов уголовного дела, напичканных экспертизами и прочей сволочью, способной усадить Разбоева за решетку до конца жизни. Мешает лишь мое сомнение в правильности этого шага. А потому нужно постепенно заставлять меня сомневаться в собственной версии, склоняя чашу весов к версии Вагайцева.

Так появился «лжесвидетель» Гейс. Упоминая его в своем объяснении, вы вряд ли думали, что такая фигура, как старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, снизойдет до посещения пустыря для общения с такой личностью, как Гейс. Скорее – поручит МУРу доставить фигуранта в прокуратуру. А пока МУР седлает да запрягает, вы спокойно проберетесь на пустырь и покончите со свидетелем. И получится, как в том анекдоте – ложечки нашлись, но неприятный осадок на душе все равно остался. Так и здесь – с Гейсом Кряжину поговорить не удастся, но впечатления от рассказа Шустина в нем будут жить. Но я вас опередил. Оставил с собой, но вовсе не так, как вы предполагали. Я вас оставил с собой в абсолютном смысле слова и велел ехать на пустырь.

И тут вы порядком переполошились – я видел это на вашем лице, и лицо ваше было лучшим доказательством того, что я на верном пути. Вы подумали, что я велю ехать на Вишневую, а велел на пустырь. И пришли в ужас, когда поняли, что мы с Гейсом давние «знакомые».

Ошибку нужно было срочно исправлять, и вы справились с этим блестяще. Когда трое входят на чужую территорию и аборигены готовы вот-вот сорваться с цепи, нужна лишь малость, чтобы заставить их превратиться в зверей. В Африке для этого достаточно плюнуть в божка их племени. В Москве бомжам достаточно сказать, что они – свора животных.

Вам нужен был Гейс, а достать его при сложившихся обстоятельствах было возможно, лишь устроив маленький переполох. Вы превзошли себя – устроили переполох невиданный. Риск, конечно, был велик, но цель его оправдывала.

Вы настигли Гейса в хижине и нанесли ему привычный вам удар ножом в сердце. Да вот беда – за этим не совсем приличным делом вас застал хозяин хибары, вбежавший в нее, чтобы спрятаться от несущейся толпы. Увидев, что вы сделали с Гейсом, он пришел в ярость. Схватил первое оружие, что подвернулось ему под руку, и едва не отправил вас на тот свет. Вас спас капитан Сидельников, и я больше чем уверен, что он до сих пор не догадывается о том, как журналист Шустин, имея в наличии шестьсот рублей, любезно продемонстрированных нам в кабинете, уже на следующий день не имел за душою ни гроша. Так я сообщаю тебе, Игорь, на что потратился Шустин, и это единственное, чего ты не знаешь. На собственное алиби. Стреляя, ты вряд ли мог видеть, как Шустин – этот сообразительный малый Шустин! – вынимает из кармана деньги, чтобы подбросить их к трупу, на который ты в тот момент не обращал внимания. Тебя больше занимал человек с тесаком, зависший над репортером. Так появилась версия журналиста о том, что Гейс крал деньги хозяина домика и был застигнут с поличным.

Я снимаю перед вами шляпу, Шустин. Признаюсь, я целых два дня после этого верил, что в вашем письменном объяснении заложен смысл. Сидельников в рапорте в столовой высказал предположение, что убийство Гейса, возможно, произошло в результате неразделенной денежной суммы. Но предположение это было не его, а ваше, до него донесенное. Так вы исправили свою первую ошибку и с этого момента я заметил, что новых вы совершать не намерены.

Та же ошибка, которая будет оглашена сейчас мною как вторая, на самом деле была первой.

Рассказывать об этом не имеет смысла, потому что история с Мишей, который на самом деле является Федулом, а по паспорту – Олюниным Эрнестом Сергеевичем, привела к тому, что мы сейчас сидим здесь и рассуждаем о различиях в образе мышления убийц и следователя.

