Book: Шеломянь



Шеломянь

О. Аксеничев

Шеломянь

Купить книгу "Шеломянь" Аксеничев Олег

Пролог

Боги живут долго. Но долго – это не бесконечно. Боги смертны.

Боги умирают вместе с миром, верившим им.

Смена богов всегда непроста. Много интриг, еще больше крови. Языческие боги в течение тысячелетий боролись друг с другом, то воюя между собой, то обращаясь за помощью к прирученным людям.

Затем пришел Христос. Именем его гнали старых богов, лишали их жертв. Боги уходили в иные земли, на приграничье, а когда прогоняли и оттуда, сходили с ума либо гибли. Были и такие, что покидали Землю, становясь звездным светом или космическим мраком – кому что нравится.

Смутным было то время, ведь в своей стране мы называем смутой безвластие. Один хозяин уже не мог править, хотя, возможно, и продолжал цепляться за власть; его преемник же еще не мог сомкнуть пальцы на горле страны и народа.

Когда власть лежит, ее либо бьют, либо отбирают.

Есть на Земле место, отмеченное гибелью, где в окаменевшей болотной жиже миллионы лет лежат кости былых хозяев планеты. Теперь там живет странное племя тчо-тчо, скрывшееся от людей.

Там, в Холодной Пустыне на плоскогорье Ленг, ждали своего часа Старые Боги. Они появились во время, когда Земля была раскаленным безжизненным шаром. Старых Богов это устраивало. Они не любили жизнь, потому что не были жизнью. Но порождения Земли оказались сильнее богов. Изгнание обещало стать вечным, но что вечность для тех, кто сами пространство и время. Старые Боги ждали, когда живые сами прогонят своих покровителей. Тогда настанет время восстановления власти Старых, власти над жизнью, этой ошибкой природы.

Ошибку пора было исправлять.

1. Вышгород, район Киева.

Весна – лето 1181 года

Воин живет мало. Жизнь воина – это сама война, мир – летаргия. И если собрать все время, проведенное воином на поле брани, то окажется, что жил воин даже не годы, а недели, возможно – дни.

Многочисленные сражения приучили князя Игоря Святославича к почтению в обращении с холодным оружием, особенно с саблей. Да, она легче традиционного прямого русского меча, и неопытным воинам часто казалось, что и освоить искусство сабельного боя тоже легко. Хорошему воину сабля действительно верный помощник. Именно помощник: кто в своем уме посмеет назвать этот совершенный инструмент убийства в женском роде. Женщина дает жизнь, смерть – прерогатива мужчин.

Но дружинник, мчавшийся сейчас на князя, явно не умел не то что сражаться, но и держать саблю. Он плотно обхватил рукой деревянные накладки рукояти, продолжая бешено вертеть клинком над головой. Сабля обманчиво легка. Несколько минут подобного рода упражнений, и кисть устанет, запястье потеряет гибкость, а в бою это грозит гибелью.

Поединка не получилось. Первый же удар сабли князь Игорь принял на окованный железом край щита. Затем, когда звенящий от негодования клинок отлетел в сторону, вытянутой нижней стороной того же щита выбил из седла потерявшего равновесие дружинника.

Княжеский конь привычно переступил упавшее на землю тело. Дружинник был без сознания, но жив, и, возможно, проживет еще долго, если хватит ума научиться выбирать оружие и противников.

А вот хан Кончак своего противника щадить не собирался. Половец едва уклонился от громадного копья, наставленного на него киевским боярином. Из-под копыт венгерского иноходца, которого Кончак резко увел в сторону от противника, полетела сухая земля с клочьями травы. Хан гортанно крикнул что-то явно раздраженное и одним легким взмахом перерубил поводья боярского скакуна. Киевлянин покачнулся в седле, и это было последнее, что он сделал при жизни. Сабля Кончака срезала кожаные ремни, удерживавшие шлем на голове боярина; дальше лезвие перерубило кадык и лишь на мгновение приостановило свой страшный путь, встретившись с позвонками, крепившими череп к скелету. Но и кость не смогла удержать булат, закаленный век назад арабским мастером. Голова киевского боярина слетела наземь, тело же осталось сидеть в седле. Из шейного обрубка нехотя, толчками потекла кровь, залившая вскоре богатые золоченые доспехи. Кровь попала на коня, тот поднялся на дыбы и скинул свою жуткую ношу.

Схватка началась и закончилась. Мгновение жизни воина прошло и замерло; для Игоря и Кончака в ожидании повторения, для киевского боярина навсегда. Несколько дружинников из киевской сторожи, погоняя коней плетьми и новомодными шпорами, поднимали вдалеке иссохшую вышгородскую пыль.

Свистнула стрела, пущенная вслед беглецам.

– Кто озорует? – рассердился князь. – Стрелы для дела беречь следует, а не в облака метать, Дажьбога сердить!

– А цто такого? – раздался молодой голос. По цокающему выговору сразу можно было признать одного из новгородцев, приведенных Игорем на помощь своему двоюродному брату Святославу Всеволодичу, которого коварные Мономашичи вознамерились изгнать из Киева. – Стрела-то не боевая, с костяным наконечником. Мы на Волхове такими белку бьем.

– Так то не белка.

– Вижу. Разве может зверь так резво бегать?

Новгородцы захохотали, оценив незамысловатое сравнение, князь Игорь тоже улыбнулся, не удержавшись, и только хан Кончак продолжал оставаться серьезным. Обтерев саблю о подошву сапога, он наконец убрал ее в ножны, снял шлем, пригладил густые светлые волосы, которые действительно напоминали стог половы-соломы, как подумалось князю, и сказал, обращаясь к Игорю:

– Видишь, князь, что усобица с вами делает? Русский со зверем лесным человека сравнить может, и нипочем.

Игорь проглотил обиду. Возражать не хотелось. Конечно, можно было и поспорить, напомнить хану о половецких племенах, перешедших на службу русским князьям и отрабатывавших земли и серебро пограничной службой и войной с соплеменниками. Можно было расспросить Кончака и об его отношении к хану Кобяку, тоже прибывшему в войско Ольговичей. Оно шло, клещами охватывая мятежный Киев, город, в котором засел князь Рюрик Ростиславич, один из многочисленных потомков ненавистного Владимира Мономаха, оттеснившего не по закону, а по праву силы и подлости от великокняжеского престола семейство князя Олега Святославича, внуком которому приходился князь Игорь. Можно помянуть и Гзака, собравшего вокруг себя как своих, половцев, не желавших над собой ханской власти, так и русских преступников, так называемых бродников, бежавших от закона в Половецкую степь и живущих там грабежом купеческих караванов.

Но вести разговор на уровне новгородского торжища – «Кто вор? Это я – вор?.. Да сам ты вор!» – было не по-княжески. Игорь еще раз взглянул в сторону, куда скрылись киевские дружинники, и сказал:

– Пора возвращаться. Где передовой отряд, там жди и основное войско.

Кончак своими синими, как отсвет на булате, глазами взглянул на князя и безмолвно повернул коня.

Игорь Святославич отправился вслед за Кончаком. На месте стычки задержались только два новгородца: юноша, заслуживший неодобрение князя за бесполезную стрельбу из лука, и приземистый крепыш в богатой кольчуге. Видно было, что второй новгородец здесь главный, и не только по богатству или возрасту, хотя бороду уже тронула седина, но и по характеру.

– Садко Сытинич, – с мольбой в голосе заговорил молодой. – Не надо здесь оставаться, опасно. Киевляне вернуться могут.

– Молчи, Гюрята! – прикрикнул Садко. – Что ты за новгородец, если видишь выгоду и не хочешь рискнуть ради нее! Доспех боярский не одну гривну стоить будет. Да и боевые кони не каждый день без хозяев остаются. Смени уздечку, протри коня от крови, и можно назад.

Садко быстро и привычно расстегнул кольчугу на обезглавленном теле боярина, стянул ее и, аккуратно скатав, засунул в седельный мешок. Затем туда же последовали сапоги – кровушка, она смывается, а кожа знатная. В поясной кошель-калиту с почтением были отправлены снятые со скрюченных пальцев перстни. Гюрята к этому времени уже успокоил боярского коня, заменил перерубленные поводья другими.

Тихий стон оторвал новгородцев от обирания мертвого. Сбитый князем Игорем с коня молодой киевский дружинник пришел в себя, с трудом перевернулся со спины на живот, собирая на доспех остатки прошлогодней травы, и попытался встать на колени. Садко потянул меч из ножен. Дружинник мутным взглядом поглядел на новгородца, сложился едва ли не пополам и зашелся в приступе рвоты. Садко убрал меч обратно.

– Грех брать на душу не будем, губить жизнь христианскую ни к чему, – решил Садко. Но благочестия хватило у новгородца только на это. – А вот лошадку его заберем. Гюрята! Взгляни, у него на шее вроде гривенка серебряная, так и ее тоже захватим. Гривенка дешевле жизни, что мы ему оставляем, пускай платит.

Гюрята с опаской подошел к дружиннику, ногой прижал к земле его правую руку и потянулся к серебряной полоске, блестевшей на шее киевлянина. Оказалось, что это не гривна, а толстая плоская цепь с приклепанным к ней крестом. Гюрята не смог найти замка цепи, поэтому сильно дернул за звенья, разорвав их. Потревоженный дружинник захрипел, и очередная порция рвоты залила Гюрятины сапоги. Садко захохотал.

– Это Господь наказывает за непочтение к его святыне, – пояснил он Гюряте. – А на Господа сердиться грех.

Оставив киевлянина приходить в себя на взбитом копытами и залитом кровью поле битвы, новгородцы, часто оглядываясь, направились в сторону своего лагеря. На поводу они вели с собой захваченных или украденных – это уж кому как покажется – коней.

На пути в лагерь пришлось огибать большой овраг, по дну которого текла неглубокая безымянная речушка. Выбрав достаточно пологий склон, Садко слез с коня и бросил поводья Гюряте:

– Здесь ждать будешь, пока не вернусь. И не трусь, здесь уже киевлян быть не должно. За мной не ходи, а то вдруг разминемся.

Садко потянул за собой коня дружинника, и Гюрята удивился зачем.

Когда Садко скрылся за излучиной оврага, юноша воткнул в не по сезону сухую весеннюю землю рогатину, привязал к древку коней и решился проследить за своим спутником.

Садко стоял в жиже у самого края речушки, пристально глядя в мутную, уже зацветшую воду, и что-то негромко бормотал себе под нос. Затем он вытащил засапожный нож и сильным ударом перерезал шею коню. Несчастное животное забилось в агонии, а Садко, прежде чем ноги коня подогнулись, с явным усилием обеими руками подтолкнул его в воду. Во все стороны полетели брызги воды, смешанной с кровью.

И здесь Гюрята закричал. Из тихой маленькой речушки поднималось нечто большое и мерзкое. Существо это напоминало проведшего не одну неделю в воде утопленника, с покрытых слизью конечностей падали куски прогнившей смердящей плоти, открывая отвратительное розовое нутро. Рост существа не превышал человеческого, но перепуганному Гюряте он казался гигантом.

Существо обернулось на крик, и этого оказалось достаточно, чтобы истлевшая шкура с треском лопнула. Вода в реке сменила оттенок, бледно-зеленая ряска брезгливо отступила перед ядовито-зеленым гноем. Нечто розовое поднялось со дна и ударило в лошадиную тушу. Умирающий конь поднялся на разъезжающихся ногах и захрипел.

Лошадиное брюхо раздулось, как бывает, только если падаль пролежит не один день на жаре.

Затем конь исчез.

Гюрята уже не мог кричать, только рот у него открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Во взбаламученную воду рухнул костяк коня, отсвечивающий белым, чистый, лишенный кожи, мяса и внутренностей.

А со дна поднялся радужный пузырь, раздуваясь на глазах. Он лопнул, распространяя зловоние, и на его месте оказался голый человек.

Он был молод и прекрасен, юноша, возраст которого едва ли превышал годы Гюряты. Обнаженное тело всем сплетением мускулов говорило о силе, тонкие длинные пальцы обещали женщинам ласку и негу. Но в серых глазах юноши читалась усталость. Они были старыми, словно видели на этом свете уже все. И может, не только на этом, такое томление, тоска и, пожалуй, безумие затаились в них.

– Привет тебе, Ярило! – негромко сказал Садко, склонившись перед юношей. – Благодарю, что не отверг требу. Как видишь, я верен слову.

Ярило вяло, но милостиво махнул рукой. Казалось, что он еще не пришел в себя после чудесного рождения из реки.

– Жарко, – сказал Ярило.

Он наклонился к воде и начал пить. Вскоре уровень воды в реке явно снизился, но Ярило не отрывался до тех пор, пока не показалось илистое дно.

– Жарко, – повторил Ярило. – Напои меня, человек.

Садко остановившимися глазами смотрел на языческого бога, только что выпившего реку.

– Здесь больше нет воды, – осмелился сказать он.

– Я не люблю воду, – пожаловался Ярило. – Я люблю жертвенную кровь. У тебя ведь еще есть конь…

Это было утверждение, но никак не вопрос. Садко закивал, пятясь назад, к подъему из оврага. Здесь он и наткнулся на Гюряту.

– Подсматривал?

– Садко Сытинич, да я…

– Да ты… мертвый, – сказал Садко, перерезав юноше горло тем самым засапожным ножом, которым недавно принес в жертву коня. Кто же оставляет в живых свидетелей такого?

– Жажду, – прошипел Ярило, оттолкнул Садко и приник к кровавому источнику, которым стало горло Гюряты. Садко стал тихо пробираться к брошенным наверху коням. Конь Гюряты смог опрокинуть древко рогатины и пасся у края оврага, выбирая пробивавшуюся зеленую траву. При появлении окровавленного Садко конь прижал уши и отошел в сторону, словно чувствуя, что этот человек сделал недоброе его хозяину.

Садко даже не попытался поймать беглеца, запрыгнул в седло своего коня, схватил повод боярского скакуна, хлестнул плетью и помчался к лагерю Ольговичей.

Садко не видел, что произошло в овраге несколько позднее, когда Ярило, до капли осушив страшный жертвенный сосуд, изящным и небрежным движением руки сорвал голову с обезображенного трупа Гюряты. Безумные глаза бога при этом засветились неземным фиолетовым светом, светом ирия, мира мертвых. Все, попавшее под взгляд Ярилы, рассыпалось в трухлявую пыль, все, кроме тела Гюряты и остова жертвенного коня. Они завертелись в вихре, не менее безумном, чем воскресший бог, и слились в одно.

Перед прекрасным богом встал, разметав остатки вихря, огромный конь, снежно-белый, без единого пятна, только копыта его отливали неестественной чернотой. Конь плакал, нет, он рыдал навзрыд. Иногда через всхлипывания можно было различить, как он зовет маму, и мать Гюряты, окажись она на месте жертвоприношения, конечно, узнала бы голос своего сына.

Ярило вскочил на коня. Седла ему не требовалось, не нужны были поводья или шпоры. Бог обошелся одной плетью, хотя и необычной. В правой руке он за волосы продолжал держать голову Гюряты, изредка охаживая коня этим своеобразным навершием кнута. Конь вздрагивал всем телом и ускорял шаг.

Затем и конь, и безумец Ярило словно растаяли. На видеозаписи мы с вами смогли бы разобрать, что произошло, если бы, конечно, догадались установить покадровый просмотр. Вот Ярило на коне просто прислонился к краю оврага, слился с землей – или стал ею? – и растворился в ее глубинах…

Грех ли свершенное, подумал Садко. И понял, что нет. Смертный грех для христианина нарушить любую из заповедей Божьих, но когда язычник приносит жертву, он не грешит, а проявляет благочестие. И не было убийства Гюряты христианином Садко, было приношение жертвы язычником Садко.

А это совсем другое дело.

* * *

Больше всего с такими рассуждениями был не согласен Перун. Далеко от Земли, в огненном дворце, расположенном в центре голубой звезды, он все же почувствовал жертвоприношение. Человеческую жертву. Веками славяне приносили в жертву людей одному Перуну, Ярило не пил человеческой крови.

Это неправильно! Расстроенный Перун вырвал рыжий волос из правого уса, затем отливающий инеем седой волос из бороды и бросил их на жаровню. Удивительно, но даже в космической бесконечности Перун сохранял привязанность к символам из прошлого. А запах жженого волоса напоминал о жертвах, которые сжигались раньше волхвами на жертвенных кострах, и будил ярость, осознание того, что все это уже не вернуть.

Но Ярило не виноват, он мог не понимать происходившего. Весной Ярило покидал мир мертвых, и переход в мир живых был испытанием даже для бога. А вот человечишка, приносивший жертву, должен был понимать, что для нее годится, а что нет. Человечишка обязан заплатить, и у Перуна хватит власти, чтобы это произошло.

* * *

Уже наступило лето, а судьба Киева так и не определилась. Противники не решались сойтись в решающей сече и решить свои проблемы если не раз и навсегда, то хотя бы на несколько лет. Мономашичи закрылись за крепостными стенами, рассчитывая отсидеться до лучших времен. Ольговичи перекрыли все дороги из Киева и его окрестностей и тоже ждали перемен.

Часть войска Ольговичей стояла близ Вышгорода, что в часе конного пути к северу от Киева. Русскими воинами командовал князь Игорь; под его началом были северцы и куряне, а также новгородские ушкуйники, увязавшиеся в поход в надежде на легкую и богатую добычу. Даже после погрома, устроенного владимирским князем Андреем Боголюбским больше десяти лет назад, Киев оставался одним из наиболее привлекательных для грабежа русских городов.



Рядом с палатками и шатрами русского войска стояли вежи союзников-половцев. В виду стен Вышгорода, вызывая бессильную ярость прятавшегося за ними князя Давыда Ростиславича, расположил юрты Кобяк, хан Белой Кумании, которую на Руси называли Лукоморьем.

Вокруг лагеря Кобяка его воины накрепко сцепили между собой огромные шестиколесные повозки, на которых в походах перевозились юрты и оружие, тем самым превратив свое пристанище в неуязвимую крепость.

Неподалеку раскинулся не менее тщательно укрепленный лагерь Кончака, хана Черной Кумании. Десять лет назад черниговское войско, в котором был тогда еще мало что повидавший Игорь, разбило отряд Кончака, а сам он угодил в руки русских дружинников. Хана отпустили под честное слово, взяв обещание не нападать на владения Ольговичей и предоставить в случае необходимости военную помощь. Пришло время исполнять слово.

Это была странная осада. По Днепру продолжали плыть купеческие корабли, снабжая Киев всем необходимым, ворота пригородных княжеских замков Вышгорода и Белгорода, где отсиживался виновник усобицы князь Рюрик Ростиславич, часто открывались, впуская и выпуская торговцев и гонцов. Киев жил обыденной жизнью, но чем-то это напоминало пир во время чумы. Ждали, чем закончится противостояние, от этого зависело, будут ли грабить, и если да – то как. Киевские бояре, как люди наиболее заинтересованные в отсрочке грабежа, загнали не одного коня, пытаясь уговорить противников решить дело к обоюдному согласию.

Все испортил князь Мстислав Владимирович. То ли славы воинской захотелось, то ли охальники-половцы вывели князя из себя своими выкриками от крепостного рва, но однажды после полудня, когда солнце особенно жарит, а о прохладе думаешь как о чем-то несбыточном, он вывел свою дружину на бой. Остроконечные шлемы вобрали в себя весь жар солнца и в мгновение стали орудиями пытки, кольчуги и пластинчатые панцири словно сжались от тепла и душили своих хозяев, истекающих потом и проклинающих вполголоса князя Мстислава за несдержанность, а то и глупость. Кто же, если он в своем уме, воюет при такой жаре?

Первый удар пришелся по вежам Кобяка. Половцы, признаться, несколько опешили от происходившего, а Кобяк опасался ловушки. Легковооруженные половецкие разъезды осыпали киевлян половодьем стрел. Дружинники князя Мстислава, кони которых и так с трудом переносили жару и тяжесть наездника в доспехах, часто не в состоянии были увернуться и падали, заливая тоскующую по влаге землю своей кровью.

Вторая волна стрел встретила киевские полки уже у половецких веж. Лучники, скрытые ободьями гигантских колес, были незаметны для противника, а войлочные навесы предохраняли как от солнца, так и от случайных стрел. Мстислав Трепольский что-то кричал, пытаясь сохранить контроль над своим войском, но все было уже бессмысленно. Войска не было, на его месте оказалось стадо, ведомое на бойню.

Мясниками стать подрядились подоспевшие дружинники Игоря. Удар с фланга смял тех, кто еще пытался сопротивляться, и началось бегство. Дружинники Игоря и половцы Кобяка убрали мечи и сабли и сняли с седел арканы.

В плен угодило почти две сотни человек.

И, как мухи на навоз, в половецкий лагерь тотчас потянулись арабы-работорговцы, а только за ними – киевляне, для выкупа попавших в беду домочадцев. Особое веселье у победителей вызывали сцены, когда родные пленника начинали торговаться с работорговцами, желавшими заполучить хороший товар на рынки Дамаска и Багдада.

После того как известие о поражении Мстислава достигло Киева, в городе началась паника. Об обороне думали мало, в основном о бегстве. Первыми, разумеется, сбежали наиболее родовитые и богатые, кто в загородные вотчины, кто в Белгород, к Рюрику.

Но трусами все же оказались не все. Тысяцкий князя Мстислава Лазарь носился на взмыленном от жары и долгой скачки коне по лугам у Вышгорода, собирая с помощью плети и поминания чьей-то матери остатки разбитых полков. Мелькали в потоке беглецов золоченые шлемы воевод, слышались надрывные до отчаяния приказы остановить коней. Удивительно, но это факт, зафиксированный в летописях, – ни один из Мономашичей не остался со своей дружиной. Кто панически бежал по примеру Мстислава, кто приказал закрывать ворота и не пустил возвращавшиеся остатки войска.

Только темнота, такая поздняя в середине лета, остановила охоту на людей и спасла остатки Мстиславова войска. На стенах Вышгорода этой ночью не зажигали светильники. Замок словно обезлюдел, только стоны раненых, разносившиеся далеко по днепровскому берегу, заставляли поверить в иное.

Зато в лагере Ольговичей ночь так и не наступила, испугавшись огня многочисленных костров и факелов. Распаленные схваткой и победой русские и половцы праздновали, что остались живы. Князь Игорь и половецкие ханы приказали выкатить бочки с брагой и хмельной медовухой.

Гуляй, воин, кто знает, доведется ли еще!

Тем вечером Игорь гостил у Кончака. Хан Кобяк на радостях упился со своими лукоморцами и был с почтением закутан подданными в самаркандский шерстяной ковер и оставлен в юрте потеть и трезветь. Перед юртой Кончака горел большой костер, рядом с которым телохранители хана щедро угощали гридней князя Игоря. Небрежно брошенные на землю трофейные плащи были уставлены глиняными чашами с вареным мясом и кувшинами с кумысом и вином, тоже явно отбитым у врага. Удивительно, почему на любой войне так – бьются одни, грабят другие, думал Игорь. Справедливо ли это?

Подвыпившие телохранители затянули песню. Сюжет был незатейлив. В захваченном городе молодая красивая девушка бежит от воина и размышляет, не слишком ли она быстра. Воин, понятно, наддает, догоняет, на чем, собственно, песня и кончалась, поскольку размышлять девушке стало просто не о чем. В песне мешались русские и тюркские слова, поэтому никто не мешал горланить наиболее забористые места всем вместе и к полному удовольствию.

После песни, как положено при хорошей попойке, начались пляски. Мы с вами, дорогие читатели, знаем, как пляшут половцы; смотрели, смотрели гениальное творение Бородина, разглядывали сценические эскизы Рериха! Однако и композитор, и художник, окажись они в половецком лагере той ночью, вряд ли бы узнали своих героев. Под однообразные и не очень музыкальные звуки, извлекаемые пьяными музыкантами из сопелей – представляете, какой звук могли издавать трубы с таким названием? – и гуслей, еще державшиеся на ногах воины пытались пройти по кругу вприсядку, регулярно заваливаясь на хохочущих зевак. Больше всего это напоминало второй или третий день богатой деревенской свадьбы. Кончак и Игорь не отказали себе в удовольствии сплясать в вопящем от радости воинском круге. Но ужинать хан зазвал князя Игоря к себе в юрту, чтобы хоть как-то оградить гостя от братания с перепившимися подданными.

Внутри юрты было прохладно. Игорь в очередной раз подивился, отчего толстые пластины войлока, раскалившиеся за день на солнце, не превратили жилище Кончака в жаровню. Хан радушно указал на устланные шелковыми тканями ковры, где вышколенная прислуга расставила посуду с едой и питьем. Несложно было заметить стилевое единство сервировки; Кончак похвалялся, и заслуженно при этом, что у него собрана богатейшая коллекция фарфора из Поднебесной Империи, когда кипенно-белого, когда болотного оттенка, но всегда простых и ясных форм, простых не от примитивизма, а от изящества.

– Садись, князь, не побрезгуй угощением и приемом. В условиях похода, извини, лучше принять не могу.

Игорь покосился на Кончака, не иронизирует ли тот часом, но степняк был серьезен.

– Такой победой стоит гордиться особо. Она не готовилась специально, значит, сам Тэнгри-Небо послал ее нам, – продолжил хан. – А для тебя все это как будто не в радость.

– Не люблю легких побед. Так не бывает. За всем этим придет расплата, и я не знаю, не будет ли слишком высока дань судьбы. Войско вышло из подчинения, и остается только молиться, чтобы не произошло перемены к худшему. Если в Киеве остался хоть кто-то не потерявший головы, все еще может…

Игорь не договорил. Сложенными в щепоть пальцами левой руки он провел круг у лица, словно отгоняя злое видение.

– А кому молиться? – заинтересовался уже захмелевший хан. – Я говорил с вашими монахами. Умны. Это хорошо. Злы. Это тоже неплохо.

Кончак залился тихим смехом, пригубил из золотого ромейского кубка вино и продолжил:

– Видел бы ты, как один из них орал на нашего шамана, тоже засмеялся бы. Так вот. Объясни мне, князь, как это возможно, что такие злые шаманы служат доброму Богу, призывавшему, если я правильно его понял, не убивать?

– Кого понял?

– Бога.

В глазах Кончака плескались хмель и любопытство. Христианский Бог был для него так же конкретен, как и боги половцев – Небо, Солнце и прочие.

Хан продолжал говорить, явно не рассчитывая на собеседника, просто желая выплеснуть то, что не находило у него объяснения.

– И поясни мне еще, о чем ты хочешь молиться? О закреплении победы? Тогда твой Бог одобрит ту резню, которую мы сегодня устроили. Тогда он злодей и обманщик. Или ты хочешь пожелать милости нашим врагам? Представь, Бог тебя услышал. Тогда князь Рюрик, а то и Давыд, излечившись от своей трусости – чего только Бог не исправит, – нападут на наших упившихся вояк и перережут их так же легко, как волк обитателей овчарни. А это опять кровь! Может ли Бог быть добрым, ответь мне, князь?

Игорь хотел продолжить разговор, во хмелю часто тянет на философию, но помешал шум в лагере Кобяка. Там кричали люди, много людей, и с каждым мгновением крик становился все громче и обреченнее. Воин может так кричать только перед смертью, да и то если страх выше стыда и гордости. А лукоморцы Кобяка были мужественным и гордым народом.

– Вот и поговорили, – с обидой сказал разом протрезвевший Игорь и вышел из юрты. У догорающего костра гридни седлали коней, а особо шустрые уже сидели в седлах. Игорю подвели арабского скакуна, ухоженного, лоснящегося, безумно красивого, но годного лишь для парадных выездов. С ранней осени до поздней весны жеребец стоял в конюшне, укутанный шерстяными платками, и непрерывно чихал, протестуя против непривычного ему холода. Князь взглянул в глаза коню, тот на удивление не отвернулся и даже вывернул губы в улыбке.

За спиной Игоря хан Кончак отдавал приказы своим воинам. Лагерь половцев, только что беспечно праздновавший, на глазах превращался из скоморошьей поляны в арену – ристалище для турнира.

– С тобой пойду, князь, – сказал Кончак, пробуя, легко ли выходит из ножен сабля. – Подберем твою дружину – и к Кобяку, разберемся, что произошло.

* * *

А произошло вот что.

Тысяцкий Лазарь смог собрать остатки дружины Мстислава. Поскольку князь Давыд приказал не открывать ворот Вышгорода, то люди беспорядочной массой скопились у земляного вала, представляя собой прекрасную мишень для половецких лучников. Спасение казалось нереальным и все же пришло. Половцы Кобяка упились настолько, что то ли не заметили верной добычи, то ли побрезговали ею.

Лазарь неистовствовал у ворот Вышгорода, призывал на Давыда кару Христа и Перуна, Саваофа и чьей-то матери, обещая любому, кто не откроет ворот, лично отвернуть мужскую гордость и протащить из правого уха в левое, а затем обратно.

У Вышгорода притихли даже птицы, опасаясь помешать монологу тысяцкого. Смелее птиц оказался высокий и очень худой араб, заговоривший на прекрасном русском языке в тот момент, когда Лазарь набирал в грудь воздух, чтобы вскоре выплеснуть его с очередной порцией проклятий.

– Не будет ли так любезен мудрейший, чтобы позволить говорить недостойному?

– Что? – поперхнулся воздухом и слюной тысяцкий.

– Не будет…

К счастью араба, Лазарь в это время снял кольчужные перчатки, а не то не миновать было бы в этот день еще одного смертоубийства. Но и обычный, ничем не утяжеленный кулак тысяцкого легко снес несчастного араба в вонючую жижу, которая текла по дну крепостного рва.

– Аллах акбар! – заорал обиженный араб. – Где благодарность? Я же помочь хотел!

– Гррр, – изволил произнести Лазарь.

В ближайшем окружении это восприняли как приказ, и вскоре мокрый и от этого еще более жалкий араб был извлечен из воды и дружеским тычком отправлен под ноги тысяцкого.

– Гррр, – повторил Лазарь.

– У вас есть трудности, – начал араб, не вставая с земли и опасливо косясь на заляпанные грязью мысы сапог тысяцкого. – Я могу помочь от них избавиться.

Тысяцкий наконец обрел способность говорить. Араб тут же выяснил, что господин военный давно был знаком с его матушкой, причем противоестественным образом. Далее оказалось, что в не менее интимных отношениях тысяцкий Лазарь находился со всеми сарацинами, их конями, собаками и, что особенно интересно, предметами обстановки.

Знавшие Лазаря люди заключили бы из этого, что предложение араба было встречено благосклонно.

Араб Лазаря не знал, поэтому заволновался еще сильнее.

– Что тебе, поганцу, надо? – этим вопросом Лазарь закончил воспоминания о своем бурном прошлом. Надо заметить, что в обращении «поганец» не было ничего оскорбительного, так на Руси привилось в то время латинское «паганус» – язычник.

– Цена небольшая, плевая, можно сказать, цена, – заторопился с ответом араб. – Такой мелочью даже стыдно утруждать такого видного и могучего, – тут последовал робкий взгляд на кулак тысяцкого, – господина. О цене потом, я сперва о деле…

И араб перешел к делу. Сначала тысяцкий недоверчиво хмыкал и недвусмысленно сжимал пятерню в кулак, затем оживился и отогнал любопытных. В словах араба сквозило безумие, и только от безнадеги им можно было поверить. Но припертым к крепостным воротам людям терять уже было нечего, и Лазарь решил рискнуть.

Тем более цена этому действительно плевок, не больше; некий кодекс, небольшая книга, привезенная в Киев еще после разгрома Хазарии Святославом и, наверное, уже сгнившая в княжеской библиотеке за прошедшие два столетия. Кусок пергамена, кожи, как известно, телячьей, явно не стоил самого маленького кусочка такой родной и действительно близкой кожи самого тысяцкого, что решение не потребовало больших усилий.

– Звать тебя как? – стараясь не пугать араба рыком и от этого приглушая голос, спросил Лазарь.

– Абдул, – быстро и униженно закивал головой араб. – Абдул Аль-Хазред, к услугам вашим.

Руки Аль-Хазреда нервно теребили вымазанный в глине край халата. Араб так и не встал с колен, голову он держал покорно склоненной, поэтому никто не видел, каким торжеством зажглись его глаза, когда тысяцкий пообещал отправить кого-нибудь в случае удачи в Киев на Ярославов двор покопаться в книгохранилище.

Если бы тысяцкий Лазарь видел эти глаза, то, возможно, задумался, не слишком ли высокую плату запросил арабский работорговец Абдул Аль-Хазред.

* * *

У Лазаря под началом было несколько десятков бойцов, деморализованных, частью безоружных и раненых. В лагере Кобяка на расстоянии полета стрелы веселились как минимум восемь сотен воинов, которым на помощь в короткое время могли прийти полтысячи половцев Кончака и столько же воинов Игоря, князя новгород-северского. Лазаря и его людей даже не стали бы засыпать стрелами или рубить; их просто потоптали бы конями.

Аль-Хазред предложил использовать для победы высшие силы. Практичный Лазарь с недоверием относился к богам, уж больно часто не выполнялись молитвы воинов, ждавших от битвы победы или хотя бы сохранения жизни. Но перед смертью даже неверующий на всякий случай помолится – вдруг поможет?

Араб попросил освободить ему место для ворожбы. По приказу Лазаря воины отошли от стен Вышгорода, так что у Аль-Хазреда в распоряжении оказалась часть выложенного досками пути к крепости размером со средний физкультурный зал.

Поведение Абдул Аль-Хазреда казалось тем, кто видел это, похожим на камлание половецких шаманов. Тощий араб прыгал по гремящим доскам, махал длинными жилистыми руками, больше всего напоминая при этом журавля во время брачного танца. Изредка из горла араба вырывались гортанные звуки, мало схожие со звуками человеческий речи.

– Йяа! Угф! Фтагн-нгах айи Итаква! Нафл Ктулху! Нафл! Нафл! Азатот! – надрывался араб, и от этих звуков в душе киевлян поднималось все темное, что накопилось за жизнь. Хотелось крови, хотелось убивать, убивать так, чтобы противник перед смертью испытал всю муку, которую только может выдержать человек.

Тысяцкий Лазарь все больше багровел лицом. Наконец, издав бессвязный крик, он выхватил боевой нож и полоснул себя по запястью. Брызнула кровь и тотчас пропала, словно стертая или… выпитая кем-то? Киевские дружинники ожесточенно полосовали себя, кто ножами и мечами, кто наконечниками копий и стрел. Те, у кого вообще не было оружия, пытались разодрать вены ногтями. И каждый раз показавшаяся кровь исчезала, словно испаряясь.



Обескровленные лица неясно белели на фоне розовеющего солнечными последними отблесками неба. Все больше людей падали под ноги тех, кто еще находил силы держаться. Аль-Хазред продолжал камлание, волчком вертясь на месте и выкрикивая бессмыслицу.

– Нигх! – взвизгнул напоследок араб и, сойдя с мощеной дороги, в очередной раз рухнул в грязь.

Наваждение кончилось. Тысяцкий Лазарь тупо уставился на нож в правой руке и багровый шрам на запястье левой. Со всех сторон неслись стоны.

– Измена, – захрипел Лазарь. – Убейте араба! Убейте его, он предал нас!

– Не торопись, тысяцкий, – сказал Абдул Аль-Хазред. В его голосе больше не было рабской угодливости. Араб говорил уверенно и даже – где это видано? – покровительственно. – Взгляни на лагерь лукоморцев.

Лазарь повернул голову.

На первый взгляд все осталось по-прежнему. Тот же пьяный гомон, те же звуки сопелей и гуделей, те же тени пляшущих, перекрывающие отсвет костров. Но лагерь Кобяка стало хуже видно; мешал густой туман, который, казалось, выползал прямо из земляного рва, в котором не так давно валялся Абдул Аль-Хазред.

– Ну? – грозно рыкнул тысяцкий. – Обманул, поганец! Что обещал-то? Где твое небесное воинство? Где?

– Оно не небесное, – прошипел араб, не отрывая взгляд от тумана.

Первые клочья тумана не спеша доползли до коней передовой сторожи Кобяка. Сама сторожа бодро тянула кумыс в густой траве неподалеку, резонно рассудив, что нет такого противника, который осмелится напасть на лагерь этой ночью.

Половцы ошиблись.

Туман шел по земле, видно, скопившаяся влага не давала подняться повыше. Сизая дымка ласково обволокла копыта коней и, словно живая, поползла выше по ногам к брюху. Вскоре туман тяжело опал к земле. Коней не было.

Цвет тумана изменился, из белесого он стал розоватым, словно поглотил краски заката.

– Что происходит? – прошептал тысяцкий Лазарь. Оказалось, он умел говорить тихо. – Откуда туман при такой жаре? Кто украл коней?

– Это не крадет, – откликнулся Аль-Хазред. – Это убивает.

Туман дошел до половецкой сторожи. Один из лукоморцев почувствовал спиной неожиданную прохладу, обернулся и увидел медленно ползущую реку тумана. Он не успел удивиться, как Лазарь, странному природному явлению. Мгновенным броском туман преодолел расстояние, отделяющее его от людей, и накрыл их погребальной вуалью.

Половцы чувствовали, как нечто бесплотное и тем не менее могучее прижало их к полузасохшему на корню ковылю. Боли не было.

Скоро туман пополз дальше, и видно было, что скорость его увеличивается. На месте половецкой сторожи лежало оружие и доспехи. На доспехах были тщательно застегнуты все ремни, под кольчуги заботливо подложены войлочные безрукавки, внутри сапог топорщились портянки. Недалеко от покинутого лагеря в траве наблюдательный зритель мог бы увидеть несколько камней странной формы. При ближайшем изучении наблюдателю стало бы ясно, что это не камни, а лошадиные копыта, которыми по какой-то причине побрезговал туман.

Немного прошло времени, пока туман добирался до половецкого становища. Первыми там его заметили лучники, предусмотрительно оставленные Кобяком на повозках, по периметру прикрывавших лагерь. Туман тянулся по земле не выше живота, только испарения, как ото льда, вытащенного в тепло, тянулись к небу легкой дымкой…

И здесь – случилось! Сильный удар внезапно сгустившегося воздуха опрокинул одну из повозок. Соседние, намертво сцепленные с ней, содрогнулись и тоже стали крениться. Громадные колеса одной из повозок с протяжным треском лопнули, разметав обломки далеко вокруг.

Несколько лучников оказались выброшены ударом прямо в раскинутую туманом скатерть. Большинство сразу ушли на дно, не издав даже звука. Но те, кому повезло остаться в опрокинутых повозках, увидели, что произошло с одним из лучников, угодившим на границу тумана и реального мира. Порыв ветра отогнал призрачное море немного назад, открыв неприятное зрелище. Верхней половины туловища половца уже не существовало, шлем с подголовником откатились в сторону, лишившись содержимого. Просела под собственным весом кольчуга и только у пояса топорщилась горбом. Из-под нижнего края кольчуги торчали ноги в кожаных штанах и невысоких сапогах. Это была та часть тела половца, до которой туман из-за ветра добраться так и не успел.

Первой мыслью очевидцев этого происшествия было звать на помощь, отбить нападение. И тотчас до них дошло, кто именно способен перерубить человека пополам, не повредив кольчуги. Тем более похитить часть тела!

– Айя! Духи! Злые духи пришли! – закричали сторожа и бросились в лагерь, заполошно мотаясь между юрт и кибиток. Кто-то звал шаманов. Наиболее рассудительные седлали коней для бегства.

Ветер сменился, и с его помощью туман, все более наливающийся красным светом, набросился на половецкие вежи. Тогда и раздался тот самый крик, услышанный не только в русском лагере, но и в стане Кончака.

Случилось так, что туман охватил лагерь Кобяка со всех сторон, отсекая пути для бегства. Были среди половцев те, кто попытался пробиться сквозь кровавую пелену на коне. После первого же шага в багровой дымке кони падали вместе с всадниками в гущу этого марева и уже не поднимались. Один из коней при падении опрокинулся на спину, и стало видно, что его ноги словно срезаны одним ударом гигантского серпа.

* * *

У ворот Вышгорода стояла мертвая тишина. Тысяцкий Лазарь и его воины видели, как погибают враги, но радости такая смерть не доставляла. Гордиться стоит заслуженной победой, а не бесчестной бойней.

– Что ты наделал? – тысяцкий схватил Аль-Хазреда за грязный отворот халата.

– Спас ваши жизни и отомстил врагу, – ответил Аль-Хазред, явно гордясь содеянным.

– Убери это, – с удивительной для себя мольбой в голосе попросил тысяцкий.

– Оно не уйдет, – тоном учителя, втолковывающего несмышленышу элементарные вещи, сказал араб. – Оно пришло за кровью и должно ее получить. Только солнце прогонит это прочь, к озеру Хали, что под Черной Звездой.

Тысяцкий понял, что убийство продлится всю ночь до восхода солнца, и содрогнулся.

В это время раздался скрежет засова, и в воротах открылась калитка. В сопровождении гридней, несущих факелы, из ворот величаво вышел князь Давыд Ростиславич Смоленский, тот самый, что не пустил Лазаря внутрь крепости.

Князь был красив без изъяна: высок, могуч, хорош собой. Пластинчатый доспех ладно облегал его мускулистый торс, красные княжеские сапоги подчеркивали длину и стройность ног.

Князь был любопытен. Давыд Смоленский хотел знать, что происходит и чьи войска там, в тумане, расправляются с презренным Кобяком. И еще князь желал знать, есть ли среди победителей его люди. Тысяцкий Лазарь за ответом в карман не полез, благо карманов на кольчуге не предусмотрено. Он сказал, что думает о тех, кто любит отсиживаться за крепостными стенами в разгар сражения, кто хочет загребать жар чужими руками, и о тех, кого дурость или гордость гонит на убой в туман-людоед.

Услышав о людоедах, князь Давыд изменился в лице, пообещал молиться за всех и убрался обратно под защиту крепостных стен. Вслед за ним пропустили только факельщиков, перед носом остальных калитку без лишних слов захлопнули, и снова загремел засов.

* * *

Туман свирепствовал в лагере Кобяка уже полночи. Живых лукоморцев оставалось все меньше. В основном это были те, кто догадался забраться повыше от земли – на повозки, крепления юрт. Правда, крепления не спасали. Туман мог на мгновения загустевать до прочности камня, и этого хватало, чтобы согнуть, а то и сломать непрочные шесты креплений, и тогда багровое море поглощало очередные жертвы. Повозки, забитые людьми, перевернуть не получалось, видимо, и у тумана силы имели предел. А еще туман, как человек, потел. Испарения густели, пряча человека от человека, одну повозку от другой.

У половецкого стана не первый час кружили воины Кончака и Игоря. Попытки прорваться через туман к Кобяку на помощь привели к новым жертвам, и конницу отозвали.

* * *

Кобяк приготовился умирать. Особенно обидно ему было делать это протрезвевшим. Он понимал, что выбраться не получится, туман не выпустит свою добычу. Понимал он и то, что помощь не придет, прорваться через ненасытное багровое кольцо не дано ничему живому. Но и добровольно прыгать в хищную муть, как уже делали слабонервные, тоже не спешил. Даже если гибель неизбежна, можно попытаться ее отсрочить.

Со стороны тумана раздавалось равномерное поскрипывание. Там явно что-то двигалось.

– Что это? – спросил Кобяк.

– Тварь… – ответил кто-то. – Вежи опрокинуть пытается.

«Опрокинуть, – пробилось через кумыс в мозгу Кобяка. – Так если туман высоко не прыгнет… Сейчас я ему такие половецкие пляски устрою», – злорадно подумал хан.

– Копья соберите! – заорал Кобяк, затем огляделся.

– Приготовились, – выдохнул хан, удобнее устраивая древко копья в ладони.

Приказ быстро разошелся по вежам.

Кобяк вглядывался в темноту, пытаясь разобрать, что происходит. Скрип раздавался совсем рядом.

– Смотрите, – прошептал лучник рядом с ханом.

Закрывая слабое гнилостное свечение тумана, из темноты неспешно выступила большая темная масса.

– Спасительница наша, – рыкнул Кобяк и поднял копье.

И, не колеблясь, прыгнул вперед, на проступившую из тумана вежу. Острие копья впилось в дерево, удержав хана на шатком сооружении.

Кобяк огляделся. Обычные телеги, перевязанные между собой, часть защитной стены вокруг лагеря, очевидно. За второй телегой в темноте виднелась третья, и кто знает, сколько их там было еще.

– Давай за мной, человек пять на разведку, – распорядился Кобяк. – Постарайтесь пройти больше, может, куда и доберетесь.

Разведчики бесшумно скрылись во мраке. Первый раз за ночь Кобяк порадовался отсутствию лунного света. Разведке свет противопоказан.

В лагере Кобяка крики о помощи сменились молчанием, и в нем была надежда. Воины с веж перепрыгивали на движущиеся подводы, перебираясь поближе к своему хану; ему доверяли, с ним спокойнее.

Прошло немного времени, и повозки замедлили движение, а затем остановились. Вскоре со стороны тумана послышались торопливые шаги. Видимо, возвращалась разведка. Шли не скрываясь. Или опасности не было, или ее несли на хвосте.

Не дожидаясь приказа, половцы приготовились к бою.

Из темноты вывалились разведчики, и по их лицам было видно, что воевать не придется.

– Спасены! – кричали они, даже в темноте сияя от радости, как начищенный котел. – Там свобода!

Непросто оказалось вытянуть из разведчиков связный рассказ. Оказалось, произошло следующее. Половцы тихо перебирались с одной повозки на другую. По-прежнему на их пути не встретилось ни одного человека. И тут через туман послышались голоса. Разобрать разговор было невозможно, туман глушил голос получше войлока, но люди были рядом. Разведчики осторожно перебрались через очередную вежу, и туман неожиданно остался позади. Перед собой в свете воткнутых в землю факелов половцы разглядели столпившихся перед границей тумана воинов, а невдалеке, на пригорке, стояли командиры.

К своей радости, разведчики сразу же их опознали. Золоченый панцирь и султан из лебединых перьев на шлеме могли принадлежать только хану Кончаку. Красный плащ с вытканным на нем соколом выдавал Ольговича – князя Игоря Святославича.

Разведчики с некоторой опаской соскочили на землю, кошмарная ночь быстро приучила их не доверять тому, на чем стоишь. Нежданных гостей тут же окружили. После обыска, вежливого, но тщательного, их подвели к благородным военачальникам.

Главным, что интересовало Кончака и Игоря, были участь Кобяка и количество уцелевших. После первых же слов, когда стало ясно, что Кобяк жив, разведчиков отправили назад, выводить людей.

Из восьми сотен лукоморцев спасся от силы каждый третий, и в их спасении большую роль сыграла безоговорочная дисциплина. Начнись паника, и обезумевшие люди хлынули бы по хлипкому мосту на волю. Вожжи, крепившие повозки, где порвались бы, где просто развязались, сами повозки расползлись по туману или рухнули от тяжести. На самом деле половцы выстроились в затылок друг другу и за короткое время покинули лагерь, едва не ставший их общей могилой.

* * *

У стен Вышгорода не спал тысяцкий Лазарь. Не могли уснуть и собранные им после разгрома Мстислава воины. Зловещий туман, выпущенный стараниями араба Абдула Аль-Хазреда, продолжал пожирать половцев в стане Кобяка. Из ночной тьмы доносились крики жертв, взывающих о помощи.

Аль-Хазред чувствовал себя обиженным. Он не мог понять, чем недовольны русские. Он же сделал так, как они хотели: и от смерти их спас, и врагам отомстил. И загадкой было, почему от него отшатнулись, как от прокаженного, и на лицах русских был даже не страх, его-то понять было бы можно, а отвращение. Но араб свою часть договора выполнил, и он ждал честной расплаты. Заветного «Некрономикона». Аль-Хазред пытался представить рукопись – свиток ли это или кодекс, хотя в любом случае она будет желанней женщины.

Предусмотрительный Лазарь разослал во все стороны соглядатаев. Они тихо исчезали в ночи, иногда так же незаметно появлялись, шептались с тысяцким и исчезали вновь. Лазарь знал, что задумали Кончак и Игорь, но не делал попыток помешать спасению лукоморцев. Пешие десятки Лазаря ничего не могли сделать против конных сотен половцев Кончака и русских Игоря. Говоря откровенно, Лазарь не напал бы даже в случае равновесия сил, так постыдна казалась ему месть Кобяку.

Уже перед рассветом с юга, со стороны Киева послышался гул, в котором профессиональный воин без труда узнал бы приближение большого количества конницы. На помощь вышгородским сидельцам спешила дружина Рюрика Ростиславича. Сам князь Рюрик предусмотрительно не прибыл, явно опасаясь нового поражения. Лазарь оживился, заметив во главе киевской дружины боярина Здислава Жирославича, рыжебородого толстяка, которому вес не мешал быть одним из лучших бойцов на мечах в княжестве.

Рюриковы дружинники вели в поводу заводных коней, которыми щедро поделились с воинами Лазаря. Аль-Хазред подался к воротам Вышгорода, опасаясь, как бы его не потоптали конями в горячке встречи. Так получилось, что именно араб стал единственным, кто встретил у ворот князя Давыда Ростиславича, в окружении гридней появившегося из калитки в крепостных воротах.

– Мы победили? – спросил князь, поглаживая пальцем заспанные глаза. – Почему мне не доложили об успехе? Где Лазарь?

Разодетые гридни бросились на поиски, бесцеремонно расталкивая воинов. Тысяцкий Лазарь не замедлил появиться, успев взгромоздиться на подаренного боярином Здиславом скакуна. Говорить с князем тысяцкий тоже собирался, не слезая с седла.

– Какая победа? – недоумевал Лазарь. – Может, пока мы топтались у крепости, князь незаметно для нас разбил Кончака? Или Игоря? Там, в тумане, сотни прекрасных воинов, и они не собираются бежать.

– Так мы еще не победили? – в свою очередь удивился Давыд Ростиславич. Искусно выщипанные дугой брови князя поползли кверху. – Я так и не понял почему?..

– Скоро бой, присоединяйся, князь, – безнадежно вздыхая, сказал Лазарь.

– Я отвечаю за сохранность крепости, – важно сказал Давыд. – Долг повелевает мне остаться в стенах Вышгорода. Ступайте, я буду молиться за вас у мощей святых Бориса и Глеба. И не позорьте меня и брата Рюрика, вернитесь на сей раз с победой.

Калитка Вышгорода в очередной раз захлопнулась, Лазарь и Здислав понимающе переглянулись и занялись построением войска.

– Предупреди людей, чтобы не совались в туман, – втолковывал Лазарь боярину. – Это опасно. Туман – это смерть!

Боярин Здислав ничего не понимал, но верил Лазарю на слово.

– Лукоморцы Кобяка уничтожены, – продолжал тысяцкий. – Но у князя Игоря и Кончака под рукой еще сотен десять. Наш успех – во внезапности. Удара они не ждут, можно попытаться прижать их к озеру, расколоть и разбить по частям.

Боярин Здислав понимающе кивал, не открывая рта. Чего зря напрягать челюсти, когда все и так ясно?

Тысяцкий Лазарь забрал с собой сотню всадников. Они должны были стать загонщиками, отжать Кончака с Игорем к озеру, видневшемуся у горизонта с земляного вала. В случае успеха боярин Здислав рассчитывал обрушить на врага оставшиеся три сотни бойцов.

* * *

Наступление началось на рассвете. Князь Давыд сверху, со стенного забрала, видел, как в утренней дымке, брезгливо отделявшейся от колдовского тумана, пошли в бой всадники Лазаря. Конница шла в молчании, даже конского ржания не было слышно, только звон оружия да удары копыт по выжженной земле выдавали атакующих.

Кончак не поверил своим глазам. Сотня всадников галопом приближалась к месту, где через туман перебегали по повозкам последние из лукоморцев Кобяка. Щиты приближавшихся воинов не вызывали сомнений в принадлежности конницы – на них был нарисован похожий на трезубую острогу стилизованный коршун Мономашичей.

Одновременно с Кончаком опасность заметил князь Игорь. Зазвучали приказы, и вот уже половецкие катафракты и северские гридни приняли на себя удар.

Тяжеловооруженные половцы подняли на копья первых нападающих, даже не шелохнувшись. Одетые в легкие доспехи северцы мечами рубили киевлян по флангам. Все новые участники схватки, вводимые в бой Игорем, теснили киевскую сотню обратно к Вышгороду. Половцы выбивали задние ряды нападавших из мощных луков.

Атака Лазаря захлебывалась.

Ломались пропитавшиеся кровью древки копий, вылетали из кольчужных рукавиц залитые кровью рукояти мечей и сабель, кровь была на доспехах, седлах. Кровь была везде.

Катафракты давно отбросили копья и рубились длинными двуручными мечами, от чьих ударов не было спасения. Лопалась кожа, натянутая на каплевидные красные щиты, разлетались обручи шлемов; линия киевских дружинников прогнулась, а затем и вовсе разорвалась.

Хан Кончак склонил копье, украшенное пышным алым бунчуком, и, повинуясь приказу, в том направлении рванулись половецкие конные сотни. Лазарь пытался стянуть свои силы в один кулак, но ничего не получалось. Тысяцкий часто оглядывался назад, к беленым стенам Вышгорода, где остались дружинники боярина Здислава.

– Уррах! – вопили половецкий победный клич дружинники князя Игоря и конники Кончака в едином порыве.

Лазарь с ужасом понял, что победители отжимают его воинов к туманному ковру. Дружинники Рюрика не видели его страшного действия и безбоязненно направили коней прямо в мутную гущу. Предупредить об опасности в горячке боя было уже нельзя.

Лазарь ждал, когда туман начнет собирать свою дань. Уже должны забиться в предсмертной судороге кони, закричать от отчаяния люди, но тишина так и не была потревожена. Туман с наступлением утра, видимо, утратил хищные повадки и присмирел. Тысяцкий направил коня к границе тумана. Лазарь был готов сразу выпрыгнуть из седла, если туман накинется на новую жертву. Но опасения, к счастью, не подтвердились. Туман уснул.

За тысяцким в туман потянулись остатки его войска. Половцы, несколько часов назад пережившие весь ужас ночной борьбы с неведомым врагом, не спешили в погоню. Сменив саблю на лук, они издали расстреливали убегающих киевлян, и многие нашли позорную смерть от стрелы в спину.

Но до победы над киевлянами было еще далеко. С вышгородских круч на левый фланг половцев ударили свежие конные дружинники боярина Здислава. Хан Кончак жестом простился с князем Игорем и повел на помощь своим остатки войска, еще не вступавшие в бой. Вокруг хана сплотились оставшиеся в живых катафракты, раздобывшие новые копья и готовые к новому таранному удару. Доспехи и кони катафрактов покрылись пылью, гортани охрипли от постоянного крика, и в бой катафракты шли молча, как дружинники Лазаря незадолго до этого.

И снова наконечники копий проламывали панцири и рвали кольчуги, мечи и сабли раскалывали шлемы и черепа, стрелы впивались в тело. Половцы и русичи привычно убивали друг друга, давно утратив понимание того, зачем они это делают. Желание у всех было одно, чтобы все поскорее кончилось, хоть как, но кончилось.

Князь Игорь не терял времени даром. Пока Кончак со своими воинами и остатками лукоморцев сражался у разбитого лагеря Кобяка, на возвышении выстраивались ощерившиеся копьями ряды северцев, курян и новгородцев. Игорь ждал, когда киевские сотни нарушат стройность построения и подставят бок или спину под удар.

Слева от Игоря готовились к бою новгородцы. Они чувствовали себя не совсем уверенно в конном бою, предпочитая пешие поединки. Сказывался опыт выяснения отношений с северными племенами в теснинах густых лесов. Но внешне новгородцы выглядели прекрасно, старательно изображая невозмутимость перед боем, и единственное, что портило впечатление, – плохие лошади. На чахлых северных кормах хорошего коня не вырастить, и новгородские лошадки, хоть и отъевшиеся за год на степном киевском изобилии, выглядели сиротски. Редкими островками благополучия были мощные боевые кони, явно отбитые у киевлян.

Внимание Игоря привлек прекрасный серый скакун, когда-то холеный, но теперь запущенный, нечищеный, со свалявшейся гривой. Новгородец, сидевший на коне, показался Игорю знакомым.

Игорь подъехал поближе.

– Здорово, купец! – поприветствовал Игорь хозяина коня. Память подсказала, чем занимался новгородец, но имя его по-прежнему не вспоминалось.

Польщенный новгородец пригладил кольчужной перчаткой бороду. Игорь моргнул, ожидая, что волосы запутаются в стальных кольцах, но все обошлось.

Новгородцы напыжились от удовольствия, что князь по-свойски беседует с одним из них. Отовсюду Игорь видел блеск крепких зубов: новгородцы что делали, так до конца, улыбаться – только во весь рот.

– Садко! Может, князь поможет горю? Пожалься, Садко! Спроси, где в Киеве гусельное ремесло!

Садко – да-да, конечно, это же с ним по весне мы налетели на киевскую сторожу – добродушно отмахивался от зубоскалов и щерился не меньше остальных.

– Есть просьба или жалоба, купец Садко? Говори, я всегда готов помочь друзьям-новгородцам!

Новгородцы одобрительно загудели, услышав княжеские слова.

– Не стоит внимания, князь, – отвечал с поклоном Садко. – Просто этой ночью я забыл в обозе свои гусли, и теперь эта нежить нашла повод для шуток.

– Садко Сытинич – гусляр известный, – заметил кто-то в строю. – Ему морской царь однажды на выбор предложил жену-красавицу или гусли-самогуды. Так Садко гусельки забрал, а царю сказал, цто таких на всем свете не найти, а вот жену какую не бери, все с изъяном окажется!

– Чужому добру завидовать, своего не иметь, – отговаривался Садко.

– А что это за морской царь? – полюбопытствовал князь Игорь.

– У нас в Новгороде, – ответил Садко, – когда не хотят объяснять происхождение богатства, то говорят, что морской царь подарил…

Но Игорь уже не слушал.

Киевский боярин Здислав наконец-то втянулся в ближний бой. С пригорка Игорь видел, как сам боярин прорубался к линии катафрактов, за которой виднелся бунчук Кончака.

– Пришло наше время! – воскликнул Игорь. – В бой!

Красный стяг Ольговичей указал коннице направление удара. С пригорка, споро набирая скорость, неслись северяне и куряне, набившие руку в приграничных схватках. Забирая в тыл к киевлянам, мчались, пригнувшись к конским холкам, новгородцы, на ходу готовя любимое оружие – копья и палицы.

– Господа новгородцы! Фунда сидоро! – неслось через разбойничий посвист. Игорь уже знал, что эта тарабарщина означает «отдать якорь», но никак не мог понять, отчего этим надо заниматься перед боем.

Князь Игорь гнал коня на противника. Как всегда перед боем, под сердцем ощущался холод, но тело было послушно, а руки – готовы убивать.

Копье князя выбило из седла киевского дружинника, неосторожно повернувшегося боком в попытке достать мечом противника. Конь Игоря поскользнулся в луже крови и копытом угодил прямо в лицо упавшего киевлянина. Еще у одного киевского дружинника меч застрял в древке княжеского копья, и Игорь вбил обухом боевого топора шлем дружинника в плечи.

Через несчитаное количество трупов Игорь пробился к Кончаку. За стеной катафрактов можно было ненадолго перевести дух.

– Где Кобяк? – спросил Игорь, обтирая полой плаща скользкую от крови рукоять меча.

– Его вывезли из боя, а куда – не знаю, – ответил Кончак.

– Он ранен? Тяжело?

– Да нет. Просто по жаре его опять развезло, вот и пришлось отправить досыпать.

Кончак ухмыльнулся, представив, как будет подшучивать над владыкой лукоморцев после боя.

Но что это?

С юга, где светились стены монастырей и темным пятном выделялся киевский Подол, надвигалась пыльная туча. Издалека слышные гортанные выкрики обозначили новых участников боя.

– Черные клобуки, – выдохнул Игорь. Действительно, на доспехи приближавшихся всадников были наброшены короткие черные плащи с клобуками-капюшонами.

Черные клобуки, пришедшие на помощь киевлянам, были потомками печенегов, осевшими у днепровских порогов и ставшими Мономашичам верными сторожевыми псами. Для половцев клобуки-берендеи были злейшими врагами, и в бою их в плен не брали.

– Они. Но как их пропустили через Белгород? Где твои братья, князь? – сердился Кончак.

– Мне это тоже интересно. Жив буду, разберусь, – пообещал Игорь. – Знаешь, хан, как называют черных клобуков в Киеве?

– Берендеи.

– Не только. «Наши поганые», представляешь?

– Тогда «не наши» – это мы с Кобяком, что ли? – развеселился Кончак и, продолжая смеяться, двинул в бой катафрактов.

Князь Рюрик бросил в дело свои лучшие силы, и риск оправдал себя. Берендеи и половцы стоили друг друга в военном мастерстве, но за прошедшие день и ночь половецкие кони, да и всадники выдохлись, а черные клобуки шли в сечу свежими и отдохнувшими.

Все больше половцев падали с коней, пораженные стрелами берендеев. Обезумевшие лошади уже не разбирали дороги и шли по телам, калеча трупы и добивая раненых. Катафракты, так хорошо проявившие себя в сражении с киевлянами, превратились для черных клобуков в легкие мишени и были расстреляны в первые же минуты боя. Стрелы безошибочно находили зазоры в доспехах и с чавканьем впивались в незащищенные тела, как голодные хищники в мясо жертвы.

У Игоря стрела берендея расщепила верх щита и оцарапала левую руку. Рана была неопасной, но кровь текла сильно, и князю пришлось отъехать в сторону для перевязки. Гридни-телохранители отгоняли стрелами особо нахальных берендеев.

– Быстрее, – подгонял Игорь лекаря. – Что возишься?

– Я же не советую тебе, князь, как управлять городом или дружиной, – отвечал лекарь, старательно стягивая рану чистой беленой тканью. – Можно, конечно, и быстрее, но стоило ли тогда вообще затевать перевязку?

– Обидчивый, – удивлялся Игорь, не переставая следить за ходом разворачивающегося неподалеку сражения. И, едва дождавшись, пока повязка была стянута хитрым узлом, шенкелями послал коня в бой.

Щит в раненую руку уже было не взять, но опытному воину прикрытие не очень-то и требовалось, важнее оказывалось искусство владения мечом, который мог отбить любой удар не хуже обтянутого кожей деревянного остова.

Игорь с недоумением заметил слева от себя погоняющего коня лекаря.

– Что ты делаешь, Миронег? Куда собрался? – даже не поворачивая головы, поинтересовался Игорь.

– Мой долг – оберегать ваше здоровье. И я не вижу другого способа исполнить его, как идти на сечу рядом с вами.

– Глупости! Место лекаря – в обозе. Возвращайся.

– Место лекаря – рядом с нуждающимися в помощи. Обузой на поле боя я не буду, ты же знаешь, князь!

Игорь Святославич взглядом опытного воина быстро оценил и добротную кольчугу, ладно охватившую широкую грудь лекаря Миронега, и удобно закрепленное на кожаном ремне у передней луки седла копье, и, главное, отполированную явно от частого пользования рукоять меча. Лекарь был честен, и спорить с ним перед боем было бессмысленно. В конце концов, бойцы в драке лишними не бывают.

Да, за эти два дня киевская земля упилась кровью сверх меры. Постоянные стычки превратили высохший чернозем в смердящее под лучами поднимающегося солнца месиво, где оскальзывались кованые копыта боевых коней и куда падали бездыханными их хозяева, подпитывая кровавую трясину.

Телохранители хана Кончака пробили хозяину путь к князю Игорю. Дорогой византийский панцирь хана был запылен и залит кровью, шлем уже давно отлетел куда-то прочь, лицо и волосы казались серыми и выгоревшими от вездесущей пыли. Глаза Кончака светились безумием боя, и в этом безумии сквозила печаль.

– Мы больше не можем ждать твоих родственников, князь, – заявил Кончак. – У меня погибла уже половина воинов, и я не хочу потерять остальных. Надо прорываться к пристаням, а оттуда – на другой берег Днепра.

Игорь понимал правоту хана. Действительно, с юга, от пригородной крепости Белгород, давно должны были подоспеть дружины Ярослава Всеволодича Черниговского и его брата Святослава, желавшего сохранить за собой великое киевское княжение. Игорь обещал им помощь, как обещали им подмогу половецкие правители Кончак и Кобяк. Но обязательства должны быть взаимными, и нежелание выручать в трудную минуту освобождало от данного слова. Погибать просто так за князя Святослава Киевского никто не собирался.

Не сразу в горячке боя воины Игоря и Кончака увидели, что княжеский стяг и ханский бунчук показывают новое направление удара, сбоку, к днепровскому берегу. Более мобильные половцы сильным ударом отбросили наседавших на них черных клобуков и рванулись в отрыв. Берендеи взвыли от огорчения, но от удовольствия ближнего боя приходилось отказываться. Половцы, даже на уставших конях, не позволили бы себя догнать. Вслед степнякам стрелы пущены были скорее для острастки, чем от желания причинить ощутимый вред. В относительной безопасности, в самом центре половецкой лавы, ехал старательно примотанный к седлу хан Кобяк, так и не отошедший после вчерашнего.

За половцами на прорыв пошли дружинники князя Игоря. Так получилось, что Игорь и Кончак опять оказались рядом: хан ехал в арьергарде своего войска, а князь по традиции шел в авангарде своего.

Привычные к подобным стычкам северцы и куряне пробились через черных клобуков не хуже половцев, а вот новгородцы сбили темп и позволили втянуть себя в ближний бой. Соотношение сил было явно не в пользу новгородцев, и Игорь обеспокоенно подгонял нерадивых всадников.

Новгородцы рубились умело, отчаянно защищая свою жизнь.

– Слезай с коней, господа новгородцы! – прозвучал неожиданный приказ. Князь Игорь узнал по голосу купца Садко, так переживавшего по поводу потерянных гуслей. – На земле не так качает.

– И правда, – заорал еще кто-то. – Цего драться, как пьяным? Слезай, ушкуйнички, стеной возьмем!

Новгородцы посыпались с коней, сноровисто выстраиваясь в линию, прикрывшуюся высокими щитами и ощетинившуюся копьями. Под защитой щитов новгородские лучники не в пример удачливей, чем с тряского седла, засыпали стрелами черных клобуков.

– Пробивайтесь к пристани! – крикнул Игорь. – Вас не бросят, мы продержимся, пока вы не подойдете!

Новгородцы одобрительно загудели. Игорь заметил, что из строя кто-то помахал на прощание рукой, махнул в ответ и поскакал вслед за Кончаком.

Давайте повнимательнее рассмотрим одного из берендеев. На первый взгляд он ничем не выделялся среди остальных – те же доспехи, то же оружие, обычный конь. Наше внимание должно остановиться на колчане этого берендея, точнее, на одной из стрел в колчане. Обычная стрела: сосновое древко, тщательно закрепленные лебединые перья оперения, кованый наконечник в форме ласточкиного хвоста.

Берендей решил выстрелить еще раз по беглецам и больше не тратить стрел. Можно было не выпускать и эту стрелу, но больно уж велико оказалось его возмущение позорной трусостью противника. Почему они не умерли в бою, а постыдно бежали?

Стрелял берендей не целясь; главным было посильнее натянуть тетиву, чтобы стрела улетела подальше.

Стрела летела бесшумно. Подхваченная попутным ветром, она плавно поднялась на воздушном потоке, осторожно опираясь на виртуальный путь, и помчалась вслед беглецам. Оперение оказалось ненадежным, и скоро стрела замедлила свой подъем и стала снижаться.

И почему так бывает: лучник тщательно выцеливает мишень и промахивается с десяти шагов, зато бесцельно пущенная стрела находит свою жертву? По всему выходило, что берендеевская стрела должна была зарыться в выгоревший ковыль и пропасть навсегда.

Но на самом деле на излете она все же дотянулась до цели. Бить по человеку не хотелось, стрела ослабела и не смогла бы пробить доспех. И она вгрызлась в шею коня, как ратай в землю в первый день пахоты.

Князь Игорь увидел, как конь Кончака споткнулся и осел на передние ноги. Кончак перелетел через конскую шею, тут же поднялся на ноги, но видно было, что падение не прошло бесследно. Хан прихрамывал.

Игорь понял, что Кончак обречен. Раздобыть запасного коня во время бегства было негде, а уйти в одиночку пешком от таких преследователей еще никому не удавалось. Для черных клобуков же убить половецкого хана стало бы праздником, по сравнению с которым меркла даже перспектива выкупа.

Клобуки опоздали. Князь Игорь успел первым добраться до Кончака, и хан запрыгнул на конский круп позади княжеского седла, зашипев от боли в ноге. Благородный арабский скакун недовольно заржал и просел на задние ноги.

– Трравяной мешок, – с чувством сказал князь Игорь, оглядываясь на погонявших своих коней черных клобуков. – Трогай, милый, не так уж тебе и тяжело.

Конь всхрапнул, явно показывая хозяину, что не поверил, но все же перешел сначала на шаг, а затем и на рысь. Клобуки, выпустив вслед несколько стрел, отвернули в сторону, предпочитая погоню за русско-половецким войском охоте за двумя незадачливыми всадниками. Видимо, никто из берендеев так и не понял, кого они могли бы легко захватить.

Игорь направил коня в сторону от дороги к перевозу, туда, где пыльно зеленела у днепровского берега дубрава. За спиной тяжело идущего коня осталось и место сражения, и брошенные станы половцев и дружины Игоря, где шел оживленный грабеж – киевские дружинники добирали свое, восполняя вчерашний страх поражения.

* * *

Тысяцкий Лазарь хмуро глядел на мародеров. Остановить своих воинов он даже не пытался, знал, что бесполезно. Тащили все, что попадалось под руку, часто ненужное. Лазарь с недоумением наблюдал, как два тщедушных дружинника грузили на разбитую телегу закопченные листы войлока со сгоревшей половецкой вежи. Войлок не годился ни в хозяйстве, ни на продажу, но дружинники тащили обуглившийся войлок с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь или благосостояние.

Со странным чувством в душе ехал Лазарь по остаткам стана Кобяка. Лукоморцы были врагами, и покинутый в бегстве лагерь должен был внушать радость – кстати, а как можно радость внушить? – но вид разбросанных здесь и там панцирей и кольчуг, еще хранящих форму тел своих хозяев, порождал стыд, необъяснимый после победы.

Юрта Кобяка была разобрана до деревянного каркаса. Внутри него было так чисто, как не было, наверное, никогда – вынесли все, до последнего клочка ткани и черепка. Зато перед юртой праздник обогащения был в разгаре. Десятки людей, то ли дружинники, снявшие, чтобы не мешали, доспехи, то ли набежавшие из Киева любители пограбить, набивали под завязку седельные мешки.

Лазарю показалось странным, что в куче добра практически нет половецкой одежды и оружия, только киевское или восточное, персидское и арабское. У лукоморцев не было традиции стаскивать награбленное в одну кучу и затем делить поровну. Зачем же Кобяку понадобилась эта демонстрация богатства?

Подъехав поближе, тысяцкий увидел уже знакомую картину – войлочные безрукавки под кольчугами, исподние рубахи под халатами и кафтанами, пояса, повязанные на несуществующие талии.

И Лазарь понял.

Перед ним было то, что осталось от рынка рабов. Туман застал ночью врасплох и торговцев, и предложенный половцами людской товар. Судя по тому, что большинство одежды было заботливо, воистину как на продажу, разложено на подостланных на землю плащах, Лазарь решил, что люди погибли, даже не осознав опасности, во сне. Среди погибших были сотни киевлян, многих из которых тысяцкий знал по имени или в лицо.

Такова была цена, заплаченная туману для победы над врагом, – сотни воинов, умерших во сне и без оружия, воинов, чьи последние мысли были не о славе и чести, а о скорой рабской участи.

– Какая славная победа, – раздался за спиной Лазаря вкрадчивый голос. – М-м-м… Не будет ли великий воин так милостив, чтобы уделить немного драгоценного внимания недостойному?

– Аль-Хазред! – рявкнул Лазарь.

– Я счастлив, что мое неблагозвучное имя осталось в памяти такого могучего витязя.

– Зачем ты явился?

На лице араба, успевшего уже раздобыть и коня, и халат получше, хотя и явно с чужого плеча, проступило откровенное недоумение.

– М-м-м… Не прогневайся, о храбрейший, но мне кажется, что настало время побеспокоиться о награде за ту скромную услугу, что мне посчастливилось оказать вашему воинству…

– Скромную услугу, говоришь? – Голос тысяцкого был тих, и это предвещало грозу. Араб попятился и дернул за поводья, отводя подальше коня.