Мне нужен был убийца Олюнин, чтобы доказать, что убийца шестерых девочек – вы. Мне нужны были вы оба, чтобы доказать, что Разбоев – убийца, но не шести девочек. Я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы передо мною стояла такая трудная задача. А потому я не помню случая, чтобы я так быстро ее решал.

В этом помогали мне вы, Шустин, и для того, чтобы вы помогали мне изо всех сил, заполняя непонятные для меня пустоты, я создавал для вас все условия. Я запретил капитану Сидельникову даже думать о вашей вине. Я запретил ему даже в глубине своего сознания сопоставлять ваше имя с серией убийств, дабы вы, человек коварный и сообразительный, не смогли заподозрить нашего сговора. И сейчас я вынужден свидетельствовать, что капитан выполнил эту задачу превосходно. В вашей памяти, Шустин, он навсегда останется хамом-ментом с дембельским юмором и мужицкими выходками. Однако я уверяю вас, что вряд ли бы я добился своей цели, если бы не аристократический ум и артистичный талант этого сыщика.

А началось все давно.

Хлипкий умом, но жестокий сердцем журналист-неудачник Шустин в глубине своей души затаил мечту создать себе имя. Не одаренный ничем, кроме пороков, он стал искать способ озвучить свое имя на всю страну. Что любит обыватель? К чему обращены его взоры? Безусловно, к наиболее отвратительным проявлениям человеческих качеств ради их обличения и проклятия. И стать человеком, освещающим новые, неизведанные страсти, означало сделать свое имя известным.

Особых трудов прилагать Шустину для этого не нужно. Он сам – скопище пороков. Нужно лишь заставить общество обратить взоры к себе.

Замысел журналиста обоснован. Чем больше смертей будет являться миру, тем азартнее будут искать убийцу прокуратура и милиция. Рано или поздно случится то, что случилось с Чикатило. За его преступления был расстрелян некто, чье имя я знаю, но вряд ли знает даже капитан Сидельников. Но даже я не знаю имени журналиста, об этом сообщившего. А все потому, что журналист оказался не столь ушлым, как Шустин. На таких преступлениях нужно творить капитал! Этого не знал тот журналист, но это знает Шустин.

Убийца должен быть найден. И его найдут. Нашли же убийцу пятидесяти четырех человек и даже казнили. Потом оказалось, что это не он, но именно в этом замысел Шустина! Он убивает девочку за девочкой, испытывая терпение властей и их же подогревая своими репортажами. «КУДА УХОДИТ ДЕТСТВО» – это почти гениально. Репортер знает, чем раззадорить общество и прокуратуру, и каждую свою статью подписывает: «Редактор полосы Степан Шустин» – чтобы не забыли.

Он живет мыслью о будущем репортаже и настолько свыкся со своей ролью, что даже собственное объяснение следователю Генеральной прокуратуры подписал: «Редактор полосы». Но вовремя опомнился и зачеркнул, не сочтя это за серьезную ошибку.

Он настолько свыкся с ролью, что временами вновь перестает картавить, и теперь для меня это основной принцип разделения сказанного Шустиным на правду и ложь.

– Вы сами никогда не обращали на это внимания, Степан Максимович? Мне не нужно даже смотреть на вас, достаточно слушать, и это особенно удобно в полной темноте или в машине.

– Я буду настаивать пег’ед Генег’альным пг’окуг’ог’ом о напг’авлении вас на судебно-психиатг’ическую экспег’тизу, – решительно заявил Шустин. Шапка в его руках скоро должна была превратиться в мочало.

Кряжин рассмеялся и сунул в зубы сигарету из пачки Сидельникова.

– А еще вчера Шустин сказал бы следующее: «Я буду убеждать ваше начальство об установлении в мотивации вашего поведения психических отклонений». Чувствуете разницу?

– Все бы ничего, следователь, но есть деталь, могущая пег’евесить все ваши доводы, – Шустин поставил обе ноги на пол и наклонился вперед. – Я сам согласился быть вашим спутником. А ваши доводы о том, что это ваше желание – несостоятельны. Одна моя жалоба вашему начальнику, и вы вынуждены были бы меня освободить. Но я шел с вами и, не таю, хотел сделать сенсационный матег’иал. И я сделаю его и опубликую. Кроме ваших подозрений, у вас в отношении меня нет ничего. Вы слышите? Ни-че-го!

– Попасть ко мне – это часть вашего плана, Шустин. Вы решили приблизиться к следствию тогда, когда поняли, что дело передано другому следователю, и предъявлять Разбоеву обвинение он не собирается. Это разрушало фундамент уже почти построенного вами здания, и вы поняли, что теперь нависла угроза над задуманным вами. А лучший способ оставаться незамеченным в шапке-невидимке – это находиться на хорошо освещенном участке местности. В темноте теряется сам смысл эту шапку напяливать.

Я могу лишь догадываться о том, сколько раз вы оставляли портфель в людных местах, прежде чем бдительные милиционеры обратили на вас внимание. Как заинтересовать следователя Генпрокуратуры, чтобы он видел необходимость постоянного общения с журналистом? Положить в свой портфель то, что следователя сейчас больше всего интересует. Немудрено, что вас доставили в МУР, а там вы познакомились с капитаном Сидельниковым, который, в свою очередь, познакомил нас.

А что касается вашей жалобы, то вынужден вас огорчить. Вряд ли мое, как вы называете Генерального прокурора, начальство прислушалось бы к вашим доводам. Видите ли, оно, начальство, хорошо знает меня и совершенно не знает вас. И достаточно было бы одного моего рапорта, чтобы вы были моим спутником не в том качестве, так в ином.

Вас всегда выдавало рвение в доказывании вины Разбоева, что несвойственно журналистам, стремящимся познать истину и донести ее до слушателя. Какой смысл лгать народу, пытаясь возвыситься, если потом выяснится, что этому журналисту нельзя верить ни на йоту? Но вы упорно склоняли и меня все эти дни к признанию вины Разбоева.

Вы правы. Разбоев – убийца. Он убил свою бывшую жену, а перед этим изнасиловал ее. При этом он вел себя как кровожадное животное, и если он выживет, то предстанет перед законом. Но он никогда не видел тех шестерых, из-за которых десять месяцев находился в следственном изоляторе. Я недавно доказал вам, что любой человек в силах взять на себя вину, зная, что он уже никогда не увидит свободы. Таких способов подчинения чужой воле я знаю много, знает их и Вагайцев, который подчинял себе Разбоева только по одной причине – он был уверен, что тот убивал шесть раз. Вагайцев оказался прав формально. По существу он допустил чудовищную ошибку. И не столько в том, что усадил бы Разбоева на всю жизнь. Упрекать следователя Вагайцева можно лишь в том, что, остановив Разбоева, он освободил бы от кары вас, и неизвестно, сколько бы вам еще понадобилось смертей, чтобы доказать миру величие своей неполноценности.

Но вы не маньяк, Шустин. Вы завершенный в своем развитии подонок.

– И это все ваши доказательства? – наблюдая, как советник укладывает в папку бумаги, просипел журналист.

– Нет, есть еще одно. В своем стремлении доказать вину Разбоева если не в малом, то хотя бы в очень малом, вы совершили третью ошибку. Вы подкинули мне окурок, который я якобы потерял. На самом деле он все эти дни лежал в моем сейфе.

Шустин дернул бровью, и снова на скулах его появились пятна.

– Я уверил вас в невозможности предоставить в суд заключение экспертизы без окурка «Винстон», что в этом случае давало основательные шансы Разбоеву устранить из дела одно из вещественных доказательств. То есть – последнее. Сперма не в счет, я доказал бы, что она принадлежит не Разбоеву. И я предоставил вам возможность вернуть вещественное доказательство в дело. Какая разница, что это за окурок, если проблема лишь в том, что он должен присутствовать?