– Вот цена твоей скромной услуги! Взгляни на нее!

Лазарь соскочил с коня, схватил Аль-Хазреда за шиворот халата, немилосердно выкручивая рвущуюся у него под руками дорогую ткань, и ткнул араба в еще не растащенную гору одежды. Аль-Хазред пытался принять силу удара на руки, но тысяцкий еще и еще опускал лицо араба вниз, так что вскоре лоб, щеки и ладони купца покрылись множеством ссадин и кровоподтеков.

– Ближе, ближе смотри, что осталось от людей, каждый из которых стоит больше целого города таких поганых, как ты! – неистовствовал Лазарь. – Не хочу марать боевое оружие, не то убил бы здесь же, где ты убил их всех!

– Мы же договорились, – жалобно канючил, едва приоткрывая разбитые в кровь губы, Аль-Хазред.

– Мы? Нет, мы договоримся только сейчас. И слушай внимательно, от этого будет зависеть твоя жизнь! В Киеве больше не появляйся. Увижу – прикажу отвести на скотобойни. Видел когда-нибудь свиные туши на крюке? Так же освежую и повешу.

При упоминании о свиньях Аль-Хазред передернулся, а после обещания тысяцкого вскочил на коня и повернул к выходу из разграбленного половецкого стана.

Лазарь побрезговал даже проводить его взглядом.

И зря.

На коне араб совсем не выглядел тем жалким трусом, как мгновение назад. Прямая неподвижная посадка выдавала опытного воина, привычного к седлу и сражениям. Лицо Аль-Хазреда было угрюмым, и только изредка появлявшаяся ухмылка оживляла его. Так улыбается нильский крокодил, завидев антилопу на заболоченном, заросшем папирусом берегу.

* * *

Черные клобуки не собирались преследовать беглецов в дубраве. Степняки чувствовали себя неуверенно среди деревьев, где угроза могла исходить отовсюду. Игорь перевел коня на шаг, отпустил поводья, предоставляя скакуну самому выбирать дорогу. Кончак ерзал у князя за спиной, пытаясь поудобнее устроить зашибленную ногу на конском крупе.

– В тесноте, да не в обиде, – утешал Игорь хана. – Мне рассказывали, что в Святой Земле есть рыцарский орден, так у них даже на печати изображены два рыцаря на одном коне. И должно это означать их бедность и скромность…

– Или греческую любовь, – задумчиво заметил Кончак. – Скажи мне, князь, почему ваш бог так труслив, что считает женщину достойным противником и запрещает своим слугам плотскую любовь? Неужели то, что творится в христианских монастырях, – лучше? Мне кажется, мужчина должен сражаться, а не быть чьей-то подстилкой.

– Вот и спроси об этом христианских священников, они у нас поговорить любят. А еще лучше, – тут Игорь развеселился, – у монашек. Только не забудь потом весточку прислать, рассказать об ответе!

Кончак настороженно обернулся. Было ясно слышно, что кто-то пробирается по лесу вслед за беглецами. Конь преследователя тихо, но отчетливо фыркал, отгоняя спасающуюся от лета в лесу мошкару, под копытами хрустели сухие ветки, давно упавшие с деревьев на землю.

Князь Игорь спрыгнул с седла, оставив коня охромевшему Кончаку, подтянул тетиву на луке и вытащил из колчана стрелу. Граненый бронебойный наконечник сулил смерть любому, кто неосторожно приблизится.

– Я не советовал бы стрелять из лука с раненой рукой, – послышался спокойный голос. – Напряжение мышц вызовет приток крови, рана может открыться, и вы потеряете силы, которые еще могут пригодиться.

Игорь узнал голос и опустил лук. Из-за деревьев выехал, осторожно поглядывая по сторонам, лекарь Миронег. По помятому шлему и порванной в нескольких местах кольчуге было видно, что он успел поучаствовать в сече, показав умение не только сохранять, но и отбирать чужую жизнь.

– Я обязан беречь вашу жизнь, – напомнил лекарь. – Только вы мешаете мне этим заниматься.

Конь Миронега насторожил уши и призывно заржал. Недалеко раздалось ответное ржание.

– Кобылу почуял. И, судя по всему, она там одна.

Снова раздалось призывное ржание кобылы – животные вообще откровеннее в выражении своих желаний.

– Нам нужен конь, – сказал князь Игорь.

– Нам очень нужен конь, – подтвердил хан Кончак.

И все вместе они направились на звук.

Правый берег Днепра высок и крут. Но есть места, где дожди и оползни делают спуск к воде достаточно пологим, чтобы не только люди, но и лошади могли без проблем спуститься вниз. Дубы там не растут, чувствуя неустойчивость почвы, и место царей леса занимает безродная мелочь – ивы и кустарник.

На проплешине, созданной ветром, сдувшим плодородный слой и развеявшим его над рекой подобно погребальному пеплу, действительно паслась, выбирая чахлый ковыль, невысокая пегая кобыла. И, как выяснилось, у нее был хозяин.

От ивняка у берега реки слышались частые удары топора. Там же лежали срубленные тонкие стволы, грубо и в спешке прикрученные друг к другу молодыми гибкими ветками. Рядом с импровизированным плотом валялись плотно набитые мешки.

Негромкий треск сообщил, что очередная ива пала в борьбе со сталью топора. Хозяин инструмента и лошади вышел на открытое место, только сейчас заметив пришельцев. Хотя их было трое на одного, лесоруб ухватился за топорище двумя руками, собираясь подороже отдать свою жизнь. Однако топор был скоро опущен.

– Не чаял встретиться, – сказал лесоруб, и князь Игорь узнал новгородца Садко Сытинича. – Наша святая церковь отрицает веру в судьбу, считая это язычеством, но признает божественное предопределение. Будем считать, что с ним мы и столкнулись.

Садко Сытинич благочестиво перекрестился, отметив про себя, что не только некрещеный Кончак, но и князь Игорь не поспешили последовать его примеру.

Новгородец не обрадовался встрече, но старался не показать своего настроения. Частые взгляды, которые он бросал на мешки у плота, объясняли и причины недовольства.

Миронег взял на себя обязанности дипломата. Было ясно, что кобыла была Садко не нужна, плот строился в расчете на вес мешков и самого новгородца. Но отдать кобылу, чтобы Кончак наконец-то обрел собственное средство передвижения, Садко то ли не догадывался, то ли не хотел.

Договориться с новгородским купцом оказалось на удивление просто. Игорь решил, что в мешках у Садко оказалось что-то очень ценное, иначе торг мог затянуться до бесконечности. Христианская церковь уже не один век убеждала новгородцев в греховности такого чувства, как жадность; новгородцы понимающе кивали и скидывались на очередной храм – замаливать грех.

Порешили на том, что надо помочь Садко закончить плот, погрузить на него мешки, а уж тогда и убраться восвояси, забрав кобылу.

Лекарь сноровисто – уж не умел ли он, ко всему прочему, еще и плести корзины? – связывал прутьями основу плота. Князь с ханом тоже не чурались работы, Игорь рубил тонкие стволы боевым топором, отчего на морде у выгравированного на обухе оружия дракона Симаргла появилось непонимающее выражение; хан орудовал саблей, за неимением другого инструмента.

В несколько рук удалось быстро управиться. Садко суетливо перетаскивал на плот мешки, не дозволяя никому к ним притронуться.

Кончак уже возился у седла новообретенной кобылы, утягивая подпругу и регулируя крепления стремян.

Игорь собственным плащом обтирал уставшего коня, так долго терпевшего двойной груз.

Прибрежные травы пугливо клонились к земле, пытаясь укрыться от цепкого взора и сильных рук лекаря Миронега, пополнявшего между делом свой запас лекарственных средств.

За делами новые персонажи на поляне появились тихо и незаметно.

Перед плотом как из-под земли выскользнули несколько молодых девушек. Хотя, судя по виду, появились они не из-под земли, а из-под воды – девушки были мокры и обнажены. Их телосложение, удивительно пропорциональное, обязательно восхитило бы как любителей сухощавости, так и сторонника округлых форм. Глядящих на купальщиц мужчин обожгла изумрудная зелень чуть удлиненных азиатских глаз, сулившая что-то неописуемое, но, казалось, желанное с самого рождения.

Из-за спин нежданных гостий появилась еще одна женщина. Возраст ее выдавало тело, более зрелое и не такое угловатое, как у спутниц, да тронутые ранней сединой волосы. Одеждой она себя тоже не стесняла, да при таком совершенном теле любая попытка что-либо прикрыть воспринималась святотатством.

Даже обычно невозмутимый Миронег на мгновение утратил дар речи при этом явлении. Но князь Игорь заметил, что лекарь незаметно от прекрасных купальщиц сделал магический жест, способный, по уверениям запрещенных церковью языческих волхвов, отвести зло.

Седовласая женщина пристально вгляделась в лицо Миронега и произнесла:

– Тебе незачем бояться за себя, хранильник.

Игорь удивился еще больше, услышав, как незнакомка называет его лекаря языческим жреческим титулом. Кончак, чувствуя неладное, тихо потянул саблю из ножен.

– А за других? – тихо спросил лекарь.

– Разве стоит бояться за других? Ты что, уверен, что они так же боятся за тебя?

– Ты верно сказала, берегиня, я – хранильник. Мое дело – хранить людей от зла, делать обереги. Я хочу, чтобы ты не трогала моих спутников.

Во время разговора одна из девушек подошла к Кончаку и взяла его за запястье, желая ответной ласки или же не дозволяя обнажить оружие. Хан дернулся, но быстро понял, что столкнулся с силой, во много раз превосходящей его собственную. Причем по виду девушки было незаметно, что противоборство с воином хоть как-то ее смутило. Более того, зеленые провалы девичьих глаз недвусмысленно манили и обещали, обещали, обещали… Только негромко сказанное Миронегом слово на чуждо звучащем языке убрало наваждение, и Кончак пожалел, что все закончилось.

– Не трогай людей, берегиня, – повторил лекарь Миронег.

– У тебя нет власти приказать мне, – улыбнулась женщина.

– Я прошу.

– Меня не просят. Мне молятся. И приносят жертвы. А когда забывают… Что ж… Жертву можно принести и себе самой.

Игорь с раннего детства помнил истории о крылатых девах, живущих в речной воде и заботящихся о плодородии. На рассвете они любили купаться в росе, за что и прозваны были русалками. Но чаще их звали вилами – утопленницами, поскольку речные божества выбирали себе прислужниц из купальщиц, затянутых силой или хитростью на дно.

Миронег уверенно опознал в старшей из женщин берегиню, госпожу русалок и покровительницу здешних вод. Но князь Игорь видел перед собой не богинь или духов, а просто красивых обнаженных женщин, без каких-то там крыльев или хвостов…

– Не проси и думай о себе. Поверь, затем настанет время бояться за себя, – говорила берегиня. – Но еще хуже – тебе придется бояться себя.

– Пугаешь?

– Пророчествую.

Все это время три русалки, взявшись за руки, водили хоровод вокруг купца Садко. Их губы шевелились, словно девушки пели песни, но ни единого звука не прозвучало в воздухе. Русалки двигались плавно, не боясь поранить босые ноги. Кончак, вокруг которого продолжала крутиться четвертая из русалок, то проводя ладонью по его щеке, то на мгновение обхватывая руками шею, заметил, что девушки не наступают на колкие ветки и высохшую траву и танцуют, приподнявшись на ладонь над землей.

– Ты понравился моим девушкам, новгородский гость Садко Сытинич! – Берегиня повернулась спиной к Миронегу, словно утратив в одночасье интерес к нему. – Что не весел, купец? Неужели у себя, в Новгороде, ты так часто видел такую красоту, что она приелась?

Купец Садко был белее облака. Когда хоровод приближался, новгородец опасливо отодвигался, явно не желая, чтобы его задевали обнаженные тела русалок.

– Что с тобой, купец? – продолжала выспрашивать берегиня. – Может, жена твоя так красива, что на этих девушек и смотреть не хочется?

Перед берегиней мгновенно закипел воздух, и из марева выступил силуэт приземистой женщины в расшитом сарафане, через который проглядывали прибрежные деревья и блестевшая на солнце булатная сталь днепровской воды.

– Ох, – расстроилась берегиня. – Теперь я понимаю твою, купец, тягу к дальним путешествиям. Как же с такой бабой жить – стара, безобразна… Или живешь не с ней, а с сундуком ее денежным?

Берегиня подула на призрак, и он растаял. Только теперь князь Игорь наконец-то поверил в реальность происходящего. Неожиданно припомнилось, как два десятка лет назад на него, еще совсем юного княжича, орал на родном греческом епископ Антоний. Священнослужителя раздражало стремление мальчика умом дойти до написанного в Евангелиях. «Кто доказал, что это правда?» – любил повторять княжич, разбирая строчки толстого пергаменного кодекса. Антоний шипел от гнева, вытаскивал с полки книги и по одной тыкал под нос юному Игорю. «Вот одно Евангелие – от Марка. А вот другое – от Матфея. Это – от Луки. Иоанново творение не забудь! Четыре человека, плохо знакомые друг с другом, описали одни и те же события. Это ли не доказательство их истинности?!» Тогда, в детстве, он еще верил Антонию, пока после смерти отца епископ не предал и не помог выгнать мать вместе с маленьким Игорем прочь из Чернигова.

Наличие четырех свидетелей говорило об истинности происходившего – такова логика христианской церкви. Но историй про русалок десятки, если не сотни – так отчего же и им не быть правдивыми, хоть в какой-то мере?

Берегиня приблизилась к Садко. Русалочий хоровод замедлил свое движение и наконец остановился так, что девушки образовали вокруг новгородца своеобразный забор. Садко заметался внутри круга из обнаженных девичьих тел, попытался проскользнуть между ними, но со стороны казалось, что невидимая натянутая сеть отбросила его обратно в центр хоровода.

– Ты кому кровавую жертву приносить вздумал? – Голос берегини был тих и печален. – Весенней земле вода нужна, а не кровь.

– Пропади, нечисть, – хрипло сказал Садко. – На мне крест, не боюсь тебя!

Садко сотворил крестное знамение, русалки со смехом повторили его жест. Русалочий смех был мелодичным и нежным, и в душе Игоря опять проснулось плотское томление. Смех слышался и с той стороны, где стоял Кончак.

Вернее, уже не стоял. Приставшая к нему русалка успела затянуть его в танец, по-прежнему безмолвный, но для половецкого хана наполненный музыкой и чувственностью. Губы Кончака и русалки беззвучно шевелились, то ли в песне, то ли в разговоре – неведомо. Миронег смотрел на танец неодобрительно, но спокойно, из чего Игорь сделал вывод, что опасности в этом нет.

– Николе храм поставил, – рыдал Садко. – Калиту развяжу, еще на храм хватит. Спустится ангел Господень и мечом огненным истребит всю нечисть…

Садко сорвал с шеи шнурок с крестом-энколпионом, внутри которого хранились чудотворные мощи, совал крест в лицо русалкам. Обнаженные девушки пальчиками гладили крест, стараясь промахнуться и задеть ладонью или телом самого новгородца.

Тогда с новгородским гостем произошла разительная перемена. Так и не защитивший крест был отброшен в сторону, и Садко, раскинув в стороны руки, насколько позволяла русалочья стена, завопил:

– Ярило! Ярило! Я верно служил тебе! Помоги, Ярило! Помоги!

У прибрежного ивняка зашевелилась земля, и из-под рвущихся корней выбралась разлагающаяся тварь, с которой на глазах ссыпалась гниющая плоть и могильные черви.

Миронег попятился, инстинктивно закрывая собой князя Игоря. Но берегиня осталась невозмутима.

– Весна умерла, купец, – грустно сказала она. – Ты выбрал не того покровителя.

Облака над Днепром давно сбежали от полуденной жары, и с ясного неба на исчадие мира мертвых упала молния. Вспышка ослепила людей, и когда огненные круги исчезли из глаз, ожившей твари уже не было.

– Что это было? – спросил пораженный Игорь Миронега.

– Весна, – ответил Миронег. – Умершая весна. Бог Ярило ушел в подземный мир мертвых, и только призыв Садко поднял его обратно.

И еще одна молния свалилась с небес. Князь и лекарь увидели, как тело купца вспыхнуло и осело серым пеплом на травяной прах. Русалки продолжали смеяться, и серебристый перезвон девичьих голосов стал погребальной песнью над новгородцем.

Хан Кончак не видел всего этого, продолжая безмолвный танец с днепровской русалкой. Девушка прижималась к хану все плотнее, словно желая слиться с ним в единое целое. Кончак успел скинуть с себя кольчугу, и русалка запустила руки под войлочную поддевку хана, оглаживая покрытую шрамами грудь воина.

– Давно не видела хранильников, – сказала берегиня, снова подходя к Миронегу. – Но о тебе наслышана.

– Откуда?

– Ты последний, так что это несложно… Ты знаешь, что должно произойти?

– Возможно.

– А твой спутник?

– Мой князь… Нет.

– Успокой его. Ты же знаешь, бояться нечего.

– Воин не боится, – решил вступить в разговор князь Игорь.

– Правильно, – рассмеялась берегиня воркующе. – Зачем бояться женщину?

Игорь почувствовал прикосновение. Русалки снова затеяли свой хоровод, только теперь вокруг князя. Игорь не успевал заметить, кто и когда расстегивал крючки доспехов, кто и как стянул шелковую исподнюю рубаху, кто и каким образом вытряхнул его из расшитых ноговиц и сапог. Вскоре князь стоял нагим в центре хоровода, а еще через мгновение был втянут в кружение, забыв о княжестве, боях, сыновьях…

– Бог есть любовь, – сказала берегиня Миронегу. – Любовь дает счастье и лишает разума и памяти. Яриле в загробном мире не нужно счастье, а нужно забвение. Ты же понял, хранильник, разбуженный бог требует жертву, и мы должны уважить бога.

– Это не любовь, а морок, – говорил Миронег, опасливо глядя на то, что проделывали русалки с потерявшими чувство реальности Кончаком и Игорем.

– Разве любовь бывает без морока? Что заставляет мужчину идти за женщиной, недостойной его? Что толкает женщину в изложницу подлеца? Морок? Или все же любовь?

– Безумие, – ответил лекарь, старательно уворачиваясь от объятий берегини.

– Почему ты выбрал именно это слово? – насторожилась она.

– Потому что я действительно знаю, что должно произойти. Твои русалки сейчас творят жертву Яриле, даря наслаждение моим спутникам. Но потом вы захотите жертвы себе… Ответь, берегиня, что тебе слаще всего?

– Любовь, – искренне ответила берегиня.

– Правильно. Только у нежити не может быть своих чувств. Я видел раз человека, проведшего ночь с русалкой. Почему он стал безумен, берегиня? Может, русалка забрала себе его чувства?

– Может. Но разве не прекрасно – утратить разум от любви?

– Готов поспорить, берегиня, но в другой раз.

Миронег достал из висящей на поясе калиты затейливо плетеный оберег. На ладони хранильника он выглядел просто комком перепутанных нитей.

– Узнаешь? – поинтересовался Миронег у берегини.

Берегиня враз утратила свое красноречие, с ужасом глядя на невзрачный оберег.

– Узнаешь, – убедился Миронег и взялся за свободно висящий конец нити. – Забирай русалок и уходи, берегиня. Эта жертва только для Ярилы, не для тебя. Иначе…

В тот же миг сплетенные на траве тела распались, и русалки плавно и не оглядываясь пошли к берегу реки. Берегиня отступала, поминутно оглядываясь на оберег в руках хранильника.

Миронег осмотрел еще не пришедших в себя Игоря и Кончака и, видимо, был удовлетворен увиденным.

– Берегиня! – окликнул он.

Водяная богиня вздрогнула и остановилась. Миронег подошел к ней, продолжая держать в руке оберег.

– Это последний, мне он перешел по наследству, – сказал Миронег. – Я не умею делать подобное, да и не хочу, слишком большая сила в нем заключена. Человеку это не нужно. Возьми.

Берегиня глядела на протянутый ей оберег.

– Почему ты не развязал его? – спросила она. – И почему отдаешь, а не прячешь? Теперь ты беззащитен перед нами.

– Почему? Не знаю…

Миронег повернулся и, не прощаясь, пошел прочь, к поднимавшимся с трудом на ноги Кончаку и Игорю.

– Постой, – сказала берегиня.

Миронег остановился. Берегиня подошла к нему, положила ладони на плечи и поцеловала в щеку. Так, как целует жена мужа перед долгим расставанием.

– Прощай, – шепнула речная богиня на ухо хранильнику. – Больше не увидимся.

– Кто знает…

– Больше не увидимся, – уверенно повторила берегиня.

За ее спиной с шумом распахнулись четыре больших белых крыла, и берегиня взмыла в воздух. На миг ее окутало солнечное сияние, и так, в отливающем золотом ореоле она камнем упала в родные воды Днепра. Вскипели волны, выбросив пенные буруны, и все стихло.

– На Руси жить интересно, – убежденно сказал хан Кончак.


Далеко от Киева, на берегу Меотиды, там, где через пролив видны развалины древней крепости Пантикапей, стоит город Тмутаракань. Когда-то на этом месте было святилище идолопоклонников, чье имя оказалось настолько презренно, что история его не сохранила. Затем приплыли греческие колонисты и основали маленький торговый городок. Судьба была жестока к городку. Не раз он был разрушен врагами; грабили его скифы, грабили тавры, грабили римляне, грабили готы, гунны, авары, викинги, хазары, славяне. И каждый раз город упрямо вставал из пепла.

Только одно место оставалось все это время неприкосновенным. За городскими стенами, на возвышении, куда не попадала вездесущая грязь, стояло святилище. Пришельцы уважали чужих богов, кто приносил им жертвы, кто ставил на свободные места идолов своих богов.

Плывущие со стороны Эвксинского Понта рулевые-кибернеты привыкли ориентировать свои корабли по издали видным статуям Санерга и Астарты. Уже забылось, кто их поставил и зачем им молились, но возлияния вином суеверные купцы совершали у подножия статуй регулярно – расход небольшой, а прибыль может оказаться почтенной…

И никто не обращал внимания на заставленный в дальний угол темный камень, в далеком прошлом тронутый резцом неведомого ваятеля. Дожди и ветры изгладили изображение, и только фантазия могла подсказать, чей это был идол. По очертаниям можно было дорисовать силуэт согбенного человека, а может – огромной жабы, а может – создания, никогда не жившего на земле.

Перед идолом стоял отполированный временем алтарный камень, пустовавший уже многие века. Идолу жалели даже вина, да оно и не могло утолить жажду древнего бога.

Бог ждал крови.

Бог надеялся.

2. Чернигов.

Октябрь 1181 года

Осень.

Время, когда даже смерть желает быть привлекательной. Мертвые листья на деревьях прячут свою беду за игрой всевозможных оттенков желтого и красного, а степное разнотравье в агонии выталкивает к свету последние цветы.

Осень в Чернигове ярка и печальна одновременно. Она прекрасна, и это только украшает город.

Князь новгород-северский Игорь Святославич был невесел. Дружина ехала на почтительном расстоянии от господина, стараясь не отвлекать его излишним шумом. Только несколько гридней-телохранителей осмеливались попадаться на глаза князю, не отставая от него ни на шаг.

Князь Игорь ехал к двоюродному брату, черниговскому князю Ярославу Всеволодичу. Нет, не родственные чувства подняли князя в путь. Игорь ехал за правдой, он хотел узнать, почему его воинство бросили на растерзание киевлянам у Долобского озера.

Красив был Чернигов! Высоко над Десной нежились в лучах ослабевшего осеннего солнца обмазанные глиной и выбеленные стены детинца, выстроенного еще братом Ярослава Мудрого Мстиславом, умудрившимся зарезать в единоборстве вождя касогов Редедю на глазах его войска и остаться после этого в живых. Над детинцем блестели позолоченные купола Спасо-Преображенского собора, мало чем уступавшего по красоте Софии Киевской, и крытая медью крыша старых княжеских каменных палат.

Князю Ярославу было тесно в ограниченном пространстве детинца, и он приказал выстроить себе новые хоромы к северу от него. Туда и держал путь князь Игорь с дружиной, не замечая ни природных красот, ни рукотворных. Замечали они только грязь, летевшую из-под копыт. Недавно прошел дождь, и дорога раскисла, превратившись в черное вязкое месиво.

Кованые копыта брезгливо хлюпали по жирной грязи. Кони воспряли, когда у городских ворот земляная дорога сменилась деревянным настилом. Бодрой рысью дружина Игоря проехала через надвратную башню, откуда прямые улицы вели наверх, к детинцу и княжескому двору.

Богат был Чернигов. Богат и горд. Давнее соперничество с Киевом заставляло местных князей не жалеть серебра и золота на строительство и благоустройство. А если вспомнить, как часто во время княжеских усобиц Киев брали на щит, нещадно разоряя и не щадя ни домов, ни церквей, то становится понятно, почему многие путешественники в то время Чернигов ценили выше стольного Киева.

Северская дружина проезжала между богатых домов, иногда каменных, но чаще деревянных. Тянущиеся на Русь византийцы-ромеи считали деревянное строительство варварством, и церкви требовали ставить, как у себя на теплом Боспоре, – с толстенными стенами и маленькими окошками. Потом те же ромеи, зябко растирая руки, отмерзшие в накаленном зимним холодом здании, жаловались на неблагодарных скифов, снова пропустивших церковную службу, и бежали греться в протопленные, пахнущие сосновой смолой деревянные палаты.

Игореву дружину ждали; высланная вперед сторожа предупредила князя Ярослава, и он, желая оказать уважение гостю и родственнику, вышел на парадное крыльцо в окружении домочадцев, священников, бояр и дружинников.

Игорь Святославич бросил поводья подбежавшему конюшему, спрыгнул с седла, звякнув окованным навершием ножен о стремя, и направился к Ярославу Всеволодичу, на ходу вытирая полой плаща запылившееся в дороге лицо.

– Здравствуй, брат, – сказал князь Ярослав, по традиции пропуская уточнение сродства. – Как путь? Благополучен ли?

– Здрав будь и ты, брат, – поклонился князь Игорь, приветствуя, как полагалось, старшего в роду и по возрасту. – Все хорошо, твоими молитвами.

Князь Ярослав улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья. Отношение Игоря Святославича к христианской церкви отличалось нескрываемым презрением, и Мономашичи не обвиняли его в тайном язычестве только оттого, что не хотели позорить весь род Рюриковичей. Упоминание молитвы из уст такого князя могло означать одно – Игорь приехал не на пир, а на разговор, причем тяжелый.

– Рад видеть, – продолжал князь Игорь, – что бояре и дружина черниговские ни перед кем, кроме князя своего, шеи не гнут.

И снова в похвале князь Ярослав расслышал язвительный упрек. Он покосился на своих ближних, и черниговцы нехотя склонились перед северским князем. Следом, с видом ждущего выплаты большого долга кредитора, поклонилась Ярославу Всеволодичу северская дружина.

Только один человек так и не удостоил поклоном никого. Ступенью выше князя Ярослава – все продумано, а не случайно! – на красном крыльце стоял, горделиво выпятив осанистую седую бороду, черниговский епископ Нифонт, считавший, что служит только Богу и ромейскому басилевсу, а житие в Чернигове воспринимал как Божью кару или испытание веры – в зависимости от настроения. За Нифонтом схоронился от посторонних взглядов его секретарь Маврикий, многому научившийся за несколько лет пребывания в варварской Руси: нескольким местным ругательствам, рыболовству и воровству кур в постные дни.

Как странно было, что Ярослав и Игорь одного рода, настолько они казались разными. Да и только ли казались?

Ярослав Всеволодич старался и обликом, и поведением походить на ромейских басилевсов, как их описывали вернувшиеся из Константинополя купцы и паломники. Только княжеская шапка, отороченная мехом, выдавала в нем русского. Игорь же, казалось, не расставался с доспехами; это был воин, каких много на пограничных заставах, – сухой, крепкий, с ранними морщинами в углах глаз. Дань византийской моде князь Игорь отдал только в прическе, что делала его похожим на иконописного Дмитрия Солунского.

Ярослав плавным, не раз репетированным движением пригласил гостя в княжеский терем – отдохнуть с дороги, сменить или почистить одежду перед вечерним пиром. Как радушный хозяин, князь Ярослав шел впереди, указывая дорогу.

Ох уж эта византийская вежливость! И честь соблюдена, и гость унижен – плетется сзади, среди бояр и челяди. Игорь все понимал, но помалкивал, не желая спорить по пустякам.

* * *

Ах, как жаль, что нам никогда не доведется побывать на великокняжеском пиру! Какое это красивое зрелище! За столом, протянувшимся через всю гридницу, сидели разодетые гости, и ни один наряд не повторял другой. Князь Ярослав сиял золотой вышивкой на одеждах, привезенных в прошлом году послами византийского басилевса Мануила. Великолепная золотая нашейная гривна и червленая корона могли вызвать зависть даже у киевского князя. По левую руку от князя сидела его жена, великая княгиня Ирина, уже увядавшая и от этого старавшаяся возместить ускользающую природную красоту обилием ювелирных украшений. Княгиня куталась в шелковый платок, рассчитывая скрыть так печалившие ее морщины. По правую руку от князя, на почетном месте, сидел князь Игорь, в изумрудном кафтане до колен, зеленых штанах и сафьяновых сапогах под цвет кафтана. Пальцы Игоря были унизаны перстнями, и блеск драгоценных камней странно смотрелся на натруженных руках воина.

Шитьем и драгоценностями блестело черниговское и северское боярство, но не менее ярко отражали свет смоляных факелов начищенная медь и стеклянные украшения скоморохов, развлекавших пирующих. Дрессированный медведь подсаживался на свободное место среди гостей, с благодарственным ревом принимал братину с хмельной медовухой, лихо, в один глоток осушал ее и под приветственные крики утирал лапой залитую пахучей влагой морду.

А что это был за стол! Многие ли из нас видели хоть разок такое изобилие?! Когда четверо слуг с видимым усилием внесли громадный деревянный поднос, на котором лежал зажаренный целиком огромный кабан, гости оживились. Но еще большее оживление возникло, когда хрустнули толстые дубовые плахи, из которых был сколочен пиршественный стол, и кабан с грохотом рухнул на пол. Стол может ломиться от еды, это не всегда просто оборот речи. Кабана разделали там же, на полу, растащив куски по оставшимся в целости частям стола. С не меньшим энтузиазмом накинулись на медвежатину, зато от дичи отмахивались, отодвигая блюда женам и сестрам. Мужчина – хищник, и поедать себе подобного ему не зазорно!

Ах, как хорошо, что нам никогда не доведется побывать на великокняжеском пиру! Наши чуткие носы, хотя и привыкшие к городскому смогу, мгновенно заложило бы от вони, шедшей от пропотевших тел и нестираных одежд. Сочащиеся растопленным жиром куски мяса гости брали руками, а засаленные ладони вытирали о край стола или об одежду снующих рядом слуг. А то, что пели на пиру скоморохи, было разительно далеко от целомудренных былин, читанных нами в детских книжках. Там, на пирах, начинал свое победное шествие русский мат; когда скоморох на мгновение замолкал, не в силах подобрать слово для точного отображения того или иного непотребства, в ход шли слова тюркские, угорские, да какие угодно, лишь бы это укладывалось в скоморошью скороговорку.

Епископ Нифонт сидел за отдельным столом справа от княжеского и с неодобрением глядел на кривляния скоморохов. Содержания их песен он, конечно, не понимал, учить варварский язык было ниже достоинства епископа, но скоморохи сильно шумели, а Нифонт привык к благостности деликатного церковного многоголосия. Но что поделать с варварами?

– Мне кажется, гости перепились достаточно, чтобы мы могли поговорить без помех, – сказал князь Игорь, наклонившись к Ярославу.

– Давай поговорим, – позволил Ярослав, немного склоняя голову в княжеском венце.

– Объясни мне, брат, ради чего гибли мои северцы и новгородцы под Киевом?

– Ради славы и долга, как я понимаю…

– Оставь! Объясни, брат, почему дружина Святослава и твоя дружина не пришли на помощь? Кобяк привел в свои вежи одного из десяти, я с Кончаком – двух из трех. Почему?

– Разве мы знали, что вам нужна помощь?

– Не знали? Вы не видели, как снимаются с места черные клобуки? Или не поняли, куда их мог направить князь Рюрик?

– Мне жаль твоих погибших, Игорь, – печально вздохнул Ярослав. – Мы со Святославом молились за них, заказали заупокойную. Здесь, в Чернигове, служил сам епископ, так все, кто был на службе, не могли сдержать слез… А все-таки фряги вина делать не умеют, кислятина! Ты не находишь?

– Подожди с фрягами, брат, – Игорь старался не раздражаться, понимая, что этого и ждет Ярослав. – Понимает ли Святослав, понимаешь ли ты, что после этого разгрома Ольговичей и близко не подпустят к великому княжению киевскому?

– Мне приятно, как ты заботишься о чести рода, но все не так печально, как представляется. До Новгород-Северского княжества вести идут долго, ты просто еще не успел узнать…

– Что?

– Неделю назад на Бабьем Торжке перед Десятинной церковью киевляне приветствовали законного князя. Святослава Всеволодича.

– А как же Рюрик? Он что, добровольно отказался от власти?

– Разве можно отказаться от власти? Власть можно поделить. Вот мы и договорились: Киев – у Святослава, земли княжества – у Рюрика. Усобица с Мономашичами закончена, радуйся, брат!

Игорь с силой опустил кубок на стол.

– Зачем нам Киев без Киевщины? Святослав там заперт, как медведь в клетке. Вы же отдали всю власть Рюрику!

– Отдали власть, сохранили честь и почет. Что лучше?

Но Мономашичи ничего не отдавали даром, и князь Игорь решил выяснить все, пока хмель развязал язык князю Ярославу.

– На каких условиях получил Святослав киевское княжение?

– Никаких условий. Святослав станет полновластным князем. Конечно, у него будут обязанности, но в этом долг правителя – сбор налогов, поддержка церкви, охрана рубежей…

При этих словах князь Ярослав посмотрел на Игоря совершенно трезвыми глазами. Игорь все понял, но решил уточнить:

– От кого?

– У нас общий враг со всеми христианами – язычники.

– Половцы? – решил прекратить ходить вокруг Игорь.

– Половцы, – подтвердил князь Ярослав. – Наш дед, Олег Святославич, ошибся, заключив с ними союз. Долг потомков – исправлять ошибки предков.

– Долг потомков – сохранять и приумножать наследие предков, а не предавать его. В войне против половцев я вам не помощник!

– В разговоре со старшими хорошо бы выбирать выражения, – с масляной улыбкой заметил Ярослав. – О каком предательстве может идти речь в отношении к язычникам? А вот отказываться подчиняться – это шаг к крамоле. Может, уже хватит? И так по Руси все говорят, что наш дед мечом ковал крамолу, – стыдно-то как.

– Ты когда-нибудь пробовал ковать мечом? – поинтересовался Игорь. – Нет? Тогда давай попробуем вместе, брат!

Игорь вытащил из ножен меч и указал его острием на опустошенное серебряное блюдо, стоявшее на княжеском столе.

– Вот и заготовка на наковальне, – сказал он.

Лезвие меча описало полукруг и перерубило как блюдо, так и доску столешницы.

– Оказывается, – сказал Игорь в гулкой тишине вмиг замершего пира, – меч ковать не умеет. Он умеет рубить! Так и дед наш – он не создавал крамолу, он рубил ее, отгоняя Мономаха с его ромейским ядом от власти.

Игорь убрал меч в ножны и пошел прочь из гридницы, отшвыривая носком сапога валявшиеся на полу объедки и кости.

Князь Ярослав так и не решился проявить свой гнев после этого разговора. Но зло хотелось сорвать, и своей жертвой князь выбрал епископа Нифонта.

Жестом Ярослав подозвал епископа на освободившееся после ухода Игоря место рядом с собой.

– Скажи мне, епископ, – Нифонт вздрогнул от неподобающего обращения, – велика ли сила Бога? – Ярослав говорил по-гречески.

– Она безмерна, и нет ничего, что могло бы противиться ей, – важно ответил епископ.

– А значит ли то, что ты освятил мои новые хоромы, что сила Божья вошла в них?

– Не совсем так. Если не вдаваться в богословские тонкости, можно сказать, что на дом сошло благословение Божье, отгоняющее силы зла.

– Домовые – зло? – поинтересовался князь.

– Домовые – суеверие, они не существуют.

– Как же не существуют, если так много людей их видели?

– Это искушение дьявольское, посредством которого нечистый пытается вернуть слабых в вере к язычеству.

– Хорошо. Значит, те, кого мы видим как домовых, – зло?

– Чувствую Аристотелеву логику… Ну – зло.

– Тогда почему это зло свободно живет в моих хоромах и пугает слуг? Что, у Бога нет сил разогнать нечисть? Или – не обижайся! – нечисть может быть сильнее Бога?

– Сильнее Бога никого нет! – рявкнул епископ и тут же получил расколотой мозговой костью по лицу. Подняв глаза наверх, в направлении, откуда прилетел объедок, Нифонт заметил на одной из потолочных балок невзрачного человечка в две-три ладони высотой, окладистая борода которого, казалось, перевешивает его и тянет вперед. Человечек злобно улыбался.

Допился, подумал с горем епископ. Но князь Ярослав, проследив за взглядом Нифонта, добавил:

– Уж сильнее священнослужителей – точно.

– Никакому бесу не торжествовать там, где есть христианская церковь! Изгоним!

– Изгоним, – угодливо поддакивал секретарь Маврикий.

– Вот ты и изгонишь! – указал на него остатками кабаньего окорока князь Ярослав. – Обосновался он в конюшне, туда и ступай. Утром проверю.

* * *

За дверями гридницы князя Игоря ждал Миронег. Игорь не отпускал от себя лекаря после произошедшего на днепровском берегу, хотя так ни разу не обмолвился об этом, словно ничего не случилось.

Игорь молчал, дыша тяжело, словно после долгого бега. Правой рукой князь нервно потирал золотое шитье на груди кафтана.

– Лучше в битву, – сказал он. И после паузы добавил: – Поговорили…

Миронег по обыкновению молчал, не желая вступать в разговор до прямого обращения к нему князя.

– Одно гнездо, а птенцы в нем разные, – продолжал с горечью князь. – Словно кукушка постаралась… Первый раз в жизни стыдно за Ольговичей! Кончак узнает… Ох, как стыдно!

Игорь смотрел в стену, словно боялся встретиться взглядом с лекарем.

– Усобица, оказывается, кончилась, и теперь мы друзья с Мономашичами. И по поучению ублюдка ромейского, основателя этого проклинаемого всеми рода, Ольговичи в знак дружбы будут воевать с врагами христианской веры и Царьграда – половцами. Кончак мне друг, хоть ты понимаешь это, Миронег?

– Дружба – что сыромятный ремень, – откликнулся Миронег. – По русскому обычаю, признаваемому и в Половецкой степи, это прочное крепление, стягивающее на всю жизнь. Но в Царьграде учат, что нет ремней, не поддающихся заточенному клинку. Достань меч – и дружбы не будет.

– И чести тоже не будет, – тихо сказал Игорь, словно самому себе. – Спать пойду. Завтра – домой.

Князь посторонился, пропуская монаха, с безумным лицом выскочившего из пиршественной залы, и пошел в отведенные ему покои. Миронег посмотрел ему вслед и увидел склоненную голову и опущенные плечи. Князь страдал, но лекарь мог справиться только с телесными ранами. Духовные раны больнее, но кто рискнет сказать, что может вылечить их?

Миронег вышел на внешнюю галерею, опоясавшую княжеские хоромы по второму этажу. Галерея была пуста, пиршественный стол притянул к себе даже стражу, переместившуюся поближе к медовухе. Стражники резонно рассудили, что в эту ночь посты никто проверять не будет.

Темнело. Осенний вечер был хмур и холоден. Смоляные факелы, укрепленные на зажимах в стене, разгоняли тьму на локоть от себя, а дальше ночь уже брала свое. Чернигов укладывался спать. По улицам замелькали отблески от наконечников копий ночной стражи, во дворах перегавкивались спущенные с цепи сторожевые псы. Подул ветер, и Миронег поежился, пожалев, что не захватил плащ.

С глухим стуком на перила галереи уселся ворон, деликатно складывая крылья. Ворон пристально смотрел на человека, и Миронег был готов поклясться, что птица так смотреть не может. Даже на поле битвы, когда на трупы накидывались пожиратели падали, вороны расступались перед живыми, да и взгляд у трупоедов оставался мутным, воистину птичьим.

В факельном свете глаза ворона светились недобрым красным огнем. Ворон отвернулся от факела, но отсвет остался, Миронегу показалось даже, что красные лучики из птичьих глаз тянутся к нему. Ворон запустил клюв под крыло, выкусывая паразитов. Немного повозившись, он извлек из-под крыла завернувшийся в трубку обрывок бересты и положил его на перила рядом с собой.

Ворон переводил взгляд с бересты на Миронега, и теперь лекарь точно видел, что береста окрашивается в красный цвет, когда птичья голова опускалась к ней. Постучав для верности клювом рядом с клочком березовой коры, ворон осторожно попятился прочь, слившись с ночной теменью. Заинтересовавшись, Миронег подошел к перилам и взял бересту. Его уже не удивило, что там было послание, адресованное лично ему.

Письмо было не выцарапано, как обычно, острым, как игла, писалом, а написано свинцовым карандашом – так показалось Миронегу. Содержание было лаконично: «Жду у Черной Могилы». Подписи не было, а у гонца, неподалеку чистящего перья, выспросить что-то было невозможно. Миронег задумался, что бы это значило, как вдруг текст на бересте исчез, и на его месте возник иной: «Приходи немедленно».

– Только не бойтесь. Вас будут охранять. Письмо написал, поверьте, достойный и честный человек.

Это сказал ворон. В следующий миг он прижал перья правого крыла к грудине, скоморошьи показывая поясной поклон, и взлетел. Из вороньего клюва вырвался клекот, и Миронег узнал, что он значит.

Скажите, умеют ли вороны смеяться?

* * *

Секретарь епископа Маврикий не чувствовал себя таким несчастным даже в те дни, когда впервые сидел в подземельях Влахернской тюрьмы за кражу церковной утвари. Изгнание беса. О таком мог говорить только северный варвар, не постигший всех тонкостей богословия. Господь наш Иисус, конечно, проделывал подобное, но человек – прах у ног Божьих, ему ли мечтать о повторении деяний Христовых?

Но князь Ярослав не забывал своих приказаний, даже данных в пьяном виде. Если он обещал проверить, значит, так тому и бывать, а за неисполнение княжеской прихоти потащат на правеж любого, от боярина до священника. Ох, как не хотелось даже думать об этом… Переплетенные косичкой ремни плетей… Варвары привыкли бить коней, и наказуемых они лупят с той же силой. Да минет меня чаша сия, прости, Господи.

Маврикий собрал в узелок все, что могло пригодиться при изгнании беса, – кувшин со святой водой, прочно запечатанный, чтобы не потерять всуе ни капли; освященные просфорки с выдавленным на них силуэтом святого креста; церковное вино в плетеной фляге и, поверх этого, Псалтирь и Евангелие.

– По княжескому повелению, – важно сказал Маврикий стражу у конюшни, где, как поведали Ярославовы гридни, нечисть шалила особенно часто.

Страж не понимал по-гречески, но священники пользовались у дружинников репутацией людей убогих, поэтому Макарий был пропущен без придирок.

В конюшне было душно, тепло и тихо. Кони спали, тихо вздыхая во сне. Масляные светильники только намечали контур стен и перегородок, так что Маврикий смог без происшествий добраться до середины прохода между стойлами. Там, под светильниками, он развязал свой узелок, аккуратно разложив его содержимое так, чтобы до любого предмета можно было легко дотянуться рукой.

Маврикий знал, что нечисть боится святой воды, но с какой молитвой ее надо разбрызгивать, у святых отцов сказано не было. Гиппонский епископ Августин Блаженный запрещал верующим общение с бесами, но как изгнать беса, не поговорив с ним? Даже Христос говорил с бесами, прежде чем направить их из одержимого в стадо свиней.

– И сказал Господь: именем Моим будут изгонять бесов, – осторожно прошептал Маврикий, откупоривая кувшин.

Просунув ладонь в широкое горло кувшина, секретарь епископа начал кропить стены и стойла святой водой, стараясь при этом не разбудить лошадей. Прелый дух овса и навоза щекотал ноздри, солома цеплялась за подол рясы, и Маврикий чувствовал себя донельзя униженным той глупостью, что должен был делать по княжескому принуждению.

В тишине конюшни ясно раздался смешок. Маврикий обернулся, рассчитывая увидеть охранника у входа, нашедшего себе развлечение. Но ворота конюшни были закрыты, а повторившийся смешок шел не от входа, а откуда-то сверху, из-под крыши. Видимо, шалил один из дворовых мальчишек, сбежавший из-под родительского присмотра.

– Прокляну, – заявил Маврикий со всей возможной строгостью.

Это вызвало новый взрыв смеха под крышей. Неподалеку шлепнулась лепешка навоза, забрызгав Маврикия пахучими брызгами.

– Ну, погоди у меня! – зашипел Маврикий, пытаясь сдерживать голос и особо не шуметь.

Сняв с креплений светильник, Маврикий подтянул повыше рясу, поставил к стене валявшуюся неподалеку лестницу и стал подниматься наверх, стараясь разглядеть в неверном свете затаившегося мальчишку.

Каково же было его удивление, когда в полумраке вдруг возникла бородатая физиономия лучащегося довольством мужичонки средних лет. Мужичонка улыбнулся, показав давно требующий ремонта штакетник зубов.

– Ты кто? – опешил Маврикий.

– Такие болваны, как ты, называют меня бесом. Люди знающие говорят просто – Хозяин, – ответил мужичонка на языке Гомера.

Светильник выпал из задрожавших рук Маврикия.

– Эй-эй, не балуй! – посерьезнел мужичонка и бесстрашно прыгнул вниз, где старательно затоптал перекинувшийся от светильника на солому огонь. – Так всегда, бесов боимся, а пожара – нет… Лапоть вон попачкал, жалко.

Маврикий вцепился в перекладину лестницы и зашептал, с ужасом глядя на копошащегося внизу беса:

– Яд у них, как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя, – тут Маврикий к стыду своему всхлипнул, – самого искусного в заклинаниях.

– Лапти-то совсем новые, – продолжал сокрушаться бес.

– Боже! – завывал Маврикий, уже не заботясь о сохранении тишины. – Сокруши зубы их в устах их; разбей, Господи, челюсти львов!

– Как много среди людей сумасшедших, – заметил с жалостью бес.

– Да исчезнут, как вода протекающая…

– Вода! – обрадовался бес и поднял кувшин со святой водой.

Смочив пук соломы, бес принялся оттирать от копоти запачканный лапоть. Маврикий ждал, когда нечисть исчезнет или обратится в бегство от водосвятия, но почему-то ничего не происходило. Бес отбросил в сторону солому и полюбовался на посвежевшее лыко.

– Слышь, гречонок, – поднял голову бес. – Ты там что, жить собрался? Спускайся, поговорим, поедим, – бес хихикнул, – что Бог послал.

– Да исчезнут, как распускающаяся улитка, – взвыл Маврикий, – да не видят солнца, как выкидыш женщины!

– Дурак, – обиделся бес. – Ты видел хоть раз, чтобы улитка распустилась?

– Нет, – ответил Маврикий и, неожиданно для самого себя, полез вниз.

При ближайшем рассмотрении бес был вовсе не страшен, скорее, наоборот, смешон. Росту в нем было ладони две, и больше всего он напоминал сельского мужика-ратая после недельного сидения в харчевне. Маленький рост с лихвой компенсировался резким сильным голосом, напомнившим Маврикию звук никогда не слышанных иерихонских труб.

Бес по-хозяйски копался в принесенном Маврикием добре, особо оживившись при обнаружении плетенки с вином.

– Вот это я понимаю, – пробулькал бес, присосавшись прямо к горлышку.

– Простите, – осмелился заговорить Маврикий, забыв завет Блаженного Августина. – Разве вам это не вредит?

– Вредит, – бес отставил плетенку в сторону. – Когда неумеренно и без закуски.

– Да нет… Это все же кровь Христова…

– Дурак, – бес снова обиделся. – Я что, по-твоему, вино от крови не отличу? Вы, гречата, сами в безумии живете и нам, русским, голову морочите! Что это такое: кровь Христова, тело Христово, – и бес остатками зубов принялся яростно пережевывать просфору, – все о святости говорите, а сами своего бога поедаете!

Бес выплюнул остатки просфоры.

– Кстати, бог у вас невкусный! Таким пресным тестом у нас на Руси даже свиней не кормят.

Маврикий заплакал от собственного бессилия и поругания имени Божьего. Он сел, привалившись к стене, и рыдал, возможно, первый раз в своей грешной бурной жизни. Бес забрался ему на плечо, стараясь своими ручонками обтереть слезы, бегущие у Маврикия по щекам и бороде.

– Слышь, – виновато говорил бес. – Слышь, гречонок, прости ты меня, дурака старого! Что делать, характер такой у меня, ругательный. Ну, не обижайся, я же тоже с понятием, что у людей должно быть что-то святое. Только никак вы понять не можете, что…

Маврикий шмыгнул носом, ужасаясь тому, что ласка беса ему приятна.

– Изыди, сатана, – неуверенно сказал он.

– Вообще-то меня зовут Храпуня, – представился бес. – Но это клевета, сплю тихо и никому не мешаю. У нас на Руси таких, как я, зовут домовыми.

Слезы у Маврикия уже просохли, хотя душа просила поплакать еще.

– И чего князь Ярослав ябедничает? – продолжал говорить домовой. – Слышал я его на пиру, как на меня наговаривал! А виноват-то сам! Освятить хоромы время нашел, а домового уважить и перенести в новое жилище – нет! Можно подумать, я прошу больше, чем ваш бог. Жалко ему стало ломтя хлеба да ложки каши!

Домовой на пару с Маврикием всхлипнул, и грек погладил Храпуню по голове. Волосы домового, на вид всклокоченные и грязные, были мягки, как шелк из Срединной Империи.

Домовой с тоской отмахнулся, слез с плеча Маврикия и снова потянулся к плетенке с церковным вином.

– Передай князю, – сказал Храпуня, осушив плетенку до дна. – Уйду я от него. Пускай твой бог за домом приглядывает, раз его полюбили. Завтра же и уйду.

Только что домовой стоял рядом с Маврикием, и вдруг исчез. Только маленькие следы, отпечатавшиеся в пролитом на пол масле из светильника, говорили о том, что все случившееся – не сон, а явь.

Сегодня бить не будут, решил Маврикий и поплелся к выходу из конюшни. За дверями его ждал рассвет.

* * *

Миронег решил принять приглашение, так необычно нашедшее своего адресата. Но прежде надо было зайти за плащом и мечом; ночи в Чернигове стали прохладны и беспокойны. Заодно лекарь проведал, как устроился на ночлег князь Игорь.

Перед покоями Игоря несли стражу два гридня. При появлении из мрака коридора темной фигуры с мечом на плече воины угрожающе двинулись навстречу, но, узнав Миронега, отступили.

– Тихо? – спросил Миронег.

– Тихо, – ответили гридни.

Лекарь внимательно осмотрел дверь, ведущую в опочивальню князя, особо приглядевшись к сделанной в виде головы сказочного Индрика-зверя медной ручке замка. В добродушно ухмыляющейся зубастой морде Индрик держал кольцо, вращая которое в определенной последовательности можно было открыть замок без ключа.

На это же кольцо Миронег повесил, завязав хитрый узел, снятый со своей шеи амулет. Опасливо косившиеся гридни разглядели на небольшой золотой бляшке свернувшегося кольцом змея, пожирающего собственный хвост. Назначения амулета они не знали, но были уверены, что плохого Миронег князю Игорю не сделает.

– Без меня ничего не трогать, – распорядился Миронег. – На рассвете вернусь, сам и сниму.

И, завернувшись в плащ, ушел в ночь.

Путь Миронега лежал мимо стен детинца, выделявшихся белизной даже в полночной тьме. За детинцем расползлись посад и монастыри, облепившие древние языческие курганы. К одному из таких рукотворных холмов и шел Миронег, старательно избегая ночной стражи. Никакого преступления лекарь не совершал, но ему не хотелось отвечать на неизбежные в это время расспросы.

По выходе из княжеских хором Миронег заметил, что за ним следят. Соглядатай был опытен, шел бесшумно, и только случай помог Миронегу заметить его. Лекарь посчитал сначала, что это слуга Ярослава Всеволодича, но вскоре выглянувшая из-за осенних туч луна убедила его в ином.

На повороте к Киевским воротам Миронег в очередной раз оглянулся в поисках соглядатая. Тот шел, не скрываясь, прямо посередине улицы, но все так же бесшумно. Миронег решил дождаться княжеского шпиона и заранее выяснить с ним отношения, дабы он больше не мешался под ногами.

Но княжеский шпион был бы человеком, а идущее за Миронегом существо не отбрасывало тени.

Странной была и одежда соглядатая. В услужливом свете луны лекарь хорошо разглядел ее покрой и, главное, вышивку. Такого на Руси не носили уже несколько веков. Только фрески самых древних из сохранившихся храмов, причем расписанных не ромейскими мастерами, продолжавшими и здесь, на Руси, рисовать то, к чему привыкли на родине, а русскими художниками, рядившими чужих святых в наши одежды, сохранили подобное на память потомкам.

Миронег припомнил говорящего ворона, обещавшего охрану. Видимо, птица умела не только разговаривать, но и держать слово.

Сопровождающий не стал обузой. Миронег задумался, как он ночью сможет пройти через запертые Киевские ворота наружу, к кургану. Приворотная стража службу знала, и тяжелый засов на воротах отодвигался только для тех, у кого окажется письменное распоряжение черниговского князя, заверенное его личной печатью. Кроме того, следовало знать и пароль на выход, менявшийся каждый вечер.

Мнимый соглядатай легко справился с возможными трудностями. При его приближении стража у ворот замерла, словно окаменев, и соглядатай, не спросив разрешения, легко отпер калитку в воротах, пропуская Миронега наружу. Стражники бессмысленно таращились на лекаря, явно ничего не замечая вокруг себя.

Зато Миронег подметил еще одну странность. Над приворотной башней кружились до этого две мучившиеся бессонницей или голодом птицы. В тот же миг, как стража потеряла способность к движению, птицы в небе зависли на одном месте, хотя галки и вороны – в темноте особо не разобрать – парить не умели.

Но больше всего Миронега поразило другое. За миг до появления соглядатая у ворот один из стражников решил отойти под караульный навес; он замер, приподняв ногу, с которой сорвался кусок грязи, так и застывший в воздухе на полпути к земле. Лекарь решил не выдавать своего недоумения, он чувствовал, что главные сюрпризы еще впереди.

Миронег перешагнул порог калитки и оказался на территории окольного города, где в языческие времена был огромный могильник. Справа от лекаря на древнем кургане распласталась Пятницкая церковь, но путь Миронега вел налево, к угрюмым стенам Елецкого монастыря. Недалеко от него и громоздилась Черная Могила, курган, на котором ни у кого так и не хватило духу построиться. Прелый сосновый дух был своеобразным маяком для Миронега, поскольку на Черной Могиле давно разросся хвойный лес. Черниговцы не желали тревожить покой основателя города, чей пепел был зарыт под курганом несколько веков назад.

Соглядатай решил больше не таиться. Забрав один из факелов, освещавших пространство у ворот, он уверенно пошел впереди, сменив роль шпиона на работу проводника. Миронег подумал, что факел может привлечь ненужное внимание стражи, да и разбойники по ночам пошаливали в черниговских предместьях, обирали припозднившихся людишек споро и люто.

Однако прилипшие к небу птицы так и остались на своем месте, а опавшие листья, приподнятые шалым недоспавшим ветром, повисли в воздухе, словно обрели опору, невидимую остальным.

Это был иной мир, только похожий на реальный Чернигов, мир, где все застыло в неизменности. Наверное, вот так и выглядит вечность, философски решил Миронег, поспешая за молчаливым провожатым. Мир был нем, как проводник, только запахи продолжали иллюзию жизни. Лекарь споро шел за провожатым, уже не удивляясь, что ни единого камня, ни комка грязи не вылетает из-под его ног. Размокшая земля затвердела, и идти было легко, как по деревянному настилу.

Иногда факел провожатого указывал направление поворота. Тогда пламя изгибалось, и смола ворчливо потрескивала, жалуясь на беспокойство. Только этот огонь не умер в Чернигове. Редкие светильники на стенах домов купцов и ремесленников замерли в испуге, и пламя застыло, как часовой.

Черная Могила нависла над окольным городом, словно сжатый кулак. Даже дороги обходили ее стороной, поэтому Миронегу и его провожатому пришлось пробираться по заросшему вездесущим кустарником склону кургана. Молчаливый попутчик Миронега шел на шаг впереди, высоко подняв факел, чтобы не задевать ветки кустов. Без предупреждения он остановился, обернулся к лекарю и воткнул факел в землю. Горящая смола зашипела в мокрой земле, и факел потух, рукоять темнела в лунном свете, как остаток разрушенной крепостной стены.

Миронег загляделся на факел и не заметил, куда исчез провожатый. Он то ли скрылся в кустах, хранивших на своих ветвях кромешную тьму, то ли просто растворился в лунном свете, как посчитал сам Миронег.

Настало время назначенной встречи. Миронег ждал, но ничто не выдавало приближения нового человека. Тишина была такая, что звук собственного дыхания казался лекарю излишне громким.

– Здрав будь, хранильник, – раздался негромкий голос справа от Миронега.

– Здравствуй, коли не шутишь, – ответил лекарь, пытаясь различить собеседника через листья.

– Ты не удивлен?

– В жизни все бывает, каждый раз дивиться – отпущенного века не хватит.

– Зачем же тогда пришел? Ведь опасно… Может, все же удивлен?

– Любопытство привело. Интересно, какое дело стоит такого приглашения и приема.

– Любопытство – плохое чувство, повредить может. Репутации там, здоровью…

– Ой ли? Пугаете?

– Да нет, размышляю… А ты пуглив, хранильник?

– Надеюсь, нет. Могу даже вынести вид внешности своего собеседника.

– Это и есть любопытство. Что ж…

Из темноты выступило бледное лицо. Миронег разглядел отливающую синевой под луной густую, давно не стриженную темную шевелюру и всклокоченную бороду, казавшиеся еще темнее на трупном фоне гладкой молодой кожи. Под стерней густых усов проступали неестественно алые губы, вытянутые в строгую линию.

– Давно не видел нормального человеческого лица, – пожаловался незнакомец. – Хотя, если честно, только необходимость принудила меня нарушить свое затворничество.

– Ты из монахов будешь? – предположил Миронег.

– Я не христианин, – отвечал незнакомец.

В стольном Чернигове с богатой и влиятельной епископской кафедрой говорить так мог глупец или сумасшедший, но перед лекарем стоял разумный человек, обдумывающий свои слова и отвечающий за них.

– И ты тоже не христианин, хранильник, – сказал незнакомец, не спрашивая, а утверждая это. – Иначе я не обратился бы к тебе.

– Кто же ты? – спросил Миронег, мало надеясь на честный ответ.

– Вы называете меня князем Черным, – сказал незнакомец, и на лице его отразилась гордость за имя. – Это я основал ваш город, когда был жив.

– Я иначе представлял себе мертвых, – сказал Миронег. Может, перед ним безумец? Хотя… Сегодня – особая ночь…

– Не веришь, – опять не вопрос, а утверждение. – А так?

Незнакомец пошевелился, словно желая развести руками кусты и подойти к Миронегу поближе.

И на неживой лунный свет появилось удивительное создание. Оказывается, незнакомец был человеком только по шею. Ниже начиналось покрытое угрожающе острыми перьями соколиное тело. Мощные ноги с крючковатыми когтями прочно вцепились в поросшую травой землю, гладкий хвост смял неосторожно приблизившиеся ветви кустов и деревьев.

– Вспомни, хранильник, – сказало существо, – тебе рассказывали о таких, как я, в годы учения.

– Вилы… Духи мертвых.

– Добрые духи мертвых, – подчеркнуло существо. – Мы не приносим живым вреда, вы, жрецы, знаете это.

– Я не жрец!

– Оставь. Ты прошел посвящение и теперь до самой смерти повязан со сверхъестественными мирами, хочешь ты этого или нет.

– Я не жрец!

– Нам, мертвым, известно, что ты остался последним хранильником на Руси. Пойми, последним. Нам просто не к кому больше идти за помощью, перевелись посвященные в этой стране, так что не спорь и слушай.

– Послушать труда не составит. Что дальше?

– Дальше? Жизнь или смерть, как всегда.

– Как просто.

– Увы… Но перейдем к делу, хранильник. Ты не представляешь, как тяжело удерживать проход из мира мертвых в ваш мир. Мы, спящие в курганах, едва силы нашли его открыть, и не знаю, когда природа победит нашу волю.

– Я слушаю.

Князь Черный сложил крылья на груди; так зябнущий человек скрещивает руки, чтобы согреться. Миронег заметил, что перья на крыльях заканчиваются тщательно ухоженными, в отличие от прически, человеческими ногтями.

– В мире мертвых неспокойно. Мы боимся. Можешь смеяться, но боимся смерти. Мы ведь тоже живем, только иначе, чем вы. Теперь все может быть уничтожено – ваша жизнь, наше существование. Все.

Миронег по обыкновению молчал, дав возможность духу высказаться без помех.

– Мы живем, – Миронегу странно было слышать от мертвеца «живем», – на полпути между миров живых и миром богов. Слухи к нам доходят отовсюду, а думать смерть не отучает. Над всеми мирами нависла угроза уничтожения, но никто не знает, откуда она исходит.

– То есть, – решил хоть что-то прояснить Миронег, – вы ничего не знаете, но боитесь?

– Почти так, хотя я не стал бы смеяться над предчувствием. Нам известно, где появился враг – город Тмутаракань. Ты пойдешь туда, и ты поймешь, что это за зло. И ты уничтожишь его.

– Я лекарь, а не убийца. Для ваших целей нужен воин, а не человек, которого научили в детстве делать обереги.

– У тебя дар, хранильник, и только ты сможешь сделать то, о чем я тебя прошу.

– Я не смогу убить человека просто потому, что об этом меня попросили мертвые.

– Убить человека мы смогли бы и сами. Надо убить бога!

– Безумие! Смертный не может уничтожить бога!

– Ты сможешь.

– Каким же оружием, скажи на милость, можно убить бога?

– Этого – не знаю. Есть загадка, и тебе придется ее разгадать, когда придет время: враждебный бог смертен, но его не убить ни живым, ни мертвым. Каково?

Миронег верил, что князь Черный не шутит. Однако ощущение нереальности так и не покинуло лекаря, словно сон вцепился в мозг, не желая признавать свою мнимость. Удивительно было понимать, что мертвец просил защитить жизнь, просил, забыв от страха или беспокойства за других на время о гордости воина. И просьба эта была тем отчаяннее, что, видимо, никто не знал, как ее исполнить.

– Мы еще встретимся. Мне открылось, что я смогу помочь тебе, хотя и не знаю, как это сделать, – сказал князь Черный.

Крылья с человеческими ногтями расправились, и столб неяркого света ушел в низкий саван осенних туч, едва озарив их нижнюю кромку. Такие же световые колонны стали заметны со всех курганов, на которых вырос Чернигов. Иногда они озаряли дома и церкви, окутанные в желтоватую дымку, контрастировавшую с мертвенным светом луны.

– Мы устали, хранильник, – сказал князь Черный. – Мы уходим к себе. До встречи!

Чудовищная птица поднялась по световой дороге, исходящей из ее же крыльев, и перья заискрились, словно покрытые инеем. По телу духа – есть ли у духа тело? А если нет, то что это? – промелькнули маленькие красноватые молнии, и князь Черный исчез. В то же мгновение пропал и призрачный свет, потухли курганы, и луна с облегчением продолжила светить в привычном для нее одиночестве.

Закрылся коридор меж двух миров, хотя следы гостей исчезли не сразу.

Благодаря лунному свету Миронег без труда смог добраться обратно до городских ворот, где продолжали нести безмолвную вахту окаменевшие сторожа. И так же над ними застыли птицы, раскрыв клювы в молчаливом крике.

Миронег перешел через открытую калитку и пошел по улице к княжескому терему. Задул легкий ветерок. Сверху раздалось недовольное карканье; это вороны, быстро перебирая крыльями, летели в сторону Десны от городских ворот.

Поворачивая за угол, Миронег успел услышать, как стражники выясняли, куда исчез факел, который, как клялся святым Николой и Перуном один из них, только что был в этом кольце крепления. Спору аккомпанировала оживленная перебранка дворовых псов, считавших себя при деле, с бродячими, ненавидевшими любого представителя охранных структур по давней традиции неистребимого племени бомжей.

Сонная стража у княжеского дворца признала лекаря Игоря Святославича и пропустила его без придирок. Какой-то боярин, маявшийся с похмелья или от бессонницы, поинтересовался в полутемном переходе, как показались гостю черниговские девушки. Миронег пробурчал нечто, что боярин принял за одобрение, наконец-то уступив дорогу.

Первым делом Миронег прошел к покоям князя Игоря. Стража уже сменилась, но, как видно, новичков успели предупредить, и гридни понимающе расступились от двери. Оберег покорно висел на морде хранящего замок Индрика-зверя, но Миронег заметил, что узел на ремне кто-то пытался распутать.

– Кто трогал оберег? – тихо спросил Миронег стражей, стараясь не разбудить князя.

Гридни переглянулись, затем помотали головами.

Миронег еще раз посмотрел на оберег и увидел небольшие капельки крови, упавшие на золотой медальон с испачканной морды Индрика-зверя.

– Покажите руки, – приказал Миронег.

Гридни заворчали, что не обязаны подчиняться какому-то лекарю, но Миронег уже все понял. Один из стражей, услышав приказ, отдернул перевязанную ладонь, стараясь спрятать ее за спиной. Змеино зашипела сталь меча, вылетевшего из ножен, и острие уперлось в горло гридня.

– Он хотел проникнуть в покои князя, – заявил Миронег. – Связать его, а утром разберемся, что к чему.

– Чего разбираться, – удивился медный Индрик-зверь, слизывая длинным зеленоватым языком кровь с зубов. – Вор он, и не больше того. Я-то понимаю!


Князь Святослав Игоревич Киевский, разгромив Хазарию, присоединил Тмутаракань к Руси. Город остался космополитом, принимая любого, кто тянулся сюда за наживой или знаниями. Больше века владели городом русские князья, когда в гавани появился византийский дромон, на палубе которого с молодой женой, гречанкой Феофано, стоял изгнанный за несколько лет до того стараниями Владимира Мономаха на остров Родос князь Олег Святославич. Князь вернулся, вернулся мстить и возвращать неправедно отнятое.

Первыми гнев князя почувствовали жители Тмутаракани, перекинувшиеся когда-то к Мономаху. Византийские воины, посланные на помощь басилевсом Алексеем Комнином, устроили резню, сверяясь со списком, составленным по словам князя Олега и верных ему людей.

Затем пришли половцы и устроили бойню, сообразуясь только со своим пониманием. Эти выбирали дома побогаче, высаживали двери и брали все, что хотели, – жизни, одежды, утварь, золото. Олег со злорадством смотрел, как гибнет город, выдавший его дружинникам Мономаха, и не прислушивался к жалобам, несшимся отовсюду.

Были среди жителей Тмутаракани такие, которые бежали в древнее святилище, надеясь, что древние идолы помогут сохранить жизнь. Но для византийских воинов это было языческое капище, недостойное почтения, а половцы идолов не признавали, высекая из камня изображения великих воинов. Как можно изобразить божественное Тэнгри-Небо, да и зачем его изображать, когда небо всегда над тобой?

У подножий древних истуканов византийцы убивали тмутараканцев, а половцы хозяйски вязали новых рабов, которых при случае можно было выгодно продать в соседском Суроже.

Дряхлый старик, долго и удачливо торговавший в собственной лавке на рыбном рынке Тмутаракани, не хотел умирать. С началом резни он забился в дальний угол святилища, надеясь, что его не заметят. Но острые глаза степняка-половца, успевшего заарканить двух рабов, нашли новую жертву.

Старик был худ и болен, и никто не дал бы за него хорошей платы на рынке рабов. Половец разочарованно вздохнул и потянул стрелу из колчана. Торговец умер сразу, так и не донеся руки до оперения стрелы, выглядывавшей из пробитой глазницы. Кровь с древка капала на побитый временем алтарь у идола неведомого древнего бога.

Бог почувствовал кровь.

И принял жертву.

3. Граница Половецкого поля – Киев.

Май – июль 1184 года

Половецкий хан Кобяк старательно обжаривал над огнем очага кабаний окорок, наводивший господина Белой Кумании на философские раздумья. Только утром конь Кобяка вынес хозяина прямо на досыпавшего в приречных зарослях кабана, тут же проявившего свой воистину скотский характер. Кабанище с омерзительным визгом – читатель, а представьте-ка себя в миг неожиданного и неприятного пробуждения – кинулся под ноги коней сопровождавших хана телохранителей. Привычные к громкому безумию боя жеребцы шарахнулись в сторону, явно опасаясь кабана больше любого двуногого врага. Телохранители посыпались с седел на острый ковер разросшейся осоки, стараясь не попасть как под копыта лошадей, так и под клыки кабана.

Кобяк спрыгнул на землю у раздувшегося от гнева кабаньего рыла, выставив перед собой наконечник короткого метательного копья-сулицы. Зверь заревел еще громче, обиженный на убогость оружия, с которым пошел на него человек. Кабан разинул пасть и вцепился зубами в древко сулицы у крепления наконечника. Кобяк пошатнулся от сильного толчка, но удержался на ногах.

Хан и кабан были схожи: оба приземистые, с выступающим брюшком и налитыми кровью от упрямства и бешенства маленькими глазками. Кобяк ревел не хуже кабана, пытаясь вырвать копье из брызжущей слюной пасти противника.

В итоге разум, конечно, победил дикость. У кабана не было окованных железом сапог, а именно это и решило итог противостояния. Кобяк со всей силы ткнул зверя мысом сапога в рыло и, дождавшись вопля протеста, освободил древко сулицы, тотчас направив острие наконечника точно в неосторожно подставленное кабаном горло.

В последнем броске, еще сильнее насаживая себя на копье, кабан едва не дотянулся до обидчика. Тонкое древко сулицы треснуло, и следом челюсти кабана щелкнули на расстоянии ладони от выпачканных в грязи и крови ханских сапог.

Все это заняло не более нескольких минут, так что охрана не успела прийти на помощь своему господину. Кобяк смотрел на вздрагивающую в предсмертных конвульсиях бурую тушу у своих ног и думал, что сегодня убил он, а завтра, хотя лучше бы попозже, убьют и его.

Такие вот мысли приходили на ум хану и при последовавшей уже на стоянке разделке туши. Кончак, услышав однажды подобное от Кобяка, назвал это, загадочно улыбаясь чему-то, эпикурейством, но такие слова в большой голове господина лукоморцев терялись, и Кобяк предпочитал иной эпитет, высказанный вечно кланявшимся узкоглазым купцом из Срединной Империи, – мудрость.

Облик зимнего лагеря лукоморцев был перенят у русских приграничных крепостей, хотя степные привычки давали себя знать. Традиционная связка громадных шестиколесных кибиток-веж надежности ради опоясывалась высоким валом с частоколом наверху. Внутри лагеря стояли добротно построенные дома, перемежаемые жилыми землянками и амбарами, улицы между ними претендовали на прямоту, только это не всегда получалось. В центре лагеря свободной от застройки осталась рыночная площадь, ограниченная с двух сторон небольшим каменным храмом бога Тэнгри и приземистым, под стать хозяину, домом Кобяка. Но сам хан по старинке предпочитал юрту, стоявшую на внешней от вала стороне, считая, что там и воздух здоровее, и еда вкуснее. Деревянный дом обживался вынужденно, когда зимой войлок юрты уже не спасал от морозов. Но в одном Кобяк был непреклонен: мебель в доме отсутствовала, как недостойная воина.

От пытаемого огнем куска кабанятины пошел сладковатый запах, и Кобяк невольно сглотнул мгновенно выступившую слюну.

Кобяк не выдержал и вцепился зубами в полупрожаренный окорок, по-собачьи поскуливая, когда губам и языку становилось особенно горячо. Но насладиться нежданным трофеем хану было не суждено.

Откинув полог входа, в юрту вошли два телохранителя, добродушно пиная перед собой худого смуглолицего человека, заросшего по самые глаза бородой. Одет человек был в вывернутый мехом наружу полушубок, утепленные штаны и подбитые мехом сапоги; выступивший на висках пот говорил, что одежда явно не успевала за сменой времен года.

– Он просит встречи, великий хан, – сообщили телохранители, коленом под зад направляя посетителя прямиком в огонь очага. – Говорит, важное дело.

– Ты кто? – вяло полюбопытствовал хан, знаком отпуская охрану. – Как зовут?

– Я купец. Зовут меня Абдул Аль-Хазред, почтеннейший, – представился смуглолицый, сгибаясь в поклоне.

– Ну?.. – оголодавший Кобяк не был расположен к долгому разговору.

– Я послан от арабских купцов, – суетливо сплетая и расплетая пальцы, доложил Аль-Хазред. – Мы надеемся, что наше предложение принесет вам, великий хан, большую выгоду…

Аль-Хазред замолчал, ожидая, видимо, взрыва восторга, но в ответ услышал уже привычное:

– Ну?..

– В Суроже, – зачастил Аль-Хазред, придвигаясь к Кобяку, – опустели рынки рабов. Цены растут, но спрос все равно не удовлетворяется. Вся надежда на вас, великий хан. Мы слышали о вашем успехе в войне с берендеями…

– Презренными берендеями, – поправил Кобяк.

– Презренными берендеями, – часто кланяясь, повторил купец. – И мы хотели бы, если на то будет милость Аллаха и ваша милость, купить всех пленников, которых вы привели из столь победоносного похода.

Хан зачавкал еще громче, всем своим видом выражая уверенность в том, что иначе и быть не могло.

– За ценой мы не постоим, – горячо шептал на ухо Кобяку Абдул Аль-Хазред. – По желанию великого хана мы заплатим золотом, а будь на то повеление, поменяем этих жалких рабов на драгоценные камни и шелка.

– Сколько же потом вы, арабы, заработаете на рынках своего халифата?

– Как же без прибылей, – засмущался Абдул Аль-Хазред. – За деньги – товар, за товар – другие деньги, чуть побольше, – рассуждал он, опередив на несколько веков некоего иудейского мыслителя.

– Ну-у… – задумчиво протянул Кобяк, водя в воздухе обглоданным окороком, словно уже подписывая невидимый договор. – Это надо обдумать…

Для Кобяка мышление было невозможно без насыщения, поэтому телохранители сноровисто заставили ковер перед вытянутыми ногами хана кувшинами с вином и чашами с кумысом. Именно за кумыс и принялся Абдул Аль-Хазред, пояснив, что пророк запретил правоверным пить вино, а вот про кобылье молоко в Коране ничего не говорится.

Кобяк ел и пил за четверых, успевая при этом подпихивать ногой арабскому купцу все новые и новые чаши кумыса. Вскоре на лице Аль-Хазреда появилось бессмысленно-счастливое выражение, свойственное только сумасшедшим, влюбленным или сильно пьяным, которые, как утверждали мудрецы из разных стран, тоже утрачивали на время разум.

Разумный человек не может быть счастливым, а в многие знание, как известно, многие печали, поэтому пей, араб, и забудь хоть на миг о прибылях и обманах!

Почти одновременно на застланный коврами пол юрты упали гладко обглоданная Кобяком кабанья кость, ни кусочка мяса с которой так и не досталось Аль-Хазреду, и сам купец, оказавшийся, благодаря кумысу, в саду среди райских гурий, на которых из одежды были только привязанные к шее таблички с ценой и перечнем умений, без которых товар не примут на рынки Багдада и Басры.

– Утомился, – жалостливо сказал Кобяк и, взяв араба за ноги, оттащил его в темный угол юрты – чтобы не мешался.


И снова откинулся полог, и снова телохранители Кобяка дружелюбными пинками сопроводили гостя к ханскому угощению.

– На запах идут, что ли? – предположил Кобяк, разглядывая богатые одежды вошедшего. – Ты кто?

Знакомился Кобяк на редкость однообразно.

– Я боярин князя Всеволода Юрьевича Суздальского, именем Борис Глебович, – заявил гость, едва склонив голову. – Разговор есть, хан!

Кобяк внимательно оглядел боярский кафтан из фламандского сукна, кожаные, запачканные в дороге штаны, мягкие сапоги тонкой кожи. Наконец взгляд хана уперся в богатый шерстяной плащ со странной вышивкой на нем.

– Что это еще за паук вместо сокола? – удивился Кобяк, привыкший к гербам-трезубцам, как принято было изображать родовой знак Рюриковичей – сокол. На плаще суздальского боярина алым шелком был вышит склонившийся влево ломаный крест, действительно похожий на раздавленного паука.

– Это? – в свою очередь удивился боярин Борис. – Это коловрат, древний символ Солнца. У нас на Владимирщине, на Рязанщине его почитают наряду с христианским крестом, и церковь не возражает. Да и род мой боярский часто так и называют – Коловраты.

– Круговерти, – постарался перевести понятнее для себя Кобяк. – Ничего, бывает, и хуже прозвать могут. Только у нас прозвища скрывают, а не вырисовывают на плащах… Ладно, говори, с чем пришел.

– Господин мой, князь суздальский, поклон тебе передает и спрашивает, здоров ли? – торжественно начал Борис.

Хан скривился, словно выпил не в меру кислого вина.

– Ты эти словеса оставь для ромеев. У них что языки, что уши ниже пояса, вот пусть и болтаются сутками. Ты по-простому скажи, я язык русский хорошо понимаю.

Боярин Борис несколько растерялся. Пригладив густые волосы, он собирался продолжать, но тут заметил тихо спавшего у стены юрты Аль-Хазреда.

– Мне хотелось бы вести разговор наедине, – попросил боярин, указывая на араба.

– А-а-а, ты об этом? Его не опасайся, будет спать еще сутки. А приказать вытащить его на улицу не хочу – земля холодная, простудится еще, жалко. Так что давай выкладывай, что там накопилось у моего брата, князя суздальского.

Хан отхлебнул из кувшина вина и ухмыльнулся. Борис не рискнул предполагать, оценил ли Кобяк качество питья или развеселился, приравняв себя по родству к Мономашичу.

– Князь Всеволод считает, великий хан, что у вас с ним одинаковые трудности… Точнее – враги.

– Опять загадки? Ты можешь говорить прямо?

– Да, конечно. Речь идет о Киевском княжестве и его хозяевах. Нам во Владимире стало известно, как болезненно отнеслись и Святослав Всеволодич, и Рюрик Ростиславич к твоему походу на черных клобуков. Известно и то, что готовится ответный набег на Лукоморье.

– Я должен испугаться?

– Нет. Если, конечно, сможешь упредить удар.

Впервые с начала разговора Кобяк посмотрел на посланца с неподдельным интересом. Внешне это выразилось в том, что хан отставил в сторону еду и вино, сосредоточившись на диалоге.

– Подробнее? – то ли попросил, то ли приказал Кобяк.

– Изволь. Князья Святослав и Рюрик продолжают пренебрегать силой, сосредоточенной под твоей, хан, рукой. Мой господин узнал, что против вас из Киева и Чернигова отправляют только дружины младших князей, рассчитывая небольшим числом добыть победу.

– Это мы еще посмотрим, – тихо сказал Кобяк.

– Князь Рюрик, – продолжал Борис, – опасаясь, как бы неопытные князья не заблудились в степи, решил вывести в поход всех черных клобуков…

– Как – всех? – не понял Кобяк. – Рюрик не безумец, чтобы оголять южную границу Киевщины!

– Мы уверены – всех. А ведет их сам Кунтувдый.

– Добрый враг… Но я так и не понял, какая выгода у твоего князя, боярин Борис, сообщать мне об этом?

– Я скажу, только учти, мой князь никогда не согласится повторить это при свидетелях. Киев не может больше управляться своими князьями, ум и сердце Киева – в Суздале…

– Подожди-ка! Значит, я буду бить киевские дружины, а в победителях окажется князь суздальский?!

– В победителях окажетесь вы оба! Да, князь Всеволод надеется прибрать ослабевший Киев под свое крыло. Но ему нужен титул великого князя, а не город! Киев отстроился и разбогател после похода Андрея Боголюбского, и все накопленное купцами да боярами станет твоим, хан! Кроме того, мы понимаем, как приятно унизить врага. Ты же давно мечтаешь о том времени, когда хан Кунтувдый будет брошен, связанный сыромятными ремнями, к твоим ногам, прежде чем отправится на невольничий рынок. Не купцом отправится – товаром!

Хан Кобяк зачерпнул рукой из блюда сваренное в молоке просо, слепил из него шарик и отправил себе в рот.

– Хорошо говорил, боярин, – сказал хан. – Так хорошо, что я даже почти поверил тебе.

– Почти?..

– Конечно – почти. Возможно, я и кажусь кому-то глупцом, но только кажусь… Кунтувдый никогда, слышишь, боярин, – никогда не поведет своих берендеев в глубь Половецкого поля! Он проводит молодых князей до солончакового пути и остановится. Оставаясь здесь, я приму бой только с киевлянами, но твоему князю этого мало, не так ли, Борис? Ему надо столкнуть меня с берендеями, и это понятно. Суздальцу мало ослабить врага, ему надо ослабить и союзника…

Боярин Борис протестующе поднял руки, но говорить ему Кобяк не дал.

– Спасибо за новости, – сказал хан. – Хотя Степь ближе к Киеву, чем Суздаль, и известия сюда доходят быстрее, – Кобяк добродушно улыбнулся. – И передай своему господину: не надо считать половецких ханов глупцами… А своих бояр – умниками!

Борис Глебович вспыхнул от явной, хоть и заслуженной обиды.

– Унизить посла – вызвать войну, – задрожавшим голосом вымолвил он. – Князь Всеволод отомстит!

– Уж наслышан. Веслами воду из рек расплещет, а что не расплещется, из шлема выпьет! Наверно, лучшего применения шишаку найти не может… Пускай твой князь сначала попробует до меня через Чернигов или Киев добраться, тогда и бояться буду! Ступай, боярин, зла не держу, не я, хозяин из тебя болвана сделал.

Лицо Бориса исказилось. Он наклонился и из-за голенища сапога вытащил нож с коротким, в ладонь, и немного изогнутым лезвием. Кобяк не видел этого; он уже забыл о существовании суздальского посланца, вернувшись к прерванной трапезе. Задрав голову, он широко открыл рот, глотая льющуюся сверху их плоской чаши струю кумыса. Часть кобыльего молока текла по вислым усам, и видно было, что это доставляло хану удовольствие.

Через мгновение иссиня-белая струя кумыса окрасилась розовым. Засапожный нож боярина одним движением перерезал горло Кобяка, и из образовавшейся раны толчками выплескивалась пузырящаяся смесь кумыса и крови.

Гордым был боярин и зла не прощал, а более того – оскорблений, и мстил сразу, невзирая на положение обидчика.

А другие сказали бы об этом боярине – самодовольный дурак. Если желаешь, читатель, то попробуй разберись, а я не хочу.

* * *

– Как теперь жизнь свою сохранять думаешь, боярин? – раздался за спиной Бориса ласковый голос.

Боярин обернулся, выставляя перед собой окровавленный нож. У выхода из юрты стоял совершенно трезвый арабский купец с обнаженной ханской саблей в руке.

– Ножичек оставь, он теперь лишний, – заметил Аль-Хазред, шевельнув саблей.

Боярин быстро понял, что имеет дело с опытным фехтовальщиком, и выпустил нож, который с глухим стуком упал на раскинувшийся под ногами труп.

– Хорошо, – одобрил араб. – Теперь хорошо. Знаешь, что хуже глупости?

И, не дожидаясь ответа, сам и продолжил:

– Ее повторение.

Абдул Аль-Хазред осторожно приблизился к боярину. Сабля опустилась книзу, но пальцы араба, перебирающие обмотанную кожей рукоять, ясно предупреждали о готовности в любой момент нанести удар.

– Интересно у вас на Руси ведут переговоры, – заметил Аль-Хазред. – Чуть что не так, и сразу ножом по горлу… Может, хоть со мной поговоришь спокойно?

– О чем нам с тобой говорить?

– И правда, – удивился араб. – О чем? Позвать стражу, и дело с концом, не так ли?

У боярина Бориса задергалась правая щека.

– Что ты хочешь? – спросил он, с ненавистью глядя на готовый убивать сабельный клинок.

– Помочь, – араб ухмыльнулся. – Уважаемый…

– Издеваешься?

– Издевался хан, я – договариваюсь. Сейчас, боярин, ты выйдешь на воздух и скажешь стражникам, что хан повелел не беспокоить его до особого приказа. Затем ты сядешь на коня и медленно, торжественно, как и полагается послу, уберешься из лагеря. Остальное – мое дело, а ты ничему не удивляйся, если хочешь жить. А жить ты хочешь, я же вижу.

– Меня не выпустят, – боярин устыдился тому, как жалко звучал его голос.

– Выпустят, – заверил араб. – И ты благополучно вернешься в свой Суздаль…

– Владимир, – поправил боярин и осекся, встретившись глазами с взглядом Аль-Хазреда, не менее острым, чем сталь засапожного ножа.

– Не имеет значения. Ты вернешься и будешь ждать. Ждать, когда я приду за расплатой. А я приду – через месяц, год, но приду обязательно! И тогда ты вернешь долг – ведь Всеволод Суздальский не простит такой ошибки, правда, боярин?..

Аль-Хазред отошел в сторону, освободив дорогу к закрывающему выход из юрты занавесу. Боярин Борис понуро направился туда, но был снова остановлен голосом араба:

– Эй, боярин, ты не желаешь обтереться? Мне кажется, что охрана хана не поймет гостя, выходящего из юрты с окровавленными руками!

Острием сабли Абдул Аль-Хазред подцепил какую-то тряпку, валявшуюся на полу, и бросил ее боярину. Тряпка была засалена и грязна, но Борис безропотно вытер забрызганные кровью ладони, отбросил измазанный еще больше кусок ткани подальше от себя и, откинув полог, вышел наружу.

– Хан желает, чтобы его не беспокоили, – сказал боярин Борис как мог уверенно и замер, услышав, как из юрты заорал убиенный Кобяк:

– Чтобы до вечера не видел ни одного бездельника!

На негнущихся от страха ногах Борис дошел до жеребца. Ханский конюший придержал стремя, пока боярин тяжело взбирался на седло, цепляясь за лошадиную холку. Боярин с трудом нашел правое стремя и, погоняя шенкелями скакуна, направился восвояси из лагеря лукоморцев. Боярин не понимал, что происходит, зато знал, что остался жив. Это было самым главным, а за долгий путь домой боярин надеялся придумать, как оправдаться перед своим князем.

Через какое-то время один из стражников осмелился заглянуть в ханскую юрту. Он увидел мирную картину: Кобяк продолжал насыщать свое безразмерное брюхо, не забывая при этом потчевать своего гостя, арабского купца Абдул Аль-Хазреда, проспавшегося и особо голодного после сна.

* * *

Прошел месяц, и за это время многое произошло и изменилось.

От границы с русскими землями дозорные привозили все более тревожные вести. Берендеи готовились к походу, и готовились серьезно. Двум лукоморцам удалось сосчитать подводы, собранные Кунтувдыем для перевозки оружия и припасов. Выходило, что суздальская разведка не зря обирала своего господина – удар готовился не пальцем, а кулаком, хан берендеев собирал все свои силы.

Беспокойно было и в приграничных русских княжествах. Даже долгие на подъем черниговцы и северцы собирались дать войска киевскому князю, значит, сила собиралась над Лукоморьем большая.

Хан Кобяк не бездействовал. Все юрты – все роды, подчиненные ему, – посадили своих мужчин на боевых коней. Сил у Кобяка было меньше, чем у киевлян, зато его войско лучше знало степь и имело больше опыта в скоротечных полевых сражениях.

Лукоморцы готовились сражаться и рассчитывали победить. Только одно беспокоило, да и то немногих, и это было состояние самого хана. Внешне Кобяк не изменился, возможно, даже поздоровел. Но добродушный увалень превратился в нелюдимого затворника, часто не желавшего видеть не только приближенных воинов, доказавших свою преданность не в одном сражении, но и многочисленную родню – сыновей, дядьев, племянников. Они роптали, но тихо, опасаясь могучего ханского кулака, не раз гулявшего до этого в минуты раздражения по их спинам и челюстям.

Кобяк рвался в бой. В этом не было ничего странного, хан не любил отсиживаться в предчувствии драки. Но обычно планы Кобяка отличались осмотрительностью и тщательным анализом вариантов. Еще ни разу хана не покинуло знаменитое чутье, позволявшее упреждать засады или предательство. Но в этот раз Кобяк словно обезумел. Он собирался воевать с врагом на чужой территории и ждал только, когда соберется все войско, чтобы идти на Русь. Ничто не действовало на хана – ни доводы, что все происходящее очень напоминает ловушку, ни то, что кони еще не набрали силу после зимовки.

Кобяк ждал похода и рассказывал, какие богатства он собирается вывезти из берендеевских поселений и русских городов. У простых воинов голова шла кругом, а еще больше у их жен, уже примерявших в мечтах обновы и украшения. Войско рвалось, может, не столько в бой, сколько на грабеж, и голоса горстки недовольных или осторожных никого не интересовали.

И никому в голову не пришло задуматься вот над чем: рядом с ханом неизменно, как тень, маячила долговязая худая фигура арабского купца Абдул Аль-Хазреда.

* * *

Так получилось, что два войска выступили в один и тот же день.

По вымахавшей в рост человека степной траве двинулось войско Кобяка, оглашая окрестности визгом несмазанных тележных колес. За спиной половцев оставались смятый ковыль, вырванные с корнем копытами коней полынь и чабрец, взбаламученные ручьи и речушки. За войском, смешавшись между собой, плыли два облака – из поднятой конями пыли и мечтавших о поживе стервятников. Впереди ждала добыча, доступная, как жена, и желанная, как любовница, и это гнало всадников к линии горизонта лучше любых понуканий.

Навстречу от Киева выступило собранное Святославом и Рюриком войско, в котором перемешались русские и берендеи.

На острие вытянувшегося в клин киевского войска вел черных клобуков хан Кунтувдый. Он с неодобрением оглядывался назад, на походные порядки русских дружин, считая, по традиционному предубеждению кочевника, что от всадника, вкусившего городской жизни, толку мало.

За черными клобуками шла северская дружина. Князь Игорь Святославич смотрел на запыленные черные шапки берендеев и размышлял, как меняет время судьбу человека. Несколько лет назад у Вышгорода эти самые берендеи едва не утопили его в грязной жиже Почайны за компанию с перебравшим лишнее лукоморским ханом. Теперь же ставшие союзниками черные клобуки вели князя Игоря на бой против жизнерадостного увальня Кобяка.

И все по чести, вот в чем загадка!

Хотя как же иначе? Ведь от прадедов завещано: худший враг – бывший друг…

Киевское войско шло правым берегом Днепра. Для пущей безопасности по реке плыли ладьи-насады с установленными на них камнеметами. Там же, в насадах, везли запасных лошадей, чтобы не притомить их раньше времени.

Проживавшие в этих местах берендеи знали здесь каждый куст, и разосланное охранение докладывало Кунтувдыю о любом подозрительном шорохе. До переправы на Левобережье черные клобуки гарантировали войску безопасность.

До переправы оставалось два дня похода.

Игорь Святославич заметил пылевое облако позади своей дружины. Вскоре на пригорок перед остановившим своих воинов князем выехал десяток всадников. В центре Игорь с удивлением разглядел замотавшего голову для защиты от пыли в восточный тюрбан переяславского князя Владимира Глебовича.

Князь был молод, рыж и усеян веснушками, как весеннее поле одуванчиками. Задорная улыбка и изящные манеры разбили не одно девичье сердце в родном Переяславле, да и в Киеве, но князь оставался верен дочери Ярослава Черниговского, на которой уже несколько лет был женат.

– Что случилось? – поинтересовался Игорь, обменявшись церемонными поклонами с князем переяславским.

– Надо поговорить, брат, – сказал Владимир Глебович, отбрасывая легкую ткань с лица.

– Я готов, – князь Игорь повернул коня навстречу князю Владимиру.

– Я считаю, – начал рыжеволосый покоритель женских сердец, – что надо изменить походный порядок.

– Что-то не так? – удивился Игорь.

– Да. Несправедливо, согласись, что в первых рядах идут твои северцы, а не мои переяславцы. Твои земли давно не трогали половцы, там мир и спокойствие, и люди могут свободно наживать добро. Меня же сильно потрепали в последний набег Кобяка на черных клобуков, и я считаю, что будет честно, если первое место в бою достанется моим дружинникам.

– В бою или в грабеже лагеря после победы, позволь уточнить? – Голос Игоря Святославича был негромок, но презрения в этих тихих словах содержалось больше, чем грязи в болоте.

– А если и так! – насупился Владимир Глебович. – Меня ограбили, мне и урон возмещать!

– Я считал, что наше дело Русскую землю от врага защищать, а не о мошне своей думать.

– Хорошо о ней не думать, когда в кладовых серебро не переводится! Не учи чести, брат, уступи лучше место в строю. По-хорошему прошу, уступи.

Игорь Святославич внимательно посмотрел на переяславского князя.

– Место мне назначено князем киевским, ему и решать. Недоволен – шли к нему гонцов, пускай рассудит.

– Для меня князь киевский – Рюрик Ростиславич, он меня в поход звал, перед ним и ответ держать буду. Не будет так, чтобы Мономашич ниже Ольговича в походе шел!

– Не горячись, брат, не время в походе об обидах вспоминать! Разобьем Кобяка, тогда и посчитаемся. Нельзя боевой порядок рушить, загубим дело!

Князь Владимир так рванул поводья, что его конь с визгом взлетел на дыбы. Переяславские гридни сбились в кучу, с опасением глядя на свиту Игоря.

– Решай за себя, брат, – выкрикнул Владимир. – Мне ты не указ! Не послушал меня, так не удивляйся, что отплачу тем же! Воюй сам – в первых рядах, в последних, мне все равно. Нам, переяславцам, чести нет за северцами крохи подбирать! А вдруг понадоблюсь – зови, может, не сразу взашей вытолкаю.

С потемневшим лицом князь Игорь Святославич глядел вслед быстро удалявшемуся Владимиру Глебовичу. Переяславский князь не привык встречать сопротивление своим желаниям, тем более слышать отказ. Но все же так распуститься, утратить контроль над чувствами…

Оскорбление требовало отмщения.

Но это придется отложить до лучших времен, пока не разрешится конфликт с половцами. Вот тогда у ворот Переяславля появится северский герольд, и длинные боевые трубы проревут вызов на ристалище. Длиннее языка – копье и меч, Владимир Глебович в горячке позабыл об этом.

И снова из облака пыли возник всадник. То был гонец от основного войска, что шло в часе от авангарда князя Игоря.

– Переяславская дружина уходит!

– Куда? – удивился князь Игорь. – Кто приказал?

– Не знаю. Но Владимир Глебович просил передать, что вы о нем скоро услышите!

Бросить войско перед сражением?! Это уже не ссора, это предательство.

Или расчет?

* * *

Таких деревень много на русском приграничье; деревень, похожих на крепости. Мощные земляные валы с заботливо обновляемым частоколом хранили покой жителей. Со стороны степи валы были почти лишены травы, и влажный скользкий чернозем становился непреодолимой преградой не только для конного, но и для пешего воина.

У деревни, как и положено, примостилось распаханное поле. Неподалеку большое стадо коров задумчиво поглощало траву, лишая работы косарей. В тени берез стояли стреноженные лошади пастухов, расположившихся на обед. На заботливо расстеленном рушнике была выложена нехитрая домашняя снедь, собранная матерями да женами.

Но рядом с едой лежали копья, а из-за спины у одного из пастухов с недобрым любопытством выглядывал охотничий лук. Тетива на нем ослаблена, но не снята.

Граница рядом, а значит, надо быть настороже.

– Кажется, всадники, – сказал один из пастухов, вглядываясь из-под ладони в темное пятно, появившееся из-за рощицы.

– Точно, – подтвердил другой пастух, потянувшись к ближайшему копью.

– Сторожевые костры не палят, значит – свои, – успокоил всех лучник, продолжавший нарезать хлеб широкими ломтями.

– И правда свои, – удивился тот, кто первым заметил всадников. – Никак Игорь Святославич возвращается! Вон как золотые шпоры на солнце-то горят!

Сотни две всадников галопом приближались к спасавшимся от солнца в тени пастухам. Те поднялись, склонившись в поклоне. Игорь Святославич – князь справный, что ж ему не поклониться?

– А ведь не князь Игорь это, – прошептал один из пастухов. – Вон бородища рыжая из-под шлема вылезла.

– В копья их! – раздался молодой звенящий голос.

Пастухов перебили в мгновение, и нарезанные ломти хлеба пропитались не медом, который расплескался по траве из опрокинутого горшка, а кровью. Поры хлебного мякиша забила вязкая красная масса, и хлеб задохнулся. Тесто замешивается на труде и поте, на крови можно выпечь только смерть.

Умерла и деревня. Не спасут мощные земляные валы, когда доверчиво открыты ворота! И князь Владимир Глебович, пропахший дымом пожаров, с руками, обагренными кровью, пожелал сохранить жизнь только одному из селян.

По покрытой трупами улице переяславские дружинники протащили и бросили у копыт княжеского коня старика в холщовой рубахе. Босые стопы старика кровоточили, рубаха оказалась выпачканной и порванной в нескольких местах. Выцветшие за долгую жизнь старческие глаза смотрели на князя без осуждения. Другое прочел в них Владимир Глебович, то самое, что услышал незадолго до этого в речах Игоря Святославича, – презрение.

– Передай своему князю, старик, – Владимир Переяславский старался не встретиться со стариком взглядом, – поклон от брата его, Владимира Глебовича, и скажи также, что приемом, оказанным мне в его землях, я доволен. Народ у вас щедрый, – дружинники Владимира загоготали, – так что пускай еще ждет в гости!

Старика отшвырнули в сторону, и дружина потянулась в обратный путь. Ехали, не снимая доспехов. Было тяжело и жарко, но жизнь дороже удобства. За дружиной шел обоз, набитый отобранным в разграбленных деревнях добром.

Старик поднялся на ноги. К нему подбежали двое мальчишек, чудом спрятавшихся в кустах неподалеку. Весь день старик и мальчики собирали трупы в самый большой из уцелевших домов деревни. Затем старик высек огнивом искорку, которая упала на пук соломы и мигом расцвела багровой раной огня.

Дом горел долго, став местом огненного погребения для жителей недавно многолюдной деревни. Никто не читал над ними погребальных молитв; священника зарубили одним из первых. Пепел священника, умершего без покаяния, мешался с пеплом его прихожан, ленивых и скептичных, часто подшучивавших над истовой верой во Христа, ставшей для священника жизнью. И не отличить уже было, где пепел той девочки, которую пытался закрыть собой священник за секунду до гибели, и где прах пахаря, пробившего вилами кольчугу убийцы девочки и принявшего смерть от десятка ударов мечей по незащищенной голове и груди.

Будем надеяться, что Бог не формалист и покаяние – не главное для него. Эти люди не менее святы, чем князья Борис и Глеб, канонизированные православной церковью, ибо невинноубиенны. Будем надеяться, что оставшийся для нас безымянным священник обретет свой христианский рай.

Будем надеяться.

Что еще остается?

* * *

Пока переяславская дружина разоряла деревни северского князя, в половецком лагере хватало своих проблем.

Ханские родственники пребывали в растерянности, не в силах понять Кобяка, ведущего, по их мнению, войско к верной гибели на чужой земле. И все больше крепло убеждение, что дело не обошлось без злого духа, подчинившего себе волю и разум хана.

Таких мыслей придерживался и великий шаман Лукоморья, собравший в своей юрте ближайших Кобяку людей.

До посвящения шамана звали Токмыш, нынешнего его имени не знал никто. Половцы верили, что после встречи с духами меняется не просто поведение человека, преобразуется его сущность. Духи потустороннего мира раздирали своими когтями тело испытуемого в поисках необычного. Считалось, что у шамана с рождения в скелете имеется лишняя кость и духи, словно препараторы-таксидермисты, искали ее, чтобы убедиться в истинности выбора.

Духи являлись в наш мир в разных обличьях. Для Токмыша дух обернулся волком в степи. Отливающий сединой убийца неслышно выпрыгнул из высокой травы на небольшой отряд половцев, в один миг рассек острыми клыками шеи двух лошадей, лапами перебил хребты их всадникам. Оглушенного при падении с коня Токмыша он поднял, словно невесомого, и унес, закинув бесчувственное тело на спину.

С Токмышем простились, как с мертвым, но он появился через семь дней. На плече у него висела серая волчья шкура, отсвечивавшая серебром, а волосы самого Токмыша стали жесткими и седыми, словно волк поделился своей мастью с человеком.

Токмышу было тогда семнадцать лет.

Никто, и сам Токмыш в том числе, не знал, когда в него войдет дух. Чаще это случалось ночью, когда луна набирала силу и светила полным диском. Токмыш уходил из стойбища и выл, запрокинув голову и закрыв глаза. И ему отвечали волки из лесов и оврагов, из степи и с берегов рек, и такая тоска и мука была в этом вое, что воины в разбросанном вокруг лагеря охранении поглубже натягивали на уши войлочные колпаки, стараясь хоть как-то скрыться от этих звуков.

Однажды ночью Токмыш пропал. Вернулся он не скоро, и за спиной его, в волчьей шкуре, с которой он не расставался, был завернут некий круглый предмет. Когда Токмыш развернул шкуру, то любопытные смогли увидеть шаманский бубен. На его деревянную основу была натянута шкура неведомого животного, и никто из скотоводов-половцев так и не смог догадаться какого же. Шкура была двуцветной, и часть бубна оказалась белой как снег, а часть – черной, как грязь на снегу. Бубен объединял верхний мир добрых духов и нижний мир духов зла, и немногим шаманам дано общаться с обоими мирами.

Так Токмыш стал великим шаманом и потерял имя. Духи с уважением относились к нему, и припадки, когда шаман нежданно падал оземь и бился с безумными воплями, вгрызаясь покрытыми пеной зубами в землю, исчезли. Но иногда в полнолуние шаман уходил в степь, и волчий вой летел к верхнему миру, а эхо его отражалось в мире нижнем. Тогда плакал Тэнгри-Небо, а дух смерти, Тот-Кому-Нет-Имени, отчего-то закрывал веки на лике, подобном черепу.

Шаман считал себя обязанным следить за безопасностью своих соотечественников. Это был не каприз и не прихоть. Хранить чужое благополучие – тяжкая ноша, оттого духи и выбирали шаманов, пренебрегая мнением самих кандидатов.

– Хан Кобяк утратил разум, – сказал шаман, оглядывая лица собравшихся в его юрте. – Я считаю, что пора узнать, какой дух и отчего вселился в тело хана. Я попытаюсь упросить духа уйти, если вы согласитесь с этим.

Половцы смотрели на горевший внутри сложенного из камня очага огонь и боялись взглянуть друг на друга. Им не было страшно в бою, они без стона вынесли бы любую пытку, окажись во вражеском плену, но мир духов казался им чуждым и непонятным.

– Тревожить духов перед битвой… – протянул кто-то из ханов. – Дело небезопасное!

– Небезопасное – кому? – спросил шаман. – Тебе, хан? Сам и отвечу: рискую только я, и опасность воистину велика. Гнев духов способен лишить не просто жизни – души. И мне кажется, лучше побеспокоить духов до битвы, чем после, когда неупокоенные души наших воинов потянутся в нижний мир, страдая не столько от смерти, сколько от позора поражения. Если хан прогневил духов, победы нам не видать!.. – Шаман протянул руки к огню, словно ища у него поддержки. – Вы мудры, иначе Тэнгри не терпел бы вас во главе родов и племен. Вам решать.

– Я – за камлание, – нарушая тягостное молчание, сказал тесть Кобяка Турундай. Он снял тюрбан и обтер ладонью внезапно вспотевшую бритую голову.

– Камлать, – протяжно, словно пересиливая себя, выдавил хан Тарх, принявший недавно святое крещение, но так и не привыкший к новому имени Даниил. Новообращенному христианину было особо тяжело согласиться с языческим обрядом, но Тарх знал силу шамана, и в душе воина прагматизм возобладал над верой. Не знаю, какую епитимью наложил на него потом священник, но нам, читатель, не стоит сильно осуждать его. Перед боем у полководца спасение собственной души должно отступить перед заботой о душах верящих в него воинов. Хотя – если бы это всегда было так…

Один за другим ханы и полководцы говорили о своем решении. Никто не решился протестовать против камлания. Почтение к хану робко отошло в сторону перед опасением за войско, и шаман с осторожностью принялся развязывать волчью шкуру, в которой спал бубен, грезя о верхнем и нижнем мире духов.

– Только один из вас должен остаться здесь в ночь камлания, – сказал шаман. – И это должен быть родственник Кобяка. Через его душу я найду путь к душе нашего хана.

– Я готов, – поднялся хан Тарсук, младший брат Кобяка. Он пользовался репутацией великого воина и не намерен был отступать даже перед миром духов.

– Хорошо, – сказал шаман. – Остальные узнают все утром. Уйдите!

И первые люди среди лукоморцев послушно удалились, словно дети, услышавшие приказ старейшины.

Тарсук смотрел, как шаман готовится к камланию.

Под бубном оказался сшитый из грубого полотна балахон, на котором в кажущемся беспорядке были приделаны наконечники стрел и металлические фигурки, изображавшие существ, мало похожих и на зверя, и на человека. Шаман через голову натянул на себя позвякивавший балахон, а на него набросил волчью шкуру.

И вот в руках шамана зарокотал бубен. В этих звуках не было ни мелодии, ни ритма, больше всего голос бубна напоминал предсмертный хрип. Но бубен словно пустил время вспять, хрип сменился визгом сабли, а тот – дробным топотом копыт на галопе. Невидимый конь мчался все быстрее и быстрее. Ни один скакун в степи не мог ехать так быстро, но невидимка не знал усталости. И Тарсук почувствовал, хоть и не знал, как именно, что на этом коне шаман въехал в мир духов. Здесь, в юрте, осталось его тело, а дух был далеко, и глаза шамана видели нечто недоступное простому смертному.

Шаман поднял чашу с кумысом и выплеснул ее содержимое в огонь очага.

– Духи верхнего мира, примите жертву, – сказал шаман, и слышна была в его голосе не просьба – приказ.

Угли в очаге зашипели, и огонь вспыхнул с новой силой, словно кумыс мог гореть.

Кумыс. Скисшее кобылье молоко.

Остатки кумыса шаман вылил себе на руки и завертелся в безмолвном танце вокруг сидевшего на корточках Тарсука. Изредка шаман бил в бубен, прислушиваясь к еле заметному гудению туго натянутой кожи.

– Ты знаешь, что делать, хан. – И снова в голосе шамана был не вопрос, а приказ.

Тарсук встал и подошел к очагу. Из висевших на поясе ножен хан вытащил длинный кинжал и привычным движением опытного воина полоснул себя по левому запястью. Теперь рука долго не сможет удержать щит, но пробиться к одержимому духу Кобяка можно только через кровь родственника.

Кровь с запястья часто закапала на мерцающие угли. Еще в воздухе языки пламени обвивали багровые капли, сливаясь в единое целое.

– Духи нижнего мира, примите жертву!

Огонь танцевал, подчиняясь участившимся ударам в бубен, и шаман подпрыгивал в такт огню.

Кровь.

Не прекращая движения, шаман схватил рукой еще одну чашу с кумысом. Бубен продолжал рокотать, хотя ладони не били уже по его коже. Наполненную чашу шаман подставил под кровавую капель, текущую с разрезанного запястья Тарсука. И кровь смешалась с кумысом.

Молоко и кровь.

Эту смесь шаман вылил на себя, и волчья шкура вздыбилась, а из оскаленной пасти зверя Тарсук услышал нечто, похожее на человеческий стон.

Шаман вертелся вокруг очага и Тарсука все быстрее, и все громче гудел бубен от неведомых ударов, и все выше было пламя, так что его языки вырывались через отверстие в крыше юрты к ночному небу, словно желая слизать звезды.

Кровь и молоко.

Тарсук чувствовал, как брызги с мокрой волчьей шкуры попадают ему в лицо, но шаманский танец обездвиживал, и нельзя было даже поднять руку, чтобы утереться. Шаман вертелся уже на одном месте, высоко подпрыгивая над пламенем очага, и каждый раз при касании с землей кричал, словно это доставляло ему сильную боль.

После одного из прыжков шаман уже не опустился на пол юрты, а завис спиной вниз над очагом. Волчья шкура упала с его плеч на огонь, который в один миг угас, словно испугавшись приближения хищника. Хан Тарсук ожидал почувствовать запах паленой шерсти, но ошибся. В юрте разлился терпкий аромат, чем-то схожий с запахом чабреца, только более резкий.

Сами собой зазвенели амулеты на балахоне шамана. Музыка дурманила, и глаза Тарсука закрывались, хотя с детства он слышал, что спать во время камлания опасно, отлетевшую во сне душу легко мог забрать любой дух. Забрать не со зла, просто так, играючи, но тело без души умирало.

Тарсук старался не уснуть, силясь разглядеть шамана в наступившем мраке. Тело шамана недвижно висело над очагом, а магические амулеты неумолчно играли музыку потусторонних миров. Неожиданно шаман заговорил, но это был не его голос:

– Я вижу тебя, Посланник Ньярлат-хотеп! Пнглуи мглунаф Рлайх унахнагл фтагн!

– Й’аи’нг’нгах х’и – л’геб ф’аи’тродог, – глухо, с отвратительными присвистами ответил грубый голос из распахнутого рта шамана.

Лицевые мускулы шамана потекли, словно воск, и Тарсук увидел преображение. Внутри шамана уживались два существа. Внешности одного из них не было описания, только чувство – неизмеримый ужас! Второй собеседник был человеком. Тарсук знал его, но никак не мог вспомнить откуда же.

Шаман затих, к нему вернулось его собственное лицо. Все это Тарсук видел ясно, поскольку от волчьей шкуры шло все более яркое синее свечение. Лицо шамана было умиротворенным, но синий свет, пробивавшийся снизу, придавал ему мерзкий оттенок начавшегося разложения.

Но кто сказал, что на очаге лежала только шкура? С потухших углей поднялось сильное тело хищника, и Тарсук взглянул в отливающие зеленым волчьи глаза. Волк одним прыжком очутился на висящем в воздухе шамане и улегся на него, прикрывая от льющегося сверху, через отверстие в потолке юрты, звездного света. Он обхватил лапами тело шамана, и два тела, слившись в одно, завертелись веретеном над потухшими углями. Затихший было бубен снова загудел в такт бешено стучавшему сердцу Тарсука, а амулеты лязгали в необъяснимой злобе, словно зубы выбеленного непогодой лошадиного черепа, сдвинутого с места недобрым степным ветром.

Ушел в небо, напугав гаснувшие в свете розового рассветного пояса звезды, громкий тоскующий волчий вой, и на очаг опустилась седая шкура. На волчий мех рухнул сверху шаман, словно исчезла незримая опора, державшая его в воздухе.

И затих бубен.

И раны Тарсука закрылись сами собой, а окровавленные ладони очистились.

Камлание закончилось.

Уже кричали первые петухи, забравшись на макушки половецких веж, и сонные кони сгоняли с себя ленивыми шлепками хвоста первых насекомых.

– Я умер, – сказал шаман, не раскрывая глаз.

Хан Тарсук молчал, вслушиваясь в хриплое дыхание шамана. Разговоры будут потом; сейчас, выходя из транса, шаман пророчествовал.

– Я давно умер, – продолжил шаман. – Почему я не погребен? Скажите шаману… Почему я не погребен? Он знает, где я выбрал место для кургана…

Тарсук узнал голос. Оказывается, шаман не видел свое будущее, как ошибочно решил вначале хан. Устами шамана говорил дух Кобяка, и говорил невероятные, безумные вещи.

– Я умер, – снова сказал шаман.

И жалобно:

– Помогите…

* * *

– Почему остановились? – Князь Святослав Киевский не пытался скрыть свой гнев. Рюрик Ростиславич отводил глаза, старательно показывая, что он здесь ни при чем. Телохранители князей благоразумно отъехали поодаль, чтобы не попасть под горячую руку хозяев.

Князь Игорь Святославич и предводитель черных клобуков Кунтувдый выглядели спокойными, словно не их распекали.

– Дальше дороги нет, – сказал Игорь Святославич. – В войске недостача.

– Как? – растерялся Святослав.

– Князь переяславский, – ответил князь Игорь, косясь на Рюрика, – самовольно покинул войско и исчез неведомо куда. Сказал, что мы о нем еще услышим…

Рюрик Ростиславич, уговорами которого переяславская дружина была включена в состав собиравшегося в поход на половцев войска, забеспокоился.

– Владимир Глебович, безусловно, горяч, – сказал князь Рюрик, пристально глядя на Игоря Святославича, – но у него должны быть причины для такого поступка.

– Причины были, – не стал спорить князь Игорь. – Он требовал места в начале войска, утверждая, что его княжество разорено половцами, поэтому и грабить обоз ему первая очередь. Еще он говорил, что Мономашичу не ходить под Ольговичем…

Игорь наблюдал, как обменялись взглядами Святослав и Рюрик.

– Хорошо говорил князь, – продолжил Игорь. – Как истинный полководец – громко. Правда, неумно, но что ж… Если разума не дано от рождения, то старость принесет в замену опыт. Если, конечно, – Игорь усмехнулся своему, – князю переяславскому суждено до старости дожить.

– Он и насады у передового отряда увел, – нажаловался Кунтувдый. – Для переправы на Левобережье. Хорошо, если обойдется, и его дружина не налетит на половцев Кобяка. Тогда – смерть!

– Вернемся из похода, на суд призовем князя Владимира Глебовича, – решил Святослав Киевский. – Никому не дозволено бросать войско перед боем!

– Не согласен! – встрепенулся князь Рюрик. – Владимир Переяславский поступил единственно разумно, и он неподсуден!

– Ой ли? – не поверил князь Святослав. Игорь в недоумении уставился на Рюрика.

– Неподсуден, – с нажимом повторил князь Рюрик. – Не забывайте, как сложно искали пути к союзу мы, Мономашичи, с вами, Ольговичами! Еще не забыты взаимные обиды и долги, и усобица укрылась где-то рядом. Спор князей в походе мог эту усобицу легко спровоцировать, и князь Владимир решил уйти, чтобы сохранить мир и союз. Его не судить, благодарить надо!

– Как же, – проворчал Кунтувдый. – В ножки ему поклониться за бегство из войска…

Со стороны Днепра к Кунтувдыю подъехал гонец и зашептал что-то на ухо, опасливо косясь почему-то на князя Игоря. Кунтувдый помрачнел.

– Новости от князя переяславского, – хмуро пояснил он князьям. – Дружина его разорила приграничные Переяславскому княжеству деревни и движется с обозом обратно к войску.

– Откуда у Кобяка деревни? – не понял Рюрик. – Тут ошибка.

– У Кобяка деревень нет, – не стал спорить Кунтувдый. – Да и у князя Игоря Святославича теперь их меньше…

– Что? – вскинулся Игорь. – Переяславец разграбил мои деревни?!

– Да, – склонил голову Кунтувдый, словно он был виновен в случившемся. – И сегодня-завтра он будет здесь.

– Берег войско от усобиц, – прошипел Игорь, глядя на сжавшегося в седле князя Рюрика. – Чем я тогда хуже? Извини, отец. – Игорь поклонился Святославу, но униженное обращение к двоюродному брату контрастировало со сказанным далее: – Извини, но северцам нечего делать в одном войске с теми, кто разоряет наши земли! И чтобы не множить усобицы, – поклон в сторону Рюрика, – мы уходим. Ваших насадов хватит нам для переправы на левый берег, а гребцы вернут их обратно… Я услышал о Владимире Глебовиче, – продолжил Игорь, – теперь же он услышит обо мне! И посмотрим, чей голос будет громче.

* * *

Вскоре плачем и огнем наполнилась переяславская земля. Северские дружинники не жалели никого, мстя за своих, втоптанных в кровавую землю приграничья. Дымы пожарищ отмечали волчий путь дружины Игоря, превратившейся в стаю.

Волки в овчарне режут всех, хотя и не могут съесть или унести столько мяса.

Так начался поход на половцев: русские убивали русских.

Обычно начался.

Почему?

* * *

Тридцатого июля 1184 года войско хана Кобяка было наголову разбито у Орельского городка в двух сражениях. Особо отличились дружинники князя Владимира Глебовича, стремившегося загладить глухое недовольство, которое зрело в русском войске из-за его выходок.

Пойма реки Орели была усеяна сотнями трупов. Пленных старались не брать, такая ненависть охватила противников. Кони шли по брюхо в крови, и воды реки не могли ее смыть, поскольку и сама река поменяла цвет на красный.

Русские князья, даже не поменяв коней после битвы, подъехали к сбившимся в кучу пленникам. Только строжайший приказ смог сохранить жизнь половецким ханам и их приближенным.

Но спаслись не все. Святослав Киевский с некоторым злорадством смотрел на иссеченное мечами тело хана Тарсука, так и не пожелавшего сложить оружие. Очевидцы утверждали, что хан прикрывал бегство странно одетого половца с волчьей шкурой вместо плаща, но в это не верилось. Смерть исказила черты лица Тарсука, и хан ухмылялся, словно знал что-то неизвестное живым.

Отдельно от группы пленных стоял сам Кобяк, рядом с которым виднелась еще одна фигура – долговязая, в богатом, но порванном во многих местах халате и прекрасных сафьяновых сапогах. На долговязом не было доспехов. В горячке боя берендеи, прорубившиеся к ханскому бунчуку, собирались поднять все окружение Кобяка на копья, но хан своим телом закрыл долговязого, тем и спас от неминуемой смерти. Тем человеком был, конечно, наш старый знакомый Абдул Аль-Хазред.

– Вот и свиделись, – сказал Святослав Киевский, сверху вниз глядя с седла на хана Кобяка. – Как переменчива судьба.

Кобяк безразлично молчал, словно позор поражения лишил его умения вести беседу. Глаза хана бессмысленно смотрели сквозь княжеского коня на заваленный трупами берег реки, и маленькие слезинки стояли в морщинках, избороздивших лицо Кобяка.

Хан не плакал, просто ветер безжалостно высекал воду из широко открытых глаз половца. Хан не имеет права на слезы.

– Мне нужно в Киев, – сказал Кобяк. Слова давались ему с усилием, словно губы сопротивлялись сказанному.

– Что так? – поинтересовался Святослав.

– Мне нужно в Киев, – упрямо повторил Кобяк. – Говорить с тобой буду только там. И со мной обязательно поедет этот араб.

Кобяк плохо сгибавшейся рукой указал на стоявшего рядом с ним Аль-Хазреда, суетливо кланявшегося киевскому князю.

– Уже ставишь условия? – насупился князь Святослав Всеволодич.

– Условие, – поправил Кобяк. – Единственное условие! И только в случае его исполнения я смогу открыто признать свое полное поражение – ведь этого ты хочешь от меня, князь?

Кобяк смотрел прямо на Святослава Киевского, и князь не мог разглядеть в ханских глазах даже проблеска эмоций. Так говорили деревянные языческие идолы, если верить старым легендам.

– Хорошо, – наконец принял решение князь. – Мы возьмем в Киев твоего араба, но пускай он поменьше попадается нам на глаза.

– Он постарается. – Удивительно, но губы Кобяка растянулись в улыбке.

Не повредился ли хан в уме после поражения? Святослав представил себя на его месте, расстроился, но затем припомнил, как в годы молодости сам попал в половецкий плен и был выкуплен у одного из ханов за прирученного галчонка, умевшего передразнивать голоса людей. Старое унижение окатило душу подобно грязевому обвалу, и жалость к половецкому хану растаяла сама по себе.

– В обоз их! – распорядился Святослав, указывая на Кобяка и жмущегося к нему Аль-Хазреда. – Войску приказ: домой!

Еще не вернулись передовые отряды под командой князя переяславского, посланные на поиски половецкого обоза, как первые телеги киевлян потянулись на север. А гребцы в насадах, поплевав для верности на ладони, ударили веслами по непокорной днепровской воде, чье течение придется теперь преодолевать в неблизком пути до столицы.

* * *

Владимир Переяславский опоздал. Обоз Кобяка ушел, и его следы оказались так запутаны, что дружинники только разводили руками. Настораживало то, что на части отпечатков ясно были видны следы подков, а половцы не любили ковать лошадей.

Владимир не знал точно, но мог догадаться, что его опередила дружина князя Игоря Святославича. Он был прав в этих догадках, но вот судьба самого обоза оказалась непредсказуема.

В день битвы половецкие вежи были составлены традиционными окружностями, превратившись в мобильные, хорошо укрепленные крепости на колесах. Рассыпавшееся по степи охранение издалека могло заметить опасность, а оставшиеся при обозе лучники должны были продержаться до подхода основных сил. Выпущенные на выпас волы и верблюды при нападении отпускались с привязи, и обезумевшие от страха животные были способны расстроить любой боевой порядок.

Вестником поражения стал прискакавший на взмыленном коне шаман. В отсутствие ханов он взял командование на себя, приказав сниматься с места и уходить назад, в степь.

Но было поздно. С юга, где нападение было маловероятно, к половецким вежам приближалась русская конница.

Запели погребальную песнь первые стрелы. Красные щиты русских приняли удар на себя.

Русские дружинники не пошли в лоб. Это и правильно, ведь половецкие лучники с двухсот шагов пробивали любой щит и доспех. Конница закружилась вокруг веж в смертоносном хороводе, и стрелять по дружинникам стало бессмысленно, поскольку цель ускользала, постоянно меняя местоположение.

Старые воины скоро подметили странность. Русские не сделали ни единого выстрела, хотя видно было, что колчаны за плечами и у седел полны стрел.

Затем из поднятого вихря степной пыли выехал всадник. Богатые доспехи и золоченые шпоры выдавали в нем князя, а вздрагивающая на ветру красная хоругвь с вышитым на ней синим соколом снимала последние сомнения.

– Я – князь новгород-северский Игорь Святославич! – раздался мощный голос, привыкший отдавать приказы в шуме битвы. – Надо поговорить!

Молодые гридни-телохранители успели поймать на щит несколько шальных стрел, пока со стороны веж к князю пошел человек. Игорь Святославич, не желая возвышаться над собеседником, спешился, бросив поводья одному из телохранителей.

– Ты шаман? – спросил Игорь, оглядывая седую волчью шкуру на плечах подошедшего.

– Ханы воюют, – ответил шаман. – Что ты хочешь от нас?

Игорь знал, каким почетом пользуются шаманы у половцев, и решил, что собеседник имеет достаточно власти, чтобы принять решение.

– Не поверишь, – улыбнулся Игорь. – Спасти хочу.

– Объяснишь – поверю, – заверил шаман, утирая струившийся по лицу пот. Игорь вдруг почувствовал, как жарко под одетой на ватную куртку кольчугой, как давит золоченый шлем на войлочном подголовнике.

– Скоро здесь будут воины переяславского князя, – сообщил Игорь шаману. – У меня есть свои причины, чтобы увести вас от него в безопасное место. Могу объяснить почему, но захочешь ли ты терять на это время?

Шаман протянул к князю руки, на которых засохла кровь русских дружинников, пролившаяся в недавнем сражении у Орели. Игорю Святославичу стало вдруг холодно, но это не принесло облегчения от жары, напротив, этот холод обжигал, как раскаленный металл, так что князь всерьез забеспокоился, не покроется ли его кожа волдырями от ожога.

Знойный холод исчез, как только шаман опустил руки.

– Ты не лжешь, – сказал шаман. – Мы подчинимся тебе. Веди!

Скрыть направление движения тяжелых шестиколесных повозок было задачей сложной, но разрешимой. Опытные воины из половцев и северских дружинников быстро нашли общий язык, поделившись хитростями запутывания следов. Для спасения человеческих жизней пожертвовала собой безжалостно изломанная березовая роща, оказавшаяся неподалеку. Хотя деревья, собственно, никто не спрашивал.

И вот с протяжным скрипом половецкие вежи, запряженные грустными от тяжелой постоянной работы волами, потянулись прочь от места стоянки. По оставленным ими следам на расстоянии скакала группа верховых, в которой перемешались северцы и половцы. Привязанные к лошадиным хвостам своеобразные метлы, сделанные из березовых веток, примотанных к древкам копий, затирали следы, а поднявшийся еще с утра ветер сглаживал остальное.

Шаман видел, что Игорь ведет обоз в сторону от Лукоморья, но решил довериться до конца. Духи заверили, что сейчас русский честен, а духи брезговали обманывать смертных.

– Идем к днепровским бродам, – решил ответить на невысказанный вопрос шамана Игорь. – На Левобережье вас никто не ждет, там и отсидитесь, пока все не утихнет.

– Поведешь на свои земли? – удивился шаман.

– Конечно, нет, – ответил Игорь. – Меня не поймут в княжестве. У меня есть друг. Вот он не откажется вас приютить…

– Кончак! – понял шаман.

* * *

Красив был Киев, краше Чернигова.

Привольно раскинулся он на приднепровских холмах, не стесняя себя стенами и валами. Когда места не хватало, посад выплескивался на новые земли, через какое-то время закрывавшиеся оборонительными укреплениями, и пустоглазые беленые башни тупо пялились на Днепр и раскинувшиеся за ним скатерти возделанных полей равнинного Левобережья.

Расшитая пестрота ладейных парусов приковывала взгляд к деревянным пристаням с добротными купеческими складами и шумными торгами неподалеку.

И над всем городом горделиво вспороли небо золоченые кресты киевских церквей, то багровых от открытой кладки из плинфы – узкого кирпича, замешанного и обожженного по византийскому образцу, то белых от извести, скрывающей более привычный на Руси деревянный сруб.

Краше, краше Чернигова был Киев. Пока не был взят на щит войском Андрея Боголюбского, прозвище которого было таким же лживым, как и вся его жизнь.

И теперь еще, через пятнадцать лет после погрома, на теле Киева, как пятна от ожогов, виднелись проплешины от сгоревших домов. Осевшие в огне пожара стены и башни смотрелись жалко, словно зубы, по которым прошлись кистенем в доброй драке.

Пленных половцев везли через расположенные южнее Киева монастыри к Лядским воротам города. Монастырские звонницы провожали дружинников праздничным благовестом, и только летописец в Выдубицком монастыре расстроился малым количеством пленников в обозе. Чувства летописца хорошо понял бы князь Владимир Переяславский, получивший после ухода северской дружины первое место в рядах наступавшего войска и не урвавший в итоге ничего, кроме доспехов, снятых с убитых. Куда исчез обоз Кобяка, а это тысячи людей и десятки тысяч голов скота, не мог сказать никто. Летописец же легко вышел из затруднительного положения: зачем писать о семи пленниках, когда можно рассказать о семи тысячах? История терпела и не такое; будь жив ее незаконный отец грек Геродот, он бы подтвердил – сам не без греха!

Перед Лядскими воротами текла неглубокая речушка Крещатик, с ее берегов тянуло запахом ряски и нечистот. Сидящие связанными в довольно грязной телеге пленники равнодушно взглянули на осыпающуюся штукатурку городских ворот, стерпели вопли толпы, заполонившей кривоватые киевские улочки. Михайловские ворота с недавно обновленным деревянным шатром пропустили князей и их пленников в киевский детинец, основанный еще при Владимире Святом. Там, неподалеку от Десятинной церкви, стоял великокняжеский дворец, больше похожий на крепость – с глухой внешней стеной и высокими башнями, нависающими над церковными куполами. Киевские митрополиты давно ворчали, что негоже ставить дом выше Божьего храма, но безопасность отчего-то была князьям дороже благочестия.

– Пленников в гридницу Владимирова дворца, – распорядился князь Святослав Киевский, тяжело слезая с коня. Сказывались шесть десятилетий бурной жизни, и только традиция триумфального въезда в столицу после удачного сражения заставила князя надолго сесть в седло.

Половцев развязали и повели в тот самый дворец, где два века назад пировали богатыри, ставшие уже персонажами былин и сказаний, – Илья из Мурома да Добрыня Никитич. Теперь дворец был заброшен, и просторная гридница из пиршественной залы превратилась в тюрьму для привилегированных пленников. Узкие окна, больше похожие на бойницы, и единственный выход делали гридницу идеальным местом заключения, причем достаточно удобным и для пленников.


Вечером князь Святослав пришел к пленникам. Охранники вывели в дальнее помещение всех, кроме Кобяка. С ним киевский князь выразил желание поговорить наедине.

– Арабу сохранили жизнь и привезли с тобой в Киев, – сказал Святослав. – Я исполнил свое обещание, теперь очередь за тобой, хан. Мне нужен подписанный документ, по которому ты признаешь себя данником Киева. Документ готов, осталось место для подписи…

– Есть еще одно условие, – сказал Кобяк и, заметив, как нахмурился князь, заверил: – Очень простое, поверь, князь!

– Что еще? – недовольно спросил Святослав Всеволодич, нервно оглаживая седую бороду. Золотое княжеское ожерелье звенело в такт движению руки Святослава.

– Мне нужна книга из киевского хранилища. Отдай мне ее, и я подпишу все.

– Книга? – Святослав ожидал что угодно, только не это.

– Да. Древний кодекс, названный «Некрономикон». Он должен храниться здесь, я уверен в этом.

Безумие, подумал Святослав. Разговор идет о судьбе его земель, подданных, а Кобяк беспокоится о какой-то книге. Бред!

– Я распоряжусь, – сказал Святослав. – Скоро «Некрономикон» будет в гриднице.

– Тогда пусть несут и договор. Книга за подпись, все по-честному!

Пока гридни мотались на Святославов двор, князь пригласил Кобяка разделить ужин. Трапеза оказалась скудной; была среда, и церковь требовала соблюдать пост. Поэтому на столе не было привычного на Руси в богатых домах мяса, только рыба и грибы. Кобяк пальцами снимал чешую и кости с осетрового бревна, жалуясь Святославу, что у ромеев недобрый бог, раз запрещает есть то, что хочешь. Святослав вяло отшучивался, прислушиваясь, не простучат ли копыта под окнами гридницы.

Гридни обернулись быстро. У дверей объявился гонец, с поклоном протягивая князю небольшой томик в бедном переплете. Святослав раскрыл книгу – неизвестный автор или переписчик покрыл листы четкими рядами греческих букв. Князь разобрал описания неких амулетов, увидел текст непостижимых заклинаний.

– Бесовщина какая-то, – удивился князь. – Зачем это тебе, хан?

Кобяк застыл, пожирая книгу глазами. Глаза хана не мигали, и Святославу показалось, что Кобяк не дышит.

– Странный пергамен, – заметил Святослав. – Не похоже на телячью кожу…

– Это человеческая кожа, – сказал Кобяк, криво ухмыляясь. Воздух с каждым звуком выдавливался из грудной клетки, и Святослав снова подумал, дышит ли хан.

– Дай мне ее, – сказал Кобяк, протягивая руку. – Книга за договор, князь!

– Зачем это тебе, хан? – повторил вопрос Святослав. Было что-то странное в одержимости хана, и долгий жизненный опыт подсказывал князю, что надо быть осторожнее.

– Книгу, – прохрипел Кобяк.

В гриднице разливался до тошноты сладковатый запах тления. Святослав решил, что под полом сдохла крыса, но отчего раньше этот запах не ощущался?

Странные вещи происходили с Кобяком. Протянутая к «Некрономикону» рука хана на глазах потемнела, практически слившись с полумраком гридницы. Смрад разложения усилился, и Святослав Киевский увидел то, что не забудет до смерти.

Хан сгнил. Сначала отваливались куски от ладони, так что под ноги Святослава упали почерневшие высохшие пальцы с выросшими в мгновение длинными загнутыми ногтями. Потом у Кобяка подломились колени, и тело хана сползло на пол гридницы. Голова мертвеца запрокинулась под неестественным углом, хрустнули позвонки, и покрытый свалявшимися тонкими волосами ханский череп откатился к замершей у дверей страже. Мерзкая слизь от вытекших глаз текла по сморщенным щекам, словно Кобяк заплакал перед смертью.

Святослав Всеволодич Киевский был действительно напуган. Но не этой страшной и мистической смертью, как могло показаться. Святослав беспокоился об ином – половцы не простят Киеву смерти своего хана, и никому не докажешь, что это была естественная смерть, а не убийство. Вскоре стоило ждать мести со стороны Половецкого поля, и у русичей впереди были жатва в крови и посев в слезах.

Пока же плакал, в ярости вцепившись зубами в руку, Абдул Аль-Хазред. Магия предала его в миг, когда вожделенная цель была так близка. Араб через щели в стене видел ту книгу, что написал три столетия назад на коже, выделанной им самим из материала, содранного со спин нескольких невольников в пустыне недалеко от Медины.

Но Абдул Аль-Хазред видел и другое. Святослав Всеволодич осторожно отвернулся от разложившегося трупа, словно тот мог еще быть опасен, засунул «Некрономикон» под мышку и вышел, окруженный со всех сторон стражей.


До появления в Меотийских болотах дружины Святослава Игоревича Тмутараканью владели хазары. Однажды в город приехал купец из гордого города Итиль. Купец этот пуще всех своих товаров – а товар был знатный – полянские мечи да вятичские рабы – ценил небольшой кодекс в переплете из неровно выделанной кожи. Эту рукопись он предлагал во всех синагогах, но был с позором изгнан толкователями Торы. Сотэры-мудрецы цокали языками, листая тонкие страницы книги, восхищаясь мудростью неведомого автора, но отправляли купца восвояси, утверждая, что только безумец может осмелиться держать эту рукопись у себя дома.

Однажды ночью на постоялом дворе купец был убит. Воры польстились на сверток, с которым не расставался убитый, рассчитывая увидеть там слитки золота или несколько пригоршней драгоценных камней. Каково же было их разочарование, когда, размотав несколько слоев ткани, они увидели никому не нужную книгу.

Кодекс был заброшен в угол воровского убежища и пережил там большую резню, устроенную соперниками банды, недовольными разделом улиц для сбора ночного налога. Один из победителей от нечего делать забрал книгу с собой. Не для чтения, убийца не нашел досуга для обучения грамоте; так, на память о случившемся.

А вскоре Тмутаракань осадили воины Святослава. Город был взят, и большинство жителей погибло. Оставшихся в живых киевские дружинники сноровисто продали варяжским работорговцам, ехавшим по пятам победоносного княжеского войска.

Прежде чем покинуть Тмутаракань, ее очистили от оставшегося беспризорным имущества. Нашли и сменивший столько хозяев кодекс. Святослав брезгливо, словно это было что-то нечистое, подержал книгу, пытаясь разобрать буквы на первой странице.

– На греческом, – неуверенно сказал он. – Отвезу матери, пусть читает! Должно быть, очередной христианский плач; то-то маменька потешится!

Под понимающие смешки друзей-дружинников, таких же убежденных язычников, как и сам князь, кодекс полетел в кучу собранных по городу христианских книг, предназначенных для недавно крестившейся матери Святослава, княгини Ольги.

Учись Святослав лучше, никогда этот кодекс не добрался бы до Киева. Автор книги не был христианином. Не был он и язычником. На выделанной человеческой коже впавший в безумие араб Абдул Аль-Хазред призывал Старых Богов вернуться в наш мир.

Ниже выведенного не то алой тушью, не то кровью заглавия Аль-Хазред написал проклятие осмелившемуся украсть книгу. Проклятие, как видите, сбывалось, но араб не предусмотрел иного развития событий. Дружинники Святослава не украли книгу, а взяли ее в бою.

Заклятие оказалось бессильным. «Некрономикон» обрел новых хозяев.

Теперь, чтобы вернуть книгу и остаться при этом в живых, Аль-Хазред должен был добиться добровольной передачи «Некрономикона» обратно. Араб не унывал – он был бессмертен, и его не пугал срок ожидания.

Не унывал и дремавший под камнем бог в углу тмутараканского святилища. Он чувствовал магическую силу книги и знал, что она сыграет важную роль в его пришествии в мир людей.

4. Шарукань – Киев – река Хорол.

Январь – март 1185 года

Ольстин Олексич внимательно рассматривал огромные боевые машины, расставленные на опушке Черного Леса. Зрелище впечатляло: на приземистых санях стояли, широко растопырившись, хитроумные сооружения из деревянных балок и кожаных ремней. Больше всего боевые машины напоминали самострелы-переростки, чудом отрастившие лапы, вцепившиеся в борта саней. Составные луки раскинулись так широко, что выпавший ночью снег прогнул их концы к земле.

– Как видишь, я готовился не только на словах, – произнес Кончак, и в его словах звучал неявный, но понятный послу упрек. – Строитель пороков заверил меня, что от них нет спасения за крепостными стенами, и киевлянам придется отвечать за бесчестную казнь Кобяка. Взгляни направо, боярин!

Кончак протянул руку, указав на сооружения еще более странного вида, чем заснеженные катапульты-пороки. Перед выстроенной в форме буквы «П» основой на сложной системе ремней и канатов была приделана к деревянному прямоугольному ложу внушительных размеров ложка, достойная вымерших гигантов прошлого.

– Ромеи называют такие машины баллистами, – пояснил Кончак. – Но даже в Константинополе уже не могут сделать порок такого размера. Кидань Инанч получил много золота, но дал мне больше, чем требовал.

Боярин Ольстин Олексич представил действие баллист под Киевом. Большие камни положат в оттянутые к земле ложки баллист, ремни рванут ручку ложки наверх, к поперечной перекладине основы. Раздастся громкий стук, и, повинуясь приложенной силе, камни с низким ревом уйдут к деревянным киевским стенам. Мощные удары заставят содрогнуться стоящие уже полвека, со времен Мономаха, срубы, и пересохшее, а то и подгнившее дерево с треском начнет ломаться. Стены рухнут, и под ними, в облаке снега и пыли, погибнут или будут искалечены под обломками защитники города.

Да, киданьский строитель Инанч не зря получил половецкое золото. За каждую каплю пролившейся в гриднице Святослава крови Кобяка киевляне вернут братину своей. Кончак собирался в поход ради мести, не грабежа, и в этом был залог его победного исхода.

Конь Ольстина Олексича фыркнул, от его ноздрей поднялось облачко пара. Двухчасовой переход от половецкой столицы Шарукани разгорячил жеребца, но теперь конь начал остывать. Не застудился бы, забеспокоился Ольстин Олексич.

– Пора в обратный путь, – Кончак словно читал в мыслях черниговского боярина. – Вести переговоры лучше в тепле, не так ли, боярин?

– Конечно, – ответил с улыбкой Ольстин Олексич, а про себя подумал, что еще лучше вести переговоры, когда собеседник висит на дыбе, а под пятками у него – заботливо раздутая жаровня с покрытыми синеватым огнем углями. Вот уж воистину – в тепле…

Хан Кончак торопился засветло вернуться в Шарукань, город, названный в честь основателя, деда Кончака. Шарукань строился русскими и грузинскими строителями с претензией на европейскую цивилизованность. И половецкая столица вышла в итоге похожей сразу на два города. На стольный Киев – своими каменными башнями и обмазанными глиной деревянными стенами с затейливыми забралами-крышами сверху; на Тбилиси, гнездо недавно коронованной прекрасной грузинской царицы Тамары, – ухоженными садами и храмами.

Невдалеке от города, на высоком уединенном берегу Северского Донца, называемого в Древней Руси просто Доном, высились курганы, насыпанные над местом погребения ханов и великих воинов рода Кончака. Там было место упокоения Шарукана, рядом с ним, укрывшись землей и снегом, спал отец Кончака – Атрак. Здесь же собирались предать земле останки хана Кобяка, выданные наконец Святославом Киевским.

Кобяк был не Шаруканид, иного рода, но на принадлежавших ему землях Лукоморья теперь хозяйничали черные клобуки. Шаман, которого раньше звали Токмыш, настаивал тем не менее на немедленном погребении, утверждая, что так хочет неуспокоенная душа погибшего хана.

Кончак торопился на похороны, поскольку знал, что опаздывать нельзя, звездочеты назначили срок заранее, и он зависел не от прихоти людей, а от воли духов и самого Тэнгри. Ведь звезды не что иное, как отблески света солнца на амулетах, защищающих одежду бога.

Среди погребальных курганов прошлый день расчищали от снега место для траурной церемонии. К вечеру все было готово, и на голой беззащитной земле уже лежали бревна для погребального костра.

Еще век назад половцы отказались от сожжения умерших, перейдя, по образцу славян, к погребению тела в земле. Но шаманы в один голос советовали, а совет шамана – что приказ, кремировать Кобяка, утверждая, что такова воля Того-Кому-Нет-Имени, непостижимого и могущественного духа смерти.

– Здесь расстанемся на время, – сказал Кончак, осаживая коня. – Тебя, боярин, сопроводят в мои покои. Отдохни, выспись, а завтра поутру и поговорим.

– Если не возражаешь, великий хан, – Ольстин Олексич церемонно поклонился, как учили в Византии при дворе басилевса, – то я хотел бы сопровождать тебя на погребение. Мы в Чернигове тоже скорбим вместе с вами, и мой повелитель, князь Ярослав Всеволодич, желал бы почтить память владыки Лукоморья.

– Хорошо, – решил Кончак после недолгих колебаний. – Едем, боярин! Пускай половцы лишний раз убедятся, что бывают разные русские и не всех из них стоит считать врагами.

Хан Кончак и Ольстин Олексич в сопровождении почетной охраны поспешили к месту траурной церемонии.

Останков Кобяка не видел никто, кроме Кончака и шаманов. И это хорошо; зрелище было страшное даже для привыкших к смерти воинов. От лукоморского хана остался только скелет с приставшими в нескольких местах клочьями зловонного мяса. Казалось, что труп очень долго пролежал в сырой земле, хотя с момента смерти прошло меньше полугода. Череп Кобяка лопнул по швам, словно разорванный изнутри.

Именно изнутри.

При первом осмотре Кончак предположил, что хан был убит ударом палицы в голову, но вскоре понял, что кости при этом деформировались бы совсем иначе. Киевские посланцы, привезшие в Шарукань страшный груз, так и не смогли объяснить, при каких обстоятельствах погиб Кобяк. Это было тайной Святослава Киевского.

То, что осталось от Кобяка, лежало на деревянном помосте в летнем шатре Кончака. Шатер покрывали тонкие дорогие ткани, богато вышитые золотыми и голубыми нитями; столбы, на которых он держался, были позолочены и покрыты искусной резьбой. Такой шатер стоил баснословно дорого, но Кончак отдал в последнюю дорогу равному себе самое лучшее из того, чем владел.

Честь дороже злата.

По меньшей мере, у людей благородных.

* * *

Кончак и черниговский посол успели вовремя. Уже темнело, и шаманы зажигали факелы от переносного очага, где горел неугасимый священный огонь. Хан не мог уйти в мир мертвых в темноте, и только священный огонь, не оскверненный приготовлением пищи, способен был осветить ему дорогу в царство теней и духов.

Тихо ударили бубны, и многотысячная толпа половцев, скопившаяся у края очищенного от снега круга, затихла, повинуясь приказу. Только фырканье лошадей и блеяние овец, согнанных к месту погребения, нарушали тишину.

Снова ударили бубны.

Два шамана, разойдясь на противоположные концы погребального круга, выдерживали странный ритм, словно пришедший оттуда, из мира мертвых, некую путеводную песню в дорогу, с которой нет возврата.

За спиной одного из шаманов щерилась в вечном оскале волчья морда. Серебряная от седины шкура хищника в свете священного огня казалась рыжеватой, а глазницы волчьего черепа разгорались, как при жизни, недобрым зеленым огнем. Ольстин Олексич решил, что шаман вставил туда какие-то драгоценные камни, вполне возможно, что изумруды. Если это так, то одна эта шкура стоила неплохой вотчины.

Второй шаман служил роду Кончака уже пятнадцать лет. На причудливом головном уборе у шамана лежало, свесив книзу крылья, чучело скопы. Человек сам не может пройти в мир духов и вернуться обратно, и каждый шаман должен был найти своего проводника среди животных.

Шаман Кончака умел летать.