Вы именно так поняли из моих объяснений ситуацию. К этому моменту я научил вас, как отличить печать одного следователя от печати другого и как правильно опечатывать вещдоки. Согласитесь, много ума для того не нужно.

А потом я повел вас в кабинет Вагайцева, где оставил, чтобы вы имели возможность похитить из его стола проштампованную им полоску бумаги. А когда мы вернулись, я оставил вас в своем кабинете, уведя с собою Сидельникова, чтобы вы успели свой собственный окурок опечатать и положить на то место, где я мог его не заметить при обыске собственного кабинета.


Кряжин посмотрел на Шустина грустно и даже с сожалением.

– Шустин... Какой окурок? Рядом проходит тропинка, и я уверен, что этот бычок, скорее всего, на платье девочки надуло ветром. Нужно же было что-то Вагайцеву изымать с места преступления, кроме трупа!! И неужели вы думаете, что судьи в процессе рассматривают изъятые окурки или образцы одежды потерпевших? Они читают заключения экспертов, Шустин!..

Журналист держался стойко. Но с каждой новой фразой советника все больше склонялся к коленям, лицо его бурело все больше. И не один Кряжин видел перелом, произошедший в нем, а все присутствующие, включая Олюнина.

– Ну и, наконец, проследнее. Все шесть убийств совершались по периметру Москвы. В лесопосадках, близ Кольцевой. Это свидетельствует о том, что убийца передвигался на автомашине. Но это маловесомое доказательство, потому как, хотя вы машину и имеете, Шустин, в столице вы автолюбитель не единственный.

– И это все? – с сиплыми нотками в голосе спросил журналист. – У вас нет ни одного фактического, пг’ямого, документально зафиксиг’ованного доказательства, которое могло бы лечь в основу обвинительного заключения! Ни одного, советник!..

– А вот это и есть ваша четвертая ошибка.

Никак не в силах привыкнуть к выстреливающим раз за разом разоблачениям, Шустин подался назад, и его кадык отчетливо дернулся снизу вверх. Он сглотнул сухой комок, даже не пытаясь угадать, что для него приготовил Кряжин напоследок.

– Так скажите...

Закончив упаковывать бумаги, Кряжин встал, попрощался со всеми и кивнул Сидельникову на Олюнина:

– Доставим Шустина в прокуратуру, за этим приедешь после. Он твой, Генеральную прокуратуру он не интересует.

И, наклонившись к Шустину:

– Обязательно. Я шепну вам на ушко в машине, ибо это не для посторонних ушей.

Когда Сидельников, сдав своим оперативникам Олюнина, вернулся к «Волге», он услышал странную для себя просьбу из уст Кряжина. Такого в их совместной деятельности еще не было, но, раз Кряжин считает это возможным, значит, он поступает правильно. Кряжину виднее.

– Игорь, побудь пару минут на улице, – сказал Кряжин.

Секунду опер находился в замешательстве, потом опомнился, сказал: «Да-да, конечно», и захлопнул со стороны улицы дверцу.

Шустин, проводив его взглядом до киоска, снял с носа очки и стал их тщательно протирать. Однако странно – закончив это занятие, он не водрузил их на нос, а уложил в карман. Повернулся к советнику и уперся в него тугим, неприязненным взглядом.

– Я вам вот что скажу, следователь. У вас ничего не получится.

– Думаете, не докажу, что это ваших рук дело?

Шустин осклабился, и следователь впервые за все время общения с этим человеком увидел, насколько отталкивающая у него улыбка.