Бубны нашли свой ритм и вели только им понятный разговор. Половцы садились на снег, словно не замечая ставшего к ночи еще более лютым холода, и размеренно качали головами. Все происходило в безмолвии, даже жертвенные животные затихли, почуяв, видимо, присутствие чего-то потустороннего.

Кончак соскочил с коня, передав поводья одному из телохранителей, и Ольстин Олексич последовал его примеру. Вслед за ханом и черниговским боярином в погребальный круг вошли несколько воинов с саблями наголо. Кончак тоже извлек саблю из ножен и повернулся к Ольстину Олексичу.

– Ты действительно хочешь принять участие в погребальной церемонии, боярин? – спросил он.

Ольстин Олексич склонил голову в знак согласия, даже не пытаясь найти подходящие случаю слова.

– Как же быть с тем, что ты, христианин, поступишь, как язычник? – Голос Кончака выражал явное нескрываемое любопытство. Черниговец знал, что половецкий хан давно пытается понять, чем же христианство так покорило русичей, и любит задавать поэтому каверзные вопросы на темы веры.

– Я поступаю, как посол, – отвечал боярин. – А он обязан уважать обычаи того народа, к которому направлен своим господином. Приеду в Чернигов – покаюсь на исповеди, выдержу епитимью, вот, пожалуй, и все. Христос – добрый Бог, он поймет и простит!

– Воистину, добрый, – согласился Кончак, – если у него хватает терпения разбираться в людских прегрешениях… Что ж, тогда – за дело!

С саблей наперевес Кончак подошел к наспех устроенной коновязи. Лошади, почуяв недоброе, стали, насколько позволял повод, отходить от хана, но это только на миг отсрочило неизбежное.

Одним ударом остро заточенного булатного лезвия Кончак перерубил шею ближайшему коню. Стоявший рядом жеребец взвился на дыбы, почувствовав на своей шкуре кровь товарища.

– Следующий – твой, боярин, – сказал хан Кончак, обтирая лезвие сабли поданной телохранителем тряпкой.

Ольстин Олексич не стал спорить. Он вытащил из ножен длинный меч, пожалев только об одном: булат меча явно был хуже качеством, чем у ханской сабли. Не к чести посла стыдиться бедности оружия, хотя, с другой стороны, ценой этот меч – в несколько приличных коней, и мечтать о лучшем Ольстину Олексичу было просто не по чину. Боярин все же, не князь. Или хан.

Меч справился со своей работой не хуже сабли, и еще один конский остов упал на промерзшую землю, немного припорошенную тихо падавшим с неба снегом. Там, где лилась жертвенная кровь, снега не было. То ли он таял, попадая в черные от света факелов лужи, то ли просто боялся осквернять предназначенное духам смерти.

Затем настала очередь для родственников и лучших воинов хана Кобяка. Нет ничего почетнее, чем послужить умершему на похоронах, и оружие на время стало инструментом, используемым на скотобойне. Но боевые клинки были не в обиде. Вкусившая человеческой крови сталь могла отличить ритуальную жертву от мяса для еды.

Забитых лошадей и овец побросали на тот самый деревянный помост, где с начала церемонии возвышался погребальный шатер с телом Кобяка. Очистив место, лукоморцы сели на своих коней и помчались вокруг помоста. Ольстин Олексич вдруг подумал, что не слышит больше ритмичных ударов. Отыскав глазами шаманов, черниговец заметил, что они застыли с поднятыми высоко над собой бубнами. Было странно, как от такой позы у шаманов не затекли руки.

Странно было и другое.

Ночь выдалась безветренной, но Ольстин Олексич ясно видел, что натянутые на рамы бубнов шкуры шевелятся в такт, словно по ним продолжают бить невидимые руки.

Неслышимая музыка, исходящая от невидимых рук. Ольстин Олексич даже представить боялся, какие могучие силы были вызваны волей шаманов из потустороннего мира.

А вокруг шатра с упокоившимся внутри него телом погибшего хана продолжал кружиться хоровод всадников. Проехавшие семь ритуальных кругов сворачивали в сторону, освобождая дорогу дожидавшимся своей очереди. Скакали с востока на запад, по направлению к миру мертвых, и каждый, кто во время тризны проделывал этот путь, отправлял своего духа сопровождать покойного к престолу Тэнгри. У Кобяка будет большой эскорт, и душа хана удовлетворится.

Так наступил рассвет. Время, когда священный огонь должен очистить тело погибшего от земной скверны, а дух мертвеца по первым лучам рассветного солнца начнет путешествие в верхний или нижний мир – как решат боги.

Конюшие Кончака привели к месту тризны лучшего жеребца из ханских табунов. Негоже Кобяку предстать перед ликом Тэнгри на плохой лошади. Хороший воин должен владеть добрым скакуном, и не вина Кобяка, что перед смертью он лишился всего. Лукоморский шаман ритуальным серебряным ножом вскрыл вену на шее у коня и отступил, дав возможность наследнику Кобяка, хану Товлыю, отделить сабельным ударом голову жеребца от тела.

Серебряный клинок погнулся при ударе о толстую конскую шкуру, и шаман ждал откровения от духов, как толковать знамение.

Товлый был весь покрыт конской кровью, дымящейся на морозе. Вскоре холод начал стягивать окровавленные одежды, но новый повелитель лукоморцев старался этого не замечать. Выверенными движениями Товлый начал обдирать шкуру. У границы будущего кургана для нее уже было приготовлено место. Там стоял высокий осиновый кол с закрепленной в верхней части перекладиной. Ольстин Олексич подумал, что сооружение напоминает христианский крест, и порадовался, что поблизости нет ни одного монаха, никогда бы не потерпевшего подобного кощунства. На заостренную вершину кола после окончания погребальной церемонии насадят лошадиный череп, а на поперечную перекладину, как на привычные для нас и неизвестные половцам портновские плечики, набросят выделанную к этому времени шкуру.

Черниговский посол заметил рядом с местом для конской шкуры еще два кола высотой в человеческий рост, врытых явно с большим трудом в мерзлую землю. На заостренных бревнах лоснился свиной жир. На морозе он уже утратил свою прозрачность, став мутным, подобно слизи.

– Зачем это? – тихо поинтересовался боярин у Кончака. Он не слышал ни о чем подобном в погребальной обрядности половцев.

– Необычная смерть требует особой тризны, – неопределенно ответил хан. – Тебе лучше не видеть этого, посол. Честь соблюдена, пора обратно, в Шарукань!

– Я хотел бы быть здесь до конца, – сказал Ольстин Олексич. – Если, конечно, это не оскорбит твоих подданных, великий хан.

– Скорее это оскорбит тебя, боярин, – невесело усмехнулся Кончак. – Гляди же, я предупреждал!

Вскоре Ольстин Олексич понял, для кого предназначались колья. Половцы притащили и бросили к подножию деревянного помоста, где стоял шатер с телом Кобяка, двоих русских дружинников. По характерному переплетению колец на оставленных пленникам кольчугах черниговец опознал киевлян. Скорее всего, они были захвачены близ одной из приграничных с Половецким полем небольших крепостей.

Теперь их готовились принести в жертву миру мертвых.

– Может быть, все-таки ты уедешь? – поинтересовался Кончак. – Для русича здесь зрелище будет не самое приятное.

– Я не славянин, а ковуй, – пояснил Ольстин Олексич. – Касожской и половецкой крови во мне много больше, чем русской. Кроме того, мои предки пошли служить не Киеву, а Чернигову, поэтому не беспокойся о моих чувствах, великий хан. Если уж покопаться сейчас в моей душе, то, кажется, сильнейшим из чувств там окажется любопытство. Признаться, еще не разу не видел, как человека сажают на кол…

Кончак хотел что-то сказать черниговскому боярину, но передумал.

Уже век половцы не приносили покойникам человеческих жертв. Но вероломство киевлян было так велико, что и ответ требовался соответственный. Убийца должен был обязательно последовать за жертвой, но поскольку самого Святослава Киевского было не достать, то на замену ему отловили приграничную сторожу, повинную только в том, что служила не тому городу.

Завидев заостренные колья, киевляне забились в руках стражников, не проронив при этом ни единого звука. Правда, дело было не в мужестве или гордости пленников, просто их рты были надежно забиты кляпами и перетянуты лентами из плотной материи.

Жертвы не раздевали. Здесь не было гуманизма. Напротив, расчет строился на том, что в верхней одежде человек дольше сможет протянуть на колу, следовательно, и больше помучиться. Каждое мгновение боли и страданий жертв облегчит душе хана дорогу в мир мертвых, и какое значение имело то, что несчастные дружинники, возможно, никогда не видели Кобяка при жизни. Теперь, после смерти, они станут его проводниками к становищам духов, но для этого им надо терпеть муку снова и снова.

У каждого из кольев был закреплен шест. К нему дружинников привязали на случай, если жертва вдруг утратит равновесие и начнет заваливаться с орудия казни. Веревки были достаточно длинными для того, чтобы оседающее книзу тело не встретило сопротивления от натянувшихся сверх меры пут.

Черниговский боярин Ольстин Олексич смотрел за казнью с нездоровым любопытством, и Кончак был готов поклясться, что зрелище доставило тому чувственное удовольствие. Губы боярина вздрагивали, а глаза приняли бессмысленное выражение, словно под черниговцем был не жеребец, а наложница.

Начало казни стало завершением похоронного обряда. Хан Товлый на правах наследника поднес факел со священным огнем к деревянному настилу, на котором стоял шатер с телом Кобяка. Затрещали сухие бревна, для верности переложенные пуками соломы, и над останками погибшего хана выросло дерево, стволом которого было пламя божественного очага, а кроной – потянувшийся к облакам дым, такой же серый, как и само небо.

Огонь был воистину чист. Останки Кобяка истлели настолько, что смрад разложения не смог пробиться через благоуханный березовый дух погребального костра.

Кончак спешился и склонился в поклоне перед покидавшим наш мир ханом Кобяком.

– Доброй охоты в свите Тэнгри, – пожелал Кончак тому, кто был при жизни ему то союзником, то соперником. – Доброй охоты и сладкой мести!

– Могущества и удачи! – добавил Ольстин Олексич, подражая Кончаку.

– Тэнгри больше не забудет своего верного слугу, – заметил Кончак, снова усаживаясь на коня. – Достаточно и одной ошибки Бога.

Ольстин Олексич, христианин в третьем поколении, недоуменно покосился на хана. О какой ошибке Бога идет речь? И как человек может осмелиться критиковать высшие по отношению к нему силы?

– Тэнгри на время забыл о Кобяке, – пояснил Кончак, отвечая на безмолвные вопросы посла. – И из-за этого хан попал в плен и был предательски убит. Бог однажды ошибся, и теперь Кобяк будет окружен в мире духов особым вниманием.

– Бог может ошибаться? – решился переспросить Ольстин Олексич.

– Конечно, – ответил Кончак, с некоторым недоумением глядя на черниговца. – Разве прав был ваш Бог, сотворив жизнь, а затем попытавшись убить ее в водах всемирного потопа? Где-то здесь ошибка: или в сотворении мира, или в попытке его уничтожения.

Кончак не ждал ответа, успев убедиться на опыте, что среди христиан на религиозные темы любят поговорить только священнослужители, да и то не все. Хан развернул коня и поскакал в сторону видневшихся на фоне пепельного неба обледеневших стен Шарукани. Телохранители отправились за ним, и никто не удосужился пригласить следом черниговского посла.

Неужели и так не понятно, что нельзя вести переговоры на кладбище?

* * *

Побывавшему несколько лет назад в Константинополе Ольстину Олексичу дом Кончака в Шарукани напомнил загородные виллы знатных византийских патрикиев. Те же беленые стены с небольшими окошками, сонно выглядывающими из-под карнизов, открытые веранды, условно огражденные коваными решетками, даже красная черепица на покатых склонах крыши такая же. Только скрывавший детали снег показывал, что черниговец прибыл на переговоры не к ромеям, а к половецкому хану.

Византийская хитрость вошла в поговорки, но Ольстин Олексич предпочел бы терпеть змеиные улыбки ромейских вельмож, чем угождать степной прямоте хана Кончака.

Представляете, как сложно лгать, когда собеседник честен?

Но инструкции Ярослава Черниговского были точны и подробны, и Ольстин Олексич обязан был отработать все милости, которыми осыпал его хозяин.

Кончак пригласил черниговского боярина во внутренние покои своего дворца. Обычно приемы проводились в центральной зале, подражавшей в убранстве знаменитой Золотой Палате византийских басилевсов. Но для Ольстина Олексича было сделано исключение, Кончак собирался разговаривать с ним в менее официальной обстановке, предполагавшей большее доверие.

А может, он просто хотел помочь черниговскому боярину говорить не по лжи?

– Что ж, боярин, – сказал Кончак, жестом приглашая Ольстина Олексича присоединяться к трапезе, собранной молчаливыми слугами по-ромейски, на низком инкрустированном столе. – Говори, с чем тебя прислал Ярослав Черниговский.

Ольстин Олексич не первый год работал с половцами, но никак не мог привыкнуть к тому, что переговоры с ними начинались без долгих вступлений и недомолвок, как вошло в обычай в Константинополе.

– Как христианин, – осторожно начал ковуй, – князь Ярослав Всеволодич осуждает месть. Но, как мужчина и воин, он понимает твои чувства, хан… В Чернигове тоже много недовольных тем, как в Киеве поступили с плененным Кобяком, считая подобное уроном княжеской чести всего рода Рюриковичей. Особо печально, что клеймо бесчестия коснулось Ольговича, да еще старшего в роду.

Кончак молча слушал боярина, понимая, что гладко текущая речь была заготовлена еще в Чернигове и каждое слово в ней тщательно продумано и взвешено.

– Князь Ярослав, – продолжал Ольстин Олексич, – не может открыто выступить против брата и старшего князя. Надеюсь, что хан понимает это…

– Разумеется, – подтвердил Кончак.

– Но Ярослав не считает возможным препятствовать той каре, которой половцы считают нужным подвергнуть Киев. Наши сторожи получили приказ на время ослепнуть, половецкое войско может пройти в виду наших границ, не провожаемое дымами сигнальных костров.

Ольстин Олексич говорил бесстрастно, а Кончак представлял, как в черниговских хоромах князь Ярослав Всеволодич протягивает боярину лист пергамена, требуя выучить текст и донести его до хана без искажений. Уж больно неживыми были слова, сказанные ковуем.

– Господь рассудит, кто прав, – сказал Ольстин Олексич. – Князь черниговский не смеет препятствовать промыслу Божьему и будет молиться о милости к враждующим.

– Кто речь писал? – спросил, улыбнувшись, Кончак.

– Какую речь? – растерялся черниговец, не ожидавший подобного вопроса.

– Тобой сказанную, – уточнил хан, не забывая потчевать гостя и пододвигая ближе к нему блюда со снедью.

Ольстин Олексич хохотнул.

– Не понравилось?

– Отчего же? Понравилось. Красиво.

– Благодарю. Князь Ярослав будет доволен похвалой, – сказал Ольстин Олексич, попробовав антиохийское вино из серебряного кубка.

– Очень красиво, – уточнил Кончак. – Только верить в это не хочется.

Ольстин Олексич вскинул голову. На его лице мышцы на мгновение окаменели.

– Не беспокойся, боярин, – сказал Кончак. – Я знаю, что ты приехал с добром. Иначе никогда тебе не позволили бы проводить хана Кобяка в путь, ведущий в мир духов. Только вижу я, что на Руси все больше растекается яд, источаемый Византией. Ты, боярин, говорил по писаному, с пергамена, а Степь ценит, когда речь идет изнутри, от духа. Слова обдуманные не внушают доверия, правда не нуждается в осторожности.

– А это не написано ли заранее? – прищурился боярин.

– Написано, – ответил Кончак, наливая из амфоры сдобренное пряностями густое антиохийское. – Древним мудрецом из Срединной Империи.

– Вопрос можно? – поинтересовался Ольстин Олексич, и даже интонация его изменилась. Боярин вышел из роли посла и собирался провести завершение разговора просто как светский человек.

– Конечно.

Кончаку не требовалось менять маску, поскольку ее просто не было. В византийской дипломатии, которой учились на Руси, честность считалась слабостью, но половецкий хан обратил кажущийся недостаток в его противоположность. Лучший способ вызвать неуверенность у того, с кем ведешь переговоры, – заставить его нервничать; предположить, что у тебя есть петух в рукаве, способный неожиданно клюнуть в темечко. А что есть честность на переговорах, если не глупость? Верх коварства, наверное…

– Не понимаю, хан, почему ты так привязан к невзрачной посуде? Меня потчуешь на золоте и серебре, а сам ешь и пьешь из чаш, словно вымазанных в тине?

– Это очень редкий фарфор, – сказал Кончак, поднимая неглубокую зеленоватую чашечку и любуясь ею в лучах рассветного солнца. – Говорят, что глазурь на нем не выносит отравы, покрываясь от яда трещинами. Но не в этом для меня главная ценность этой посуды. Взгляни, боярин, как проста, но тем не менее изысканна форма сосудов и блюд! Они кажутся мне овеществлением степной души… Понимаешь?

Ольстин Олексич мало что понял, но согласно кивнул. Ясно было, что хан говорил от сердца, и опытный посланник не мог себе позволить вызвать неудовольствие Кончака.

– Как же ремесленник из столь далекой страны смог понять душу Степи?

– Как сказать… Знаем ли мы, кто водит рукой Творца?..

* * *

Вскоре Кончак проводил Ольстина Олексича в опочивальню. Сон давно требовал признания своих прав, боярин бодрствовал уже вторые сутки.

Проспав весь день и вечер, Ольстин Олексич прямо в постели вяло пожевал кусок холодного мяса и снова откинулся на пуховую подушку.

Ранним утром следующего дня черниговский посол засобирался домой. Небольшой отряд дружинников Ярослава Всеволодича, отправленный сопровождать Ольстина Олексича, с явным облегчением выбрался на улицу. Дружинники старались не дышать на своих коней, не переносивших запаха перегара изо рта. На выстланные медвежьими шкурами сани половцы погрузили подарки от Кончака черниговскому князю, и наконец из покрытых затейливой резьбой ворот ханского дворца появился сам боярин. Лицо ковуя помялось от долгого сна, и Ольстин Олексич растирал щеки снегом, собранным с перил лестницы.

Кончак выглядел свежим, словно не было ни ночного погребения, ни разговора после скачки в Шарукань. А ведь черниговский боярин знал, что Кончак должен был еще раз съездить к месту сожжения тела Кобяка. Наутро, после того как остыл пепел погребального костра, половцы стали насыпать могильный курган, и долг хана состоял в том, чтобы лично опрокинуть первый шлем земли в основу рукотворной горы.

Кончак был одет для верховой езды.

– Решил проводить тебя до нового кургана, – сказал Кончак. – Это самое меньшее, что я могу сделать в ответ на любезность черниговского князя, приславшего нам целое посольство.

И снова Ольстин Олексич не смог понять, посмеивается хан или он серьезен.

Утро выдалось тихое, и из-под конских копыт легко поднимались, тотчас рассыпаясь в неподвижном воздухе, облачка снежной пыли. Утоптанная дорога глушила все звуки, и небольшой отряд ехал почти бесшумно.

Там, где сутки назад горело священное пламя погребального костра, многое переменилось. Вороненым шлемом среди белых клобуков высился курган, хранивший внутри себя прах хана Кобяка. Киевские дружинники, насаженные на колья, уже умерли и окаменели на морозе, застыв с покорно склоненными головами, словно и после смерти стыдясь предательства, сотворенного Святославом Всеволодичем. Наклонившиеся друг к другу трупы казались символическими вратами в мир смерти, открытыми для успокоившейся души убитого хана.

Поодаль от места казни на деревянном остове была растянута шкура жертвенного коня, поверх которой закрепили его отрубленную голову. В утренней тишине Ольстин Олексич услышал, как перезваниваются, сталкиваясь на поднимающемся ветерке, сосульки на конской гриве – так застыли струйки крови, хлынувшей при ударе сабли хана Товлыя.

Лицом на восток на вершине кургана стояла неведомо когда высеченная из камня статуя хана Кобяка. Хан был изображен скульптором в момент перед посадкой на коня, в пластинчатом доспехе, так любимом при жизни, с изогнутой саблей и кинжалом на поясе.

Единственное, что напоминало о смерти, – это ритуальный рог в левой руке статуи. Изображение не может ожить без пищи, и хан Кобяк получил посуду, в которую теперь до бесконечности или до времени, когда ветер сотрет последние следы резца с камня, будет литься кумыс бессмертия.

Серый известняк статуи терялся на фоне низких зимних туч, и только обведенные углем глаза каменного хана выделялись, словно следя за проезжающими.

– Он долго будет провожать вас взглядом, – сказал Кончак, заметив, куда посмотрел Ольстин Олексич. – Мне же пора возвращаться. До встречи, боярин, надеюсь, что расстаемся друзьями.

Черниговский боярин поклонился, его сопровождающие отсалютовали хану копьями, и посольство двинулось по затянувшейся снегом дороге в направлении далекого Чернигова.

Кончак остался один. Усиливающийся ветер бросал в лицо хану пригоршни снега, торопя к возвращению.

Но Кончак еще долго стоял, подняв лицо к каменной статуе на вершине обледеневшего за день кургана. Мерзлая земля поблескивала, словно насыщенная самоцветами, а грубо раскрашенный идол мертвенной серостью известняка напоминал труп, побывавший в руках сирийских бальзамировщиков.

Кончак думал о чем-то, но мысли эти остались для нас неведомы.

* * *

В Шарукани Кончака ждали гости. По столпившимся у конюшен воинам хан понял, что пожаловал кто-то из диких половцев, как с некоторой долей презрения называли тех, кто держался за обычаи старины и кочевал на границах Половецкого поля. Иногда они нападали на соседние русские крепости, но в последнее время это стало небезопасно. Молодой курский князь Всеволод, почтительно прозванный половцами Буй-Тур, Большой Господин, со своими пограничниками-кметями уже не раз устраивал облавы на беспокойных соседей, и дикие половцы всерьез подумывали откочевать в более гостеприимные места.

В приемной зале Кончака ждал Гзак, провозгласивший себя ханом диких половцев. Он, как и всегда, был в шапке, закрывавшей темные волосы, говорившие о нечистоте крови. Светловолосый и голубоглазый Кончак выглядел выходцем из другого мира рядом со смуглым Гзаком, карие раскосые глаза которого выдавали тюркских предков.

– Ты опоздал на похороны и тризну, Гзак, – с порога заявил Кончак.

Фраза содержала намеренное оскорбление, и не одно. Кроме серьезного упрека в пренебрежении одним из главных обычаев, Кончак позволил себе назвать Гзака без титула.

– К нам поздно доходят вести, хан Кончак. – Гзак выделил слово «хан», но Кончак пропустил намек мимо ушей. – А гонцы не добираются вообще. Или, возможно, их и не было?

– Гонцов направили ко всем признанным ханам. – Голос Кончака был бесстрастен.

– Значит, – стараясь не давать воли гневу, сказал Гзак, – я для тебя не хан?

– Ты – вождь, – ответил хан Кончак. – Вождей избирают люди. Титул хана дается от богов, и не нам спорить с их волей.

– Я – хан! – гордо сказал Гзак. – Боги покарали бы меня за присвоение титула, не принадлежавшего мне по праву.

– Боги не должны карать за любое прегрешение. Это излишне. Ты ведь не оплодотворяешь сам всех женщин своего племени, хотя, возможно, и физическая сила позволяет, и желание тоже есть. Но, согласись, есть занятия важнее, не так ли, вождь? Возможно, так и с богами…

– Возможно, – Гзак не рискнул втягиваться в спор с Кончаком. – Но я приехал сюда не для разговора о богах. Мои подданные собрали дары хану Кобяку. Надеюсь, ты разрешишь отвезти их к кургану?

– Это мой долг. – Весь разговор Кончак простоял, опираясь плечом о дверную притолоку. Теперь же он подошел поближе к стоявшему в центре приемной залы Гзаку. – Вам немедленно будут предоставлены провожатые. Я распоряжусь, чтобы нашли и проводников, которые выведут затем тебя и твоих людей к границе ханства кратчайшим путем.

Кончак немного склонил голову, одновременно недвусмысленно указывая Гзаку рукой на открытую дверь.

Вождь диких половцев вышел, пестуя в душе месть. Кончак не пожелал даже пригласить Гзака разделить еду. Диким дали ясно понять, что они здесь нежеланные гости, которых терпят только по обязанности.

Гзаку указали его место. По мнению урожденного хана, это конюшня или хлев, но сам Гзак надеялся в будущем доказать Кончаку обратное.

Побыть в одиночестве Кончаку было пока не суждено. Не успев выпроводить одного нежеланного гостя, хан вынужден был общаться с другим.

Во внутреннем дворе дворца, засунув зябнущий нос в меховой воротник тулупа, хана Кончака ждал долговязый человек со смуглой кожей. При появлении хана человек засуетился и быстро заговорил, с заметным акцентом произнося тюркские слова.

– Прошу благосклонного внимания досточтимого хана, – торопился гость. – Да не прогневается величайший на дерзость жалкого разоренного купца!

– Слушаю тебя, купец, – сказал заинтересованный Кончак. Слуги успели доложить, что странный с виду посетитель пришел не просто просить. У купца, по его словам, было приготовлено для продажи могучее оружие, способное облегчить штурм любого города.

– Меня зовут Абдул Аль-Хазред, – частил купец. – Меня знают многие достойные люди в Тмутаракани и Суроже. У меня есть хороший товар и надежда продать его.

– Где же он, твой товар? – с недоверием в голосе спросил Кончак, начинавший уже раздражаться от частого употребления купцом слова «меня».

– Он всегда при мне, – купец несколько фамильярно, с точки зрения половецкого хана, подмигнул при ответе. – Я сам – товар!

Кончак фыркнул, демонстративно разглядывая тщедушное худое тело арабского торговца.

– Если по весу, то больше стоимости барана рассчитывать тебе не на что, – заявил хан. – Не томи загадками, показывай, что у тебя есть!

– Здесь небезопасно, – забормотал араб. – Прикажи, великий хан, указать безлюдное место, там и увидишь, на что я способен! И хорошо бы еще, – голос Аль-Хазреда обогатился просительными интонациями, – чтобы при этом присутствовало поменьше свидетелей. Я опасаюсь киевских шпионов…

– Среди половцев? – обиделся хан Кончак.

– Золото может лишить чести даже гордого степного воина, – склонился в поклоне арабский купец.

Гримаса на его лице могла означать что угодно, от кривой усмешки до выражения сострадания.

– Предположим. – Кончак провел рукой по лицу, стряхивая снежинки, запутавшиеся в вислых рыжеватых усах. – Но ответь мне сначала, что ты хочешь мне показать? Пойми, я вышел из возраста, когда тратят время и силы на погоню за пустыми обещаниями.

– Я хочу показать то, против чего бессильна любая крепость! – заносчиво заявил араб. – Ничто не спасет ее защитников – ни стены, ни доспехи! Я хочу показать тебе, великий хан, духов огня, покорных моей воле и готовых броситься в любом направлении, которое ты пожелаешь указать!

Кончак внимательно посмотрел на купца. Видно было, что араб искренне верит в то, что говорит. Но это еще не означало осуществимости обещанного. Прирученные духи огня, скажите на милость…

– Взгляни-ка! – Кончак показал на небольшой сруб в глубине двора. – Могут твои духи прямо сейчас сжечь его?

– Будет большой пожар, – неуверенно сказал Аль-Хазред.

– Вот и прекрасно, – заметил Кончак. – Погреем Тэнгри-Небо, а то он совсем замерз, бедный. Прикажи своим духам сжечь сруб, араб, и я поверю тебе! А пожар большим не получится, все на отшибе…

– Хорошо! – араб сглотнул и зашептал что-то себе под нос, часто оглядываясь на хана, словно опасаясь, не подслушает ли тот слова заклинания.

Кончак скучал. После тяжелого разговора с Гзаком – все-таки этот дикарь обнаглел сверх меры! – хан надеялся, что странный араб развлечет его, но веселья не получалось. Сложенные ковшиком ладони Аль-Хазреда покрылись инеем от пара, вырывавшегося изо рта заклинателя, и Кончаку вдруг сильно захотелось в тепло изложницы.

Иней на подставленных морозу ладонях араба поблескивал в лучах слабого зимнего солнца. Некоторые искорки были так ярки, что Кончак невольно прищурился.

Откуда свет?

Небо над Шаруканью было затянуто низкими серыми облаками, так что Аль-Хазред не мог получить свет извне. Не мог он и спрятать светильник в рукав тулупа, дым и копоть сразу же выдали бы дешевый трюк.

Откуда свет?

Он разгорался все ярче, и Кончак видел, как от араба к нему тянутся по снегу две или три тени, причудливо изгибавшиеся в отблеске сияния, вырывавшегося из сложенных ладоней заклинателя. В руках араба неведомым путем оказался небольшой шар, на котором изредка поблескивали фиолетовые искорки. Шедшее от шара свечение окрасило ладони и лицо Аль-Хазреда в сине-серый цвет, и арабский купец стал походить на выкопанный из-под снега труп.

Шар оторвался от своей опоры и поднялся в морозный воздух, словно был невесомым. Но все же какой-то массой он обладал и вскоре стал клониться книзу, а затем тихо лег в снег у ног Аль-Хазреда.

Араб наклонился и подтолкнул шар, напоминая Кончаку ребенка, вышедшего во двор для того, чтобы слепить снежную бабу. Шар легко покатился в сторону деревянного сруба, не оставляя за собой следов. Хана заинтересовало даже не то, что шар был так легок и не проминал только что выпавший снег. Непонятно было другое. Кончак был готов поклясться, что температура шара достаточно высока для того, чтобы растопить хотя бы верхний слой снегового покрова. Но оказалось, что идущий от шара свет был холодным и безвредным для молодых снежинок.

Шар быстро докатился до стены сруба, ударился об нее и рассыпался на множество искр, на мгновение осветивших потемневшее дерево и угасших.

– Это все? – разочарованно спросил Кончак. Признаться, он уже настроился на невиданное до этого зрелище.

– Это только начало, – ответил Аль-Хазред, не отрывая взгляд от сарая.

Это действительно было только начало.

Как-то сразу, без знака или звука, начал таять снег на месте, где рассыпался фиолетовый шар. По бесстыдно обнажившейся земле потекли ручейки, вызывая оторопь у сильного мороза, от которого потрескивали бревна ханского дворца. С покатой крыши сруба зачастила капель, подпитывая влагой и без того раскисшую землю.

Серые бревна зашевелились, будто постройка, просыпаясь после зимнего сна, потягивалась в истоме. Кончаку показалось, что его глаза перестали четко различать предметы, блестевшая даже в зимних сумерках наледь на срубе потускнела, словно за миг на стене выросли мох или паутина.

Глаза не подвели хана, ошибся мозг, неправильно оценивший увиденное. Не мох и не паутина, пепел шевелился на стене сарая.

Подул слабый ветер, и сруб исчез. На том месте, где только что стояла добротная постройка из толстых бревен, темнела плешь лишенной снега земли, на глазах покрывавшаяся коркой льда. И лишь небольшая взвесь из крохотных частиц пепла напоминала о том, что только что здесь было.

– Интересно, – сказал Кончак. – Я готов купить твой товар, купец. Давай обговорим цену.

Нас не должны удивлять равнодушие и прагматизм, с которыми Кончак воспринял чудо, произошедшее на его глазах. Чудом в то время считали только то, что заведомо совершалось волей сверхъестественных существ. Кончак же видел только действия арабского купца, хотя тот и утверждал, что ему помогали духи…

Но мало ли что и когда мы говорим, особенно если чувствуем близкую поживу?

– Назови цену, купец, – повторил Кончак, тормоша еще не вышедшего из магического транса Аль-Хазреда.

– Ты позволишь мне забрать из покоев киевского князя все, что я смогу вынести.

Аль-Хазред на этот раз постарался не упоминать пресловутый «Некрономикон». Какое-то чувство подсказывало арабу, что частое упоминание этой книги может привлечь к ней совсем не нужное внимание.

– Неплохо. – Кончак с некоторым уважением оглядел купца. – Гривен сто ты при желании утащишь, а этого хватит и на веселую зрелость, и на спокойную старость. Видит Небо, неплохо! Но я готов пойти на сделку, если твои духи смогут расчистить дорогу моим воинам через киевские стены.

– Они смогут, – заверил Аль-Хазред, искривив лицо в гримасе то ли улыбки, то ли сильной боли. – Но – не посчитай себя оскорбленным, величайший из ханов! – я хотел бы получить документ о сделке. Сожалею, но на Руси меня отучили верить на слово.

– Здесь не Русь. Тем не менее я признаю справедливость твоей просьбы. Иди в приемную, я распоряжусь, чтобы приготовили пергамен.

– Не стоит торопиться, великий хан, – склонился в поклоне Абдул Аль-Хазред. – Пока, – араб выделил это слово, – пока мне достаточно и обещания. Теперь же я должен покинуть твой город, для этого, поверь, есть серьезные причины. Но к началу похода на Киев я вернусь, тогда и уладим все формальности.

– Как ты узнаешь о начале похода? – насторожился Кончак.

Аль-Хазред взмахнул рукой, словно отмахнувшись от чего-то невидимого.

– Кроме духов огня, – сказал он, – есть и духи воздуха. Они слышат все на свете. И они болтливы…

На мгновение Кончак увидел, как у скрывавшегося в высоком меховом воротнике правого уха арабского торговца появились огромные, в руку человека, шевелящиеся губы, и тотчас видение исчезло. Хан так и не понял, было ли это реальностью или мороком.

– Договорились, – решил Кончак. – Я предупрежу охрану, чтобы тебя пропустили ко мне в тот же час, как только ты появишься в расположении войска.

– Хорошо бы так, – заметил Аль-Хазред. – А то я три дня добиваюсь у дворцовой челяди встречи с тобой.

Часто кланяясь, араб задом попятился в сторону конюшен. Кончак вдруг снова почувствовал холод и, быстро повернувшись, заспешил во дворец, к теплу.

Сделка, заключенная им, была странной, но, с точки зрения Кончака, необычного в ней было не больше, чем в поведении Святослава Киевского, приказавшего убить пленника.

В то время как хан Кончак уже грелся у очага, Абдул Аль-Хазред ехал на жеребце, отдохнувшем за три дня, проведенных в шаруканских конюшнях. Его путь шел на юг, к купеческим факториям на берегу Меотиды. Выйти на южную дорогу можно было только в одном месте, где грузинские фортификаторы оставили проход в засеках, хранивших столицу Кончака от неожиданного нападения соседей. Давно известно, что лучшая гарантия дружбы в Степи – мощная оборона и мобильное войско.

Узкая дорога была пустынна. На таком морозе половцы предпочитали отсиживаться дома, греться у огня и приглядывать за скотом. Срубленные на высоте конской груди деревья, верхнюю часть которых так и оставили лежать на высоких пнях, были покрыты снегом и казались крышами заброшенных землянок, словно мороз или враг заставили вдруг тысячи людей покинуть насиженные места.

Дорога резко свернула влево, и Аль-Хазред увидел нескольких всадников. Их копья недвусмысленно были направлены на арабского торговца. Сзади тоже послышалось лошадиное фырканье, и со стороны засеки выехали еще несколько человек. Аль-Хазред пожалел, что невнимательно смотрел по сторонам: на глубоком снегу невозможно хорошо спрятать следы засады.

– Далеко собрался, Аль-Хазред? – спросил один из всадников, видимо вожак.

Арабу очень не понравилось, что его назвали по имени. В этом случае вероятность простого ограбления сводилась практически к нулю. Нежданным попутчикам были нужны не деньги, а нечто иное.

Абдул Аль-Хазред открыл рот, чтобы ответить, но в это же время щелкнула тетива лука, и стрела сбила в снег шапку торговца.

– Ни одного слова! – предостерег вожак. – Среди нас нет колдунов, но вот хороших стрелков хватает, учти это, араб! И ни одного жеста!

Упавшие сверху арканные петли надежно запеленали арабского купца. Кто-то, подъехав сзади, заткнул в рот Аль-Хазреда сложенную в несколько слоев тряпку и закрепил ее плотной повязкой, стянутой узлом на затылке.

А вот о шапке, сбитой стрелой, нападавшие не побеспокоились, и она осталась лежать в снегу.

* * *

От Царьграда к Киеву не плывут, идут бечевой, утирая пот и поминая недобрым словом кораблестроителя, подобравшего злодейским образом самые тяжелые доски для лениво отгоняющего волны встречного течения струга.

Проще зимой, когда лед превращает реки в санные пути и купеческие караваны, растянувшись на несколько полетов стрелы, гонят весь световой день от одного постоялого двора к другому.

Начало 1185 года от Рождества Христова, хотя такого летосчисления тогда еще и не было на Руси, выдалось таким морозным, что даже непокорный в обычные годы Днепр сдался и позволил заключить себя в ледяную кору, по которой проложили санный путь особо рисковые торговцы. По этому пути, оставляя за собой низкий шлейф поднятого полозьями снега, мчался небольшой купеческий караван. Он уже поравнялся с Михайловским собором Выдубиецкого монастыря, поставленным, по преданию, на том самом месте, где «выдыбал», выбрался из воды идол Перуна, сброшенный в воды Днепра повелением князя Владимира Красно Солнышко, решившего предать собственных богов в угоду политическому союзу с могущественным соседом – Византией. О судьбе идола рассказывали разное. Кто говорил, что баграми его столкнули обратно в реку и после специально назначенные князем люди гнали его до проклятого острова Хортица, языческого капища, где одни купцы благодарили русских богов за то, что те позволили живыми и нетронутыми пройти владения киевского князя, а другие – молили о милости на этом опасном пути. Кто нашептывал, что Перун сам ушел в другие земли, не желая более видеть народ, предавший старого господина. Находились и такие, кто рассказывал, будто идол Перуна схоронился выше, в пещерах, где вскоре основали монастырь святые Антоний и Феодосий. И до сих пор случается, что добровольно замуровавшие себя в пещерах схимники видели явление бесовское, прячущегося от гнева Божьего в земных глубинах языческого кумира.

Сам Киево-Печерский монастырь выступил на пути купцов неожиданно, когда после крутого изгиба Днепра караван вынесло прямо к преграждающему путь мысу, где темнели деревянные шатры стенных забрал и башен, охранявших покой и благочестивые раздумья монахов. Несмотря на мороз, за проймами бойниц поблескивали шлемы и доспехи монастырской стражи, ибо сказано: «Не мир я принес, но меч». Это верно, коли не хочешь, чтобы тебе грозили мечом, сам готовь клинок подлиннее. Княжеские усобицы и набеги кочевников сделали киевских монахов не меньшими знатоками воинского искусства, чем дружинников в пограничных крепостях и на заставах.

Ворота в город закрывали с закатом, и купцы спешили, чтобы не пришлось ночевать в пригородных харчевнях. В последние годы на постоялых дворах пошаливали, а по весне из Днепра вылавливали все больше неопознанных, раздетых донага трупов с перерезанными глотками. Кормить рыб – занятие, безусловно, гуманное, но служить кормом купцам отчего-то не хотелось.

Связка мехов, перекочевавшая в руки начальника караула, сделала приворотную стражу несколько любезнее, чем обычно. Лениво ткнув древком копья в несколько мешков, набросанных в сани, один из сторожей махнул рукой, показывая, что можно проезжать.

И купцы, пугая разбойничьим присвистом замешкавшихся на улицах прохожих, не замедлили воспользоваться приглашением. Только вот никому не пришло на ум спросить у сидевшего в одном из мешков Абдула Аль-Хазреда о его желании вновь увидеть мать городов русских, как по причине плохого владения русским языком назвал свою новую столицу, завоеванную у конунга Аскольда, ярл Хельги, больше известный нам по летописям как Вещий Олег.

Аль-Хазред, извиваясь в искусно наложенных путах, старался гнать воспоминание об обещании, данном несколько лет назад тысяцким Лазарем, отправить купца, если он осмелится вернуться в Киев, на крюк скотобойни. Надежда была, правда, не на забывчивость Лазаря, а на то, что тысяцкого нет в городе.

Так Аль-Хазред попал в Киев, но не среди победителей, как рассчитывал после переговоров с Кончаком, а пленником неведомых врагов. Но араб был жив, и судьба могла еще прихотливо сменить настроение. Аль-Хазред верил в судьбу.

Кисмет, как говорится.

Постоялый двор, где остановились купцы на ночлег, не отличался особыми удобствами. Однако толстые стены надежно ограждали от незваных гостей снаружи, а гулкий лай сторожевых собак, доносившийся с псарни, внушал надежду на безмятежный, насколько это вообще возможно с набитой калитой в чужом городе, отдых и сон.

Юркий сынишка хозяина провел купцов в помещение, где их уже ждал горячий ужин. Брошенные на лавку под присмотр слуг шубы вскоре наполнили харчевню запахом прелого меха и влажной кожи. Но еще сильнее был пряный дух, шедший от огромных братин с дымившимся медовым напитком и гордо выпятившихся деревянных подносов, на которых лежали крупно распластованные куски мяса.

– Угодил, хозяин!

– Если и ночлег будет под стать ужину – наградим, как басилевса!

Купцы шумно высказывали свое одобрение, не забывая расправляться с яствами, стоящими на столе. Содержимое братин оказалось частью на полу, но в основном в объемистых животах торговцев. На крепких зубах протестующе захрустели мозговые кости.

Втайне от содержателя постоялого двора Аль-Хазред был извлечен из мешка и отправлен в комнату для слуг. Один из похитителей, молчавший всю дорогу, так что араб подумал было, что он немой, вынул кляп и начал кормить Аль-Хазреда с рук, как младенца или немощного. Развязывая стягивавшую кляп повязку, похититель сказал на приличном арабском:

– Ешь тихо, торговец! Мне отданы распоряжения зарезать тебя при первом же звуке, и видит Христос, я исполню приказ!

Аль-Хазред хотел спросить, чем вызваны такие предосторожности, но разумно рассудил, что любопытство неуместно в такой ситуации, и промолчал.

Похититель торопился. Араб не успевал прожевать жесткий хлеб и давился застрявшими в глотке кусками, но связанные за спиной руки не позволяли даже жестом показать недовольство. Да и не ясно, прислушался бы страж к желаниям своего пленника.

Протянутая к губам Аль-Хазреда вода в глиняной чашке наполовину выплеснулась ему в лицо, а стекавшие по свалявшейся бороде капли намочили ворот зипуна. Все же часть воды попала по назначению, и арабский торговец понял, как все это время ему хотелось пить.

Его привезли в Киев. Его оставили в живых. Его накормили.

Зачем?

Аль-Хазред надеялся получить ответы после ночлега.

* * *

Жизнь любого средневекового города, и Киев здесь не исключение, зависела от солнечного света. С наступлением сумерек жители стремились в свои дома, а приезжие – на постоялые дворы, под защиту стен и заборов. Вечерние, более того, ночные гости – редкость, и ничего удивительного здесь не было. Должно случиться нечто особенное, чтобы человек решился рисковать жизнью ради разговора или встречи.

Тем необычней было появление на постоялом дворе двоих посетителей. Хозяин двора на всякий случай оглаживал и без того до блеска отполированное ладонями топорище, с некоторой опаской разглядывая новых гостей.

Один из них явно был телохранителем. Толстый шерстяной плащ не сковывал движений сильного тела.

Лица человека, которого сопровождал телохранитель, было невозможно разглядеть. Высокая шапка, по краю отороченная мехом, низко надвинута на лоб, так что скрывала глаза незнакомца. Нижняя часть лица этого человека утонула в богатом воротнике расшитой прихотливыми узорами шубы.

– Неласково встречаешь, хозяин, – заметил телохранитель, переминаясь с ноги на ногу. – В сенях гостей не держат!

– Все гости уже собрались, – угрюмо ответил владелец постоялого двора. – Добрым людям время дома сидеть, а не беспокоить моих постояльцев.

– Ужели не приглянулись? – с усмешкой спросил второй незнакомец.

– Чтобы приглянуться, – осторожно ответил хозяин, – не лишним будет хоть лицо показать…

– Лицо, говоришь? – продолжал веселиться незнакомец. – Вот это как раз лишнее. У нас кое-что получше есть!

Незнакомец запустил руку под шубу. Хозяин насторожился.

– Не балуй! – предупредил он, вытягивая перед собой топор. – Сейчас людей крикну!

– Людей? Люди – тоже лишнее, – произнес незнакомец и вытащил блеснувший в отраженном снегом свете металлический предмет. Хозяин с облегчением увидел, что это не оружие.

– Взгляни поближе, – предложил незнакомец.

На руке хозяина постоялого двора лежал увесистый золотой кругляш. На первый взгляд показалось, что это оберег-змеевик, который многие богатые киевляне предпочитали носить вместо так и не прижившегося пока на Руси христианского креста. Но когда хозяин, продолжая с недоверием глядеть на незваных гостей, отступил два шага к висевшей над входом под защитой сенного настила масляной лампе, то понял, что ошибся.

Перед ним была личная печать Святослава Всеволодича, и только один человек мог осмелиться носить ее, не опасаясь княжеской кары. Это был ближний боярин киевского князя, полководец и дипломат Роман Нездилович.

Рука боярина сняла с ладони хозяина гостиницы золотой слиток, и по виду Романа Нездиловича было видно, что он не привык надолго расставаться с этой вещью.

– Узнал, хозяин?

– Да, господин… – хозяин пресекся, заметив недвусмысленный жест телохранителя.

– Не нужно имен, – пожелал боярин. – Стены имеют уши, и их не всегда можно заткнуть или отсечь. Скажи лучше, прибыли ли к тебе сегодня черниговские купцы?

– Да, господин. Как раз в то время, когда запирают городские ворота. Сейчас они ужинают, а моя жена готовит им наверху ночлег… Что-то не так, господин?..

– Не нужно вопросов, хозяин…

Казалось, потребности боярина были сведены к минимуму. Не желал Роман Нездилович ничего, кроме ответов на вопросы, четко поставленные им, но не ему.

– Можешь показать их мне, но только так, чтобы никто не заметил? – спросил боярин.

– Постараюсь. Да что же я вас все время в сенях держу, вот невежа! Вот сюда проходите, здесь стена теплая, с другой стороны печь топится.

Телохранитель не заставил себя ждать, но боярин не желал терять времени даром.

– Веди к купцам, хозяин, не тяни время!

– Конечно, – угодливо закивал тот.

Кроме широкого коридора, по которому в харчевню проходили желавшие поесть гости, был еще один, для прислуги. По нему и провел боярина хозяин постоялого двора.

Двери между коридором и харчевней не было, она мешала сновавшим с тяжелыми подносами и кувшинами слугам. Только легкая занавесь отделяла поэтому боярина от пировавших купцов.

– Хозяин, – шепотом подозвал Роман Нездилович. – Взгляни-ка на того купца, у которого серый кафтан с синими птицами по рукавам. Видишь?

Тот боялся вымолвить слово, лишь усердно замотал головой.

– Подойди к нему и тихо, чтобы не слышали другие, скажи: «Привет от Романа!» Когда купец кивнет, скажи еще, что ждать его будут у сеней, пускай идет немедля. Все понял?

Трактирщик мотал головой так отчаянно, что Роман Нездилович не на шутку забеспокоился, как бы не оборвалась шея от непосильной нагрузки.

Прячась за нехитрой матерчатой преградой, боярин наблюдал за тем, как трактирщик прошел к купцу, одетому в серый кафтан, и зашептал ему что-то в ухо. Боярин с одобрением заметил, что хозяин постоялого двора перед этим забрал у одного из слуг кувшин с вином и обставил свое появление просто как дань уважения щедрым гостям. Роман Нездилович увидел, как купец кивнул, и понял, что послание передано. Темным коридором боярин отправился обратно, где, прислонившись к теплой стене, его ждал телохранитель.

Вскоре туда же подошел купец, сопровождаемый услужливым трактирщиком. В его руках Роман Нездилович заметил шубу, купец был готов к путешествию по темным ночным улицам Киева.

Уже в санях, ожидавших во дворе перед крепкими выездными воротами, купец и боярин обменялись первыми словами.

– Здрав будь, боярин Роман Нездилович, – сказал черниговский купец.

– Здрав будь и ты, боярин Ольстин Олексич, – по обыкновению усмехаясь, ответил на приветствие приближенный киевского князя.


Князь Святослав Киевский не спал, ожидая позднего гостя. Роман Нездилович провел мнимого купца через стражу. Черниговский боярин прятал лицо в подбитом мехом плаще, явно не желая быть узнанным даже по случайности.

Перед дверями в княжеские покои Роман Нездилович оставил Ольстина Олексича на несколько минут в одиночестве, отправившись доложить о визите. Вскоре двери снова открылись, и боярин увидел киевского князя.

– Здрав будь, боярин, – первым заговорил Святослав. – Необычно ты появился, это нуждается в достойном объяснении. Я жду его.

– Слава тебе, князь киевский! – по дипломатическому протоколу напыщенно ответил Ольстин Олексич. – Бог тебе в помощь! Брат твой, князь Ярослав Черниговский, шлет тебе поклон и заверения в искренней дружбе и союзе.

– Достойные слова, – одобрил Святослав Киевский. – Но не понимаю, почему они нуждаются в такой секретности?!

– Церковь учит, что благие дела не требуют громогласия. Кроме того, есть обстоятельства, когда добрый поступок может навредить тому, кто его совершает. Отсюда и просьба о сохранении этого разговора в тайне. Мой князь не хотел бы, чтобы стало известно о нашей помощи Киеву.

– Слышу слова, но помощи пока не вижу. А ты, боярин Роман?

Роман Нездилович, улыбаясь, развел руками:

– Слова сами по себе могут быть помощью. Особенно если в них откровение. Не буду тянуть время, князь Святослав. Дозволь сказать то, что приказал передать мой господин!

– Говори.

– Не секрет, что половецкий хан Кончак готовит большой поход на Киев, желая отомстить за предательскую, с его точки зрения, гибель в плену хана Кобяка.

– Не секрет, – эхом откликнулся Святослав Киевский.

– Мне удалось найти предлог, чтобы самому убедиться в серьезности намерений Кончака. И несколько дней назад я беседовал с ним в Шарукани, после того как прах Кобяка был захоронен в кургане рядом с предками Кончака.

– И что же?..

В голосе Святослава слышалось безразличие, но Ольстин Олексич знал, что смог привлечь внимание киевского князя.

– Кончак не хочет ждать лета, чтобы идти в поход. Половцы двинутся на Киев уже в конце зимы!

– Невероятно! Безумие идти в поход на ослабленных после зимы конях!

Это вступил в разговор Роман Нездилович, тотчас стушевавшийся под взглядом своего князя. Было неприлично высказаться без позволения и вперед господина, кроме того, эмоции вообще неуместны при переговорах, когда каждая из сторон считает свою выгоду и старается сыграть на чужих ошибках.

– Боярин Роман прав, – постарался исправить ошибку своего приближенного князь Святослав. – С трудом верится, что Кончак настолько обезумел, чтобы поставить себя в такие невыгодные условия. Наши кони, получающие всю зиму отборный овес и хорошо просушенное сено, куда сильнее половецких. Кроме того, войску Кончака предстоит сражаться на чужой территории, где нам окажет помощь любая крепость, а половцы не могут пробиться даже через частокол, окружающий окольную часть городов.

– Так было раньше. Я своими глазами видел у Кончака тяжелые осадные машины, способные разрушить не только частокол посада, но и стены киевского детинца. Угроза сильна, великий князь, и мой господин призывает к бдительности и осторожности.

– Черниговский князь хочет помощи?

– Нет. Кончак дал ясно понять, что его интересуют только Переяславль и Киев. И Ярослав Всеволодич сильно рискует, предупреждая вас, киевлян, об угрозе. Узнав об этом, половцы могут повернуть и на наши земли.

– Что ж… Передай князю Ярославу мою благодарность. Скажи, что я ценю то, что он сделал, хотя не могу понять, почему в такое время вижу перед собой тайного посла, а не черниговскую дружину.

– Возможно, разговор с еще одним собеседником сможет развеять недоумение великого князя?..

– Стоит ли твой человек, боярин, того, чтобы я не спал полночи?

– Я уверен в этом, иначе не осмелился бы затягивать разговор.

– Вели звать!

Ольстин Олексич вышел из княжеских покоев, чтобы отдать необходимые распоряжения. Князь Святослав и боярин Роман обменялись недоуменными взглядами.

– Не понимаю, – признался боярин. – Я привез только черниговского ковуя.

– Может, речь идет об одном из наших людей? – предположил князь.

– Сомневаюсь, великий князь. За Ольстином Олексичем постоянно следили. Он не общался ни с кем в княжеских палатах.

Позолоченные двери распахнулись, и, сопровождаемые черниговским боярином, вошли два гридня, с явной натугой несшие большой грязноватый мешок. Его с глухим стуком бросили на покрытый глазурованной плиткой пол, и гридни с поклоном удалились.

Мешок шевелился. Внутри него явно находилось живое существо.

– Медвежонок? – с интересом спросил Роман Нездилович, снова опередив своего князя.

– Человек, – ответил Ольстин Олексич и развязал веревку, стягивавшую горловину мешка.

В полутемных княжеских покоях Абдул Аль-Хазред выглядел подобно монаху-пустыннику. Мятый темный халат легко можно было спутать с рясой, а всклокоченные волосы и изможденное лицо, на котором выделялись только большие птичьи глаза и тонкая змеиная бородка, вполне могли послужить источником вдохновения греческого или русского иконописца.

Ольстин Олексич положил правую руку на плечо араба, заставив того встать на колени перед киевским князем. Затем он быстро распутал узлы, крепившие путы, которые стягивали за спиной руки Аль-Хазреда, и вытянул из его рта несвежий кляп.

– Это, великий князь, тоже оружие Кончака, – сказал Ольстин Олексич. – И, как мне показалось, опаснее любого камнемета. А теперь он готов служить Киеву…

– Этот человек? – с недоверием спросил князь Святослав, неспешно обходя коленопреклоненного араба. – Он так убог! Неужели это ничтожество может внушать страх? Мне казалось, что черниговского ковуя не так просто напугать.

– Ковуи – лучшие воины Чернигова! – не без гордости сказал Ольстин Олексич. – И мы не боимся войны! Но есть вещи, которые сильнее боевого искусства, и этот поганец владеет ими.

Напомню между делом, что первоначальное значение слова «поганец» – язычник, и предлагаю вернуться к Ольстину Олексичу.

– Это колдун, – продолжал тот, – и моим людям пришлось на весь путь до Киева заткнуть ему глотку кляпом, чтобы он не смог произнести ни слова. Есть заклятия, от которых нет спасения, и это, на мой взгляд, истина, которую стоит уважать.

– Что он пообещал Кончаку?

– Управляемый огонь.

– Византийский секрет? Тот огонь, что сжег когда-то ладьи конунга Ингвара?

– Если бы так! Ромеи владеют детской игрушкой по сравнению со способностями этого колдуна!

– Ты узнал состав его огня? Мы сможем сами делать его?

– Боюсь, о величайший среди великих, – раздался скрипучий голос Аль-Хазреда, – что достойнейший боярин так и не смог объяснить главного. Я, и только я, способен зажечь огонь смерти и управлять слугами Великого Ктугху, Того-Кто-Огонь.

– Ты знаешь наш язык?

Князь Святослав посмотрел в лицо Аль-Хазреду и замолчал, вспоминая.

– Я видел тебя раньше, колдун?

– Скорее нет, чем да, о светоч среди христиан. Просто для вашего народа мы, правоверные, все кажемся на одно лицо, хотя это и является прискорбным заблуждением…

– Может, так и есть, колдун. Объясни мне тогда, если уж ты владеешь нашим языком, что это за огонь смерти, о котором так странно говорили боярин и ты?

– Рассказать сложно… Видел ли ты, о великий, шаровую молнию? Если да, то она в наибольшей мере похожа на появление слуг Ктугху. Я могу их призвать, и Путешественник Звезд Итаква, Тот-У-Кого-Есть-И-Нет-Тела, донесет огонь смерти в любое место, куда укажет ему мое слово.

– Ты безумен, араб!

Князь Святослав не знал, на кого ему надо больше гневаться, на Ольстина Олексича, притащившего посреди ночи сумасшедшего, или на себя, сразу не прекратившего этот разговор. Годы брали свое, и престарелый князь не мог уже, как раньше, не спать сутками. Отяжелевшие веки сами собой сползали на глаза, и странные имена, названные арабом, напоминали отчего-то волшебные сказки, которые рассказывала многие годы назад юному княжичу Святославу толстая, как надутая воловья шкура, няня.

– Надеюсь, нет, – араб не собирался соглашаться с князем. – Кончак мне тоже не поверил, но все разъяснилось, как только я показал свое умение.

– Ты готов доказать свои слова?

– Хоть сейчас, великий господин!

Святослав поднял засов и раскрыл ставни на одном из окон. В княжеские покои с улицы ворвались мороз и мелкий снег. Белые крупинки, столкнувшись с горячим воздухом, плывущим по потолку от печки, таяли и высыхали, не долетая до пола.

– Боярин Роман, – подозвал князь Святослав. – Не твои ли сани стоят у меня во дворе?

– Мои, – согласился Роман Нездилович, выглянув наружу.

– Не продашь?

– Забирай так, великий князь. Грех скаредничать, имея от тебя столько милостей!

– Сани заберу, но, не обессудь, расплачусь за них. Эй, как там тебя?!.

– Аль-Хазред, ваша милость, – поклонился араб.

– Аль-Хазред, – повторил князь. – Нет, мне положительно знаком этот поганец, только не помню – откуда! Иди сюда, Аль-Хазред!

Араб осторожно подошел поближе, выглянув в окно из-за спины князя Святослава.

– Видишь сани?

– Да, о великий!

– Сжечь сможешь?

– Сейчас? Возможно, господин решит перенести опыт на утро, чтобы не тревожить обитателей хором?.. Неожиданный пожар может вызвать определенное беспокойство, да простит меня великий князь за дерзкие мысли.

– Меня интересует прежде всего собственное состояние, колдун! Полночи я слышу только слова и хочу удостовериться, что мне не морочат голову!

– Как пожелает великий господин… Не угодно ли будет только дать возможность недостойному арабу подойти поближе к окну?

Князь и бояре отошли от распахнутых ставень, и Аль-Хазред встал у оконного проема. На спутанные волосы араба падала снежная крошка, покрывая темные пряди горестной сединой. Колдун зябко поежился и зашептал себе под нос что-то непонятное. Ольстин Олексич пытался подслушать, но вскоре оставил это занятие, так и не разгадав, на каком языке заговорил араб.

Аль-Хазред держал руки ладонями вверх на уровне груди. Князь Святослав заметил, что снежинки не долетают до ладоней араба, тая на высоте двух пядей от них. Ладони приобрели багровый цвет, словно отмерзли в мгновение на зимнем ночном ветру.

Над ладонями Аль-Хазреда начал светиться воздух. Золотистые искорки появились невесть откуда и закружились над вытянутыми вперед руками. Князь прищурил глаза и разглядел, что искорки на самом деле были крошечными, ростом не больше человеческого ногтя, человечками, отплясывавшими в морозном воздухе веселый танец. Пляска воистину была зажигательной, на рукавах халата Аль-Хазреда стали плавиться золотые нити.

Непостижимым образом число человечков постоянно возрастало, и вскоре над ладонями Аль-Хазреда кружился большой хоровод. Огненные карлики не знали понятия верха или низа, и хоровод принял не привычную на земле с ее притяжением форму кольца, а подобие сферы, несколько сплюснутой на экваторе.

Из глубины покоев, с той стороны, где неясно поблескивали позолоченные двери, потянуло холодом. Казалось, что в княжеских хоромах разгулялся сквозняк. Но гулял он на редкость деликатно, осторожно огибая слабые язычки пламени, из последних сил державшиеся за пропитанные маслом фитили светильников.

Ветер боком обошел князя Святослава, ощутимо ударив в лица бояр, так что у Ольстина Олексича выступили слезы на глазах. Ковуй смахнул нежданную влагу с ресниц, удивляясь, как посветлело в покоях.

Новым источником света стала призрачная рука, выросшая у рыжего шара, вращавшегося над ладонями арабского колдуна. Рука была живой, ее пальцы шевелились, пытаясь схватить сплетенных в воздушный хоровод огненных карликов. И она не могла принадлежать не только человеку, но и какому-либо животному, известному на Руси. На ней росло четыре пальца, два сверху и два снизу, соединяясь на манер рачьих клешней. Пальцы заканчивались треугольными когтями, отливавшими в свете воздушного хоровода темным глянцем.

Когти хищно впились в оболочку огненной сферы, сминая ряды золотистых карликов, и пальцы висевшей в воздухе дымчатой руки чудовища вывернулись, швырнув горящий шар наружу из окна.

Затем пальцы втянулись внутрь ладони, словно черви в землю после дождя, и сама рука сложилась сама в себя, растворившись в небытии, откуда и пришла незадолго до этого, вызванная в явь заклинаниями, творимыми Аль-Хазредом на неведомом языке.

А на дворе перед хоромами киевского князя занималось зарево пожара. Забывший о сне, усталости и возрасте князь Святослав с недоумением и тревогой смотрел на пожиравший сани огонь. Пламя тянулось кверху, и низкое гудение сопровождало пожар. Хватило нескольких минут, чтобы саней не стало, на их месте ветер крутил сажу, укрывая ею белую накидку снега на утрамбованной полозьями дороге к сеням.

– Я всегда считал сказкой историю о княгине Ольге, сжегшей в отместку за мужа город Искоростень. Теперь начинаю верить в ее истинность, – задумчиво произнес Святослав. – Скажи мне, араб, ты действительно желаешь служить мне, а не Кончаку?

– Вопрос в цене, – нерешительно сказал Аль-Хазред, уставившись в глазурованные плитки пола.

– Назови свою, тогда и решим.

– И не забывай, с кем собираешься торговаться! – зашипел Ольстин Олексич.

– Киевский князь не торгуется, – поправил боярин Роман.

Ольстин Олексич подумал, что Роман Нездилович не так прост, как кажется. Злопамятство – качество, необходимое для человека во власти. Зло забывать нельзя, а то рискуешь навлечь на себя еще большие напасти. Роман Нездилович не простил Ольстину Олексичу того, что на переговорах чувства возобладали над невозмутимостью. И нашел возможность нанести ответный удар.

– Мне нужна одна вещь из княжеского имущества, – вкрадчиво сказал Аль-Хазред. – И еще мне нужны письменные гарантии, что князь Святослав отдаст ее. За это я готов перейти на службу Киеву во время войны с половцами.

– А какие гарантии ты можешь дать мне?

– Здравый смысл. От Кончака я потребовал то же самое, но при осаде, особенно если половцы будут вынуждены прибегнуть к моим услугам, в городе неизбежен пожар. Кто даст ответ, не сгорит ли в нем то, что мне нужно? В случае же твоей, великий князь, победы, я могу быть уверен, что она целой и невредимой перейдет в мои руки… Если, конечно, на то будет воля несравненного правителя.

Ольстин Олексич отметил про себя, как при последних словах араб вспомнил о роли, которую играл, и с сугубо делового тона перешел на униженный шепот.

«Да тут собрались отменные хитрецы!» – обрадовано решил Ольстин Олексич, любивший хорошую интригу больше всего на свете. Перед Черниговом открывался ряд заманчивых перспектив, и их стоило обстоятельно обдумать на досуге.

– Так слушай мою волю, – величаво сказал Аль-Хазреду киевский князь Святослав Всеволодич.

* * *

В конце февраля морозы неожиданно сменились оттепелью. Снег осел и покрылся твердой ледяной коркой, сильно затруднявшей путь и без того ослабленным за голодную зиму половецким коням и быкам. Сани, на которых везли тяжелые осадные машины, пришлось вытащить на берег, так как по речному льду стало небезопасно передвигаться.

На берегу небольшой реки Хорол раскинулся лагерь Кончака.

Сам хан только что слез с коня и подошел к покрытым инеем катапультам и баллистам, вокруг которых хлопотала прислуга.

– Способны ли они еще стрелять? – недоверчиво спросил хан, осматривая затвердевшие канаты и кожаные ремни на осадных машинах.

Подошедший толмач залопотал по-арабски, переводя сказанное инженеру Инанчу. Желтолицый и узкоглазый кидань закивал в ответ, и колокольчики, пришитые к конической шапке строителя, мелодично звенели, сопровождая негромкий голос Инанча.

– Он говорит, – бормотал толмач, стараясь успевать за скороговоркой инженера, – что машины не пострадали ни от мороза, ни от оттепели. Прислуга у машин вовремя ослабила канаты и ремни, и ущерба не случилось. Он утверждает, что понадобится не больше дня, чтобы отладить осадные машины и пустить их в дело.

– Хорошо.

– Он говорит также, – продолжил переводчик, – что машины лучше увезти из низины. Влага вредит деревянным частям, он опасается, что их может перекосить. Кроме того, есть угроза для канатов. Отсырев, они начнут гнить и подведут в самый неподходящий момент.

Кончак поставил лагерь в низине Хорола, спасаясь от колючего февральского ветра. Смешанный лес, забравшийся на береговые склоны, был вполне надежной защитой от него, и походные юрты позволяли половцам большую часть времени проводить в тепле. Для лошадей и тяглового скота соорудили импровизированные навесы из лапника, из-под которых доносилось чавканье дождавшихся сена животных.

– Тот холм подойдет? – спросил Кончак, указывая черенком плети на поросшее редколесьем возвышение рядом с лагерем.

Переводчик затараторил по-арабски, и хан увидел, что инженер Инанч снова закивал, распространяя вокруг себя звон колокольчиков.

– Проследи, – приказал Кончак одному из сыновей, сопровождавших его в походе. Юноша взлетел в седло и ускакал к погонщикам. Вскоре в сани уже впрягали меланхоличных волов, для которых вся жизнь заключалась в перевозке тяжестей. Выражение на мордах животных позволяло предположить, что волы были горды выпавшей им миссией, не представляя себе иной участи.

Сани с закрепленными на них осадными машинами тяжело потянулись вверх по склону прибрежного холма. Кончак проводил их взглядом и повернулся к свите.

– Где араб? – спросил он.

– Я здесь, о великий хан, – в традиционно униженной манере заговорил Аль-Хазред, подъезжая поближе.

– Где ты был все это время? Я ждал тебя много раньше.

– У купцов есть свои тайны, великий хан, – вздохнул араб. – Мне не хотелось бы лгать, но и правду сказать я тоже не решаюсь. Поймите, для купца прибыль – что для воина слава.

– Мне донесли, что тебя по выезде из Шарукани ждал вооруженный отряд. Ответь, купец, откуда у тебя такая охрана?

– Да падет гнев Аллаха на этих людей! – искренне возмутился араб. Правда, неясно было, кого он имел в виду: доносчиков или тех, кто его ждал. – О какой охране может идти речь! Хорошо, что не убили, пускай им это зачтется, когда Иблис начнет раскаленными щипцами рвать их печень. Ограбили подчистую, Аллах свидетель!

Ложь, конечно, грех, но привычный для большинства из нас. По мелочи мы врем чуть ли не ежедневно. Но божиться при этом зачем, даже если ты и не веришь в Бога? Аль-Хазред, видимо, считал, что в списке его грехов это не самое плохое.

– Что же ты не использовал свою силу? Я видел, на что ты способен.

– Силы мои не бесконечны, великий хан. Только через семь дней после общения со Старыми Богами я могу повторить попытку. Семь дней, и не раньше!

– Я рад, что тебя не убили, – сказал Кончак.

Говорил ли он правду? Почему бы и нет.

Впрочем, не знаю.

* * *

Сытые кони быстро несли киевскую дружину к месту боя. Перед воинами Святослава Киевского и Рюрика Ростиславича споро шли мохнатые низкорослые лошадки черных клобуков. Хан Кунтувдый посвистом подгонял коня, стремясь поскорее достичь желанной цели.

Наконец! Коварный Кончак, которому так долго удавалось уходить из, казалось бы, совершенно безвыходных ситуаций, сам шел в расставленную ему западню. Никто не знал, откуда князь Святослав получил информацию о готовящемся вторжении половцев, но высланная вперед разведка сумела разглядеть медленно тянущееся берегом Хорола темное пятно вражеского войска. Черным клобукам уже было обещано, что ханская ставка достанется им. И Кунтувдый позволил себе помечтать, как он встретит плененного Кончака.

Довольно ухмылялся в меховой воротник красного княжеского плаща и Владимир Переяславский. Следопыты сумели разыскать пропавшие вежи лукоморцев, оказавшиеся во владениях Кончака. Хан, из-под носа переяславской дружины уведший законную добычу, должен был получить заслуженную кару, и князь Владимир рассчитывал на этот раз славно наполнить свою казну и калиты дружинников.

Легкая поземка осторожно цеплялась за ноги боевых коней киевского войска. Переходы занимали весь световой день, князья Святослав и Рюрик опасались, что половцы будут предупреждены об ударе и успеют приготовиться к его отражению. Вплотную за черными клобуками и киевскими дружинниками неслись сани, в которых, заботливо укрытые холстинами от непогоды, позванивали на крутых поворотах кольчуги и панцири. Еще дальше поднимали снежную пыль запасные кони, чутко прислушивавшиеся к посвисту и ударам бичей молодых погонщиков.

Крестьяне деревень, стоявших на возвышенностях у дорог, ведущих в Половецкую степь, недоуменно провожали взглядом с залитых по осени и обледенелых земляных валов черного червя большого войска, вышедшего в путь в неурочное время. Зимой не воевали; зимой собирались с силами для задуманного выяснения отношений.

Быстрее всех оказались разведчики, отправленные вперед ханом Кунтувдыем. Именно они разыскали лагерь Кончака и, терпеливо вылежав в мокром снегу несколько часов, прикинули на глаз численность половецкого войска. На обратном пути они могли греться только теплом собственного коня, и Кунтувдый расстроился, увидев своих людей в самом жалком состоянии, с побледневшими от холода и сморщенными от влаги лицами, в провонявшей конским потом одежде со свалявшимся мехом.

Но дело свое соглядатаи выполнили честно. На схеме, вычерченной одним из них прутиком по снегу, был ясно виден и берег Хорола, и половецкие вежи, и огромные осадные машины немного поодаль.

И князь Святослав Киевский, простудившийся по дороге и от этого особо несчастный, слабым охрипшим голосом отдал приказ наступать. Подмерзшие на февральском ветру доспехи воины натягивали прямо на походную одежду, и вскоре черные клобуки уже вытянулись редкой цепочкой, словно загонщики, теснящие хищного зверя к подтаявшему льду реки.

Поверху, отдельно от них, рванулась переяславская дружина. Половцы будут зажаты в клещи, и сомкнувшиеся берендеи и переяславцы должны раздавить противника, не дав Кончаку малейшего шанса на успех или хотя бы на бегство.

Лес у Хорола неожиданно для половецких дозоров огласился воинственными криками и звуками боевых труб, направлявших киевских воинов к месту схватки.

– Прозевали… – тихо сказал Кончак, тщательно застегивая ремни на пластинчатом доспехе, одетом для пущей надежности поверх легкой кольчуги, закрывавшей тело хана до колен.

У ханской юрты собирались младшие ханы и солтаны. Их настроение было далеко от праздничного, однако паники не было. Половцы шли на бой, просто его начало оказалось неожиданно скорым.

Кончак вышел из юрты, сел на коня и огляделся. Воевать было крайне неудобно, и хан мысленно выругал себя за неудачно выбранное место для лагеря. Конечно, стоянка была достаточно удобной, а врага в этом месте никто не ожидал. Но получилось так, что киевское войско шло верхом, оставляя половцам мало места для боя и заставляя Кончака маневрировать на узкой полосе между берегом Хорола и возвышенностями, поросшими лесом, через который половецкие кони уже не пройдут.

Основная схватка завязалась у пороков. Черных клобуков, вырвавшихся на открытое место у пригорка, где они стояли, встретили стрелы, выпущенные прислугой осадных машин. Послышались первые стоны, и февральский снег окрасился красной капелью. Пятна крови пластались по ледяной корке, свертываясь на ветру, и следующий ряд клобуков повел лошадей по трупам своих неудачливых товарищей. Обычно пугливые кони были специально приучены не отворачивать от препятствий, и раненых вбили копытами в затвердевшую за зиму землю.

Со скрипом и грохотом заработали катапульты, выбросившие в воздух множество камней и ледяных глыб; всего, что смогли найти половцы рядом с осадными машинами. После первого выстрела завизжали движущиеся части баллист, и огромные ложки опустились за новой порцией смертоносного материала. Глухо вздохнув, лопнул канат на одной из машин, и, затрещав, рухнула под истошную ругань инженера Инанча вертикальная перекладина, едва не придавив под собой двух зазевавшихся половцев. Но остальные баллисты исправно сработали, метнув в черных клобуков новые снаряды.

Камни и ледяные куски летели хаотично, без прицела, но многие из них находили себе жертву. Валились в снег люди и кони, кричали раненые и покалеченные, но прислуга осадных машин столкнулась еще с одной опасностью.

Со стороны елового леса, выходившего прямо на высоту, где стояли баллисты, вырвалась дружина Владимира Переяславского. Переколов копьями бросившихся им навстречу немногочисленных смельчаков, дружинники выхватили мечи и принялись рубить все, что попадалось под руку: людей, осадные машины, метавшихся в испуге коней. Последнее не должно показаться особо жестоким и бессмысленным; взбесившиеся животные могли расстроить боевые порядки переяславской дружины и помочь попавшим под удар с фланга половцам.

Но оказалось, что Владимир Переяславский переоценил свои силы. Буквально в то же мгновение, когда его дружинники ворвались на пригорок, следом подоспело подкрепление, присланное Кончаком. Вот тогда-то переяславцы пожалели об отброшенных раньше времени копьях, которые так помогали в бою против конного противника. Половцы без особых усилий выбивали из седел дружинников князя Владимира, не подпуская их на расстояние ближнего боя.

Сражение затягивалось, и степнякам удалось удержать за собой вершину холма. Воспользовавшись этим, Кончак приказал вывезти из-под удара осадные машины. В тяжелые сани впрягали не волов, привычных к тяжести, а медлительных вьючных лошадей, заранее освобожденных от груза. Через недолгое время на холме осталась только поврежденная машина, которой Кончак решил пожертвовать.

Все время боя рядом с Кончаком находились Ольстин Олексич и араб Абдул Аль-Хазред. Хан запретил им отлучаться, и черниговский боярин гадал, какие мысли вертелись в голове у хана, когда он повелел это.

– Как думаешь, боярин, – сказал Кончак, – когда ударят их главные силы? И главное, где?

– Ты думаешь, это еще не все, хан?

В свой вопрос Ольстин Олексич постарался вложить максимум возможного недоверия.

– Конечно. Это ведь не случайность. Удар был тщательно подготовлен. Где же киевская дружина? Все поросло лесом, попробуй догадайся, куда ее спрятали…

– Она там. – Аль-Хазред протянул правую руку в направлении занесенного снегом перелеска.

– Откуда знаешь? – прищурился Кончак, безуспешно пытаясь хоть что-либо разглядеть за белой стеной. – Опять колдовство?

– Я бы поставил войска там, – ответил Аль-Хазред, и словно в доказательство его правоты со стороны перелеска вырвались конные отряды Святослава и Рюрика.

– Полководец, – оценил Кончак, разглядывая киевских дружинников.

Затем хан осведомился, далеко ли удалось отвезти осадные машины.

– Говорят, – заявил Кончак, снова оборачиваясь к Ольстину Олексичу, – что воин, избегающий сражения, – трус. Но меня почему-то больше устраивает быть живым трусом, чем мертвым ханом. Отчего бы это, как ты думаешь, боярин?

– Отступление – не всегда трусость, – ответил осторожный черниговский посланник. – Римляне тоже смеялись над Фабием Кунктатором за его нелюбовь к сражениям, но именно он первым из них побил великого Ганнибала.

– У вас в Чернигове тоже читают Ливия?

Казалось, эта новость удивила Кончака больше, чем удар киевского войска. Но поговорить о достоинствах знаменитого римского летописца хану не хватало времени, и после коротких гортанных приказов заревели боевые трубы, призывая к отступлению, и помчались гонцы, собирая отставших, не расслышавших или не понявших приказа.

Святослав Киевский, утирая вечно мокрый нос, пытался разглядеть, что происходит на берегу Хорола. Князь сидел в низких санях, укутавшись широкой полостью из медвежьего меха, и зловредная поземка закрывала и без того невеликий обзор.

– Что видно? – несчастным голосом спрашивал князь у окруживших его конных бояр. – Разбит ли Кончак?

– Идет бой! – докладывали ему. – Черных клобуков отогнали выстрелами из пороков, а вот Владимир Глебович молодец, вцепился в холм… Половцы пытаются вытащить осадные машины, великий князь!

– Где лучники? – беспокоился Святослав Киевский. – Надо перебить тягловый скот!

– Луки бесполезны, к большому нашему сожалению! Тетивы растянулись от влажного воздуха, и стрелы не смогут пробить не только доспехи, но и лошадиные шкуры… Пошли сани, пошли!.. Нашим их под гору не догнать, пожалуй.

– Что медлит Рюрик? Отчего не вводит в бой наши дружины?

– Он выжидал, пока не прекратится обстрел из боевых машин. Сейчас ударит!

Тотчас взревели трубы, и князь Рюрик Ростиславич, отсвечивая в скудных лучах изредка появляющегося солнца золоченым шлемом, повел за собой киевские дружины. За плечами у него развевался подбитый мехом красный плащ, и казалось, что по княжеской спине стекает кровавый поток.

Удар киевских дружин подводил закономерный итог сражения, проигранного половцами еще до его начала, в тот момент, когда они ощутили на себе фактор внезапности.

Но Кончак еще не исчерпал своего везения.

Нас не должно удивлять поведение переяславцев, прямо из боя кинувшихся грабить брошенные половцами вежи. В конце концов, князь Владимир Глебович на это их и настраивал! Но черные клобуки, эти прирожденные следопыты!.. Чем объяснить, что они не заметили основной части половецкого лагеря, той, что была в речной низине, опоясанной по периметру редколесьем. Наступление киевлян остановилось неоправданно рано, и Кончак получил возможность вывести свое войско без особой спешки и потерь. Первыми, задавая темп движения, ползли сани с укрепленными на них осадными машинами, за ними на устланных лапником волокушах везли раненых.

Кончак отступал одним из последних. В его окружении по-прежнему ехали Аль-Хазред и Ольстин Олексич. Они старались не смотреть друг на друга, чтобы не выдать недоумения.

Все пошло иначе, чем задумывалось. Нападавшие не смогли первым неожиданным ударом захватить осадные машины. Не удалось рассеять половецкую конницу. Сорвалась попытка окружить и захватить в плен Кончака и его окружение.

Хотя какая, скажите на милость, попытка, если киевляне проморгали местонахождение ханской стоянки?

Повезло хану, ох как повезло! Наверное, закутавшийся в облака Тэнгри хитро улыбался сейчас в бороду, прислушиваясь к летящим снизу, с земли, звукам.

Притихший Аль-Хазред глубоко задумался, забыв при этом об управлении конем. Предоставленный сам себе, жеребец начал выбирать дорогу полегче и отставать от основной группы всадников, в центре которой ехал Кончак.

Ольстин Олексич почувствовал неясное беспокойство. В поведении араба что-то было не так, только черниговец никак не мог понять, что именно. Аль-Хазред часто уходил в себя, отмалчиваясь в разговоре. Но при этом он всегда четко отслеживал нить диалога!

Случайно ли отстает араб?

Ольстин Олексич заметил вдруг, как в расслабленно лежащих на конской гриве ладонях Аль-Хазреда промелькнула голубая искорка, за ней – рыжеватая… Черниговец похолодел, осознав, что сейчас произойдет.

Он уже видел эти искры. В Киеве, январской ночью, у окна княжеских покоев.

Вот что, оказывается, сказал Аль-Хазреду князь Святослав наедине, в те мгновения, когда бояре отправились по коридору вперед, к спальным покоям. Кончак должен погибнуть! А если при этом пострадает свидетель непристойного договора с колдуном – тем хуже для свидетеля и лучше для киевского князя!

Ольстин Олексич раскрыл было рот, чтобы крикнуть, предупредить, в отчаянной попытке изменить хоть что-то, но не успел.

С ладоней Абдула Аль-Хазреда сорвался огненный шар. Материализовавшийся из воздуха темный палец с треугольным звериным когтем, палец повелителя воздушной стихии, Путешественника Звезд Итаквы, подтолкнул его, и шар, с шипением соприкасаясь с февральским воздухом, понесся прямо на Кончака. На пути трехмерного хоровода огненных духов оказался Ольстин Олексич, так и позабывший закрыть рот, из которого не вырвалось ни звука.

Черниговец понял, что видит свою смерть.

Но судьба любимого дипломата князя Ярослава Всеволодича еще не подошла к концу, уже предопределенному, как и все в мире, только неведомо кем и когда.

На просевший снег перед Ольстином Олексичем неизвестно откуда выпрыгнул отливающий проседью волк. Хищник мягко просел на все четыре лапы, снова взвился в воздух и грудью встретил летящий огненный шар.

Ольстин Олексич и Кончак, видевшие ранее действие духов огня, не поверили своим глазам. Шар отскочил от волчьей шкуры, словно надутый кожаный бурдюк от воды. Волк на излете еще подтолкнул передними лапами комок пламени, и шар вернулся к замершему от изумления Аль-Хазреду.

Слепящая вспышка милосердно не позволила разглядеть, что произошло с незадачливым колдуном. Когда глаза восстановили способность видеть, только серая взвесь в воздухе была на месте, где только что стояли человек и лошадь.

Так шаман, которого когда-то звали Токмыш, вернул от имени своего хана долг Кончаку.

* * *

Погоня показалась совсем с другой стороны, чем предполагали Кончак и его люди. Два всадника выскочили из поднявшегося снегопада неожиданно близко. Глухой топот выдавал находившийся где-то поблизости большой отряд.

Некогда было раздумывать о судьбе Аль-Хазреда или о том, отчего он решил изменить. Надо было сражаться, и Кончак потянул из ножен саблю.

Ольстин Олексич уже держал в руках привычный меч с потертой рукоятью, готовясь к бою.

Преследователи вели себя не менее странно, чем арабский колдун. Их мечи оставались в ножнах, и даже копья по-походному висели пристегнутые к седлам.

Возможно, это послы?

Кончак вгляделся в незащищенные лица всадников, и сабля его скользнула обратно в ножны. Хан, с невозмутимостью встретивший попытку Аль-Хазреда убить его, был явно удивлен и не смог этого скрыть.

– Миронег? Что привело тебя ко мне в такое время?

– Мы беспокоились за тебя, хан, и вижу, что не напрасно!

Говорил второй всадник, не тот, к которому обратился хан. В голосе всадника слышалось беспокойство, но чуткое ухо черниговского посла уловило и некую властность, выдававшую знатное происхождение.

Ольстин Олексич узнал голос говорившего, и в это же время хан Кончак разглядел его лицо.

– Князь Игорь Святославич! Чудеса, да и только!

– Ты как всегда близок к истине, мой друг, – ответил, отчего-то вздыхая, князь новгород-северский.

– Возможно, князь, ты удивишься, но нашей беседе могут помешать твои родственники. Если не возражаешь, поговорим на ходу. Не прими это за невежливость…

Показались залепленные мокрым снегом отставшие дружинники Игоря Святославича. Ольстин Олексич подумал, каким безумием было отправляться в далекий путь, захватив всего дюжину вооруженных сопровождающих. И еще старого дипломата и интригана – надеюсь, что это не всегда синонимы, – интересовало, что будет, когда об этой встрече узнают в Киеве.

Небольшой отряд потянулся за отступающими половцами, и поземка скрыла следы конских копыт. Разговор между Кончаком и Игорем Святославичем был отрывист и зачастую сумбурен, поэтому рискну просто пересказать, о чем шла речь.


Оказалось, что причина такого драматического появления князя и его людей была во многом сверхъестественной, и Игорь Святославич несколько стеснялся этой мистики. В Новгороде-Северском, конечно, знали о готовящемся походе половцев на Киев, и князь Игорь считал, что Кончак имеет законное право мстить. Но вот уже несколько дней князь видел один и тот же сон, и его содержание бередило душу своей неопределенностью и тоской. В этом сне Игорю Святославичу являлся всадник, в одиночестве пробиравшийся через заснеженную степь. Затем у всадника появлялся попутчик, казавшийся всего лишь черной тенью. Она безмолвно висела за плечами всадника, и князь Игорь чувствовал непонятную, но ясную угрозу, исходящую от темного силуэта.

Сон повторялся, и это не могло быть случайностью. Игорь Святославич решил поделиться всем с Миронегом, рассудив, что человек, запросто общавшийся с берегиней и русалками, сможет хотя бы выслушать, а может быть, и истолковать сон.

Миронег действительно заинтересовался и попросил у князя согласия переночевать следующую ночь в его изложнице. Игорь Святославич, недавно женившийся вторым браком на дочери галицкого князя Ярослава Осмомысла, не высказал особой радости от этого предложения, еще более хмуро восприняла просьбу жена князя, Ефросинья Ярославна.

Но князь Игорь понимал, что сам заварил эту кашу, значит, самому ее надо было и расхлебывать. Оскорбленная в лучших чувствах княгиня отправилась спать в другое помещение, а на полу изложницы, застеленном теплыми медвежьими шкурами, расположился Миронег. Прежде чем лечь спать, хранильник снял со стены лампадку, висевшую перед обязательными образами в углу, и примостил ее в изголовье княжеской кровати.

– Надеюсь, что это не будет считаться святотатством, – сказал, криво усмехаясь, князь Игорь.

– Я тоже надеюсь, – серьезно ответил Миронег.

Той ночью сон явился Игорю вновь. Но на этот раз рядом с собой Игорь видел Миронега, с любопытством вглядывавшегося в двух всадников, продолжавших путь по заснеженной степи. Рядом с хранильником они остановились, и первый поднял кверху меховой капюшон, скрывавший лицо. Игорь узнал во всаднике хана Кончака. Но в следующее мгновение темная тень за ним вскинула руку, и на шее хана захлестнулась волосяная петля аркана. Кончак извивался, безуспешно пытаясь не дать стянуться несущей смерть петле, а князь Игорь, рванувшийся на помощь другу, оказался беспомощным, почувствовав, как окаменели мышцы. Застыл и Миронег, попытавшийся было разглядеть лицо убийцы, да так и одеревеневший в движении.

Поутру князь Игорь чувствовал себя так, словно его тело затекло без движения. Необычно неуклюж был и Миронег. Неловок и печален.

– Кончаку грозит опасность, князь, – сказал лекарь то, что и так уже стало понятно Игорю Святославичу после того, как Миронег открыл лицо всадника из сна. – И враг где-то рядом с ним. Я пытался увидеть его лицо, но ты сам свидетель того, что из этого вышло. Здесь не обошлось без сильного колдовства, и боюсь, что удар последует в ближайшее время, иначе непонятно, почему сон так настойчив.

– Ты сможешь помочь хану?

– Не уверен, что у меня это получится. Противник достаточно силен на расстоянии, значит, при лобовом столкновении его сила только умножится.

– Но ты можешь попытаться?

– Приказывай, князь! Все в твоей воле.

– Приказать не могу. Но – прошу!

– Все в твоей воле, – повторил Миронег.

Этим же утром князь Игорь распорядился приготовить Миронега в дорогу. Отъезд планировался на следующий день, и воля князя была исполнена безоговорочно. Но лекарь удивился, увидев, что сам Игорь Святославич вышел на красное крыльцо в дорожной одежде. Рядом с ним стояла, сжав губы, Ярославна.

– Еду с тобой, – пояснил Игорь. – Не прощу себе, если брошу друга в беде.

– Подумай, князь, – сказал Миронег. – Уж больно странный у нас повод для беспокойства. Поверит ли хан? И не покажется ли это ему просто смешным?

– Поэтому и еду, – насупился князь. – Надо мной не посмеется. Может, и прислушается…

– Конечно, прислушается, – вступила в разговор Ярославна. – Слово друга тверже булата. Поезжай, муж, и не волнуйся за детей и княжество. Я пригляжу!

Миронег взглянул на княгиню и решил, что ее слово не менее твердо, чем воля мужа. Хорошо, когда есть кто-то за спиной.

Хорошо и надежно.


Кончак выслушал эту историю молча, не перебивая князя Игоря даже междометиями. Достаточно долго он не говорил ни слова и после завершения рассказа. Наконец хан сказал:

– Действительно странная история. Странная, а не смешная, как ты опасался, друг Игорь. Конечно, я предпочел бы, чтобы мы просто посмеялись над этими страхами за пиршественным столом, но – все сбылось! Было предательство, хотя до сих пор не понимаю отчего, было и колдовство.

– Значит, бывают вещие сны? – не веря сам себе, спросил князь.

– Значит, бывают. Но другое открытие радует меня сейчас.

– Открытие?

– Да. Счастье – получить доказательство, что дружба существует не только на словах!

Кончак, улыбаясь, протянул руку князю Игорю. Князь ответил на рукопожатие, и какое-то время они ехали, соединившись. От качки, неизбежной на рыси, сцепленные руки то взлетали кверху, то опускались. Это напоминало поведение малых детей, безмятежно гуляющих по теплой лесной тропинке в середине лета.

«Будьте как дети, – говорил давным-давно галилейский проповедник Иешуа. – Ибо их есть Царствие Небесное».

Искренне дружить способны только дети, ибо безгрешны и не злобны.

Или люди благородные.

Ибо незлобивы и мало грешили.


Бог, дремавший в каменной тверди истукана, стоявшего в дальнем углу заброшенного святилища недалеко от города Тмутаракани, пробудился.

В мире живых происходило нечто способное помешать возвращению Старых Богов на Землю. Бог прислушался к себе и почувствовал, что больше не может найти одного из самых верных своих прислужников, того, кто презрел свое земное существование, слившись со Старыми в их извечном презрении к жизни.

Прислужник получил то, к чему не стремился. Получил смерть. А Старые Боги никогда не жили, следовательно, не знали смерти.

Но так не должно было произойти. Этот слуга необходим для воплощения, и Бог продумал, что стоит сделать.

Прислужник должен получить частичку божественного бытия, и для Аль-Хазреда настала пора ощутить невозможное: не умирая, быть мертвым. Считанные единицы из всех людей на Земле были удостоены в прошлом такой чести. Так грезит в существующем только в его воображении Царстве Мертвых зеленокожий Осирис, так охотятся, перескакивая со звезды на звезду, близнецы Таммуз и Дионис.

Аль-Хазред должен был стать особым слугой, у которого останутся человеческие эмоции и чувства. Бог решил в дальнейшем создать себе пару прислужников, чтобы их свойства дополняли друг друга. Провидение подсказало Богу, что второй прислужник должен появиться в стране под названием Трансильвания, но нигде на планете такой земли Бог не нашел. Провидение, словно насмехаясь, добавило, что прислужник как-то должен быть связан с драконами. А их, как известно не только Богам, никогда не было.

Кажется.


В безлюдных степях недалеко от реки Хорол по таявшему снегу полз пепел. Его не потревожил ветер, не стронуло с места копыто коня. Он полз сам по себе. Змея тоже без ног, но ведь передвигается.

Ай! Я ошибся, любезные читатели! Нет, все-таки не может пепел ползти сам по себе! Оказывается, это темный треугольный коготь Странника Итаквы хозяйничает в раскисшей мартовской степи, собирая то, что осталось от незадачливого колдуна.

К вечеру Итаква угомонился, и черный коготь исчез, призванный хозяином из космического беспределья. Зато в степи прибавился один всадник.

Бог мог быть заботливым. Новорожденный слуга не должен был терять время на пеший путь, и Итаква не поленился собрать заодно пепел, оставшийся от коня, на котором сгорел араб во время покушения на Кончака.

Одного мне так и не удалось узнать: стал ли тот конь жив или мертв?

Или, под стать хозяину, он перешел в состояние Старых Богов, когда все это не важно?

История не сохранила подробностей, и это не удивительно. Ведь пишется она для людей и о людях, а не для лошадей и о лошадях.

Иногда, читая о некоторых людях, я жалею об этом.

5. Путивль – Киев.

Март – апрель 1185 года

– Кажется, нас встречают, – сказал Кончак, вглядываясь в даль.

– Странно. Я предупреждал жену, что все должно оставаться в тайне.

Князь Игорь Святославич пытался разглядеть что-либо на берегу Сейма, но не смог.

– Отчего у вас, половцев, такое хорошее зрение? – спросил он несколько обиженно.

– Мы соли не едим, вот и глаз острее, – сообщил Кончак, продолжая разглядывать невидимых для князя Игоря всадников. – Ого! Никак сам князь путивльский навстречу едет!

– Я ему поезжу! – проворчал Игорь Святославич.

Путивльское княжение он недавно передал своему сыну, пятнадцатилетнему Владимиру. Юноша в свои годы не уступал в воинском умении лучшим мечникам княжества, и князь Игорь решить выделить ему собственный удел. Еще бы женить сына, и начнется для него полноценная взрослая жизнь.

Но возрастная горячность еще не оставила Владимира Игоревича, и юный князь вполне мог нарушить распоряжение отца и выехать ему навстречу, тем самым выдав тайный визит Кончака. После столкновения на Хороле князь Святослав Всеволодич не одобрил бы подобного.

Но Кончак считал своим долгом лично появиться в Путивле, и Игорь Святославич соглашался с необходимостью этого поступка. Уж больно важным было то дело, за которое взялись князь и хан, чтобы можно было оставить его на посредников.

Владимир Игоревич достаточно вырос, чтобы жениться, и нашлась невеста, которая, по мнению Игоря Святославича, единственная могла оказаться достойной путивльского князя.


Уже год назад лекарь Миронег заприметил в Шарукани девочку, одетую по случаю жары только в короткие кожаные штаны. Босые ноги были испачканы и поцарапаны, серая пылевая накидка запорошила длинные волосы. Непослушная челка придерживалась кожаной налобной повязкой, на которой были нашиты золотые грифоны, украшенные драгоценными камнями.

Золота и камней хватило бы на покупку небольшого стада коров, но девочка, казалось, не обращала даже малейшего внимания на свое богатое убранство.

Заметив остановившегося Миронега, девочка вдруг вспыхнула и прикрыла пышными волосами загорелую неразвитую грудь.

– Что уставился? – недобро спросила она на хорошем русском языке.

– Извини, если чем обидел, – улыбнулся в ответ Миронег. – Загляделся на твоих грифонов, уж больно хороши.

– Грифоны? – растерялась девочка. – Ах, эти, что на повязке… Отец подарил, а по мне без них было бы лучше.

– Отчего же?

– Волосы в них путаются – неудобно!

Миронег внимательно рассматривал девочку, благо посмотреть было на что. Гибкий стан и длинные ноги обещали, что в недалеком будущем она вырастет в стройную и сильную девушку, а лицо, на котором взгляд мужчины невольно притягивали большие глаза и припухлые губы, уже способно было свести с ума поставщиков юного товара в восточные гаремы.

– Как тебя зовут? – спросил Миронег девочку.

– Гурандухт, дочь Кончака, – горделиво вскинула она голову.

Только тогда Миронег понял, где мог видеть такие черты. Таким был бы сам Кончак, если бы, конечно, Тэнгри решил, что половец недостоин иной участи, кроме рождения в женском теле.

Вернувшись на Русь, Миронег рассказал об увиденном князю Игорю. Рассказал оттого, что забавно было, как, оказывается, мало надо, чтобы лицо воина обернулось девичьим образом. Выяснилось, что Игорь уже был наслышан о ханской дочери. Арабские поэты успели сочинить не одно стихотворение, прославляющее луноликую степную принцессу, и князю Игорю стало очень интересно самому увидеть девочку, способную в таком юном возрасте обратить на себя внимание не только главных ценителей женской красоты на свете – арабов, но и извечно невозмутимого Миронега, которого, казалось, не интересует ничего, кроме сушеных целебных трав и пахучих мазей.

Вскоре Игорь и Кончак побратались. Ясным прохладным вечером, какие изредка дарит степям сентябрь, они удалились на покрытый спутанной пожухлой травой холм, развели костер, раздув угли, которые извлек из священного очага шаман со скопой на шапке, и выпили кумыс из чаши, скрепив родство.

Чаша была необычной и представляла собой человеческую маску. Держать ее полагалось тремя пальцами, так чтобы большой прикрывал сомкнутый рот, а указательный со средним упирались в широко открытые глаза. Объяснение этого обряда пропало в далеком прошлом, но чаша переходила из поколения в поколение вместе с рассказом о необходимом ритуале.

Кумыс в чашу наливала Гурандухт, и князь Игорь мог убедиться, что рассказчики не обманули его, расписывая красоту дочери хана. Тем же вечером князь и Кончак решили породниться и через детей, договорившись выдать Гурандухт замуж за старшего сына Игоря, Владимира.

– Пойдешь замуж за моего сына? – спросил князь Игорь девочку.

– Хан прикажет – пойду! – ответила Гурандухт.

– А любить его будешь?

– Если он – воин, буду!

– Клянусь, – сказал Кончак, – что ты не пожалеешь о выборе мужа!

Игорь Святославич промолчал, но ему было приятно услышать мнение побратима.


И вот теперь Кончак ехал с князем Игорем, чтобы лично предложить Владимиру Путивльскому в жены свою дочь. Он не мог направить сватом одного из младших ханов или солтанов, как половцы называли ближних бояр. Сватовство – дело отцов, и Кончак счел бы трусостью для себя и оскорблением для будущего зятя попытку отложить обговоренное или послать другого на замену.

– Вижу! – обрадовался князь Игорь. – Действительно, нас встречают. И князь впереди!

– Князь, – согласился Кончак. – Но мне кажется, что это не Владимир. Взгляни, брат, на этот щит с драконом!

– Не вижу, – признался Игорь Святославич. – Но щит объясняет, кто же выехал нам навстречу. Это не мой сын, это другой Владимир, брат жены и сын Ярослава, князя галицкого.

Небольшой отряд, во главе которого ехали Игорь Святославич и Кончак, действительно встречал Владимир Ярославич, изгнанный несколько лет назад отцом за пределы Галицкого княжества и скитавшийся все это время по городам Русской земли. Дабы не навлечь на себя гнев могущественного владыки Юго-Западной Руси, Владимиру Ярославичу нигде не давали приюта, и молодой княжич жил, подобно изгою. Только князь Игорь осмелился заявить Ярославу Осмомыслу, что разрешил изгнаннику остаться на своей земле, и эти слова прозвучали на том же приеме, когда было объявлено о скорой свадьбе Игоря Святославича и Ефросиньи Ярославны. Осмомысл только поднял густые седые брови, но промолчал. Наедине он сказал дочери:

– Твой будущий муж честен и благороден. Постарайся, чтобы это стало его достоинством, а не бедой.

– Иначе и быть не может, – заявила Ярославна и сжала губы, показывая, что не хочет продолжать разговор.

Так Владимир Ярославич обрел покой в княжеских хоромах Путивля, с удовольствием втянувшись в работу по перестройке и укреплению городских стен, строительству нового княжеского дворца. В свободные часы он пропадал на пойменных лугах Посемья, собирая травы и минералы, ездил по окрестным монастырям, выискивая в библиотеках-скрипториях неведомым путем попадавшие туда византийские и болгарские древние рукописи.

Появление Владимира Галицкого было сюрпризом для князя Игоря, и он забеспокоился, не произошло ли за время его отсутствия что-либо непредвиденное.

Княжич подъехал на расстояние броска сулицы и проговорил, одновременно кланяясь приближавшимся высоким гостям:

– Здрав будь, князь Игорь Святославич! Привет и тебе, грозный хан Кончак!

Хан Кончак сейчас вовсе не был грозным, поскольку притомился после дневного конного перехода по раскисшей земле, да и думалось ему все это время не о делах бранных, а, что объяснимо, о свадебных торжествах. Тем не менее хан не утратил наблюдательности и отметил про себя необычный выговор княжича, отличавшийся от южнорусского говора большим почтением к шипящим, что, вполне возможно, происходило от близости Галиции к польским и угорским землям.

Заметил Кончак также и то, что ему княжич не пожелал здравия. Случайно ли, или…

Впрочем, пока это должно остаться только на уровне предположений. Не призывает смерти, и на том ему спасибо!

Между тем Владимир продолжал говорить:

– Князь путивльский и княгиня не осмелились нарушить приказа и остались в стенах детинца. Но и не оказать должного почета гостям и сватам и не встретить вас до городских стен они тоже не могли. Вот я и вызвался помочь в решении этих трудностей. – Владимир показал в улыбке пожелтевшие зубы. – Я-то киевским шпионам неинтересен, а галицким сюда путь закрыт…

– За уважение спасибо тебе, Владимир Ярославич, – ответил князь Игорь.

И услышал в ответ:

– Не благодари, брат! За то, что осмелился дать мне приют, до конца жизни молиться буду! Всем богам помолюсь, и русским, и степным, и Христу со святыми поклоны положу!..

– Не много ли будет? – заулыбался и Игорь.

– Да как бы не мало… Знать бы, слышны ли будут те молитвы, востребованы ли жертвы?

– Мы, половцы, – вмешался в разговор Кончак, – считаем, что Тэнгри-Небо вездесущ и всеведущ, и он знает о каждом слове и деле, которые совершаются под ним. Бог отличит праведную жертву и честную молитву и откликнется на них! Тем он, в конце концов, и отличается от нас, смертных и ошибающихся…

– Всегда ли Бог справедлив? – с горечью спросил Владимир Ярославич и не дождался ответа.

А до Путивля было уже рукой подать! Посеревшие за зиму стены подслеповато всматривались прорезями бойниц в цепочку всадников, неспешно подтягивавшихся к приворотной башне детинца. Ох, непростые гости пожаловали, красные княжеские плащи и золоченый ханский пластинчатый доспех ни с чем не спутаешь! Да и не так часто по поскрипывающим доскам башенного настила пристукивают в нетерпении две пары червленых сапог – побольше, князя, и поменьше, мачехи-княгини.

Повинуясь движению руки Владимира Путивльского, стражники вынули из смазанных свиным жиром железных скоб тяжелые засовы, и ворота города распахнулись, оглашая узкие окрестные улочки надсадным скрипом перекосившихся за время таяния снега петель.

Вскоре показался деревянный княжеский терем, радовавший глаз свежими красками, обновленными в последние дни специально под приезд сватов. Алые брусья парадного крыльца походили на женские губы, приветственно улыбающиеся мужчине, уже чувствовавшему их вкус. Оконные наличники, выкрашенные зеленым, напоминали малахитовые тени, которыми модница умышленно подвела стыдливо опущенные или, наоборот, скрывающие нескромные желания глаза.

Терем ждал свадьбы и томился не меньше жениха.

У крыльца Владимир Ярославич оставил коня и простился.

– Сватовство – дело интимное, не мне нарушать беседу! На свадьбу-то пригласишь, хан?

– Приглашу, – ответил Кончак, пытаясь разобраться в интонации собеседника.

– А я откажусь, – сообщил Владимир. – Зачем тебе еще один враг, хан? Ярослав Осмомысл враг любому, кто протянет руку его сыну и законному наследнику!

Владимир говорил это Кончаку, но хан был готов поклясться, что слова относились больше к Игорю, чем к нему.

На красном крыльце в то самое мгновение, когда галицкий княжич пешим скрылся в переплетении окрестных улочек, появились Владимир Путивльский и княгиня Ефросинья Ярославна. На вышитом рушнике князь Владимир держал ржаной каравай, а Ярославна словно грела в ладонях искусно расписанную деревянную солонку.

Игорь Святославич и хан Кончак отломили по куску хлеба, густо посолили и поднесли своим коням. Уставшие за день жеребцы с благодарностью приняли угощение, и это был добрый знак. Считалось, что чутье зверя способно лучше человеческих чувств различить истинные намерения хозяев.

В доме врага конь есть не будет.

По крайней мере, так говорят.

* * *

Оставим на этом сватов. Пускай они без лишних глаз и ушей договариваются о деталях свадебного обряда, а нас ждет иной персонаж – Владимир Ярославич.

Путь его лежал за стены детинца, в раскинувшийся ниже посад, сползший к самому берегу Сейма и маленькой, но неугомонной, нравом в городских жителей, речки Путивльки. Именно там, у столь нужной им воды, стояли кузницы, отмечая свое присутствие чадящими дымными столбами, тянущимися вверх от кургузых труб плавильных печей.

Казалось, что копоть покрывала здесь все: дома, мастерские, склады, покосившийся и давно требующий ремонта частокол на невысоком земляном валу.

Но свежее девичье лицо, выглянувшее в смотровое окошко в ответ на стук в ворота, сразу убеждало, что не все так плохо в кузнечной стороне посада. Где только не уживаются красота и юность!

– Заходи, княжич! – сказала девушка, нисколько не удивившись позднему гостю. Видимо, посещение было оговорено заранее. – Отец сейчас выйдет.

Открывшаяся дверь кузницы отбросила багровый отблеск на потемневшую в вечерних сумерках землю у ворот. Владимир Ярославич переступил порог и оказался лицом к лицу с хозяином дома и мастерской.

Ворота за княжичем закрылись, и железный крюк надежно закрепил их створки.

Кузнец был невысок и кряжист. Окладистая черная борода падала давно не расчесанными кольцами на кожаный фартук, из-под которого виднелась рубаха из грубого полотна. Могучие ноги в широких полосатых штанах прочно упирались в землю, защищенные потертыми башмаками на толстой подошве, необходимой в кузнице, где на полу могли оказаться и куски железа с острыми краями, и выкатившиеся из горна раскаленные угли.

Глаза кузнеца смотрели на Владимира Ярославича настороженно.

– Все же пришел, княжич, – в голосе кузнеца слышалось неодобрение. – Прости, но я по-прежнему сомневаюсь, понимаешь ли ты, о чем просишь.

– Я все понимаю. И не отступлюсь. Ты обещал помочь мне, кузнец Кий!

– Раз обещал, значит, помогу. Но долг мой – еще раз предупредить, что путь, который ты избрал, опасен.

– Я воевал, и смерть не пугает меня.

– Блажен, кто верит, что нет ничего страшнее смерти… Нам в кузницу, ступай вперед, княжич!

Кузнец посторонился, пропуская Владимира, а вот девушку, попытавшуюся проскользнуть следом, остановил вытянутой вперед рукой.

– Женский дух непрочен, – сказал кузнец Кий. – Останься в доме, Любава, не рискуй собой и нами!

– Отец… – просительно протянула девушка.

– Я сказал, – отрезал кузнец и, не оглядываясь больше, пошел следом за княжичем.

Любава покорно вернулась в избу.

Кузница была небольшой и, на удивление Владимира, чистой. По центру ее стояли две наковальни, масляно поблескивавшие в неярком пламени сальных светильников. Одна из наковален была словно расщеплена с краю в форме ласточкина хвоста. Владимир предположил, что это сделано для удобства ковки предметов сложной формы.

К наковальне рукоятью вверх был прислонен большой и явно очень тяжелый молот, статью схожий с кузнецом, отчего, видимо, тот и получил свое прозвище. Кий – это большой молот, а уже затем имя или, может быть, прозвище основателя Киева. На вбитых в деревянные стены изогнутых гвоздях висели клещи и еще какие-то инструменты, незнакомые галицкому княжичу даже с виду.

И только один предмет не вписывался в обстановку кузницы.

На второй наковальне, основанием которой служил дубовый пень в два обхвата, лежала высохшая медвежья голова с оскаленной в предсмертной гримасе мордой. В глазницы для большего правдоподобия были вставлены обкатанные речные голыши, и в полутьме кузницы казалось, что медведь живет, сменив бренное тело на несокрушимую колоду наковальни.

– Еще раз прошу, – сказал кузнец, – подумай, княжич! Общение с иным миром может помочь, а может и утянуть на поля мертвых. Силы, которые ты просишь вызвать, неподвластны мне в полной мере…

– Я недостаточно щедр? – спросил с некоторым раздражением Владимир Ярославич. – Скажи свою цену, я заплачу!

– Нет, твоего золота оказалось вполне достаточно, чтобы я решился на подобное, только…

– Тогда начинай, кузнец, я готов к любому исходу!

Галицкий княжич нервно заходил по земляному полу кузницы. Он пристально вгляделся в лицо по-прежнему колеблющего Кия и произнес:

– Хорошо, кузнец, откроюсь тебе до конца. Говорят, что я неплохой лекарь. Уже в прошлом году, еще до переезда в Путивль, я начал чувствовать странное недомогание, и всех моих знаний не хватило, чтобы определить, что происходит. Здесь, в городе, болезнь усилилась, и я не могу уже совершать дальние поездки или поднимать тяжести. Из меня уходят силы, хотя внешне я и не изменился. Уходят, словно упырь тянет их из меня ежедневно, ежечасно!.. Недавно я гадал на воске, и в чаше с водой увидел змея Велеса. Ты не забыл об этом боге, кузнец?

– Бог один, – осторожно ответил кузнец, – и мы возносим молитвы его ипостасям: Отцу, Сыну и Святому Духу. Но об искушениях бесовских, ложных богах языческих, я наслышан. Меня то и страшит, княжич, что ты хочешь разбудить темные силы, и нет во мне веры, что все закончится благополучно.

– Велес пасет в подземном мире души мертвых, – продолжал Владимир, словно не слыша кузнеца. – И я знаю, что в облике змея он является только тем, кто должен встретиться с ним в ближайший год… Мне уготована близкая смерть, кузнец, а я не хочу умирать!

– Смерть страшна всем, но стоит ли в страхе призывать ее раньше срока?..

– Страшна не смерть. Страшно умереть изгоем, живущим из милости у пасынка сестры. Я должен выпросить отсрочку у Велеса. Он в незапамятные времена тоже боролся за власть и проиграл. Громовержец Перун низверг его во мрак подземного мира, навеки лишив общества себе подобных. Изгой Велес должен понять изгоя Владимира! Должен, ибо другой надежды у меня просто нет…

– Княжич, – кузнец постарался, чтобы его голос звучал убедительно, – я выполню свое обещание и совершу нужный тебе обряд. Однако давай не будем спешить и сразу тревожить могучего повелителя мертвых. Попробуем обойтись малым. Вот, взгляни, в кузне у меня стоят молоты разного веса и размера. Чтобы выковать меч или лемех плуга, я не всегда хватаюсь за огромный кий; чересчур мощный удар способен только испортить всю работу. Возможно, что и тебе поможет иной дух, не такой могущественный и опасный, как тот, которого ты пожелал увидеть.

– Иной дух? – переспросил княжич. – И кто же это?

– Пока не знаю. Но есть способ выяснить это. Не так давно у меня появился новый житель. Не верил я, что такое случается, но за печью в моем доме обосновался самый настоящий домовой. Он хороший, добрый; возможно, и не откажется рассказать, кто может тебе помочь.

– Откуда домовому знать о болезнях?

– Он дух очага, а огонь, как ты знаешь, вездесущ. Разреши попробовать, княжич, времени это много не займет.

– Ты уверен?

– Да. Если не получится, то еще до полуночи мы начнем обряд призвания Велеса.

– Хорошо, я согласен. Зови своего домового, кузнец!

Кий снял со стены висевшие там чистые вышитые рушники. Одним он завязал глаза княжичу, другим – себе. Домовой не любил появляться прилюдно, скрывал свои лазейки, и требовалось оказать уважение приглашенному, сохранив его тайну. Затем кузнец начал произносить заговор, причем торопился, проглатывая окончания слов. Магия – оружие обоюдоострое, и лучше будет, если заклинание окажется короче и не обратится против просителя.

– Соседушко, домоседушко, – частил Кий, – гость к тебе идет, низко голову несет; не томи его напрасно, а заведи с ним прияство; покажись ему в своем облике, заведи с ним дружбу да сослужи ему легку службу!

Владимир Ярославич почувствовал, как в его руку кузнец вложил нечто мягкое и влажное.

– Это каша. Держи ее на вытянутой ладони, – услышал он голос Кия. – И повторяй за мной!

Владимир заговорил, вслушиваясь в быстрые подсказки кузнеца:

– Дядя домовой, приходи ко мне! Не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал; приходи таким, каков я; я тебе кашки дам!

Какая глупость, думал про себя княжич. Скоморошество. Он уже жалел, что обратился за помощью к кузнецу, что открылся в своей беде. Что изменят эти наивные распевы, так похожие на детские считалки? Чем помогут?

Но в это время княжич почувствовал, как комок каши начал сползать с его ладони, а незнакомый звучный голос приказал:

– Сымайте-ка с глаз это тряпье! Или рожи так кривы, что показаться стыдно?

Владимир стянул с лица рушник и онемел.

Прямо перед ним стоял его двойник, однако росту в нем было не больше двух ладоней. Только в лице двойника было что-то не так, и княжич быстро понял, что именно. Над перемазанной в каше бородой ярко горели зеленые, как у кошки, глаза. У самого Владимира они были, как у отца и сестры, темно-серыми, как мышиный загривок.

– Хорошо звали, – одобрительно сказал двойник княжича. – С уважением. Уважение я люблю! Только зачем заставили такое тело надеть? Не нравится мне оно, давай проси обратно!

– Что просить? – растерялся княжич.

– Настоящий мой облик вернуть, вот что!

– Прошу… – совсем растерянно сказал княжич.

Превращение заняло один миг, и Владимир с Кием так и не смогли заметить, каким образом домовой это сотворил. Теперь, оседлав медвежью голову, в кузнице находился уже не двойник княжича, а обильно поросший волосом мужичок в простонародной рубахе, мятых штанах и лаптях явно не первой свежести, лыко из которых воинственно топорщилось во все стороны.

– Другое дело, – заметил домовой. – Теперь, кузнец, время меня гостю представить!

– Знакомься, княжич, – церемонно поклонился кузнец. – Это наш дедушка домовой, а звать его Храпуней.

– Но это навет, – тотчас заметил домовой. – Сплю тихо!

Храпуня заметил не успевшую скрыться в бороде кузнеца улыбку и добавил немного менее уверенно:

– Уж сам-то ты точно шумишь во сне больше!

– Не серчай, Хозяин, – попросил кузнец. – Лучше помоги гостю. Беда у него.

– Плохо, когда беда. Но чем же я смогу помочь? Силы за стенами дома у меня нет.

– Помочь и словом можно. Скажи нам, кто может излечить княжича, кого просить?

– Княжич здоров.

– Я точно знаю, что теряю силы и умру не позже чем через год, – сказал Владимир.

– Тем не менее повторяю: ты здоров, княжич! Твоя смерть – не в болезни, а в волшебстве.

– И… что же мне делать?

– Снимать порчу, разумеется!

– Сможешь? – повернулся к кузнецу княжич.

Кий покачал головой:

– Не зная, кто наложил порчу, ее не снимешь.

– Брехня! – презрительно заявил домовой. – Что такое порча, как не сеть враждебных заговоров? А кто у нас лучше всех разбирается в плетении кружев?

– Кто?

– Кикимора, конечно, вот кто!

Домовой аж зашелся от возмущения, пораженный неосведомленностью своих собеседников.

– Сможешь посоветовать, где ее разыскать и как договориться?

– Кикимора с человеком говорить не будет, – домовой говорил уверенно и для вящей убедительности шлепал ладошкой по медвежьему лбу. – А уж мужчин просто на дух не переносит, один вред от нее!

– Как же быть? – поинтересовался кузнец.

– Как? Смириться.

Владимир отрицательно покачал головой.

– Не нравится? Тогда кланяться мне, авось помогу.

Повинуясь взгляду Кия, княжич склонился в поклоне перед домовым:

– Помоги, дедушка, не оставь милостями!

Я смешон, подумал княжич. Но лучше быть смешным и живым, чем гордым и мертвым. Что там было у Екклесиаста про собаку и льва?.. Хотя отец предпочел бы остаться мертвым львом…

Домовой, купавшийся в оказываемом ему почтении, рассказывал:

– Есть тут одна кикимора. Я ей прялку на днях чинил, так она чуть не в ногах у меня валялась, все благодарила. Обещалась все исполнить, что не захочу. Замуж шла! – гордо закончил Храпуня, рассчитывая на новый всплеск восхищения его талантами.

Владимир и Кий вежливо заахали, выражая удивление поразительно высокой оценкой способностей домового. Храпуня съехал вниз с медвежьей головы, как со снежной горки, и забегал по углам кузницы, что-то выискивая.

– Слышь, кузнец, – сказал домовой. – Куда метлу подевал, нигде найти не могу?!

– Тут только веник, вон там, у двери, – указал Кий.

– Веник – это еще лучше! – обрадовался домовой, хватая его.

Владимир Ярославич с удивлением смотрел за действиями Храпуни. Домовой оказался удивительно сильным. Веник был раза в три больше Храпуни, и тот полностью скрылся за растрепанными прутьями, но тем не менее домовой с легкостью потянул огромное для него сооружение за дверь.

– Ждите, – приказал домовой. – Я постараюсь скоро быть.

В кузницу проник через дверь холодный ветер с улицы, и домовой убежал.

Кузнец, прислушиваясь к ясно различимому топоту за стеной, предположил, что Храпуня отправился на один из соседних дворов. Видимо, кикимора жила неподалеку и была близкой знакомой домового.

– С трудом верится в происходящее, – признался княжич. – Словно не со мной. Мне помогает домовой, и это не сказка!

– Между сказкой и сказом разница в две буквы, – заметил кузнец. – Отчего же мы должны отрицать правдивость всего, о чем там говорится?

– И все равно – странно, – сказал Владимир.

И снова холод осторожно ощупал внутренности кузницы. У входа, подгоняемая словно ожившим веником, стояла странная особа, похожая одновременно на карлицу и лисицу. Ее вытянутая мордочка недовольно щерилась при каждом ударе веником пониже спины, но кикимора молчала, не споря с таким необычным способом приглашения в гости.

В кузнице кикимора обрела способность говорить.

– Мужчины! – брезгливо сказала она. – Мерзость!

– Поговори у меня! – строго сказал Храпуня. – Не за тем сюда вел, чтобы людей обижать. Взгляни-ка лучше на того, молодого. Не чувствуешь ли где печати заговора?

– Какая печать, милый, – залебезила кикимора, сахарно улыбаясь грозно хмурящемуся домовому. – И не печать вовсе, так, узелочек!

– Какой узелочек? – насторожился княжич.

– Не открывайте, пожалуйста, больше рта, – попросила кикимора. – От вас все-таки ужасно пахнет самцом. А узелочек славненький, на макушечке…

Владимир потянулся рукой к голове, но кикимора остановила его, сказав:

– И не пытайся, дядечка, не найдешь нипочем! Два волосика перепутано, да так, что рукой не отыскать, гребнем не расчесать! Пальцами так не сделать, только словом злым да крепким.

– Распутать берешься? – спросил домовой.

– Для тебя, красавец, я и не то берусь сделать, – интимно растянулась в улыбке лисья мордочка кикиморы.

Ростом кикимора была еще меньше домового, но в силе ему не уступала, в чем пришлось убедиться княжичу и кузнецу. Шурша вышитым сарафаном, карлица подошла к оставленным у стены кузницы большим щипцам, покрытым окалиной. Словно пушинку, она подняла их над собой и поднесла к Владимиру.

– Не сочти за труд, княжич, встань передо мной на колени, – сказала кикимора. – И голову склони, а то не достаю.

Владимир пожал плечами, весело переглянулся с кузнецом и сделал так, как его просили.

– Покоряюсь, красавица!

– Ну не открывай же рта! – попросила кикимора, все же явно польщенная комплиментом.

Храпуня чихнул, с трудом сдерживая смех.

Кикимора осторожно опустила кузнечные щипцы к склоненной макушке княжича, приговаривая при этом:

– Давным-давно бог Сварог сбросил вниз щипцы, считая это самым важным даром людям. Нет ничего дороже для живущих на земле, ведь ими мы можем взять то, что недоступно рукам. Узелочек твой брать нельзя, в нем смерть спит, как бы не проснулась раньше срока. И не брать нельзя, помрешь скоро. Вот щипчики и помогут, им не страшно, они не живые!

Княжич почувствовал легкий рывок, и кикимора с торжеством показала сомкнутые челюсти клещей. Тонкие человеческие волоски, зажатые ими, было невозможно различить, но Владимир верил, что кикимора не ошиблась и вырвала нужное.

Знамение, что у кикиморы получилось, последовало мгновенно. С глухим звуком на земляной пол упало клепаное крепление щипцов, и в руках кикиморы оказались две разомкнутые части кузнечного инструмента. Изогнутые железные прутья изогнулись, словно речные волны, и рассыпались облаком бурой ржавчины.

– Нешто железо – и то живое? – озадаченно спросила кикимора.


Княжич Владимир Ярославич проживет еще долгую жизнь, в которой будет и заточение в неприступную башню, и вожделенное галицкое княжение. И до самой смерти он мучился вопросом, кто же наложил на него смертное заклятие, и не нашел ответа.

Кикимора сжалилась над княжичем и не просветила его, что лишить такое заклятие силы нельзя, можно только обратить его в другую сторону, на того, кто его наложил.

С начала весны 1185 года занедужил отчего-то галицкий князь Ярослав Осмомысл, и меньше чем через два года он угас. Перед смертью князь созвал бояр и потребовал, чтобы наследником Галича признали Олега, сына Осмомысла от простолюдинки Настасьи. Бояре склонились в покорном поклоне, но не успело остыть тело князя Ярослава, как были посланы гонцы за княжичем Владимиром.

Стал ли он невольным отцеубийцей?

Или орудием провидения, нетерпимого к тем, кто в ненависти своей способен был приговорить к смерти одного из своих детей ради возможного счастья другого?

* * *

В то самое время, когда княжич Владимир рассказывал путивльскому кузнецу о близкой своей смерти, похожие мысли посещали в Киеве стоявшего со склоненной головой перед тремя разгневанными князьями боярина Ольстина Олексича.

Уже знакомая нам великокняжеская гридница была переполнена такой злобой, что черниговский ковуй опасался раствориться в ней без остатка.

Рюрик Ростиславич без конца грыз ногти, не говоря ни слова, только сверля Ольстина Олексича небольшими темными глазками. Его брат, князь Давыд Смоленский, повернулся спиной к происходившему действу, пытаясь разглядеть свое отражение в полированной бронзе старинного щита, висевшего на стене между узких стрельчатых окон. В двух шагах от глухой стены, где, казалось, не было пути вездесущим сквознякам, стояло кресло с высокой спинкой, покрытой с внешней стороны искусной раскрашенной резьбой. В нем сидел, наклонившись корпусом вперед, великий князь киевский Святослав. Побелевшие костяшки пальцев говорили о том, с какой силой он вцепился в подлокотники, а драгоценные камни на унизывавших пальцы перстнях метали яростные молнии по всей гриднице.

– Подведем итог. – Голос Святослава Киевского был тих и надтреснут. – Кончак вырвался из ловушки практически без потерь. Нам досталось несколько десятков трупов и обломки одной из осадных машин. Колдун, которого ты, боярин, так расхваливал, сгинул без следа, наверное, сбежал при первых звуках битвы. Верить в историю, рассказанную тобой, как он погиб от собственного чародейства, уж извини, не могу и не хочу. Как же оценить случившееся? Понадеявшись на твое слово, мы упустили своего злейшего врага. Ты понимаешь это, боярин?

– Кроме того, – заговорил князь Рюрик, – теперь у Кончака появились личные причины желать погибели Киеву. Это уже не просто долг чести, это стремление отомстить, что куда серьезнее!

– Кончак мечтает отомстить, – подтвердил Святослав. – И нам стало известно, что ему будут помогать. Нашлись люди, видевшие, как половецкое войско выводили в безопасное Посемье северские проводники. Не хотелось бы в это верить, но ходят слухи, что сам Игорь Святославич предложил поддержку Кончаку. Мой двоюродный брат! – с горечью сказал Святослав.

Князя Давыда этот разговор, казалось, вовсе не занимал. Ухоженными полированными ногтями он выискивал с помощью служившего ему зеркалом щита седые волосы в бороде и усах, безжалостно избавляясь от свидетельств того, что и совершенная мужская красота поддается времени.

Боярин Ольстин Олексич рискнул защищаться:

– Великий князь, позволь сказать! Можно ведь и иначе оценить случившееся на Хороле. Да, Кончак смог уйти почти без потерь, но не всегда победа оценивается количеством убитых врагов или захваченных трофеев. Вспомни, зачем половцы выступили в поход в такое неурочное время! Шли мстить стольному Киеву, разрушить его церкви, разграбить дома, убить или угнать в иноземное рабство его жителей. Угроза была очень серьезна, и твоим воинам удалось избавить столицу от этой напасти. Половецкое войско загнано в Посемье, где действительно находится в безопасности, так как недоступно для наших дружин. Но так же точно и земли Киевского княжества недоступны сейчас для половецкого нашествия. Деревенские мужики получили возможность без страха выйти весной на пахоту и надежду собрать осенью урожай; купцы уверены, что путь в Царьград не будет перерезан у порогов половецкими лучниками, домогающимися дани. Ты победил у Хорола, великий князь, и только досада на незавершенность успеха заставляет тебя так критически относиться к произошедшему.

– Кончак заключил союз с Игорем Святославичем, – повторил Святослав. – И я уже не могу доверять не только Новгороду-Северскому, но и Чернигову! Ярослав Черниговский отсиделся за стенами детинца, когда надо было идти в поход на половцев. Долгая жизнь научила меня, что воин сначала находит предлог уклониться от битвы, а затем – знаешь что, боярин?..

Боярин отрицательно покачал головой.

– Затем следует предательство! – продолжил князь киевский. – И я не боюсь обидеть своего брата, князя Ярослава, таким словом, он сам оскорбил себя подобным поведением.

– И все-таки я готов защищать своего господина! – ответил Ольстин Олексич. – Готов потому, что знаю точно, что сближение половцев с северцами не устраивает Чернигов не меньше, чем Киев.

– Ой ли? – недоверчиво спросил Рюрик Ростиславич.

– Да, и я готов доказать это! – упрямо повторил черниговец.

Давыд Ростиславич с некоторым неудовольствием рассматривал свои ладони, пытаясь подушечками пальцев разгладить появившиеся на них морщинки. Мелодичным голосом, вызывавшим томление не у одной молодицы Смоленска, он сказал:

– Попытайся. В конце концов, это все, что тебе остается.

Ольстин Олексич постарался собраться с мыслями, отгоняя растерянность, возникшую как от неожиданной реплики, так и от достаточно явной угрозы, высказанной князем.

– Со мной приехал человек, – сказал он. – Он знает больше, чем известно в Киеве, и весть эта может показаться вам еще опаснее. Но кистень, бьющий по щиту, способен проломить его, а может, отлетев, тюкнуть хозяина в висок. Угрозу можно обернуть на своих врагов, и чем они сильнее, тем хуже им будет.

– Человек? – спросил Святослав. – Ну что ж, зови этого человека!

Ольстин Олексич попятился к дверям, словно опасаясь удара ножом в спину. В низкий дверной проем вошел, пригнувшись при входе, завернувшийся в плащ мужчина. Рюрик Ростиславич сразу заметил, что сзади плащ приподнимают ножны меча, и насторожился, отчего охрана при входе не забрала оружие.

Человек откинул плащ от лица, и недоумение разрешилось.

– Здрав будь, брат, – не скрывая удивления, сказал Рюрик. В то время на Руси не было принято среди князей называть друг друга по титулу – только условное признание родства.

Рюрик назвал пришедшего по имени, но мне не хотелось бы повторять его вслед. Человек пришел предавать, и пусть имя предателя как можно дольше останется неназванным.

Древние египтяне считали, что без имени человек лишен загробного существования, и я верю им.

– Привет вам, братья! – ответил безымянный гость.

– Говори, – сказал Святослав, вглядываясь в лицо этого человека.

– Игорь Святославич и Кончак стали союзниками…

– Мы знаем это, – вмешался Рюрик.

– И этот союз будет скреплен вскоре браком их детей.

Предатель с удовлетворением разглядел, как изменились лица князей при этом известии. Во многом ради этого мига он и решился переступить через доверие, которым его облек князь Игорь.

– Где доказательства? – Голос Святослава сел еще больше, и князь хрипел, словно задыхаясь.

– Тайно готовится свадебное посольство, – сообщил предатель. – И я приглашен войти в его состав.

– Игорь Святославич в любви к половцам превзошел самого Олега Гориславича, – заметил Рюрик и осекся, поймав гневный взгляд Святослава Киевского.

– Не забывай, я тоже Ольгович, – сказал тот.

– Свадьба – это мило, – промурлыкал князь Давыд, продолжая разминать ладони. – Но какой нам прок от этого известия?.. Кстати, кого решил женить Игорь? Первенца, Владимира? Помнится, очаровательный был малыш.

– Владимиру пятнадцать лет, – напомнил Ольстин Олексич. – И он князь путивльский.

– Я понимаю, – сказал Святослав Киевский, – что мы из первых рук получим сведения о пути свадебного поезда. Но я присоединюсь к Давыду – зачем нам эти знания, ковуй?

– Жениться не едут с сильным войском, – вкрадчиво ответил Ольстин Олексич. – Соответственно, и жениха не встречают с большой дружиной. Кончак будет в это время беззащитней, чем когда бы то ни было. Вот тут и наступит время нанести карающий удар…

– Только кто нанесет его? – поинтересовался князь Рюрик. – Передвижение наших дружин легко отследить.

– Есть человек, способный сделать это за нас, – сказал черниговец и назвал короткое, как собачий лай, имя.

– Да, этот сможет, – признал Рюрик.

– Но как быть с Игорем Святославичем и его сыном? – слабым голосом спросил Святослав Киевский.

На это вместо Ольстина Олексича ответил князь Давыд:

– Все в руках Божьих!

Хорошая фраза для тех, кто планирует подлость и не хочет ни за что отвечать!


Мир – яйцо.

Это давно знали наши предки, рассказывая о Священном Гоголе с белым оперением и черной головой. От его союза с Белой Уткой возникло Яйцо, оно и есть наш мир.

Скорлупа яйца – поднебесье, где живут боги и души праведников, тот самый ирий, в котором каждый год ждал весны безумный Ярило. Белок – явь, место нашего проживания. Еще ниже, в центре, где у яйца желток, расположилась навь, царство мертвых, мрачное место, где правил проклятый Перуном змеебог Велес.

Целую вечность мировое яйцо было в равновесии, и спокойствию, казалось, не будет конца. Но внутри яйца возникла пустота, грозившая разрушить привычный миропорядок.

В этом месте миры переплелись.

И звалось это место Тмутаракань.

Немногие там замечали необычное или недоброе. И один из тех, кого беспокоило происходившее, был дьякон Михайловской церкви Кирилл, которого местные жители по-простому звали Чурилой.

Кирилл уже свыкся с тем, что уменьшается число прихожан. Паломники, возвращавшиеся из Константинополя, утверждали, что так происходит везде, от Палестины до далекого Лондинума. Но дьякон не мог понять, отчего жители Тмутаракани вдруг стали восстанавливать древнее языческое святилище.

С раннего утра сотни людей тянулись туда и работали весь день, не ропща и не требуя себе платы. Вернулись кровавые жертвы, ежедневно приносимые на вершине священного холма. Тихонько поговаривали, что этим и объясняются участившиеся случаи исчезновений людей на улицах города.

И чем сильнее пустели христианские храмы, синагоги и мечети Тмутаракани, тем больше народа собиралось на таинственные ночные бдения, устраиваемые странными жрецами за высокой стеной из песчаника, которой недавно обнесли древнее святилище.

Однажды Кирилл попытался пойти внутрь, за стену, и посмотреть, что там происходит. Его едва не побили при входе камнями, и среди особо усердствовавших Кирилл с горечью заметил своих бывших прихожан.

Бог, дремавший в дальнем углу святилища, любил жертвы и покорных рабов. А вот прислужников иных религий он не терпел и приказывал гнать прочь.

Бог ждал истинного возрождения.

Бог знал, что срок ожидания подходит к концу.

6. Лес под Курском.

Апрель 1185 года

– Скоро Перунова Плешь? – спросил Буй-Тур Всеволод, князь трубечский и курский.

Вопрос относился к проводнику из вятичей, знавшему окрестные места, как вшей на собственной безрукавке.

– Какой путь выбирать, – рассудительно ответил вятич. – Ближним к вечеру доберемся, а ежели дальний приглянется, так придется заночевать в дороге.

– Хорош выбор, – удивился Буй-Тур Всеволод. – Где тут твой ближний путь?..

Вятич с готовностью ткнул правой рукой в самую чащу, где и днем держался полумрак. Ощетинившиеся острия обломанных сухих веток недвусмысленно предостерегали от неосторожного определения маршрута.

Всеволод крякнул.

– И за что только люблю свое княжество, – сказал он. – В морозы носа из дому не высунешь, а как потеплеет, по буреломам не наездишься! Где же дальний путь, проводник?

Вятич махнул рукой в сторону густо разросшегося орешника, через который не было дороги ни конному, ни пешему. На первый взгляд пути не отличались друг от друга, разве что только сравнением плохого с отвратительным.

Миронег старался не выдавать своих эмоций. Он чувствовал, какой путь верен, но как это объяснить князю и его кметям? Рассказать о видениях из мира мертвых, которые все чаще посещали его, причем не только во снах, но и в реальности? Кмети, привыкшие к опасной жизни на приграничье и нескончаемым стычкам с дикими половцами, верили только себе и князю. Мистика была выше их понимания, следовательно, не нужна и во многом смешна.

Конь, копье и меч – вот это поможет в сече, а жалкие бормотания на чужом и мертвом языке или размытые видения, неожиданно накладывающиеся на привычный мир, только навредят воину и ослабят его волю к победе.

Пускай дети верят в сказки, а мужи – в силу и честь; таковы убеждения курских кметей. И Буй-Тур Всеволод никогда не пытался их оспорить.

Князь продолжал выспрашивать вятича, а тот отвечал уважительно, добродушно, но Миронег подмечал некую издевку в поведении проводника. Возможно, вятич понял, насколько беспомощны в лесных дебрях выросшие на равнинах кмети, и решил развлечься.

От вятичей можно было ожидать чего угодно, от верности до самого низкого и гнусного поступка. Русские князья, и Всеволод Трубечский в первую очередь, не обольщались в оценке покорности этого племени.

Два века назад великий воин Святослав Игоревич на пути в Волжскую Болгарию огнем и мечом прошелся по этим землям, принудив племенных старейшин принести присягу себе на верность. Сразу после ухода княжеской дружины вятичи связали оставленных Святославом для управления трех бояр и сожгли их в пламени священного очистительного костра. В огонь добровольно взошли и старейшины, освобождая свое племя от навязанного договора.

В следующий раз Святослав оказался в этих землях после уничтожения Хазарского каганата, но вятичей не увидел. Тысячи людей, от малых детей до стариков, ушли в густые леса и сгинули там, не желая сгибаться под тяжелой княжеской рукой. Святослав для острастки приказал сжечь брошенные селения, пожар перекинулся на соседние деревья, и киевляне спаслись только благодаря благодетельному дождю, залившему взбесившееся пламя.

На пути в столицу князь потерял много людей, едва ли не больше, чем в боях против хазар. Самым обидным было то, что ни одного трупа врага не было найдено и киевлянам не удалось насладиться чувством законной, с точки зрения Святослава, мести. Убийцы появлялись ночью, бесшумно вырезали часовых, отправляли в мир иной целые шатры с так и не проснувшимися дружинниками, угоняли и без того поредевшие табуны коней. Путь Святослава по этой земле был отмечен чередой могильников, и вятичи с удовольствием втягивали широкими ноздрями смрадный запах от оставшихся здесь навечно, хотя и без всякого на то желания, врагов.

За два прошедших века вятичи мало изменились. Они продолжали жить, сообразуясь в первую очередь с обычаями старины и заветами предков. Слушали старейшин и волхвов, продолжавших служить языческим богам в скрытых заломами и болотами священных городах. Только один из них, Московь, был найден и разрушен князем Юрием Суздальским, не без иронии прозванным Долгоруким. Десять лет волхвы преследовали князя и достали его уже в то время, когда Юрий Долгорукий достиг заветной цели, великого киевского княжения. Однажды глухой ночью княжеские хоромы огласились истошными криками, и прибежавшие на шум слуги и бояре застали князя в самом жалком и беспомощном состоянии. Его лицо было изуродовано огромными кровоточащими язвами, на тонкой рубахе расплывалось зловонное гнойное пятно. Рядом с головой Юрия Долгорукого лежала изящная височная подвеска в виде семилопастного цветка. Женские украшения славянских племен были неповторимы и узнаваемы, и височное кольцо словно кричало: «Я принесено вятичем!»

После нескольких карательных походов, устроенных преемником Юрия Долгорукого, князем Андреем Боголюбским, вятичи откочевали южнее, в густые леса Курской земли. Владевшие этими местами Ольговичи встретили новых насельников спокойно, затребовали небольшую дань пушниной и отмахивались от христианских священников, требовавших насильно крестить убежденных язычников. «Верный язычник лучше лживого христианина», – резонно заявляли Ольговичи.

И вятичи продолжали поставлять христианам святых великомучеников, люто расправляясь с проповедниками, пробиравшимися в их земли.

Буй-Тур Всеволод покорил вятичей не железом, а языком. Несколько лет назад, едва получив трубечское княжение, он с малым отрядом отправился в самый центр дремучих лесов и долго, уважительно общался со старейшинами племени. Князь не только требовал возобновления дани, хотя это воспринималось вполне естественно, он интересовался запросами самих вятичей, обещая исполнить пожелания, показавшиеся разумными. Расчувствовавшиеся от непривычного внимания лесные жители украдкой утирали замызганными меховыми куртками слезы умиления и шептались, что за таким князем – в огонь и воду, братцы!

Нашлись люди, решившие пострадать за общество и проехаться с князем в Курск. Там, при большом стечении народа, под торжественный колокольный перезвон, они торжественно отреклись от языческих убеждений и окунулись в крестильную купель. Смахивая с мокрых волос капельки воды и поправляя щекотавшие нежданно вымытую грудь крестики, вырезанные из кости, вятичи размышляли, смогут ли волхвы объяснить богам, ради чего разыгрывалась эта комедия. Грозы не случились, земля не разверзлась, и новообращенные вятичи решили, что все в порядке.

Проводником трубечского князя и его кметей как раз и был один из тех вятичей-христиан, ни разу не удосужившийся больше посетить церковь и стеснявшийся своего смешного крестильного имени Амнемподист. Сам он всегда представлялся так, как его назвали в детстве родители, выкрикнув имя в тот миг, когда жрец протянул нагое тельце ребенка первым лучам рассветного солнца: Година.

Година объяснил князю, что дальний путь представляет собой звериную тропу, и Перунова Плешь находится несколько в стороне от нее. Отряду придется сделать достаточно большой крюк, чтобы добраться туда, поэтому и потребуется ночевка в лесу. Короткий путь показался обитателям чащобы слишком сложным. В этом случае кметям придется самим пробираться через заросшие и заваленные пространства, и многое будет зависеть от везения. Или князь и его воины встретят ночь на удобной сухой поляне, где вятичи давно обустроили место отдыха, или же темнота застанет их в самой глухомани, и пробуждающиеся кровососы с радостью окажут людям самый нежный прием.

– Где наша не пропадала! – рубанул ребром ладони, словно избавляясь от мешающего препятствия, князь Всеволод. – И тут не пропадет! Веди коротким путем, Година!

Миронег подумал, что горячность – не лучшее качество для князя, но, по обыкновению, оставил мнение при себе. Во-первых, неуместно человеку незнатному поучать князя, когда не просят, а во-вторых, Буй-Тур Всеволод выбрал именно ту дорогу, которая и была нужна. Лекарь ясно видел светлый путеводный луч, протянувшийся по оттаявшей земле точно в бурелом. Неведомая сила, все чаще вмешивавшаяся в жизнь Миронега, подсказывала направление, только не объясняла, что ждет в конце пути.

Хотелось верить, что эта сила не навредит Миронегу и его спутникам. Лекарь не раз вспоминал в последние дни странный разговор, состоявшийся несколько лет назад в Чернигове, когда душа князя Черного пообещала Миронегу помощь мертвых. Помощь, когда настанет срок выступить против таинственного бога, готового уничтожить существующий мир.

Миронег не желал вмешиваться в борьбу сверхъестественных сил.

Как не желал быть хранильником.

* * *

Хранильником его сделала личная трагедия. Давно, когда ему было только четыре года, в небольшую деревню на севере, где жили его родители, пришли мужчины из племени весь, которые рыбачили в дне пути на восход солнца. Рыболовы платили дань Господину Великому Новгороду, но задолжали ее за три года. На прошлой неделе к ним заявились ушкуйники и вынесли все, что могли. Пытавшихся сопротивляться привязали к низким деревцам, высекли и оставили висеть на прогнувшихся от тяжести тел тонких стволах. Несколько человек не вынесли побоев и холода и умерли.

И рыбаки решили отомстить. Для них не было разницы, кто из славян ответит за содеянное, искали ближайших, первых, кто подвернется под горячую руку.

Деревня Миронега выгорела дотла, а у пепелищ остались лежать обугленные трупы.

Рыбаки соблюдали правила приличия. Детей и стариков не трогали, убивали только взрослых. Мстители не взяли ничего из скудного деревенского имущества, все пошло в огонь.

Ушкуйники видели со своих лодей далекие дымы на горизонте и рассказали, вернувшись в Великий Новгород, что на землях веси горят леса. Строго нахмурились брови новгородских бояр, которым принадлежали эти угодья, и морщинки на лбах боярских были похожи на прутья абака, где откидывались косточки при подсчете возможных убытков.

Оставшийся без родителей Миронег был обречен. Помилованные мстителями старики собирали своих внуков и внучек, а на спасение чужих детей сил уже не оставалось. Мальчику не было места ни в жалких землянках, вырытых на пепелище, ни во временных шалашах, не способных задержать ветер и дождь.

Но на второй день в сожженную деревню пришел мужчина. Он помог похоронить убитых, поправил на скорую руку несколько времянок и ушел, уводя за руку Миронега, недоумевавшего, куда подевались родители и почему они отдали его чужому дяде. По ночам Миронег иногда плакал и просил маму накрыть его одеяльцем, но утром, при пробуждении, видел каждый раз одно и то же лицо, и однажды память о родителях отошла в область иллюзий, подобных полетам во сне.

Мужчина относился к Миронегу, как к родному сыну, и с каждым годом мальчик все больше привязывался к нему. Миронег внимательно слушал рассказы о травах и минералах, амулетах и оберегах, заклинаниях и заговорах. Чем больше знаний откладывалось в голове Миронега, тем белее становились волосы мужчины, словно такова была плата за обучение наследника.

Свою смерть мужчина почувствовал заранее и смог приготовиться к ее приходу. Когда его тело остыло, Миронег развел на лесной опушке погребальный костер. Сизый пепел от сгоревшего тела ветер развеял по округе, осыпав желтеющие листья. Мужчина ушел в небытие, и Миронег даже при прощании не мог произнести его имени. Ибо мужчина никогда не называл его.

После смерти мужчины Миронег вышел из леса, к людям. Он был лишен их общества тринадцать лет.

* * *

За годы странствий по Руси Миронег помогал другим, пользуясь знаниями, полученными во время отшельничества, но не просил помощи для себя. Последние годы он прибился к новгород-северскому князю Игорю Святославичу, человеку честному и приятному в обхождении. Но Миронег знал, что не усидит долго на месте и не сможет служить одному господину.

Уже прошлой осенью хранильник принял решение перебраться к половцам, и хан Кончак не возражал против этого. Но что-то продолжало держать Миронега на Руси, не выпуская за пределы земель Ольговичей.

Последний раз вмешательство чуждой силы лекарь почувствовал весной, вскоре после того, как войско Кончака было разбито дружинами Святослава Киевского и отрядами черных клобуков. Миронег рассчитывал остаться в половецком лагере, но страшная головная боль гнала его прочь, на север. Чем дальше удалялся Миронег от половецких веж в сторону русской границы, тем слабее становилась боль.

Но что интересно, поездка в Курск, к Буй-Туру Всеволоду обошлась спокойно, и именно по пути к родному брату Игоря Святославича Миронег впервые увидел путеводный луч.

Князь Всеволод покинул Курск за несколько дней до приезда туда Миронега, и княгиня Ольга Глебовна, родная сестра Владимира Переяславского, утверждала, что не знает, куда отправился ее муж. Миронег предполагал, что она просто не желает помочь посланнику Игоря Святославича, заклятого врага ее брата. Ольга Глебовна, сахарно улыбаясь Миронегу, предоставила в его распоряжение несколько кметей для охраны и предложила лекарю самому поискать Буй-Тура по приграничным крепостям.

Предложение это граничило с издевкой, но Миронег согласился. Светлый луч, невидимый для остальных, как убедился лекарь, осторожно поговорив с попутчиками, привел небольшой отряд сначала к одним из четырех ворот города, а затем на дорогу, бестолково и долго петлявшую меж холмов и оврагов и доставившую в итоге Миронега в пограничный Трубеч.

Городок оседлал господствующую высоту и по-хозяйски взирал на изрытую оврагами равнину вокруг себя. Потемневшие от времени деревянные стены закрывали добротную гридницу и основательные конюшни, несколько кузниц и харчевен. Короче, там было все необходимое для вполне приемлемой жизни небольшого гарнизона, куда и приехал князь Всеволод.

Трубеч – обычный приграничный город, где много оружия и мало женщин. И во встрече, оказанной там Миронегу, сквозило некое разочарование. Дозорные на стенах приняли сначала прибывший отряд за купеческий караван, а как известно, где купцы, там деньги, а где деньги – там женщины.

Лекарь ненадолго уединился с князем, и кмети смогли разглядеть хитрую ухмылку на губах своего командира, когда Всеволод вновь появился на крепостном дворе.

Разбрызгивая весеннюю грязь, умчался в Курск гонец с княжеским посланием жене. Оно было предельно лаконичным; на клочке бересты большими корявыми буквами Буй-Тур выцарапал: «ЧТОБ ЖДАЛА!» Хороша собой была Ольга Глебовна, и к чеканной красоте приложился выкованный и закаленный не хуже булата характер. И нелишне было напомнить, кто в доме хозяин, ох как нелишне!

Сам же Всеволод, захватив с собой только небольшой отряд кметей, кратчайшим путем через курские леса помчался на зов старшего брата, князя Игоря Святославича. Миронег только головой покачал, увидев, как мало людей ведет за собой Буй-Тур по местам, считавшимся самыми опасными на Руси.

Заметив это, князь Всеволод потеребил длинноватый, в бабку-гречанку, нос и ухмыльнулся:

– Не волнуйся, лекарь! Мои куряне – что волки, с конца копья кормлены, а ближе к ним и подходить боялись!

Кмети смешками встретили рассказ о себе, гордясь сравнением с лесными хищниками. Явно рисуясь перед чужаком, они без предупреждения, руководствуясь, как можно было догадаться, какими-то тайными знаками, перевели коней в галоп. Отряд мчался между деревьев, едва не задевая торчащие в разные стороны ветви, и Миронег быстро отстал, не в силах соревноваться с всадниками, слившимися в единое целое со своими конями.

В сгустившемся лесу кмети разыскали наутро после ночного привала вятичский поселок и наняли проводника.

* * *

Миронег тихо ехал в середине группы, стараясь держаться серебристого луча, блестевшего на влажной земле, и удивлялся чутью Годины. Вятич находил путь по земле, устланной прошлогодней травой, так точно, словно тоже видел потустороннего поводыря. Правда, могло быть и иначе; мертвые указывали Миронегу дорогу, давно известную местным жителям и четко обозначенную рядом примет.

Кметь, продиравшийся через заросли первым, ругался при каждом препятствии, то есть непрерывно. Вслед за ним по примятому проходу двигались проводник, иногда негромко командовавший повернуть в ту или иную сторону, князь, Миронег и остальные кмети. Буй-Тур Всеволод шлепками ладони отводил от лица обнаглевшие ветки, не задумываясь над тем, что, возвращаясь после удара, они секли по щекам ехавших за ним людей.

Проводник негромко сказал что-то первому кметю, и отряд остановился.

– Почему стоим? – поинтересовался князь.

– Смотрите сами, – ответил вятич, со вздохом показывая вперед.

Не так давно здесь прошел сильный дождь, и водяные потоки размыли рыхлую лесную почву. Корни деревьев, лишенные привычной опоры, не справились с нагрузкой и вылетели из родной и теплой темноты подземелья во враждебный мир открытого воздуха. Завал тянулся насколько хватало взгляда, и обойти его засветло не было никакой возможности.

– Вот и переночевали, – задумчиво сказал Всеволод.

Миронег взглянул на серебристую полосу и увидел, что она настойчиво тянется влево от завала. Свет от полосы пульсировал, и яркие сполохи уносились вдаль, настаивая на продолжении движения.

«Почему бы и нет?» – решил Миронег и подъехал поближе к князю.

– Разреши проехать вперед, князь, – попросил он. – Возможно, там найдется лучшее место для ночлега, чем здесь.

– А злых людей не боишься, лекарь? – прищурился Всеволод. – Места кругом такие, что получить дубиной по темечку ничего не стоит.

– Не боюсь. В такой глухомани зверя не встретишь, не то что человека.

– Ладно, езжай. Трех мечников с тобой отправлю на всякий случай. Ежели что, трубите в рог, постараемся подоспеть вовремя.

– Надеюсь, что обойдется.

– Я тоже.

С опытными воинами за спиной Миронег чувствовал себя не в пример уверенней. Лес не внушал доверия, а вечерние сумерки будили воображение. Игра теней показывала то лучника, притаившегося за кустом, то медведя у поваленного дерева, но благодаря свечению путеводной полосы Миронег мог быстро разогнать свои страхи. Кмети, с трудом различавшие в сгущавшейся темноте детали, уважительно посматривали на спину лекаря, уверенно ехавшего впереди.

– Смотрите, дорога!

Кметей сложно было удивить, но сейчас это, кажется, получилось. Земля, покрытая гнилым ковром прелых листьев и искривленных в давней агонии сосновых игл цвета застарелой блевотины, засветилась вдруг в потемках чистой гладкой полосой, уходящей к вытянутой ровной стене деревьев, посаженных в давние времена заботливой рукой человека. Неведомый дворник убрал весь мусор с укатанного полотна дороги, так что Миронег невольно придержал жеребца, устыдившись его забрызганных грязью копыт.

Копья кметей слепо ощупывали воздух в поисках неведомого противника. Кто знает, кому пришло в голову поселиться в этой глухомани и чистить никому не нужную дорогу, начинающуюся на пустом месте и уходящую, казалось, также в пустоту.

Путеводный луч без колебаний тянулся вперед, и Миронег надеялся, что опасности впереди нет. Все же он дождался кметей; железные наконечники копий казались не меньшей гарантией безопасности, чем призрачное присутствие мира мертвых.

Кованые копыта зацокали по дороге, словно она была замощена камнем. Кмети выглядели обескураженно, хотя и старались не показывать этого.

И тут Миронег потерял путеводный луч. Сгустившаяся перед глазами темнота заставила лекаря вздрогнуть. Он потянул из ножен меч, заскрипев лезвием по железному кольцу, охватывавшему крепившую рукоять защелку.

– Что случилось? – негромко спросил один из кметей, быстро вращая головой в поисках опасности.

– Показалось, – виновато сказал Миронег. Ему было до жара в щеках стыдно за разыгравшиеся некстати нервы.

– Ага, – откликнулся кметь, растягивая звуки. – Бывает.

Воины перевели дух, покровительственно поглядывая на лекаря. Оказалось, что невольный страх Миронега сослужил ему неплохую службу, заставив кметей с большей теплотой отнестись к посланцу Игоря Святославича.

Между тем дорога привела всадников на небольшую поляну. Раньше она была расчищена людьми от крупной растительности, но прошедшие десятилетия свели тяжелую работу на нет. Кустарник переплел свои длинные, жадно тянущие наверх побеги с печально обвисшими сучками деревьев. Посредине поляны росла ольха, на приволье широко раскинувшая ветви с пробивающимися почками.

Примятая за зиму снегом прошлогодняя трава не могла скрыть полусгнившего покосившегося идола, вырезанного много лет назад из высокого пня, оставленного на корню. Растрескавшееся дерево изуродовало облик истукана, не позволяя путникам разглядеть, кого он ранее изображал.

На краю поляны дорога обрывалась так же неожиданно и бессмысленно, как и начиналась когда-то. Через кустарник и сухую траву к ровной кромке противоположной границы поляны вела тоненькая тропинка. Это было творение человека, а не звериный путь. Звери не ходят по идеальной прямой, словно по шнуру, протянутому с края на край свободного пространства. Только однажды тропинка позволила себе сделать небольшой поворот. В этом месте поляна была пуста, и оставалось только догадываться, что заставило неведомого жителя чащобы огибать нечто.

На дальней границе леса Миронег в сгустившейся темноте смог разглядеть контуры постройки, окруженной со стороны поляны невысоким, по грудь человека, забором. На выступающих кверху столбах, поддерживавших забор, один из кметей заметил горшки.

Судя по всему, постройка была заброшена хозяевами. Не видно ни одного огонька, не слышно человеческого голоса или звуков, издаваемых домашним скотом. Покинутый дом мало соответствовал утоптанной тропинке, и кмети настороженно вглядывались в темноту леса, чувствуя угрозу.

По тропинке можно было двигаться только цепочкой, и Миронега, как наименее надежного в бою, отправили в середину отряда. Хотя поляна казалась мирной и непотревоженной, у людей даже мысли не возникло прокладывать новый путь.

– Разберемся, кто здесь жил, и сразу назад, – сказал один из кметей, и в голосе его было не предложение, а приказ.

Любопытный, но беспомощный лекарь оказался не способен вовремя остановиться, и кмети решили брать командование на себя.

Миронег не возражал. Он прекрасно понимал, что был для Буй-Тура Всеволода и его воинов не просто лекарем, а посланцем князя Игоря Святославича, которого требовалось доставить обратно в целости и сохранности.

Кроме того, цель путешествия уже рядом. Оборвалась не только таинственная дорога без начала и конца, но и путеводный луч, сопровождавший Миронега от самого Курска.

Цель близка. Понять бы еще, что это такое…

Забор и дом за ним поросли многолетним коричневым мхом, и в лесных сумерках их очертания терялись даже вблизи. Только глиняные горшки на изгороди проступали в полумраке все лучше и лучше.

Горшки?

Черепа.

Истлевшие человеческие головы, насаженные на вертикально вкопанные жерди и тускло светившиеся, как гнилушки. Лекарю стало понятно, что живых в невысоком домике с двускатной крышей никогда не было. Здесь в стародавние времена нашли место последнего успокоения мертвые.

– Жальник, – выдохнул воздух Миронег.

– Кто? – не поняли кмети.

– Не кто, а что. Древний могильник. Странно видеть его здесь. Насколько я знаю, вятичи хоронят своих в курганах.

– В лесах полно всякой живности, – глубокомысленно заметил один из кметей. – Кто-то же протоптал тропиночку к этому… как его?.. жальнику…

– Возвращаться пора, посланник, – сказал другой кметь. – Плохое здесь место. Даже зверя с птицей и тех не слыхать! И для ночлега полянка… не того…

– Для ночлега – действительно не того, – откликнулся Миронег. – А вот молчание зверья и птиц меня успокаивает. Тут любой звук за десять перелетов стрелы будет слышен, никто не подберется незаметно. Мне нужно немного времени для осмотра могильника. – И он добавил просительно: – Не задержу, обещаю!

– Пора возвращаться, – твердили кмети. – Князь ждет!

– Хорошо, – сдался Миронег. – Тогда оставьте меня, поезжайте к князю. Скажите только, чтобы охранение не стреляло по звуку, а то видел я в Трубече, что ваши лучники вытворяют!

Кмети развеселились, но не от комплимента стрелковому мастерству своих товарищей, а от наивности Миронега, считавшего, что его могут оставить в одиночестве.

Наконец был найден компромисс. Один из кметей оставался с Миронегом у жальника, а двое возвращались обратно, чтобы рассказать Всеволоду о неудачном поиске ночлега. Только так удавалось избежать возвращения кого-либо из отряда в одиночку, что в незнакомом лесу могло привести к самому печальному исходу.

– Жди у забора, – попросил Миронег кметя. – Не ходи за мной, пока не призову.

– Отчего это? – обиделся воин.

– Все-таки кладбище, – на ходу сочинял Миронег. – Не стоит понапрасну тревожить покой мертвых.

Для кметя такое объяснение оказалось достаточным, и к забору лекарь подъехал один. Приглядевшись, Миронег заметил, что пустые глазницы черепов светились и бьющие из них прямые лучи упирались в скаты покрытой мхом крыши.

– Не молчи подолгу, – попросил кметь. – Тьма такая, что иначе я тебя потеряю.

Кметь не видел света, исходящего от черепов, и это уже не удивляло Миронега.

В размещении мертвых голов на заборе угадывалась определенная система. Все они были развернуты глазницами к дому, находившемуся в центре огороженного пространства, а лучи сходились посередине глухой стены, повернутой в сторону поляны.

Домик напоминал присевшего на корточки человека, застывшего на долгие годы в тщетной попытке распрямиться. Небольшая избушка была в неведомых целях поставлена на два могучих столба, тронутых резцом плотника, так что поднялась над землей на высоту забора. Нижний край стены приходился Миронегу на уровень подбородка, а макушка крыши темнела на фоне закатного неба саженью выше кончика шапки лекаря.

С внешней стороны дом не имел следов дверей или окон. Но трава была примята только до забора, и странно получалось – неведомый посетитель, казалось, доходил до изгороди и поворачивал обратно, словно желая только увидеть затянутую мхом стену.

Там, где жерди подгнили, забор давно рухнул, и Миронег осторожно подошел к открывшемуся проему.

СТОЙ

Голос, идущий со стороны дома, был неживым и равнодушным. Не было приказа, испуга или иных эмоций. Была – брезгливость.

ВОЗВРАЩАЙСЯ

Но дом был пуст! Миронег завертел головой в поиске говорившего.

И кметь не встревожился! Значит, снова морок?

– Что слышно? – проверился Миронег.

– Тихо.

Кметь говорил покровительственно. Конечно, он думал, что лекарь напуган, как хомяк в когтях совы, вот и спросил пустое. Лишь бы только услышать, что он не один.

Значит, голос того же происхождения, что и свет из черепных глазниц. Что ж, становится еще интереснее.

Миронег перешагнул через лежащие на влажной земле гнилые жерди и наступил носком сапога на ничем не потревоженную прошлогоднюю траву.

СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ

Так не бывает, но в лишенном эмоций голосе Миронег услышал раздражение.

Или захотел услышать? Не любит человек, когда к нему равнодушны, лучше ненависть, чем безразличие!

НАЗАД!

Нет, не ошибка. Голос действительно вышел из себя, хотя это и похоже на бред какой-то! Голос – из себя вышел?

Неожиданно мох на глухой стене избы зашевелился, и лекарь увидел, как бревна раздвигаются, обнажая изогнутые внутрь мертвенно-синие клыки. Длинный змеиный язык ударил воздух на расстоянии вытянутой руки от Миронега.

– Что случилось? – спросил кметь, заметивший, как северский посланец пошатнулся на ровном месте.

– Ничего, – сказал Миронег. – Поскользнулся.

– Ты там поосторожнее. Углы бревен острые, темечком приложишься – свет белый невзвидишь!

– Постараюсь.

Чего постараюсь, думал Миронег. Темечком приложиться, что ли?

«КТО ТЫ?» – спросил Миронег своего незримого собеседника. Говорил он про себя, рассчитав, что именно так, скорее всего, будет услышан.

ХОЗЯЙКА

«ЧТО ТЫ ЗА ХОЗЯЙКА, ЕСЛИ ГОСТЯ НЕКОРМЛЕНЫМ НА УЛИЦЕ ДЕРЖИШЬ?»

ВХОДИ, КОЛИ ХОЧЕШЬ

Миронег был готов поклясться, что в голосе послышалось злорадство.

Клыки втянулись внутрь бревен с тихим отвратительным всхлипом; Миронег, зябко поеживаясь, прошел внутрь избы, настороженно глядя на хищный проем двери. Острия клыков неясно отсвечивали во влажно блестевших лунках на пороге, и Миронег не решился поднять голову и посмотреть на верхнюю челюсть избы. Лекарю пришлось кланяться низкой притолоке. Самое время захлопнуть пасть, подумалось ему некстати, да и внутри низкий покатый потолок давил и действовал на нервы.

В избе никого не было, зато в дальнем углу, перед гладко струганной лавкой, стоял стол, щедро уставленный блюдами с едой, которой хватило бы на хороший ужин для нескольких изголодавшихся обжор. Миронег, добровольно лишивший себя горячего ужина, принесенного в жертву любопытству и настоятельной просьбе путеводной нити из мира мертвых, невольно сглотнул слюну, разглядывая нагромождения овощей и фруктов, небрежно напластованных кусков мяса и запечатанных воском кувшинов с вином. В центре этого великолепия на деревянном поддоне красовался жареный лебедь. Искусный повар расправил ему крылья, словно пытаясь помочь птице подняться над страшной столешницей, ставшей местом посмертного надругательства над несчастным воздухоплавателем.

ЕШЬ

Миронег не собирался заставлять себя долго ждать и уже направился к столу, как неожиданно натолкнулся на невидимое препятствие. Глаза отказывались подсказать, что мешает проходу, и препятствие само решило прояснить ситуацию:

– Постарайтесь, пожалуйста, в дальнейшем быть несколько осторожнее!

Голос невидимки был непохож на отдававшиеся в голове Миронега гулким эхом холодные слова Хозяйки. Голос был эмоционален и доброжелателен, пушист так же, как нежная длинная шерстка, которую нащупал Миронег, пошарив перед собой руками.

Голос – был.

Миронег его слышал ушами, как было естественно за стенами этой странной избы. Слышал, а не воспринимал непосредственно внутри себя, как незваного и оттого опасного гостя.

– Будьте любезны, – продолжал голос, – сделать вид, что вы ничего не почувствовали и не услышали. Поверьте, так будет лучше для нас обоих, уверяю вас. И постарайтесь следовать моим советам! Прозвучит, может быть, несколько странно, но от этого в данное время зависит даже не ваша жизнь, а большее – судьба. Простите, если выражаюсь несколько выспренно, но таково полученное воспитание, а переступить через него сложнее, чем через Мировое Дерево.

Голос внушал инстинктивное доверие, и Миронег решил подчиняться, пока это не станет вызывать опасений.

САДИСЬ И ЕШЬ

Хозяйка справилась с собой и говорила ровно, без эмоций. Так на севере произносят последние напутствия живым их родичи, умершие во время полярной ночи. Давно, еще в начале своих странствий, Миронег видел у саамов обряд проводов покойников, проводившийся в первый день, когда солнце ненадолго появлялось после ночи над линией горизонта. На высоком берегу плененного льдом океана саамы ставили несколько чумов, куда приносили вымороженных до одеревенения за долгие недели полярной зимы трупы своих мертвецов. Хоронить ночью было нельзя, тогда души умерших попадали во власть темных сил, вот и росла на окраине стойбищ поленница из заледеневших тел, заботливо огороженная от набегов хищников стеной из нарубленного большими брусками слежавшегося снега. С первыми лучами весеннего солнца лед трескался, мертвецы размыкали губы, и родственники умерших в последний раз могли поговорить с ними, прежде чем старейшины поднесут факелы к шкурам, покрывавшим чумы, и жаркое пламя растопит лед и снег и превратит в пепел бренные останки.

Хозяйка говорила, как мертвец, и по телу Миронега пробегали волны отвращения каждый раз, когда он слышал звуки ее голоса.

– Не советовал бы вам есть находящееся на этом столе, – сказал голос пушистого существа, остававшегося, подобно Хозяйке, незримым для Миронега. – Будьте любезны, только делайте вид, что едите, и постарайтесь незаметно для Хозяйки опустить руку с куском мяса вниз, под стол.

Миронег так и сделал. Отломив кусок от жареного лебедя, он поднес его ко рту, словно собираясь откусить.

– Я же просил, – укоризненно начал пушистый голос, но замолчал, увидев, что произошло далее.

Не донеся кусок до губ буквально на волос, Миронег потянулся к кувшину с вином. При этом рука с зажатым в ней куском лебедя непринужденно опустилась вниз, под линию столешницы, как и просил незримый хранитель. Миронег надеялся, что эта хитрость останется не замеченной Хозяйкой.

Маленькие, немного шершавые на ощупь пальчики настойчиво потянули мясо из руки Миронега. Лекарь отпустил кусок, опасаясь, что шум падения тяжелого предмета на пол насторожит Хозяйку, но бренные останки лебедя словно растворились в воздухе.

– Разве можно потчевать гостей такой гадостью? – укоризненно спросил пушистый, деликатно чавкая и похрустывая костями. Миронег невольно сглотнул слюну. – Попробуйте это – пир для тела, отрада для души!

В раскрытую ладонь Миронега опустилось нечто увесистое. Скосив вниз глаза, лекарь заметил, как там сгущается воздух, и из ничего материализовался сочащийся жиром шмат беловатого мяса, ничем не отличавшийся с виду от того, которого лишился незадолго до этого Миронег.

– Кушайте на здоровье, – в голосе пушистого медовым пятном расползалось умиление, словно у хозяина харчевни, заполучившего богатого и щедрого гостя. – Не побрезгуйте.

Миронег не побрезговал. Долгий вынужденный пост только способствовал быстроте, с которой он расправился с аппетитной, хотя и несколько волокнистой грудкой лебедя. Совесть Миронега всполошилась, вспомнив о кмете, оставшемся на холодном ночном ветру, но тут же смешалась, получив неплохой удар куском мяса по губам. Через мгновение она уже забыла обо всем, чувствуя приятную сытость.

Сытое брюхо глухо не только к учению. Сытость заглушает и совесть, беспокойную только в голоде или переедании. Увы!

Миронег потянулся к вину, но неведомый хранитель тут же вмешался:

– Не трогайте! Это гадость!

Такое отвращение звучало в голосе, что Миронег не осмелился ослушаться.

Не сразу стало ясно, что изменилось в избе. Глаза Миронега обрели особую зоркость, словно раньше он смотрел на мир через пластину слюды или рыбий пузырь.

Появились тени. Странно, как Миронег не обратил раньше внимания на то, что невидимые, подобно самой Хозяйке, светильники прогоняли из избы любое пятно тьмы, уничтожив тени и зрительно сделав плоскими все предметы.

Теперь тени отыгрывались, проявившись даже там, где не было ни одного предмета, от которого они могли бы отражаться. Одна из таких беспризорных теней шевелилась на полу неподалеку от Миронега. Ее форма постоянно менялась, и тень походила то на огромную собаку, то на человека, то на неведомую птицу.

Кисть растворенного в воздухе маляра забелила часть пустого пространства у стола, так что Миронег мог видеть на струганом деревянном полу упирающуюся четырьмя широко расставленными ножками скамью, на которую вместо сиденья зачем-то прикрепили неровное сучковатое бревно.

Маляр сменил белила на краски, и скамья расцветилась радужными тонами. Выяснилось, что она была декорирована под сказочное существо; так, сиденье уподобилось собачьему торсу, отчего-то, правда, прикрытому лаково блестевшими соколиными крыльями. Тем же лаком на лапах существа обозначились длинные, немного втянутые в подушечки когти.

В последнюю очередь маляр принялся за голову существа, в которую собирался превратить подлокотник. Человеческое лицо, казалось, не могло иметь ничего общего со звериным телом, но странным образом гармонировало с ним и казалось совершенно естественным. Лицо обрамляла густая грива волос, но Миронег тотчас смешался, затрудняясь определить, волосы это или все-таки завивающаяся, как у овец, шерсть.

Веки на человеческом лице зверя открылись, и на Миронега посмотрели совершенно черные, влажно блестевшие глаза. Соколиные крылья плавно раскрылись, осторожно пробуя воздух избы, и снова улеглись по бокам собачьего тела.

Скамья ожила.

– Следите за своим лицом, пожалуйста, – попросило существо, и Миронег узнал голос. Пушистый. Видимо, столкнувшись с ним при входе, Миронег прикоснулся к широкому шерстяному ремню, шедшему по хребту этого странного создания.

– Следите за лицом, – повторило существо. – Не то Хозяйка раньше времени узнает, что вы не одиноки.

КАК УГОЩЕНИЕ

Голос Хозяйки ворвался в Миронега неожиданно, словно напоминая об опасности, которая чувствовалась в стенах избы. Хозяйка спрашивала, но даже не удосужилась показать это интонацией.

– Великолепно, – ответил Миронег, едва не поперхнувшись. – Простите, не могли бы вы показаться? Признаться, очень неловко общаться, не различая лица собеседника.

Лекарь поймал себя на том, что начинает изъясняться подобно пушистому существу, непривычно витиевато.

– Не дерзите ей, – испугалось существо. – Это опасно!

ВСЕ СЛУЧИТСЯ В СВОЕ ВРЕМЯ

Глубокая мысль, подумал Миронег и сжался, опасаясь, как бы Хозяйка не подслушала.

Тем временем существо приблизилось к столу и выронило из пасти в кувшин с вином небольшой зеленый шарик. Тот сразу же растворился, оставив после себя небольшую взвесь из крохотных хлопьев, быстро осевших на дно кувшина.

– Теперь можете пить, – сказало существо, обтирая губы темным узким языком. Раздвоенный, он очень походил на змеиный.

Миронег без колебаний налил себе вина в невысокий кубок, стоявший недалеко от несчастного лебедя.

Какая мерзость, можете подумать вы. Пить вино, в которое вывалилось что-то изо рта собакоподобного существа! Где же естественное отвращение, брезгливость, в конце концов?! Но о какой брезгливости, дорогие мои, можно говорить в то время, когда окончательно запачканную кухонную утварь отдавали вылизывать тем же собакам, а наши друзья-недруги половцы готовили мясо, положив его на день под седло коня. Брезгливость – признак цивилизации, отсутствующий в естественном мире.

Вино обжигало и холодило, его вкус мог описать только Гомер, поэт и слепец, а значит, человек с чувствами, обостренными вдвойне.

– Напиток богов, – искренно сказал Миронег.

– Угадал, – сказала молодая женщина, сидевшая, поджав под себя ноги, на лавке у стены напротив Миронега.

Серые глаза внимательно и откровенно рассматривали Миронега, и лекарь отвечал Хозяйке тем же. А поглядеть было на что. В жизни такая красота встречалась крайне редко, и только древние мраморные статуи, которые Миронег видел в Херсонесе, приближались к подобному совершенству. Скрытое свободным сарафаном тело распрямляло складки именно там, где это и должно было быть сообразно вкусу Миронега.

– Ты хотел меня видеть, Миронег, – сказала красавица. – За тебя попросили, и я вынуждена была пропустить тебя в дом. Вот я. Доволен?

– Красота всегда вызывает восхищение, – ответил Миронег.

Существо у его ног презрительно фыркнуло, и красавица недоуменно подняла брови:

– Как ты попал сюда, Пес Бога? Сорвался с привязи?

– Я не знал привязи, в отличие от тебя, Фрейя! – ответил Пес.

Зверь оскалился, и Миронег увидел обнажившиеся клыки, неведомо как скрывавшиеся за человеческими губами.

– Испепелю, – пообещала Фрейя, с ненавистью глядя на Пса.

– Не посмеешь, – заявил Пес. – Я не принадлежу вашему миру, и твоих сил не хватит, чтобы призвать мою смерть.

Струя красноватого пламени вырвалась из сложенной щепотью правой руки Фрейи и отбросила Пса к притолоке. Выскользнувшие оттуда изогнутые клыки клацнули с металлическим звуком на расстоянии вытянутой руки от взметнувшего земляной прах хвоста Пса.

Существо заворчало и, оттолкнувшись задними лапами от пола, взметнулось вверх. Соколиные крылья развернулись, со шмелиным гудением рассекая воздух. Несколько перьев сорвались с них и полетели к Фрейе. Если бы она не спрыгнула с лавки, то оказалась бы пришпилена к ней. Перья, как выяснилось, были тверже и острее ножа, глубоко впились в доски сиденья.

Пес изогнулся в полете и вытянул передние лапы к Фрейе, с искаженным лицом пытавшейся уклониться от навязываемых ей объятий. Миронег успел заметить, как на концах лап Пса проросли небольшие розоватые пальчики, которые в следующее мгновение сомкнулись на горле красавицы.

Пес и Фрейя упали на стол, разбрасывая вокруг себя почти не тронутый лекарем ужин. Миронег отскочил от летевшего в него деревянного блюда и крикнул неожиданно для самого себя:

– Фу! Назад!

Удивительно, но Пес послушался. Он оставил горло Фрейи в покое и отошел в сторону. Когти на концах лап процокали по доскам пола, оставляя небольшие треугольные вмятины. От пальцев на передних лапах не осталось даже следа, и Миронег засомневался, не почудилось ли ему все это.

При падении на стол сарафан задрался и открыл ноги Фрейи. Башмаки на них были под стать хозяйке – из мягкой кожи, расшитые бисером и украшенные золотыми бляшками, отлитыми в форме конских подков. Но выше башмаков Миронег увидел темные кости, покрытые мумифицированными иссохшими сухожилиями, удерживавшими ноги от распада на отдельные фрагменты. Нижняя часть тела Фрейи была безобразна в той же мере, как лицо – прекрасно.

– Не смотри, – глухо сказала Фрейя, натягивая рукой подол.

Миронег кивнул, но не смог отвернуться.

– Проклятая тварь, – прошипела Фрейя, сумрачно разглядывая Пса Бога, напрягшего мускулы в ожидании нападения.

– Ты первая начала, – с обидой и очень по-детски ответил тот.

– Проклятая тварь, – повторила упрямо Фрейя и повернула голову к Миронегу. – Что, хранильник, разонравилась я тебе?

«Отчего все вокруг лучше меня помнят, что я – хранильник?» – подумал Миронег.

– Вы, люди, все таковы, – говорила Фрейя, снова усаживаясь на лавку и откидываясь спиной на бревна стены. – Стремление продолжить род бросает вас на противоположный пол, как лисицу на хомяка; и никто в это время не желает вспомнить, чем все это закончится… Смертью и тлением, вот чем! Я – истинная любовь, что же ты отшатнулся от меня, человек?

– Всегда ли мы жаждем истины? – откликнулся Миронег.

– Всегда, – ответил на это Пес. – Иначе отчего ты здесь, человек?

Миронег почувствовал себя очень неудобно, оказавшись посредине между Фрейей и Псом, в точке, где перекрещивались их взгляды, от которых, казалось, дымился воздух. Ощущал лекарь и смену настроения странных обитателей избы, отчего-то явно решивших подчеркивать свое нечеловеческое происхождение.

– Какую же истину вы хотите открыть мне?

Миронег медленно отошел в сторону, к стене, так чтобы стол стал барьером между ним и сверхъестественными существами.

– Мы? – удивилась Фрейя. – Никакую. Ты сам должен узнать все, мне же приказано только помочь тебе в этом.

– А мне, – в тон заметил Пес, – проследить, чтобы все было без обмана.

– Твой хозяин, как всегда, недоверчив.

– И на то есть причины, не так ли, Фрейя? – Все-таки пес улыбался по-собачьи; и как это только удавалось ему при человеческом лице? – Одни перышки Локи чего стоят…

– Собака лает, – сквозь зубы выдавила Фрейя. – Ты, хранильник, должен увидеть одного Мученика. Он скажет то, что понадобится тебе в самый тяжелый миг паломничества.

– Какого паломничества? Я не христианин.

– Вся жизнь человека – паломничество, но только редким из вас удается разгадать его цель. Скажи, знаешь ли ты, ради чего живешь?

– А ты – знаешь?

– Я не живу, – невесело улыбнулась Фрейя. – Я существую.

– И не даешь жить другим, – проворчал Пес. – Знаешь, Миронег, что произошло бы, если бы ты попробовал еду и вино с этого стола? Дверь избы навсегда закрылась бы за тобой, и до конца мира ты остался бы здесь, в сенях обители мертвых. А конца мира здесь не будет никогда, поверь мне…

– Теперь ты понимаешь, отчего я так поступила, – сказала Фрейя. – Что может быть хуже вечного одиночества?.. Пойдем, хранильник, Мученик ждет тебя!

– А меня? – спросил Пес.

– Тебе это нужно?

– Нет, но все же… Приятно, когда тебя ждут.

– На нашей дороге не может быть ничего приятного, – сказала Фрейя. – Мы отправляемся в мир бесконечных смертных мук.

Миронег решил не спрашивать, что за Мученик ожидает его, рассчитывая все выяснить позже, на месте.

– Скажи, божественная, – вкрадчиво сказал Пес. – Что же все-таки хуже, испытывать вечные смертные муки или постоянно и безответно мечтать о мужчине?

– Тварь, – с чувством сказала Фрейя, поворачиваясь к стене напротив входа.

После зубастого входа Миронег ожидал от избы чего угодно, и разошедшиеся сами собой бревна уже не удивляли его и воспринимались как должно. Не взволновало и то, что при такой дыре изба неминуемо должна была сложиться внутрь и рухнуть. Словно неведомая рука придержала крышу, не позволяя ей похоронить под собой обитателей избы.

В помещение хлынул яркий солнечный свет, и именно ему удалось вывести Миронега из стоического спокойствия. На дворе уже должна была господствовать ночь, и дневной свет недвусмысленно указывал, что за стеной избы открылся иной мир.

Но должны же куда-нибудь вести сени? Ведь, кажется, так назвал Пес внутренности избы?

В ином мире царило лето. Трава, вымахавшая за весну чуть ли не в человеческий рост, потемнела на острых концах, мрачно встречая жаркие солнечные лучи. Стоявший на пригорке неестественно огромный и мощный ясень повесил съежившиеся листья и всем своим видом давал понять, как плохо ему без дождя.

Туда, к ясеню, и повела Фрейя Миронега. За лекарем бодро затрусил Пес, успевая по пути обнюхивать маленькие желтые цветки, выступавшие из высокой травы. Спеша за Фрейей, Миронег успел заметить, как Пес пытается пометить облюбованное место. Задрав ногу, он, для страховки и равновесия, расправлял крылья, превращаясь при взгляде издали в причудливую бабочку-переростка.

Фрейя шла достаточно быстро, пытаясь заставить Миронега вспотеть и запыхаться. Лекарь удивлялся, как легко она передвигается, невольно вспоминая задранный подол сарафана и гнилое мясо на потемневших костях.

Кора ясеня была неровной, и Миронегу показалось, что она шевелится. Вскоре стало ясно, что это не морок. Просто дерево от корней до нижних ветвей было покрыто сплошной массой отливающих гнилью зеленых навозных мух. Их гудение способно было заглушить шелест листьев.

Особо много мух было у земли, где темнела большая лужа, словно леший наносил воду из ручья или реки. От лужи ветер принес тяжелый сладковатый запах разложения, и Миронег узнал по зловонию, что это не вода, а кровь. Она натекла достаточно давно и от этого успела свернуться и протухнуть.

Фрейя обогнула ясень, Миронег – за ней и… замер. В ноги лекаря ткнулся Пес, глухо зарычавший при виде висевшего на дереве головой вниз страшно обезображенного человека. Его надежно прибили к стволу огромным копьем, древко которого торчало наружу у нижней границы ребер несчастного. Ноги человека были закреплены слабо блестевшей в лучах солнца тонкой, но, видимо, прочной цепью, свитой наподобие девичьей косы из серебряных полосок. У человека не хватало одного глаза; на его месте Миронег видел багровую выемку, сочившуюся сукровицей. Неспешно шевелившиеся на ветру волосы слиплись и превратились в твердый колтун от стекавшей на них, да так и застывшей крови.

Второй глаз человека был открыт и пристально смотрел на приближавшихся к ясеню гостей. Глаз был красен, как у взбесившегося быка, и печален, как у голодной коровы.

– Мученик, – с почтением сказала Фрейя и склонилась перед ним в низком поклоне.

– Его надо снять отсюда, и немедленно, – пришел в себя Миронег. – Помогите мне!

– Я тебе сниму!

Низкий сильный голос не мог принадлежать никому, кроме Мученика. И не было в нем боли и страдания, столь уместных в этих обстоятельствах. Была же – царственность и уверенность в себе, была сила воина, готовящегося победить в грядущей схватке.

– Мученик? – неуверенно спросил Миронег.

– Мученик, – согласился висящий на ясене. – Есть сомнения? Попробуй тогда повторить! Испытай, что мне довелось пережить!

– Не хочется что-то, – виновато отказался Миронег.

– И правильно, – неожиданно добродушно сказал Мученик. – Больно очень. Хотя и полезно…

– Это великий Бог, – зашептал Миронегу Пес. – Но он не знал всего на свете, хотя и очень хотел. Однажды он упросил хозяина Колодца Знаний позволить ему напиться оттуда, а за это отдал свой глаз. Вода из Колодца открыла Богу, что обрести всеведение невозможно, пока он не познает смерть. Тогда Бог приказал своим родственникам придумать самую долгую и мучительную казнь, какая только возможна. И они придумали. Настал день, и Бога прибили к стволу Мирового Дерева Иггдрасиль, он умер в страшных муках и сошел с дерева всеведущим. Да, это великий Бог!

– Но он же еще… висит? – тихо спросил Миронег, надеясь, что Бог не сочтет любопытство пришельца оскорбительным.

– Что же еще делать? – ворчливо откликнулся сам Мученик. – И висеть мне тут вечность, поскольку количество знаний бесконечно.

– Зачем нужны знания, если они достаются такой ценой? – не понял Миронег. – Если страдания вечны, а полученное никогда не удастся использовать?

– Ты просто не в состоянии понять этот мир, хранильник, – вмешалась Фрейя. – Здесь длится вечно каждый миг. Пройди на восход – и ты увидишь, как распинали Бога; пройди на закат – ты станешь свидетелем его смерти и воскрешения. Там, вдали, уже застыли мгновения Рагнарека, последней битвы перед концом всего. Наш мир уже погиб, просто мы никак не доживем до его конца.

– Мы погибли, – беспечно согласился Мученик. – Но мы еще поживем, и, уверяю тебя, поживем неплохо!

– Считай, что уверил, – решил не спорить Миронег. – Но скажи мне, Мученик, зачем тебе понадобился простой смертный?

– Я привык к своему дереву, – сказал Мученик. – И мне не хотелось бы лишиться его… Человек, знаешь ли ты, что будет после конца мира?

– Полагаю, что ничего.

– Ошибаешься. Мне открылось, что наш мир просто сменит иной. Даже мне не суждено узнать, лучше он будет, чем наш, или хуже, но его рождение неизбежно. Все исчезнуть не может, как невозможно и появление из пустоты. Только он способен пережить смену миров; мой ясень, великий Иггдрасиль! Но погибшие воины, пополняющие мою свиту в той грани мира, где я господин над богами, рассказывают в последнее время о неведомой силе, готовой все уничтожить, и корни священного ясеня переплетутся с кроной, и тогда Иггдрасиль умрет.

– Мне жаль…

– Молчи, человек. Переживать за бревно недостойно мужчины! Не дерево жаль мне – привычку! Абсолютное знание, данное мне, открыло, что только один смертный в состоянии помешать разрушению, но ему необходима встреча со мной. И вот ты здесь. Спрашивай!

– Извини, Мученик, но скажи тогда сам, о чем спросить?! В последние годы я не раз слышал о единоборстве с неведомым Богом, ждущим меня в будущем, и всякий раз говорили об этом достаточно необычные и могущественные существа. Но я так и не знаю, что мне делать, где и когда. Возможно, хоть ты сможешь открыть мне, что вам всем от меня нужно?

– Не смогу, человек. Твоя сила – в неведении, убивающем страх.

– Спрошу тогда о другом. Ответь мне, Мученик, кто будет моим противником?

– Помни, человек, сила – в неведении!

– Зачем же ты хотел видеть меня, Мученик, если не желаешь ответить ни на один вопрос?

– Не знаю!

В голосе Мученика звучала растерянность. Он пожевал губами, слизывая запекшуюся кровь, и повторил:

– Не знаю. Странно. Оказывается, абсолютного знания нет.

– Эллинский философ сказал: «Я знаю, что ничего не знаю!», – не очень разборчиво прокомментировал Пес, пытаясь разгрызть подобранную на земле кость.

– Он тоже висел на Иггдрасиле? – удивился Мученик.

– Он не мог, – сказала Фрейя. – Человек не перенесет этого.

– Человек перенесет все, даже Рагнарек, – поправил ее Мученик. – Я знаю это, я знаю, как родится грядущий мир. В ветвях священного ясеня спасется человеческая чета, и их потомки заселят землю. Клянусь копьем, воткнутым мне в брюхо! Богам не суждено пережить мир, отчего же люди смогут сделать это?!

Лицо Мученика исказила страшная гримаса. Но не боль прочел Миронег на лице пришпиленного к дереву Бога – досаду. И зависть.

– Я действительно не знаю, человек, зачем мне нужно было позвать тебя, – виновато сказал Мученик. – Может, чтобы Пес Бога запомнил твой запах. Может, чтобы Фрейя полюбила тебя или возненавидела… Может, чтобы ты свернул шею на обратном пути по чащобе… Не знаю… Но я выполнил свой долг, и это наполняет мои легкие воздухом Валгаллы и остужает печень! Значит, все сделано правильно, и я замолкаю, чтобы не шевелить более пронзившее меня древко.

Мученик закрыл единственный немигающий глаз и замычал что-то немузыкальное и воинственное.

– Оставим его, – сказала Фрейя. – Его дух витает в листве Иггдрасиля, и наше дыхание способно осквернить божественную чистоту.

Миронег подумал, что запыленные листья не чище человеческого или собачьего – тут он бросил взгляд на стоявшего у правой ноги Пса – дыхания, но, по обыкновению, промолчал. Зачем высказывать свое мнение, если оно никому не интересно?

От ясеня изба выглядела иначе, чем из леса. Покрытые прихотливой резьбой створки ворот глухого высокого забора были открыты настежь, приглашая пройти к уютному дому, увитому виноградными лозами. Слюдяные окна прятались за листьями, застенчиво осматривая путников. По краям неширокой дорожки, протоптанной в пожухшей на солнце траве, росли полевые цветы.

Дверь в дом была открыта, и Фрейя безбоязненно прошла внутрь. Сердце Миронега екнуло, опасаясь засады. Доверчивость была не в моде в XII веке, и за открытой дверью вполне мог скрываться злоумышленник с ножом или кистенем. Да и клыки, растущие из дверной притолоки, не забылись еще. Пес Бога обогнал лекаря и процокал когтями по твердым доскам пола.

Миронег вошел последним.

Дверь за его спиной закрылась с резким хлопком, и обернувшийся Миронег увидел только глухую бревенчатую стену без всяких следов бывших там окон и прохода. Летний мир, где висел на ясене добровольно обрекший себя на вечные муки Бог, у которого Миронег, растерявшись, так и не спросил имени, остался неведомо где.

– Как его имя? – спросил Миронег.

– Мученика? – переспросил Пес. – Непростой вопрос. Не знаю даже, какое имя ему подходит сейчас более всего…

– У каждого Бога много имен, – проговорила Фрейя. – Но ни одно из них не может раскрыть его сущности.

– Что же определяет сущность Бога?

– Сам Бог, конечно!

Фрейя смотрела на Миронега с недовольством, словно он задал интимный или неприличный вопрос.

– Время вышло, человек, – с горечью сказала она. – Дверь в другие миры скоро закроется, но я не в силах помешать тебе вернуться обратно. И все же, переступив через гордость и стыд, прошу тебя: останься! Мученик боится за свое дерево, но он провисел там вечность, и будет только лучше, если срок его мук обретет наконец свой предел. Ты же даже не знаешь, кто и ради чего подталкивает тебя на богоборчество. Не являешься ли ты только пешкой в чужой игре?! Ты играешь в шахматы, хранильник?

– Я знаю эту игру.

– Тогда ты понимаешь, что я имею в виду. Выбирай, человек: погоня по следам смертельно опасной враждебной силы или вечность, когда ты сможешь разделить со мной дом и ложе! Выбирай…

Миронег молчал, не зная, на что решиться. Ему хотелось поскорее выбраться из странного дома, но он боялся разгневать Фрейю, просто излучавшую вокруг себя могущество, равное по силе смерти.

– Колеблешься? – вновь заговорила Фрейя. – Понимаю… Тебя страшит воспоминание о том, что здесь, – взмах руки на подол сарафана. – Я – любовь, и я – смерть!.. Но для тебя я стану только любовью! Смотри же!..

Фрейя повела плечами, как делает купальщица, заходящая в холодную воду. От этого сарафан повело причудливыми складками, и он опал к ногам богини. Совершенное женское тело восхитило Миронега, и он жадно смотрел, не в силах противиться желанию, рвущемуся из глубины души. Он видел русалок, появление которых сводило с ума многих мужчин, и остался бесстрастен. Но Фрейя была не просто прекрасна, она была чувственна, а это для мужчины куда важнее.

Не осталось и следа омерзительного разложения, ноги богини были стройны и по-младенчески розовы.

– Все-таки странно у вас, людских самок, устроены молочные железы, – снял морок Пес Бога, с большим вниманием рассматривавший Фрейю. – Странно и неудобно. Мать вынуждена наклоняться к своему младенцу или брать его на руки, вместо того чтобы подойти и спокойно встать, подставив сосок для кормления.

– Я не человек, – прошипела Фрейя. – А вот ты – тварь!

– Сама-то! – сказал Пес. – Послушай одну историю, Миронег! Давно, когда люди только были вылеплены из смешанной с глиной божественной слюны, против Мученика, бывшего тогда верховным богом, восстал Змей. Собственно говоря, змеем он стал по собственному желанию, обладая способностью принимать любую форму, как живого, так и мертвого. В пронесшейся через века битве Змей обращался в камень и дождь, муравья и единорога, грязь и женщину. Но Мученик каждый раз настигал его, заставляя искать новое укрытие. Когда же ему наскучила эта битва, то Мученик низверг Змея в подземный мир, где он и ползает до сих пор, проклиная миг, когда осмелился подняться против верховного божества.

– Я слышал подобную легенду, – заметил Миронег, – но не понимаю, при чем тут Хозяйка?

– Дослушай, тогда поймешь! Позднее выяснилось, что Змей не весь рухнул во тьму, частицы остались в приютивших его предметах. Камень обрел хрупкость, дождь обращался в град, муравей пропитался ядом, и так далее… Женщина обрела характер Змея, коварный, себялюбивый и наслаждающийся злом. Эта женщина…

– Тварь, – устало повторила Фрейя, поднимая сарафан с пола.

– Конечно, тварь, – не стал спорить Пес. – Я же сотворен… как, впрочем, и ты, красавица…

Фрейя втянула в себя воздух, но решила смолчать, явно опасаясь острого во всех смыслах языка Пса. Сарафан плавно скользнул на обнаженное тело, шурша тихо и печально, не желая закрывать совершенное творение богов и природы.

– Останешься? – с надеждой спросила Фрейя.

– Прости, – ответил Миронег. – Не могу.

Миронег знал, почему отказался. Давно уже он сталкивался с чужой волей, навязывавшей ему, что и когда делать, куда идти, с кем говорить. Возможно, сказалось привычное уже состояние сопротивления, желание делать наперекор. Даже корова не всегда послушна кнуту пастуха, а тут все-таки речь идет о человеке…

Как бы то ни было, Миронег сказал «нет». Фрейя долго и молча смотрела ему в лицо, затем произнесла:

– Не понимаю, но приму как должное. Уверяю тебя, хранильник, в будущем ты пожалеешь о своем выборе, но будет поздно. Не каждому дано найти мое жилище, и редко открывается его дверь. Жалея, ты измучаешься, и это, надеюсь, развлечет меня. Ступай, и пусть на своем пути ты испытаешь обид больше, чем причинил мне. И забери Пса, он смердит!..

Указательный палец правой руки Фрейи повелительно указал на дверь. Сама собой она открылась, и Пес, пренебрежительно фыркнув, одним прыжком выскочил наружу.

– Прощай, Хозяйка, – поклонился Миронег.

– Вон, – прошептала Фрейя и отвернулась от лекаря.

Миронег подобрал полу плаща, наклонился, чтобы не удариться о низкую притолоку, и выбрался на свежий воздух.

Пес бесследно исчез, словно растворился в темных кустах за забором. Миронег подумал, как сильно поменялось за последние часы поведение Пса. Куда только подевалась его вежливость, так приятно гревшая душу, пока зверь был невидимым. Пес ушел, не простившись.

Только сейчас Миронег вспомнил об оставшемся на поляне кмете, и стыд схватил сердце холодными пальцами. Должно быть, воин давно беспокоится о пропавшем госте; очень давно, потому что, по расчетам Миронега, уже должно было светать.

Кметь оказался на месте, именно там, где его оставил Миронег. Он так и не слез с коня, выделяясь большим черным пятном на фоне ночного неба. Для предрассветной поры небо было на удивление темным.

ОСТАНЬСЯ

Миронег снова услышал внутри себя голос Фрейи. Хозяйка, верно, не смирилась с отказом и решила попытаться еще раз.

«Не могу», – подумал Миронег, рассчитывая быть услышанным.

Я НЕ ПРОШУ – ТРЕБУЮ

Бесстрастный голос Хозяйки был особенно убедителен. Миронег не знал, что нужно сказать, чтобы Фрейя успокоилась, но Хозяйка сама решила за них обоих.

ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ

Один из столбов, на которых стояла изба, потянулся, словно живой, из земли. За многие годы, что он простоял в неподвижности, успели отрасти корни, и сейчас они с треском рвались в глубине. Оказавшись на поверхности, корни шевелились, причудливо изгибаясь, словно оглаживая весенний воздух. В этом было что-то отвратительное, как будто из столба выползали огромные дождевые черви.

Вырвавшись из земли, столб перегнулся посередине, так нога сгибается в колене, только изгиб был назад, как у кузнечика.

С невероятной скоростью столб рванулся в сторону Миронега, и лекарь с недоумением увидел, как он непостижимым образом растет, преодолевая разделяющее их расстояние.

«Не безумствуй! – раздался пушистый голос. – Оставь его, хозяйка!»

Столб застыл в движении, и изба стала напоминать курицу над навозной кучей, нашедшую непереваренные зерна овса. Лишившись одной из опор, изба должна была завалиться на сторону, тем не менее она непоколебимо стояла на втором столбе, не замечая перемен.

«Оставь его!»

Оказывается, Пес Бога никуда не пропадал, просто в мире за стенами избы он снова обрел невидимость. Холодный нос уткнулся в ладонь Миронега. Хранильник бессознательно похлопал рукой по морде Пса.

ВЕРНИСЬ

«Оставь его!»

В голосе Пса появились новые, повелительные нотки, и Миронегу показалось, что собачьими устами заговорил его хозяин.

Иначе как понять, что собака, пусть и говорящая, осмеливается приказывать богине?! Никак не понять…

ТВАРЬ

Миронег ощутил ненависть, которую испытывала Хозяйка к Псу и его неведомому господину. И еще он почувствовал страх перед хозяином Пса, страх и вынужденное повиновение.

ПЕС

Что в этом слове? Вопрос? Ярость? Просьба?..

«Я здесь, Хозяйка. Что тебе нужно от меня?»

НЕ ОТ ТЕБЯ ОТ ХОЗЯИНА

«Говори!»

Точно, это говорил уже не Пес. Глухой усталый голос принадлежал его хозяину, неведомому богу, которого и Хозяйка, и сам Пес явно боялись называть по имени.

Я ДОЛЖНА БЫТЬ С НИМ

«А как же Мученик?»

ИГГДРАСИЛЬ ЕМУ ВАЖНЕЕ

«А кто будет хранить Проход?»

Миронег сел прямо на холодную землю. Разговор, происходивший внутри него, вытягивал силы, и лекарь опасался, что не сможет больше удерживать равновесие.

При упоминании о Проходе, которым, видимо, и была изба, Хозяйка замолчала. Молчал, выжидая, и господин Пса.

ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ

Миронега скрутило кольцом, такая мука выплеснулась из Хозяйки.

Я ДОЛЖНА БЫТЬ С НИМ ЭТО ВАЖНО ВАЖНО-ВАЖНО-ВАЖНО-ВАЖНО

«Замолчи! Я думаю».

ДОЛЖНА БЫТЬ С НИМ

«Решено. Пусть свершится предначертанное!»

ДОЛЖНА-ДОЛЖНА ВАЖНО-ВАЖНО-ВАЖНО

«Ты будешь с ним. И ты останешься хранить Проход».

Миронег вздохнул. Оскорбительно, когда твоего мнения не спрашивают, унизительно, даже если твою судьбу решают боги. Хозяйка манила и пугала одновременно. Покинув избу, Миронег надеялся навсегда забыть ее или хотя бы больше с ней не встречаться.

Плавно поднялся в воздух один из черепов, висевших на заборе. Череп был прекрасно виден в ночи, подсвечивая сам себя. Из глазниц истекал голубоватый свет, такой бывает, когда в печи выгорают дрова и празднично змеятся искры, обожающие тонкий аромат не ощущаемого нами угарного газа. Череп выбелили годы дождей и снега, ветра и солнца. Тем не менее нижняя челюсть отчего-то держалась, хотя на ней не осталось даже следа мускулов и сухожилий.

Череп завертелся вокруг своей оси, и вращение ускорялось от витка к витку. Слились в белое пятно детали, и мертвая голова стала похожа на небольшой шар из моржовой кости. Такие шары везли от диких племен, что жили на полночь у вечно замерзшего океана.

Не прекращая вращения, шар подплыл по воздуху к Миронегу. По пути он сжимался больше и больше, уменьшившись в итоге до размера камня для пращи.

Маленький шарик подлетел к лицу Миронега, вращение замедлилось, и глазницы черепа безучастно уставились в глаза хранильника. Голубоватые искорки поблескивали, словно в глазницах чудом осталась частица души давно умершего хозяина.

ТЕПЕРЬ МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ ТЫ РАД

НЕТ ТЫ НЕ РАД И МНЕ НЕВЕСЕЛО

НО МЫ НЕ РАССТАНЕМСЯ

ТАК НАДО

«Что мне с тобой делать?» – спросил Миронег у разговорчивого черепа.

Я БУДУ У ТЕБЯ В СУМЕ

Я НЕ ПОТЕРЯЮСЬ

НИКОГДА-НИКОГДА-НИКОГДА

«Я счастлив», – подумал Миронег и пожалел об этом.

Череп обиделся, почувствовав неискренность.

Изба, так и застывшая с полусогнутой лапой, медленно оседала в землю. Оглянувшись, Миронег увидел, как уходит вниз стена, где незадолго до этого находился вход, охраняемый острыми клыками.

В это время Миронег услышал голос давно молчавшего кметя:

– Я и не заметил, как ты вылез оттуда! А с избушкой-то что? Сломалась? Оно и правильно, тут гнилье одно!

Миронег не смог выдавить из себя ни слова.

– Не молчи же! – сердился кметь. – Я же тебе только что говорил, не молчи, тебя же сложно разглядеть… Случаем, тебя бревном не задело? От гнилушек плохие раны, заживают долго…

– Только что? – удивился Миронег. – Сколько же времени я провел за забором?

– Да самую малость. У меня в животе от голода пробурчать не успело, как избушка стала заваливаться.

– Самую малость…

Миронег только покачал головой.

Возможно, все, что с ним приключилось, – просто морок?

Но шевелящийся в заплечной суме говорящий череп, пытающийся устроиться поудобнее, опровергал такие мысли.

Просто боги живут иначе.

И время бога не совпадает со временем человеческим.

– Едем обратно, – сказал кметь. – Тут делать больше нечего, а в лагере как бы все без нас не подъели!

– Едем, – ответил Миронег. – Князь, верно, уже волнуется.

– Князь? Волнуется? Гы!

Улыбка кметя на миг осветила ночь.


За последние недели в тмутараканском святилище произошли серьезные перемены. Жители города убрали накопившиеся за десятилетия полного забвения каменные обломки и мусор, вынесли закрывшие плиты пола землю и пыль. Статуя неведомого бога, скромно стоявшая в дальнем углу святилища, была перенесена на почетное место в центр и установлена на новый постамент. Никто не мог объяснить, зачем это делается, но все точно знали, что так надо.

Изредка по утрам на истертом жертвеннике у ног бога первые из пришедших в святилище находили плохо затертые следы крови. Но никто не связал эти находки с участившимися исчезновениями людей.

А по вечерам жрецы в темных накидках служили идолу, бормоча заклинания на странном языке, который не слышал ранее никто из жителей Тмутаракани, даже, казалось, повидавшие все купцы.

Никто не решался предположить, что же представлял собой неведомый бог, был ли он человекоподобен или схож со зверем. Поэтому не заметили, как на каменном стертом лице появилась сама собой хищная злая улыбка, открылись маленькие глаза – по одному на привычном для нас месте, по сторонам носа и еще два на лбу над переносицей.

Бог видел, только не глазами, а чувствами своих слуг, возродивших рабское служение господину. Видел он и того, кто должен был принести богу освобождение и в итоге изменить и уничтожить мир.

Видел бог и магический кодекс, без которого перемены будут невозможны. Там, на страницах, сделанных из человеческой кожи, кровью жертв были написаны страшные заклинания и формулы опасных составов, нарисованы демоны и амулеты, дающие над ними власть.

Только находился этот кодекс совсем в ином месте, чем считал слуга бога.

Бог почувствовал нечто, что человек расценил бы как волнение.

Но бог не может волноваться.

А надеяться?

7. Новгород-Северский – Путивль.

Конец апреля 1185 года

Звонили колокола в Новгороде-Северском. Следом загудело за городом, от Спасо-Преображенского монастыря, где рядом с добротной деревянной колокольней недавно был заложен каменный собор.

Князь Святослав Киевский последний раз обернулся и помахал рукой оставшемуся у старого моста через Десну Игорю Святославичу. Северские дружинники уже потянулись обратно, в Курские ворота.

Старые глаза киевского князя не видели, как невесел был Игорь Святославич. Даже если бы Святослав и заметил это, то решил бы, что плохое настроение двоюродного брата объясняется недолгой встречей и скорым расставанием. Князь киевский торопился на окраину своего княжества, в городок Корачев под Брянском. Оттуда, как он рассказал под большим секретом князю Игорю, пришли неприятные слухи о военных приготовлениях Всеволода Суздальского. Шевеление Мономашичей традиционно воспринималось потомками Олега Святославича как угроза, и Игорь Святославич соглашался, что киевский князь был просто обязан лично проверить готовность пограничной сторожи.

Но яд недоверия не давал князю Игорю успокоения. Святослав Киевский был слишком стар и слаб для того, чтобы, как в молодости, бросаться в дальний путь по первому непроверенному угрожающему слуху. Кроме того, странно выглядело поведение киевских бояр, не пожелавших уберечь своего князя от тяжелого перехода в начале весеннего разлива рек, когда растаявший снег превращает дороги в непроходимые ленты грязи.

Святослав лгал, и делал это не убедительно. Игорь Святославич прекрасно понял, что киевский князь просто изобрел повод, чтобы зачем-то проехать по черниговским и северским землям.

Только зачем? Князь Игорь надеялся на то, что истина не запоздает и не разочарует.

Колокола ударили еще раз, только теперь уже не в знак прощания, а с призывом на очередную молитву. Князь Игорь был равнодушен к церковной службе, и его свита тоже не жаловала тоскливые для воина молебны. В храме бояре и дружинники говорили в полный голос, зачастую заглушая пение хора. Дьякон Алимпий, обладавший великолепным густым басом, орал, бывало, на богохульников, место которым даже не в аду, а непосредственно в брюхе дьявола. Алимпий очень убедительно расписывал, каким образом грешник туда попадет, и прихожане искренне веселились, внимая гневным словам Божьего слуги.

Сборы в дорогу и сегодня помешают Игорю и его людям зайти в церковь, а вот завтра отмахнуться от службы не получится. Начало сватовства без Божьего благословения – дурной знак, и раз Христос принял на себя тяжкий труд покровительства над Русью, то пусть отрабатывает.

Кованые копыта боевых коней прогрохотали по отсыревшим за весну доскам моста, и князь Игорь с дружинниками вернулись обратно в город. Взбудораженные неожиданным визитом киевского князя посадские толпились по краям уличных настилов. Новгород-Северский гудел от пересудов. Под ноги коней летели скорлупки каленых лесных орехов, и хруст под подковами напоминал Игорю Святославичу звук огненных хлопушек, любимой забавы хана Кончака, привозимой купцами из Срединной Империи.

Передав поводья конюшему, Игорь быстро поднялся по ступенькам на высокое крыльцо своего терема.

– Ждет?.. – осведомился он у привратника.

– Он в гриднице, – с поклоном ответил слуга.

В гриднице князя Игоря ждал тысяцкий Рагуйла. Круглое добродушное лицо и обширная лысина, оставившая редкие пучки волос над ушами, никак не говорили о том, что перед князем стоял лучший воин пограничья, доказавший свою доблесть и прозорливость во многих сечах.

– Здрав будь, князь! – сказал тысяцкий, склонив голову.

– Привет тебе, тысяцкий, – кивнул в ответ Игорь Святославич. – Давно ждешь?

– Бывало дольше, – уклончиво заметил Рагуйла. – Раз зван, значит, нужен… Не так ли, князь?

– Так, тысяцкий! Есть дело, и без тебя, Рагуйла, не обойдусь.

Игорь помолчал, затем продолжил:

– Я уеду из города. Точнее – из княжества. Внешне все это будет выглядеть так, словно я отправляюсь на охоту или еду с проверкой приграничных крепостей – еще не придумал точно… И мне нужен человек, способный в мое отсутствие сохранить в княжестве мир и покой.

– Князь киевский, стало быть, этого не знает? – взгляд Рагуйлы обшаривал лицо князя.

– Нет.

– А князь Святослав Ольгович Рыльский едет с вами… на охоту?

– Вот именно – на охоту!

– Проверка крепостей выглядит лучше, – заметил Рагуйла. – Какая уж охота по весне?

– Пожалуй, неважная, – улыбнулся Игорь. – Как быть с моей просьбой, тысяцкий?

– Какой просьбой? – с неподдельным изумлением спросил Рагуйла. – Одно ответь, князь: когда ждать обратно?

– Дней через двадцать, возможно – тридцать, не более того.

– Кого оставишь со мной в городе?

– Всех и оставлю. Со мной едет сотня мечников, да у князя Рыльского дружина в сорок копий.

– Прости за любопытство, князь! Но все же не через Путивль ли путь держишь?

Рагуйла смотрел на Игоря, прищурив левый глаз.

– Путивль – тоже крепость, – задумчиво сказал Игорь Святославич.

Рагуйла согнулся в поясном поклоне.

– Дозволь отбыть, князь, – сказал он. – Время готовиться к отъезду.

– Ступай!

Рагуйла дошел до двери гридницы, там обернулся и тихо сказал:

– Поздравь от меня сына, князь. А тебе Бог дай скорее стать дедом!

Игорь взмахнул правой рукой, и жест этот можно было истолковывать по-разному. То ли князь недоумевал, отчего это тысяцкий лезет со странными поздравлениями. То ли он благодарил за доброе слово, не желая при этом раскрывать свои планы и намерения.

Игорь ничего не сказал тысяцкому.

Но и безмолвие может многое рассказать.


Ехать собирались с рассветом, но одна встреча задержала Игоря на полчаса.

К князю, внимательно наблюдавшему, как седлают его коня, подвели смуглого невысокого человека с восточными чертами лица. Одет человек был в темную длинную одежду, напоминавшую монашескую рясу, но на поясе висел меч в истертых заслуженных ножнах, значит, пришелец не мог быть христианским священником.

– Просил о встрече, – пояснил сопровождавший незнакомца дружинник. И добавил, несколько виновато: – Сильно просил…

– Кто такой? – спросил князь Игорь, смерив взглядом незваного гостя.

– Богумил, – ответил тот. – Я болгарин.

– Что ты хочешь от меня, Богумил? Говори скорее, я тороплюсь!

– Прошу взять меня с собой, светлый князь! Один я не доберусь до Дешт-и-Кипчак, а это необходимо.

– Куда?

– Дешт-и-Кипчак… Половецкое поле, по-вашему. Мне необходимо туда попасть…

– При чем тут я?

– Я знаю, куда ты едешь, князь, и наш путь совпадает. Возьми меня с собой, прошу тебя! Обузой не буду. Я могу готовить, врачевать, да и в бою не стану лишним.

– Знаешь, куда еду? Куда же?

– В Дешт-и-Кипчак, конечно!

– Кто же тебе это сказал?

Игорь Святославич обвел тяжелым взглядом своих дружинников, и они сжались в ожидании княжеского гнева. Сечи не так боялись, как княжей немилости.

– Кто же со своим языком совладать не смог?

Вопрос князя относился и к болгарину, и к воинам.

– Дружина тут ни при чем, – заторопился с ответом Богумил. – Это она!

Он протянул к Игорю небольшую медную иконку, истертую настолько, что изображение можно было только угадать, а не разглядеть.

– Что – она? – не понял Игорь.

– Она уже давно является мне во снах… Ты ведь веришь в вещие сны, князь?.. Она и рассказала, куда я должен отправиться, к кому обратиться за помощью…

– Кто – она? – переспросил Игорь.

– Богородица, конечно, – с некоторым раздражением ответил болгарин. – Мне открылось, что в городе, который вы называете Тмутаракань, хранится не узнанная христианами часть платка Девы Марии, которым она утирала свои святые слезы и смертный пот, выступивший на теле Господа нашего Иисуса Христа после распятия. Я должен разыскать его, и я знаю, что ты поможешь мне, князь!

– Это ты тоже во сне увидел? – спросил Игорь Святославич.

– Это не просто сон, это видение!

– На коне хорошо ездишь?

– Надеюсь, что да.

– Хорошо. Поедешь с нами. Только учти, будешь отставать – бросим. Возиться нам с тобой некогда!

– Благодарю тебя, князь! Богоугодное дело совершаешь!

– Возможно. Но зачем Христу кусок старого платка?

Болгарин ничего не ответил, только покраснел, от гнева или от стыда – неведомо.


Дорога на Путивль была привычна и знакома. Во многом из-за этого Игорю со спутниками удалось добраться до города засветло, хотя раскисшая земля хватала коней за ноги, а разлившиеся речушки прятали места бродов. Холодный, еще совсем зимний ветер пробирал до костей, и всадники зябко поеживались, покачиваясь во влажных седлах.

Лучше всего чувствовали себя вьючные лошади. Для них два-три десятка килограммов груза, состоявшего из оружия и доспехов, казались легкой пуховой периной по сравнению с весом всадников, закутанных в тяжелые плотные одежды.

Позади отряда скромно держался болгарин, старавшийся не попадаться лишний раз на глаза Игорю Святославичу. Еще дальше, в арьергарде, ехали три дружинника, присматривавшие одновременно за тропой и Богумилом.

На забрале путивльских стен издали были видны фигуры людей, для которых визит Игоря не был тайной. В лучах закатного солнца поблескивали золотые украшения на головном уборе княгини Ефросиньи Ярославны. Острые глаза Игоря разглядели рядом с Ярославной мужчин в княжеских одеждах. Владимир Путивльский и Владимир Галицкий ждали – один отца, другой благодетеля.

Ворота детинца были заранее открыты, подъездная решетка поднята, и небольшой отряд из Новгород-Северского вскоре промчался через высокую арку воротной башни и оказался внутри города. С забрала вниз по крутой лестнице к спешивающимся всадникам спешила княгиня Ярославна, и под руки ее поддерживали два Владимира – князь и княжич. Цепью у крыльца растянулась путивльская дружина.

Неуверенно ударили колокола путивльских церквей, ударили и замолчали. Звонари резонно рассудили, что неожиданно появившийся князь Игорь все равно предпочтет храму баню, так зачем же тратить зря силы и пугать ворон?

Колокольным благовестом в Путивле, как и в других городах на Руси, встречали в то время в основном купеческие караваны. Торговец по роду своей деятельности привыкал к постоянным переговорам и компромиссам и старался договориться по-хорошему не только с людьми, но и с богами. И подношения в храм шли в основном именно от купцов, а священники закрывали глаза и затыкали уши, чтобы ничего не знать о слухах и фактах, что не меньшие дары те же люди приносили языческим волхвам.

– Здрав будь, князь! – склонилась Ярославна перед мужем.

Игорь подошел к ней, распрямил, взяв за плечи, и расцеловал в обе щеки. Не привыкшая к частым ласкам княгиня зарделась, а северские и переяславские дружинники переглянулись с понимающими усмешками.

Продолжая обнимать левой рукой жену, князь Игорь правой сгреб в охапку сына, путивльского князя Владимира. Кивком головы не забыл поприветствовать и галицкого княжича, отметив про себя, что тот стал выглядеть заметно свежее и здоровее по сравнению с последней встречей. Путивльский воздух явно шел на пользу сыну Ярослава Осмомысла.

– Не прогонишь гостей? – спросил, улыбаясь, князь Игорь у сына.

– Прогоню, – так же с улыбкой ответил Владимир Путивльский. – Непременно прогоню. Вечером у нас холодно, так что милости прошу пройти в дом. Найдется место и для дружины.

– А для меня? – подошел князь Святослав Ольгович Рыльский.

– Если только сеновал… – неуверенно протянул князь путивльский и неожиданно попытался ткнуть его кулаком в бок.

Святослав легко и изящно уклонился от удара и чувствительно, а главное, громко щелкнул хозяина Путивля по лбу.

– В детстве не наигрались, – с веселой укоризной сказал Игорь Святославич.

– Ничего, – неожиданно рассудительно заметил Владимир. – До свадьбы не грех и подурачиться.

– Только до свадьбы? – огорченно спросил Святослав Ольгович, с удовлетворением поглядывая на лоб князя Владимира, где медленно проявлялся розоватый след от щелчка.

Игорь Святославич подтолкнул молодых забияк к дверям княжеского терема.

Из кухонной подклети доносились умопомрачительные запахи, но с дороги важнее было другое.

Баня.

Вымоченные и распаренные березовые веники уже ждали в берестяных ведерках, от которых шел густой душистый пар. Богатые одежды были небрежно сброшены на пол, куда до этого уже полетели забрызганные грязью сапоги. Их, пока гости будут париться вместе с хозяевами, должны вычистить слуги.

Вместе с мужчинами скинула одежду и прошла в парную княгиня Ярославна. Стыдливость, отвращение к собственному телу, старательно прививаемые христианством, еще не прижились на Руси. Мылись все вместе, и единственное, что могло вызвать огорчение, – это неудовольствие, оправданное или нет, как уж сложится, собственным телом в сравнении с другими.

Но Ярославне не за что было краснеть. Молодое упругое тело, стройное и соразмерное, походило на статуи, созданные греками в дохристианские времена. Под гладкой розовой кожей перекатывались, появляясь и исчезая, мускулы, выдавая немаленькую для женщины силу. При этом в теле княгини не было ничего схожего с перегруженной мышечной массой фигурой современной культуристки, такой неуместной для женщины, созданной для любви и материнства.

Густой жаркий пар пробирал до костей, снимая путевую грязь и усталость. Веники нещадно били по обнаженным телам, и для княгини не делалось исключения. Ярославна не оставалась в долгу, и Игорь только кряхтел, перепоясанный в очередной раз истертым до голых веток березовым веником.

Смыв первую грязь и пот, путники расселись на полки, наслаждаясь теплом и отдыхом.

– Надо поговорить, – негромко произнес князь Игорь, стряхивая с тела обрывки березовых листьев. – Здесь-то уж точно никто не подслушает…

– Опять тайны? – спросил Владимир Путивльский. – Послезавтра – в путь, неужели кто-то еще сможет нам помешать?

– К сожалению, это возможно, – ответил Игорь. – В Новгороде-Северском несколькими днями раньше побывал князь киевский…

– Ох, – сказала Ярославна.

Привыкшая в родном Галиче к непрестанным интригам, она опасалась, и часто – обоснованно, любого проявления интереса со стороны верховной власти. Тем более если речь шла о Святославе Киевском, презревшем ради великокняжеского престола родственные связи.

– Это был странный визит, – продолжил Игорь Святославич. – Святослав Киевский отправился на проверку пограничья в самое неудобное время, причем моя разведка утверждает, что никакой особой угрозы для княжества просто нет. Мне показалось, что великий князь просто выведывал что-то.

– Что же? – спросил князь Рыльский. – Неужели он вызнал о готовящемся походе?

– Исключено! – заволновался Владимир Путивльский. – Тайна была доверена небольшому кругу абсолютно верных людей. Среди них не может быть предателей!

– Предатели могут быть везде, – сказал галицкий княжич. – Даже среди нас… Прошу не воспринимать это как оскорбление, я просто не верю в неразгаданные секреты. Неосторожное слово, перехваченное письмо – кто знает, что могло оказаться в распоряжении киевских шпионов? Князя не купишь, а вот его слуг и приближенных – вполне. В Чернигове я говорил с Кузьмищем Кияниным, слугой убиенного князя Суздальского Андрея. Вот кто знает о предательстве все!.. На князя Андрея замыслили самые близкие к нему люди – кто за деньги, кто из чувства мести. С отрубленной рукой убитого князя его жена ходила по палатам, выкрикивая при этом благодарственную молитву… В нашем же случае речь идет не об убийстве, а только о желании рассказать невинный, в общем-то, секрет, причем за хорошую плату.

– Надо доверять людям, – заметил Владимир Рыльский.

– Надо доверять только себе, и то не всегда, – возразил галицкий княжич.

– Уже поздно думать, отчего в Киеве стали подозревать нас в тайных приготовлениях, – прервал пререкания князь Игорь. – Надо решить, как прикрыть Путивль. Он на границе, по нему, ежели что, и первый удар будет.

– В городе остаемся мы с братом, – заметила Ярославна. – Нам уже приходилось сидеть в осаде. Бог даст, отобьемся…

– Из Чернигова должны приехать ковуи, – сообщил Игорь Святославич. – Половину я оставлю здесь. Они незаменимы как пригородная сторожа и, надеюсь, не пропустят появления врага, откуда бы он ни ударил.

– Прикрывать лучше запад, – заметил князь путивльский. – Переяславцы – вот кто сейчас опаснее всего!

– Прикрывать надо все! – В руках Игоря хрустнули ветки веника. – От Половецкого поля возможен удар диких орд Гзака. Его отогнали от Курска, и теперь он ищет слабину в обороне наших границ. И главное, опасным стало северное направление. К сожалению, возможно нападение суздальцев или… киевлян. Ярослав Черниговский уже начал укреплять крепости на пути к Днепру.

– Мне холодно, – сказала Ярославна и вышла в предбанник, где ожидавшие служанки закутали ее в большой вышитый рушник.

Баня, конечно, не успела выстудиться. Просто недоверие может заморозить лучше холодильника.

* * *

Княжич Владимир Галицкий следующим утром отправился в кузнечный конец посада, к старым знакомцам – ворожею Кию и его дочери.

Уточним, что княжичу интереснее было поговорить с обжившимся на новом месте домовым Храпуней и его женой. И повод был более чем важен.

Излечившись от заклятия, Владимир стал яснее, чем раньше, ощущать проявления магического, словно душа, очистившись от злого проклятия, обрела новые способности. Княжич с каждым днем сильнее чувствовал, как сжимается вокруг города кольцо зла, как поднимается нежить, прорывающаяся через границы мира живых, как черная магия пятнает стены города и детинца.

Этого не должно было случиться на степной границе маленького княжества на окраине Руси, не тот масштаб, но княжич Владимир привык в последнее время доверять себе и не считал предчувствия просто последствиями ночных кошмаров.

О нежити лучше всего знает сама нежить, и Владимир Ярославич рассчитывал получить ответы на беспокоившие его вопросы у дружелюбного домового и его говорливой кокетливой подруги.

Кроме того, Храпуня обещал принести какие-то книги, утверждая, что в них-то как раз и содержится разгадка всего происходящего. Галицкий княжич сомневался в возможности существования подобной литературы, но от книг не отказывался. Запасы монастырских библиотек были им просмотрены почти полностью, и книжный голод становился вполне осязаемой перспективой.

Конь под княжичем неторопливо, но осторожно постукивал копытами по деревянной мостовой, стараясь всем своим поведением показать, как ему неприятно в такой ранний час было выбираться из теплой конюшни. Но Владимир Ярославич так и не соизволил извиниться перед животным, и конь понуро опустил голову, смирившись с очередным проявлением человеческого шовинизма и произвола.

Посад просыпался. Над отверстиями плавильных печей вился темный дым первой растопки. Пламя должно подсушить отсыревшие за ночь внутренности горнов. Влажные доски горели с треском и чадом, и кузнечные подмастерья утирали уже чумазыми руками проступившие от злого дыма слезы. При этом окрестности оглашались громкими криками, отбивавшими у местных петухов охоту конкурировать в деле побудки посадского населения. Ленивое и редкое хриплое кукареканье выглядело просто обрядом самоутверждения – в конце концов, дамам, еще спящим на соседних насестах, должно быть приятно проснуться от голоса любимого существа.

Открыла ворота и приняла поводья коня дочь кузнеца, Любава. Княжич с умышленной неловкостью соскочил с седла и, спрыгнув на землю, обхватил девушку за плечи, словно пытаясь удержаться. Любава вспыхнула багрянцем раскаленного железа и необидно, но достаточно сильно постаралась оттолкнуть княжича от себя.

Владимир вздохнул.

– Не бойся, – сказал он с печалью в голосе. – Не обижу. Но скажи, красавица, неужели я совсем тебе неинтересен?

– Странно говоришь, княжич, – ответила Любава, отходя еще на шаг назад. – Тебя беспокоит интерес простой девушки? Или ты просто смеешься?

– Неудачное место я выбрал бы тогда для насмешек. Постыдным считаю оскорбить хозяев в их собственном доме. Нет в моем вопросе шутки, поверь мне, Любава!

– Я еще не встретила своего мужчину, – тихо сказала девушка. – Прости, княжич…

– Ты прости за бессмысленную беседу. И спасибо, что напомнила, кто я такой. Я – княжич, мне брачный союз надобен, а любить нельзя!..

– Что ты говоришь?

– Правду, хоть это и печально.

Владимир Ярославич не находил себе места, не зная, как закончить этот разговор. И появление кузнеца Кия воспринял как избавление.

– Что гостя на дворе держишь? – пророкотал кузнец.

Кий давно заметил, какими глазами галицкий княжич поглядывает на его дочь, но помалкивал. Лестно, конечно, внимание такого высокородного гостя, но кузнец надеялся, что дальше взглядов и, возможно, неосторожно вырвавшихся слов дело все равно не пойдет.

Всяк сверчок знай свой шесток. Особенно когда шесток позолочен и украшен княжеской шапкой с соболиной опушкой.

– Проходи в дом, княжич, – продолжал кузнец. – Не побрезгуй, отведай, что Бог послал.

– Благодарю, – княжич сделал сложное движение головой, воспринимавшееся одновременно как благодарный поклон и вежливый отказ. «Эвона как умеет, – восхищенно подумал кузнец. – Учат их этому специально, что ли?»

– Благодарю, – повторил Владимир, – но мне не терпится перейти к делу. Прости, если можешь, мое нетерпение, но я уже несколько дней в ожидании.

– Я понимаю тебя и не смею настаивать, – поклонился кузнец. – Пройдем в кузницу. А ты, Любава, – Кий обернулся к дочери, – держи еду горячей! Все равно мы княжича не отпустим, не попотчевав.

– Сдаюсь, – обреченно сказал Владимир Ярославич, и впервые за это утро на его губах заиграла улыбка.

– Не говори такого даже в шутку, – посуровел кузнец. – Накличешь…

– Пустое, – отмахнулся княжич. – Что я за воин, если испугаюсь собственных слов!

Кий только покачал головой, а про себя подумал, что лучше было бы не отмахиваться от опасности, а встречать ее во всеоружии. Но сказал иное:

– Ступай первым, княжич, сделай милость!

Владимир подошел к низкой темной двери в кузницу и открыл ее. Любава проводила княжича взглядом, дождалась, пока следом прошел отец, и тихо вздохнула, когда дверная щеколда с лязгом отсекла ее от таинств магической церемонии.

Кузница никак не изменилась с первого визита княжича. Те же молоты, те же наковальни, та же въевшаяся в деревянные стены сажа. Тот же медвежий череп, предохранявший во время колдовства от происков сил зла и визитов чудовищ из мира мертвых, только висящий теперь на стене.

И те же заклинания для призыва домового.

Храпуня появился сразу, но ни княжич, ни кузнец так и не заметили, откуда он вылез. Домовой хранил тайну своих путей и секретных ходов.

– Вот как получилось, – притворно удивился Храпуня. – Никак снова понадобился?! А почто? Соскучились, али дело какое есть?

– Здрав будь, Хозяин, – поклонился кузнец. – Не прогневайся, что обеспокоили…

– Не прогневаюсь, – благодушно ответил Храпуня. – Болеть не хочу, а вся хворь – от зла внешнего или нутряного, потому и не прогневаюсь. Говори, с чем пришел.

– О встрече с тобой попросил мой гость. Помнишь ли его, Хозяин?

– А то! Здорово, болезный! Как, на пользу ли пошло лечение?!

– Твоими молитвами, – ответил княжич Владимир. – Все благополучно.

– Я не молюсь, – поправил домовой. – Мне – это да, молятся, хоть и реже, чем встарь. Да и ладно, кормят изрядно, и то хорошо. Но разговор не об этом; говори, с чем пришел, просил же!

– Мне нужен ответ на один вопрос, – сказал княжич, пристально глядя на маленького мужичка, усевшегося, по-восточному поджав ноги под себя, на щербатую наковальню. – И никто, кроме тебя, не знает правды.

– Я умный, – скромно согласился Храпуня.

– У меня ощущение, – медленно и тщательно выговаривая слова, произнес Владимир, – что вокруг города стягивается зло. Я понимаю, что присутствие нежити неизбежно, но не столько же! Ты домовой, порождение иного мира, тебе должно быть понятно, что происходит… И происходит ли? Иногда мне кажется, что проклятие, наложенное на меня, продолжает действовать, и я просто схожу с ума…

– Здоров ты, касатик, – ответил за Храпуню другой голос, тонкий и несколько плаксивый. – Пованиваешь только, уж прости за прямоту, да что другого ждать от самца.

– Молчи, женщина, – рассердился домовой. – Тут люди говорят! Но знаешь, гость нежданный, кикимора-то права. Ты здоров. И даже больше. Когда снимали порчу, то нельзя было просто убрать гнездившееся в тебе зло. Душа должна быть цельной, а у тебя там… ну, скажем, дырка получилась… Вот кикиморушка и заткнула ее, чем смогла.

– Что значит – чем смогла? Лучшее выбирала! Ведь такую дрянь могла насовать, что стервятник с голодухи жрать не станет! Чем могла… Неблагодарные вы, мужики. Неблагодарные и дурные!

– Вот баба, – в голосе домового слышались восхищение и нежность. – Как скажет, так заслушаешься!

Кузнец Кий на всякий случай поддакнул, а княжич Владимир спросил:

– Что же у меня теперь в душе вместо этой… дырки?..

– То, что ты хотел больше всего, – вкрадчиво ответила кикимора, – способность к колдовству, сладкий ты наш. Хотя, по мне, так лучше бы ты не заклинания изучал, а мылся почаще.

– Женщина!

Хотя Храпуня и старался говорить осуждающе, но все равно на его сморщенной мордочке писалось откровенное преклонение перед своей подругой.

– И зло над городом – это не морок?

– Да нет.

– Что же тогда?

– Веришь – не знаю!

И за разухабистым выкликом домового Владимир услышал такое недоумение, что поверил. И испугался.

Испугался, потому что оправдывались его ночные страхи, потому что лучше безумие, чем потусторонняя угроза, ожидание которой способно проложить широкую дорогу к полному сумасшествию. Испугался потому, что даже домовой, порождение нечеловеческого мира, не понимал происходящего. Испугался потому, что домовой тоже боялся, хотя и пытался скрыть это.

– Как мне найти того, кто знает? – спросил Владимир, чувствуя высасывающую душу тоску. Все равно он ничего не узнает более, и этот ранний визит к кузнецу – ошибка и глупость. И захотелось княжичу, чтобы это утро началось иначе, чтобы не было жалостливой улыбки Любавы и неизбежной ухмылки Кия при расставании.

Отец Владимира, Ярослав Осмомысл, был гордец, и гонор свой передал сыну. Княжич не желал быть посмешищем.

Не желал, но стал.

– Нечего искать, красавчик, – снова влезла в разговор кикимора. – Чего искать, когда все рядом!

– Не понял, – признался княжич. – Что – рядом? Человек, который мне поможет?..

– Человек, который во всем разберется и, возможно, поможет, – весомо и важно произнес Храпуня.

– И кто же это? Может, кузнец? – И Владимир с недоверием и надеждой повернулся к Кию.

– Нет, красавчик, не кузнец… Ты сам!

– Смеешься, нечисть?

Копившаяся в душе Владимира обида прорвалась наружу, словно рвота изо рта пьяного. Грубое слово обдало кикимору, и ее носик сморщился, будто почувствовал зловоние.

– Я не сказала ничего, что могло подтолкнуть тебя к грубости, княжич. – Голос кикиморы зазвучал иначе, стал тихим и мелодичным, совершенно не похожим на ее привычный спешащий говорок. – И не я обратилась за помощью…

– Прости, – Владимиру было сложно сказать такое, тем более не человеку, а настоящей нежити. Но сказать это было необходимо, проситель обязан задушить гордыню. – Прости, я забылся…

– Пустое, – пророкотал Храпуня. – Бабья обида – что комариный помет, кому это интересно! Посмотри лучше, княжич, что мы тебе привезли!

– Мы… – с новой обидой заметила кикимора. – Тащила-то все я одна!

– Тащила, – не стал спорить домовой, – но тайник-то я нашел!

Кузнец и княжич с недоумением глядели на выяснение семейных отношений. Да и куда смотреть-то? У домового с кикиморой были пустые руки, да и за их спинами не видать котомок или узелков.

Княжичу было интересно, что же решил передать ему Храпуня, поскольку дары домового были редкостью даже в народных легендах. Когда о них все же рассказывалось, то подарок обычно расписывался в самых восторженных словах, а везунчик, получивший его, мог изменить свою жизнь к лучшему.

– Цыть, жаба болотная! – разошелся между тем домовой.

Кикимора ойкнула и сжалась, словно в ожидании удара.

– То-то, – удовлетворенно заметил Храпуня. – А то все я да я – а я? То-то!

Домовой расправил густые усы и гордо распрямился, как воин после долгого и победного сражения. Заблестевшими от удовольствия глазками он обвел княжича и кузнеца, безмолвно призывая их в свидетели своего триумфа.

И не стоит скептически ухмыляться, дорогие мои. Да, это триумф! Речь шла о том, кто в доме хозяин, кикимора или?.. Оказалось, что – или. Да и правда, что же тут уточнять. В доме хозяин один. Домовой.

– Тайничок я нашел, – сообщил Храпуня значительно. – Интересный такой тайничок. Дело так было. Прошлым летом, на Купалу, ребята меня позвали на речку… э-э-э… вечерять. Да… В общем, там я и уснул, у кувшинчика. Да… А время-то шло к полуночи. И вот, просыпаюсь я от холода и неудобства, а уж во рту… такой вот кисель прокисший или что-то вроде… Да. Сую я под себя руку; надо же узнать, что в бок тычется! И тут – мать моя, была ли ты на свете! Спал-то я на папоротнике, он, родимец, и зацвел, подо мной прямо! У меня весь кисель из рота прямо в подпузье и ухнул! Да…

– Папоротник не цветет, – заметил княжич. – Сказки…

– Ага, сказки, – обиделся домовой. – Я сам – сказка!.. Говорю ведь, зацвел, родимец, и пестиком так и тычется в меня, будто хочет чего. Я его сразу в кулачок и тянуть! А он упирается, словно там, в земле, у него не тоненькие корешки, а руки с когтями. Но я-то сильнее, мужчина как-никак!

– Славный ты мой, – ласково пропела кикимора.

– Словом, вытащил я его и думаю, ну а дальше-то что? Говаривали, что тому, у кого такой цветок есть, любой клад откроется. Но видеть сокрытое он будет лишь до того часа, когда заберет один из кладов, а после дар уйдет. И вижу я – как светильники зажигаются в ночи, и много их так… как вшей на нищем, скажем. И чую – это все клады, и поди попробуй узнай, какой из них богатый, а где просто собачка кость закопала на черный день и забыла про это. Тоже ведь – клад…

Рассказывая, домовой гримасничал, пытаясь показать все эмоции, обуревавшие его в то время. Он то замирал на месте, то начинал прыгать по наковальне, изображая свои действия. Владимиру это напоминало скоморошьи представления, и воспринимать происходящее серьезно не получалось.

– Терпел я, в общем, два дня и три ночи. Дивно, сколько же всего спрятано в земле-матушке. У городских ворот есть места, где ночами я видел целые поляны, светившиеся на местах зарытых в землю сокровищ. Наверно, купцы при въезде в Путивль приберегали часть выручки, но с городом ведь как – войти просто, а вот выйти целым или хоть живым… Я уж веточки ставил, где пятен было особенно много. Только потом все забыл, где и чего ставил…

– Все потому, что скрывал, тайну все хранил, – это опять влезла кикимора. – Нет, чтобы близкому существу все рассказать, все бы запомнили, все бы выкопали!

– Молчи уж лучше, – отмахнулся домовой. – Короче, на третью ночь я решился. У рва, который опоясывает монастырь, заметил я большое пятно. А чернецы, известное дело, на богатство жаднее, чем Ярило на женщин. И решил я, что игумен припас собирает на черный день. Был я раз в их соборе, на вино позарился, говорили, что сладкое оно, а оно – дрянь!.. Игумен проповедь говорил, что, мол, Богу надо дать свое, а людям – свое. Я и порешил, что домовому тоже бы надо своего не упустить, открылся вот ей, чтобы порадовалась моей удаче…

– Скажи лучше, чтобы носильщика не искать!

Лисья мордочка кикиморы растянулась в ехидной улыбке, остренький красный язычок скользнул по тонким губам.

– Чего ж его искать, – степенно заметил Храпуня. – Он же долю потребует. Короче, к полуночи мы и пошли. Заступ взяли, чтобы сподручней было землю рыхлить…

– Какой заступ? – с подозрением спросил Кий.

– Чего уж тут, – затараторил домовой. – Жалко стало, что ли? Все равно он у тебя ржавел.

– И ручка гнилая была, – пожаловалась кикимора.

– А ножичек сапожный вам не был нужен? – с интересом спросил Кий.

– Ножичек? Какой? Этот?.. Уже нет, не нужен, благодарствуем!..

– А может…

– Ладно вам, – прервал княжич этот разговор, грозивший затянуться до вечера. – Что было дальше, Хозяин? Признаться, меня заинтересовала твоя история.

– Среди немногих свойств, которые примиряют меня с человечеством, на одно из первых мест ставлю интерес к истории, – неожиданно философски заметил домовой. – А еще – страсть к хмельному, без чего о многом слушать невозможно, ибо противно… А история моя подходит к самому интересному. Копали мы, значит, полночи, так что я, признаться, подумал, что папоротник меня морочит. Но клад был на месте, но только пользы от него нам было на курий чих.

– Домовому не нужно золото? – не поверил кузнец.

– Знамо дело, нужно. Только вот с кладом промашка вышла, увы.

– Промашка – мало сказано, – заметила кикимора. – Дурость вышла, сладкий ты мой.

– Молчи, женщина, – нежно ответил Храпуня. – Поленом пришибу!.. Да… А раскопали мы в ту ночь могилу. Никак не пойму только, отчего так схоронили человека; никогда не слышал о подобном погребальном обычае. Сами представьте, просмоленный сруб, чтоб влага, значит, не взяла, и в нем скелет да книги со свитками. И все это брошено как попало, словно при похоронах торопились, как на пожаре. И еще одна странность. Да… Переплеты нескольких книг были погрызены крысами, и откусанные куски кожи валялись там же, неподалеку. А нет ни крысиных костей, ни следов норы. Вот ведь как.

– Все как попало брошено, говоришь? – переспросил княжич. – А погребальный сруб в полном порядке?..

– Ну да.

– Возможно, я знаю, чем это объяснить. Нужно только одно допущение. Представьте, что погребенный оказался в срубе еще живым!

Кикимора шумно сплюнула, и кузнец заметил, что ее слюна зашипела на холодном полу, словно соприкоснувшись с раскаленной поверхностью.

– Какая гадость, – сказала она. – Я так и знала, что дело нечисто.

– Знала она… Знал зад, что на ежа сел. Но там действительно было плохо. Сам-то я не пугливый, а все-таки чувствовал, словно смотрит кто в спину, хоть и некому было…

– Душа заживо погребенного не может покинуть место захоронения, ее ты и чувствовал.

– Души нет, – ответственно заверил Храпуня. – Сказки все.

– Домовые – тоже сказки, – заметил кузнец. – Для самых маленьких.

– Но-но! Банника-то видел хоть раз? Вот он маленький, а я – просто невысокий!.. А души нет, есть другое, но вам, людям, все равно не понять. Вы думаете мозгами, а надо как раз ей… душой, как вы называете… Да. И взгляд там, в могиле, точно был, ничего я не путаю. Короче, книжки мы, конечно, забрали, дорогого это стоит, говорят, хотя кому мы их продавать понесем – не в монастырь же?

Владимир и кузнец расхохотались, представив появление домового с кикиморой в келье игумена. Храпуня понял их иначе.

– Почто смеетесь? Или считаете, что продать бы не смог? Да я с базаром познакомился, когда еще ваших прадедов на свете не было!

– Не сердись, Хозяин, – отсмеялся княжич. – Отца Леонтия представили, как он вас встречает! Преизрядное бы зрелище вышло!

Храпуня мигнул и расхохотался следом.

– И правда, – сказал он, подавив смех. – Знавал я одного чернеца в Чернигове. Он меня из княжеского терема изгнать пытался, подобно какому-то бесу. Вот умора-то была, я всю дорогу на Путивль хохотал!.. – Храпуня посерьезнел. – Но продавать книжки я не решился. Там многое для меня непонятно, но некоторые названия разобрать получилось.

– Не забудь, у кого получилось-то! – заворчала кикимора.

– Вот баба, – с восхищением вздохнул домовой. – У нее-то и получилось, правду говоря. Верно, схоронили в той могилке знатного колдуна и вместе с ним его имущество. Плохие там были названия, и не стоит их даже произносить лишний раз, а уж читать-то сами книги!..

– Не их ли принес мне? – решил уточнить княжич Владимир.

– Их, конечно! Что домовому плохо, человеку не навредит. Одно чувствую. Прочтешь их – поймешь, что происходит. Заодно и нам расскажешь при случае. Или кузнец передаст, если дела помешают самому в гости зайти.

– Я готов. Несите эти рукописи, попробую разобраться.

– Как же нести, красавчик? Нам даже прикоснуться к ним вредно, так много зла хранится на их листах. Сам иди, во дворе они, на повозке.

Владимир переглянулся с кузнецом и вышел из кузницы.

День уже отодвигал утро, солнце катилось вверх по хрустальной небесной сфере, сбрасывая по пути жаркие одежды, падавшие на землю и согревавшие ее нежным весенним теплом. Небольшая степная лошадка, привязанная к кусту у забора, прикрыла глаза веками от яркого света и тянулась губами к первым листикам, покрывшим куст зеленым пухом.

Лошадка была впряжена в волокушу, где под грубой серой рогожкой угадывались очертания книжных кодексов и футляров со свитками. Даже на первый взгляд там лежало не меньше полусотни предметов, что в XII веке было настоящим богатством. Не обмануло народное предание, подарок домового оказался воистину щедрым.

Княжич откинул ткань и провел ладонью по рассохшимся кожаным переплетам, на которых еще были видны следы узоров, нанесенных давно умершим оформителем. Потускневшие серебряные застежки продолжали удерживать книжные блоки от попыток самостоятельно раскрыться, бесстыдно обнажив сокровенное. Прогревшаяся на солнце кожа переплетов ласкала ладонь княжича, напоминая прикосновение к живому прирученному зверю.

– Подарок, достойный басилевса, – внезапно охрипшим голосом сказал Владимир Ярославич. – Золото можно оценить. Это – нет. Это дар, которому нет цены.

– Цена есть всему, – ответил домовой, продолжавший прятаться в кузнице. Он говорил через небольшую щелку, оставленную едва приоткрытой дверью, поэтому его голос звучал не в пример глуше, чем в самой кузнице. – От книг идет зло, и тебе придется перебороть его, если, конечно, решишься разобрать наследство древнего колдуна.

– Он решится, мой хороший, – ответила за княжича кикимора. – Не забывай: там, в душе, не до конца заделанная дырка! Вот он и заткнет ее тем, что возьмет из книг…

– И помни, – продолжал домовой, – взять-то можно разное. Так вот, идешь по полю, наклонился, цветочек, скажем, сорвать, а в руке – шмель там или, чего уж, кусок свежей коровьей лепешки… Тебе и решать, княжич, что лучше – цветы или навоз.

– Без навоза и цветам не бывать, – как истинный диалектик заметила кикимора. – Только книжечки переложи, мил человек, к себе… Повозочка-то нам самим потребуется.

Кузнец вышел на помощь, и вдвоем с княжичем они быстро и аккуратно перетащили книги и футляры в большие мешки, закрепленные по обе стороны седла на коне княжича.

За это время домовой со своей подругой тихо и незаметно исчезли, позабыв, по обыкновению, проститься. Владимир искренно расстроился, посчитав, что плохо отблагодарил домового за чрезмерно щедрый дар.

Вышла Любава и с низким поклоном пригласила мужчин отобедать.

– Обожди, дочка, – ответил кузнец. – Надо княжеского коня от солнца в конюшню отвести, да и лошадку Хозяина под навес загнать стоит.

– Какую лошадку? – не поняла Любава.

– Вон ту, у кустарника, – пояснил княжич Владимир, взмахнув рукой.

И опешил.

Там, откуда он с кузнецом только что носил книги, ничего не было. Лошадка с волокушей словно растворилась в воздухе, поскольку свести ее со двора тихо не получилось бы даже у лучшего конокрада. На влажной, еще не поросшей травой земле не видно ни вмятин от копыт, ни полос от жердей, составлявших раму волокуши.

Кузнец же заметил, как изменились очертания куста. Он в одночасье стал гуще, явно разросшись в сторону забора. Одна из веток, которую кузнец раньше не замечал, была надломлена и опускалась к земле.

Точно под тем же углом, как была привязана к степной лошадке волокуша.

* * *

Княжич Владимир был скуп в расходах на себя, не желая злоупотреблять гостеприимством сестры и ее пасынка. Единственное, на что он не жалел расходовать гривны и меха, так это восковые свечи, мягкий золотистый свет которых не утомлял глаза во время ночного чтения. Отсветы пламени гармонировали с теплой желтизной пергамена книжных страниц, оттеняя и делая выпуклыми крупные квадратные буквы русского письма-устава или прихотливую вязь арабских свитков, обтекая с безмолвной брезгливостью торопливые крючки изуродованной германцами и франками латиницы.

Вечером княжич сложил несколько подаренных домовым книг на скамью, придвинутую вплотную к изящной кафедре с наклоненной столешницей, удобно подкладывавшейся и под тисненые переплеты тяжелых кодексов, и под непослушные, рвущиеся из-под рук неровные листы пергаменных свитков.

Нет для книжника счастья большего, чем открыть незнакомый до этого фолиант. И княжич Владимир испытал настоящее чувственное наслаждение, укладывая поудобнее первый из дареных кодексов на кафедру. Музыкой небес звучал скрежет позеленевшей меди переплетного замка, давшего, после долгого заточения, свободу книжным страницам.

Княжич взял книгу наобум, выбрав самую большую и объемную.

И первая книга преподнесла первый же сюрприз.

Киноварью крупными буквами на титульном листе было выведено ее название: «Толковая Палея». На ромейском Палеей называли Ветхий Завет. Владимир Ярославич не раз встречал списки этой книги в монастырских библиотеках, но никак не ожидал увидеть ее в наследии древнего колдуна.

Авторы Палеи пытались разъяснить непонятные или излишне краткие места Ветхого Завета, хотя, по мнению княжича Владимира, во многих случаях еще больше путали читателя. Начиналась Палея подробным рассказам о Шестодневе, времени, когда Господь сотворил мир и человека.

С некоторым разочарованием – помните «Летучую мышь», оперетту, в которой муж принял за роковую соблазнительницу собственную жену? Представьте себя на его месте, тогда поймете это чувство – Владимир раскрыл книгу. Богатые книги часто украшались интересными миниатюрами, хотя бы ради них стоило пролистать кодекс.

Иллюстрации были. И они поражали.

Изредка художники пытались изобразить землю до потопа. Владимир видел такие миниатюры, и они вызывали достаточно сильное раздражение, поскольку фантазии иллюстратора хватало только на увеличение уже существовавших зверей либо комбинирование их из нескольких элементов, когда на тело насекомого ставилась птичья голова, и все это завершалось рыбьим хвостом. Владимир считал подобные картинки ненамеренным святотатством, обвинением Бога в полном отсутствии разума, раз он способен создавать такое.

В «Палее», лежавшей перед княжичем, земля до потопа была показана так, словно художник видел все воочию и только недавно вернулся из того зловещего мира. На миниатюрах видны были твари, которым нет подобия в современном мире, и самый их облик бросал вызов Божьему промыслу и человеческому разуму.

По картинке было и слово.

Княжич с ужасом и отвращением вчитывался в оскверненный неведомым переписчиком текст «Палеи»: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и духи божьи носились над водою». Духи? Их много? Что за ересь? «И вошел дух в Ктулху, и возник Р’лаи. И изрыгнул воду, и сказал: „Да будет свет. И стал свет». И названа была вода Ктулху, а огонь Ктугху. И отделилась твердь от неба, стало небо Итаквой. И вошла душа в землю, и стал Шуб-Ниггурат».

Владимир потянулся рукой к шее, где висел оберег-змеевик, на одной стороне которого виднелся лик Иисуса Христа, а с обратной стороны свернулся прихотливыми узорами змей Велес, отчего так и назывался амулет. То, что читал княжич, противоречило всему, что для него свято. В душе Владимира не было безоговорочной веры в христианское учение, но так и не искорененное язычество приучило с почтением относиться к чуждой религии и не осквернять. Не нравится вера – отойди, но не пачкай.

Тот, кто осмелился надругаться над признанной христианской церковью книгой, хотел растоптать основу мировосприятия нормального человека того времени. Но княжичу Владимиру, чем больше он, через отвращение, разбирался в нечетком письме книги, казалось, что кощунство не было главной целью автора. Писатель и художник – скорее всего, этот был один и тот же человек; казалось невозможным, что такой ад мог раскрыться сразу в двух душах или, вернее, на том месте, где она когда-то была, – просто описывал события, каким он был свидетелем. Или те, о которых ему рассказал кто-то, кому автор верил безоговорочно и истово.

Книга описывала творение без Творца, мир, возникший сам по себе из ничего, и воспринять это мозг Владимира отказывался. Был взрыв в пустоте, и от него произошло все: время и пространство, материя и дух. Получалось, что бездушное ничто породило душу, а бессмертная пустота стала матерью смерти.

При взрыве – Владимир, ничего не знавший о действии пороха, представлял его как одновременную вспышку множества молний – зародились существа, неподвластные законам, обязательным для всего сущего. Их обошли своим вниманием время и смерть, им подвластны были пространство и материя.

И они стали богами. Первыми богами нашего мира.

Забавляясь своим могуществом, они зажигали и гасили звезды, создавали и уничтожали планеты. В воображении княжича возникло зрелище гигантских рук, ломающих, словно засохший блин, плоский квадрат Земли, так ярко описанный в читанной недавно книге Козьмы Индикоплова. Для забавы же Старые Боги создали на некоторых мирах жизнь, чем внесли в свое существование элемент неожиданности. Так пастырь, изучивший каждую овцу в своем стаде, никогда не сможет точно предугадать, куда в следующий миг направится каждая из них.

Люди появились на Земле случайно. Вдыхая жизнь в очередное из своих чудовищных порождений, один из Старых перестарался, и жизненная энергия оплодотворила жалкую обезьяну, созданную воплощением зла, чешуйчатым духом Азатотом, ради тех гримас, что появлялись на ее морде во время смертных мук. Азатота смешило, как она кривляется, силясь в последнем смертном усилии вырваться из безжалостных зубов хищника.

Для Бога, как известно, вечность – что миг. Очень быстро человечество расплодилось по земле. Оказалось, что еще одним нежданным даром стала для людей возможность творить. Рисуя на стенах пещеры или пытаясь вылепить неумелыми руками из глины изображение богов, человек тем самым творил их во плоти, и Новые Боги обладали таким могуществом, каким его наделили люди в своем воображении.

И как бы чудовищны Новые Боги ни были внешне, по своему поведению они походили на создателей-людей. Когда Старые почувствовали угрозу, было поздно.

В той битве сталкивались светила и гибли бессмертные, горела вода и резал на куски твердый как сталь воздух. В той битве Старые проиграли, хотя и Новым пришлось заплатить полной мерой. Склонилась, рыдая, над разорванным телом своего мужа Осириса утратившая в один миг свою воистину небесную красоту Исида. Рядом скулило над разбитым о звезды телом своего господина Аида то, что осталось от его знаменитой собачьей своры: три лучших пса, сросшихся злой волей в чудовищное единое тело. Катался по земле от невыносимой боли Янус, но даже крикнуть не мог; расколотое пополам лицо раскрылось книгой, так что с одной стороны можно было видеть сразу два его профиля, зато с другой сочился розоватой жидкостью рассеченный мозг.

Старых заточили, и подробности об этом отсутствовали в «Палее». И не зря. Много хитрости и изобретательности пришлось использовать Новым, чтобы, к примеру, лишить свободы Йог-Сотота, Одного-Во-Всем, кто сам был пространством и временем.

Зато много говорилось в книге о скромном божке Яхве и о маленьком кочевом племени хабиру. Их необыкновенная вера сделала божка одним из самых могущественных хозяев, когда бы то ни было придуманных людьми. Много говорилось и о том, как Яхве перессорил Новых Богов и породил междоусобную войну. Для победы он не пожалел даже собственного сына, казненного, чтобы неверующие уверовали. Наивные хабиру, отрицавшие кровавую жертву, не захотели почитать Распятого, и новообращенные варвары рассеяли по всему миру народ, считавший себя богоизбранным.

Вспомним, боги созданы нами, людьми. И вот бог предал создавший его народ. Что ж, очень по-человечески, не правда ли?!

Княжич Владимир, не закрывая «Палеи», положил сверху еще одну громоздкую и тяжелую книгу. Раскрыв ее, он недовольно поморщился. Латынь. Та самая ненавистная «кухонная» латынь, которой в Западной Европе давно заменили звучный язык Овидия и Горация. Похожие на раздавленных пауков буквы были не всегда понятны, но с третьей попытки княжич все-таки смог прочесть заглавие: «Liber Ivoris». «Книга из слоновой кости», если, конечно, не подвели те долгие часы зубрежки, которые были постоянным и неотвратимым ужасом его детских лет, проведенных в Галиче.

Слоновой кости на переплете обнаружено не было. Более того, страницы тоже оказались не костяные, а из вполне привычного пергамена, кстати, совсем неважного качества. Некоторые были попарно сшиты, так что узнать их содержимое можно было только после того, как читатель разрежет скреплявшие их шнурки из тонкой кожи. Были и уже разрезанные пары листов. На первом из них кто-то торопливо и небрежно писал слова, не имевшие видимой связи с заметками, помещенными ранее или в конце книги. Второй лист, тот самый, что скрывался за кожаными шнурами, всегда был девственно чист. Владимир долго разглядывал одну из таких страниц, рассчитывая увидеть следы смытого или соскобленного текста, но казалось, что чернила или тушь никогда не оскверняли желтоватой поверхности пергамена.

Ничего не могли подсказать и заметки на первых листах, не без труда прочитанные Владимиром. «Вечная поляна земляники», «Лестница в небо», даже какая-то неведомая «Растафари». Оставалось только гадать, что это. Название неведомого города, обрывки заклятий или, возможно, имя таинственной принцессы с Востока. Непременно с Востока, у западных варваров не хватило бы таланта для создания такого прекрасного имени.

Владимир Ярославич достал небольшой кинжал, который постоянно носил с собой. В Галиче, сотрясаемом постоянными заговорами и попытками переворотов, часты были расправы над проигравшими в этой борьбе, и победители вымещали свою злость и скопившийся страх привычными, но от этого не менее жестокими пытками. Княжич не желал стать главным номером скоморошьего представления под названием «торжество победителей» и готов был предпочесть тихую смерть от собственной руки. Церковь, конечно, осуждала самоубийство, но большим грехом, с точки зрения гордого сына Ярослава Осмомысла, было бы стать посмешищем на глазах гогочущей черни.

Тонкое острие заботливо отточенного лезвия потянулось к ремешкам, стягивавшим сразу несколько листов книги. На первой странице неведомый автор не только оставил очередную маловразумительную надпись, но и решился проиллюстрировать написанное. Эта картинка и привлекла внимание княжича, решившего заглянуть внутрь сшитых листов.

Неровные линии выдавали неопытную руку рисовальщика, и картинка получилась нелепой, как ученическая зарисовка на полях школьного диктанта. Но хотелось верить, что ребенку не придет в голову рисовать подобное. На картинке закутанная в широкое одеяние молодая женщина сжимала в объятиях отвратительный скелет, бессмысленно скалившийся со страницы книги и, казалось, глядевший прямо на Владимира.

Не сразу, но княжич разглядел, что изображено не объятие. Скорее всего, дама на картинке пыталась голыми руками разорвать скелет на отдельные фрагменты. И это у нее получалось. Темное пятно снизу рисунка, принятое Владимиром сначала за небольшую кляксу или случайный росчерк пера, оказалось старательно прорисованной берцовой костью, на которой еще держались наколенник и поножи.

Познаний в латыни хватило княжичу, чтобы перевести пояснительную надпись. «Прекрасная Дама, не знающая пощады», – гласила она, и Владимир мысленно согласился с определением. Сложно представить более мстительную особу, чем эта, не устающая бороться даже с мертвецом.

И как-то само собой всплыло значение этой красивой и, казалось, бессмысленной фразы. Западные трубадуры, нищие рыцари, у которых не хватало смелости даже на разбой, рыцари, сменившие копье и меч на лютню, не раз в тоске и печали звали ее, Даму, способную избавить от позора и презрения, окружавших их жизнь.

Дама, не знающая жалости.

Ее Величество Смерть.

Кончик кинжала отдернулся от книги. Негоже живому тревожить имущество мертвых, не стоит и торопить Смерть.

Нет на свете никого справедливей этой Прекрасной Дамы. Ее визит неизбежен, и никто не может отказаться от незваной гостьи.

Смерть что правосудие, она для всех.

Но правосудие слепо, а смерть видит все.

Видела она и тот самый кинжальчик, который осторожно отодвинулся от немного неровной странички пергамена. Видела, потому что притаилась внутри, за тонкими, но такими прочными кожаными шнурами.

И была чрезвычайно недовольна тем, что ее не выпустили на свободу.


Весна остановилась у стен тмутараканского святилища.

Бог, живший теперь в центре святилища, не любил тепло. Глазами обледеневшего каменного изваяния бог недовольно смотрел на зазеленевшие грязевые болота и освободившееся ото льда Меотийское озеро. Не в его власти было отменить весну, но задержать ее было возможно.

Весной у людишек просыпалась надежда, а она питала врагов тмутараканского идола. Все эти Перуны и Иисусы упивались искренними жертвами и молитвами, набираясь сил и могущества.

Растрескавшийся у губ статуи камень создавал у молящихся впечатление, что бог улыбается. От этой улыбки стыла кровь в жилах, а весеннее солнце старалось скорее спрятаться за тучу, чтобы не оскверниться.

Почему бы и нет? Бог мог себе позволить не просто улыбаться – хохотать.

Это была последняя весна на земле. С наступлением осени бог должен набраться сил, чтобы восстать против тех, кто многие тысячелетия назад заключил его в этот камень.

Так будет же камнем вся эта планета, и развеется в прах живой мир!

Бог не был живым.

Ему нас не жалко.

8. Дорога на Донец – город Корачев.

Конец апреля 1185 года

– Народ – что эта дубрава, – заметил болгарин, левой рукой указав Ольстину Олексичу на темную полосу леса в двух полетах стрелы от боевого охранения черниговских ковуев. – Издали, на первый взгляд, мы тоже кажемся монолитом. Но приглядись поближе, и от единства не останется и следа. Все порознь, все стараются найти место на просторе, где сильный сосед не сможет отобрать больше солнца. От милости светила зависит и положение в обществе. Чем лучше место, тем толще ствол.

– Ствол дуба в любом случае толще прута орешника, – проговорил черниговский боярин, не забывая настороженно оглядывать окрестности.

– Верно. Но и у людей не все определяет только удача. Есть порода, происхождение, и княжий отпрыск по рождению своему поставлен в положение лучшее, чем сын рабыни.

– По-твоему, это справедливо? Христос ратовал за равенство. Как там – «нет эллина и иудея»?.. Нет различия даже между народами, а не только внутри них! Или я не прав?

– Все сложнее… И не стоит, мне кажется, вырывать слово Божье из Святого Благовествования. Человека определяет душа, а она – от Бога. Холопа может поднять до боярина внутреннее благородство, а княжеского наследника его отсутствие сделает изгоем.

– Погоди-ка! Выходит, что все предопределено, и не стоит даже пытаться изменить свою судьбу. Уподобимся Валтасару, с покорностью читавшему на стене огненные буквы: «мене, текел, фарес»?!

– И опять-таки – все сложнее! Господь ведь не зря дал нам разум. Человек каждым своим действием совершает выбор, решая, каким путем идти дальше. Как бы пояснить… Скажем, боярин, ты стоишь на распутье и не знаешь, какую из двух дорог избрать. Одна явно короче и лучше, но пройти по ней ты сможешь только ценой смерти другого человека. Другая дорога запутанней и тяжелей, ты потеряешь время, зато не запятнаешь себя грехом убийства… Прародитель Адам не выдержал испытания искусом, и нам приходится каждодневно доказывать Господу, что он не зря помиловал человечество во время потопа и Сын Божий распят не напрасно. В нас перемешано добро и зло. Как знать, чего больше?

– И все же, Богумил, как быть с неравенством? Бедность и унижение не делают нас добрее и терпимее.

– Так же точно, как богатство и боярская шапка…

Ольстин Олексич хмыкнул, но возражать не стал.

– Золото и знатность, – продолжал болгарин, – испытания сложнейшие, и расплата за то, что ты оказался недостоин даров Божественных, страшней прочего. Человек сотворен из грязи, и только душа в нем – от Бога. У нас рассказывают, что Адама вылепил тот, кого мы иносказательно называем Светящимся, Люцифером…

Ольстин Олексич махнул рукой, словно отводя от себя зло. Болгарин сделал вид, что не заметил этого, и говорил дальше:

– Светящийся не смог даровать созданному им человеку жизнь, она по природе своей противна злу и не подчиняется его воле. Здесь и пришел на помощь Господь и вдохнул в первого человека душу. Люцифер же наделил нас разумом, и потомки Адама вынуждены метаться между бездушным знанием и бездумным состраданием.

– Наличие души отрицает разум?

– Отнюдь! Все дело в пропорции. Это как вода с вином. Когда, смешивая, мы добавляем в чашу с водой вино, то проясняем ум, если же, наоборот, в кратер с вином мы скупо отмерим несколько водных капель, то хмель отберет последние остатки человеческого, что еще оставались у пирующего. Разум, как и вино, дает своему обладателю ощущение превосходства над остальными, тем самым доказывая, что в его основе заложено зло. Но это сладкое, очень сладкое ощущение, не сравнимое ни с чем, даже со слиянием с женщиной! И многим людям этого оказывается достаточно, чтобы променять бессмертную душу на преходящее знание, ничтожное, поскольку рассыпается в прах подобно мертвому телу, от которого отлетела душа. Говорил Иисус: «Блаженны нищие духом». Как понимать это? Может быть, так: нищий дух – это душа, лишенная всего, следовательно, свободная от тюрьмы, в которую ее может загнать сильный разум. Только тот, чей дух воспарил над знанием, достоин Царствия Небесного!

– Следовательно, знания не нужны?

Черниговскому боярину Ольстину Олексичу разговор помогал скрасить скуку долгого пути. Болгарский паломник горячился, пытаясь доказать свою правоту, и каждый вопрос собеседника воспринимал подобно витязю, получившему вызов на ристалище.

– Не надо упрощать! Никогда не надо упрощать, ибо простого в человеке нет и быть не может! У нас есть душа, дарованная Богом, и она так же неисчерпаема и бесконечно изменчива, как и сам Господь. А на вопрос твой отвечу так, как давно сказал Проповедующий в храме. Во многия знания многия печали! Многие печали, ты только вдумайся, боярин! Это, по моему разумению, один из главных искусов, которые должен преодолеть в своей жизни человек. Господь всеведущ, и Он, конечно, знал, какой дар Люцифер преподнесет людям. И Проповедующий справился с искусом, заявив: «Суета сует и всяческая суета»! Воистину, и в разуме есть зерно Божье, и, познавая, человек обязан осознать суетность приобретенных знаний и обратиться к совершенствованию души.

– Намудрил, болгарин… Слышал я в Чернигове, как переписчики книг говорили, что ромейский слог прихотлив и причудлив, но болгарские писания в сравнении с ними – что филигрань рядом с полированным зеркалом. Ты презираешь знание, но с явным удовольствием пользуешься им для плетения словесных сетей. Как понять это?..

– Мне кажется, – сказал болгарин, и Ольстин Олексич заметил, как дернулась щека паломника, который, наверное, занервничал, – что здесь опять заблуждение или ошибка. Рассуждая, я опираюсь на Святое Писание либо на собственные наблюдения. Следовательно, весь разговор основан на словах, идущих из души, а не от разума. Надеюсь, ты, боярин, согласишься со мной в том, что Писание продиктовано Духом Божьим, а значит, и отразиться должно в нашей душе.

– Сдаюсь, – со смехом сказал черниговский ковуй.

Ольстин Олексич был бы рад еще подразнить болгарина, но иное отвлекло внимание боярина, так что богословский спор стал неуместен.

Со стороны передового охранения, добравшегося до кромки дубравы и скрывшегося за темной стеной леса, показалось несколько всадников, галопом мчавшихся в сторону основной части дружины. Одетый в доспехи воин был тяжким грузом для боевого коня, и решиться погонять животное, от которого во многом зависела безопасность дружинника в сече, было возможно только при чрезвычайных обстоятельствах.

В лесу что-то случилось, а ничего хорошего в приграничье ждать не приходилось.

Ольстин Олексич поднял руку и почувствовал, как вздрогнула за ним земля, по которой одновременно ударили десятки копыт остановившихся боевых коней. Черниговский боярин знал, что ковуи привычно перестраиваются из походного порядка в боевой, вытягиваясь широкой лентой на просторной равнине по обе стороны от дороги. Легковооруженные воины подтягивались в начало, готовые принять на себя первый удар неведомого пока противника, остальные дружинники, чьи доспехи были слишком тяжелы для постоянного ношения, оставались на месте, дожидаясь отставший обоз. Передовые отряды должны были сковать вражеское войско на время, достаточное для того, чтобы оруженосцы облачили своих хозяев в тяжелые пластинчатые доспехи. Затем легкие кони умчат застрельщиков прочь от ярости раззадоренного стычкой противника, а защищенные могучей броней дружинники нанесут удар по врагу, сминая и без того уже расстроенные боевые порядки чужаков.

Всадники меж тем приблизились настолько, что стали видны укрепленные на наконечниках копий боевые вымпелы. Ольстин Олексич нахмурился сильнее, заметив, что их цвета не черниговские, а северские. Сам князь Игорь Святославич приказал отправить в передовые дозоры черниговских ковуев, и северским дружинникам было нечего там делать.

Вскоре стали видны лица приблизившихся всадников, и Ольстин Олексич с облегчением заметил довольные улыбки. Так не ведут себя при встрече с противником.

Всадники безошибочно определили по позолоченному шлему главного в черниговском боярине и направили коней прямо к нему. Болгарин дипломатично отъехал в сторону, хотя и держался достаточно близко, чтобы расслышать разговор.

– Здрав будь, боярин, – поклонился первый из подъехавших всадников, молодой темноволосый ковуй, один из тех, кого Ольстин Олексич отправил в передовое охранение. – Не прогневайся, что вернулся! Со мной, взгляни, гости добрые, да и вести не хуже!

– Вижу, благополучно доехал, Беловод, – ответил боярин. – Да и гостей довез, не растряс!

– Конь не трясет, а баюкает, – заметил один из северцев, и его товарищи щедро оскалились в улыбке.

– Почто тогда не сонные? – сурово насупил брови Ольстин Олексич и продолжил иным тоном, деловым, явно подчеркивая, что время словесной потехи закончилось: – Выкладывайте, с чем приехали и отчего забыли о приказе мои воины и северская сторожа?!

– Не гневайся, боярин, – заявил с поклоном северский острослов, – но для княжеских ушей вести, ему первое слово.

Беловод, тем временем подъехав вплотную к черниговскому боярину и наклонившись в седле, зашептал что-то на ухо Ольстину Олексичу, недоверчиво поглядывая в сторону болгарина, старательно делавшего вид, что происходящее к нему не относится.

– Сам провожу вас до князя, – решил черниговец. – Мне тоже пристало коня погонять, а то застоялся. А ты, Беловод, забирай своих воинов и гони назад, к стороже. Не то радость горем обернется. Не забывай – здесь граница!

Беловод присвистнул, и его конь, послушный приказу, распластался в галопе над равниной. За ним потянулись еще три ковуя, сопровождавшие северских пограничников к небольшому отряду их князя и господина.

– Поговорим позже, Богумил, – сказал Ольстин Олексич, разворачивая жеребца. – Долг выше забавы! Кстати, этому меня научили, или же Господь в душу вложил?.. Вернусь – обсудим, если не возражаешь!

– А если и возражаю? – спокойно спросил болгарин, глядя в спины удаляющихся всадников и не ожидая не только ответа, но и того, что его вопрос услышат.

* * *

Князья ехали в центре войска, окруженные гриднями-телохранителями. Такие предосторожности на краю Половецкого поля были вполне объяснимы и не могли показаться проявлениями трусости. Поэтому же на князьях и гриднях были надеты кольчужные рубашки, хотя и стеснявшие движения, зато способные сохранить от шальной стрелы.

Игорь Святославич Новгород-Северский был невесел, хотя путь держал на праздник. Шутка ли: ехали сватать старшего сына, наследника и надежду на старость! Ехали в стан лучшего друга, побратима, великого воина, хана Кончака.

И тем не менее на душе было неспокойно, а князь Игорь привык доверять предчувствиям. Смущали и дурные предзнаменования, множившиеся не по дням, а по часам. Оттого и появление всадников, спешно приближавшихся со стороны головного отряда, не сулило ему ничего хорошего.

– Никак Ольстин, – проговорил Владимир Путивльский, всматриваясь вдаль из-под приставленной навесом ко лбу ладони.

– Не может быть, – откликнулся князь Игорь. – Он не покинет боевое охранение.

– Ольстин, точно, – подтвердил князь рыльский. – Распустил князь Ярослав своих ковуев…

– Что-то случилось, – князь Игорь понимал, что только особые обстоятельства могли толкнуть черниговского боярина нарушить повеление князя. – Да хранят нас боги.

– Все в руках Христовых, – заметил князь рыльский, с немой укоризной поглядев на Игоря Святославича. Князь рыльский слыл среди Ольговичей убежденным противником язычества.

Ольстин Олексич издали приветственно замахал рукой, и Игорь Святославич облегченно вздохнул. При дурных вестях ведут себя иначе.

– Здравы будьте, князья! – прокричал черниговский ковуй, как только решил, что его будет ясно слышно. – Я с добрыми вестями; уж простите, что не удержался и привез их сам.

– Говори, – сказал Игорь Святославич.

– Лучше позволь рассказать вот ему, – ухмыльнулся Ольстин Олексич, отъехав в сторону и уступив лучшее место одному из северцев.

– Здрав будь, князь, – поклонился дружинник. – Готовься к встрече! Вскоре быть здесь брату твоему, князю трубечскому Буй-Туру Всеволоду! Мы-то галопом шли, а он с несколькими кметями на рысях едет, велел пир готовить!

– Пир – дело хорошее, – заулыбался князь Игорь и, подозвав взмахом руки гридней, начал раздавать необходимые распоряжения.

В душе же Игорь продолжал ощущать сильное беспокойство. Встреча с курянами должна была произойти позднее, через несколько дней, на берегах Сулы. Торопливость не входила в число недостатков Буй-Тура Всеволода. Горячность – быть может, но не торопливость. Должно было случиться что-то действительно серьезное, чтобы князь трубечский нарушил свои планы и поспешил в стан Игоря Святославича.

Беспокоило и другое. В приграничье осторожность впитывается с молоком матери, а Всеволод Святославич шел на встречу, если верить гонцам, всего с несколькими кметями. Бродники или дикие половцы Гзака могли только мечтать о такой добыче, и выросший в боевом седле князь не мог не понимать этого.

Всеволод Трубечский даже проверенным гонцам не мог доверить своих мыслей и желаний, из-за этого он оставил дружину и поспешил на встречу с братом.

* * *

В начале было слово.

На княжеском пиру обычно не так. В привычку пытались превратить молитву перед трапезой, конечно, если священник не упрямился и готов был благословить скоромное во время очередного поста, слуги, сбиваясь с ног, разносили пиво и забродившие меды. И только тогда насытившиеся и захмелевшие гости переходили, так сказать, на десерт, к серьезной беседе.

Буй-Тур Всеволод переделал все по-своему. Спрыгнув с седла и бросив повод в пустоту, отчего конюший вынужден был долго ловить разгорячившегося жеребца, он раскланялся с молодыми князьями и подтянувшимися к месту встречи северскими и путивльскими боярами, обнял брата, князя Игоря Святославича, и без лишних слов потащил его в сторону походного шатра, разбитого на небольшой возвышенности в полете стрелы от кромки леса.

От разведенного рядом с шатром умелыми ковуями бездымного костра – зачем сигналить всем в округе о своем присутствии? – тянуло сладковатым запахом печеного мяса. Но Всеволод отмахнулся от предложения отдохнуть с дороги и отведать, что, как говорится, Бог послал.

– Кметей моих накорми, – попросил Всеволод. – Быстро шли, проголодались поди… Да, и гонец твой, брат, со мной вернулся. Только конь у него захромал, подкову потерял в дубраве, так что не обессудь, оставили мы Миронега в передовом охранении. Он, кстати, и не настаивал на ином. При езде с моими ковуями с непривычки конский галоп возненавидеть можно… Да не о том разговор, брат! Наедине побеседовать требуется.

Игорь откинул полог шатра, и Всеволод, немного пригнувшись, прошел внутрь. За ним и Игорь поклонился входу, и плотный полог отсек любопытный солнечный свет, оставив его за границами стен из плотной материи. У шатра, не доходя пяти шагов, спешились северские гридни, недвусмысленно обнажив длинные фряжские мечи.

Князья могут не только желать уединения, но и получить его. Положение, знаете ли, не только обязывает – предполагает.

Княжеский шатер изнутри слабо освещался масляными лампами, огня не хватало даже на то, чтобы разглядеть внутреннее убранство. Спасало отверстие в крыше, проделанное по половецкому образцу для удаления дыма.

Игорь Святославич налил из серебряного кувшина арабской работы густого ромейского вина в кубок, стоявший перед братом, плеснул тягучую, пахнувшую не столько виноградом, сколько пряностями малиновую жидкость и себе в фарфоровую чашу – Кончак приучил! – и только потом сказал:

– Мы одни. Говори, брат.

– Извини, брат, но я приехал с дурными вестями.

– Я догадался. Доброе слово готово ждать, и оторвать тебя от любезных сердцу кметей могло только несчастье. Что же случилось, Буй-Тур?

– Еще не случилось, брат, но может… Мои кмети по дороге сюда зашли за границу Половецкого поля. Лазутчики говорят, что там собралось войско, и идет оно вровень с нами. Один воин мог ошибиться, перепутать, хотя это и не похоже на моих кметей; но вести повторялись изо дня в день.

– Откуда войско? В Поле нет никого, кроме диких половцев, а их кони истощены после зимы?!

– Тем не менее, брат. Мои люди ясно различили бунчуки Гзака, так что сомнений нет – он! Соглядатаи не ручаются, но кажется, что к нему же подтягиваются отряды бродников.

– Дороги разведали? Куда Гзак путь держит?

Вопрос князя Игоря был логичен. Даже по степи невозможно ехать там, где заблагорассудится. Речки, овраги, болотца сильно осложняли планы любого полководца, и военные походы начинались с подготовки и укрепления путей.

– То-то и странно! Дорог нет! Нет и обоза, половцы Гзака идут в легких доспехах. Спят в Поле, завернувшись в попоны, питаются охотой.

– Так половцы не воюют.

– Странные дела происходят, брат, странные!..

– Согласен, странные, если не предположить худшего. Представь, брат, что каким-то образом Гзак прознал о нашем походе.

– При твоих стараниях сохранить тайну?

– Тайна может быть раскрыта, если о ней знают двое. А тут она на таком количестве языков… Язык же – праща: что на кончике, то и вылетело.

– Найду этого пращника, – пообещал Всеволод, – шею сверну, заодно и язык успокоится.

– Не хочу верить в предательство, – покачал головой Игорь. – Не хочу! Уж лучше предположить случайность… Может, все же готовится обычный набег?

– Как же! По весне, на несытых конях… Нет, брат, худое дело тут затевается. И, надеюсь, не воспримешь за трусость мои слова: может, отложим задуманное?

Буй-Тур Всеволод искоса взглянул на князя Игоря. В полумраке шатра курский князь еще больше, чем обычно, напоминал родовой тотем Рюриковичей – сокола, высматривающего добычу. Вытянутый греческий нос с горбинкой, подобно клюву, направлен был точно на лицо Игоря Святославича.

Точно, сокол. Может напасть, но готов в любое мгновение ускользнуть из когтей более сильного хищника.

– Понимаю тебя, брат, – медленно и тихо проговорил Игорь. – Понимаю, поскольку научился отличать испуг от осторожности. Пойми же и ты меня. Нет мне дороги назад, как нет ее и у моего сына Владимира. Повернуть коней в нескольких днях пути от невесты – уж лучше лишиться головы, честное слово! Есть честь!

– И есть жизнь. – Голова Всеволода качнулась снизу вверх, словно уклоняясь от невидимой опасности. – Мы в Курске не стесняемся выйти из боя, если враг превосходит силой.

– Выйти из боя, – эхом откликнулся князь Игорь. – Возможно… Но представь, брат, что за спиной у тебя прекрасная Ольга Глебовна. Выйдешь?

– Ответ, я полагаю, понятен… Что ж, брат, я сказал, что был должен. Об одном прошу, поговори с Миронегом. Со мной в сравнении он просто златоуст, как знать, может, он сумеет разубедить тебя?

– Поговорю, – пообещал Игорь. – Он честен, и его слово взвешено. Только знаешь, Буй-Тур, когда-то Миронег заявил, что не видит смысла заниматься невозможным. Воскрешением мертвых, к примеру, или попытками переменить мое мнение…

– Мне показалось, что Миронег верит в оживление усопших. – Змеиная улыбка казалась инородной на лице князя Всеволода. – Он на редкость суеверен… И, как ни странно, при этом не смешон.

Князья помолчали, словно выдохлись за короткое время разговора. Нарушив тишину, Всеволод с нарочитым шумом налил вино сначала Игорю, затем себе. Подняв кубок в приветственном жесте, он поднес его к губам.

И тотчас отвел руку, словно увидел в кубке нечто отвратительное.

– Как странно, – прошептал князь Трубечский. – Взгляни, Святославич, как удивительно меняется цвет вина в отблесках пламени светильников. Оно синее!

Князь Игорь промолчал, но внутри у него похолодало, как зимней ночью. Некстати помянутый Миронег обмолвился однажды, что синее вино было на русском севере одной из главных и верных примет скорой смерти. Миронег сказал и забыл об этом. А князь Игорь отчего-то запомнил.

* * *

Синее вино той ночью увидел еще один князь. Случилось это в небольшой крепостце Корачев, что севернее Новгорода-Северского.

Там, в Корачеве, второй день гостил нежданный гость, киевский князь Святослав. С малым отрядом он без предупреждения объявился в городе, взбаламутив привычное болото жизни на пограничье, не терзаемом набегами кочевников или настырных соседей.

Местный воевода предоставил на время визита свой дом в распоряжение великого князя, переправив жену с тремя детьми в загородную вотчину. Перед отъездом супруга постаралась заблаговременно отравить своему благоверному существование на все предстоящие дни собственного отсутствия, расписав в ярких красках грядущие мучения воеводских детей в отсыревшем за зиму вотчинном доме. Еще убедительнее получился образ равнодушного отца, готового ради карьеры презреть интересы сыновей.

Добилась жена воеводы обратного. Проводив небольшой обоз с семьей, воевода вздохнул облегченно и направился прямиком в гридницу, на пряный запах свежесваренных медов.

Киевский боярин Кочкарь, верный слуга и помощник князя Святослава, лично проследил, чтобы начисто отскребли парадную горницу воеводского дома, где, за неимением иного места, великому князю предстояло отужинать и отойти ко сну. В большом медном котле вскипятили воду, и гридни из свиты Святослава сноровисто, словно только этим и занимались всю жизнь, таскали по крутой лестнице на второй этаж деревянные ведра с кипятком и окатывали, отпрыгивая от жгучих брызг, стены и пол. Затем девушки из местных долго выметали заживо сваренных клопов, ставших невинными жертвами киевской дружины.

Ел Святослав в Корачеве мало. Он нервничал, а человек в беспокойстве либо забывает о еде, либо становится записным обжорой. Князь киевский относился к первой группе.

Святослав так и не соизволил рассказать корачевскому воеводе, зачем приехал; господин не обязан удовлетворять любопытство вассала. Сам же воевода, немного успокоившись ко второму дню визита, раскинул мозгами и понял, что дело тут не в его скромной персоне. А разосланные по всем дорогам и тропам дозоры подсказывали, что князь Святослав ждет кого-то, возможно, гонца.

Внимание киевского князя было настолько отвлечено ожиданием, что остались незамеченными даже проржавевшие наконечники копий обленившегося за годы спокойствия корачевского гарнизона. Конечно, были недовольное бурчание и ехидные взгляды боярина Кочкаря, но что это по сравнению с великокняжеским разносом?

Вечером того самого дня, когда встретились Игорь Святославич и Буй-Тур Всеволод, Святослав Киевский чувствовал себя усталым и больным. Неожиданно и неприятно накатывала несколько раз боль в груди, замирало дыхание, и князь побаивался, не в этом ли захолустье доведется встретиться со смертью. Здесь, вдали от киевской свиты, в крепости, где не было даже священника, способного дать последнее отпущение грехов.

Святослав с приближением старости становился все более богобоязненным. Юношеское неприятие христианства, привнесенного на Русь кичливыми ромеями, сменилось в ожидании неминуемой смерти надеждой на загробное существование. Страшно умирать, когда еще не устал от жизни, а Святослав если и устал от чего, так от болезней и старческой немощи.

На широкую лавку, уютно прислонившуюся одним краем к теплой печной стене, боярин Кочкарь заботливо накинул половецкую войлочную кошму, на нее уложил медвежью шубу мехом к войлоку. Затем, сняв с натруженных за день ног князя красные сапоги, боярин дождался, пока Святослав устроится поудобнее на лавке, и подоткнул свесившийся книзу подол шубы, завернув князя в уютный и теплый меховой кокон. Задув в горнице все огни, кроме масляного светильника в изголовье, Кочкарь с безмолвным поклоном удалился. Святослав Киевский уже из полусна слышал, как боярин укладывается на что-то нещадно скрипучее по другую сторону двери. Последним звуком, пробившимся через княжеский сон, был лязг извлекаемого из ножен меча.

Кочкарь не доверял охране из мечников-гридней, заявляя каждый раз, что достаточно хорошо помнит себя молодым. Поэтому в поездках Святослава боярин добровольно обрекал себя на неудобства, укладываясь на ночь часто просто на пол, но обязательно у дверей княжеской опочивальни. Видимо, в этот раз Кочкарь раздобыл откуда-то скамью, со скандальным визгом протестовавшую против навалившейся на нее тяжести боярского тела.


Святослав открыл глаза. В горнице достаточно рассвело, чтобы понять, что утро давно наступило. Князь, обычно просыпавшийся с рассветом, тихо вздохнул. Долгий сон – это еще одно свидетельство приближающейся старости. Возраст меняет жизненный распорядок. Кто долго спал в юности – лишается сна, а любители бодрствовать отсыпаются за все прошлые годы.

В доме было тихо, и Святослав предположил, что пробудившиеся уже, конечно, дружинники берегут сон своего господина. Удивляло, правда, что через прикрытые щелястые ставни также не доносилось ни звука. Ужели дворовые люди, а тем паче скотина в стойлах здесь так дисциплинированны и сердобольны?

Утренний свет, не по-весеннему тусклый и невеселый, преобразил горницу, сделав ее просторней и как-то богаче. Изменилась и обстановка, и на невесть откуда выросшей за ночь печи объявились изразцы с голубоватыми узорами, а в красном углу из полумрака за пузатой, отливающей золотом и едва теплящейся лампадой пристально глядели глаза Спаса, иконы, которую Святослав Киевский отчего-то не замечал все эти дни.

Икона даже в мелочах напоминала работу мастера Алимпия, висевшую в изложнице, что в киевских палатах.

Киевские палаты.

Святослав Киевский понял, что сон продолжается, и там, в этом сне, он вернулся домой. Князю подобные сны являлись и раньше, цветные, но немые.

Понял Святослав и природу странного неестественного освещения горницы. Такие отблески на стенах князь видел только единожды, в ночь, когда перед ним оказался восточный колдун, Абдул Как-там-его, и ярким, но мертвым светом горели сани боярина Романа. Горели бесовским огнем; много серебра ушло потом у князя Святослава на покаянные молитвы. Грех то, что не отогнал сразу искушение и поддался врагу человеческому, имя которого не стоит поминать даже во сне.

И колдуна вспоминать не стоило.

Святослав осознал это, заметив склоненную в поясном поклоне высокую сухую фигуру у дверей изложницы.

– Колдун Абдул, – прохрипел князь и сильно удивился, услышав собственный голос. Сон обрел звук, и это было новинкой.

– Здрав ли ты, князь? – откликнулся колдун, и несколько измененная формула приветствия казалась издевкой или и вправду была таковой.

– Сгинь, – приказал князь. – Сгинь! На мне крест.

– На мне – нет, – показал распахнутый на груди халат араб.

Теперь Святослав точно знал, что происходящее было сном. Только во сне кто-то мог ослушаться воли киевского князя.

Это даже забавляло.

– Что тебе надо, колдун?

Любопытство князя было сродни детскому, и ничего постыдного в этом не было. Говорил же Христос: «Будьте как дети».

– Надо? Ничего, собственно. Просто остаться здесь, быть может…

– Оставайся, – согласился Святослав. – Отведай, что Бог послал.

Широким хлебосольным жестом князь указал на большой стол посреди изложницы, уставленный яствами и питием. Подумалось вдруг, откуда стол, ведь в Киеве не было ничего подобного ни в одной из комнат княжеского терема.

Вид ломящегося от блюд и кувшинов разнообразной формы и размеров стола пробудил у Святослава чувство голода. Нет, каково все-таки – голод во сне! Князь откинул покрывало и встал с лавки на пол, укрытый пушистым хорезмским ковром.

Покрывало?

Святослав Киевский был уверен, что вечером боярин Кочкарь укрыл его медвежьей шубой, но не этой толстой темной тканью, маслянисто отливающей в колдовском свете сна.

То была не просто ткань. То была паполома, покрывало, которым накрывали тело усопшего князя.

На Руси всегда верили в вещие сны, и Святослав Киевский взмолился, чтобы видение было забыто при пробуждении. Летописцы не раз уже отмечали на толстых листах пергамена знамения, предшествовавшие княжеским смертям, и Святославу совсем не хотелось пополнять этот список.

– Не нравится? – поинтересовался колдун, глазами указав на паполому.

– Тяжеловата, – откликнулся князь, решивший не обращать внимания на дерзкое обращение гостя из сна.

– Надгробная плита в склепе еще тяжелее. Привыкай, князь, не каждому доводится вот так, запросто, примерить собственный саван.

– Завидуешь? Помнится, ты просто сгорел в адском пламени. И пепел развеял февральский ветер. Где твой саван, колдун?

– У меня его нет, – безмятежно ответил Абдул. – Смерть – иное, чем думаете вы, люди. Мне она не страшна. Да, собственно, и не предназначена. Смерть – удел тварей Божьих. А я, возможно, и тварь, но иных, не ваших богов!

– Стоит ли так пренебрежительно отзываться о той, чье появление неизбежно?

– Нет неизбежного. Есть лишь предначертанное, а запись что – взял ножичек и соскреб с пергамена. Наши друзья в Царьграде называют это палимпсестом, не правда ли? Вынеси такой лист на яркое солнце, приглядись и заметишь навсегда прикипевшие к складкам и порам телячьей кожи побуревшие следы старых письмен. Так и смерть… Важно лишь, чтобы нашелся тот, кто вовремя возьмет ножичек и подчистит твой лист в книге судеб.

– Для тебя – нашелся?

– Как видишь, князь…

– Вижу ли? Все сон. А это – явь или морок?

– Все явь. И все – морок. И вино, которое ожидает нас в серебряном кувшине, тоже. Сейчас мы его выпьем, чувствуя аромат винограда и привкус брожения; и это – явь. Затем вино ударит нам в голову, в ушах зашумит, глаза подернет дымкой, конечности станут непослушными… Что это, как не морок?

– Софистика, может быть? Эллинский мудрец Сократ любил рассуждать таким образом. Правда, если помнишь, закончилось все гневом афинян и справедливым приговором. И болтливый язык Сократа обжег напиток из цикуты…

– Как же вы, властители, не любите тех, кто говорит поперек вашей воли! Эллин, отравленный полтора тысячелетия тому назад, вызывает у тебя, князь, такой всплеск злобы, словно все произошло вчера.

– У каждого времени свои Сократы.

– Мне бы твою уверенность…

Бесшумно, словно не по полу шел, а плыл над ним, колдун приблизился к столу и взял кувшин с вином. Щедрой рукой – чего скаредничать, свое, что ли? – он плеснул сладко пахнущую темную жидкость в два кубка, но явно не спешил потчевать Святослава.

Араб отвязал небольшой мешочек от тонкого, отливающего полированной сталью пояска, охватывавшего темный халат, собравшийся широкими складками. Через узкое горлышко Абдул Аль-Хазред извлек несколько кристалликов, отливавших в ровном свете сна рубиновым багрянцем. По три крупицы с легким всплеском упали в наполненные кубки, и князь Святослав невольно опустил глаза, разглядывая помутневшие от растворившегося вещества и расходящиеся по поверхности круги.

– Не яд, – ответил колдун на невысказанный вопрос.

– Что же тогда?

– Ясность. Истина. Горечь, возможно.

«Во многия знания – многия печали», – некстати припомнилось князю.

– Зачем это? – спросил он.

– Зачем знания? Хороший вопрос!

– Спрошу иначе: что, по твоему мнению, мне неведомо?

– Выпей, тогда и узнаешь. Ежели не боишься, разумеется…

Боишься…

Сон становился на редкость своенравным. Сгинувший год назад в сражении с Кончаком арабский колдун уже не первый раз откровенно оскорблял князя Святослава, не чувствуя почтения ни к сединам, ни к титулу. И киевский князь принимал такое общение как должное, словно соскучившись по откровенному собеседнику.

Без лишних слов князь взял кубок и пригубил вино, удивительно кислое, не похожее на густые фряжские напитки. Отставив кубок обратно на стол, Святослав отметил, как на глазах поменялся цвет вина – с темно-красного на синий, уксусный.

– Пророк Иса, которого вы почитаете как бога, обратил однажды воду в вино. Я, как видишь, пошел дальше и превратил вино в уксус. Время и Бог делают это за несколько недель, мне это удается быстрее.

– Ставишь себя выше Бога?

– Вашего – да!

– У тебя есть свой бог?

– Не бог. Боги! Их много, и они велики. И я счастлив, что стал их ближайшим слугой.

– Вот оно, человеческое… Быть счастливым оттого, что позволено стать рабом!

– Слугой!

– Богу не нужны слуги. Слуга подобен господину, только ниже по положению. Раб же – вещь, как этот кубок или стол. Нужно ли гордиться, уподобив себя неодушевленному предмету?

– А кто докажет, что душа существует? Может, кто-либо вернулся с того света? Из мира мертвых?

– Наш разговор и докажет. Что сон, как не путешествие души? Кто сейчас говорит и чувствует, если плоть спит?

– Пойми же, наконец! Происходящее с нами – не сон, иное! Согласись, что боль возможна только в яви, и уверься, что не спишь!

Абдул Аль-Хазред протянул князю Святославу взятый со стола небольшой нож с широким, резко сужающимся к острию лезвием.

– Боль убедит тебя, князь, – проговорил колдун, переводя безумные глаза с лезвия ножа на лицо Святослава. – Лучшее доказательство правоты – боль. Отсюда и пытки подозреваемых в преступлениях, и священные поединки обвиняемого с обвинителем. Отсюда все воинское искусство. Нет большего счастья для воина, чем лицезреть страдания поверженного противника. Припомни, Святослав, что ты испытывал, объезжая поле битвы после победы? Сострадание? Печаль? Или все-таки ощущение правоты?..

Легким, почти незаметным движением ладони араб полоснул лезвием ножа по княжескому запястью. Боль обожгла Святослава. К старости он стал острее чувствовать раны, даже, казалось, самые незначительные. Кровь, медлительно набухая, скапливалась на месте разреза, и первые капли готовы уже были сорваться и упасть на пол.

Боль была убедительной, и князь Святослав задумался о том, а сон ли все происходящее? С другой стороны, как поверить в мгновенное перемещение из Корачева в киевские палаты? Это еще невероятнее, чем чувствовать боль во сне. И Святослав решил, что продолжается наваждение или кошмар, не все ли равно, как это называть?

– Не место княжеской крови на грязных половицах, – прошелестел вкрадчивый голос арабского колдуна.

Абдул Аль-Хазред сорвал со стены висевший там колчан. По вышитому жемчужному узорочью несложно было определить его происхождение, явно чувствовались влияние и вкус Половецкого поля. Стряхнув на пол с треском рассыпавшиеся под ноги стрелы, колдун подставил под отяжелевшие кровяные капли распахнутый рот колчана, и глухой звук капели Святослав сравнил отчего-то с падением крышки саркофага.

– Помоги перевязать, – сказал киевский князь, отдернув руку.

– Перевязать? – удивился Аль-Хазред. – Что?

Запястье Святослава было целым и чистым. Не только шрама не было на руке, князю показалось, что и число старческих морщин несколько уменьшилось.

– Может, мы все-таки спим? – послышалось, или действительно в голосе араба слышалась издевка?!

Аль-Хазред перевернул колчан открытой частью книзу, и с громким перестуком на половицы посыпался крупный речной жемчуг. Казалось сначала, что не выдержали нитки, использованные когда-то неведомой степной вышивальщицей, но Святослав ясно разглядел, что жемчужины сыпались изнутри.

– Свернувшаяся кровь гниет, – заметил араб, – и разве справедливо, что единая судьба ждет кровь князя и холопа? Взгляни, не лучше ли, когда из капли благородной крови рождается жемчужина?

Жерло колчана повернулось в сторону князя, и мутные жемчужные шарики полетели к нему на грудь, словно пущенные из пращи. Мягкие удары по льняной рубахе не причиняли боли, напротив, холодное покалывание у сердца сняло там давнюю тяжесть, не отпускавшую несколько последних лет.

– В крови – жизнь, – шептал безумный араб, и князь Святослав готов уже был согласиться с этим. – И в ней же – гибель.

Вязкая, дурно пахнущая струя выплеснулась вслед за жемчугом из колчана и хлынула прямо в лицо князя киевского. На мгновение перехватило дыхание, соленые капли попали в инстинктивно приоткрытый рот, и Святослав закашлялся, поперхнувшись.

Кровь била фонтаном, заливая одежду князя и расставленные на столе блюда и кубки. Половицы напитались алой жидкостью и с отвращением стали выталкивать ее обратно. Глянцевый светившийся кровавый кисель поднимался по босым ногам князя Святослава, цепко ухватываясь за редкие седые волоски.

Кожа на щеках, куда попали первые капли, стягивалась, пока свертывалась кровь. Святослав чувствовал, как слиплись пересохшие губы, как перехватило дыхание в забитом слизистой пробкой носу.

– Гибель, – шипел Абдул Аль-Хазред, не отводя взгляда от князя.

Красные брызги отлетели от все увеличивающегося на половицах вязкого озера и попали точно в глаза Святославу Всеволодичу. Вспыхнувшее яркое пламя мгновенно ослепило князя и лишило его способности ориентироваться. Он неуверенно протянул перед собой руки, сделал шаг вперед…

Нога не нашла опоры, и старый князь рухнул лицом вниз во всхлипнувшее жадно кровавое озеро.

– Гибель…

И неведомо было, кто произнес это, безумный араб или задыхающийся князь.


Святослав открыл глаза. Неяркий утренний свет пробивался через щели затворенных на ночь ставен. Глаза Спаса из красного угла горницы сочувственно и печально глядели на пробудившегося после кошмара князя.

Сон.

Сон, слава Богу.

Слава Богу!

Святослав Киевский откинул покрывало и приподнялся на лавке, такой жесткой после беспокойного сна.

Зеленое толстое покрывало с неброским тканым узором. Покрывало, а не медвежья шуба. Паполома.

Саван.

И не на ложе пробудился князь. Он лежал на белой ткани, расстеленной поверх тисовой столешницы. Так на Руси оставляли покойника в ночь перед отпеванием.

С отвращением отбросив прочь зеленую паполому, Святослав, как был, в одной только тонкой невышитой рубахе, слез со стола. При этом с удовлетворением отметил, как послушно тело, словно и не давил груз прожитых шестидесяти пяти лет.

Невольно он оглянулся через плечо, на место, где лежал обряженный в последний путь. Странно, но там оказалось еще одно тело. Тело старика с холеной седой бородой; запрокинутое заострившееся лицо, отливающее подкожной синевой, это был именно труп, но не спящий человек.

Лицо умершего напоминало Святославу что-то близкое, только, возможно, забытое.

Свое лицо, как он мог его видеть в медном полированном зеркале либо в отражении на воде.

Святослав со страхом и недоумением глядел на самого себя, с закрытыми навечно глазами и залитыми воском ноздрями. Расчесанные волосы покорно лежали на беленой ткани, тусклые и мертвые, как сам хозяин. Изумрудная паполома бережно прикрывала застывшее тело.

В горницу тихо вошли бояре и дружинники, и князь застеснялся своей неприбранности, этой жалкой рубахи из бедной холстины. Однако приближенные словно не замечали своего господина, все свое внимание сосредоточив на теле, лежавшем на тисовом столе. Один из бояр – Святослав подумал еще, что никак не может вспомнить его имени, – заботливо поправил паполому, накрыв мертвое лицо.

Молодые дружинники-гридни, заметно нервничавшие под боярскими взглядами, боевыми топорами стали рубить стену у по-прежнему закрытых ставен, не обращая внимания на отлетавшие прямо в лицо острые щепки. Вскоре часть стены со скрежетом подалась, тяжко осев наружу. Сверху посыпался потревоженный мох, проложенный для теплоты между бревен.

Шестеро бояр приподняли столешницу с телом и понесли ее к образовавшемуся пролому. Святослав Всеволодич недоуменно смотрел на свежие спилы ножек стола. Как же он не опрокинулся, слезая со столешницы, оказавшейся без опоры?

Что-то упало с крыши, затянув с собой новый поток земли и мха.

– Дурная примета, – произнес незнакомый голос над ухом князя. – Падение кнеса предвещает зловещее…

– Что? – спросил Святослав, обернувшись.

За спиной киевского князя никого не было.

Но и вопрос был не нужен. Святослав и без того знал, что драконья голова на крыше дома, прозванная на Руси кнесом, звалась в народе коньком. Иногда же – князем.

Падение князя… Действительно, дурная примета!


Сон так и не принес успокоения и отдыха. Князь Святослав Киевский пробудился рано утром, когда в небольшом доме корачевского воеводы еще все спали. За дверью раздавался ровный и мощный храп боярина Кочкаря. Ему вторило с улицы сонное поскуливание сторожевых псов.

Осторожное позванивание церковного колокола призвало прихожан к заутрене, хотя ясно было, что придут немногие. Для русского воина, в отличие, скажем, от византийского или западноевропейского, меч еще оставался в XII веке важнее креста.

Святослав сбросил в ноги тяжелую медвежью шубу и поднялся с лавки.

Господи, наконец-то шуба и лавка! Морок закончился, и явь вернула свою власть над чувствами князя. Святослав в приподнятом настроении пнул босой ногой дверь из горницы. За ней, на небольшой скамье, приставленной к стене, спал Кочкарь, вытянув ноги в грязных сапогах поперек дороги.

Почувствовав движение, боярин одним рывком направил туда острие меча, чудесным образом проросшего в правой ладони, и только потом приоткрыл мутные со сна глаза.

– Здрав будь, князь, – прохрипел Кочкарь, сглотнул слюну и уже нормальным голосом продолжил: – Как спалось?

– Плохо, – ответил Святослав. – Смутный сон видел… Как думаешь, боярин, кто растолковать способен?

– Есть такой человек, – без раздумья откликнулся Кочкарь, проснувшийся настолько, что догадался наконец убрать меч в ножны. – Сейчас разбудим.

Твердым шагом боярин спустился по лестнице вниз. Там что-то грохнуло металлом, раздалась приглушенная ругань, и ступени лестницы заскрипели вновь, теперь только под тяжестью не одного, а двух тел.

Вперед себя Кочкарь пропустил мужчину средних лет, высокого и худого. Полный боевой доспех выдавал, что человек провел ночь в стороже. Подтверждало это и лицо, отекшее и помятое там, где не заросло густой бородой.

– Мечник Авдей, – заметил Кочкарь, – толкует сны не хуже Иосифа Прекрасного.

– С такими же последствиями для страны? – поинтересовался Святослав, припомнив, что библейскому фараону Иосиф напророчил семь голодных лет.

– Избави Бог, – ответил за мечника боярин, подталкивая оробевшего Авдея ближе к князю.

Святослав постарался как можно подробнее рассказать толкователю свои видения – как выглядело помещение, в котором он находился, внешность колдуна, особенности погребальной церемонии, такой необычной для христианина. Не забыл он упомянуть и о своем ощущении реальности происходившего, от которого не мог отделаться до сих пор.

Авдей только покачивал головой, слушая княжескую историю.

– Дурное вижу, – сказал он наконец. – К горю большому готовься, князь, к горю, предательству и даже к смерти… Чужой смерти, – поправился мечник, отшатнувшись от угрожающе сдвинутых бровей Кочкаря, – но близкого по крови человека… Слетят два сокола испить шеломом Дону, со златого престола поискать град Тмутаракань… И померкнут два солнца, и посекут соколов поганые сабли…

Авдей закатил глаза, и бельма, иссеченные кровеносными сосудами, бездумно уставились на князя. Пена зеленоватого гнойного цвета показалась в уголках его рта, прокладывая влажные дорожки к подбородку. Руки со сведенными вместе пальцами подрагивали, словно в судорогах.

– И спустится позор на славу, – не говорил уже, а кричал Авдей, подобный ветхозаветным пророкам, – и ударит насилие на свободу!..

Кочкарь взял толкователя за шиворот и сильно встряхнул, дабы привести в чувство.

Это подействовало. Мечник осмысленно поглядел на державшего его боярина, затем, с явным опасением, на князя. Раз с опасением, точно пришел в себя, подумал Кочкарь.

– Что за позор и насилие? – спросил он.

– Не знаю, – растерянно сказал Авдей. – Такое со мной впервые…

И здесь – лицо Авдея отекло, словно свеча, оставленная на ночь. Радужная оболочка глаз потемнела, неестественно расширились зрачки, челюсть отвисла, зримо удлиняя форму черепа. Поменялся и голос, став глухим и одновременно скрежещущим, как жернова внутри мельницы.

– Долг за тобой, князь! И за него ответишь. А не сам – родственники расплатятся! До седьмого колена платить будут!

Святослав Всеволодич узнал наконец голос. Голос арабского колдуна, безумного Абдула Аль-Хазреда.

С мерзким хрустом распахнулся рот мечника Авдея, раздирая лицевые мышцы, и голова запрокинулась назад, подобно крышке кувшина. Из широкого сине-красного отверстия, открывшегося князю и боярину, со всхлипом показалось нечто темное с булатным отливом.

Мертвый Авдей рухнул на пол, но прежде из его горла вырвался большой черный ворон. Он сделал круг под потолочными балками и, разбив свинцовый переплет слюдяного окна, полетел к югу.

Туда, где во многих днях конного пути, затаился в болотных испарениях город Тмутаракань.


Тмутараканский священник Чурила молился в те дни чаще, чем обычно. Город менялся на глазах, и перемены эти были в плохую сторону.

Не прерываясь на ночь, только зажигая многочисленные факелы и светильники, жители Тмутаракани торопливо возводили каменную стену вокруг древнего святилища. В поисках редкого в Меотийских болотах твердого камня уже разломали местную синагогу, забив кольями возмутившегося раввина. В хазарских кварталах жители спешно создавали отряды самообороны для защиты от беспричинных погромов.

Чурила понимал, что настает очередь Михайловской церкви, где он служил дьяконом. Каменной постройки ближе к древнему святилищу не было, а безумие, проникшее в души многих тмутараканцев, задавило страх перед святотатством.

Чурила молился Богу, надеясь только на его поддержку, ибо силы человеческие были здесь недостаточны.

Неведомый бог, чей истукан недавно перетащили из угла святилища на почетное место в центре, этих молитв не слышал.

Его прислужники не столько молились, сколько приносили жертвы.

Лучшая жертва – подобие жертвующего.

Человек, с точки зрения неведомого бога, должен был приносить в жертву себя.

В крайнем случае – другого человека.

9. Зона солнечного затмения.

1 мая 1185 года

Весна в том году так и не пришла.

После долгой зимы, иногда слякотной, но чаще холодной, как взгляд госпожи на холопа, – конечно, если раб хлипок и дурен собой – сразу, без предупреждения и долгой подготовки, пришло лето. Безумец Ярило проспал свое время в приторно-теплом багрянце мира мертвых, и листья на деревьях, травы в степи и ростки на полях полезли вверх, к солнцу, без благословения красивого бога с жестокими остановившимися глазами. Причем неплохо полезли, что, разумеется, еще больше уверило новообращенных христиан на Руси в слабости и никчемности языческого пантеона.

Уже в середине апреля реки, соревнуясь между собой, которая быстрее, вскрылись ото льда. Бурный разлив скоро смыл в низовья прежде скованный морозом хлам, реки присмирели, виновато втянувшись обратно в границы своих берегов, и только раскисшие поймы не желали снова становиться иссохшими и безжизненными. На поиски первой, самой свежей и сочной зеленой травы потянулись сайгаки, тревожа нежащихся в теплой грязи кабанов. Жирные тупые дрофы с неприятным визгом, заменяющим у них птичье пение, сбивали на взлете концами крыльев высохший за зиму камыш.

Вот по этой степи, уже прогревшейся и зазеленевшей, предстояло возвращаться к своим курянам князю Всеволоду, прозванному за физическую силу и воинскую доблесть противниками‑половцами Большим Господином, Буй-Туром. Заставьте кого-нибудь из своих врагов, уважаемый читатель, отзываться о себе заглазно с таким почтением, только тогда вы поймете, чего это стоило трубечскому князю. Хотя лучше было бы, конечно, чтобы врагов у вас не было вообще, но что же мечтать – мы же говорим только о том, что было!

Утром накануне проводов князю Игорю Святославичу пришлось призвать лекаря Миронега. Нежданно разболелась старая рана, полученная несколько лет назад в стычке под Вышгородом. Левая рука князя словно окаменела и отказывалась двигаться, повиснув подобно плети у никуда не спешащего всадника.

Лекарь вскоре появился в шатре и приказал княжеским гридням раздеть Игоря Святославича до пояса. Затем северский князь по просьбе Миронега уселся на чувственно щекочущий ворс хорасанского ковра и, поеживаясь от утренней прохлады, вынужден был стерпеть достаточно долгий и пристальный врачебный осмотр. Несколько раз Миронег указательным пальцем правой руки нажимал на ведомые только ему точки левой руки и предплечья, и князя пронзала резкая боль сродни ожогу. Игорь Святославич терпел, доверившись знаниям лекаря, проверенным за многие годы.

Во время осмотра Миронег не проронил ни слова. Всегда молчаливый, он после поездки в Курск совершенно замкнулся в себе, и услышать голос лекаря стало таким же редким событием, как увидеть в степи сохранившийся с прошедшей зимы снег. Бесшумно двигаясь и по-прежнему не размыкая губ, Миронег приготовил в неглубокой чашечке сунского фарфора резко пахнущую кашицу из порошка сушеных трав, которые принес с собой. Затем он намазал полученной смесью больную руку князя и тщательно перевязал ее длинной и узкой полосой тонкого беленого холста. Беззвучно шевеля губами, Миронег, продолжая бинтовать, подложил между слоями холста небольшую плоскую человекоподобную фигурку, сплетенную из разноцветных нитей и молодых ростков степных трав.

Закончив лечение, Миронег попятился и почтительно поклонился. Подняв голову, он вопросительно взглянул на князя, явно испрашивая разрешение удалиться.

– Благодарю. Как новая отросла! – сказал князь Игорь, чувствуя с облегчением, как уходит боль и рука обретает привычную силу. Затем спросил полушутливо-полусерьезно: – Может, так и языком твоим заняться? А то ленив он стал больно, слова от тебя не дождешься…

Гридни, повинуясь мановению князя, принялись облачать его в парадные алые одежды, расшитые желтыми шелковыми цветами, напоминавшими знаки Дажьбога-Солнца. Игорь Святославич раскинул руки в стороны, помогая гридням и одновременно проверяя результат лечения. На запястье левой руки празднично звякнули золотые браслеты с чернеными изображениями Александра Македонского, уносящегося на двух запряженных грифонах вверх, в небо.

– Ты же не станешь разбрасывать гривны и куны? – вопросом на вопрос ответил Миронег. – Слово же дороже серебра и мехов. Даже христиане говорят: «В начале было Слово». И каждое слово – от богов, и каждое слово – Бог. А стоит ли тревожить Бога всуе?

– Это сложно для меня, – признался князь Игорь. – Лучше всего тебя понял бы мой побратим, великий хан Кончак, любитель таких бесед. Мы скоро встретимся, и тогда я обещаю вернуться к этому разговору. Благодарю тебя, Миронег, и надеюсь, что мне еще представится возможность достойно расплатиться. Хотя, признаться, за все годы твоей службы я так и не понял, что же тебе за нее надо?

– Я расскажу тебе, – пообещал Миронег с поклоном, – когда пойму это сам.

Лекарь покинул шатер и растворился в толпе дружинников, собравшихся проводить Буй-Тура Всеволода и его кметей. Разлука обещала быть недолгой, уже через несколько дней куряне собирались присоединиться к основному отряду. Но встреча эта будет уже за пределами русских земель, в Половецком поле. А его не зря называли Землей Незнаемой, ибо никто не смел предсказывать нрав Степи и населявших ее кочевников. Прощание на сутки могло обернуться погребальными проводами, а ожидание встречи растянуться до неминуемого прибытия в мир мертвых.

Князь Игорь вышел из шатра, заслышав приветственные крики снаружи. Всеволод Трубечский и его кмети уже сидели на конях, готовые отправиться в путь. Утреннее солнце с уважением и некоторой опаской оглаживало начищенные кольчуги, отсвечивавшие вороным под накинутыми на плечи тонкими походными плащами. Горделиво блестел золоченый княжеский шлем Всеволода, не менее яркий, чем само солнце. Багряный княжеский стяг неспешно полоскался по ветру, и вышитый на нем черным и рыжим шелком вздыбленный пардус, казалось, готов уже был спрыгнуть на землю, чтобы поражать врагов, сбивая их в зловонный прах сражения. Наконечники копий оскалились подобно зубам дракона, так почитаемого желтолицыми подданными императора Срединной Империи.

Увидев старшего брата, князь Всеволод соскочил с коня и пошел навстречу, раскрыв медвежьи объятия. Игорь Святославич, в сравнении с Буй-Туром сухощавый и малорослый, потерялся в крепких, воистину надежных и дружеских руках и вскоре завозился, пытаясь высвободиться.

– Уморил, – сообщил он, когда Всеволод сменил все же гнев на милость. – Как есть уморил! А погибать мне сейчас не след, важное дело впереди!

Совиный глаз Буй-Тура лукаво подмигнул юному князю Владимиру Путивльскому, скромно державшемуся за спиной отца, князя Игоря Святославича. Владимир зарделся, что нетронутая девица, но взгляда, к удовольствию князя Всеволода, не опустил. Растет молодец, и не одна девушка станет еще по нему сохнуть, подумал трубечский князь, да не беда – и на мой век боярышень хватит.

– Хорошего сына вырастил, брат, – наклонившись к уху Игоря, чтобы не слышали, прошептал Буй-Тур Всеволод. – Надеюсь, и жена окажется ему под стать.

– Дочь Кончака не может быть иной, – уверенно ответил Игорь Святославич. – Я видел ее. Да и Миронег, который говорил с ней в Шарукани, не может ошибиться, у него на людей нюх, что у лисицы на курятник.

– С нами Свет и Святая Неделя! – громко воскликнул трубечский князь, вызвав ответный рев из глоток толпившихся у княжеского шатра дружинников. И, снова понизив голос, проговорил, глядя на Игоря нежданно увлажнившимися глазами: – Один ты у меня брат, один свет светлый – ты, Игорь! Оба мы – Святославичи! Седлай своих коней, брат; мои оседланы еще с Курска. Скоро встреча – и будь что будет!

Игорь уловил в голосе брата невысказанную горечь.

– Странно все, брат, – продолжал говорить князь Всеволод, все быстрее выдавливая слова, словно стыдясь их. – Странно, что на свадебный пир еду, как на тризну… Прости, что говорю такое, но от предков идет – верить предчувствиям.

– Может, стоит вернуться? – Игорь не насмехался, просто спрашивал, возвращаясь к недавнему разговору.

– Вернуться? Из-за предчувствий?! Вздор! Мои куряне – опытные воины, пути им ведомы, овраги знакомы. Мы готовы ко всему. Луки натянуты, колчаны отворены, сабли изострены. Мы готовы, брат, и мы не подведем!

Всеволод в последний раз обхватил ладонями Игоря Святославича за плечи, легко вспрыгнул на седло и, горяча коня, прорычал зычным голосом:

– Пир скорый готовьте, господа северцы да черниговцы! Скорый, ибо мои куряне уже скачут, как волки в поле, ища себе чести, а князю славы!

Последовал прощальный взмах руки в кольчужной перчатке, и кмети, посвистом погоняя коней, полукольцом охватили своего князя и галопом помчались к линии горизонта, туда, откуда должны были через несколько дней появиться вновь. Кони стлались над степью, словно протирая брюхом потемневшую прошлогоднюю траву, склонившуюся к земле. И лучше любых плетей погонял покорных всадникам животных тягучий волчий вой. Неведомо уже, от половцев ли переняли это кмети, или же приграничные перелески да овраги навели на схожие с кочевниками мысли, только многие годы для диких половцев и бродников, осмелившихся пересечь границы княжества Трубечского и Курского, победная песня серых хищников была последним, что они слышали в своей никчемной жизни.

Стая шла на охоту. В лесу и степи зверь и человек знали, что стоит уступить дорогу. А кто смел – заступи путь, только не говори потом, что не был предупрежден!

* * *

Миронег знал, что Буй-Тур Всеволод сказал брату. Давно уже он овладел искусством читать по губам, и были случаи, как в этот раз, к примеру, когда приобретенное умение могло пригодиться. И то неприятное предчувствие, которое мучило трубечского князя, только подтверждало Миронегу его собственные ощущения.

Некстати в заплечной суме зашевелился маленький череп, доставшийся в наследство от Хозяйки, чье настоящее имя так и осталось для Миронега тайной. Незаметно для окружающих, но чувствительно для самого хранильника, он тыкался через кожу сумы в спину Миронега, явно выказывая желание поговорить.

Было несколько случаев, когда череп проявлял незаурядные способности к пустопорожней болтовне. Миронег понимал, что Хозяйка мается от одиночества в своей странной избе, и даже разговор с простым смертным, да еще отвергнувшим назойливо предлагавшиеся брачные узы, мог стать выходом. Прошло уже время, когда хранильник пытался рассудить, зачем Хозяйке эта странная связь. Богиня, казалось, могла найти собеседника получше. Миронег просто терпел, воображая, что продолжает исполнять свои лекарские обязанности. Одиночество – тоже болезнь, причем тяжкая, и единственное лекарство от нее – общество другого.

Миронег ощущал себя микстурой или припаркой, а какой врач станет презирать лекарства, прописываемые им больному?

Путь Миронега лежал через боевое охранение к берегу Малого Донца. Детство в северных землях не прошло даром, и лекарь привык размышлять, глядя на вечную изменчивость реки, которая так походила на течение мыслей.

На плоскости горизонта, сшивавшей степь с небом, всадники из сторожи выделялись четкими силуэтами. Прятаться на своих землях было ниже гордости, да и до спасительной дубравы оставался лишь полет стрелы.

Завидев красный плащ Святослава Ольговича Рыльского, Миронег придержал коня. Подъехавший в окружении копейщиков князь попытался выспросить лекаря о подробностях проводов курян, но вскоре оставил свои попытки, натолкнувшись на явное нежелание Миронега открывать рот для произнесения слов длиннее, чем в два слога.

– С ними простились, – это было самым информативным из того, что соизволил рассказать Миронег.

С тем Святослав Рыльский и распростился с хранильником, пожелав напоследок не попасться половецким разъездам. Кривившая рот князя обиженная ухмылка выражала при этом желание прямо противоположное. Увы, не сторожа мы своим душевным порывам, особенно в столь молодые, как у Святослава Ольговича, годы!

– Все предопределено, – равнодушно заметил Миронег. – Никому не удавалось еще умереть раньше смерти.

Словно устав от столь длинного рассуждения, он безмолвно поклонился князю и его дружинникам и направил коня прочь, к Малому Донцу.

Река еще не присмирела после ледохода, и близко к воде не смог бы подобраться без чрезмерных усилий ни конный, ни пеший. Раскисший берег колыхался подобно огромному слизню, выброшенному неведомой силой на поверхность и пытающемуся уползти обратно, в спасительный мрак затянутого илом дна.

Миронег остановил коня на пригорке, где земля просохла на солнце достаточно, чтобы сесть на нее без риска намочить одежды, а пробившаяся молодая трава могла скрасить досуг соскучившемуся по свежей пище скакуну.

Бросив поводья, Миронег спешился, положил на землю плащ и сел на него. Привычным движением он снял с плеча суму и, оглядевшись, извлек из нее маленький, с кулак, череп, о приобретении которого я уже имел неудовольствие рассказывать вам несколько раньше.

Удачливому грабителю, утащившему суму хранильника и оставшемуся при этом в живых, – случай нереальный, но чего только не бывает на свете! – череп этот показался бы просто изделием искусного ремесленника, помогавшим лекарю в его нужной и, разумеется, бесовской профессии.

Но ни один ремесленник, даже самый опытный и мастеровитый, не смог бы сделать так, чтобы его творение само шевелило нижней челюстью; и уж тем более непостижимо, что, совпадая с артикуляцией черепа, из него раздавались звуки, схожие с человеческой речью.

Хотя люди так говорить не могут… Возможно, мертвые – да, но кто слышал мертвых?

А какой мастер способен покорить огонь, послушно застывший в маленьких провалах глазниц, освещая их ровным мертвенным пламенем, похожим больше всего на проглядывающий во мраке ночного леса свет гнилушек?

Не знаю уж, стоит ли называть удачливым выдуманного мной грабителя? Того, кто, похитив суму и – случайно! – оставшись жив, найдет этот череп. Ох, не простая безделушка оказалась бы в его руках, не простая! Нечеловеческого она происхождения, не нашего мира! Если же не забывать, как жестока бывает наша, обжитая вроде вдоль и поперек явь, поворачивающаяся к нам то задом, то когтистой лапой, то ясно станет – нельзя знаться с порождениями иного мира, не то что трогать их!

Если, конечно же, ты не отделяешь себя от этого мира. И точно знаешь, что мир этот – твой.

Миронег, к примеру, по образу некоторых эллинских философов, считал себя космосом, то есть вселенной, самодостаточным миром, которому не нужно окружение. От соприкасавшихся с ним вселенных – людей, богов, деревьев – Миронег желал одного.

Равнодушия.

Любое чувство опасно. Что, скажите на милость, может навредить больше – ненависть или любовь, в которой нет надежды на взаимность? А ведь любовь, говорят, хорошее чувство.

Миронег хотел от окружающего мира забвения, считая чуждым все вокруг себя. Но мир думал иначе; людям был нужен лекарь и хранильник, богам…

Кто был нужен богам?

Вопрос, наверно, к ним, а не к Миронегу.

* * *

– Зачем я понадобился тебе, Хозяйка? – спросил Миронег, глядя на отсветы огней иного мира в глазницах черепа.

Хранильник начинал разговор, по привычке произнося слова вслух. Точно так же и череп, из вежливости или кто его знает ради чего, выдавливал из себя звуки человеческой речи, хотя получалось это у него не лучше, чем у дешевой саундкарты. Вскоре же Миронег умолкал, вспомнив, что Хозяйка не нуждается в словах, воспринимая напрямую мысли своего собеседника. Останавливалось и конвульсивное содрогание нижней челюсти черепа. Человек с божественным сувениром замирали, как предтечи славной встречи на кладбище.

Как, интересно, звали того несчастного, чья истлевшая голова долго украшала забор вокруг жальника? Не Йорик же, право слово?!

– Невежливо начинать разговор с вопроса, – проскрипел череп.

– А навязывать беседу – вежливо? – Это Миронег спросил уже мысленно, и так же, душой, а не барабанными перепонками, получил в ответ смешок.

Игривый такой смешок, словно собеседницей его была молодая девушка, а не богиня, которая есть любовь и смерть в одном.

– Дуешься? – вкрадчиво поинтересовалась Хозяйка, а череп, обретя на время тягучесть, сложил податливые рукам неведомого скульптора челюсти в уморительную гримаску детской обиды. – Что, хранильник, тяготит внимание богини? Или, вернее, осознание неполноценности?.. Отказаться от моей любви… Стыдно должно быть, если, конечно, ты еще не забыл, что рожден мужчиной!

– Дуешься? – в тон переспросил Миронег. – Тяжело, видимо, дарящей любовь не получить ответного дара?

Хозяйка промолчала.

Зато череп снова потек, сменив личину на привычную – на равнодушную маску смерти.

– Не забывайся.

Это с Миронегом говорила уже не Любовь – Смерть. Оскорбленная женщина может в чувствах подняться до богини; что же тогда говорить о самой богине?..

– Я бы хотел, – подумал Миронег, – да не получается… Богиня, ты звала – я пришел! Не тяни, скажи мне зачем?

– Выслушать мою волю и покориться ей.

– Я не раб тебе!

– Согласна. Для вас рабы – такие же люди, как вы сами, только с судьбой, повернувшейся несчастливой стороной. Ты не раб мне, ты – ниже. Прирученный скоморохами медведь, выступающий на ярмарках и пирах… Вот твое место! Помни это и не забывай, что делают хозяева медведя, когда тот пытается вырваться на свободу. Ты должен знать, что гнев богов сильнее, чем удар палки или рогатины!

– Угрозы – необходимая часть разговора? – Миронег не чувствовал ничего, кроме равнодушия. Изредка ему казалось, что встреча с Хозяйкой, которую Пес Бога фамильярно называл Фрейей, а сам хранильник предпочитал величать богиней, выжгла у него все остальные чувства.

– О, да! Как же еще внушить тебе, что услышанное должно стать не просто просьбой – приказом?

– Хороший командир никогда не грозит своим воинам.

– А я и не командир, знаешь ли… Я – богиня, и ты в моей власти!

Сильные руки обхватили Миронега сзади за плечи и опрокинули навзничь на плащ. Череп выскользнул у него из рук и повис в локте от земли. Половцы, захолодила душу запоздалая мысль. Поглощенный разговором, хранильник не заметил приближения степной разведки, и судьбой его станет теперь мучительная казнь или невольничий рынок в Суроже, Тбилиси или Басре.

– Даже в мыслях мелочен, – презрительно процедила богиня, и глазницы черепа полыхнули багровым огнем.

Тело Миронега, повинуясь воле Хозяйки, содрогнулось, изгибаясь немыслимым для нормального человека образом. Никакой боли тем не менее лекарь не почувствовал, хотя разумом осознавал, что быть такого не может. Даже страдальцы от падучей не бились так на земле, как довелось это Миронегу, но единственным последствием стала разбросанная вокруг плаща одежда, на которую в бессмысленном недоумении уставился пасущийся конь.

Обнаженный, лежал Миронег на сбившемся от резких движений плаще и не мог подняться, удерживаемый невидимыми руками, которые только что раздевали его.

Череп глядел на Миронега алыми глазницами, и смеющаяся маска смерти растягивалась во все более широкой улыбке. Нижняя челюсть черепа отвисла, и хранильник увидел острый язычок, часто и настойчиво облизывавший внутреннюю поверхность зубов. Красный огонь глазниц заволокло зеленоватым туманом, и имя ему было, вне сомнения, – Похоть.

– Уж лучше бы половцы, – успел подумать Миронег и почувствовал грудной смех богини.

Миронег заметил, как череп опустился вниз, но не смог увидеть – куда. Невидимые руки удерживали его голову, прижав затылок к плащу.

Маленькие зубки осторожно ухватили кожу на правом боку Миронега. Теперь можно было не размышлять, где череп, оставалось понять, зачем он там?

Зубки сжали кожу, причинив лекарю боль, хотя и вполне терпимую. И тотчас – резкий укус под левый сосок, туда, где сердце. Из груди Миронега рванулся крик, но замер, не дойдя до горла, когда острый язычок черепа принялся ласкать место укуса, да так, что хранильник содрогнулся от нежданного и оттого еще более сладкого наслаждения.

Череп между тем добрался до горла Миронега, сжав сосуды, по которым, пульсируя от прорвавшегося зова плоти, текла кровь к кипящему в страстях мозгу.

И снова – боль и похоть.

Боль и похоть.

Страдание.

И желание.

Миронегу казалось, что он видит Фрейю, видит такой, как она явилась ему в своем странном жилище, когда бесстыдно и тем не менее величаво и целомудренно – как так можно, бесстыдно и целомудренно? но ведь смогла! – она опустила на пол одежды, оставшись в лучшем, что есть у женщины, – в ореоле молодой наготы.

Богиня выступила из сгустившегося воздуха и склонилась над распростертым хранильником.

– Я вижу, ты все же мужчина, – Хозяйка говорила, и для Миронега каждый звук ее голоса был как музыка. – И счастье твое, хотя, возможно, ты и не заслужил его, что я могу дать тебе наслаждение, недоступное от близости с любой из женщин…

Богиня склонилась еще ниже, и Миронег почувствовал ее тело.

Морок, билась мысль.

Через тело богини Миронег мог свободно различить небо, неспешно плывущие по нему редкие облака, черные точки стервятников высоко наверху. И все же богиня была здесь, с ним, во плоти, а он… Он был в ней!

Сколько из нас говорили друзьям и подругам, что познали любовь?

И сколько из нас лгали?

Или добросовестно заблуждались?

И были ли те, кто говорил правду?

Миронег познал любовь, а она приняла в себя Миронега.

– Ты – мужчина, – шепот богини обволакивал всю сущность Миронега. – Хороший мужчина… И как же просто это все изменить!

И снова крик замер в горле Миронега, замер, потому что богиня не хотела, чтобы человек кричал.

Безграничным было наслаждение, испытанное Миронегом, и заплатил он за него бесконечной болью. Той болью, что застилает глаза темным пологом; болью, когда мука – отрада, а смерть – наслаждение.

Только на мгновение откинулся полог, и за это время Миронег смог различить в ярком, но каком-то мертвом свете, как по изумрудному лугу мчится на огромном белом коне обнаженный юноша с безумным взором. Конь скачет, не в силах перемахнуть через ограду, сделанную, на диво, из толстых бревен, искусно уложенных в круг.

Когда боль отпустила немного, став всего лишь пыткой, и темный полог в неведомое уже опускался, хранильник заметил, как над оградой поднялась огромная змеиная голова и с жалостью взглянула на безумного всадника голубыми человеческими глазами.

С болью пропала и богиня. Пропала, забрав с собой и невидимых прислужников, все это время удерживавших Миронега в неподвижности.

Но и освобожденный, он еще долго лежал, не в силах пошевелиться.

Конь его меж тем мирно опорожнялся в сторонке, нисколько не пораженный ни явлением богини, ни летающим черепом.

Как же все-таки хороша жизнь, в которой есть место только природным радостям: поесть, совокупиться, поспать!.. Только вот ведущего такое существование никогда не назовут человеком. Детство наше для того и дано, чтобы вытравить из души бездумную беззаботность. И проклятием ли было изгнание первых людей из рая, где добро оказалось неотличимо от зла?..

Миронег неверными еще движениями принялся собирать разбросанные вещи. Череп деликатно выждал, пока хранильник оденется, подсказав даже, где надо искать укатившийся за кочку правый сапог, и только после этого вновь заговорил:

– Хозяин может помочь своей собаке попасть в рай, пригласив в горницу; может заставить испытать муки ада, – или как там вы еще называете место, где вечно мучают? – выбросив за ворота… С рабом же такого не выйдет – там власть ограничена жизнью, не душой. Постарайся теперь понять, кто я перед тобой, и покорись!

– Говори, что тебе надо, богиня.

При всем желании Хозяйка так и не смогла почувствовать в душе Миронега хоть что-то напоминающее покорность.

– Ты или очень глуп, хранильник, или же гордыня затмила твой рассудок, – неуверенно сказала Фрейя.

– Надеюсь, что это не так, богиня, – возразил Миронег. – Ты же сама сказала, что я – мужчина. Нам свойственно чувство обладания, и покорившаяся женщина воспринимается как неотъемлемая от нас часть. Как рука, скажем, или то непонятное, что зовется душой… Можно ли подчиниться части самого себя? Должен ли человек слушаться приказов ноги или уха?.. Ты добровольно пришла, богиня, пожелав разделить со мной это необычное ложе. Теперь ты – часть меня. Я волен выслушать тебя. Выслушать, не подчиняясь.

– Почему Дий не утопил всех софистов в выгребной яме? – спросила непонятно для Миронега богиня.

Затем помолчала, видимо собираясь с силами и утихомиривая гнев, и произнесла:

– Мученик передумал, хранильник. Тебе нечего делать в Тмутаракани. Возвращайся назад, и тогда в моей власти будет дать тебе забвение. Случившееся с тобой забудется, как плохой сон, сгинет, рассеется пылью. Как череп, скажем…

Череп легонько покачивался на небольшом ветру, тянувшем со стороны реки. При очередном порыве, сил которого хватило только на то, чтобы пригладить складки на расстеленном плаще Миронега, мертвая голова рассыпалась серым облаком и растаяла, словно и не существовала вовсе. Может ли богиня продолжить разговор без посредничества мертвой головы? Чтобы узнать это, надо о чем-нибудь спросить ее.

– Позволь спросить, что же повлияло на Мученика? Неужели жалость к простому смертному, взвалившему на себя непосильную задачу?

– Беру назад предположения о твоей глупости, хранильник. – Оказывается, диалог был возможен. Зачем же тогда, объясните, пожалуйста, все эти сложности с черепом? – Но мудрость, обретенная Мучеником, неизмеримо богаче, и открылось ему, что негоже просить человека казнить бога. Это не возвысит смертных, но унизит небожителей. Мы сами решим, что надлежит сделать с тмутараканским злом. Сами, без тебя или иного… человека.

– Людям уже приходилось убивать богов, припомни хотя бы судьбу Христа. Что же так напугало Мученика? Может, то, что он оказался беспомощнее людей, которые для него что прах под ногами? Или же страшно стало, что богоборчество станет привычным и когда-нибудь мы доберемся и до вас?

– Бога должен убить равный. И врага требуется уважать; представь позор князя, не погибшего в честном бою, а удавленного собственными холопами в опочивальне.

– Или затравленного охотничьими псами…

– Все же ты не глуп. Отбрось обиды, хранильник, и оставь в покое тмутараканское зло! Живи в мире – не это ли мечта любого из вас?

– Каждый сам создает свой мир и хранит его как может. Беда твоя, богиня, в том, что из-за разделяющей нас пропасти происхождения, а возможно, и от гордыни тебе не дано понять, что свобода выбора, которой вы, боги, так гордитесь, присуща и людям. Да, для многих выбор сводится к определению, стать ли рабом или слугой. Но мне не хочется быть ничьим холопом! Я – царь, и я – раб! И как господин своей судьбы, говорю тебе: я сам сделаю выбор, что и когда мне делать. Я приду в Тмутаракань. Не по приказу приду, по собственной воле. И сам решу, что предпринять.

– Конечно, – ласково прошелестела богиня, – конечно…

И, тотчас сменив ласку на лед, добавила:

– Героем стать захотелось? Чтобы вечерами при свете лучин и свеч рассказывали о твоих подвигах, привирая и преувеличивая для красного словца? Кем ты себя возомнил?! Аяксом, целящимся в богиню? Или Иаковом, сражающимся со своим Богом? А знаешь ли ты, сколько могил приходится на одну легенду? Сколько богоборцев бесславно сгинули, забытые даже не потомками – современниками? Ступай в Тмутаракань, хранильник! Ступай, повесели нас! Так мало хороших скоморохов… Ты все же глупец, хранильник… Ох, глупец…

– Ты же – настоящая женщина, богиня, – добродушно ответил Миронег. – Только женщина способна так часто и, главное, убежденно, менять свое мнение о человеке. Об одном лишь попрошу на прощание – не отбирай памяти о происшедшем сегодня.

Миронег почувствовал смешок Хозяйки, смешок довольный и, кажется, озорной.

– Прощай, хранильник! Без черепа я не смогу разыскать тебя, и больше поговорить не получится. Ты расстроен?

– Ты же читаешь не только мои мысли, но и чувства, богиня!

Последовал смешок, и тотчас лекарь вернулся в реальность, где царили посвист ветра и запах конского навоза, шелест ткани и хруст сухого прошлогоднего ковыля. Покачав головой, Миронег поднялся на ноги, встряхнул плащ, едва не потеряв при этом застежку-фибулу. Перекинув плащ через седло, хранильник вернулся за кожаной сумой, мирно гревшейся на солнышке. Сума отправилась на привычное место, за спину Миронега, и скоро лекарь почувствовал ритмичные удары в область поясницы.

И не открывая сумы, Миронег был уверен в причине стука.

Наверняка это вернулся череп.

Боги любопытны и говорливы. В конце концов, создала-то их наша, человеческая фантазия.

По нашему образу и подобию.

* * *

Но добраться до русского лагеря Миронегу оказалось не так просто.

Путь назад лежал между двух старых осыпавшихся курганов, расползшихся на припойменной равнине подобно старушечьим грудям. Глинистые почвы не привлекли ни степное разнотравье, ни лесной кустарник, и курганы стояли голые, если не считать редкой поросли вездесущих колючек.

Миронег уверенно направил коня в ложбину между курганами. Так дорога становилась ощутимо короче, да и половецкой засады не стоило опасаться, обзор с седла был достаточен, чтобы отбросить беспокойство.

Ловушка захлопнулась именно там, в ложбине.

Сеть, высокая и прочная, чтобы не выпустить всадника, в мгновение ока натянулась перед Миронегом. Рванув поводья, лекарь развернул коня, но лишь для того, чтобы убедиться, что такая же сеть расставлена и с другой стороны ложбины. Откосы курганов, хотя и осевшие за прошедшие века, оставались слишком круты для лошади, так что и вбок было не уйти.

Миронег выхватил меч из ножен и быстро огляделся в поисках противника. Странно, но враги прятались, не желая попадаться на глаза.

Впрочем, не все.

Полускрытый тенью от кургана, на пути Миронега стоял одинокий воин, в богатых доспехах, но отчего-то пеший. У воина был длинный широкий меч, остававшийся, правда, в ножнах, так как использовался не как оружие, но вместо посоха. Воин уставил его бронзовым навершием в землю, устало опираясь ладонями на перекрестие рукояти.

– Вот и довелось встретиться вновь, хранильник, – заметил воин и вышел из тени, подставив лицо полуденному солнцу.

– Здрав будь, князь Черный, – произнес Миронег обычное придворное приветствие, только потом подумав, как нелепо оно звучит по отношению к человеку, умершему много веков назад.

– Благодарю, хотя пожелание несколько запоздало.

В голосе князя звучала насмешка, но бледное лицо оставалось серьезным и неподвижным. Как и полагается лицу покойника, собственно говоря. Князь, изящно отставив одной рукой меч в сторону, провел ладонью другой перед собой и произнес:

– Прекрасное место для беседы, не правда ли?

Миронег, багровея от еще одной допущенной неловкости, быстро соскочил с коня. Только равный может говорить с князем, оставаясь в седле, да и то рыцарский обычай требовал спешиться. Извинить Миронега могла только странная встреча с богиней, но оправдываться – удел детей и женщин. Мужчина должен быть готов к воздаянию за любой свой поступок и не роптать на цену.

– Моя вина, князь, – поклонился Миронег, спрыгнув на землю. – Не суди строго.

– Живых пусть судят живые, – заметил князь Черный. – Мы же просто поговорим.

Время мертвых – ночь, и несколько лет назад, в стольном Чернигове, спящие в курганах позвали Миронега не когда-то, а в полнолуние. И князь Черный предстал тогда иным, получеловеком-полуптицей, овеществленным добрым духом. Но даже лунный свет беспокоил пришельца из мира мертвых; теперь же солнечные лучи, казалось, дают князю Черному только наслаждение.

– Поговорим, – эхом откликнулся Миронег, поклонившись еще раз.

Хранильник инстинктивно доверял князю, основавшему давно тому назад Чернигов, но тем не менее избегал встречаться с ним взглядом. Старшие учили, что взгляд покойника способен передать смерть, отсюда и прижившийся у многих народов обычай закрывать мертвым глаза. Миронег не хотел умирать, познав только что во всей полноте иную сторону смерти – любовь.

Ибо умирает мужчина, отдавая свое семя, и умирает женщина, принимая его. Спросите любого, а лучше сами себя, помните ли вы этот миг, и, ответив, попробуйте поверить сказанному.

– Ты говорил с Фрейей, хранильник, я знаю.

– Говорил.

– И ты не послушал богиню…

– Грешен…

– Только без скоморошества! В смерти мы становимся ближе к богам, но все равно я не смогу понять, как возможно ослушаться тех, кто настолько выше по положению! Фрейя гневается, и кому, как не нам, мертвым, чувствовать настроение той, что есть Смерть.

– Я покорюсь смерти, но никогда – разгневанной женщине!

– Гордыня! И тем более опасная, что способна погубить не только тебя, а многих, если не всех! Мне жаль, что росток этого чувства зародил у тебя я сам, внушив, что ты способен бороться с богом. Вспомни загадку, что я рассказал тебе ночью на кургане!

– Убить бога возможно не живым, не мертвым.

– Верно. Но это же абсурд! У загадки нет ответа, и только одно толкование: смертный не может посягнуть на бога. Я пришел убедить тебя одуматься. Дорога на Тмутаракань закрыта. Если же ты все же попытаешься добраться туда, то только бесславно погибнешь, да еще вызвав ярость неведомого бога.

– Я уже слышал разговоры о бесславии.

– А о гибели? Гибели всего, и живого, и неживого?! Из созидателей боги так легко становятся разрушителями… Не гневи неведомого бога, пускай небожители сами договорятся о грядущем миропорядке!

– Что же прикажешь делать людям, пока боги держат совет? Просто ждать?

– Да. Ждать. Покориться.

– Князя ли слышу? Склонить шею и ждать смертельного удара, забыв, что в руках меч?!

– Силы человека рядом с божественным могуществом – что соломина против боевого топора! Одумайся!

– Одуматься? Как? Примирившись, что ты – только червь для богов? Так их давят, червей, особенно когда те лезут из земли наружу, позабыв свое место. Давят, испытывая не сострадание, брезгливость… Мне ли жалеть мир, где человек презираем? Оставь меня, князь, и смирись – у вас, мертвых, нет надо мной власти!

– Посмотрим!

Князь Черный обнажил меч. Миронег никогда не видел подобного клинка, черного, как ночь, и острого, как язык клеветника. Меч князя вспорол воздух, словно тонкую занавесь, и устремился к шее хранильника. Миронег отпрянул, выхватил меч из ножен и ответил ударом на удар. Раздался необычный звук, точно сталь встретилась не с металлом, а плашмя ударила по воде или же острием – по живому. Меч Миронега словно прилип к княжескому клинку, и пришлось рвануть посильнее, чтобы вернуть ему подвижность.

С началом боя Миронег запел, сначала негромко, но с каждым ударом все возвышая и возвышая голос. Князь Черный вспомнил, что слышал когда-то давно язык, на котором пелась песня, но какой народ говорил на нем – осталось в забвении. Продолжая песню, Миронег пытался еще и танцевать, нелепо подпрыгивая на месте, совершая ритмичные, но такие опасные в рукопашном бою движения руками. Несколько раз князь Черный был готов уже перерубить шею хранильника или располовинить его от плеча до пояса, но везение или судьба хранили Миронега, в последний момент выводя из-под удара.

Призрак против безумца, мертвец против скомороха.

Сколько продолжалась эта схватка – неведомо. Но случилось неизбежное: после очередного танцевального па Миронег открыл грудь, неосторожно отведя меч в сторону. Князь Черный зашипел от радости и направил острие клинка вперед, чтобы покончить со строптивым колдуном. Но тело, такое послушное не только в жизни, но и после смерти, отказалось повиноваться, застыв с нелепо и смешно вытянутой вперед рукой.

– У вас нет надо мной власти, – шумно дыша, повторил Миронег. – Убить тебя, князь, я не могу. Нет, не жалею, просто дважды не умирают… Но сковать твое тело мне под силу. Не переживай, в твоем мире много колдунов, они знают, как снять заклятие. Сейчас же – сгинь из нашего мира и помни о том, что я не слуга мертвым!

– Ты нам с этого часа враг, – успел проговорить князь Черный, прежде чем растаял в тени кургана. – Помяни меня, не будет благополучной дороги ни тебе, ни твоим спутникам. Жди знамений, хранильник, и да устрашат они тебя!

Миронег продел левую ногу в стремя, сел в седло и повел коня прямо на растянутую спереди сеть. Ее охраняли несколько воинов, облаченных в старинные, еще варяжские кольчуги и шлемы. Перед собой воины угрожающе выставили тяжелые боевые топоры.

– Прочь, – тихо и без угрозы сказал Миронег. – Вас нет!

Хранильник взмахнул амулетом, извлеченным из поясной калиты, и сгинуло наваждение. Пропала, как не была, сеть, рассыпались прямо под копыта коня Миронега пожелтевшие от старости человеческие кости, припорошенные ржавой пылью сгнившего давно оружия. Из-под конского копыта откатился потревоженный щербатый череп, с ненавистью уставившийся в спину лекаря.

Когда Миронег отъехал от курганов, то заметил торопящихся к нему вооруженных всадников. То были дружинники из сторожи князя рыльского. Сам князь Святослав с насмешкой поглядывал на лекаря.

– Про то, что можно заблудиться в трех соснах, я слышал, – сказал князь. – Но первый раз вижу, как полдня ищут дорогу меж двух курганов. Что, лекарь, конь захромал, или, – Святослав Ольгович помотал ладонью в воздухе, – замечталось?..

Миронег, по обыкновению, только молча поклонился в ответ.

* * *

Вещие события происходили, бывало, помимо воли не только людей, но и богов. Бог Солнца Дажьбог за всю бесконечность своего существования так и не смог понять, отчего наступают дни, когда у него иссякают силы, и посреди светлого времени суток наступает ночь. Не понимал он также, отчего где-то солнечный лик пропадает вообще, а в иных местах – частично виден, похожий на опрокинутый лунный серп.

Но Дажьбог понимал, как знали населяющие землю люди, что солнечное затмение – предвестник беды. Богу было стыдно пугать людей, и утешало его только, что весть – это еще не сама беда, а кто предупрежден, тот, как известно, вооружен. Зря, что ли, человечество кормило тысячную армию предсказателей, совершенно бесполезных в обычной жизни, но незаменимых для толкования знамений.

Кружится в небесном эфире земной блин, вертится, словно пущенный ввысь рукой божественного дискобола. Незыблемо стоит в центре диска святой град Иерусалим, а вот лишенные опоры края земного блина полощутся по эфиру, причудливо заворачиваясь, так что наблюдатель извне, не обладающий хорошим зрением, примет диск за цилиндр или, еще смешнее, шар.

Сама Земля, изгибаясь, как лист на ветру, способна закрыть себе солнце. Нависнет там, в непостижимой выси, край диска, подобно карнизу, – вот вам и тень. Где погуще, где и так себе.

Сама Земля способна накликать беду всему живому. Ей же все равно.

Она неживая.

Кажется.

* * *

Ползет, ползет солнечный зайчик по поверхности земного диска. Все видит, все знает, обо всем молчит. И не наказывает.

Идеальное божество, если вдуматься.

Увидел зайчик и желтый череп, что продолжал недружелюбно щериться в сторону, куда уехал Миронег. Странный череп, старый, а солнышком не выбеленный, некрасивый. Зайчик притронулся к нему, но тотчас отпрыгнул обратно, такой неземной холод пропитал мертвую кость.

Видел зайчик и русский лагерь с суетящимися дружинниками, готовящимися к вечернему переходу. Хоть и Пасха еще не наступила, а солнышко грело прямо по-летнему. Дневная езда стала тяжелым испытанием для воинов, вынужденных не снимать доспехов, и их коней.

Все видел зайчик. Идеальный соглядатай, если вдуматься.

И черниговские ковуи, под прикрытием дубравы следившие за близкой границей Половецкого поля, были найдены неугомонным зайчиком, не отказавшим себе в удовольствии поползать немного по посеребренному переносью шлема боярина Ольстина Олексича.

А еще солнечный зайчик ласково погладил непокорные кудри Буй-Тура Всеволода, мчавшегося, низко склонившись над конской холкой, навстречу верным кметям. Князь давно скинул шлем в седельный мешок и наслаждался скачкой, посвистывая изредка, чтобы конь не перешел с галопа на рысь да дружинники за спиной не отставали.

Не только женщины, само солнце любило трубечского князя. За что вот только – ну ведь сова, одно слово, а птица эта – не из самых привлекательных?!

* * *

Близился вечер, хотя по весне он старался отложить свое наступление, галантно потеснившись перед обновленным после зимней спячки солнцем. Благочестивые прихожане в южнорусских городах готовились к вечерне. Небось не простые дни, страстная неделя! В дубраве у Донца дружинники в последний раз проверяли оружие и упряжь. Налетишь на половцев или на бродников, они покажут тебе и Страстную неделю, и гонения на всех святых великомучеников сразу, да еще от себя добавят от всей души и со всей силы.

– Тихо-то как, – сказал князь Игорь сыну, усаживаясь в седло. – Все замерло, как перед рассветом.

– Спокойно, – согласился князь путивльский. – Но хорошо ли это? Звери и птицы лучше нас опасность чуют…

– Для тебя сейчас главная опасность – невесте не понравиться, – сощурился Игорь Святославич.

– Что же ей надо, если уж Ольгович окажется плох?

– Колобичич, скажем, или Комнин… Мало ли знатных родов?

– Родов знатных много, но Ольговичи – одни!

Игорь Святославич покосился на сына, убедившись, что с шутками покончено, одобрительно потрепал его по плечу.

– Хоругви – вперед! – распорядился князь. – На переправу!

Вытягиваясь по двое-трое в ряд, дружинники потянулись к заранее изведанному броду через Малый Донец. Впереди, как и приказал Игорь Святославич, двигались знаменосцы, и шелковый сокол Ольговичей крылами осенял вышитый лик Спаса, широко открытыми глазами вглядывавшегося вперед, на пограничную реку.

Величаво двигались копейщики, и красные вымпелы, закрепленные на древках высоко над их головами, струились, точно вечно не просыхающая кровь поверженных врагов. Следом, неспешной рысью, пошли молодые воины-гридни в новых, еще не прошедших испытания сечей кольчугах, переливавшихся на солнце, или в кожаных лоснящихся при свете нагрудниках. Туда, к ровесникам, ускакал, спросив разрешение отца, юный князь Владимир, жених неведомой еще половецкой принцессы. Жених, первый год с гордостью ощупывавший редкий пушок, робко пробивавшийся над верхней губой.

Северские дружинники, как два крыла огромной птицы, сторожили отряд с флангов, предупреждая возможное нападение. С ними, оставаясь в стороне от основного отряда, держался, как заметил князь Игорь, лекарь Миронег, еще больше осунувшийся и замкнувшийся в себе за последние дни.

– Не болен ли? – спросил Игорь, подъехав поближе. – Как там? Врачу, исцелися сам!

– Я здоров, – ответил, поклонившись, Миронег.

– Что же тогда? Вижу, что чахнешь на глазах. Что-то не так?

– Не знаю пока. Смотри только, князь, будь осторожен! Жди знамения.

– Знаешь чего? – насторожился Игорь Святославич, припомнив предупреждение младшего брата.

– Чувствую. Плохое чувствую, прости, князь, за неприятную правду!

– Посмотрим, – помолчав, произнес князь Игорь.

Как там у поклоняющихся Аллаху?

Кисмет, кажется… Все – судьба!

* * *

Эвона как разыгрался космический эфир! Один край земного блина подбросило и завернуло так, что он едва не сложился в трубочку. Вздрогнула земля, и у коней Игоревой дружины на миг подкосились ноги. Молодой жеребец Святослава Рыльского просто отказался идти дальше, остановившись как вкопанный.

– Волчья сыть, – охаживал испуганное животное плеткой молодой князь. – Вперед, пока к половцам в котел не попал!

Конь пошел, но неуверенно, словно еще выбирал, что лучше, половецкий котел либо послушание жестокому хозяину.

– Взгляните, – сказал кто-то из воинов, в испуге показывая на небо.

– Вот оно, знамение, – вымолвил князь Игорь.

Миронег молча глядел наверх, до крови закусив побелевшую нижнюю губу.

* * *

«В лето 6693 (1185) месяца маия 1 день во звонение вечернее бысть знамение в солнци: морочно и помрачно бысть вельми, яко на час и боле. И звезды видеть и человеком в очию яко зелено бяше. А в солнци учинися аки месяць, из рог его яко огнь жарящь исходжаше и страшно бе человеком видети знамение Божие!» (Из летописи)

* * *

Смотреть прямо на солнце было невозможно. Слепящая изогнутая полоса вызывала резь в глазах, а огненные круги потом еще долго вертелись, закрывая истинную картину мира. Только на мгновение, искоса, словно и не туда вовсе, можно было взглянуть на истекающий угрозой кровавый рог, остриями опустившийся к земле.

При полном безветрии дохнуло холодом, будто возвращалась зима. Жалобно заплакала от речной поймы неведомая птица, но замолчала, испугавшись сама себя. Стервятники, неизменные и привычные спутники любого вооруженного отряда в то время, снизились настолько, что всадник при желании мог с седла достать любого острием копья. Сжималось пространство, схлопывалась небесная сфера, и не было места птицам в заоблачной выси. Завыли волки, забившись в самую чащу леса; завыли не по-охотничьи, а так, как прощаются с погибшими членами стаи.

Русские дружинники остановились у брода через Малый Донец, не решаясь направить коней в воду. С началом затмения река потемнела и сменила цвет, став багряной, как княжеский плащ. Или земля после сильной сечи.

– Что теперь скажешь, хранильник? – спросил князь Игорь Миронега.

– Что и раньше, князь. Скажу – опасайся! Поход твой не угоден богам… Или люди, идущие рядом с тобой, – неугодны…

– Кто же это, скажи на милость?

– Я, к примеру. Дозволь, князь, покинуть твое войско. Теперь наши пути расходятся.

– Боишься?!

В неверном полумраке затмения лицо Игоря Святославича заострилось, стало резче. Правую ладонь он часто обтирал о полу плаща, завернувшегося на бедро. Казалось, князь с трудом сдерживается, чтобы не отвесить лекарю полновесную пощечину.

– Считай, как хочешь.

И без того невыразительное лицо Миронега окаменело окончательно. Хранильник склонил голову в прощальном поклоне и взялся за поводья.

– Погоди!

Игорь все-таки оторвал ладонь от плаща и вытянул ее вперед, как полководец, посылающий войска в бой. Миронег придержал коня.

– Погоди, – повторил князь. – Знаю, не слуга ты мне и не боярин, но все же прошу – останься! Знаешь ведь, как важен этот поход для меня и сына моего. Многое переменится в пограничье, если соединятся рода Ольговичей и Шаруканидов. Я не сверну, что бы ни случилось. Но я воин, а нужен волхв! Скажи, что желаешь, Миронег, исполню все, если то в моей власти; только не оставляй сына, пока не завидим лагерь Кончака!

Миронег молчал.

– Что же ты, хранильник, – князь Игорь намеренно выделил последнее слово, – или язык проглотил? Или, – в голосе князя появилась горечь, – думаешь, как бы не продешевить?..

– Я остаюсь, князь, – разомкнул губы Миронег. – Но повторю тебе – берегись! От тебя мне ничего не надо, но есть другие, которые заставят заплатить сторицей. За меня в том числе…

И Миронег поднял руку кверху, словно желая поправить спадающий рукав.

Или указывая на небо, такое недоброе и зловещее.

* * *

Перевернутый солнечный серп, готовый к страшной жатве, повис в тот день над стольными городами Черниговом и Киевом. Колокольный звон в Чернигове, сзывавший прихожан на вечернюю молитву, сменился медленным, протяжным – погребальным. Потемневшие разом кресты на маковках церквей еще больше делали город похожим на огромное кладбище, а женский плач и крики испуганных детей только усиливали картину всеобщего бедствия. Даже вездесущие черниговские собаки, старательно и истово отстаивавшие всегда свое право голоса, невзирая на палки и пинки хозяйских сапог, тихо и тоскливо завывали, забившись в конуры и подвалы.

В Киеве готовился к вечерне митрополит Никифор, еще не старый ромей, пять лет назад присланный на Русь волею константинопольского патриарха. На скамье под оконной нишей уже лежало роскошное, вышитое золотыми нитями и украшенное драгоценными камнями парадное облачение, и слуги суетились под пристальным взглядом невысокого и сухощавого митрополита.

В одно мгновение потускнело золото на облачении, а из драгоценных камней исчез внутренний огонь. Никифор, как был, в простой монашеской рясе и босой, подошел к окну, поглядеть, что заслонило солнце.

И увидел врага рода человеческого, с печальным оскалом взиравшего на сжавшийся под его взглядом святой Киев. Глаза диавола были разноцветными. Ровный фиолетовый лучик, конец которого терялся на Подоле, тянулся из одного, а второй мерцал неверным голубым огнем, исказившим в гордыне своей очертания крестов на Святой Софии и Десятинной церкви.

На лбу врага рода человеческого была отчетливо видна изогнутая отметина, оставленная ангелом Господним в тот самый миг, когда отступника, осмелившегося воспротивиться воле Божьей, низринули в ад.

Взгляд митрополита Никифора встретился с взглядом сатаны. Владыка преисподней свел глаза к носу, и в лицо Никифора ударил яркий луч неземного огня…

Яркий луч света и темный коридор, вот что увидел в последний миг жизни киевский митрополит.

Или в первый миг смерти?

* * *

Боярин суздальский Борис Глебович, прозванный за родовой знак Коловратом, гостил у родного брата Михаила в крепостце, отстроенной недавно князем Юрием Долгоруким на месте вятичского языческого капища Московь. Крепость была так себе, деревянные башни, обмазанные глиной для предохранения от пожаров, да земляные валы с покосившимся уже частоколом, покрывавшимся, как только сходил снег, мягким и осклизлым ковром сине-зеленого мха.

С башенных забрал вся Московь была как на ладони, с теснящимися на макушках холмов постройками и густыми лесами у изножия. Лесами, такими удобными для внезапного нападения на город, если бы не стояли они в низине на влажных глинах, способных остановить любого непрошеного гостя.

Но братьям-боярам нечего было делать в тот вечер на продуваемых всеми ветрами башнях. Сидели Михаил и Борис в тепло протопленной горнице воеводского дома, довольные встречей, беседой, столом, щедро уставленным едой и напитками.

– Забрал бы ты меня отсюда, брат, – говорил Михаил, щедро подливая Борису Глебовичу хмельного меда в расписной деревянный ковш-утицу. – Забери хоть в Суздаль, хоть во Владимир, хоть к черту на рога, не в Страстную неделю будь нечистый помянут! Лишь бы подальше от этой неуемной дикости! Веришь ли, брат, я, воевода княжеский, с горожанами, – слово это он сказал, как сплюнул, – через переводчика общаться вынужден. Вятичи и так говоруны известные, через слово понимаешь, через предложение разумеешь… Так они еще с чудью местной, рыбаками вонючими, породнились, и не только кровь – говор смешали. Хоть святых выноси, авось помогут!

– Путаешь что-то, брат, – отвечал уже порядком захмелевший боярин Борис. – Какая тут чудь? Они ж на севере!

– Не чудь, так мурома или весь, все одно! – отмахнулся московский воевода. – И так, и так – все тошно!.. Представь еще, скоро восемь лет тому, как рязанский князь Глеб пожег город и села вокруг него. И что же? Видел, сколько пепелищ вокруг и поныне? А почему? Ленивы, сволочи! Говорят, им проще в лесу шалаш накидать, чем городской дом заново отстроить. А как я с них в лесу княжеские сборы брать буду? Сам Мономах, царствие ему небесное, себе в подвиг считал по этим землям проехать просто! А мне со здешних дикарей – подать бери? Нет, брат, по-христиански прошу, забери меня отсюда, замолви слово перед князем Всеволодом! Говорят, ты в большой чести у него.

– А обратно потом не запросишься? – прищурил осоловелый глаз боярин Борис. – В глуши-то тихо, из врагов, поди, только медведи да волки… Близость к князю, она ведь, брат, тоже не всегда мед.

– Хоть к черту на рога, – повторил Михаил, с громким стуком поставив опустевший кувшин на стол.

В горнице сильно потемнело, хотя до вечера было еще далеко.

Нет, воевода, не к месту ты поминал нечистого и не ко времени!

Над Московью солнечный диск медленно повернулся вокруг своей оси, открывая скрытую темную сторону. Выскочившие наружу бояре оказались в тесном кольце обеспокоенных дружинников, не понимавших, что происходит. Но Михаила больше беспокоило не затмение высоко в небе, а громкие крики, доносившиеся с вечевой площади, еще с языческих времен занимавшей место за стенами Кремника на широкой части Боровицкого холма.

– Что? Бунт? – спросил воевода, за шиворот остановив одного из воинов гарнизона.

– Люди боятся, – дрожащим голосом отвечал воин, – говорят, конец света близок, мир сворачивается!

– Шеи посворачиваю! – заорал Михаил. – На коней!

Крепостные ворота распахнулись, и суздальские дружинники, присланные сюда князем Всеволодом, помчались на еще различимый в сгущающейся тьме вымпел с родовым знаком Мономашичей, развевавшийся над гридницей, местом суда и торга, фасадом выходившей на вечевую площадь.

Навстречу воинам валил обезумевший от страха народ. В зеленоватых сумерках призрачными казались белые рубахи из холста, неживыми – искаженные в ужасе лица.

– Оборотень! – орали в толпе. – Волкодлак!

– Дикари, – свирепел воевода Михаил, охаживая плеткой тех, кто мчался прочь от площади, кидаясь точно под копыта коня.

– Волкодлак! – продолжали орать в толпе.

Боярин Борис ничего не понимал и старался держаться поближе к брату.

Когда дружинники пробились к вечевой площади, та была уже практически пуста. Только несколько человек оставались здесь, не пораженные общим психозом страха.

А еще на площади был волк.

Боярин Борис никогда не видел хищника таких размеров. Зверь, прижавшийся к утоптанной земле, казался в сгущавшихся сумерках уже не крупным псом – теленком, что ли…

С креплений на стенах дружинники сноровисто поснимали заготовленные к ночи факелы, зачиркали кремнями, и вскоре с треском разгорелось пламя, вернув в город хоть какой-то свет. Волк обеспокоенно вздрогнул, повернув голову в сторону пришельцев.

– Сейчас я его… – прошептал воевода Михаил, вынимая из чехла на седле боевой топор.

– Не торопись, воевода, – произнес старик, неслышно подошедший к дружинникам. – Его сталь не возьмет.

– Кто таков? – ощетинился Михаил. – Как смеешь под руку говорить?

– Человек, – с достоинством ответил старик. – И смею, раз говорю.

Взгляд Михаила зацепился за темный посох, что держал старик в правой руке. Навершием посоха служила человеческая голова, искусно вырезанная и раскрашенная, если свет факелов не обманывал, темной охрой. На старце были длинные свободные одежды и – весной-то! – легкие сандалии из тонких кожаных ремешков, надетые прямо на босые ноги.

– Кудесник? – пролаял Михаил. – Сгинь, не то подпалю, не хуже факела!

– С волкодлаком тебе без меня не справиться, воевода, – настаивал старик. – А потом мы уйдем, не беспокойся.

Московь для соседей-язычников продолжала оставаться городом священным, хоть и оскверненным христианами. По древним праздникам сюда отовсюду приходили паломники, и никому не секрет, кто на самом деле были эти купцы без товара и ремесленники без инструментов. Но московские воеводы закрывали на все глаза. Во-первых, только бунта в этой глуши и не хватало. Во-вторых, стоило ли ссориться с силами, чье могущество проявлялось так ясно? Не далее как прошлой ночью – плохо все же начинается май! – опять видели люди, как со стороны Ваганьково на Кучково поле летел на свой сбор хоровод ведьм.

Воевода Михаил был обязан, по долгу службы, пригрозить кудеснику. Но и он, и сам кудесник хорошо знали, что угрозами все и ограничится.

– Волк – он и есть волк, – заметил Михаил и, размахнувшись, метнул боевой топор прямо в голову хищника, не торопившегося покидать середину вечевой площади.

Промахнуться воевода не мог. И опыт, и расстояние тому порукой. Тем не менее топор рухнул у ног волка, глухо ударившись оземь.

– Не попал! – изумился Михаил.

– Сталь его не возьмет, – повторил кудесник. – Дозволь, боярин, теперь нам.

– Пробуй, – протянул воевода, поглядев на двух юношей, связывавших что-то при свете зажженных факелов. Затем, обернувшись к своим дружинникам, распорядился: – Окружить площадь!

Воины, стараясь не отступать от линии окружающих площадь построек, растянулись по ее периметру. Кони испуганно прижимали уши и тихо фыркали, не сводя глаз с огромного хищника.

Меж тем кудесник мелкими неспешными шагами направился прямо к волку. Он шел безоружным, и только протянутый вперед посох, украшенный резной головой, мог стать защитой человеку от ярости зверя. Защитой, собственно, призрачной, поскольку оскаленные зубы хищника были способны перекусить такую палку за один раз.

Кудесник заговорил, и Михаил подтолкнул брата, державшегося все время рядом, в бок. Вот, мол, послушай это варварское наречие! Славянские слова у кудесника переплелись с финскими и бог весть какими еще, как береста в лукошке опытного мастера, когда не найти ни начала лыка, ни завершения.

Волк слушал, замерев, словно понимал, в отличие от бояр, что говорит старик. Кудесник подходил к нему все ближе и ближе, и боярин Борис с отвращением ждал тот неминуемый миг, когда огромное тело распрямится и волчьи зубы разорвут горло слишком много возомнившего о себе человека.

За кудесником потянулись юноши, то ли внуки старика, то ли его ученики. Один из них держал толстый канат, позаимствованный, видимо, у какого-то рыбака; второй же растягивал в ладонях привязанную к канату широкую волосяную петлю, в которую не без изящества были вплетены разноцветные нити.

В это время на землю пала тьма.

Солнечный диск завершил свой оборот, и мрак праздновал победу. Только горящая неугасимым огнем корона Дажьбога, окружавшая черный диск, отгоняла темноту рядом с ним, но справиться с ней не могла. В темно-синем небе проступили звезды. Пришла ночь, словно настало ее время.

Настало время зла!

Но кудесник не убоялся; и юноши шли твердо, даже с охотой, словно перед ними были не волчьи глаза, светившиеся зеленым ярче звезд, не пасть, усеянная острыми зубами, а брачный алтарь.

Все свершилось за время, достаточное для вдоха.

Ст