– Мне не нужно ничего доказывать. Я. Именно я убил этих девиц. И делал это, как вы точно догадались, дабы потешить свое тщеславие. И я его потешу в полном объеме. Мне доказывать не нужно. Я знаю, что вы попали в цель. Но вот как вы будете доказывать это суду и обществу – загадка. У вас нет ничего. Ничего у вас нет, чтобы связать меня с делом! А все, что имеете, не в вашу пользу! Это я подошел к вам! Это я водил вас по злачным местам, помогая найти убийц!.. – внезапно успокоившись, облизнул и без того влажные губы и вяло моргнул короткими ресницами. – Демагогия, следователь, уместна в адвокатских восклицаниях, когда те пытаются на заседаниях доказать неопровержимость своих доводов и скостить год-два с наказания уличного хулигана. Но чтобы убедить состав суда в необходимости поместить человека на всю жизнь в клетку, нужны факты. И вы знаете... мне даже жаль, что их у вас нет.

– Снова работаете с тридцатью буквами? – Кряжин прокашлялся и качнул головой. – Понимаю. Тренируетесь перед судебным заседанием...

Советник опустил стекло и знаком попросил у Сидельникова сигарету. Свои закончились еще в райотделе, а был тот момент, когда кажется, что без нескольких затяжек подряд можно умереть. Он щелкнул зажигалкой, с удовольствием вдохнул дым и только тогда посмотрел на торжествующего Шустина.

С этого мгновения репортер только слушал.

– Помнится, я рассказывал вам о генетической экспертизе. Говорил о том, что нельзя быть специалистом в узком смысле слова без того, чтобы не быть идиотом в широком. О том, что экспертиза дорога и точна, но не всегда беспристрастна.

Шустин, чтобы не быть идиотом в широком смысле слова, нужно знать, что является главным в работе узких специалистов. Узкие специалисты имеют одну особенность – они не делают выводов, если это выходит за рамки их узкой компетенции.

И я, Шустин, уже сегодня назначу генетическую экспертизу, поставив перед учеными-генетиками один-единственный вопрос. И больше мне не нужно будет задавать никаких вопросов, а генетикам выходить за рамки своих полномочий. Вот этот вопрос: «Соответствуют ли составляющие ДНК, изъятые с окурка «Винстон», найденного на месте преступления, внесенного в опись, упакованного и опечатанного печатью номер восемь Генеральной прокуратуры Российской Федерации, составляющим ДНК Шустина Степана Максимовича?» Вот такой вопрос я поставлю перед экспертами, и пусть они, генетически образованные, ответят мне на него. Теперь скажите мне вы, специалист по правосудию, когда я получу на руки результаты экспертизы и передам заключение для исследования в суд, будут ли мои теоретические выкладки демагогией?

Сидельников! Поехали, капитан...

Глава двадцать первая, последняя

Каждый человек знает момент, когда разбиваются надежды. Наступил такой момент и в судьбе старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжина.

Он ехал домой с единственной надеждой – откупорить ожидающую своего часа бутылку «Белого аиста», бездарно проспоренную ему всем отделом Управления четыре недели назад, выпить, принять душ и улечься в постель. Эта надежда превратилась в манию. Она вела Кряжина последние несколько дней, как код, заложенный в его жизненной программе.

Никогда не тяготившийся своим одиночеством, советник любил покой, тишину в квартире, стеллаж с книгами, маленький телевизор. Едва он переступал порог своего дома, его тут же окутывал запах уюта и комфорта. Вот так, наверное, приходил домой и готовился к отдыху его прадед, околоточный надзиратель Евграф Кряжин. Ивану Дмитриевичу уже давно намекали, что пора перебраться с Факельного переулка в более просторную квартиру, и даже предлагали варианты, полагая, что отказываться его заставляет скромность, но он по-прежнему жил на Факельном и верил, что здесь будет жить его сын. В сорок два, когда до сорок третьей годовщины остается всего две недели, думать о продолжении рода не столько возможно, сколько необходимо. Но все должно быть по порядку, ибо более всего на свете Кряжин ценил порядок.

Во-первых, раздеться и аккуратно повесить костюм в шкаф.

Переодеться в домашнее и убрать в квартире, которая оставалась без хозяина почти месяц. Теперь – в душ.

Вот то время, которое советник любил, и то место, где чувствовал себя самим собой, – дом.

Дело Вагайцева помогло Кряжину во многом. Он сбросил те пять килограммов, от которых хотел избавиться в начале декабря. Он имеет три дня отдыха. Сейчас он выпьет как следует, выспится и утром поедет в Большой. Очень хочется посмотреть, как страдает отвергнутая им, а перед этим отвергнувшая его балетная прима. Боже упаси иметь от нее сына – ей не то что рожать, ей врачи ходить-то советуют по тротуарам, где нет гололеда. При падении она может переломать свои ноги, застрахованные швейцарской компанией на два миллиона долларов. Словом, не о сыне речь, когда та речь заходит о приме. Так, взглянуть в глаза ее, устремленные с подушки, и сказать: «Расскажи мне о тонкостях хореографии в «Кармен». И уснуть под сладкий шепот.

Итак, жизненный код велит выпить, отдохнуть, посетить Большой и подумать о сыне. О сыне – пора. Родить сына, оказывается, самое трудное. Не с кем. Но очень уж хочется.

«Интересное дело, – думал Кряжин, вынимая из холодильника заиндевевшую коричневую бутылку. – Два миллиона! По одному, получается, на каждую ногу. За две прямые ноги, весом по пять кило каждая – два миллиона долларов!

А ну как вывихнет одну при родах? Тут и на обучение наследнику, и на квартиру ему, и на свадьбу...»

Выскользнув, бутылка падает на кафельный пол кухни.

Вот так разбиваются мечты.

Собрав осколки веником, а коньяк тряпкой, советник с удовлетворением посмотрел на продезинфицированный пол и направился в комнату. Там, в полном мраке прадедовского секретера, с Рождества пылится армянский «Арарат».

Думать о хорошем Кряжину в этом доме не может помешать ничто.

– И никто. – Поставив влажную рюмку, с каплей коньяка на донышке, он пожевал губами, дотянулся и выдернул из розетки шнур зазвонившего телефона.

Примечания

1

Статья 144 УК РФ (старая редакция) и ст. 158 УК РФ (действующая редакция) – «Кража».

2

Разносчик пищи.

3

Дверь в камеру.

4

Осужденные к отбыванию наказания в колонии особого режима.

5

Шершавое бетонное покрытие стен и потолка камеры.

6

Прокуратура не входит в число органов, осуществляющих оперативно-разыскную деятельность, однако не секрет, что некоторые следователи прокуратур являются руководителями крупных агентурных сетей.

7

«Уронить» – потерять.

8

По воровским законам вор периодически должен «садиться», дабы не развращаться в роскоши и не отвыкать от «понятий». Подобная повинность может быть вынужденной и по причине того, что вор, находящийся на положении «смотрящего» в какой-либо колонии, освобождается, и ему нужна полноценная замена.

9

Речь идет о карманной краже в общественном транспорте. Статья УК, предусматривающая для вора наказание, должна быть обязательно «Кража». Но это правило больше относится к ворам старой закалки, нынче само понятие «вор в законе» обесценивается, и все чаще наделенные авторитетом криминальные лидеры оказываются в местах лишения свободы за совершение преступлений, совершать которые ранее ворами считалось недопустимым: мошенничество, захват заложников, наркотики, вымогательство.

10

Для арестанта с «понятиями» камера или барак – это дом, в котором он живет. А потому даже плевать на пол он никогда не станет.

11

«Мелкие» – лица, задержанные за административные правонарушения.

12

Агентов, состоящих на оперативной связи.

13

Статья 162 УК РФ – «Разбой».

14

Ключи или отмычки.


Купить книгу "Главный фигурант" Денисов Вячеслав

home | my bookshelf | | Главный фигурант |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу