Книга: Вирикониум



Майкл Джон Харрисон

Вирикониум

РЫЦАРИ ВИРИКОНИУМА

Отправляясь на игрища в Низкий Город, жадные до приключений аристократы Верхнего всегда пересвистываются среди заброшенных обсерваторий и покинутых укреплений. Иногда их посвист доносится издалека, иногда раздается совсем рядом. Словно перекличка: короткие посвисты приказов и долгие отклики, которые порой заканчиваются вопросительной интонацией. Посвисты короткие и длинные составляют основу сложного наречия. Их эхо в свинцовый предрассветный час разгонит самый крепкий сон. Подойдите к окну: улица пуста. Вы услышите разве что отдаленный топот или вздох. Через минуту или две свистят уже где-то неподалеку от Жестяного рынка, а то и на Маргаретштрассе. А на следующий день какого-нибудь мелкого князька обнаружат в грязи с перерезанной глоткой, и у вас останется лишь странное ощущение: тайная война, смертельное упорство, ловкие маневры во мраке ночи.

Дети Квартала понимают эти сигналы. Они знают истории всех самых отчаянных храбрецов города. По утрам, по дороге в Лицей на Симеонштрассе, они вглядываются в каждое изнуренное лицо.

— Вон идет Древний Рог. Из «Синего Анемона» — там он главный… — шепчут они.

Или:

— Прошлой ночью Осджерби Практал прикончил двух людей королевы прямо у меня под окном. Пырнул их ножом… Представляешь? А потом свистнул на языке «Клана Саранчи»: «Нашел и убил»…

Если бы сырым декабрьским вечером, через несколько лет после войны Двух королев, вы последовали за свистунами, то вскоре оказались бы в печально известном проходном дворе за гостиницей, именуемой «Седлом Дриады». Двор этот соединяет рю Миромеснил и переулок Соленой Губы…

Солнце вот уже час как село, скрывшись за тремя рядами оранжевых облаков. Валил мокрый снег. Дым и пар ползли из гостиницы, подкрашенные светом, падающим из полуоткрытой двери. В воздухе висел острый запах мазей, копченой колбасы и горящего антрацита. Во дворе тесно: в нем собрались люди, чьи шерстяные плащи окрашены по низу краской, изображающей потеки засохшей крови. Люди, стоящие там, «выворачивали ступни так, как могут только танцоры или фехтовальщики» — так, кажется, сказано в какой-то книге. Они спокойны, сосредоточены и почти не обращают внимания на смех, доносящийся из гостиницы.

Давным-давно кто-то установил во дворе четыре деревянных столба. Почерневшие и неподвижные, увенчанные снегом, они образовывали квадрат со стороной в несколько метров. Полудюжине учеников пришлось изрядно потрудиться, чтобы расчистить эту площадку. Вооруженные лишь метлами с длинными ручками, они смахивали раскисший снег, а потом тупыми мастерками сбивали гребешки замерзшей крови — следы вчерашних стычек.

По утрам эти мальчишки продавали на Приречном рынке засахаренные анемоны. Они служили на побегушках у карточных шулеров. Но после полудня их взгляды становятся отстраненными, задумчивыми, взволнованными. Они ждали наступления ночи, когда наденут свободные, как у девчонок, шерстяные куртки, облегающие кожаные брюки и станут носильщиками и сиделками, заботливыми, как рабочие муравьи, при людях в плащах цвета сырого мяса. Что творится в душе подростков? Они худы и питаются кое-как, но так искренне преданны… Они ходят едва ли не на цыпочках. Даже хозяева их не понимают.


Пожилой мужчина сидел на табурете, окруженный своими людьми. Двое учеников помогали ему готовиться к бою. Они уже сняли с наставника плащ, кольчужную рубашку, обмотали правое запястье толстым холщовым бинтом. Потом убрали с лица седые пряди и скололи волосы на затылке стальной заколкой. Теперь они втирали в тугие мускулы его плеч какую-то мазь. Мужчина не обращал на них внимания. Грустным взглядом он уставился на почерневшие столбы, поджидающие его — точно трупы, вставшие из трясины. Казалось, он почти не чувствовал холода, хотя его голые, покрытые шрамами руки уже посинели. Он лишь сунул два пальца под бинты на запястье, чтобы удостовериться, что те затянуты достаточно туго, Меч он зажимал между колен. Потом небрежно и лениво он просунул кончик клинка между двумя булыжниками и начал поднимать один, используя другой как упор.

Один из мальчиков наклонился и шепнул что-то учителю на ухо. Казалось, тот не собирался снизойти до ответа. Однако он прочистил горло, словно ни с кем не разговаривал в течение долгого времени, и произнес:

— Первый раз о нем слышу. А если бы и слышал, то не пригласил бы его на поединок. Какой-нибудь молокосос из Мюннеда?

Мальчик улыбнулся и одарил учителя влюбленным взглядом.

— Я всегда буду с тобой, Практал. Даже если он отрежет тебе ноги.

Практал повернулся и точно клещами стиснул тонкое запястье паренька.

— Если он убьет меня, ты сбежишь с первым же кривлякой в мягких сапожках, который притащится сюда!

— Нет, — воскликнул мальчик. — Нет!

Практал еще мгновение сжимал его кисть, потом издал хохотнул.

— Ты еще глупее, чем я думал, — бросил он, но, похоже, остался доволен, и снова принялся выковыривать из брусчатки расшатанные булыжники.

Человек Матушки пришел во двор с опозданием, окруженный подхалимами-придворными в желтых бархатных плащах. Они провожали его от самого Мюннеда. Практал бросил на них короткий взгляд и сплюнул на булыжники. Теперь во дворике стало тихо. В полуоткрытой двери столпилось несколько праздных зевак — главным образом уличные торговцы с Приречного рынка вперемешку с жуликами и мошенниками, гнездящимися поблизости от «Седла Дриады». Наблюдая за происходящим, они вполголоса делали ставки, а внутри, за их спинами, медленно плыли клубы дыма. Там было тепло и светло.

Опоздавший сделал вид, что не заметил выпада Практала. Он подошел к столбу и рассеянно пнул его, потом к другому, с таким видом, словно что-то забыл — высокий, юный, с огромными безумными глазами. Волосы у него были подстрижены и окрашены так, что торчали на голове ярко-алым игольчатым гребнем. На плечах салатный плащ с оранжевым зигзагом, вышитым посередине спины и изображающим молнию. Когда он сбросил эту яркую тряпку, зрители увидели вместо кольчужной рубашки что-то вроде свободной блузы из синели. Клика Практала громко зашумела, смеясь и указывая пальцами. Красноволосый пристально и безучастно взглянул на них, потом быстрым, резким движением стянул блузу и разорвал ее пополам. Кажется, это пришлось не по душе придворным, которые отошли за невидимую черту, обозначающую четвертую сторону квадрата, и принялись демонстративно доставать ароматические шарики.

— Они прислали ребенка, — с отвращением бросил Практал. Он не ошибся. Грудь его противника была тощей и белой; внизу, почти на животе, точно лунные кратеры, краснели два огромных полузаживших нарыва. Спина — длинная, костлявая. На шее тугим кольцом намотан зеленоватый носовой платок. Словом, хилый подросток, вдобавок изнуренный то ли болезнью, то ли слишком быстрым ростом.

— …Неудивительно, что одного его не пускают.

Юнец с зеленым платком, должно быть, услышал это, но продолжал бесцельно слоняться по двору, что-то пережевывая. Потом он яростно поскреб свой шутовской гребешок, опустился на колени и принялся копаться в сброшенной одежде, пока не вытащил керамические ножны около фута длиной. Увидев их, толпа заволновалась. Собравшиеся снова начали делать ставки, причем в основном против Практала. Люди из «Клана Саранчи» выглядели смущенными и встревоженными. Шипя сквозь зубы, словно успокаивая лошадь, парень вырвал энергоклинок из ножен и сделал несколько неуклюжих выпадов. Лезвие гудело — звук, навевающий смертную тоску. Облако бледных пылинок дрожало во влажном воздухе, точно стайка испуганной моли. Клинок оставлял за собой в полумраке черту неприятно яркого света.

Осджерби Практал пожал плечами.

— Чтобы работать с такой штукой, нужны длинные руки. Кто-то огласил правила. Как только один из противников получает рану, он считается проигравшим. Если кто-то делает шаг за пределы квадрата, обозначенного столбами, это расценивается как признание поражения. Никто не должен быть убит (хотя это случалось чаще чем в половине случаев). Практал не слушал. Мальчик кивал, выражая интерес, а потом ухмыльнулся и, насвистывая, вышел на середину площадки.

Смешанные поединки были делом необычным. Практал — опытный воин, старался, чтобы его меч не оказался на пути энергоклинка — отчасти для того, чтобы меч не разрубили пополам, отчасти для того, чтобы подманить противника поближе. Парень — его противник — твердо стоял на ногах, однако после нескольких секунд беспорядочного кружения начал выдыхаться. Внезапно энергоклинок просвистел, рассекая пространство между противниками, шипя и плюясь искрами, словно фейерверк. Толпа ахнула, но Практал лишь сделал шаг в сторону, позволяя клинку пройти мимо. Прежде, чем парень сумел восстановить равновесие, Практал плашмя ударил его лезвием по уху. Мальчишка привалился к одному из столбиков, прижимая ладонь к виску и моргая. Придворные нетерпеливо щелкали языками.

— Хватит углы отирать, — бросил кто-то из «Клана Саранчи». — Покажи, как люди дерутся.

Послышался смех. Тогда паренек впервые подал голос.

— Сходи домой, взгляни, что у твоей жены между ног, приятель. Кажется, вчера ночью я там кое-что забыл.

Этот ответ развеселил толпу. Парень ухмыльнулся, огляделся, и тут Практал снова с силой огрел его по уху. На этот раз энергоклинок вылетел из руки паренька и, уныло гудя, начал прогрызать себе путь сквозь булыжники в дюйме от ноги своего владельца. Мальчишка стоял, пялился на эту картину и потирал ухо.

Кончик меча Практала замер, едва не проткнув пареньку солнечное сплетенье. Однако мальчишка и бровью не повел. Практал опустил клинок и вернулся на свою табуретку. Он сел спиной к площадке, ученики вытирали ему лицо полотенцем, вполголоса бормоча слова поддержки. Один протянул учителю помятую флягу. Практал поднял ее повыше.

— Хочешь глотнуть? — бросил он через плечо.

Толпа оценила это предложение: несколько одобрительных возгласов донеслось даже со стороны тех, кто ставил на его противника.

— Этой мочи? — отозвался парень. — Слабовато будет.

Практал вскочил так резко, что уронил табурет.

— Хватит! — крикнул он, густо покраснев. — Давай!

Но ничего не произошло. Мальчик только постукивал пяткой по гребешку твердого старого льда, который ученики забыли счистить с булыжников в центре квадрата, а его энергоклинок, качающийся в опасной близости от его правого бедра, мерцал и разбрасывал белесые пятнышки, которые плавали над головой у толпы, издавая резкую вонь. Похоже, парень злился.

— Площадку толком не почистили, — сообщил он. Группа придворных раздраженно заворочалась. Толпа засвистела.

— Меня это не волнует, — отозвался Практал и пошел в атаку — жестко, очень искусно управляя инерцией меча и заставляя его описывать изощренные «восьмерки», так, что лезвие сияло и вспыхивало, отражая свет, падающий из двери гостиницы. Приятели Практала восхищенно шумели и размахивали оружием. Пареньку пришлось попятиться. Причем сделал он это крайне неуклюже. Запнувшись за ледяную корку в центре площадки, он с криком шлепнулся на булыжник. Практал резко опустил меч. Мальчишка улыбнулся. Он убрал голову, чтобы не оказаться на пути клинка, и сталь с лязгом вошла между двумя булыжниками. Прежде, чем Практалу удалось освободить меч, мальчишка вдруг оказался у него за спиной и рассек сухожилия у него под коленями.

Практал посмотрел на него так, словно был безмерно удивлен.

— Так этим оружием не работают, — начал он, словно разъясняя своему ученику.

Он выпустил меч и сделал несколько неверных шагов по площадке, приоткрыв рот и прижимая ладони к подколенным впадинам. Мальчик неотступно следовал за бывшим противником, с любопытством наблюдая, пока старый фехтовальщик не упал. Потом опустился рядом на колени и нагнулся поближе, чтобы убедиться, что тот слушает.

— Меня зовут Иньяс Ретц, — сказал он спокойно.

Практал стукнул кулаком по булыжникам.

— Меня зовут Иньяс Ретц! — мальчишка повысил голос, чтобы зрителям было слышно. — Вы запомните мое имя!

— Убей меня, — проговорил Практал. — Я больше не смогу ходить.

Иньяс Ретц покачал головой. Толпа застонала. Ретц подошел к мальчишке, который держал кольчужную рубашку Практала и его плащ мясного цвета.

— Мне нужна новая рубашка и плащ, — громко объявил он, — причем такие, чтобы эти добрые люди больше не испытывали желания надо мной посмеяться.

Забрав одежду — согласно правилам, победитель имел на это право, — он убрал клинок в ножны, обращаясь с ним куда осторожнее, чем во время поединка. Он выглядел измученным. Один из придворных тронул его за руку и холодно сказал:

— Пора возвращаться в Высокий Город.

Ретц кивнул.

Когда он уже подходил к двери гостиницы, с кольчугой, скатанной в тяжелый шар, под мышкой и плащом, небрежно наброшенным на плечи, ученик Практала обогнал его и преградил ему путь.

— Практал был лучшим! — отчаянно закричал он. — Практал был лучшим!

Иньяс Ретц посмотрел на него сверху вниз и кивнул.

— Само собой, был. Ученик заплакал.

— «Клан Саранчи» позаботится, чтобы и ты не зажился на этом свете! — выпалил он.

— Не сомневаюсь, — отозвался Иньяс Ретц и потер ухо. Придворные торопили его. Толпа у него за спиной притихла. Ни одна ставка пока не была выплачена.

* * *

При дворе Матушки Були победителю оказали не слишком сердечный прием.

Матушка состарилась еще в те дни, когда северяне привезли ее в Город после войны Двух королев, и теперь ее тело походило на длинный шест слоновой кости, задрапированный в полинявшее фиолетовое платье ее предшественницы. На этом шесте сидела маленькая головка, которая до сих пор выглядела так, словно ее частью оскальпировали, частью обожгли. Так и было, когда Матушку морили голодом в клетке, установленной над Вратами Соляной подати. Тогда же она лишилась одного глаза.

Она сидела на старом резном деревянном троне на железных колесиках, в центре беленой комнаты с высоким потолком и пятью окнами. Никто не знал, откуда она взялась — не знали даже северяне, которым она заменила королеву. Ее разум никогда не ослабевал. Ночью слуги слышали, как она напевает тонким жалобным голоском на языке, которого никто из них не знал. Она пела, сидя среди древних скульптур и сломанных машин, оставленных в наследство Городом.

Иньяса Ретца провели внутрь, чтобы он предстал перед Матушкой. Это сделали те же придворные, которые ходили с ним к месту поединка. Они поклонились и вытолкнули парня вперед, более не стараясь скрывать презрение, которое испытывали к нему. Матушка Були улыбнулась им, протянула руку и подтянула Ретца поближе. Ее лысая голова оказалась совсем рядом. Матушка с тревогой взглянула в лицо победителя, провела пальцами по его предплечью, по скуле, по алому гребню. Осмотрела синяки на висках, которые поставил ему Практал. Убедившись, что никаких серьезных повреждений нет, она оттолкнула мальчика.

— Преуспел ли лучший из моих воинов, защищая мою честь? — спросила она.

В окнах вспыхнул свет, освещая тусклые синие лица, которые, казалось, беззвучно повторяли каждое ее слово.

— Этот человек мертв?

Ретц тут же сообразил, что совершил ошибку. Он мог убить Практала, и теперь ему стало жаль, что он этого не сделал. Интересно, донесли ли ей об этом. Он знал: независимо от того, что он скажет, придворные сообщат ей правду. Чтобы не отвечать на вопрос прямо, он бросил кольчугу Практала к ногам Матушки.

— Я принес вам его кольчугу, госпожа, — только и произнес он.

Матушка посмотрела на него. Ее взгляд ничего не выражал. Лица в окнах начали пускать ртами пузыри. Ретц услышал, как кто-то у него за спиной проговорил:

— Увы, этот человек жив, Ваше Величество. Ретц дрался кое-как, а потом выиграл бой с помощью грубой уловки. Мы не понимаем, почему так произошло. Ведь он получил четкие указания.

Ретц хохотнул, чувствуя, что все это не предвещает ничего хорошего.

— Моя уловка вовсе не была грубой. Утонченная уловка. Когда-нибудь я придумаю что-нибудь в этом духе специально для вас.

Матушка Були сидела, словно вязанка хвороста, ее единственный глаз смотрел в потолок. Через мгновенье она едва заметно пожала плечами.

— Довольно, — безучастно проговорила она. — Впредь ты должен их убивать. Ты должен всегда убивать. Я хочу, чтобы их убивали, — ее рука, отмеченная старческими пятнами, снова высунулась из складок одеяния, на которых, словно пыль на причудливых листьях иноземного растения, осели крошечные хлопья известки и мокрой штукатурки. — Теперь сдай мне оружие до следующего боя.

Ретц растирал ухо. После общения с энергоклинком его кости до сих пор вибрировали. Из-за этой вибрации тело наливалось свинцом, а к горлу подступала тошнота. Он боялся Матушки Були, а еще больше его пугали мертвые синюшные лица в окнах. Он боялся придворных, которые бродили взад-вперед у него за спиной и шушукались. Но он убил слишком многих в Низком городе, нажив себе еще больше врагов. Он хотел убедить Матушку не забирать у него клинок, хотя бы на эту ночь.



Чтобы выиграть время, Ретц опустился на колено. В нашумевшей пьесе под названием «Война с Великими жуками» была весьма подходящая фраза.

— Госпожа, позвольте мне еще послужить вам! — с жаром произнес он. — На юге и востоке раскинулись обширные пустоши, которые грозят проглотить Вирикониум. Там должны быть заложены новые империи, добыты новые сокровища! Только дайте мне этот клинок, лошадь и небольшой отряд, и я рискну — ради вас.

Когда тегиус-Кромис, отчаянный фехтовальщик из «Войны с Великими жуками», обратился с подобной просьбой к королеве Метвет Ниан, та тут же отправила его (со слабой пророческой улыбкой) в путешествие, во время которого он сразил Железного карлика и таким образом обрел огромное могущество.

Но Матушка Були уставилась в пустоту.

— О чем ты? Все империи мира уже мои, — прошептала она.

На секунду Ретц забыл о своем затруднительном положении — столь живо он жаждал сокровищ, которые лежали, забытые, среди отравленных болот, заброшенных и разрушенных южных городов, населенных лишь гигантскими ленивцами. Он и сам не ожидал, что эта иллюзия будет такой ясной и такой мучительной.

— Так что вы мне дадите? — с горечью спросил он. — Я же вас не подводил.

Матушка Були рассмеялась.

— Я дам тебе кольчугу Осджерби Практала, — ответила она. — Ты ведь отказался от одежды, в которую я тебя одела. А теперь — быстро! Верни мне оружие. Оно не для тебя. Оно предназначено лишь для того, чтобы защищать мою честь. Тебе хорошо известно. И всякий раз после боя его надо вернуть.

Ретц обнял худые, со странно искривленными суставами ноги Матушки Вули, попытался положить голову ей на колени и закрыл глаза. Он чувствовал, что придворные пытаются оттащить его прочь. Хотя он решительно вырвался, они быстро сорвали с него плащ цвета сырого мяса, отпустив несколько презрительных слов по поводу белизны его тела. Они сорвали керамические ножны, привязанные у него под мышкой. Интересно, что будет, когда «Клан Саранчи» поймает его, безоружного, где-нибудь среди руин Низкого Города или на Собачьем острове, где живет его мать.

— Госпожа моя, дайте мне на время клинок, — взмолился он. — Прежде, чем взойдет солнце, он мне понадобится.

Но Матушка Були даже не подумала отвечать. С воплем отчаяния Ретц оттолкнул придворных и выхватил клинок из ножен. Лепрозные белые крупинки закружились в холодной комнате. Кости руки снова заныли.

— Вы не в первый раз даете его мне, — услышал он собственный голос. — И я всякий раз возвращал его вам, Матушка Були!

Коротким взмахом клинка он отсек руку, которую она подняла, чтобы отогнать его. Матушка Були посмотрела на культю, потом на Ретца. Казалось, ее лицо плывет ему навстречу сквозь темную воду — встревоженное, одноглазое, неспособное понять то, что он сотворил.

Ретц схватился за голову.

Он отшвырнул клинок, схватил одежду, и, пока придворные топтались в ужасе и замешательстве, неловко ощупывая плащи — те места, куда попали брызги крови Матушки Були, — с рыданием вылетел из дворца. Тусклые синие губы в окнах тронного зала у него за спиной возбужденно сжимались и разжимались, словно у потревоженных обитателей водоема.

Оказавшись снаружи, на Протонном пути, он упал, дрожа, в мокрый снег и почувствовал, что сердце сейчас выскочит из груди. Он лежал в снегу и размышлял:

«Два года назад я был ничем; потом стал лучшим бойцом королевы. Теперь они выследят меня, и я снова стану ничем».

Так продолжалось минут двадцать. Никто не последовал за ним. Было очень темно. Когда Ретц успокоился, и истинная безысходность положения стала очевидна, он нацепил одежду Осджерби Практала и отправился в Низкий Город, где бродил без всякой цели, пока не добрался до знакомого заведения, которое именовалось бистро «Калифорниум». Там он сидел, потягивая лимонный джин, пока снаружи не послышались посвисты, и страх не выгнал его на улицу — снова на улицу.


До рассвета оставалось меньше часа. Обычный в такое время морозец превратил изрытый колеями снег в лед. Ретц миновал арку и шагнул в переулок где-то около пристани Линейной массы и очутился в узком внутреннем дворе. Окружающие дома как будто распирало изнутри. Казалось, лишь мощные деревянные балки не дают им развалиться. На дне двора-колодца с крошащимися стенами царил страшный холод и тьма, не нарушаемая сменой дня и ночи; он был завален глиняными черепками и прочим мусором. Ретц дрожал. С трех стороны в стенах имелись створчатые окна; четвертая напоминала гладкий, закопченный утес, утыканный ржавыми железными болтами. Высоко над головой можно было разглядеть маленький квадрат залитого лунным светом неба. Кажется, ему удалось сбить преследователей со следа. В последний раз он слышал их, когда они рыскали по улицам за каналом. Ретц наспех огляделся, удостоверился, что остался в одиночестве, уселся в дверном проеме, чтобы дождаться восхода, и поплотнее закутался в шерстяной плащ.

Тихий свист раздался прямо у него над ухом. Он подскочил и в ужасе забарабанил в дверь дома.

— Спасите! — завопил он. — Убивают!

И услышал за спиной, в темноте, тихое насмешливое «ха-ха-ха».

Младшие группировки «Клана Саранчи» выгнали его из Артистического квартала в Низкий Город. Там на знакомом холме он в ужасе услышал тихий, жалобный свист дюжины других фракций, среди которых были «Буяны Высокого Города» — люди Энакса-Гермакса, «Пиретрум Аншлюс» — эти не ленились высвистывать «Нас все встречают радостно», «Желтые листки», «Пятое сентября»… и даже надменные головорезы из «Общества исследователей Бытия, Синий анемон». Они ждали его, по такому случаю на время отказавшись от кровной вражды. Они превратили ночной город в подобие вольера с птицами и заставляли Ретца метаться взад и вперед по Низкому Городу. Они заставили его бежать, не обращая внимания на холод и слякоть, на боль в легких, напоминая о себе с одной-единственной целью: не дать ему остановиться, неуклонно прижимая его к границе Высокого Города, к дворцу и Матушке Були. Но раз до сих пор ему удалось продержаться, они не нападут на него при свете дня или если он окажется в частном доме.

— Помогите! — заорал он. — Пожалуйста, помогите!

Внезапно одна из оконных створок у него над головой распахнулась настежь, и показалась голова, настороженно склоненная набок. Ретц замахал руками.

— Убивают!!!

Окно захлопнулось. Он застонал и еще сильнее заколотил в двери, потому что пронзительный свист «Желтых листков» заполнил внутренний двор. Когда он посмотрел вверх, деревянные балки были облеплены множеством человеческих фигурок, темнеющих на фоне неба. Они хотели выгнать его из дворика. Кто-то дернул его за плечо, над самым ухом послышался шепот. Ретц шарахнулся, кто-то легко оцарапал ему кисть…

Мгновение спустя дверь открылась, и юноша ввалился в смутно освещенный холл. Там его ожидал старик в темно-синих одеждах. В руке у него горела свеча.


Ретц поднялся по лестнице. За тяжелой суконной занавесью в конце холла находилась большая комната с каменным полом и белыми оштукатуренными стенами. Вода, наверно, замерзала бы тут за полчаса; если бы не жаровня, в которой горел древесный уголь. Кроме жаровни, здесь стояли тяжелые деревянные стулья, почтенного возраста буфет и пюпитр в виде орла, чьи распростертые крылья поддерживали старинную книгу. На одной стене висел гобелен, рваный и совершенно неуместный в этой комнате, которая могла быть жилищем аббата, судьи или отставного солдата. Старик усадил Ретца на один из стульев и поднял свечу, чтобы разглядеть его алый гребень, который по ошибке принял за рану.

Мгновение спустя он нетерпеливо вздохнул.

— И только-то, — произнес он.

— Сударь, вы доктор?.. — поинтересовался Ретц, искоса глядя на него, — Да, сударь, вы так держите свечу, что мне не видно вашего лица.

Это было не совсем так. Если бы он повернул голову, то смог бы разглядеть истощенное желтое лицо, длинное и, судя по виду, принадлежащее человеку глубоко рассудительному. Тонкая кожа туго обтягивала кости, точно вощеная бумага — каркас абажура.

— Ну и что? — пожал плечами старик. — Ты голоден?

Не дожидаясь ответа, он пошел к окну и выглянул наружу.

— Хорошо. Волчонок обманул волков и проживет еще день… Подожди здесь.

И он вышел из комнаты.

Ретц устало прикрыл глаза ладонями. Тошнота стала слабее. Холодный пот на его тощей спине почти высох. «Желтые листки» двинулись на восток: их посвисты уже доносились со стороны канала и в конце концов стихли. Через несколько минут Ретц встал и подошел к жаровне, чтобы согреться, навис над ней, точно птица над гнездом, потом начал механически растирать ладони, одновременно разглядывая пюпитр в центре комнаты.

«Отличная сталь. Интересно, сколько дадут за такую птичку на «блошином рынке» на Маргаретштрассе?»

Дыхание вырывалось изо рта юноши, образуя в холодном воздухе облачка пара.

«Кто этот старик? Мебель у него дорогая… Когда он вернется, я попрошу у него защиты, — размышлял Ретц. — Может, он даст мне «орла», чтобы я смог купить лошадь и уехать из Города. Старик вполне может себе такое позволить». Ретц посмотрел на фарфоровые тарелки в буфете. Потом принялся разглядывать гобелен. Казалось, тот был разорван, а потом кое-как сшит из крупных кусков, и понять, что на нем выткано, было невозможно. Правда, в одном углу юноша сумел разглядеть холм и тропку, которая бежала по его крутому склону меж камней и корней старых деревьев. Эта картина заставила Ретца почувствовать себя одиноким и чужим всему миру.

Когда старик возвратился, в руках у него был поднос, а на нем — пирог и несколько кусков хлеба. Пара котов последовала за ним в комнату. Они с надеждой таращились на хозяина в буроватом, дрожащем свете свечи.

Ретц застыл перед гобеленом.

— А ну отойди оттуда! — резко произнес старик.

— Сударь, — тут Ретц низко поклонился, — вы спасли мне жизнь. Скажите, чем я могу быть вам полезен.

— От убийцы мне ничего не надо, — отозвался старик. Ретц сердито прикусил губу. Он отвернулся, сел и начал набивать рот хлебом.

— Если бы вы жили там, вы бы делали то же самое, что и я! — невнятно проворчал он. — Что там еще делать?

— Я живу в этом городе, сколько себя помню, и даже дольше. И никого не убил.

Наступило тягостное молчание. Старик сидел, свесив голову так, что касался подбородком груди и, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Жаровня с углем потрескивала — она уже остывала. Сквозняк подхватил край гобелена, и тот вздыбился, словно рваная занавеска в окне на бульваре Озман. Коты украдкой точили когти, прячась в тени за стульями. Иньяс Ретц поел, выпил и вытер губы; потом поел еще и снова вытер рот. Убедившись, что старик за ним не наблюдает, он без всякого стеснения принялся разглядывать стального орла, потом встав и сделав вид, что хочет выглянуть в окно, мимоходом потрогал его.

— С какими ужасами мы вынуждены сталкиваться изо дня в день! — внезапно воскликнул старик и тяжело вздохнул. — Я слышал разговор философов в кафе: «Мир настолько стар, что материя, из которого он сделан, больше не знает, какой ей надлежит быть. Первоначальный образец безнадежно стерся. История повторяется снова и снова — этот город и несколько ужасных событий… не в точности, а так, словно тень, повторяет очертания предмета. Как будто материя больше ничего не понимает и хочет стать чем-то иным».

— Мир — это мир, — отозвался Иньяс Ретц. — Что бы о нем не говорили.

— Смотри на гобелен.

Ретц повиновался.

Картинка, которую он уже успел разглядеть, с горной тропкой и чахлыми тисовыми деревьями, оказалась больше, чем ему показалось сначала. По дорожке брел лысый человек. Над ним в воздухе парила большая птица. На заднем плане уходили к горизонту горы, прорезанные долинами. Никаких швов Ретц не заметил. Узор был соткан очень тщательно, все — как живое. Казалось, он смотрел в окно. Кожа у человека на дорожке отливала желтизной, его плащ был синим. Он ссутулился, опираясь на посох, словно запыхался. Внезапно, без всякого предупреждения, путник повернулся и посмотрел с гобелена на Ретца. В тот же миг гобелен чуть дрогнул от холодного дыхания сквозняка, пахнуло сыростью, и картинка распалась.

Ретц задрожал. Откуда-то издали донесся голос старика:

— Не надо так пугаться.

— Она живая, — прошептал мальчик. — Маменька Були…

Но прежде чем он договорил, на гобелене возникла другая сцена.

Рассвет над Вирикониумом. Небо напоминает перевернутую свинцовую чашу, полную облаков, тронутую по краям окислом. Дождь заливает Протонный Круг, опирающийся на сотню колонн из черного камня и спиралью уходящий к дворцу. Посреди холодной древней дороги стоят то ли два, то ли три человека в огненно-алой броне, наблюдая, как еще один бьется со стервятником, сделанным из металла. Лицо бойца страшно истерзано. Он упал на колени, плащ у него на плечах потемнел от дождя и крови. Однако перевес на его стороне. Вот он устало поднимается на ноги и швыряет птицу к ногам зрителей. Те тут же отворачиваются, словно не желая признавать его победу.

И тут человек обернулся и посмотрел с гобелена. На щеках, где клюв птицы коснулся его, висели клочья мяса. Седой старик… Взгляд его был полон сожаления. Потом губы бойца зашевелились, и он исчез.

— Это был я! — закричал Иньяс Ретц. — Ведь верно? Это был я?

— Вирикониумов много, — ответил старик. — Смотри на гобелен.

Двое мужчин с ржавыми мечами брели, спотыкаясь, через болото. За ними, в отдалении, шел карлик на механических ходулях. Его голова представляла собой сплошную открытую рану. Спутники время от времени останавливались и поджидали его, но он тут же отставал снова. Потом карлик наткнулся на рябину и свернул куда-то в сторону. У одного из мужчин, похожего на Иньяса Ретца, на поясе болталась мертвая птица. Он затравленно посмотрел из гобелена на настоящего Ретца, потом взял птицу одной рукой за шею и поднял высоко в воздух. Карлик тут же помахал ему в ответ, и его ходули выпустили облако газа неприятного белесого цвета. Потом все трое перешли вброд ручей и исчезли вдали, там, где на холме их ждал Город…

После этого другие мужчины сражались в тени утеса. А над ними, на горизонте, точно изъеденном ржавчиной, неспешно кружили огромные переливающиеся жуки. Измученный лихорадкой путешественник со взглядом, полными отчаяния, сидел на телеге. Он позволил медлительным животным, похожим на рослых белых ленивцев, тянуть ее вперед, пока они не достигли водоема посреди затопленного города. Ящерицы носились среди груд трупов в пустыне, описывая бесконечные круги…

Ретц уже не удивлялся, замечая себя в центре событий, хотя иногда открывающиеся перед ним сцены поражали его. Однако последняя сцена… Чересчур!

Казалось, он смотрел в высокое арочное окно. Вокруг его каменных средников обвились стебли декоративных роз. Шипы и цветы обрамляли комнату, где между таинственными прозрачными колоннами, подобно струям дождя, парили занавески, сотканные из серебряного света. Пол комнаты был сделан из кристалла киновари, и в центре возвышался простой трон. У подножья трона, между двумя львами-альбиносами, лежащими у ног, стояла стройная женщина в бархатном платье. Взгляд ее фиолетовых глаз был глубоким и проникновенным, а красновато-каштановые волосы напоминали цветом осенние листья. На длинных пальцах блестели десять одинаковых колец. Перед ней стоял рыцарь, чьи огненно-алые латы наполовину скрывал серебристо-черный плащ. На боку висел стальной меч. Рыцарь склонил голову.

Ретц отчетливо слышал, как женщина говорит:

— Я даю эти вещи тебе, тегиус-Кромис, потому что доверяю. Я отдала бы тебе даже энергоклинок, если бы он у меня был. Ступай на юг и завоюй для нас всех великое сокровище.

От гобелена повеяло ароматом роз и теплым вечером. Слышался нежный звон падающих капель, откуда-то лилась мелодия без сопровождения, которую снова и снова наигрывали на каком-то струнном инструменте. Рыцарь в алых латах взял руку королевы и поцеловал. Потом обернулся, чтобы посмотреть в окно, и помахал, словно увидел кого-то знакомого. Его темные волосы были разделены на прямой пробор, обрамляя преображенное лицо Иньяса Ретца. Королева, стоя у него за спиной, улыбнулась.

Картина исчезла, оставив запах сырости. Сквозь прорехи в ткани виднелась штукатурка.

Иньяс Ретц неистово тер глаза. Потом подскочил, стащил старика со стула, схватил его за руку и потянул к гобелену.

— Эта последняя картина… — в его голосе послышалась мольба. — Это и в самом деле случилось когда-то?

— Не всякая королева — Матушка Були, — ответил старик, словно выиграл спор. — И не всякий рыцарь — Иньяс Ретц. Это случилось… или еще случится.

— Заставь его еще раз мне это показать!

— Я — просто хранитель. Я не могу заставить…

Ретц оттолкнул его с такой яростью, что старик упал возле буфета и сбил с него поднос. Взволнованные коты подбежали к нему и принялись подбирать разбросанную пищу.



— Я не должен в это верить! — кричал Ретц.

Он сорвал гобелен со стены и принялся разглядывать его, словно надеялся увидеть самого себя, двигающегося внутри. Не обнаружив там ничего, кроме обычной ткани, он швырнул его на пол и пнул.

Как мне жить дальше, если я в это поверю? — этот вопрос он задал самому себе. Он снова подбежал к старику, схватил его за плечи и встряхнул. — Зачем ты мне это показал? Как мне теперь жить в этом ужасном городе?

Ты не должен жить, как жил, — пробормотал старик. — Мы сами творим мир, в котором живем.

Ретц снова отшвырнул его. Старик ударился головой о буфет, издал недоуменный сердитый стон и затих. Кажется, он был все еще жив. Еще несколько минут Ретц беспокойно метался от окна к стене, где только что висел гобелен, повторяя: «Как мне жить? Как мне жить?!» Потом он бросился к пюпитру и попытался выломать стального орла. К этому времени уже рассвело. Сейчас торговцы с Жестяного рынка, наверно, уже греют руки у керосинок и кряхтят… Осталось всего несколько часов, чтобы продать птицу, купить лошадь, нож и исчезнуть. Потом убийцы возобновят охоту. Но к тому времени он проедет верхом через Врата Призраков, повернет на юг… и никогда больше не увидит этих мест.

Птица зашевелилась. Сначала Ретцу показалось, что она вот-вот оторвется от постамента из черного дерева, на котором была закреплена. Потом он почувствовал резкую боль в правой ладони. Он вскинул глаза. Птица ожила и яростно рванулась у него из рук. Потом замерла, склонила голову набок и смерила его холодным жестким взглядом. Ей удалось высвободить одно крыло, потом другое, и она удвоила усилия. Ретц сумел продержаться еще секунду или две, а потом, с ужасом и отвращением вскрикнув, выпустил ее и отшатнулся, стискивая разодранные руки. При этом он обо что-то споткнулся, упал и увидел прямо перед собой голубые, точно фарфоровые, глаза старика.

— Убирайся из моего дома! — закричал старик. — Я достаточно тебя терпел!

Тем временем птица торжествующе взмыла в воздух и закружила по комнате. Она билась о стены и истошно кричала, ее медно-красные перья то и дело вспыхивали. Коты испуганно забились под буфет.

— Помогите! — взмолился Ретц. — Этот орел живой!

Но старик, лежа на полу, словно парализованный, лишь сурово поджал губы и ответил:

— Ты сам виноват.

Ретц поднялся и попытался пересечь комнату и подойти к двери, ведущей на лестницу. Но птица, которая только что, как безумная, атаковала собственную тень на стене, стремительно впилась ему в лицо, целя в глаза и раздирая когтями шею и грудь. Мальчишка закричал. Он оторвал птицу и швырнул ее об стену, где она затрепыхалась, словно на миг потеряв ориентацию, а потом бросилась за одним из котов. Потрясенный, Ретц некоторое время наблюдал за происходящий. Потом, прижав руки к окровавленному лицу, он бросился прочь из комнаты, вниз по узкой лестнице, обратно во двор. Дверь громко захлопнулась у него за спиной.

Все еще было темно.

Сидя на пороге, Ретц осторожно ощупал шею, чтобы определить, насколько серьезно он ранен. Его трясло. Да, это не просто царапины. Над его головой все еще раздавались вопли запертой в комнате птицы и хлопанье крыльев. Если она вырвется на свободу, то непременно его найдет. Как только кровь остановилась, он, дрожа, пересек внутренний двор и через арку вышел на улицу. Это место было ему незнакомо.


Он очутился на широкой, почти незастроенной улице, вдоль которой громоздились разрушенные здания и груды щебня. Тут и там ее пересекали траншеи, вырытые без всякого смысла, горели беспорядочно расположенные костры. Пыль покрывала сломанные каштаны и ограждения с сорванными перилами. Хотя ничто не указывало на приближение рассвета, с неба лился какой-то странный, ровный свет. Здания, которые окружали тесный каменный дворик, по-прежнему возвышались у Ретца за спиной, но окрестные дома куда-то пропали. Казалось, посреди пустыря стоит одинокая приземистая башня с глухими стенами. Сначала он подумал, что все еще смотрит на гобелен старика. А может быть, ночью разразилась война, и Матушка Були пустила в ход смертоносные орудия. Ретц не знал, что думать. Он нервно зашагал в сторону канала, потом побежал. Он бежал долго, а канала все не было и не было. Акры битой черепицы звенели у него под ногами, словно косточки ксилофона. Если бы он оглянулся назад, то увидел бы «башню». Но она становилась все меньше и меньше, и в конце он уже не смог бы ее найти.

На протяжении всей этой долгой ночи он понятия не имел, где находится, но чувствовал, что оказался на высоком плато — ветреном, покрытом пылью, среди руин незнакомого города. Ветер жег раны, которые нанесла ему птица. Дождь поливал разрушенные стены, прибивая пыль. В какой-то миг Ретц услышал музыку, доносящуюся из дальнего дома — лихорадочное биение тамбурина и жалобные прерывистые стоны похожие на пение кларнета. Но когда юноша подошел ближе, снова стало тихо. Тогда он испугался по-настоящему и убежал.

Позже среди руин, совсем рядом, раздался человеческий голос, который заунывно затянул: «у-лу-лу-лу», и вдалеке кто-то немедленно откликнулся, завывая, как собака. Ретц бросился прочь между длинными насыпями щебня и какое-то время прятался в голых стенах здания, похожего на собор. Просидев там около часа, он заметил снаружи несколько смутно различимых фигур, которые тихо и энергично копали ямы на дороге. Внезапно их что-то встревожило. Кажется, они заметили то, чего не мог видеть Ретц, и убежали. Потом вокруг, в темноте, зашаркали ноги. Кто-то глубоко вздохнул. Снова послышалось «у-лу-лу» — до жути близко, — и после этого Ретц остался в одиночестве. Кто бы это ни был, его изучили и не нашли в нем ничего интересного.

К рассвету Ретц покинул здание, чтобы осмотреть яму, которую незнакомцы копали на дороге.

Та оказалась мелкой, и ее уже частично засыпало серым песком. Пройдя около мили, Ретц заметил мертвеца, полускрытого каменной кладкой — некогда углом здания. Теперь руины напоминали бортик высотой чуть больше чем по пояс.

Ретц опустился на колени и с любопытством принялся разглядывать мертвеца.

Человек лежал, словно упал на бегу, спасаясь от кого-то: его конечности были скрючены, а одна рука, очевидно, сломана. Он был крепко сбит, одет в свободную белую рубашку и черные молескиновые брюки, стянутые под коленями красным шнурком. Такой же шнурок был на маске в виде рыбьей головы. Рыба напоминала лосося с распухшими губами, печальными выпученными глазами и гребнем из жестких игл. Маска была сделана таким образом, что если стоять прямо, рыба таращилась своими стеклянными глазами в небо. Предплечье мертвеца обвивали изумрудные ленты. Их концы трепетали и шелестели на ветру. Рядом с тем местом, где упал незнакомец, валялся энергоклинок. Там, где лезвие прожигало щебенку, поднимался ровный столбик мелких ядовито-желтых крупинок.

Кто-то уже успел разуть мертвеца. Его голые белые ноги были украшены синими татуировками, которые напоминали выступившие вены.

Ретц пристально разглядывал его. Потом влез на обломки стены и задумчиво посмотрел на пустую дорогу; сначала в одну сторону, потом в другую. Куда бы ни забросили его старик и его птица, везде будет своя Матушка Були.

Минут через десять он уже нацепил одежду мертвеца. Она оказалась великовата. Да и с рыбьей головой тоже возникли проблемы — изнутри она страшно воняла. Но Ретц все же нацепил красную перевязь и привязал ленты. Теперь у него был энергоклинок. К тому времени, как Ретц закончил приводить в порядок свой гардероб, окончательно рассвело. Веки буроватых облаков снова поднялись над восточным горизонтом, где через все небо протянулись желтые и изумрудно-зеленые полосы, и Ретц увидел холм с крутыми склонами, которого раньше не замечал. Вершину холма венчали башни, старые крепостные стены и медные купола древней обсерватории. Ретц посмотрел в том направлении, куда ушли копавшие канаву. «Шроггс Ройд», — гласила табличка на углу разрушенной улицы, «…оный гвоздь». И дальше: «Рю Сепиль».

В тот день была сухая гроза. Мелкие пылинки падали со свинцового неба и кружились в воздухе.

ПАСТЕЛЬНЫЙ ГОРОД

Пролог

ИМПЕРИЯ ВИРИКОНИУМА

В ту эпоху на Земле появилось семнадцать славных империй. Теперь эпоху называют Средними временами, а империи — Послеполуденными культурами. Лишь одна из этих империй имеет отношения к событиям, о которых пойдет речь. Остальные… Ограничимся тем, что сообщим, что все они перешагнули тысячелетний рубеж, но ни одна не просуществовала больше десяти тысяч лет. Каждой удалось раскрыть те тайны и достичь тех вершин, какие позволяла ее природа и природа Вселенной. И все они оставляли за собой хаос и умирали.

Имя последней записано на небе звездами, но прочитать его уже некому. Впрочем, это не столь важно. Куда важнее другое: люди этой империи умели создавать вещи прочные, почти неуничтожимые. Ее наследством стали устройства, которые, к счастью или к несчастью, даже спустя тысячелетия не утратили способности действовать. Она стала последней из Послеполуденных культур, а на смену ей пришли культуры Заката… и Вирикониум.


Более пяти сотен лет после окончательного краха Срединной эпохи Вирикониум (который тогда еще не назывался Вирикониумом) был просто скоплением небольших поселений, ограниченным на Западе и Юге морем, на Востоке — Неведомыми землями, а с Севера — Великой Бурой пустошью.

Его жители сумели выжить — в этом их главное достижение. Они не знали наук; они копались в грудах ржавых обломков, когда-то бывших индустриальными комплексами последней из Послеполуденных культур. Однако самые крупные свалки металла, машин и древнего оружия располагались на Великой Бурой пустоши, и ими владели Северные племена. Империя северян была обширна, но неплотно заселена. Две ее столицы — города-близнецы Гленльюс, что значит «Ущелье лилий», и Дранмор — откуда пошло это слово, никто не помнит, — представляли собой открытые всем ветрам, унылые, беспорядочно растущие поселения. Там в грубых кузницах прекрасные, хитроумные, неизвестно для чего предназначенные машины перековывались на мечи, а племенные вожди в пьяных драках отбивали друг у друга смертоносные бааны, выкопанные в пустыне.

Они были жестоки и ревнивы. Южане нашли их правление суровым и, в конечном счете, невыносимым.


Разрушить цивилизацию северян — если это можно назвать цивилизацией, — и вырвать у них власть удалось Боррингу-на-Лехту, сыну пастуха с Монарских гор, который собрал южан, укрепил их дух по-деревенски грубыми, но убедительными речами, и всего за одну неделю дочиста опустошил и Дранмор, и Гленльюс.

Он был героем. Всю свою жизнь он объединял племена. Он оттеснил северян в горы и тундру, вдаль от Гленльюса, и воздвиг город-крепость Дуириниш на краю Квасцовой Топи, где ржавчина и химикалии, намытые дождями с Великой Бурой пустоши, скапливались в трясинах и ядовитых болотах, а потом стекали в море. Таким образом он оградил Нижний Лидейл от власти Севера и обеспечил безопасность Квошмосту и Лендалфуту, которые только входили в рост.

Но самым великим из подвигов Борринга-на-Лехта стало возрождение Вирикониума, центра последней из Послеполуденных культур, который он сделал своей столицей. Он строил, где это было необходимо, расчищал давно забытые проезды, привозил из ржавых пустынь всевозможные диковины и произведения искусства — пока Город не засиял почти так же, как пятьсот лет назад. Такой Вирикониум мог дать свое имя империи. Да, Борринг был героем.


Больше героев не было — пока не пришел Метвен.

Борринг умер. Шли века, империя Вирикониума крепла, богатела и процветала. Однако теперь ее интересовало лишь собственное благосостояние, внутренняя торговля и мелкие склоки политиков. То, что начиналось славно, в крови и пламени побед, утратило величие духа.

Четыреста лет продолжался застой, а северяне зализывали раны и копили злобу. Потом началась тихая, затяжная война на истощение. Ее развязали южане, новое поколение бесхребетных, и северяне, которые научились выживать среди лютого холода, в дикой местности. Вирикониум чтил постоянство, поэзию и торговцев вином; их кузены-волки — только месть. Прошло еще сто лет. Волки понемногу продвигались вглубь империи… пока не встретили того, кто не был таким, как они, но понял их.


Метвен Ниан взошел на трон Вирикониума и увидел, что металлов и древних машин добывается все меньше. Он видел, что приближается Темная эпоха; он желал править чем-то большим, нежели империей мусорщиков. И он окружил себя молодыми — теми, кто видел то, что видел он, и не закрывали глаза на угрозу с Севера. Именем Метвена они снова и снова наносили удары по землям, расположенным за Дуиринишем. Эти люди стали известны как Убийцы Севера, Орден Метвена… или просто метвены.

Их было много, и многие пали. Они сражались жестоко и хладнокровно, как люди, знающие свое дело. Каждый был избран благодаря особому дару. Норвин Тринор — за мастерство стратега, Гробец-карлик — за умение находить общий язык с любыми машинами и энергооружием, Лабарт Тэйн — за его знание обычаев северян, Бенедикт Посеманли — за то, что был непревзойденным пилотом, а тегиус-Кромис — за то, что лучше всех на земле владел клинком.

На время своего правления Метвену удалось остановить распад. Он научил северян бояться его; он заложил основы науки, не опирающейся на технологии Древних, и сохранил то, что от них осталось. Он допустил лишь одну ошибку, но весьма прискорбную.


В попытке укрепить почти случайно достигнутый союз с Северными племенами Метвен убедил своего любимого брата Метвэля взять в жены королеву Балкухидер. Когда два года спустя договор был расторгнут, волчица бросила Метвэля во дворце, захлебнувшегося собственной кровью, выколола ему глаза брошками, и бежала со своей дочерью Кэнной Мойдарт. «Ты станешь королевой единой империи Севера и Юга. Ты взойдешь на трон Вирикониума, когда умрет Метвен», — эти слова девочка слышала с самого рождения.

Выпестованная на обидах Севера, Мойдарт повзрослела до срока, и искра недовольства, тлеющая во всех северянах, вспыхнула в ней ярким пламенем.

Потом Метвен умер — говорят, от горя, потому что денно и нощно оплакивал Метвэля, — и две королевы заявили свои права на трон: Кэнна Мойдарт и Метвет, единственная дочь Метвена, известная в юности как Джейн.

Рыцари Ордена Метвена увидели, что больше не нужны могучей империи. Смущенные, опечаленные смертью своего короля, они разбрелись кто куда.

Десять лет Кэнна Мойдарт ждала, прежде чем смогла нанести удар…

1

Светало.

тегиус-Кромис, некогда воин, прославившийся в Пастельном Городе опытом и утонченностью, а ныне одинокий обитатель башни над морем, вообразивший, что его истинное призвание — поэзия, а не клинок, стоял среди дюн, протянувшихся от подножья его высокой обители до серой линии прибоя. Черные чайки, похожие на изодранные лоскуты, носились и дрались в небе над его поникшей головой. Случилось нечто ужасное, нечто непоправимое. Вот что заставило его покинуть башню, вот чему он стал свидетелем, вот за чем ночь напролет наблюдал из окна комнаты, расположенной под самой крышей башни.

Ветер с берега принес запах гари. Прислушавшись, можно было уловить звук тяжелых монотонных ударов. Расстояние приглушало его, но уже стало ясно: это не могучие морские волны, что бьются о дюны у ног Кромиса.

Лорд Кромис был высок ростом, а из-за чрезвычайной худобы и бледности казался изнуренным. В последнее время он и в самом деле почти не спал. Его зеленые глаза словно провалились на самое дно потемневших глазниц — из-за высоких лепных скул они казались бездонными.

Спасаясь от ветра, он кутался в темно-зеленый бархатный плащ, точно в кокон. Табард[1] из старой кожи, скрепленный иридиевыми пряжками, рубашка из тонкой белоснежной лайки; облегающие бархатные брюки темно-синего цвета и высокие мягкие сапоги из светло-голубой замши — так он одевался всегда. Он стиснул кулаки. Его пальцы — худые, тонкокостные, обманчиво хрупкие, — полускрытые тяжелым плащом, были унизаны толстыми кольцами из неблагородных металлов. По обычаю времени, каждое украшала гравировка, но эти клинописи могли прочесть лишь посвященные. Правая рука опиралась на навершие простого длинного меча — вопреки современной моде, безымянного. Этого человека с тонкими бескровными губами занимали более существенные свойства вещей. Насколько реальна Реальность? Вот что беспокоило тегиуса-Кромиса даже больше, чем события прошлой ночи. Он еще не знал, что пал Вирикониум, Пастельный Город. Он был влюблен в этот город — но любил его скорее за широкие проспекты, обсаженные деревьями, с тротуарами из бледно-голубого камня, и за немощеные переулки, нежели за те места, которые горожане предпочитали называть «Старым Вириконом» и «местом, куда ведут все дороги».

Он не нашел отдохновения в музыке, которую так любил. Не нашел его и теперь, в одиночестве, среди розовых песков…

Некоторое время он брел вдоль линии прилива, разглядывая то, что выбросило море. Его внимание привлекал то гладкий камень, то прозрачная шипастая раковина. В одном месте он подобрал бутылку под цвет своего плаща, в другом отбросил в сторону сук, выбеленный и причудливо обточенный водой. Он смотрел на черных чаек, но их крики угнетали его. Он внимал холодному ветру в рябиновой роще, обступившей его башню, и вздрагивал.

Море наступало. В грохоте волн Кромису чудились глухие удары, под которыми рушился Вирикониум. И даже теперь, стоя у линии прибоя, где соленые брызги жалили ему щеки, затерявшись в грохоте, он представлял, что слышит рев взбунтовавшихся толп на пастельных улицах, возгласы противников, голоса, взывающие то к Младшей королеве, то к Старшей.

Он глубже надвинул желтовато-коричневую широкополую шляпу и зашагал через дюны, то и дело увязая в коварном песке. Наконец он вышел на белую каменную дорожку, бегущую меж рябин к его башне, тоже безымянной. Правда, кое-кто звал эту башню в честь места на побережье, где она стояла — Бальмакара.

Кромис знал, как называется то, чему он отдал сердце и меч… но был уверен, что с этим покончено. И с нетерпением ждал, когда можно будет спокойно жить тем, что приносит море.


Когда появился первый из беглецов, тегиус-Кромис уже знал, кто захватил Город — или оболочку, которая от него осталась, — но это обстоятельство его совершенно не радовало. Близился полдень, а он все еще не решил, что делать. Он сидел в комнате под самой крышей — круглой, маленькой, где стены затянуты кожей и заставлены полками с книгами, где музыкальные и научные инструменты выстроились на столах, покрытых тяжелыми скатертями, где соседствовали астролябии и лютни. Именно здесь он работал над песнями, — сидел, поигрывая на инструменте, который не так давно приобрел на востоке при обстоятельствах довольно странных. Тугие, жесткие струны врезались в подушечки пальцев, их голос был высоким, печальным и неприятным, но это соответствовало его настроению. Он играл в манере, забытой всеми, кроме него самого и некоторых музыкантов из пустыни, а мысли были заняты чем угодно, но не музыкой.

Если выглянуть из арочного окна, поверх рябин можно было увидеть дорогу, похожую на кривой коготь, тянущийся от злополучного города на северо-восток, к Дуиринишу. Сам Вирикониум напоминал о себе облаком дыма над восточным горизонтом и неприятной дрожью в подвалах башни. Потом тегиус-Кромис заметил, как над облаком взвилась летающая лодка. Просто пятнышко — можно было подумать, что это обман зрения.

И на улицах Города, и в местах более отдаленных хорошо знали: если тегиус-Кромис сжимает навершие своего безымянного меча, хотя момент не самый подходящий, чтобы нанести удар — хотя бы потому, что рядом никого нет, — значит, он встревожен или разговаривает сам с собой. Сам Кромис этого никогда не замечал.

Он отложил инструмент-тыкву и подошел к окну.

Лодка набрала высоту, а потом стала медленно спускаться, словно по невидимой спиральной горке. Сначала она немного ушла на север, так что Кромису пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть ее, но потом повернула прямо на Бальмакару. Какое-то время казалось, что судно просто висит в воздухе и почему-то растет. Расстояние между ним и башней быстро сокращалось.

Когда лодка оказалась достаточно близко, чтобы как следует ее рассмотреть, Кромис заметил, что граненый кристаллический корпус обгорел и почернел, а вдоль правого борта змеится трещина. Силовая установка тоскливо жужжала, точно больное насекомое, хотя должна была работать беззвучно…

Подобно многим другим вещам, секрет создания подобных машин был утрачен за тысячу лет до возвышения Вирикониума. Кромису и его современникам достались лишь жалкие крохи с пиршественного стола древней науки; раса, пировавшая за этим столом, давно прекратила существование.

Огни святого Эльма, окутавшие лодку от носа до кормы бледным ореолом, сверкали и потрескивали. Кромису показалось, что за разбитым кокпитом никого нет. В самом деле, лодка, похоже, была предоставлена сама себе; она рыскала и бессмысленно меняла высоту, похожая на водяную птицу в тихом потоке.

Кромис стиснул рукоять клинка. Суставы его пальцев, оттененные потемневшей от пота кожаной обмоткой, побелели, как кость: лодка клюнула носом, дико завертелась и начала падать, каждую секунду теряя больше ста футов высоты. Ее днище ломало верхушки рябин. Задрожав, как умирающее животное, лодка выиграла еще несколько драгоценных футов. Тщетно. Тяжелый корпус крушил деревья, искры летели во все стороны. Двигатели стенали, в воздухе стоял запах озона.

Прежде чем лодка врезалась в основание башни, Кромис покинул комнату и бросился вниз по винтовой лестнице. Плащ развевался у него за спиной.

Сначала ему показалось, что весь лес охвачен пламенем.

Странные, неподвижные столбы пламени выросли перед ним — красные, золотые, цвета полированой меди.

«Мы полностью зависим от старых машин. Но так мало знаем о силах, которые заставляют их работать»…

Он поднял руку, чтобы защитить лицо от жара…

…И понял: огонь, который он видел — это осенние листья, безумные краски умирающего лета. Только две или три рябины горели по-настоящему. Их стволы окутались густым белым дымом, запах которого трудно было назвать неприятным.

«Каким разным бывает огонь», — подумал тегиус-Кромис, выходя на белую каменную дорожку и ругая себя последними словами.

Он сам не заметил, как в его руке оказался меч, Лодка проложила в зарослях рябин что-то вроде короткой просеки и теперь лежала, точно гигантский расколотый плод. Трещина в ее корпусе превратилась в зияющую черную дыру. В глубине, едва различимые, плясали странные вспышки света. Должно быть, это продолжалось уже давно: башня была высокой. Казалось, разряды не могут повредить лодке: силовые сети, затянувшие ее кристаллическую обшивку, отталкивали их шипучие искры — холодные, но полные мощи. По мере того, как энергия покидала лодку, разряды понемногу слабели. Огни в расколотом корпусе танцевали, словно светлячки… только светляков такого цвета не бывает.

«Ни один человек не в состоянии пережить такое», — подумал Кромис. От дыма горящей рябины уже начинало першить в горле.

Опечаленный, он повернулся, собираясь идти прочь, когда странная фигура, шатаясь, шагнула к нему из обломков.

Одежда пилота превратилась в обугленные лохмотья, бородатое лицо почернело от копоти. Глаза, странно белые, горящие, ввалились, от правой руки осталась лишь кровавая культя, обмотанная тряпками. Потрясенный, испуганный, человек озирался по сторонам: похоже, лес казался ему горящей печью. Потом его взгляд остановился на Кромисе.

— Помогите! — закричал незнакомец. — Помогите!

Он задрожал, споткнулся и упал. С одного из горящих деревьев упала ветка, огонь лизнул его…

Кромис бросился вперед, прорубая путь сквозь горящую листву. На плаще оседал пепел, воздух казался раскаленным. Добравшись до неподвижно лежащего тела, он сунул меч в ножны, вскинул человека на плечи и побрел прочь от искалеченной лодки. Что-то словно копошилось в основании черепа — неприятное ощущение, которое возникает, когда вдруг начинаешь чувствовать себя беззащитным. Кромис прошел сто ярдов. Дышать стало трудно — начала сказываться непривычная нагрузка. И тут летающая лодка взорвалась. Огромная капля бесшумного холодного белого пламени, запертая в ее сердце давно умершими мастерами, вырвалась на волю после тысячелетнего заключения и превратилась в чистый свет.

Взрыв не причинил вреда ни спасителю, ни спасенному — во всяком случае, ни гот, ни другой этого никогда не узнали.

У самых дверей Бальмакары что-то вывалилось из лохмотьев пилота, которые когда-то были одеждой, и упало к ногам тегиуса-Кромиса. Это оказался мешочек из тонко выделанной козлиной кожи, туго набитый монетами. Возможно, сквозь забытье спасенный услышал глухой стук и звон частички павшего Города, которую взял с собой. Он заворочался и застонал. При себе у него была по крайней мере еще одна сумка с чем-то металлическим. Его движение сопровождалось приглушенным грохотом. тегиус-Кромис поморщился. А он-то ломал голову, почему этот человек такой тяжелый!


Оказавшись в башне, пилот вскоре пришел в себя. Кромис уложил его в одной из комнат на нижнем этаже, дал снадобье, возвращающее силы, и заменил пропитанную кровью повязку на культе. Рану прижгли кое-как, и из нее уже начала выделяться прозрачная сукровица. Комната, увешанная оружием и трофеями старых кампаний, наполнилась вонью паленой ткани и острым запахом лекарств.

Спасенный очнулся, увидел Кромиса и вздрогнул. Пальцы его уцелевшей руки комкали расшитое покрывало из темно-голубого шелка. Этот крепко сбитый человек среднего роста, похоже, принадлежал к числу мелких купцов — людей не самых уважаемых. Торговец вином, а может, и женщинами… Зрачки его черных глаз расширились, белки покраснели. Вскоре беглец немного успокоился. Кромис взял его за плечи и заставил снова лечь — так мягко, как только мог.

— Успокойтесь. Вы находитесь в башне тегиуса-Кромиса — некоторые называют ее Бальмакарой. Я должен знать ваше имя, если мы собираемся разговаривать.

Черные глаза опасливо оглядывали стены. Их взгляд ненадолго задержался на тяжелой боевой секире. Секиру после морского сражения при Мингулэе, на память кампании в Устье реки, подарил Кромису его старый друг, карлик по имени Гробец — по слухам, это было не имя, а прозвище. Топор висел на фоне аляповатого зелено-золотого штандарта Торисмена Карлмейкера, которого Кромис убил в поединке в горах Монадлиата… Он всегда сожалел об этом поединке, поскольку не питал никаких враждебных чувств к этому очаровательному негодяю. Беглец некоторое время разглядывал рукоятку баана, оружия с неосязаемым клинком, случайно ставшего причиной гибели Гэлен, сестры Кромиса. И наконец снова уставился на своего спасителя.

— Я — Роноан Мор, торговец.

В его голосе и взгляде читалось неприкрытое недоверие. Уцелевшая рука шарила под одеждой.

— У вас странный вкус, — заметил Мор, кивнув на развешанные по стенам предметы. Кромис, следя за беспокойными движениями его руки, улыбнулся.

— Вы выронили деньги, когда я тащил вас сюда, Роноан Мор, — Кромис указал на инкрустированный столик, где лежали три кошелька. — Можете проверить, ничего не пропало. А что творится в Пастельном Городе?

Похоже, Роноана Мора волновали не деньги, а что-то другое, потому что выражение настороженности не сходило у него с лица. Потом он оскалился… Удивительное дело.

— Скверно, — пробормотал он, со злостью глядя на свой обрубок, прочистил горло, отхаркивая слизь, и сплюнул в специально предназначенный для этого сосуд. — Маленькая сучка крепко стоит на ногах, и мы были разбиты. Но…

Его глаза горели такой неистовой верой, что рука Кромиса сама легла на навершие безымянного меча и теперь снова его поглаживала. Купец весьма неуважительно высказался в адрес Младшей королевы, но метвена это скорее озадачило, чем возмутило. Если человек, который мечтает разве что о выгодных сделках и мирной старости — если вообще способен о чем-то мечтать, — вдруг становится ярым приверженцем какой-то полической клики, значит, в мире действительно творится что-то неладное.

«Но вы должны были это знать, лорд Кромис — верно? Вам мало того, что Пастельные башни вдруг задрожали и начали рушиться? Вам нужны еще какие-то доказательства?»

Тем не менее, Кромис улыбнулся и перебил торговца.

— Все не так плохо, сударь, — мягко проговорил он. Спасенный продолжал, словно ничего не слышал.

— Но долго ей не продержаться. Когда северные союзники Кэнны Мойдарт соединятся с патриотами, которые остались в Городе…

Он прошептал это истово, лихорадочно, словно символ веры. На переносице засверкал пот, на губах выступила пена.

— Да, тогда-то мы ее поимеем! Зажмем между молотом и наковальней и…

Мор прикусил язык и снова уставился на тегиуса-Кромиса. Тот искоса поглядывал на гостя, очень спокойно и бесстрастно, стараясь ничем не выдать беспокойства. Дрожа от напряжения, раненый подтянулся и заставил себя сесть.

— Это было мудро — выдать себя, тегиус-Кромис! — внезапно он возвысил голос, словно оратор, выступающий перед толпой крестьян. — А кому служишь ты?

— Вы напрасно себя утомляете, — пробормотал Кромис. — Мне нет до всего этого никакого дела. Вы же видите, я просто отшельник. Но не спорю, меня заинтересовал ваш рассказ о Старшей королеве и ее северных кузенах. Говорите, у нее большая свита?

Здоровая рука Роноана Мора снова завозилась под одеждой, словно в поисках ответа на этот вопрос. Но на этот раз в ней серебрилось двенадцатидюймовое лезвие из зеленого света, мерцающего и отливающего серебром. Пламя шипело и потрескивало.

Баан.

Торговец сжал губы. Он держал древнее оружие перед собой, в вытянутой руке. Все боятся этих клинков — даже их владельцы.

— На вашу душу хватит, сударь. Вот увидите… — он бросил косой взгляд на трофеи, развешанные по стенам, — у других тоже есть старые клинки. Говорят, у северян их много. Так кому ты служишь, тегиус-Кромис?

Он дернул бааном и ткнул им в сторону Кромиса.

— Говори! Меня твои увертки уже утомили!..

Кромис почувствовал, что подмышки начинают сочиться потом. Он не был трусом, но слишком много времени провел вдали от тех мест, где совершается насилие. На этот баан смотреть жалко. Энергия, образующая его клинок, на исходе, но он все еще способен рассечь сталь, а такую мягкую штуку, как человек, превратить в рагу.

— Осмелюсь напомнить вам, Роноан Мор, — спокойно произнес Кромис, — вы больны. Ваша рука… Лихорадка толкает вас на поспешные шаги. Я готов вам помочь…

— Это тебе пора помочь! — выкрикнул Мор и сплюнул. — Говори, или я тебя пополам разрежу, от пяток до воротничка!

Баан искрил, точно электрическая змея.

— Вы дурак, Роноан Мор. Только дурак станет оскорблять королеву под гостеприимным кровом ее подданного.

Мор запрокинул голову, завыл, как дикий зверь… и ударил вслепую.

Кромис увернулся, взмахнул плащом и опутал руку, сжимающую баан. Энергоклинок легко рассек ткань; отшельник присел, перекатился в одну сторону, потом в другую — так стремительно, что его тело превратилось в движущееся пятно на каменных плитах пола. Безымянный меч выскользнул из ножен. тегиус-Кромис снова стал Убийцей Северян, кавалером Ордена Метвена, Погибелью Карлмейкера.

Растерянный, Мор откинулся на изголовье, не сводя прищуренных глаз с присевшего на корточки фехтовальщика, и тяжело дышал.

— Забудьте, приятель! — крикнул Кромис. — Я готов принять ваши извинения. Это совершили не вы, а ваша болезнь. Я не собираюсь пользоваться глупостью. Метвены не режут торговцев.

В ответ Мор швырнул в него силовым клинком.

тегиус-Кромис рассмеялся. Надо же, опять приходится драться! Баан стукнулся о стену, на которой были развешаны трофеи, и тогда Кромис прыгнул вперед, словно безымянный меч потянул его за собой.

Раздался сдавленный вскрик. Роноан Мор был мертв.

тегиус-Кромис, который считал, что его истинное призвание — поэзия, а не клинок, стоял над телом, с грустью наблюдал, как кровь растекается по кровати, убранной прекрасным темно-голубым шелком, и проклинал себя за то, что не научился проявлять милосердие.

— Я сражаюсь за королеву Джейн, купец, — произнес он. — Потому что сражался за ее отца. Это так просто.

Он вытер лезвие меча без имени и вышел из комнаты. Пора было готовиться к поездке в Пастельный Город. Мечтам о спокойной жизни пришел конец.


Прежде чем он ушел, произошло еще одно событие — событие долгожданное.

тегиус-Кромис не ожидал, что снова увидит свою башню. В его голове уже давно звучало предупреждение: рано или поздно Кэнна Мойдарт примчится с алчного Севера, подобно пожару, а с ней ее верные родственники, с дикими глазами и древним оружием — примчатся, чтобы обрушить возмездие на Город и империю, откуда их изгнали сто лет назад. Кровь возьмет свое. Будучи дочерью Метвэля, Кэнна Мойдарт принадлежит роду Метвена, но с молоком своей матери Балкухидер впитала память о старых распрях. Она жаждет власти, которую сулит смерть ее дяди. Вирикониум жиреет, становится городом торговцев. Метвен состарился и умер, и Старшая королева делает все, чтобы в империи и Городе началось брожение умов. А волки Севера точат зубы на старых обидах.

«Так что, Бальмакара, вряд ли когда-нибудь снова доведется тебя увидеть».

тегиус-Кромис стоял в верхней комнате и прикидывал, что из инструментов взять с собой. Скоро мир погрузится в смерть и бесправие, а с ним и поэт со своим безымянным мечом. Но… умирать, так с музыкой.

Пожар в рябиновой роще догорел. От летающей лодки не осталось ничего, кроме обугленной поляны акр в поперечнике. Теперь ему одна дорога — в Вирикониум. Кажется, там воцарился прежний порядок: пелена дыма на горизонте рассеялась, башни больше не дрожали. Кромис горячо надеялся, что королева Джейн все еще торжествует, и что этот покой не был смертным сном опустошенного Города.

Над дорогой клубилась серая пыль: примерно тридцать или сорок всадников скакали в сторону Бальмакары.

Кромис не мог разглядеть их штандарт, но отложил привезенный с востока инструмент, похожий на тыкву, и отправился встречать гостей… словами или мечом — не важно.

К воротам он пришел слишком рано. Дорога, все еще пустая, бежала среди рябин, делала резкий поворот и исчезала из виду. Черная птица с тревожным криком пронеслась над деревьями, опустилась на ветку и подозрительно глядела на него своими старческими глазками-бусинками. Стук копыт приближался.

Впереди показался первый всадник на чалой кобыле полных девятнадцать ладоней[2] в холке, под ярко-желтой попоной.

Это был крупный человек, широкий в плечах и еще более широкий в бедрах. Белокурые локоны, длинные, но жидкие и нечесаные, обрамляли физиономию, украшенную двойным подбородком, который не могла скрыть борода. Оранжевые бриджи были заправлены в сапоги густо-красного цвета, рукава темно-лиловой рубашки украшены разрезами и фестонами. На голове всадника красовалась шляпа с мягкими полями из темно-коричневого фетра — такие часто носят простолюдины. Ветер то и дело норовил сорвать ее, чтобы исправить эту несообразность.

Всадник во весь голос горланил дуиринишскую балладу, в которой безвестный автор нарекал имя каждому часу, проведенному в борделе.

Приветственный крик Кромиса спугнул черную птицу. Отшельник бросился вперед, на бегу убирая меч в ножны.

— Гриф! Гриф!!!

Схватил чалую кобылу под уздцы, он повел ее к коновязи, попутно шлепнув ладонью по густо-красному голенищу.

— Гриф, а я уж и не думал, что мы свидимся! Я не думал, что хоть кто-то из нас остался!

2

— Нет, Кромис, кое-кто остался. Ты отошел от дел после той истории с твоей сестрой Гэлен, потом тайком приполз обратно, в эту дыру… И зря. Ты бы увидел, что Метвен сделал для Ордена все, что должно. Такие люди своей смертью не умирают. Кое-кто из нас остался, но именно кое-кто. Нас мало, и мы рассеяны по всему свету.

Они сидели в верхней комнате. Биркин Гриф развалился в кресле с большой кружкой дистиллированного вина. Здоровяк взгромоздил ноги на бесценный столик из оникса — сапог он при этом не снял, — в то время как Кромис без особого воодушевления пощипывал струны на своей восточной тыкве или беспокойно расхаживал взад и вперед. Снизу, из внутреннего дворика, доносился лязг металла о металл: люди Грифа готовили пищу и поили коней. Перевалило за полдень, ветер стих, и рябины перестали шуметь.

— Тогда ты знаешь что-нибудь о Норвине Триноре? — осведомился Кромис. — Или Гробец…

— Хо! Что делает наш малыш, если в мире все спокойно? Можешь не сомневаться: бродит по пустыням, роется в ржавом железе, ищет всякие старые машины. Голову даю на отсечение, он жив-здоров, а вот когда появится — жди неприятностей. Что касается Тринора… я надеялся, ты о нем что-то знаешь: Вирикониум всегда был его городом, а ты живешь совсем рядом.

Кромис отвел глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— С тех пор как погибли Гэлен и Метвен, я ни с кем не виделся. Я жил… я жил в уединении и надеялся и дальше так жить. Давай еще вина.

И он снова наполнил кружку Грифа.

— Сидишь тут, как клуша на яйцах, — здоровяк покачал головой. — Смотри, что-нибудь высидишь.

Он рассмеялся и тут же закашлялся: вино попало ему не в то горло.

— Как оцениваешь ситуацию, Кромис?

Отогнав мысли о Гэлен, Кромис почувствовал почву под ногами.

— Значит, в Городе бунт, и королева не намерена уступать приспешникам Кэнны Мойдарт?

— Еще чего не хватало. Слишком много развелось недовольных — пора посносить дурные головы. Кое-кого мы уже проучили, пока сюда добирались… Ты к нам, конечно, присоединишься?

Кромис покачал головой.

— Сердечно благодарю за приглашение на колку черепов, но у меня другие планы. Сегодня утром я узнал новости. Семена посеяны, и Кэнна Мойдарт едет к нам собирать урожай. А с ней — армия северян во главе с одним из родичей ее матери. Сам знаешь: эти выродки не знают покоя с тех пор, как Борринг отнял у них землю и присоединил ее к Вирикону. Думаю, по дороге Мойдарт будет пополнять свои ряды.

Биркин Гриф привстал. Тяжело припечатывая шаг, он подошел к окну и взглянул на своих людей. Его дыхание стало хриплым. Потом он повернулся к Кромису, и тот увидел, как потемнело его лицо.

— Значит, нам надо ехать, а еще лучше — лететь. Очень скверно. И далеко Мойдарт? Наша королева успеет собрать войско?

Кромис пожал плечами.

— Ты кое-что забыл, мой друг. Я жил отшельником, предпочитая поэзию судам и мечам. Мой… осведомитель… сообщил мне лишь то, что я тебе передал. Вскоре после этого он умер. Отчасти он ответственен за дым, который вы видели.

Он залпом осушил кружку и продолжал:

— Что я бы тебе посоветовал… Поднимай свой отряд и отправляйся на север, кратчайшим путем и налегке. Если королева собрала армию, я не сомневаюсь: ты сумеешь выяснить все ее сильные и слабые стороны прежде, чем начнутся настоящие сражения. Я не говорю о том, что это прямой долг метвенов. Скажи, что готов взять на себя командование. Только предложи: у людей короткая память, а короля, именем которого мы действовали, больше нет. Если армию собрать не удалось, или если ею уже командует кто-нибудь из метвенов — устраивай вылазки, налеты. Узнай, где сейчас Кэнна Мойдарт, и постарайся попортить ей кровь.

Гриф рассмеялся.

— О да, колоть ее во все места… Это я хорошо умею. И мои ребята тоже… — внезапно он снова помрачнел. — Но мне понадобится время, чтобы ее догнать — наверно, около недели. Если только она уже не стучится в дверь.

— Думаю, пока не стучится. Действуй в этом направлении, сколько бы времени это ни заняло. Вести всегда ищут тайные тропы. Недели три у нас еще есть. Никто не поведет армию по холмам. Можно надеяться, что мы свяжем ее боями задолго до, того, как она доберется до Вирикониума.

— Ну-ну. Для нас эти недели пролетят как минуты.

— Сегодня я уезжаю в Город. Позабочусь о том, чтобы метвены вовремя поддержали королеву Джейн, и попробую найти Тринора — он был бы нам очень полезен. Если армия уже выступила — сомневаюсь, что королева осведомлена столь же плохо, как я, — то я к вам присоединюсь скорее всего в Дуирнише, и помогу, чем смогу.

— Ясно, Кромис. Что тебе нужно в этом беспокойном городе, так это пара ребят. Я прикажу…

Кромис остановил его, подняв руку.

— Я поеду один, Гриф. Возможно, станет жарко, но мне это только на пользу. Я совсем разучился держать в руках клинок.

— Вот-вот, я и говорю: клуша. — Гриф вернулся к окну и крикнул во внутренний двор: — Ложитесь спать, лодыри! Через три часа подъем, едем на север!

Гриф не изменился. Как бы то ни было, он был жив и жил полной жизнью. Кромис подошел к нему и похлопал по мощному плечу.

— Скажи мне, Гриф, чем ты занимался все эти годы? Великан разразился громоподобным хохотом, на редкость заразительным. Его люди, которые слонялись по внутреннему дворику, тоже рассмеялись, хотя скорее всего не слышали вопроса.

— Как думаешь, чем метвену приличествует заниматься в мирное время — а, квочка? Вернее, так: чем метвену вообще не приличествует заниматься? Продавал контрабандой дистиллированное вино крестьянам с болот Кладича — пойло, надо признаться, омерзительное. Понимаешь, вера запрещает им пить, но…


Кромис наблюдал, как оборванцы Грифа исчезают во тьме — так, словно им не терпится скрыться. Плащи реяли по ветру. Помахав вслед своему пышно разодетому другу, поэт повернулся к лошади, которая выдыхала в холодную ночь облачка пара. Проверил подпругу и вьюки, забросил за спину свой восточный инструмент… И подтянул стремена. Времени мало, и придется скакать во весь опор.

С наступлением темноты ветер, покинувший Бальмакару, вернулся и задул с новой силой. Рябины качались, свистя и шелестя, и все никак не могли успокоиться. Порыв ветра отбросил с лица Кромиса прядь волос. Он оглянулся назад, на башню, которая как будто выросла, темнея на фоне кобальтового неба. Позади рычал и бесновался прибой. Повинуясь какому-то странному полуосознанному чувству, Кромис оставил в верхней комнате зажженный светильник.

Но баан, убийца его сестры, лежал в глянцевых ножнах за пазухой. И тегиус-Кромис уже знал: возврата нет. Наступит утро, но он не примчится на этот свет, чтобы снова забыть о сражениях.


Волна беженцев затопила дороги Вирикониума. Все несли факелы, и эта картина наводила на мысли о кругах ада. Лошадь боялась огня, и Кромис пристроился в хвост процессии. Старики толкали тележки, нагруженные гремящим домашним скарбом, женщины несли младенцев или вели за руку детишек постарше. Домашняя скотина крутилась под колесами повозок.

На лицах людей, мимо которых он проезжал, застыли смущение и испуг. Мерцающий свет факелов ярко освещал их. Кто-то отворачивался, украдкой сплетая пальцы — считалось, что это помогает обрести защиту Боринга, которого кое-кто почитал как бога. Кто-то совершал причудливый кивок головой, дабы призвать Кольпи. Это еще что такое? Кромис терялся в догадках. Здесь были лишь насмерть перепуганные горожане, готовые бежать на край света, только бы не оказаться втянутыми в междоусобицу. У них и в мыслях не было присоединяться к кому бы то ни было.

Кромис въехал в Город через его двенадцатые ворота, Врата Нигга. Никто не остановил его — даже для виду: привратника не было.

Обычное угрюмое настроение Кромиса стало совсем мрачным, когда он свернул на Протонный Круг, вымощенный древним, очень стойким материалом, который поглощал стук копыт.

Вокруг вырастали Пастельные Башни — высокие, грациозные, безупречные, как математический график, светло-голубые, сизые, цвета фуксии. Их высота достигала сотен футов. Так уже давно никто не строил. Одни утверждали, что этот причудливый проект стал звездным часом некоего высокого искусства; другие считали, что башни наглядно представляют геометрию Времени.

Теперь половина была обезображена и почернела от пламени. Еще две или три башни наполовину обрушились изнутри или снаружи.

У кого поднялась рука на такую красоту? Да, что-то изменилось в самой природе вещей, и мир больше никогда не сможет стать прежним.

Строго говоря, Протонный Круг был не кругом, а спиралью, которая взмывала в воздух на сотню ярдов, опираясь на тонкие, изящные колонны из черного камня. На самой вершине стоял дворец Младшей королевы — бывший Чертог Метвена. Это было далеко не самое большое здание в Городе. Дворец напоминал филигранную раковину, белоснежный металл ее стен чуть заметно трепетал, издавая певучий звук. Перед высокой сияющей аркой стояли стражи в ливрее цвета древесного угля. И, само собой, Кромиса спросили, кто он такой и чем занимается.

Метвен? С трудом верится. Возможно, у людей действительно короткая память, но главное возражение состояло в другом: метвены просто так во дворец не приходят. Так что поначалу незваного гостя попросту отказались впускать — на самом деле, весьма похвальная бдительность.

Однако у тегиуса-Кромиса память была отменная. И он еще не забыл кое-какие слова, известные только дворцовой страже.

…Он шагал по коридорам, залитым неясным тусклым светом, мимо странных бесценных предметов. Машины или просто движущиеся скульптуры? Те, кто откопали их среди руин, в Ржавой пустыне за Дуиринишем, этого не знали.

Королева Джейн ждала гостя в покое с высоким потолком, полом из хрусталя с киноварными прожилками и пятью ложными окнами — с пейзажами, которых не найти нигде в империи.

Среди легких занавесей и изящной мебели, тихо шаркая, бродил Королевский зверь — гигантский ленивец-альбинос из южных лесов. Эти существа достигали пятнадцати футов высотой, когда вставали на задние лапы… Правда, такое случалось крайне редко. Несмотря на жуткие втягивающиеся когти, они питались только листьями, плодами и отличались дружелюбным нравом. На шее Зверя поблескивал иридиевый ошейник, а когти покрывал толстый слой прозрачной камеди.

При виде тегиуса-Кромиса он с сонным видом подковылял к нему и уставился на гостя близорукими глазами. По ослепительно-белой шкуре ползали пятна света.

— Оставь его, У-шин, — произнес высокий певучий голос. Кромис отвел глаза и повернулся в сторону возвышения в южном конце комнаты.

Джейн, или Метвет Ниан, королеве Вирикониума, которую Кромис последний раз видел ребенком, исполнилось семнадцать. Она сидела на простом троне и внимательно разглядывала гостя лиловыми глазами — высокая, гибкая, в платье из терракотового бархата. Она не красила кожу, не носила драгоценностей. Лишь десять одинаковых колец Нипа блестели на ее длинных пальцах. Волосы, напоминающие цветом осенние рябины Бальмакары, мягкими волнами ниспадали ниже плеч, словно втекая в складки ткани, скрывающие ее грудь.

— Королева Джейн… — произнес Кромис и поклонился.

Королева запустила пальцы в густой мех мегатерия и что-то шепнула ему. Странные картины в ложных окнах замерцали. Королева подняла веки.

— Неужели это вы, лорд Кромис? — на ее бледном лице с высокими скулами и точеным подбородком промелькнуло странное выражение.

— Я так изменился, госпожа?

— Не слишком, лорд Кромис. Вы были холодным и мрачным, даже когда пели — таким вы и остались. Но я была совсем маленькой, когда мы виделись в последний раз…

Внезапно она рассмеялась, встала с трона и, изящно ступая, спустилась вниз, чтобы взять нежданного гостя за руки. Кромис заметил, что ее глаза увлажнились.

— И думаю, в те дни мне больше нравился Гробец-карлик, — продолжала Джейн. — Он привозил мне со своих любимых свалок всякие замечательные вещицы. А может быть, Биркин Гриф. Он рассказывал скабрезные истории и вечно смеялся.

Она повлекла Кромиса мимо плавающих скульптур, сотканных из света, и усадила в кресло. Мегатерий поплелся следом. Теперь он стоял рядом и спокойно смотрел на них своими мудрыми шоколадными глазами. Метвет Ниан снова села на свой простой трон, но больше не смеялась.

— Ох, Кромис, почему никто из вас не приехал раньше? Все эти десять лет… Мне так хотелось хоть на кого-то опереться. Сколько вас осталось? Я не видела никого из вас, с тех пор как отец умер.

— Гриф жив и здоров, госпожа. Несколько часов назад он по моему приказу отправился на север. Если верить его словам, Гробец и Тринор тоже живы. Про остальных я не ничего не слышал. Мы пришли поздно. Но не судите нас. Я приехал выяснить, насколько мы опоздали. Скажите, что вы успели сделать за это время?

Она задумчиво покачала головой. Сияющая копна волос словно впитала свет и зашевелилась, как языки пламени.

— Только две вещи, Кромис. Я удержала Город, хотя он пострадал, и послала на север четыре полка под командованием лорда Уотербека. Конечно, он хорошо обучен, но не сравнится с таким стратегом, как Норвин Тринор… Мы надеемся встретить мою кузину прежде, чем она достигнет Ржавой пустыни.

— Как давно уехал Уотербек?

— Неделю назад. Пилоты летающих лодок передали мне, что он должен встретить ее примерно через полторы недели, поскольку ее армия движется на удивление быстро. Не все возвращаются, особенно в последнее время… Сообщают о лодках, уничтоженных на лету энергоорудиями, и численность флота сокращается. Нить, которая связывает нас, становится совсем тонкой. Когда последние машины будут разрушены, для нас настанут черные времена.

Она снова взяла руку тегиуса-Кромиса и молча потянула, заставляя подойти ближе. Эти юные плечики слишком хрупки, чтобы нести такой груз, Давным-давно надо было вернуться… Кромис проклинал себя за то, что не сделал этого раньше.

— Кромис, вы можете кое-что сделать?

— Уже делаю, — он попытался улыбнуться. Для начала надо вспомнить, какие мышцы за это отвечают — они наверняка заржавели от бездействия. Кромис мягко расцепил прохладные руки королевы: их прикосновение начинало тревожить его.

— Сначала мне надо выяснить, где Тринор. Возможно, он где-то в Городе. Правда… Если так, не понимаю, почему он до сих пор к вам не приехал. Чтобы догнать Грифа, мне не понадобится много времени: я знаю тропы, где больше одного всадника не проедет. Что мне нужно от вас, моя госпожа, — так это верительная грамота. Армией, которая встретит Мойдарт, придется командовать Тринору или Грифу, а в их отсутствие — мне самому. Уотербек — генерал мирного времени и, смею предположить, не имеет такого опыта, как метвены. Но вам не стоит бояться. Все, что можно сделать, будет сделано, и поражение обернется для нас победой. Заботьтесь о Городе и не теряйте веры. Метвены вернутся… и искупят свою вину.

Она улыбнулась… и в его мрачной душе вдруг рухнула стена, о существовании которой он даже не подозревал. Потом королева сняла одно из стальных колец Нипа и надела Кромису на левый указательный палец, который был ненамного толще, чем у нее.

— Вот ваша верительная грамота. Таков обычай. Возьмете лодку? Они быстрее, чем…

Кромис поднялся и понял, что совершенно не хочет уходить.

— Никаких лодок, моя госпожа. Те, что у нас остались, вы должны хранить как зеницу ока — на тот случай, если мы потерпим поражение. К тому же я предпочитаю ездить верхом.

В дверях зала с пятью окнами он оглянулся, бросил взгляд сквозь движущиеся скульптуры и занавеси, сотканные из света… и ему показалось, что он видит прелестного, потерянного ребенка. В этой девочке было что-то от Гэлен, его покойной сестры. Впрочем, чему удивляться? Куда сильнее его потрясло другое: никогда еще эти воспоминания не становились острее, чем в это утро. Подобно многим отшельникам, Кромис считал, что понимает себя, но это было не так.

Огромный белоснежный ленивец провожал его напряженным, почти человеческим взглядом. Зверь поднялся на задние лапы, и его покрытые камедью когти ярко вспыхивали.


Эту ночь и весь следующий день тегиус-Кромис провел в Городе. Тишина пустых улиц казалась оглушительной. Если верить обрывкам слухов, уцелевшие сторонники Мойдарт прятались в самых узких проулках и после наступления темноты устраивали стычки с отрядами городской стражи. Пожалуй, такие слухи заслуживали если не доверия, то внимания, поэтому Кромис и держал руку на рукояти своего безымянного меча. Что же касается Тринора… Скорее всего, его удастся найти где-нибудь в старом Артистическом квартале.

Он уже спрашивал в нескольких тавернах, но так ничего и не узнал. Тревога росла, но тут какой-то поэт-изгой из бистро «Калифорниум» посоветовал ему расспросить людей на Хлебной улице, в самой бедной части квартала. По его словам, слепой Кристодулус когда-то снимал там мансарду под мастерскую.

Кромис добрался до Хлебной улицы в сумерках. Она находилась довольно далеко от дворца и Пастельных Башен. Кто назвал улицей этот нищий переулок со старыми, уродливыми строениями, меж которых горестно завывал ветер? Небо над потрескавшимися крышами словно истекало кровью. Поэт вздрогнул, подумал о Кэнне Мойдарт, и призывы ветра стали настойчивей. Он одернул плащ и постучал рукояткой меча в видавшую виды дверь.

Женщину, которая открыла ему, Кромис не узнал — возможно, было слишком темно.

Она была высокой, статной и изящной. Узкое лицо несло печать спокойствия и самопонимания, которое приходит после пережитых страданий — увы, не ко всем. Однако ее голубое одеяние износилось, кое-где виднелись заплатки, пришитые не для красоты, а глаза окружала сеть морщинок, словно сама кожа вокруг них устала. Кромис учтиво поклонился.

— Мне нужно видеть Норвина Тринора, — произнес он, — или хотя бы что-то о нем узнать.

Она посмотрела в лицо поэта так, словно плохо видела, но ничего не сказала, только попятилась и жестом пригласила его войти. Тихая, грустная улыбка тронула ее плотно сжатые губы — или это только показалось?

Внутри дом оказался пыльным, тусклым, а мебель — грубой. Хозяйка предложила Кромису дешевого подкрашенного вина. Они сидели на противоположных сторонах стола и молчали. Кромис успел разглядеть все, начиная от ее бесцветных ногтей и кончая паутиной в окнах.

— Я не узнаю вас, госпожа. Не могли бы вы…

Ее утомленные глаза встретили его взгляд, но это не помогло. Тогда женщина медленно поднялась и зажгла низкий торшер.

— Я прошу прощения, тегиус-Кромис. Мне не стоило играть с вами в загадки. Норвина здесь нет. Я…

В свете торшера перед ним стояла Кэррон Бан, жена Норвина Тринора, с которой тот сочетался браком двенадцать лет назад, после разгрома шайки Карлмейкера. Время потрудилось, работая против нее: она состарилась до срока.

Кромис опрокинул стул, и тот с грохотом упал на пол. Но не перемены в облике Кэррон Бан ужаснули его, а породившая их бедность.

— Кэррон, Кэррон! Я не знал… Что здесь случилось?

Она улыбнулась, и улыбка была горькой, как вой ветра.

— Норвин Тринор ушел почти год назад, — сказала она. — Вам не стоит переживав. Сядьте и выпейте вина.

Она отошла в сторону, стараясь не встречаться взглядом с гостем, и устремила взор в темноту Хлебной улицы. Ее плечи под поношенным платьем вздрагивали.

Кромис приблизился и взял ее за локоть.

— Вы должны рассказать мне, — мягко произнес он. — Пожалуйста, расскажите.

Кэррон Бан отдернула руку.

— Мне нечего рассказать вам, сударь. Норвин не сказал мне ни слова. Кажется, он устал от Города, от меня…

— Но Тринор не мог просто вас бросить! Это было бы слишком жестоко…

Женщина обернулась. Теперь они стояли лицом к лицу, и в ее глазах горел гнев.

— Это не жестокость, лорд Кромис. Целый год я не слышала о нем ничего — вот настоящая жестокость. И теперь… теперь я не желаю о нем ничего слышать. Всему конец. Есть много вещей, которые не пережили короля Метвена… — она шагнула к двери. — Если вы оставите меня, я буду рада. Поймите, я ничего не имею против вас, Кромис; я не должна с вами так говорить, но вы пробуждаете во мне воспоминания о том, что я предпочла бы забыть.

— Сударыня, я…

— Пожалуйста, уходите.

Ее голос, ее плечи… Она была ужасающе спокойна. Горе убило в ней все чувства, осталось лишь одно: осознание того, что ничего не изменить. Что тут возразишь? Ее терзала боль, и Кромису было больно это видеть. Неужели причиной таких страданий стал один из метвенов? В это верилось с трудом… и невозможно поверить, что им оказался Норвин Тринор.

В дверях Кромис остановился.

— Если вам нужна помощь, у меня есть средства… И королева…

Кэррон Бан резко тряхнула головой.

— Я уезжаю на юг, к семье. Мне ничего не нужно от Вирикониума — ни от города, ни от империи… — ее взгляд смягчился. — Простите, лорд Кромис. Вы желаете мне только добра… Советую искать моего мужа на севере. Он уехал на север. Но я хочу, чтобы вы помнили: это не тот человек, который был вашим другом. После смерти Метвена что-то в нем изменилось. Запомните: это не тот человек, которого вы знали.

— Может быть, его и искать не стоит?

— Я бы предпочла, чтобы вы не приносили мне от него вестей. До свидания.

Она закрыла дверь. тегиус-Кромис остался на убогой улице, наедине с ветром, И ночь накрыла его с головой.

3

В ту же ночь тегиус-Кромис, владелец меча без имени, воин, который решил, что его истинное призвание — поэзия, покинул Пастельный Город через одни из Северных Врат. Он думал о трех женщинах и собственном будущем, и мысли его были одна мрачнее другой. Копыта лошади тихо цокали по древней мостовой. Его снова никто не остановил.

Он ехал не с пустыми руками, но не надел никаких доспехов, кроме кольчужной рубашки, покрытой черным лаком — под цвет его короткого плаща и кожаных брюк. Так поступали многие из метвенов: они считали, что броня не защищает от энергоклинков, зато сковывает движения. Шлема тегиус-Кромис не признавал, и его темные волосы развевались на ветру. На поясе висел баан, за спиной — забавный восточный инструмент.

Через день он достиг холодных предгорий Монарских гор, протянувшихся между Вирикониумом и Дуиринишем, где ветер отчаянно оплакивал какую-то потерю — это горе было так велико, что не выразить словами. Кромиса охватывал трепет, когда он проезжал по высокогорным тропкам, изрезавшим сланцевые склоны, и меж холодными неподвижными озерцами на дне пустых лощин. Ни одна птица не свила здесь гнездо. Один раз Кромис заметил летающую лодку: она медленно проплыла у него над головой, из ее корпуса сочился темный дым. Он долго размышлял над странным поступком Норвина Тринора, но так и не пришел ни к какому выводу.

Так он ехал три дня. За это время ничего особенного не произошло — кроме одного случая, когда он пересекал гребень Круачанского хребта. Но случай этот был весьма странным.


Когда опустился туман, тегиус-Кромис как раз достиг третьей пирамидки из камней — никто уже не помнил, зачем понадобилось оставить здесь метку. Возможно, она означала то, что Кромис и так знал: впереди на тропинке будет несколько опасных мест. Чувствуя, как копыта лошади то и дело скользят по голой, покрытой пятнами лишайника скале, он остановился. Ветер стих, от тишины в ушах начало звенеть. Здесь все было неудобно, чуждо. Езда превратилась в настоящее мучение; в довершение всего, когда Кромис спустился в долину, повалил снег. Теперь стало ясно, почему Кэнна Мойдарт так спешит.

Следующая пирамида-метка оказалась развалинами старой четырехгранной башни. Ее серые камни сильно отличались от тех, что валялись под ногами. Три стены уцелели, часть потолка тоже, а вот окон, похоже, никогда и не было. Зачем построили эту башню, почему не использовали камень, которого кругом в избытке? Загадочная постройка возвышалась среди собственных обломков, похожая на гигантский изъеденный временем пень, и тегиус-Кромис задавался вопросом: сколько усилий потребовалось, чтобы поднять камни на такую высоту.

Судя по всему, он был не первым, кому довелось здесь заночевать. Путешественники, застигнутые туманом на Круачане, оставили после себя кострище, рядом валялись кости каких-то мелких зверьков.

Кромис привязал лошадь, которая уже начала дрожать, накормил ее и набросил ей на круп легкое покрывало. Потом развел костерок, приготовил пищу и сел у огня. Оставалось только ждать, когда рассеется туман. Жутковатые дребезжащие звуки сливались в тягучий плач. Вокруг клубился туман, дышал холодом, запускал щупальца в жалкое убежище. Слова речитатива падали в тишину, точно камни в бездонную пропасть.

Ясное видение…

Это место так ясно встает у меня перед глазами —

То, каким оно было В пустые времена.

Далеко внизу колышутся сосны…

Я оставил рябиновые рощи

Гореть на древних мысах,

Неспешно спускаясь в стеклянные вечерние моря…

По опустелым вершинам холмов

Бредут наши хрупкие кости,

Одетые в бесплодье,

Разнашивая его, как тесный сапог…

Вот повесть этого места:

Кроме разбитого хребта,

Есть только грустные ветры и тишина.

Я добавляю еще один камень

В груду камней…

Я подхвачен течением Времени…

Встревоженный эхом собственного голоса, тегиус-Кромис отложил инструмент. Лошадь испуганно переступила с ноги на ногу. Туман, подхваченный внезапными дуновениями ветра, свивался в невесомые силуэты.

— тегиус-Кромис, тегиус-Кромис! — произнес пронзительный голос прямо за спиной.

Кромис вскочил, баан выплюнул пламя и замерцал в его левой руке, меч без имени выскочил из простых ножен — поза сдержанная, но смертельно опасная.

— Вам послание!

Ничего не разглядеть. Туман, туман, туман… Лошадь танцевала, металась, громко фыркая. Энергоклинок шипел во влажном воздухе.

— Выходи! — крикнул тегиус-Кромис, и Круачан откликнулся эхом:

«Ходи… ходи… ходи…»

— Вам послание, — повторил голос.

Кромис привалился к покрытой щербинами скале и осторожно повернул голову на полоборота, высматривая противника. Дыхание его стало хриплым. Огонь разукрашивал беспокойные клубы седого пара багровыми сполохами.

Существо с уродливой головой и согнутой шеей, взгромоздившееся на кучу щебня, было бородачом-ягнятником — эти огромные хищные птицы обитали ниже по склону. Пламя почти не освещало его, и в полумраке птицу можно было принять за злобного горбатого старика. Ягнятник развернул широкие крылья, едва не задув костер, и принялся прихорашиваться.

«Странные у нее перья», — подумал тегиус-Кромис. Они отражали свет почти как зеркало. Маленький темно-красный глаз уставился прямо на человека.

— Послание гласит… — произнесла птица.

Она расправила крылья и перелетела в другой конец разрушенной комнаты, подняв настоящий ветер. Через миг она уже взгромоздилась на стену над головой у путника. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону, натянула повод и попыталась вырваться. Глаза у нее закатились и вылезали из орбит, она в ужасе таращилась на могучие темные крылья незваного гостя.

Кромис осторожно попятился и поднял меч. Ягнятники-бородачи сильны и, если верить монарским пастухам, предпочитают детей ягнятам. Он, конечно, не ребенок и тем паче не ягненок, вопреки своему прозвищу,[3] но…

— С вашего позволения… «тегиус-Кромис из Вирикониума»… Полагаю, что я обращаюсь именно к нему, поскольку вы соответствуете подробному описанию, которое я получил… «…должен немедленно отправляться к башне Целлара… — острые когти впились в холодный серый камень, птица подняла голову и взъерошила перья, — которую найдет на берегу залива Гервэн, что на юге, чуть к востоку от Лендалфута. Далее…»

Кромиса не покидало ощущение нереальности происходящего. Туман клубится, орел разговаривает… Наверно, его зачаровали. А может, он выпал из времени, заблудился в нем, чего не случится на хребте Круачан? Однако суть вещей и их природа слишком занимали его. Впрочем, это не повод опускать клинок. Кромис уже собирался обратиться к птице с вопросом, когда та снова заговорила:

— Далее. Да будет известно, что этому путешествию ничто не должно воспрепятствовать. Лорду Кромису может показаться, будто что-то подталкивает его в нужном направлении. Слишком многое брошено на чашу весов. Более того: под угрозой нечто большее, нежели судьба незначительной империи. Прислано Целларом с Гервэна… Конец послания.

Кто это, Целлар с Гервэна? Что за беда, перед которой бледнеет падение Вирикониума? И, кстати, каким образом этот Целлар научил птицу узнавать человека, которого, возможно, никогда не встречал? Этого Кромис не знал. Он тянул время, поглаживая лошадь по холке, чтобы успокоить ее.

— На тот случай, если вы почувствуете, что должны следовать другим курсом, — продолжал орел, — я проинструктирован подчеркнуть безотлагательность вопроса и оставаться с вами до тех пор, пока вы не решите проследовать в Лендалфут и далее Гервэн. В случае если содержание послания покажется вам непонятным, я стану повторять его через небольшие промежутки времени. Возможно, у вас возникнут вопросы, которые вы пожелаете задать. Я располагаю превосходным словарем.

Птица почесала когтистой лапой затылок и, казалось, потеряла к человеку всякий интерес. Видя, что она не представляет угрозы, тегиус-Кромис вложил меч в ножны. Лошадь успокоилась, и он вернулся назад к огню. Ягнятник последовал за ним. Кромис заглянул в блестящие глаза птицы.

— Кто ты такой? — спросил он.

— Я Посланник Целлара.

— А он кто такой?

— Мне не давали указаний это описывать.

— Какова его цель?

— Мне не давали указаний это описывать.

— В чем, по его мнению, заключается угроза?

— Он опасается Гетейт Чемозит.

Наступил день, потом снова стемнело, но туман так и не рассеялся. Почти все это время Кромис донимал своего пернатого спутника расспросами, но выяснить удалось немного. Ягнятник отвечал уклончиво, и Кромис так ничего и не добился, кроме того самого неблагозвучного словечка, которое могло оказаться и именем.

Наступило хмурое серое утро, ветреное и промозглое. Горные хребты Круачан протянулись с запада на восток, от горизонта до горизонта, похожие на тощие спины гигантских животных. Каменную пирамиду Кромис и птица покинули вместе. Ягнятник описывал круги и спирали высоко в небе, паря в восходящих потоках воздуха, а потом возвращался, чтобы пристроиться на луке седла — Кромису пришлось объяснить непрошенному гостю, что лошадь пугается.

Когда лучи солнца прорвали облака, обнаружилось, что птица сделана из металла. Каждое ее перо — от длинных, сужающихся к кончикам маховых, которыми оканчивались широкие крылья, до мелких, что топорщились на ее сутулых плечах, — было то ли отштамповано, то ли отковано из тончайшего индия. Перья мерцали, от птицы исходило чуть слышное жужжание. Но к этому Кромис скоро привык. К тому же птица оказалась весьма занятным собеседником.

На пятый день после его отъезда из Пастельного Города на горизонте появились Дуириниш и Ржавая пустыня.


Кромис спустился по склонам предгорий Лагаша и оказался у истока реки Минфолин, в Верхнем Лидейле — глинистой долине, лежащей среди холмов, на высоте в две тысячи футов. Путешественник утолил жажду у мелкого ручейка, бегущего среди камней, слушал шепот ветра в высоких тростниках, потом отыскал извилистую тропинку, которая вела из долины вниз по склонам Мэм Содхэйл, к городу. Говорливый Минфолин бежал рядом, с каждым водопадом и порогом набирая силу.

Наконец последние сотни футов были пройдены. Впереди раскинулся Нижний Лидейл, весь в пурпурных, бурых и зеленых потеках, перегороженный серыми каменными оградами, с россыпью пастушьих хуторов, в окнах которых уже загорались желтые огоньки. Долину пересекал Минфолин — возмужавший, темный и неторопливый. Его свинцовый поток двигался мимо города в северном конце долины и исчезал, словно рассеивался, среди квасцовых болот на краю Ржавой пустыни, и просачивался сквозь них на запад, в море.

Мрачный Дуириниш вырос на границе голых холмов и широкой бурой пустоши… и унаследовал их общее свойство: полное отсутствие растительности.

Город стоял в излучине реки, окруженный стеной из кремня и черного гранита — ее возвели за двадцать поколений до того, как северные кланы превратились в настоящую угрозу. Извилистые мощеные улицы огибали приземистые строения, сходясь к центру города, к цитадели Альвис. Стены со стороны Ржавой пустыни поднимались отвесно на высоту в двести футов, а потом выгибались наружу. Да, негостеприимно встречал Дуириниш северян. Когда Кромис спустился в Нижний Лидейл, Большой Вечерний колокол возвестил седьмую смену караула на северной стене. Бледный туман цеплялся за гладь реки, а она, скользя вдоль стен, все ощупывала их бесчисленными пальцами волн.

Примерно в миле к югу от города, у каменного моста через Минфолин, встали лагерем молодцы Биркина Грифа.

Костры мерцали в сумерках, точно подмигивая. Между ними бродили люди. Отовсюду доносился смех и немузыкальное дребезжание посуды — там готовили ужин. Дозорных Биркин Гриф выставил прямо посреди моста. Прежде чем перейти на другой берег, Кромис подозвал ягнятника — тот распластался в вечернем небе, напоминая черный крест на сером поле.

— Устраивайся, — произнес Кромис, приподнимая плечо, как это делают сокольничие. — И не делай резких движений.

Копыта звучно цокали по мосту, высекая из кремня искры. Птица оттягивала руку, ее металлическое оперение то и дело вспыхивало в гаснущем зареве заката. Дозорные таращились на нежданных гостей, однако без лишних вопросов проводили Кромиса к Грифу. Тот праздно сидел у костра, посмеиваясь над какой-то шуткой, что неожиданно ему вспомнилась, и наслаждался сырой телячьей печенью, которую считал самым изысканным яством.

— Такая птичка с голоду не помрет, — заметил он. — Неспроста она у тебя.

Кромис спешился и поручил лошадь заботам часовых. Ноги и руки у него затекли от долгой скачки, а запахи походной кухни разбудили голод.

— Очень неспроста, — ответил он и приподнял птицу, словно побуждая ее слететь с руки. — Повтори-ка свое послание.

У Биркина Грифа глаза полезли на лоб.

— тегиус-Кромис из Вирикониума, — забубнила птица, — должен немедленно отправиться к башне Целлара, которую найдет…

— Довольно, — перебил Кромис. — Ну, Гриф?

— Вчера за нами увязалась целая стая точно таких пташек. Кружат, кружат, чуть ли не над головой, но низко не опускаются. Одну мы подбили. Представь себе, вся из металла. Мы бросили ее в реку. Странное дело. И будет очень неплохо, если ты мне про это расскажешь, пока ешь.

Кромис кивнул.

— Вряд ли они будут вас сегодня беспокоить. Очевидно, их задача выполнена.

Он позволил ягнятнику взлететь, потом, потирая руку, на которой тот сидел — когти наверняка оставили след, — уселся рядом с Грифом, получил кружку дистиллированного вина и позволил жидкости горячим сгустком провалиться в горло. Лагерь стих. Теперь стал слышен жалобный шорох ветра среди горных хребтов и вершин Монаров. У опор моста бормотал Милфолин. У огня было тепло, вино согревало изнутри, и Кромис почувствовал, как на него снисходит безмятежность.

— Так или иначе, придется сказать твоим людям, чтобы они больше не стреляли по этим птичкам, если они снова появятся, — произнес он. — У почтенного Целлара могут быть свои представления о возмещении ущерба.

Ягнятник, который тоже уселся у огня, кивнул головой, пристально глядя на людей горящим багровым глазом.

— Ты так и не нашел Тринора? — осведомился Гриф. — Да, как насчет кусочка печенки?

— Гриф, я уже забыл, какие у тебя мерзкие привычки. Нет, я не против, только сначала как следует ее прожарь.

Позже он показал Грифу кольцо Нипа и рассказал, как получил его от Метвет Ниан. Потом поведал о том, что случилось на Хлебной улице, и о нужде, которая обрушилась на Кэррон Бан. И наконец, — о появлении ягнятника в тумане на Круачане.

— И у тебя нет никакого желания следовать за этой птицей? — спросил Гриф.

— Что бы там ни думал этот Целлар из Лендалфута, если Вирикон падет — конец всему. Поражение Мойдарт — вот что для меня самое главное.

— «Все стало смутным и неясным, распалась связь вещей»… — задумчиво процитировал Гриф. — У этой головоломки не хватает нескольких кусочков. Боюсь, найдутся они слишком поздно, когда разгадка будет уже никому не нужна.

— Так или иначе, мы должны выступить против Мойдарт, пока она еще к этому не готова — пусть даже эту головоломку, как ты говоришь, собирать и собирать.

— Безусловно, — согласился Гриф. — Но подумай, Кромис: если падение Вирикониума — это только часть, что же тогда целое, как его измерить? Я видел сны о могучих древних силах, что ушли во тьму, и начинаю чувствовать страх.

Ягнятник покинул место у огня, подковылял к ним, чуть растопырил крылья и уставился на людей.

— Бойтесь Гетейт Чемозит, — проговорил он. — тегиус-Кромис из Вирикониума должен незамедлительно отправляться в башню Целлара, которая…

— Ступай, птичка, почисти перышки, — отмахнулся Гриф. — Может, найдешь пару железных вошек. Да, Кромис… Если ты наелся, можем отправляться в город. Побродим по тавернам — попробуем отыскать Тринора.


До Дуириниша было недалеко. Они брели по берегу Минфолина, погруженные каждый в свои мысли. Низкий белый туман, самое большее по грудь, покрывал Лидейл, но небо оставалось ясным и чистым. Звезды-имена горели холодным изумрудным огнем. Тысячелетиями они висели на этом месте, складываясь в два слова на забытом языке. Теперь лишь пастухи по ночам ломали голову над их значением.

У стальных ворот путь им преградили стражники в кольчугах и плоских конических шлемах. Воины подозрительно разглядывали крикливый наряд Грифа и огромную птицу, которая взгромоздилась на плечо Кромису. Наконец офицер вышел вперед и объявил:

— Никто не входит в город после наступления темноты.

Он был настолько исполнен чувства ответственности, что его лицо покрылось морщинами, а голос звучал резко и грубо.

— Нас постоянно беспокоят северяне и шпионы. Будет лучше, если вы подождете до утра… — он смерил взглядом Грифа. — Конечно, если вы не желаете совершить ничего противозаконного…

Биркин Гриф нехорошо посмотрел на него, потом медленно поднял здоровенный черный булыжник. Издали донесся слабый звон шагов по камню.

— Значит, так. Либо это поможет тебе определиться, либо разобьет твою надутую рожу. Последнее, по-моему, сделать проще, — он согнул руку, показывая, что не шутит. — Пропусти нас, болван.

— Подожди, Гриф, — проговорил Кромис, удерживая его. — Это разумная предосторожность. Они просто выполняют свою работу.

Стараясь держать руку подальше от рукояти меча, он вышел вперед, снял с пальца кольцо Нипа и протянул офицеру.

— Вот знак моих полномочий. Если возникнут вопросы, я беру на себя всю ответственность. Я здесь по поручению королевы.

Он забрал кольцо, ответил на короткий поклон офицера кивком, и они вошли в Каменный город.

Улицы были узкими: на таких легче держать оборону, если враг захватит ворота или проломит брешь во внешней стене. Мрачные гранитные здания — по большей части бараки, оружейные и склады — теснились друг к другу, вторые ярусы нависали над улицами, чтобы лить на головы захватчиков кипяток и смолу. Окна напоминали угрюмые бойницы. Даже в центре города, где стояли дома торговцев металлом и мехами, витал дух угрюмой настороженности. Дуириниш никогда не был веселым городом.

— Армия проходила здесь несколько дней назад, — заметил Гриф. — Сомневаюсь, что они приятно провели время.

— Гораздо важнее, что они сейчас на полпути к руинам Гленльюса, — отозвался Кромис. — Это даже если двигались по старому прибрежному тракту.

— Мы догоним их, если пойдем на север. Прямо через Топи. Потом налегке пересечем Ржавую пустыню. Не самая приятная поездка, зато недолгая…

— Если Мойдарт перехватит их до Гленльюса, бой закончится раньше, чем мы это увидим, — задумчиво пробормотал Кромис.

Они провели час, бродя по узким улочкам, которые вились вокруг Альвеса, заглянули на пару постоялых дворов. О Норвине Триноре тут никто даже не слышал; постояльцы чуть не шарахались от Кромиса с его птицей. Зато в «Находке штейна», что в торговом квартале, они нашли того, кого встретить никак не ожидали.


Трехэтажная гостиница со странным названием «Находка штейна», построенная для того, чтобы наиболее состоятельные торговцы могли разместиться с комфортом, полностью занимала одну сторону площади Дубликата, чуть меньше чем в миле от Альвиса. На ее фасаде мягким синим светом горели дорогие лампы, много лет назад добытые в Ржавой пустыне, а окна выглядели не столь омерзительно, как у большинства строений в городе, благодаря железным ставням с белым орнаментом — такие можно увидеть на Юге, где климат мягче.

К тому времени, когда путешественники добрались до площади Дубликата, у Биркина Грифа, похоже, появились трудности с ходьбой по брусчатке. Он старательно ставил ноги на булыжники и громко распевал единственный куплет какой-то жалобной песни из Кладича. Даже Кромису положение вещей представлялось чуть менее мрачным. Что же касается птицы, то никаких перемен в ее настроении не замечалось.

Двери гостиницы были широко распахнуты, выплескивая в тихую синеву вечерних сумерек потоки желтого света и оглушительный шум. Двое постояльцев поспешно вышли наружу и зашагали прочь, украдкой оглядываясь. Крики тонули в грохоте ломающейся мебели. Биркин Гриф прекратил петь, подтянулся и притих. На его лице, украшенном двойным подбородком, заиграла легкая самоуглубленная улыбка.

— А это, — сообщил он, — называется «пьяная драка».

И прибавил шагу. Его поступь вдруг стала твердой и уверенной.

Он уже пересек половину площади, прежде чем Кромис догнал его. Вскоре оба стояли в лужах света перед открытой дверью. Зрелище оказалось поистине достойным.

В ближнем конце длинного зала, позади перевернутых столов на козлах, сбились в кучу несколько постояльцев — судя по виду, не слишком состоятельных. К ним жались двое мальчиков-прислужников. Вся компания испуганно топталась среди опилок, черепков и остатков пищи. Владелец гостиницы, пухлый, раскрасневшийся, потный, высунул голову в люк, через который подают пищу, мерно стучал по прилавку тяжелой металлической кружкой и бранился на чем свет стоит. Его слова предназначались тем, кто стоял в центре комнаты, возле большого каменного очага.

Кажется, их было семеро. Пятеро — кряжистые бородачи с жесткими, как проволока, темными волосами, судя по бурым кожаным штанам и плащам — «металлоискатели», что роются в пустыне в поисках древних машин… Девочка-служанка в голубой домашней рубашке, которую то ли оттолкнули, то ли отшвырнули к выступу в кладке для дымохода, прикрывала ладонью губы, ее грязное личико перекосилось от страха. Седьмым был старик в дублете из рубчатого красновато-коричневого бархата на подкладке.

Металлоискатели размахивали мечами, а старец, чьи усы и бакенбарды слиплись от вина, к тому же грозно сжимал в руке отбитое горлышко бутылки. Он рычал, а остальные пытались взять его в кольцо.

— Теомерис Глин!!! — взревел Гриф.

Металлоискатели прекратили наступление и обернулись, с опаской глядя на пришельца. Хозяин гостиницы смолк и выпучил глаза.

— Ты, тупой старый козел! Ты должен был провести остаток лет в тихих размышлениях, а не препираться с грязными девочками…

Теомерис Глин выглядел немного смущенным.

— А, привет, — произнес он. Его серые глаза лукаво поблескивали, крючковатый нос был испещрен красными прожилками.

— Я пытаюсь догнать армию, — пробормотал он, словно оправдываясь. — Я отстал.

Потом его густые белые брови взлетели вверх и почти исчезли в спутанной копне волос.

— Кхе, кхе… Не желаешь присоединиться и придавить пару вошек — а, Гриф? Раз уж ты здесь.

Он закудахтал и совершенно неожиданно ткнул ближайшего противника «розочкой». Кто-то со свистом выдохнул, под ногами зашуршали опилки. Глин был стар, но все еще быстр и ловок, как змея. Яркое кровавое пятно показало, куда на самом деле был нанесен удар — не бутылкой, а мечом. «Металлоискатель» выругался и попятился.

Его приятели снова пошли в атаку.

Выхватив меч, Гриф неуклюже бросился вперед, через комнату, чтобы опередить их. Кромис остался на месте. Что делать с ягнятником? Птица пристально глядела на него глазками-бусинками.

— В целях безопасности, — произнесла она, — я предлагаю немедленно уезжать отсюда. Неблагоразумно рисковать собой в незначительном бою. Вы нужны Целлару.

Птица сорвалась у него с руки и, громко хлопая огромными серыми крыльями, с криком понеслась по залу, словно посланец из преисподней. Потрясенный, Кромис увидел, как трехдюймовые когти ягнятника оставляют кровавые борозды на чьем-то побелевшем от ужаса лице. Раздался крик боли. Для владельца гостиницы это оказалось уже слишком: когда птица набросилась на свою жертву, толстяк, стеная, захлопнул люк и предпочел спасаться бегством.

Кромис выхватил меч и огляделся. Он увидел Грифа, который рубил направо и налево, но времени любоваться этим зрелищем не оставалось. Прямо на него падало тусклое зазубренное лезвие меча: кто-то вознамерился раскроить незваному гостю череп.

Кромис увернулся в последний момент, присел и обеими руками ткнул нападавшего клинком в пах. С истошным криком тот выронил оружие и упал навзничь, зажимая ладонями рану. Кромис перепрыгнул через его корчащееся тело — еще один крепыш в кожаном плаще, воя, атаковал его сзади, — сделал кувырок в воздухе, которому позавидовал бы акробат, и откатился в сторону. В комнате уже было невозможно что-либо разобрать, кроме воплей, звуков ударов и хлопания гигантских крыльев.

Нет, кое-что разглядеть все-таки удавалось. Теомерис Глин пытался ткнуть своего противника головой в камин. Похоже, в старости у людей действительно портится характер. Один из металлоискателей с залитым кровью лицом и безуспешно отбивался от клекочущего ягнятника. Гриф, который уже поверг одного из своих врагов, пытался отогнать птицу от несчастного и, похоже, вошел во вкус.

Кромис легко ушел от очередного удара.

— Прекратите! — выпалил он, задыхаясь. — Уйдете целыми…

Противник сплюнул, и меч без имени зазвенел, столкнувшись с его клинком.

— Я т-тя щас проткну! — прошипел он.

Кромис дал лезвию соскользнуть вниз, и рукоятки сцепились. Его свободная рука незаметно метнулась под плащ. Как бы ненароком позволив противнику «продавить» свой клинок, метвен упал вперед. На мгновение их тела соприкоснулись. Бесплотный клинок баана вошел в сердце человека в кожаной одежде, и Кромис выпустил убитого.

Кромис освободил клинок. Суставы были изрезаны и разбиты. Он рассеянно слизывал кровь, не сводя глаз со стального медальона, который поблескивал на груди мертвеца.

Чья-то рука легла ему на плечо.

— Между прочим, довольно грязная уловка, — заметил Гриф. Его улыбка была напряженной и фальшивой. — Сделай одолжение, научи меня таким штукам.

— Ты слишком тяжело двигаешься. Давай я лучше научу тебя петь. Кстати, взгляни: весьма занятно.

Он поддел медальон кончиком меча, и стальная пластинка ярко сверкнула. Это была монета, но таких монет в Вирикониуме не чеканили — монет с гербом Кэнны Мойдарт, головой волка на фоне трех башен.

— Она уже готовится занять трон, — вздохнул Кромис. — Это северяне. Выезжаем с первыми лучами солнца. Боюсь, мы прибудем слишком поздно.

Едва он произнес это, позади раздались крики. Похоже, веселье продолжалось.


Теомерис Глин из Квошмоста, участник многих боевых походов, боролся у камина со служанкой. Ее синий корсаж сбился, но она уже успела оставить на левой щеке старого воина четыре аккуратных отметины и колотила его грязными кулачками, точно била в барабан.

— Человек, который идет воевать за свою королеву и может не вернуться, заслуживает немного ласки! — возмущенно кричал старик. — Что за свинство!

Хозяин гостиницы стоял у него за спиной, скрестив на груди жирные руки, и тщетно взывал к костлявым плечам метвена, требуя платы за причиненный ущерб.

Биркин Гриф захрипел и издал сдавленный смешок. Кромиса хватило лишь на слабую улыбку, которая получилась насмешливой и утомленной. Последнее открытие слишком его встревожило.

— Оттащи этого старого дурня от девчонки, Гриф. Мы берем его с собой. По крайней мере, он снова увидит сражение — оно того стоит.

Позже, когда они выходили из ворот Дуириниша — старый Глин, пьяно шатаясь, замыкал шествие, — Гриф сказал:

— Значит, она уже готовится сесть на престол? Да, ее вера безгранична. И скажи на милость: чем ей могут помешать поэт, старый развратник да полсотня головорезов?

4

На следующее утро, в слабом сиянии рассвета, Гриф и его спутники оставили позади темные, настороженные стены Каменного города и двинулись на север. Речной туман поднимался, понемногу тая на солнце среди стройных шпилей и колонн. Дуириниш притих, но слышно было, как топают стражники на высоких зубчатых стенах. Цапля взгромоздилась на гнилую колоду, чтобы посмотреть, как маленький отряд переходит вброд северную излучину Минфолина. Если даже птица нашла это зрелище занятным, то ничем это не показала, просто качнулась и грузно взлетела, хлопая крыльями. Из-под копыт неспешно бредущих лошадей летели белые брызги.

Люди Грифа сменили тряпье на самодельные доспехи. В полутьме поблескивали кольчуги, кое-кто облачился в странного вида латы. Но больше всего было кожаных курток, проклепанных стальными пластинами. Хмурые вояки с грубыми руками, обветренными лицами и холодными пустыми глазами… Их слова звучали резко, их смех не обещал ничего доброго, но ни один не забывал чистить и приводить в порядок оружие, а под лоснящимися шкурами лошадей играли крепкие мышцы.

Биркин Гриф ехал впереди, его лицо кривила горделивая насмешливая ухмылка.

Он втиснул свои телеса в кольчугу, покрытую кобальтовым лаком, а поверх набросил плащ-табард из ядовито-желтого шелка — под цвет попоны его кобылы. Свою крестьянскую шляпу он где-то потерял, и легкий ветерок играл гривой его светлых волос. На боку здоровяка висел большой палаш с оправленной серебром рукояткой, а в ножнах, притороченных к луке седла, покачивался длинный топор — на тот случай, если придется сражаться пешим. Чалая кобыла выгнула мощную шею и потряхивала крупной красивой головой. Ее уздечку из мягкой красной кожи украшала тончайшая медная филигрань.

Кромису, который ехал рядом на понуром вороном мерине, сутулясь от холода и кутаясь в свой черный плащ, похожий на вороньи крылья, казалось, что Гриф и его лошадь едут прямо в рассвет, навстречу неверному сиянию утра, словно бросая вызов восходящему солнцу. На миг они показались ему гордыми и неукротимыми, а судьба, навстречу которой они ехали — прекрасной, загадочной и непредсказуемой. Но лишь на миг. Миг прошел, и мрачное настроение вернулось.

Слева от Биркина Грифа опасно покачивался на неказистой вьючной лошадке Теомерис Глин. Кроме окованной сталью кожаной шапки, никаких доспехов у него не было. Старик ворчал, жалуясь на холод, ранний подъем и каменные сердца горожанок. Люди Грифа мерно тянули «Панихиду мертвому фрахту». Никто уже не помнил, о чем на самом деле эта песня, что родилась в Устье реки.

Подними их высоко, опусти их глубоко…

Ох, опускай…

Ветер горе напоет — непогода держит флот

Ох, опускай,

Опусти их глубоко…

Ветер злой, усталый флот…

Ох, опускай!..

Их пение действовало на Кромиса усыпляюще. Он погрузился в мысли о смерти и грабежах. Бесцветные, прозрачные картины разрушенного Вирикониума преследовали его с упорством призраков. Лицо Метвет Ниан стояло перед ним, исполненное глубокой, неизъяснимой скорби. Он не сможет вернуться к ней. Металлическая птица Целлара будет парить над ним, описывая круги, куда бы он ни поехал — знак беды, имени которой он не знал.

Словно одурманеный каким-то снадобьем, он совсем перестал замечать, что происходит вокруг. Но тут Гриф натянул поводья, заставив кобылу сбавить шаг, и велел устроить привал.

— Скажем «до свидания» Старому Северному тракту, — объявил он. — Наш путь — прямой и нелегкий.

Дорога резко поворачивала на запад и терялась за черным горным кряжем, границе Нижнего Лидейла. Отсюда начинался путь к побережью, отсюда же отправлялись в долгое путешествие на Север.

А среди папоротника-орляка и жесткой травы, прямо через устье долины, протянулась узкая тропка. В полусотне ярдов от дороги вереск пропадал, и начиналась бурая трясина, затянутая переливчатыми пленками фиолетового и маслянисто-желтого цвета. Среди них поднимались странной формы деревья. Река петляла между ними, ленивая и широкая, по берегам торчали густые заросли ярко-охристого тростника. Северный ветер нес горький металлический запах.

Квасцовая Топь, — пробормотал Гриф, указывая на тростник. — Даже зимой тут цвета совершенно дикие. А летом вообще можно свихнуться. Птички тут тоже довольно занятные… впрочем, и другие летучие твари тоже.

— Кое-кому это место может показаться прекрасным, — отозвался Кромис. Прежде всего он имел в виду себя.

Теомерис Глин чихнул и сморщил свой клювообразный нос.

— Вонь какая, — проговорил он. — Надеюсь, мне не придется туда идти. Я старый человек и заслуживаю лучшего.

Гриф ухмыльнулся.

— Мы еще только на подъезде, сивая борода. Погоди, вот заберемся поглубже в заросли…

В долине, где пропадал папоротник, виднелись сточные канавы — их прорыли, чтобы стада из Нижнего Лидейла не забредали в топь. Канавы были глубокими, с отвесными стенками, до краев полны стоячей воды, затянутой разноцветной пенистой пленкой. Всадники переехали на другой берег по деревянному мосту со шлюзами. Копыта лошадей выбивали гулкую неровную дробь. Над головами всадников парил ягнятник Целлара — черная мошка в блекло-голубой зенице безоблачного неба.


Извилистая тропка бежала в прибрежных зарослях, между железистыми трясинами цвета умбры, белесыми плывунами окисей алюминия и магния, между выгребными ямами, голубыми от купороса и розовато-лиловыми от перманганата, питающими медленные, холодные потоки, окаймленные серебряным тростником и высоким черным лисохвостом. Кривые стволы деревьев покрывала гладкая кора, желтовато-охристая или полыхающая оранжевым. Сквозь их плотную листву тусклыми разноцветными пятнами пробивался свет. У корней, подобно инопланетным грибам, росли огромные друзы многогранных прозрачных кристаллов. Угольно-серые лягушки провожали изумрудными глазами всадников, гуськом пробирающихся между крошечными водоемами, и квакали — правда, этот звук больше напоминал карканье ворон. Под сальной поверхностью воды медленно, изящно изгибаясь, скользили неизвестные рептилии. Стрекозы, чьи слюдяные крылья в размахе достигали фута, а то и больше, с жужжанием кружили над осокой. Их длинные верткие тела блестели яркой зеленью и ультрамарином. Они на лету хватали добычу — скулящих, почти невидимых глазу комаров, суетливых мотыльков, голубых, как апрельское небо, и вишнево-красных — и со звучным хрустом пожирали.

И над всем висело тяжелое, гнетущее зловоние разлагающегося металла. Через час Кромису начало казаться, что язык и небо покрывает горький едкий налет. Говорить стало трудно. Лошадь брела, спотыкаясь и скользя, Кромис изумленно смотрел по сторонам, и строчки проносились у него в голове, подобно стремительным драгоценным стрекозам над темными потоками умирающего времени.

Гриф безжалостно подгонял своих людей. Он хотел пересечь болото за три дня, но лошади не разделяли его стремления. Возможно, их пугали лазурные потоки и розовое небо, похожее на хрупкую живую ткань. Некоторые вообще отказывались двигаться с места, упирались всеми четырьмя ногами, дрожали, и их приходилось вести в поводу. Выкатив побелевшие глаза, они смотрели на своих хозяев, которые спешивались и отчаянно бранились, до отворотов сапог проваливаясь в грязь, выпускающую огромные пузыри едкого газа.

Когда около полудня отряд ненадолго вышел из чащи, Кромис заметил, что небо затянуло быстрыми, изорванными ветром серыми облаками. И что, несмотря на буйство красок, на Квасцовой Топи холодно.


На третий день, к вечеру, отряд достиг мелкого озерца под названием Стоячий Кобальт в северной оконечности болот. На плывунах люди Грифа потеряли двух человек и лошадь. Еще один их соратник умер в мучениях, напившись из водоема — казалось бы, чистого. Конечности у бедняги раздулись и стали серебристо-серыми. Остальные устали и были по уши в грязи, но довольны: им удавалось держать темп.

Они разбили лагерь на вполне сухой поляне, ближайшей к озерцу, которое окружал ореол заболоченной почвы. Вдалеке лежали, принимая грязевые ванны, молодые олени с ярко-желтыми полосками на боках, а на плавучих островках из спутанной растительности, распушив перья цвета электрик, токовали водяные птицы. Солнце клонилось к закату, и мир застыл, но в его траурном сиянии гладь Стоячего Кобальта словно ожила. По ней протянулись извилистые ленты в милю длиной, одни красные, как кошениль, другие густо-синие.


Кромис проснулся незадолго до рассвета и понял, что окоченел. Тусклое тревожное сияние неуловимо переменчивого цвета заливало озерцо и его окрестности. Причиной тому был довольно странный состав воды, которая испускала слабый свет. Теней не было. По краям поляны смутно темнели деревья, насквозь пропитанные влагой.

Обнаружив, что уже не сможет уснуть, Кромис подвинулся ближе к умирающим головешкам костра. Он лежал, завернувшись в плащ и одеяло, но никак не мог успокоиться. Сплетя пальцы под затылком, он смотрел на тусклые Звезды-имена.

Вокруг серыми валунами горбились силуэты спящих людей. Позади вяло топтались лошади. Ночная стрекоза с огромными глазами, похожими на обсидиановые глобусы, с жужжанием пронеслась над заводью и схватила добычу. Очарованный, Кромис некоторое время наблюдал за ней. Он слышал хриплое дыхание Теомериса Глина и глухой плеск воды, сочащейся сквозь заросли тростника. Гриф выставил дозорных, и те медленно и сонно бродили по краю поляны, время от времени пропадая из поля зрения Кромиса. Они грели дыханием сложенные чашечкой руки, их сапоги с мягким чавканьем погружались во влажную почву.

Кромис закрыл глаза и мрачно спросил себя, выберутся ли они за пределы болота к завтрашнему вечеру. Потом стал обдумывать различные стратегии, которые могут оказаться полезными, когда придется столкнуться с воинством Мойдарт. Он думал о Метвет Ниан, какой видел ее в последний раз, в комнате с пятью ложными окнами с видом на места, каких не найти нигде в королевстве.

Он как раз вспоминал прекрасные, твердо сжатые губы королевы, когда позади кто-то вздохнул.

Что бы ни нарушило тишину, оно находилось неблизко, да и сам звук не разбудил бы спящего человека, но в нем слышалось какое-то напряжение, даже настойчивость.

Переждав миг первого испуга и стараясь не шуметь, тегиус-Кромис нащупал рукоятку безымянного меча. Потом осторожно перекатился на живот. Сейчас следовало совершать как можно меньше движений, а дышать тихо и только ртом. Этот маневр позволил понять, что происходит в той части поляны, которая до сих пор оставалась вне поля его зрения.

По-прежнему неподвижный, как камень, Кромис пристально вглядывался в темноту. Разглядеть удалось немного — лишь смутные очертания переплетенных стволов деревьев. В одном месте было чуть темнее: там начиналась просека. Но ничего угрожающего. Лошади казались плоскими фигурками, вырезанными из тьмы, и мерно выдыхали белый туман. То одна, то другая настороженно поводила ушами.

Потом Кромис сообразил, что часовых не видно и не слышно.

Он осторожно выпутался из одеял и на несколько дюймов вытащил меч из ножен. Какое-то смутное чувство побудило его низко пригнуться, пересекая поляну, и несколько раз свернуть, словно за ним следили стрелки или воины, вооруженные энергоклинками. Кромис кожей чувствовал угрозу, хотя не заметил никаких признаков опасности… пока не наткнулся на труп часового.

Тело лежало между двумя деревьями в неловкой позе — скрюченное, уже успевшее немного погрузиться во влажную почву. При более внимательном осмотре Кромис обнаружил, что человек даже не успел вытащить оружие. Он не заметил следов крови, руки и ноги были целы.

Опустившись на колени, тегиус-Кромис обхватил ладонью холодный, щетинистый подбородок, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и повернул голову мертвеца, чтобы проверить, не сломана ли шея. Нет, шея цела. Может быть, ему проломили череп? Кромис неохотно запустил пальцы в волосы часового… Дыхание с шипением вырвалось сквозь стиснутые зубы, и он подскочил, точно на пружинах.

Верхняя часть черепа ровно срезана на дюйм выше ушей.

Кромис вытер пальцы пучком губчатой травы и сглотнул желчь. Гнев и ужас били через край, по спине пробегала дрожь. Вокруг царила тишина, лишь вдалеке сонно жужжала стрекоза. Земля вокруг трупа была изрыта и истоптана. Цепочка крупных бесформенных вмятин тянулась прочь с поляны, уводя куда-то на юг. Что могло их оставить?

Он не знал. Он просто пошел по следу.

Ему даже не пришло в голову поднять тревогу. Он хотел отомстить за человека и его жалкую, тихую смерть в грязи — дело чести.

По мере удаления от Стоячего Кобальта свечение тускнело, но способность видеть в темноте никогда не подводила Кромиса. Он продолжал быстро идти по следу. Что бы тут ни прошло, оно свернуло с тропки там, где деревья чуть подсвечивались глыбами светло-голубых люминесцентных кристаллов. Омытый их неверным сиянием, тегиус-Кромис остановился и прислушался. Плеск воды, и ничего больше. Он оказался в полном одиночестве. Земля чавкала под ногами; деревья поражали немыслимой формой — казалось, их ветви свело судорогой.

Слева звучно хрустнул сучок.

Он развернулся и бросился в подлесок, размахивая мечом. Ветки хватали его за руки и за ноги, ноги тонули в перегное, невидимые зверьки разбегались в разные стороны. Наконец Кромис остановился на крошечной прогалинке возле зловонного озерца, тяжело переводя дух. Как тихо… Минуту спустя он убедился, что потерял тропку. Хуже того: он обнаружил себя и потерял преимущество, которое имел, двигаясь бесшумно в темноте. По коже пробежал холодок.

Его спасли только навыки, наработанные годами и вошедшие в плоть и кровь. За спиной послышалось злобное шипение. Ноги сами подогнулись, и холодное зеленое лезвие рассекло воздух у него над головой. Припав на одно колено, метвен развернулся, его меч описал полукруг. Удар должен был оставить противника безногим калекой. Но лезвие не встретило сопротивления, и Кромис отскочил назад.

Перед ним темнело что-то огромное, черное, похожее на сгусток тьмы высотой семь-восемь футов. Толстые конечности казались неуклюжими, голова напоминала тупое яйцо, на нем полыхали три желтых точки, расположенные треугольником. Существо снова зашипело. В его текучих движениях чувствовалась сдержанная мощь. Оно шагнуло вперед, оставив еще пару странных, бесформенных следов. В этом таилась какая-то холодная, спокойная и совершенно нечеловеческая рассудительность.

Огромный баан, перед которым нечего делать с обычной сталью, описал вторую дугу. Кромис отскочил, и что-то рассекло кольчугу у него на груди, как ноготь рассекает лепешку холодного жира. Рана оказалась неглубокой, но по коже потекла горячая струйка крови. Несмотря на размеры, тварь двигалась с неумолимой быстротой. Кромис попятился, уходя от атаки, и нанес удар сверху вниз, туда, где голова твари уходила в плечи, но существо увернулось. Противники снова оказались лицом к лицу. Кромис провел нехитрое сравнение и понял, что уступает врагу в скорости.

Это даже нельзя было назвать схваткой. В темноте, возле зловонного пруда, где они оказались, баан и сталь исполняли смертельный огненный танец. Кромису оставалось только уворачиваться и уповать на то, что противник оплошает. Однако похожее на тень существо двигалось все так же стремительно. Бой не утомлял его, мало-помалу оно теснило противника к кромке воды. Перед глазами у Кромиса стоял туман, тело покрыто множеством порезов, кольчужная рубашка чудом держалась на ремнях.

Его пятка коснулась воды, и на миг он позволил баану поймать лезвие клинка. Сноп искр — и кончик безымянного меча отлетел в сторону. О колющих ударах можно было забыть. Страх наползал, сковывая движение. Гигант нависал над ним, подпрыгивая, точно машина. Бледные круглые глаза — если это были глаза — светились, не выражая ничего.

И вдруг… Вот оно, спасение.

Правая рука Кромиса скользнула за пазуху и нащупала рукоятку маленького баана, от которого погибла его сестра. Стиснув оружие покрепче, словно зажимая рану, он пропустил контратаку. Да, именно так. Теперь вся надежда на хитрость — надежда почти призрачная. Но гигант уже заметил, что его противник раскрылся. Он замахнулся, нанес удар сверху вниз… и в этот миг баан Кромиса выпустил энергоклинок.

Клинки столкнулись, вспышка ослепила Кромиса. Его отбросило в пруд. На миг мастер с головой ушел под воду, рука занемела. Гигант топтался на берегу, шатаясь, как пьяный, и яростно шипя: он понял, что теперь его оружие мертво и бесполезно.

Кромис снова вынырнул. Рука превратилась в сгусток нечеловеческой боли. Сплевывая и отрыгивая воду, он снова бросился в атаку… и обнаружил, что последний удар расщепил его клинок от кончика до рукоятки. Яростно выругавшись, Кромис отшвырнул изуродованный меч. Однако тварь уже развернулась и неуклюже бежала прочь, за деревья, пересекая мелкие водоемчики и взметая фонтаны брызг.

Ее смертоносная самоуверенность исчезла, от прежней красоты движений не осталось и следа. Она потерпела поражение. Но тегиус-Кромис бросился на изрытую землю и заплакал от боли и обиды.

Рядом послышался хриплый крик. Ягнятник Целлара, сбивая листву серыми крыльями, кружил над поляной, точно вестник Зла, потом шарахнулся в сторону. Кромис почувствовал, что его поднимают на ноги.

— Гриф, — пробормотал он. — Я сломал клинок… Это был не человек. Я смог достать его только с помощью уловки, которую мне показал Гробец. Здесь поработали древние… Мойдарт разбудила кое-что такое, с чем нам не справиться. Еще немного — и оно бы меня прикончило.

Новый страх ледяным крошевом проник в его костный мозг. Кромис отчаянно стиснул левый кулак.

— Гриф, я не мог убить его! Я потерял Десятое Кольцо…

И, полный отчаяния, провалился в темноту.

* * *

Рассвет, желтый с черным, разломил небо над Стоячим Кобальтом и повис, точно знамение, там, где над темной гладкой водой еще клубились последние завитки вечернего тумана. Среди островков и зарослей тростника кудахтали водяные курочки. Смутно ощущая приближение зимы, они собирались на больших разноцветных бревнах, медленно плавающих по поверхности озера. Унылый призыв к переселению уже в полную силу звучал в десятках тысячах маленьких черепов и будил в них тоскливое эхо.

— Погода в этом году будет убийственная, — пробормотал тегиус-Кромис, ежась у костра и глядя на шумные стайки. Его меч лежал рядом — все три куска, обрывки кольчуги громко брякали при каждом движении. Помощники Грифа обработали все его раны и ушибы, но с тем, что творилось у него в голове, ничего поделать не могли. Его трясло. Близится зима? Нет, это не зима: это сами северные земли сдвинулись с места и идут на Вирикониум, и волки с горящими злобой глазами рыщут в поисках добычи…

Он дремал недолго и скоро проснулся. Во рту все еще стоял горький вкус поражения. Люди Грифа по двое и по трое возвращались с поляны, где Кромис сражался с гигантской тварью. По их словам, Десятое Кольцо Нипа исчезло без следа — то ли его втоптали в рыхлую грязь, то ли оно утонуло в зловонном пруду. Металлическая птица вернулась, потеряв свою жертву среди прибрежных чащ. Теперь Кромис сидел рядом с Теомерисом Глином, который посреди всего этого хаоса храпел, как пьяный.

— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу. С кем не бывает…

Старик выковыривал крошки пищи из бороды. Другой рукой он держал над огнем ломтик мяса, надетый на кончик ножа.

— На ошибках учатся, — он захихикал и покачал головой, словно вспоминая все поражения, которые он успел пережить за свои годы. — Однако, странно все это…

— Знаешь, как говорят к югу от Пастельного Города? «тегиус-Кромис со своим безымянным мечом не может убить только то, что уже убито». Странно… Хочешь жареной свининки?

Кромис хмуро засмеялся.

— Плохой из тебя утешитель. Старик, бормочущий проповедь над куском мяса… Что мы будем делать без знака королевы? Что мы сможем сделать?

Биркин Гриф подошел и стал греть руки над огнем. Потом, точно жирная ищейка, понюхал жареное мясо и осторожно втиснул свой объемистый зад между стариком и Кромисом.

— Только то, что мы могли бы сделать, если бы эта вещица у нас сохранилась, — ответил он. — Выдумал себе грозный рок и с ума сходишь. Что очевидно, то очам видно, и никому доказывать не нужно. К тому же особых неприятностей пока не ожидается.

— Но командовать армией… — беспомощно начал Кромис.

Гриф с равнодушным видом принялся счищать грязь с сапог.

— Я видел, как ты командовал армией, поэт. Кажется, ты справлялся собственными силами, без всяких волшебных безделушек.

— Что правда, то правда, — рассудительно поддакнул старый Глин и выплюнул мелкий хрящик. — Эх, славно мы веселились в прежние дни. Да хватит тебе биться со своими башмаками, Гриф. Вещь дорогая — так сунь их в торбу и не мочи почем зря. Вот что до меня, то я ничем никогда не командовал, кроме шлюхиной задницы.

Гриф обнял Кромиса и мягко похлопал по плечу:

— Ладно, Квочка, это не твоя ошибка.

Кромис пожал плечами. Ему от этого было не легче.

— Дозорного похоронили? — спросил он, надеясь сменить тему разговора.

Улыбка Грифа исчезла, и он кивнул.

— Похоронили. И нашли еще один кусочек головоломки. Видел, как ему макушку срезали? Просто прелесть. Я решил посмотреть как следует и увидел… — он выдержал паузу, ткнул в огонь носком сапога и проследил, как во все стороны летят искры. — Мы похоронили только часть человека, Кромис. Остальное ушло с той тварью, которую ты прогнал. Мозги у него украли, вот что.

Стало очень тихо. С разноцветных деревьев падали капли воды. Потом шумно зачавкал Теомерис Глин. Кромис вытащил обломки меча и начал играть ими, чтобы отогнать отвратительные образы, которые стояли у него перед глазами: мертвое тело, проваливающееся в грязь, и полужидкая кашица по краям раны.

— Мойдарт разбудила что-то, связанное со Старой Наукой. Жаль парня. Думаю, каждый из нас мог оказаться… — он сложил обломки безымянного меча в ножны, один за другим. — Мы все покойники, Гриф.

Он встал и почувствовал, что мышцы все еще болят с ночи.

— Я пошел седлать лошадь. Будет лучше, если мы поедем побыстрее.

Металлический ягнятник, взгромоздившийся на бледно-бирюзовую ветку, которая прогнулась под его тяжестью, молча следил за ним.

— Уверен, что не хочешь свинины? — снова спросил Теомерис Глин.


Северной границы Топи отряду удалось достичь без новых потерь. На четвертый день, около полудня, пестрая листва стала редкой, и сквозь нее мелькало небо — пасмурное, но вполне привычного цвета. Земля стала не такой зыбкой, и отряд прибавил ходу. Широкие, ровные дорожки делали Топь похожей на лоскутное одеяло. По мере продвижения на север ржавая охра понемногу вытесняла все остальные цвета. Холодный ветер развевал плащи, теребил дырявую кольчугу тегиуса-Кромиса. Попоны лошадей потемнели под мелким моросящим дождем.

Потом путь отряду преградили песчаные равнины, длинной плавной кривой протянувшиеся с востока на запад вдоль границы Великой Бурой пустоши. Ровные ряды серовато-бурых дюн напоминали линию обороны. Ветер и дожди искромсали их своими гигантскими ножами, оставив глубокие шрамы оврагов, канав и балок.

— Повезло нам: зима на носу, — проворчал Биркин Гриф, поворачиваясь в седле. Отряд следовал за ним длинной колонной по одному — вверх и вверх по расселине с пологими склонами, прорытой черным ледяным потоком. Справа и слева вставали безжизненные стены влажного красновато-коричневого лесса. — Ветры сильнее, зато они несут больше влаги, и все это оседает на почве. Пустошь — это пустошь, а не пустыня.

Кромис тупо кивнул. В Нижнем Лидейле еще царила осень, но здесь в это с трудом верилось. Он устремил взгляд на узкую полосу неба над устьем ущелья, словно мог увидеть Бальмакару, где смерть года казалась более счастливой.

— …Ну, понимаешь, немного меньше шансов попасть под оползень… и нет этих туч пыли. Летом тут просто дышать нечем, даже на границе.

Кромис перевел взгляд с неприветливого неба на всадников, которые ехали следом. Их тусклые силуэты почти затерялись в пелене дождя: съежившиеся молчаливые люди на усталых лошадях.

Выбравшись из оврага, отряд остановился, как по команде, а потом разом рассыпался по гребню дюны. Каждому хотелось побыть наедине с этой мрачной безжизненной пустошью и самим собой.

Пустошь тянулась на север бесконечной чередой мертвых волн цвета умбры и охры. Сеть ручьев и речушек с высокими отвесными берегами напоминала причудливые бессмысленные иероглифы. Вдалеке торчали искореженные металлические фермы, их пальцы, словно изъеденные проказой, с осуждением указывали куда-то в пустой воздух, словно Пустошь догадалась, что стало источником ее тысячелетней боли. Молодцы Грифа переговаривались вполголоса: по их словам, если прищуриться, можно разглядеть, как движутся дюны — медленно, но верно.

Но тегиус-Кромис повернул лошадь, чтобы не глядеть на истерзанную землю, и устремил взгляд туда, откуда они только что пришли, в лиловый туман над болотами. Он не мог забыть гигантскую тварь с бааном, и его тревога не утихала.

5

— Да не уподобимся мы Полдню, — произнес Гриф. — Загубили со своей наукой такое место… Теперь здесь никто не живет, кроме варанов. И сами погибли, потому что вытянули из земли все, что можно и нельзя. Вот корень всех зол. Например, мы добываем металл, которым они когда-то пользовались, потому что в земле не осталось руды. Они забрали все и не оставили нам выбора. Так что мы просто обязаны развиваться в другом направлении.

— «Угаснут Звезды-имена…» — нараспев процитировал Кромис, разглядывая обломки своего меча. Сумерки натянули над пустошами бурый полог, усиливая специфическую неопределенность пейзажа дюны. Холодало. Пока что ящерицы не попадались — лишь медленное, смутное движение среди дюн указывало на их присутствие.

— Такие — точно угаснут, — холодно откликнулся Гриф.

Они разбили лагерь среди руин одинокого строения — огромного, без крыши, с крайне запутанной планировкой и возведенного неизвестно для чего. Хотя девять десятых постройки давно разрушилась и ушла в отравленную землю, ее остатки вздымались в сумерках на высоту пятидесяти, а то и шестидесяти футов. Слабый ветер, долетая с пустошей, жалобно плакал над стенами, уходящими в темноту. Среди дюн блуждал поток, источающий кислую вонь — полузасыпанный камнями, истертых и источенных Временем.

С подветренной стороны, под защитой разрушенной капитальной стены, уже горели два-три костра. Люди Грифа старались не шуметь. Словно заразившись безмолвием от Пустоши, они молча расседлывали лошадей, а караульные старались держаться на виду.

— Что тут может случиться? — проворчал Теомерис Глин. — Мойдарт, Послеполуденные культуры… Все это разные имена Времени. Вы живете сиюминутными чувствами, вам не хватает чувства перспективы. Вот доживете до моих лет…

— …И станем докучливыми занудами и будем корчить из себя идиотов перед грязными девками из Дуириниша, — отозвался Гриф. — Эх, то-то будет славное времечко.

— Ну, тебе-то это не грозит, Биркин Гриф, — мрачно буркнул старик.

После сражения Кромиса на Квасцовой Топи металлический стервятник Целлара почти все время проводил в воздухе, медленно описывая широкие круги над Пустошью. Если он что и заметил с высоты, то никому об этом не сообщал. Сейчас птица приземлилась у костра, на границе света и тени.

— Постиндустриальное потрясение, пережитое так называемыми Послеполуденнными культурами, имело место только в этих широтах, — монотонно вещала она. — Однако по некоторым сведениям, на западе существует континент, который пострадал в той же степени, что и Великая Бурая пустошь. В некотором смысле этот человек прав. Мы почти исчерпали отведенное нам Время.

Ягнятник очень четко выговаривал слова, от его пронзительного голоса ночь как будто становилась холоднее.

Птица смолкла. В тишине состарился ветер, умирающее солнце закатилось, словно было частью модели планетной системы с часовым механизмом. Биркин Гриф неловко рассмеялся, и ему слабым эхом ответили несколько человек.

— Вот заржавеешь, птичка, и все для тебя кончится. Болтаешь, болтаешь, а доказать ничего не можешь. Если мы живем в конце Времени, чем ты это подтвердишь? Может, просто завидуешь нам, а? Ты же никогда ничего не чувствовала. Ты просто не представляешь, каково это — нутром чуять, что ты обречен. Или ты трещишь, как попугай, и все-таки умираешь в надежде?

Птица заковыляла вперед, пламя костра заиграло на ее сложенных крыльях.

— Этого мне не сообщили, — произнесла она. — Вам этого также не сообщат, если вы не выполните задачу, которая стоит перед вами в этой войне. Опасайтесь Гетейт Чемозит. Отправляйтесь прямо к башне Целлара, которую вы найдете…

Подавленный, полный невыносимо тягостных чувств, Кромис уронил обломки меча и побрел прочь от костра, чтобы достать из седельной сумки свой забавный восточный инструмент. Кусая губы, он прошел мимо часовых, присел на камень и погрузился в мысли о смерти. Гигантские петли отполированной песком балочной фермы торчали перед ним, точно металлические черви, и медленно уходили в песок. Замерли при мысли о путешествии по чужой планете в забытом конце вселенной, подумал он. Или эта мысль настолько захватила их…

Он трепетал, а в голове сами собой складывались строки:

Ржавчина в наших глазах…

Сеть металлических улиц спутала нас

в пустошах севера…

Мы — просто люди, стертые ветром, смытые ливнями…

Ветер запорошил

наши глаза

крошевом белого льда…

Мы — пожиратели металлической стружки,

закаленные пагубными страстями,

познавшие вкус кислот.

Нам не о чем здесь мечтать,

наши грезы — лишь отзвук

скрипа железа, льда и костей…

Ржавчина в наших глазах —

в глазах тех, чьи лица когда-то

были нежны…

«Ржавчина в наших глазах»… — затянул он снова, собираясь прочесть новорожденные строфы, — это был кант в герванианском стиле. Но тут со стороны лагеря донеслись вопли, и стихи спугнутой стаей умчались прочь. Через миг тегиус-Кромис был на ногах.

Он увидел, как металлическая птица взмыла в воздух, заливая дюны светом, точно пороховая ракета, ее крылья с шумом рассекали воздух. Люди носились по стоянке, по древним стенам метались черные тени. Кромис беспомощно потянулся к пустым ножнам, а потом бросился на крик. Сквозь беспорядочный шум голосов он внезапно услышал, как Гриф орет:

— Оставьте ее в покое! Вы, глупые свиньи, оставьте ее в покое!

Захваченный образами иного мира, Кромис в первый момент не узнал темную, колышущуюся массу, которая беспокойно ворочалась, хрюкая, во мраке мертвого здания. Тепло или свет выманили существо из неприветливых дюн, — но теперь, окруженное вооруженными людьми, оно застыло у огня, завороженное и смущенное. Тощее, грузное тело почти касалось песка, вися между странно сочлененными ногами. Двадцатифутовый обитатель его собственного воображения… Сейчас Кромис был почти разочарован, признав в нем одну из черных рептилий Пустошей, огромную, но совершенно безобидную, хотя легенды Вирикониума приписывали ей способность питаться металлом.

— Здоровенная ящерица, — с угрюмым трепетом пробормотал один из подручных Грифа. — Просто здоровенная ящерица.

Кромис поймал себя на том, что зачарованно любуется плоской, тяжелой головой рептилии, ее выпяченной нижней челюстью и рудиментарным третьим глазом. Он не видел ни шипов, ни колючек, ни причудливого гребня, которыми традиционно снабжают книжных тварей — просто грубая шкура, тусклая и матовая.

— Разойдитесь, — спокойно приказал Гриф.

Мужчины повиновались, но мечи не опустили. Предоставленная самой себе, рептилия решительно подошла к огню. Наконец невероятно красивые отражения пламени заплясали в ее глазах. Так ящерица стояла несколько минут, совершенно неподвижная.

Потом моргнула. Кромис подозревал, что потребности ее вялого метаболизма, разбуженного огнем — каковы бы они ни были, — остались неосуществленными. Грузно, словно выполняя какую-то тяжкую работу, существо двинулось в обратный путь. Оно удалялось, шаркая по песку, и его голова мерно покачивалась из стороны в сторону.

Заметив, что кое-кто собрался ее преследовать, Гриф резко произнес:

— Я сказал: «нет». Оставьте ее в покое. Она никому ничего не сделала.

И сел.

— А вот нам здесь не место, — добавил он.

— Как думаешь, — спросил его Кромис, — что она здесь видела?


Два дня на Пустоши. А кажется, что гораздо дольше…

— Здесь все такое неподвижное, — сообщил Гриф, — что Время растягивается и течет до странности медленно.

— Что за дерьмовая метафизика! Ты просто умираешь со скуки. А я, думаю, уже помер… — старый Теомерис похлопал свою коротконогую кобылку по крупу. — Вот она — кара за мою грешную жизнь. Жаль, мало я ею наслаждался.

В тот день, после полудня, отряд пересек гряду низких конических груд шлака. Рыхлая поверхность цвета сланца не давала двигаться быстро. Лошади спотыкались, осторожно переставляли ноги, и трехсотфутовые груды серых камней под их копытами звенели, как колокол. То и дело случались оползни — небольшие, но доставляющие массу хлопот.

Кромис не принимал никакого участия в непрекращающейся дружеской перепалке, бесплодной, как голый сланец под копытами их лошадей. Куда больше его беспокоило странное поведение ягнятника.

Десять или пятнадцать минут назад птица изменила своей привычке и вместо того, чтобы кружить в высоте, неподвижно зависла в восьми сотнях футов над землей, точно серебряный крест, то скользя по воздуху, то взмывая в тепловых потоках, поднимающихся над шлаком. Насколько мог судить тегиус-Кромис, она выбрала какую-то точку примерно в миле отсюда, точно на пути у отряда.

— Птица что-то увидела, — сказал он Грифу, когда полностью убедился в этом. — И за чем-то наблюдает. Прикажи сделать привал и дай мне меч… Только не лом, который лошади нести не под силу. Пойду узнаю, что там такое.

Это была странная прогулка. С полчаса он пробирался по осыпающимся спиральным тропкам, сопровождаемый только эхом. Пустошь обступала его со всех сторон, словно грозя раздавить.

Мерные удары металла о металл — странные, легкие, торопливые — на миг нарушили скорбное молчание шлаковых холмов. Потом звук потонул в коротком грохоте осыпи. Позже, когда Кромис пустил лошадь вниз по склону холма, последнего в гряде, звон послышался снова. Великая Бурая пустошь лежала впереди, как прежде, и металлическая птица Целлара висела, точно знамение, в пяти сотнях футов над его головой.

А у подножья холма была привязана пара лошадей.

Упряжь пыльной грудой валялась рядом, в нескольких ярдах от коновязи стояла маленькая красная кибитка на четырех колесах — такие часто встречаются к югу от Вирикониума: бродячие ремесленники Мингулэя перевозят в них свои многочисленные семейства и убогие инструменты. Благоухающая теплым югом, она навевала мысли о нежных неряшливых кочевницах с горластыми ребятишками. Огромные колеса с толстыми ободами сияли канареечной краской, по бортам клубились немыслимые завитушки цвета электрик, округлая крыша полыхала сочным пурпуром. Кромис не мог понять, откуда доносился звон — сейчас он смолк, — но из-за кибитки поднималась тонкая, голубовато-серая струйка дыма.

Кто бы ни остановился здесь лагерем, скрыть свое присутствие от его обитателей тегиусу-Кромису не удалось. Его лошадь, перепуганная, неуклюже расставив ноги, скользила вниз по склону, как на салазках. Обломки камней, точно живые, выскакивали у нее из-под копыт. Впрочем, спуск получился достаточно быстрым — оставалось только держаться в седле и покрепче стиснуть рукоятку меча.

До подножия оставалось пять ярдов, когда инерция сыграла с Кромисом злую шутку. Задние копыта лошади заскользили быстрее передних. Она перекувырнулась, всадник вылетел из седла, неловко упал на сухой бесплодный песок и выронил меч. Тысячи пылинок, колких, как иголки, вонзились в глаза. Оглушенный и ослепленный, он попытался подняться, споткнулся… Слезы не давали что-либо разглядеть, но он смутно догадывался, что оказался в крайне невыгодном положении.

— И что раком стоим? — произнес голос — кажется, очень знакомый. — Может, поднимешь все-таки свой ковыряльник, а? Если бы по этому склону спускались десять человек, шума и возни было бы меньше.

Кромис разлепил веки.

Перед ним, сжимая в узловатых, покрытых шрамами руках боевой топор, стоял хрупкий человечек ростом не более четырех футов, с длинными белыми волосами и лукавыми блекло-серыми глазами. Его лицо трудно было назвать уродливым — скорее, оно отличалось той неправильностью, свойственной детским мордашкам. Правда, у детей редко увидишь такие зубы: два ряда бурых обломков делали его широкую ухмылку немного жутковатой. Карлик был одет в толстые кожаные штаны и безрукавку — обычный наряд металлоискателей, а его топор был больше него примерно на фут.

— А… — выдохнул Кромис. — Горбатого могила исправит, а тебя и подавно. Бунтарь-одиночка. Бродяга… Только подними свой топорик, и мой призрак-хранитель… — он указал на ягнятника, который кружил над ними, — вырвет твои несчастные гляделки. И мне будет очень трудно ему помешать.

— Значит, ты признаешь, что я взял тебя в плен? Я сделаю из тебя фарш и скормлю псам, если ты…

И с этими словами Гробец-карлик, ехидный, как все карлики, исполнил вокруг своей жертвы что-то вроде дикарской пляски, кудахча и хихикая, как попугай. Ходили слухи, что когда-то он отсек обе руки одному священнику… и коротышка палец о палец не ударил, чтобы этот слух опровергнуть.

— Знал бы, что это ты, — вздохнул тегиус-Кромис, — привел бы сюда действующую армию, и они заставили бы тебя утихомириться.


Ночь.

Покров — вернее, саван — темноты лежит на кучах шлака, чтобы мертвая земля не нарушала приличий, выставляя напоказ признаки своей смерти. Яркое белое сияние переносного горна затмевает рыжее мерцающее пламя хоровода костров, на которых готовят еду.

Его неистовый жар, точно рассвет в аду, озаряет лицо человечка с Устья реки. И без того похожее на маску, созданную сумасшедшим, он превращается в лик кровожадного демона. Молоток взлетает и падает, нанося смертоносные удары размякшей, разгоряченной стали. Карлик напевает себе под нос — все ту же «Панихиду мертвому фрахту»:

Подними их высоко, опусти их глубоко,

Ох, опускай!

Безымянный меч Кромиса снова цел — то рдеет в печи, то рассыпает искры на наковальне. Каждый удар, каждый слог — словно шаг, приближающий его к судьбе…

После встречи у кибитки Кромис подозвал ягнятника и приказал привести Грифа из лагеря на холмах. При виде карлика здоровяк взревел, как вол. Встреча старых друзей выглядела странно: один хохотал и трубил, а другой с радостными воплями скакал вокруг. Теперь Гриф ел мясо с кровью и покрикивал на своих головорезов, а Гробец и Кромис трудились в кузнице.

— Не лезь под руку! — орал карлик сквозь рев и вздохи мехов. — У меня почти готово!

Он оттопырил большой палец и тронул один из кривых стальных прутов, сверкающих серебром и туго переплетенных между собой. Больше всего это сооружение, лежащее в горниле, напоминало скелет мертвого металлического гиганта. В суставах помещались крошечные двигатели — уменьшенная копия тех, которыми оснащают летающие лодки. Бедра и плечи этого механического создания соединяло множество гибких металлических ремней и хомутиков — очевидно, они предназначались для того, чтобы его конечности работали согласованно. Колосс казался медлительным, но опасным — уродливое творение давно умерших людей, плод их долгой, упорной работы.

— Что это? — спросил Кромис.

— Увидишь, когда дело дойдет до драки. Я откопал ее около месяца назад. У древних голова работала на славу…

Свет единственной страсти засиял в глазах карлика — а может быть, это был просто отблеск горна? Как бы то ни было, Кромис должен был этим удовлетвориться.

Позже четверо метвенов сидели у огня с кувшином дистиллированного вина. Заново откованный меч остывал, горн потух, молодцы Грифа развалились на вонючих одеялах. Одни дремали вполглаза, другие громко храпели.

— Ну, — сообщил Гробец-карлик, — не так уж мы от них и отстали.

Он обнажил в ухмылке скверные зубы.

— Я не бросил бы ни Уотербека, ни его славных мальчиков. Но заполучить самоходный доспех, да еще в таком состоянии…

— Старые дни никогда не вернутся, — посетовал старый Глин. Он быстро достиг той стадии опьянения, когда человек впадает в туповато-ворчливое состояние. — Время на исходе.

Гробец фыркнул.

— И что я с вами опять связался? Один — хвастун и болтун, другой — старик с дырявой головой, третий — стихоплет, который даже о своем мече позаботиться не может… Вот я думаю: а не податься ли мне сами знаете куда? — он бросил взгляд на свои ладошки. — В свое время я кое-кого убил… Правда-правда. Вот и сейчас руки чешутся.

— Ты мерзкая мелкая тварюшка, — откликнулся Биркин Гриф. — Правда-правда. Давай-ка еще выпьем…

тегиус-Кромис улыбнулся и ничего не сказал. Не Норвин Тринор, так Гробец… Он был рад, что нашел карлика. На свете много дорог, и не все ведут к руинам Гленльюса.

Однако до Гленльюса они так и не добрались. Карлик оказался прав: через два дня отряд наткнулся на экспедиционную армию лорда Уотербека, которая встала лагерем в паре миль к юго-востоку от одного злополучного города. Здесь Пустошь вздыбилась грядой низких горных хребтов и мертвых долин, заполненных призраками Ушедших культур.

У Времени есть другое имя — эрозия, разрушение, размывание, выветривание. Ледяной ветер непрерывно гоняет струи пыли по голым скалам горного хребта… И так тысячи лет.

тегиус-Кромис пристально глядел вниз, на древнюю долину, черный плащ развевался у него за спиной. Гриф, стоя рядом, притопывал ногами и согревал дыханием ладони. Ниже раскинулись палатки и хижины армии Уотербека — разноцветные, расшитые символами планет и невиданными зверями, грозно встающими на дыбы. Однако весельем тут и не пахло. Пологи палаток хлопали, ветер стонал в растяжках, гремели латы, гонцы носились взад и вперед между грудами механизмов, которые громоздились вокруг лагеря в явном беспорядке.

Палатки располагались, как спицы в колесе — каждый сектор представлял пехотное или кавалерийское подразделение, а роль ступицы играл шатер, окруженный группой маленьких хижин, командный центр лорда Уотербека. Вместо холстины шатер был затянут промасленным алым шелком, прошитым для утяжеления золотой проволокой.

— С чувством собственной значимости у него все в порядке, — зло буркнул Гриф. — Давай-ка спустимся и скинем его с небес на землю.

— Ты уж слишком. Не суди его прежде времени.

Впрочем, особого воодушевления Кромис не ощущал. Однако он побарабанил пальцами по рукоятке вновь откованного меча и попытался отогнать неприятные мысли.

— Скажи карлику, пусть уведет ребят подальше от лагеря, а мы пока сделаем, что сможем.

Они спустились и проехали по одному из самых широких проходов между палатками: Гриф — на своей кобыле под желтой попоной, во всем обычном блеске, Кромис — на вороном жеребце, продрогший на тысячелетнем ветру и сам похожий на ворона. Они поймали взгляды нескольких праздных пехотинцев, но куда больше любопытства вызвали головорезы Грифа, которые расположились вокруг аляповатой кибитки карлика. Никто не хотел высмеивать Уотербека, но сравнение напрашивалось само собой, причем роль его роскошного павильона досталась фургончику. Стан бывших контрабандистов напоминал бродячий цирк.

Покачиваясь в седле, Кромис ловил обрывки разговоров.

— Мойдарт…

— …вот и верь слухам.

— …Мойдарт…

— …и клятые воздушные лодки. Клятая уйма лодок!

— Что ты с этим будешь делать?

— …только рад: сделал дело — гуляй смело.

— …Мойдарт…

В свои тридцать лет лорд Уотербек из Фалдича обзавелся внушающими уважение сединами — его коротко стриженые волосы, зачесанные со лба, лежали волосок к волоску — и учтивыми манерами. Однако мягкие черты лица указывали на определенную бесхарактерность. На коже не появилось ни единой морщинки, при этом она казалась пергаментной, точно у старика. Он носил опрятный тутой камзол из коричневого плиса, пошитый с безупречным вкусом. Никаких украшений — в том числе и на красивых, скромно наманикюренных руках.

«Такой человек вряд ли сумеет оскорбить кого-нибудь из власть предержащих», — подумал Кромис. И можно не сомневаться: именно этому он обязан нынешнему положению.

Когда они вошли в шатер — внутри он оказался не таким роскошным, как можно было предположить, и к тому же продувался насквозь, — лорд Уотербек сидел перед маленьким, загроможденным походным столиком и подписывал лист белого пергамента, покрытого аккуратными серыми буквами. Он вскинул голову, резко кивнул и снова углубился в работу.

— Отсюда до Вирикониума — и только один сборный пункт, — бодро произнес командующий. Голос у него был такой же приятный, как и манеры. — Но теперь это не важно. Вы здесь. Сейчас я позову дневального и позабочусь, чтобы он решил все вопросы на месте.

Он бросил на них взгляд и коротко улыбнулся.

— Судя по вашему виду, вы проделали долгий путь, чтобы вступить в армию. Добровольцы… Это обнадеживает, хотя немногие последуют вашему примеру. Вы просто молодцы.

Биркин Гриф шагнул вперед, озадаченный и злой одновременно.

— Это лорд тегиус-Кромис из Вирикониума, — произнес он. — Рыцарь Ордена Метвена. Мы находимся здесь по поручению Ее величества. Необходимо, чтобы…

— Минуточку, пожалуйста.

Уотербек сверился со скромного размера гроссбухом и кивнул, потом свернул пергамент в трубочку и осведомился:

— Может, лорд Кромис предпочтет сам говорить за себя, а? И подарил гостям еще одну чуть заметную улыбку, которая исчезла, едва появившись.

— Понимаете, есть очень много вещей, которым я могу посвятить свое время. Вот уже неделю мы ожидаем сражения. Оно может начаться в любой момент. Пятнадцать тысяч человек полагаются на меня. Если бы вы могли…

Он сделал умиротворяющий жест.

— В последнее время мне не докладывали, что поблизости приземлялись летающие лодки. Может быть, вы вкратце изложите ваше дело, а ответ обсудим потом?

— Я не курьер, лорд Уотербек, — произнес Кромис. — Я прибыл сюда с той же целью, что и вы. И мое дело касается нас обоих.

— Вижу… Я никогда не сталкивался с вами в городе, сударь. Должно быть, наши пути никогда не пересекались. Каждый человек… хм-м… следует собственным путем, так?

Он встал, опершись растопыренной пятерней о стол.

— Полагаю, Ее величество предоставила вам определенные подтверждения ваших полномочий — верно?

— Они у меня были.

Кромис знал, как глупо это звучит… и уже понимал: на помощь от этого человека можно не рассчитывать.

— Я потерял их. Это моя вина. Однако Ее величество поручится за меня. Я предлагаю послать лодку…

Уотербек засмеялся. Сел. И медленно покачал головой.

— Мой дорогой друг, — произнес он. — Мой дорогой друг Возможно, я обращаюсь так к обычному авантюристу. Или даже — хотя я меньше всего склонен такое предположить — к шпиону северян. Я не могу разбрасываться воздушными лодками, чтобы проверять личность каждого бродяги, который является с таинственными — и бездоказательными — заявлениями. Если вы желаете сражаться — отлично, я принимаю вас в армию. Но я не собираюсь слушать ваши предложения, пока вы не представите прямые и конкретные доказательства, что вы именно те, за кого вы себя выдаете.

Биркин Гриф скорчил страшную рожу, подался вперед и оказался нос к носу с Уотербеком.

— Вы, болван несчастный, — прошипел он, — выбирайте слова, когда разговариваете с метвеном. Или хотя бы извольте выслушать, что вам говорят. Лорд Кромис участвовал в морском сражении при Мингулэе — и, между прочим, выиграл его, — когда вы еще не знали, за какое место учебный клинок держать…

Командующий встал.

— Пункт записи добровольцев — в двух шагах отсюда, — спокойно произнес он. — И я не желаю больше об этом слышать.


Позже они сидели у откидного борта кибитки и следили, как карлик производит окончательную настройку своего странного устройства.

— Он знал, — вздохнул Гриф. — Он знал, зачем мы здесь. Он чувствовал это.

— А вот этого ты утверждать не можешь. Он не видит дальше собственного носа — но он в своем праве. У меня нет даже кольца, а даже если бы оно было, разговор бы все равно получился бы нелегким. Передать кому-то командование… Для него это настоящее унижение.

Гриф сцепил пальцы, потом сделал резкое движение, словно разрубал воздух, и сплюнул в водоворот пыли, поднятой ветром.

— Все он знал. Если бы он дослушал нас, то ему пришлось бы послать лодку.

Гробец-карлик издал непристойный смешок, положил на землю инструменты и вытер руки о свои кожаные штаны.

— Стойте тут и смотрите, — сказал он. — Сейчас соберу эту красавицу и загляну к лорду Уотербека. Оторву ему башку. А потом возьму топор и настругаю ее тонкими ломтиками.

Карлик уже уложил огромный «скелет» на землю так, чтобы ноги лежали прямо, а руки — вдоль туловища. Потом осторожно опустился сверху, спиной на ледяные кости. Ноги он вставил в стремена на бедрах великана и стянул металлические ремни на своих лодыжках. Замысловатая обвязка не позволяла выскользнуть из грудной клетки.

— Ох, какая же ты у меня холодная, — пробормотал коротышка.

Он раскинул руки, чтобы дотянуться до рычагов, торчащих из костей чуть повыше «локтевых суставов». Череп без нижней челюсти, опускающийся на петлях, защищал его голову на манер шлема. На мгновение карлик замер. Он напоминал человека, распятого на искусственном дереве, созданном фантазией безумного скульптора.

— А теперь включаем, — сообщил коротышка и дернул рычаги. Низкое, ровное жужжание наполнило воздух. Запах озона напомнил Кромису о воздушной лодке, разбившейся у подножья Бальмакары.

— Ох… — выдохнул карлик, щелкая какими-то шпеньками и выключателями.

Тяжелые стальные кости зашевелились.

Гробец издал короткий смешок.

Он пошевелил рукой, и тощая металлическая рука поднялась. Обхватила что-то невидимое. Сжала пальцы.

Карлик согнул ноги, и скелет медленно встал. Он был одиннадцати футов высотой.

— Где мой топор?

И, подхватив свое оружие, он закружился в дикой пляске с прыжками и притопами, вертя топор над головой и описывая смертоносные восьмерки. Он вскидывал ноги, показывая, как высоко может их поднять, и шевелил в воздухе подвижными серебристо-стальными пальцами.

— Ну, теперь я их укорочу! — вопил он, не замечая беспомощного, восхищенно-счастливого смеха своих друзей. Ветер свистел в механических членах экзоскелета.

— Ох, я и отделаю этих скотоложцев! — кого именно, он уточнять не стал. — Красота!!!

И он с грохотом понесся прочь — гигантский парадокс, балансирующий на тонкой грани между комедией и ужасом, — чтобы испытать машину в деле. И для начала он описал круг вокруг лагеря, на глазах пятнадцати тысяч потрясенных бойцов, которые до сих пор считали себя здравомыслящими людьми.


Официально ни метвены, ни горстка их бандитов так и не присоединились к армии лорда Уотербека. Как оказалось, главнокомандующий несколько недооценил скорости продвижения Мойдарт к Дуиринишу. На следующий день, через час после восхода солнца, десять воздушных лодок, украшенных гербом с головой волка и тремя башнями, завыли над северным хребтом. Их двигатели работали на пределе.

Весь остаток жизни Кромис спрашивал себя и не мог понять: как генерал мог настолько увлечься вопросами назначений и политической стороной войны, что пренебрег донесениями собственной разведки.

6

Когда тегиус-Кромис проснулся, атака уже началась. В бархатной тьме у него над головой с жужжанием парило какое-то гигантское насекомое, тупо таращилось на него человеческими глазами, чистило свой череп и прозрачные крылья хрупкими лапками, непонятно как выдерживающими такой вес. Кромис не понимал философию этого существа. Странные знаки, выгравированные на груди насекомого, несли сообщение от Времени и вселенной; тегиус-Кромис выучил это сообщение наизусть и немедленно забыл. Жужжание крыльев стало тоньше, громче и переросло в чудовищный вой лодок Мойдарт.

Биркин Гриф толкал Кромиса кулаком в плечо и орал что-то прямо в ухо. Поэт дернулся и помотал головой, стряхивая дремоту. Он увидел, как карлик выскочил из кибитки, забрался в свой экзоскелет и принялся затягивать ремни. Вокруг носились люди, тыкали пальцами в небо, их рты напоминали влажные дыры. Из лагеря Уотербека доносился невообразимый шум: пятнадцать тысяч глоток одновременно исторгали невнятный крик гнева и ужаса.

Кромис застегнул перевязь.

— Нас слишком хорошо видно!

И с этим ничего нельзя было поделать. Длинные, стремительные тени кружили над головой, в лучах ложного рассвета они казались серыми.

Злые красные ракеты осветили долину: одна из эскадрилий нападающих определила местонахождение парка воздушных лодок Уотербека и теперь сбрасывала на них бочки с горящей смолой и огромные валуны. Остальная часть флота рассыпалась. Лодки с истошными завываниями носились над самым лагерем, сбрасывая свой груз куда попало, с единственной целью — посеять панику среди солдат и лошадей.

Орудийный расчет Уотербека начал заряжать энергопушку — одну из трех сохранившихся в королевстве. Бледно-лиловые стрелы-молнии вспыхивали, как болиды, которые почему-то решили покинуть землю и устремиться в темное небо.

Гриф торопил своих людей. Им уже удалось успокоить перепуганных скакунов.

Несмотря на усилия авиаторов Уотербека, две пушки оказались уничтожены: их стволы надломились, древняя энергия ушла в песок. Только после этого в воздух поднялась его немногочисленная эскадрилья. Едва лодки набрали высоту, оставшееся энергоорудие тут же прекратило огонь, и на этом сражение на земле закончилось.

Две лодки, сцепившиеся, истекающие странными пастельными искорками, медленно проплыли над лагерем и исчезли за южным хребтом. Кромис вздрогнул: несколько темных маленьких фигурок отделились от них и упали на песок. Совершенно беззвучно — это потрясало сильнее всего.

— Будь у меня выбор, я предпочел бы оказаться наверху, — пробормотал Гробец-карлик, внезапно появляясь в багровом зареве смоляных костров. Он казался почти задумчивым. — Слушай, Кромис, с твоим стервятником что-то неладно.

Птица с важным видом расхаживала по крыше кибитки, где обосновалась прошлой ночью. Время от времени она раздувала шею, словно чувствовала позывы к рвоте, била широкими иридиевыми крыльями и орала, как безумная. Потом взлетала — или скорее подпрыгивала в воздух и тут же приземлялась. И вдруг заверещала:

— Быстрее! Быстрее! Быстрее!

Затем ягнятник сорвался с крыши и уселся на плечо Кромису, склонил голову набок и уставился ему в глаза.

— тегиус-Кромис, вам нужно немедленно отправляться в…

Но Кромис не слушал. Он смотрел, как войска Кэнны Мойдарт карабкаются по склону северного хребта и стекают в долину. Развевались знамена на длинных древках, и тридцать тысяч северян следовали за ними. А впереди темной волной двигались Гетейт Чемозит.


Время в голове тегиуса-Кромиса дрогнуло и лопнуло, точно буксирный трос. На мгновение он оказался в двух отдельных и отличных точках его кривой…

На темной поляне у зловонного озерца он сражался с огромной тварью, похожей на восьмифутовый сгусток тьмы. Ее толстые конечности казались неуклюжими, голова напоминала тупое яйцо, безликое, но с тремя горящими точками, расположенными треугольником. Колоссальная, едва сдерживаемая мощь, ни одного случайного движения… Тварь шипела — а может быть, это шипел гигантский энергоклинок, которым она размахивала. По грязи тянулась запутанная цепочка странных, бесформенных следов. От твари веяло чуждой, нечеловеческой холодностью, спокойным, разумным расчетом…

Одновременно, в неопровержимом настоящем Великой Бурой пустоши, он с какой-то бесстрастной рассудительностью наблюдал, как такие же твари, точно цепь загонщиков, двигаются через долину впереди орды Кэнны Мойдарт. Каждая напоминала сгусток тьмы высотой семь или восемь футов, каждая была вооружена огромным энергоклинком. Их движения казались нечеловечески текучими, плавными и соразмерными, а три отвратительных глаза — если это были глаза — ярко желтели на гладкой поверхности яйцевидных голов…

— Опасайтесь Гетейт Чемозит! — вопил иридиевый ягнятник.

Шатаясь от слабости, тегиус-Кромис вспоминал озарение, которое посетило его после схватки на Квасцовой Топи.

— Мне следовало послушаться, — пробормотал он и шепотом добавил: — У нас нет шансов.

— Возможно, у нас больше шансов, чем у бедняги Уотербека, — отозвался Биркин Гриф, опуская руку на плечо Кромиса. — Если уцелеем — отправимся в Лендалфут. Надо взглянуть на хозяина нашей железной пташки. Они же не живые, эти твари. Это дерьмо Мойдарт откопала в мертвом городе. Может быть, он знает…

— Ничего подобного свет тысячу лет не видел, — буркнул Гробец-карлик. — А в самом деле, где она такое откопала?

Черных мясников Кэнны Мойдарт этот вопрос не волновал. Им поставили задачу — и они неумолимо шли вперед. Это был их первый бой в Войне Двух Королев. В войне, которую позже будут считать всего лишь началом иного — несравненно более страшного — Противостояния.


Это был не бой, а бойня. Растерявшиеся после налета лодок, потерявшие связь со своими командирами, воины Вирикониума метались по разрушенному лагерю и пытались организовать оборону — жалкие попытки, обреченные на провал.

Перед лицом обычного противника, они, возможно, сумели бы удержать позиции. Скорее всего в иных обстоятельствах жгучая ненависть к северянам искупила бы отсутствие тактического преимущества и придала сил. Но появление Гетейт Чемозит сломило их дух.

Люди стенали и падали мертвыми. Их набирали в спешке, обучили кое-как. Энергоклинки кромсали их оружие, словно оно было сделано из сыра. Броня не защищала. А самое главное — становилось ясно, что ни клинки, ни броня не помогут.

Две волны сошлись, ряды бойцов окутала прозрачная алая дымка, и умирающие вдохнули смерть. Живые сражались как в тумане, спрашивая себя, зачем им понадобилось покидать свои лавки и фермы. Многие умерли мгновенно — кто от болевого шока, кто от потери крови. Кровь из вскрытых артерий выплескивалась струями и фонтанами немыслимой высоты. В воздухе висела отвратительная вонь вывороченных внутренностей.

Когда в бой вступило войско Мойдарт, «волкам» оставалось лишь любоваться всеобщей паникой. Северяне завывали, хохотали и барабанили мечами по щитам. Окружив то, что осталось от армии Уотербека, они раскололи ее на маленькие, бесполезные кусочки. Они обрушили шатер и терзали алый шелк. Уцелевшие оказались в железных клещах, их молотили и молотили на наковальне продолжающие наступать Чемозит. Но они все еще сопротивлялись…

Кто-то сумел пробраться на стоянку разбитых воздушных лодок и опустить ствол энергопушки. Несколько секунд струя снарядов-молний, почти невидимых при свете дня, с шипением била в несокрушимый ряд механических воинов. Кажется, на миг их охватило замешательство. Твари вспыхивали, как факелы, и взрывались, калеча соседей. Но тут маленький отряд отделился от основной группы, их энергоклинки синхронно взлетели и без особого труда добрались до орудия. Пушка захлебнулась, зашипела, как свеча под дождем, а вместе с ней нашли свой конец и стрелки.

И тут лорд тегиус-Кромис из Вирикониума, который следил за происходящим со своего наблюдательного пункта на крыше кибитки карлика — лорд тегиус-Кромис из Вирикониума, вообразивший, что его истинное призвание — не клинок, а поэзия, — решил, что момент настал.

— Они не позаботились прикрыть свою задницу. Вся их сила — в Чемозит.

Он уже не мог думать ни о чем, кроме смерти. Металлическая птица замерла у него на руке.

— С юга они полностью раскрылись, — он повернулся к Биркину Грифу. — Мы можем перебить массу этих мерзавцев, если только твои люди пожелают.

Гриф обнажил меч, улыбнулся и спрыгнул на землю. Через миг он уже сидел на своей чалой кобыле перед своим войском мошенников и разбойников. Желтая попона пламенела в сером свете утра, превращая и лошадь, и всадника в легкую цель.

— Все мы умрем, — он осклабился, и его товарищи усмехнулись в ответ, словно старые лисы. — Ну, что скажете?

Клинки ножей чиркнули по кожаным штанам.

— Чего мы ждем? — крикнул один.

— Чего вы ждете, идиоты? — завопил Гриф и расхохотался. — Никто вам «пожалуйста» не скажет!

Ответом ему стали крики и свист. Контрабандисты вскакивали на лошадей, радостно хлопая по коленям — шутка пришлась им по душе. Они были просто сбродом и мало подходили для подобных дел.

Кромис кивнул. Он не хотел открывать рот, но все-таки сказал им «спасибо». Однако его голос потонул в лязге металла, погребальном звоне по Уотербеку.

— Я уже одной ногой там, — хихикнул Гробец-карлик, настраивая какие-то рычаги, и пару раз махнул топором — просто для вящей уверенности.

Теомерис Глин фыркнул.

— Пожилой человек заслуживает лучшего. И зачем зря тратить время?

В своем разбитом старом шлеме он выглядел настоящим шутом. Лучше бы отлеживался в постели!

— Тогда идем, — Кромис спрыгнул с крыши кибитки и вскочил в седло, иридиевая птица захлопала крыльями у него над головой. Он выхватил свой безымянный меч. Не издав ни одного боевого клича, сорок контрабандистов, три метвена и великан-карлик бросились в бой, который был уже проигран. А что еще им оставалось?


Мертвые и умирающие лежали на насыпях — все вперемешку, все вместе. Древняя всепроникающая пыль Великой Бурой пустоши, напоминание о преступлениях Ушедших культур, жадно впитывала эту массу, ждущую погребения, и превращалась в вязкую жижу. Однако около пяти тысяч бойцов Уотербека все еще оставались на ногах. Они сбились в три-четыре группы, самая многочисленная из которых закрепилась посреди кровавого болота, на длинном низком холмике посреди долины.

В пылу атаки Кромис промчался двадцать ярдов, не испытывая нужды наносить удары: северяне, сбитые его лошадью, падали ей под ноги и были растоптаны. Он орал, бранился на чем свет стоит… и рвался к холмику, а за ним, выстроившись клином, летели контрабандисты. Чья-то пика скользнула по шее его коня, срезав длинную полоску кожи. Кромис свесился с седла и качнулся вперед, метя в сонную артерию северянина. Удар меча — и кровь брызнула фонтаном, а мерин взвился на дыбы и торжествующе заржал.

Кромис подтянулся, чтобы не вылететь из седла. Его разбирал смех: от острого, как стальная стружка, запаха крови и конского пота свербило в носу.

Слева от него вырос Гробец в своем экзоскелете — сверкающее, смертоносное гигантское насекомое с окровавленными металлическими ногами, которое пинками сворачивало скулы и крушило черепа чудовищным топором, сея смерть и ужас. Справа размахивал палашом Биркин Гриф, заставляя его описывать невозможные с точки зрения науки траектории, и пел во весь голос, а Глин, старый, как смерть, променявшая свою косу на клинок, издевался над противниками, разя их, когда они уже были уверены в победе.

— В вашем возрасте мы делали это иначе! — крикнул он.

В птицу Целлара словно вселился демон: она вырывала своим жертвам глаза, а потом улетала прочь.

Они уже миновали половину пути к холмику, громкими криками поддерживая его измученных защитников, когда Кромис заметил среди многочисленных стягов северян один, с головой волка. Пожалуй, этим стоило заняться, в чьих бы руках ни находился стяг — полководца или прославленного в боях воина. Возможно, даже самой Мойдарт… хотя на это надеяться не приходилось.

— Гриф! — закричал Кромис. — Веди своих парней к холму! Он натянул удила, развернул лошадь и стрелой помчался навстречу стене северян. А те, в панике бросая пестрые щиты, пытались спастись от смерти, что летела на них с окровавленным мечом, дико сверкая глазами.

— Метвен! — прокричал тегиус-Кромис.

Он схватил пику за древко, вырвал ее из рук мертвеца и вскинул ее, точно копье. Ему был нужен воин со штандартом — желание убить знаменосца полностью овладело им. Через миг пика осталась в животе какого-то северянина.

Он потерял счет убитым. Он сам обезумел от ужаса перед охватившей его жаждой крови. Он не различал лиц тех, кого отправил в ад, не видел ужаса на лицах уцелевших. Он читал им стихи, не понимая, что говорит — возможно, потому, что говорил на языке, который придумал сам, — и опомнился, лишь услышав голос человека под знаменем с волчьей головой.

— Глупо было прийти сюда, тегиус-Кромис. Когда все закончится, я брошу тебя своим волкам.

— Зачем ты это сделал? — прошептал Кромис. Длинное, мрачное лицо… Широкий, подвижный, тонкогубый рот, похожий на щель — его не могли скрыть длинные усы. Серые, глубоко посаженные глаза… из уголка одного тянулся, уродуя щеку, сморщенный шрам, когда-то оставленный ножом Торисмена Карлмейкера. Черные вьющиеся волосы рассыпались по плечам, укутанным бархатным пурпурным плащом, который этот человек когда-то носил при дворе короля Метвена. Он твердо сидел на могучем скакуне, и его губы кривила презрительная ухмылка.

— Уотербек мертв, — изрек он. — Если ты явился, чтобы требовать мира от имени сброда, которым он командовал…

Его голос на миг потонул в воплях северян.

— …я могу быть снисходительным. Королева дала мне широкие полномочия в выборе решения.

Помотав головой, чтобы стряхнуть боевое безумие, Кромис ухватился за луку седла. Он был в растерянности. Он не мог поверить в то, что случилось.

— Я ехал сюда, чтобы сразиться с лучшим воином Кэнны Мойдарт. Выходит, я его нашел?

— Выходит, что так.

Предатель кивнул, и пехотинцы Мойдарт разошлись, образовав круг. Со всех сторон слышался смех, зрители свистели, размахивали щитами. Сражение продолжалось, но где-то в другом месте — возможно, даже в другом мире.

— Что же она тебе посулила? Неужели это стоило слез Кэррон Бан?

Человек со знаменем волка улыбнулся.

— У северян есть воля к жизни, лорд Кромис. Вирикониум утратил ее, лишь только умер Метвен. Мойдарт предложила мне расцвет вместо угасания.

Кромис покачал головой и обнажил безымянный меч.

— И старая дружба для тебя ничего не значит?

Из-за нее мне будет чуть-чуть тяжелее убить тебя, лорд Кромис.

Это радует. Возможно, предателю окажется немного тяжелее, чем тому, кого он предал. Ты болван, Норвин Тринор. Болван и изменник.

Насмешки северян все еще звенели в ушах Кромиса. Стукнув лошадь каблуками, он послал ее вперед.

Тяжелый клинок Тринора почти опустился ему на голову. тегиус-Кромис парировал удар, но меч соперника уже летел на него сбоку, и ему пришлось качнуться, чуть не вывалившись из седла. С коротким смешком Тринор сунул ногу под его левое стремя, чтобы сбросить противника с лошади. Кромис бросил поводья. Он перехватил меч левой рукой и вонзил в тяжело вздымающийся бок лошади отступника. На попоне выступила кровь, жеребец метнулся в сторону, и Тринору ничего не оставалось, кроме как высвободить ногу.

— Помнится, ты был первым клинком Империи, лорд Кромис, — он задыхался. — Что с тобой?

— Меня тошнит, когда я вижу предательство, — пробормотал Кромис. Это была правда. — Ничего, пройдет.

Они сражались пять минут, десять, не замечая, что рядом кипит битва. Или ее исход решался здесь, в схватке противников, которые когда-то были друзьями? С каждым выпадом, с каждым ударом клинка о клинок отчаяние тегиуса-Кромиса росло.

Он пытался увидеть гневное, надменное лицо Кэррон Бан сквозь сияющую перепонку, в которую превратился клинок ее предателя-мужа, но это не придало ему сил. Он понял: той ночью Кэррон уже знала об этой схватке… и жалела его. И понимал, что не способен испытывать ту ненависть, которую она чувствовала к Тринору. Что-то заставляло безымянный меч двигаться чуть медленнее — ради того, чтобы пощадить противника, а не разозлить его.

Однако мастерство рано или поздно дает о себе знать. Иногда это выглядит довольно странно.

Лошадь Тринора была ранена и истекала кровью. Внезапно ее колени подогнулись, и она рухнула в отвратительную жижу. Предатель удержался в седле, но выронил меч.

Совершенно неподвижный, он сидел на своей мертвой лошади. Северяне застонали и двинулась вперед. То, что до сих пор напоминало арену, сжималось, словно петля.

— Лучше продолжай, — пробормотал Тринор и передернул плечами. — Волки все равно разделаются с тобой, лорд Кромис. Видишь, как они приближаются? И с Пастельным Городом в придачу. Стая голодна. Так что доведи дело до конца.

тегиус-Кромис поднял безымянный меч для последнего, смертельного удара… и плюнул в лицо человеку, который застыл перед ним. Это все еще было лицо его друга. Его, лучшего воина Империи, раздирали противоречия, по коже пробегал озноб.

Он поднял глаза, оглядел кольцо северян, которые жаждали его крови за Тринора, и застонал от гнева и разочарования. Но заглушить голос прошлого было выше его сил.

— Забирайте вашего проклятого вожака! — крикнул Кромис. — Убейте его сами, потому что вас он тоже предаст!

И, развернув лошадь, пришпорил ее и промчался сквозь ряды потрясенных северян, как ветер по пустыне, словно за ним открылись врата ада — туда, где кипела жестокая, но честная битва.

Прошло много времени. У подножья холмика в центре долины усилиями пары северян-пикинеров он остался без лошади… и на миг задался вопросом: почему он извинился, прежде чем скатиться с умирающего вороного и убить обоих.


— Я не смог его убить, Гриф.

С тех пор, как встало солнце, прошло неполных два часа. Холодный, нездоровый свет сочился сквозь низкие облака, делая лица мертвецов серыми и вспыхивая таинственными отблесками в их глазах. Ветер стенал над Пустошью, шевеля окровавленные волосы и упавшие знамена. Четыре воздушных лодки северян, покачиваясь, висели прямо под облаками, словно дурной знак, привидившийся во сне. Волки затопили всю долину — черное, жестокое море, которое билось о берег крошечного островка сопротивления.

На этом холмике Биркин Гриф собрал человек двести — все, что осталось от войск Уотербека. Остальные погибли или разбежались по Пустоши. Часть его людей тоже уцелела. Их глаза покраснели и мрачно поблескивали на усталых, грязных лицах. Воздух пах потом и кровью. Люди молча переглядывались и готовили свое иззубренное, наполовину переломанное оружие, чтобы отразить последнюю атаку.

— Я не смог этого сделать.

Остаток пути до холма Кромис проделал пешком — ему помогли Гробец и горстка контрабандистов. Их привела металлическая птица, которая кружила над головой у Кромиса, пока он сражался с пикинерами, убившими его лошадь. Теперь назойливая тварь взгромоздилась ему на плечо, не позаботившись очистить клюв и когти от свернувшейся крови, и твердила, как заведенная: «Бойся Гетейт Чемозит», пока он не Добрался до вершины холма, но его это не беспокоило. Он тоже был перемазан кровью, получил множество ран — по счастью, незначительных. Какие пустяки по сравнению с кошмаром, который творился у него в голове! Он сам не понимал, как уцелел.

— По крайней мере, ты жив, — вздохнул Гриф. Его жирные щеки обвисли от усталости, и он старался беречь левую ногу — штанину на ней он разодрал от колена до лодыжки, когда его прекрасная кобыла была смертельно ранена. — Думаю, Тринору перебить тех, кто остался — раз плюнуть. Кроме, может быть, карлика.

Гробец-карлик пострадал меньше остальных: прикрученный к своему иззубренному экзоскелету, он словно черпал силы в схватке. Его энергосекира ярко мерцала, а стальные конечности не знали усталости. На миг он остановился, посмотрел вдаль и нехорошо захихикал.

— Ему я, пожалуй, окажу такую честь. А смысл? Взгляни-ка туда, Гриф. Вот что нас ждет…

Огромные черные тени бродили среди груд трупов и равнодушно отправляли тысячелетний ритуал. Гетейт Чемозит потеряли интерес к сражению. Они переходили от мертвеца к мертвецу, их расположенные треугольником глаза поблескивали и перемигивались, словно отделенные от черепов. С каждым из убитых они совершали одну и ту же операцию. Каждый разделил участь контрабандиста, который нашел смерть на Квасцовой Топи.

— Они придут за нами, когда северяне сделают свое дело, — проговорил Кромис. — Чем это они занимаются?

— Начинают разрушать империю, — отозвался карлик. — Они будут вырезать мозги у жителей Каменного Города и жрать их. Потом возьмут энергонож и энергоноложку и примутся за Вирикониум. И их ничто не остановит.

— Хотелось бы знать, за кем на самом деле осталось поле боя. Мы щупаем ручонками поделки Полдня, а это зачастую не самое разумное.

— тегиус-Кромис должен немедленно отправляться к башне Целлара… — снова заладила металлическая птица, но ее никто не слушал.

Теомерис Глин, старый вояка, уселся неподалеку и пытался вернуть своему мечу прежнюю остроту. В качестве он использовал сапог, снятый с кого-то из убитых.

— Похоже, началось, — бодро сообщил он. — Они уже отсосали у наших покойников по последнему разу и поднабрать у них храбрости.


Истошно вопя, северяне устремились на холм, и земля задрожала под их ногами. Воздух почернел от копий, а когда последнее упало, пикинеры беспрепятственно двинулись вверх по склонам, добивая уцелевших и топча раненных.

За ними бесконечной волной хлынули воины с мечами и секирами, безумные металлоискатели из самых северных областей Пустоши со странным оружием, выкопанным в глубоких ямах. Последние осколки воинства Уотербека, отчаянные, разрозненные, отступили под их натиском, были смяты и уничтожены.

Казалось, на вершине холма началось землетрясение. Северяне раскололи метвенов, и теперь каждый сражался в одиночку…

Гробец-карлик, хихикая, размахивал своим ненасытным топором. Он возвышался над северянами, которые носились у его серебряных ног, точно крысы…

Биркин Гриф ругался по-черному. Его палаш только что сломался по (рукоятку, но он небрежным движением свернул шею какому-то меченосцу и выхватил у него клинок. Он звал своих соратников, но от его храброй грязной команды не осталось никого…

Старый Глин сделал быстрый выпад.

— Никогда таких штук не видел, а? — спросил он своего противника, щелкая перед его носом выкидным ножом. Ответ напрашивался сам собой: северянин был поражен. В самое сердце…

Кромис увернулся от удара и перекатился, точно цирковой акробат. Металлический стервятник кружил над его головой, и безымянный меч… он, казалось, оказывался везде одновременно.

Они снова были вместе. И не отступали, потому что отступать было некуда.

— Метвен! — прокричал Кромис, и три голоса ответили ему:

— Метвен!

Какое-то движение в сером воздухе, чуть ниже облаков, Привлекло его внимание. Но в этот миг клинок северянина оставил метку на его ключице. Смерть напоминала о себе, и он воздал ей должное. Когда он снова поднял глаза, в умирающем небе вместо четырех летающих лодок было семь, и три из них украшал герб Метвет Ниан — Джейн, королевы Вирикониума.

— Гриф! Смотри!

— Если это курьеры, — отозвался Гриф, — они немного запоздали.

Лодки столкнулись, словно два хрустальных колокола. На глазах Кромиса командир эскадрильи северян пытался пойти на таран, но небо внезапно взорвалось вокруг его судна. Лодка вспыхнула, роняя капли холодного огня, а потом, хвостом вперед, рассыпаясь на части, рухнула на землю. Несколько бледно-лиловых молний догнали ее и довершили дело.

— Похоже, на одной из лодок стоит пушка, — с любопытством заметил Гробец. — Ох, да это же личная посудина нашей королевы!

Смущенные столь внезапной переменой, северяне оставили добычу, пятились, вытягивали шеи. Сбитая лодка пропахала их ряды и взорвалась. Куски плоти и обломки брони полетели в разные стороны. С гневным воем волки возобновили атаку, и метвенам на холме пришлось нелегко.

Одна из лодок Вирикониума, круживших над ними, отделилась от остальных, которые связали боем суда северян, и теперь носилась взад и вперед над долиной. Метвены не заметили этого, пока огромная тень не проплыла над ними, замерла, словно в нерешительности, и двинулась обратно. Гробец завопил, сорвал изодранный черный плащ Кромиса своей стальной дланью и начал размахивать им над головой.

Лодка сменила курс и начала снижаться. До вершины холма оставалось около десяти футов, когда она быстро развернулась вокруг оси и начала падать. Энергопушка у нее на носу пульсировала, сплевывая огненные сгустки. Потом в борту открылся люк, и двигатели запели.

Отступать было нелегко. Северяне напирали — они твердо вознамерились получить свое. Гробец получил удар булавой под колени, сервомотор разлетелся, и экзоскелет, шатаясь, закрутился на месте, точно пьяница, которому наступили на ногу.

Кромис оказался в нескольких ярдах от открытого люка, а рядом стоял старый вояка Теомерис Глин. С минуту они бились в полном молчании.

Потом старик привалился спиной к груде трупов, оглянулся на северян и оскалился.

— Вряд ли мне стоит уходить, Кромис. Кто-то должен прикрыть тебе зад… — он хмыкнул. — К тому же я терпеть не могу летать.

— Не глупи, — Кромис коснулся руки старика в знак благодарности. — Мы это сделаем.

Но Глин уже выпрямился. Казалось, он сбросил груз прожитых лет. Его шлем давно слетел, в бороде запеклась кровь из глубокой раны на голове, от дублета остались одни клочья, но на его лице сияла гордость.

— Ты забываешься, тегиус-Кромис, — произнес он. — Старших следует пропускать вперед, даже на тот свет. Ты окажешь мне честь, если позволишь мне сделать все так, как я считаю нужным. Поднимайся на борт, а я тебя прикрою. Все, пошел. До свидания.

Взгляды метвенов встретились.

— Я вспорю брюхо кое-кому из этих ребят, ладно? Паре-тройке, честное слово. Береги себя.

И Теомерис Глин, который оставался лордом-метвеном, несмотря на свои годы, повернулся лицом к врагам. Последнее, что видел Кромис, был кружащийся вихрь стали — уловка, которой Глин любил пользоваться, когда правил старый король, а его кровь была молода.


Потрясенный храбростью старика, дрожа с головы до ног, Кромис пролез внутрь. Металлическая птица влетела следом, все еще выкрикивая свое бесполезное предупреждение. Похоже, ей тоже досталось во время сражения, и в ее начинке что-то заело. Кромис захлопнул люк. Северяне молотили по корпусу, пытаясь найти другой вход, и разочарованно хрюкали.

Лодка качнулась, резко развернулась и поднялась на пять-десять футов над землей. В зеленом полумраке командного мостика — казалось, судно опустилось глубоко под воду — пылинками в лучах инопланетного солнца мерцали огни. Откуда-то доносилось пение и бормотание навигационных приборов.

— У меня неприятности, — сообщил пилот. — Только не волнуйтесь.

Молодой повеса явно отличался беспутным нравом, его волосы были стянуты на затылке оловянной лентой — по последней моде Курьерского корпуса.

Биркин Гриф лежал на дрожащей хрустальной палубе, его лицо побледнело и осунулось: рана на его ноге сильно кровоточила. Женщина в пурпурном плаще с капюшоном склонилась над ним и пыталась остановить кровь.

— Госпожа моя… — слабо проговорил великан. — Это было глупо — являться сюда…

Она тряхнула головой, капюшон слетел, каштановые волосы рассыпались по плечам. Ее плащ был сколот в шее медной пряжкой в виде спаривающихся стрекоз. Кромис глядел на нее и не мог избавиться от ужасного предчувствия.

Возле пульта управления, раскинувшись в путанице серебряных штанг, сражался с обвязкой своего экзоскелета Гробец-карлик. Его уродливая рожица перекосилась от ужаса.

— Эй, кто-нибудь! — голосил он. — Помогите мне выбраться, чтоб вам пусто было!

— Возможно, будет немного качать, когда мы наберем высоту, — сообщил пилот. — Ох… вот так. Все держатся?.. — он щелкнул каким-то рычагом, и лодка начало быстро подниматься.

Кромиса, который как раз направился на выручку карлику, швырнуло на палубу. Он выронил меч и ударился головой о пульт управления энергопушкой. Теряя сознание, он посмотрел на женщину в пурпурном плаще и узнал ее. Это была сама Метвет Ниан, Младшая королева.

«Мы все безумны, — подумал он. — Кэнна Мойдарт заразила безумием всех и вся».

7

Вскоре после того, как Кромис пришел в себя, лодку таранили.

Отважный юный курьер вел судно по грозному небу. тегиус-Кромис мрачно вцепился в поручни. Он чувствовал себя так, словно случайно оказался в черепе голубя-вертуна. Граница между землей и воздухом стерлась, перед глазами кружилась серо-коричневая мандала, на фоне которой то и дело возникали смертоносные очертания лодок противника. Он знал, что Гробец наконец-то выбрался из объятий своей «железной женушки». Гриф и королева прижались к задней переборке командного мостика.

Какой смысл беспокоиться, если не можешь ничего изменить? Однако кое-что еще занимало его мысли. Зачем Метвет Ниан прилетела сюда?..

Внезапно иллюминаторы потемнели. Лодку дико затрясло, потом раздался звон, словно разбился хрустальный бокал, и нос разлетелся вдребезги. Прозрачные черепки звонко щелкали в темноте, ударяясь обо что-то твердое. В пяти футах от пилотского кресла — лишь непостижимый каприз случая спас панель управления, — зияла огромная брешь. Несколько секунд через нее можно было наблюдать, как кувыркается полуразрушенная лодка, которая нанесла удар.

Ледяной ветер с воем ворвался внутрь.

— Ох… — выдохнул юноша. Острый двенадцатидюймовый обломок хрусталя расколол его череп. В эту дыру можно было без особого труда вставить три пальца… если бы кто-нибудь на такое осмелился. Пилот покачнулся.

— У нас еще есть энергия… — пробормотал он, словно стеснялся своего состояния. — Если кто-то умеет управлять этой… Простите, моя госпожа… Кажется, я не…

И он сполз на палубу.

Гробец-карлик на четвереньках прополз по палубе и занял его место. Энергоорудие дало лишь один залп — его тоже снесло.

— Видел бы меня сейчас Бенедикт Посеманли, — пробормотал коротышка и развернул лодку по широкой петле над полем битвы.

Он бранил непокорное судно, уговаривал его, нахваливал, но лодка летела над Пустошью и неуклонно теряла высоту. Прямо под облаками единственная лодка Королевской эскадры вела неравный бой с двумя лодками северян.

— Смотри-ка, — произнес Гробец, указывая вниз, где спасались бегством остатки войска Уотербека. — Что ты об этом думаешь?

Долина, заваленная телами, напоминала зияющую рану, где, словно мухи, копошились северяне. Над разбитыми лодками поднимался густой белый дым, окутывая темные силуэты Гетейт Чемозит — те, как ни в чем не бывало, продолжали отвратительную работу, которую можно было назвать только надругательством над мертвыми. А вокруг поля боя Пустошь кишела рептилиями. Сотни шершавых созданий, одного цвета с пылью, неторопливо сползались с юга, востока и запада. В их движениях было что-то странное и неестественное.

— Наверно, там собрались ящерицы со всей Великой Бурой пустоши. Что они делают?

— Похоже, наблюдают, — ответил Кромис. — Больше ничего в голову не приходит.

И действительно, на хребтах, обрамляющих долину, уже не осталось свободного места. Уродливые головы, словно высеченные из камня, были неподвижны. Может быть, ящерицы действительно разглядывали эту жуткую картину? Их лапы застыли, словно у зрителей некоего отвратительного религиозного ритуала.

— Мы их очаровали, — с горечью произнес Биркин Гриф. Лодка больше не качалась, и он смог встать. Из раны на ноге все еще текла кровь. — Они поражены нашей склонностью к самоуничтожению.

И он натянуто рассмеялся.

— Гробец, сколько эта посудина еще протянет?

Судно плыло в воздухе, точно птица по тихой реке. Внизу раскинулась Пустошь, наводненная рептилиями, которых становилось все больше.

— В Дуириниш, — откликнулся карлик. — Или в Дранмор. До Вирикониума нам не добраться, даже если бы Посеманли отложил полет на Луну и сел вместо меня в это кресло.

Метвет Ниан опустилась на колени возле мертвого курьера и закрыла ему глаза. Ее капюшон был отброшен назад, волосы цвета осенней рябины водопадом стекали на лицо. Кромис оторвался от ящериц, которые продолжали наблюдать за полем боя, и посмотрел на нее. Прежние опасения снова ожили.

— В Дуиринише нам делать нечего, — объявил он, обращаясь к карлику, но не только к нему. — Если в двух словах, то мы падаем. Боюсь, нам придется сделать небольшую остановку по пути к Пастельному Городу… — он покачал головой. — Как я понимаю, у вас были веские причины отправиться сюда, Ваше величество?

Ее лиловые глаза потрясенно распахнулись. Никогда тегиус-Кромис не видел ничего настолько прекрасного… или настолько печального. Он взял себя в руки и, чтобы скрыть волнение, сделал вид, что ищет среди обломков свой меч.

Вместо меча он наткнулся на металлического стервятника Целлара. Подобно юному курьеру, птица была убита хрустальным обломком. Ее глаза погасли, а когда поэт поднял ее, из расколотой грудной клетки посыпались кусочки крошечных, Удивительно хрупких механизмов. Кромиса охватила нелепая, странная жалость к этому… существу? Интересно, могло ли столь совершенное подобие живого создания чувствовать столь же совершенное подобие боли. Он погладил ее огромные мощные крылья.

— Да, лорд Кромис, — прошептала Младшая королева. — Сегодня утром снова вспыхнул мятеж. Кэнна Мойдарт встретит сопротивление только в Дуиринише. Вирикониум в руках ее сторонников… Скажите, мой лорд… Что станет с теми людьми? Они пригрели на груди ядовитую змею…

И разрыдалась.

— Змею, которая непременно их ужалит, — отозвался Биркин Гриф. — Они недостойны вас, королева Джейн.

Метвет Ниан вытерла слезы. Кольца Нипа блестели на ее тонких пальцах. Она заставила себя выпрямиться и твердо посмотрела на него.

— Вы слишком суровы, Биркин Гриф. Возможно, причина их падения — не в них, а в их королеве.


Вот уже несколько часов они дрейфовали над Пустошью, понемногу продвигаясь на юг. Гробец-карлик бился с вверенной ему посудиной, проявляя столько мастерства, что это сделало бы честь его наставнику и господину. Никто не знает, на самом ли деле Посеманли отправился на Луну на «Тяжелой Звезде», своей легендарной лодке. Возможно, он просто исчез после того, как в одиночку прорвал воздушную блокаду Карлмейкера при Мингулэе. Но большинство авиаторов всем сердцем верят в эту легенду…

Стараниями карлика лодка достигла Метедринского ущелья, где стоял Дранмор — ныне Павший Дранмор: город был разрушен Боррингом полвека назад. Во время этого безумного перелета никто не мог разговаривать ни о чем, кроме предательства.

— Попадись мне Норвин Тринор, я бы с легким сердцем удушил бы его собственными руками, — прорычал Биркин Гриф. — Даже с удовольствием, хотя когда-то очень его любил. Бр-р-р!

Его передернуло: во время беседы бывший главарь контрабандистов бинтовал себе ногу.

— Он опозорил всех нас, — пробормотал Кромис. — Орден Метвена больше не заслуживает доверия.

— Больше всего мне жаль Кэррон Бан, — отозвалась королева. — Женщин предают чаще, а переживают они тяжелее.

Всем пустошам и пустыням свойственно нетерпеливое, жадное стремление расти, поглощая плодородные земли. Это расползание агонизирующих окраин дарит им подобие движения и жизни, которой они когда-то обладали. Словно в поисках защиты от медленного наступающей с юга Ржавой пустыни, Павший Дранмор жался к негостеприимным отрогам Монарских гор.

Защиты он не нашел, и ленивые потоки горькой пыли перебирались через его стены, просачивались на улицы и заливали их всякий раз, когда со стороны пустынь начинали дуть ветры.

Эти ветры обшаривали город и, словно армия нерадивых домохозяек, забрасывали песок через открытые двери. Они расшатывали крыши, забивали грязью каждый покинутый оружейный склад, каждую мастерскую, каждый барак. За полтысячи лет ветер, дожди и песок разъели мостовые, сгладили очертания руин, пока не привели город в полное соответствие с его нынешним именем… Впрочем, таким и должен быть город, не принадлежащий ни горам, ни Пустоши.

Он был жалок, этот Павший Дранмор. Время и место задушили его в своих объятиях.

Полет уже подходил к концу, когда по палубе воздушной лодки внезапно пробежала широкая трещина. Стало видно, как работают древние двигатели. Лодка плыла над городом, и невесомые светящиеся сгустки корчащимися червячками выползали из трещины, цеплялись за металлические поверхности мостика, за неподвижное иридиевое тело птицы, облепляли кольца на пальцах королевы.

Гробец-карлик заволновался.

— А, вот и блуждающие огоньки, — пробормотал он, сажая машину на Лютос-плазе — четырех акрах отполированного Временем гранита, откуда Борринг командовал разрушением Дранмора много поколений назад.

Гриф и Кромис вытащили наружу мертвого курьера и закопали в глубоком слое лёсса на южной стороне площади. Странные получились похороны… Королева наблюдала, набросив капюшон на голову, полы ее плаща трепетали. Работа продвигалась медленно: у метвенов не было ни лопат, ни совков — только собственные руки. Когда все закончилось, между полуразрушенным кристаллическим корпусом лодки и окружающими зданиями начали проскакивать трескучие белые искры.

— Надо выбираться отсюда — умнее будет, — буркнул Гробец и полез внутрь. Разбрасываться инструментом было не в его привычке, к тому же он вознамерился починить свою силовую броню.

Некоторое время после этого они брели по гладкой, как кость, мостовой, пока не выяснилось, что Гриф не может сделать ни шагу. Влажный ветер завывал, словно заранее оплакивая беглецов, а лязг экзоскелета, который тащил за собой карлик, звучал похоронным звоном.

Единственная в городе уцелевшая крыша… Застывшее во времени каменное прибежище, воспоминание пятисотлетней давности… Здесь, среди пыли, что была моложе, чем Пустоши, но старше, чем империя, они развели костер и приготовили пищу из жалких припасов с погибшей лодки. Тени на стенах, черные на черном, отплясывали дикие танцы. Солнце, похожее на сгусток крови, опускалось за горизонт.

Повинуясь не вполне понятному импульсу, Кромис вынес с лодки мертвого ягнятника. За трапезой он объяснял королеве, что это за птица и откуда взялась. В это время Гробец копался в механических потрохах ягнятника тонким стальным ножом.

— Мы ничего не знаем про этого человека. Но, посылая птицу, он предупредил нас о Гетейт Чемозит. Я не принял его предупреждения всерьез, но от этого оно не становится менее значимым. Может быть, он сумел каким-то образом с ними договориться?

Биркин Гриф прожевал кусок вяленого мяса и засмеялся.

— Догадки чистой воды!

— Это единственное, на что мы можем надеяться. Больше у нас ничего нет.

— Руки у него растут из нужного места, — Гробец закудахтал и ткнул ножом куда-то в металлические потроха птицы, а потом замер, на миг задумавшись. — Или он знает, где копать… Как Кэнна Мойдарт.

— Если вы не возражаете, моя госпожа, мы отправимся к заливу Гервэн и попросим у него помощи. Возможно, там будет безопасно, и мы сможем доставить вас сначала…

— Безопасных мест не бывает, лорд Кромис. Бывают только безопасные люди, — королева улыбнулась. — Думаю, мы оба в этом недавно убедились.

Кромис улыбнулся в ответ. Дом Метвена…

«Проницательность отца передалась дочери, и забывать об этом неразумно», — отметил он с некоторым с сожалением.

— …К тому же, мне семнадцать лет ничто не угрожало. Думаю, это будет неплохо — немного опасности.

По другую сторону костра что-то заворочалось, наводя на мысль о локальном движении тектонических плит. Впрочем, волноваться не стоило: это всего лишь поднялся на ноги Биркин Гриф. Он смотрел сверху вниз на юную королеву, бормоча что-то себе под нос, точно подземный гном. И наконец низко поклонился, согнув свою необъятную талию.

— Госпожа, — произнес он, — вы унаследовали храбрость своего отца. Я слышу слова настоящего храбреца.

И снова сел.

— Берегите себя, — добавил он глухо и, повернувшись к карлику, проговорил: — Это слишком долгая поездка для человека в моем состоянии… будь она неладна.

Джейн, королева Вирикониума, рассмеялась впервые с тех пор, как потеряла свою империю. «По крайней мере, — подумал Кромис, — молодые быстрее восстанавливают силы, как телесные, так и душевные». Он не был склонен к снисходительности.


Они провели в городе пять дней. Когда-то, во времена расцвета Севера, здесь процветало кузнечное ремесло. Кто знает? Может быть, город радовался, слушая, как звенит молот карлика, который чинил свою «железную женушку» — слабое, искаженное эхо прошлого в петле Времени, отзвук времен, когда мастера перековывали хрупкие творения Послеполуденных культур, превращая их в нечто более грубое, но более жизнеспособное.

Нога Грифа не спешила заживать. При малейшем напряжении рана открывалась, кровь словно отказывалась сворачиваться, и здоровяк обнаружил, что ходит с трудом. Подобно выздоравливающему ребенку, он изливал свое недовольство в коротких вспышках бессмысленного гнева. Он ступал осторожно, но все равно хромал и шутливо сетовал на собственную беспомощность. Наконец, здоровяк заставил себя прогуляться до Лютос-плазы, к месту крушения лодки. В двигательном отсеке он нашел тонкий кобальтовый стержень, выломал его, согнул и соорудил себе костыль.

Затея оказалась неудачной. Теперь Гриф ходил, тяжело переваливаясь, и Гробец, любитель жестоких шуток, с удовольствием передразнивал его, спотыкаясь и выкидывая коленца, точно акробат, притворяющийся хромым. На это стоило полюбоваться… если бы зрелище не было столь омерзительным. Потеряв терпение, Гриф намекнул, что из его моторизированной брони получатся не менее удачные костыли. Бывшие соратники грозно двинулись друг на друга — руки крючком, у каждого наготове сотня уловок, — и их пришлось разнимать силой. После этого, встречаясь на улочках, залитых тусклым светом, оба делали вид, что не видят друг друга в упор.

— Шуты гороховые, — сказал им Кромис.

— Им скучно и нечего делать, — объяснил он королеве. — Завтра мы уезжаем.

Но в тот же день две летающих лодки с гербом Кэнны Мойдарт, точно зловещие призраки, появились со стороны Пустоши и зависли над площадью.

Толпа северян спустилась по веревочным лестницам, чтобы исследовать полуразрушенную лодку. Они шарили среди обломков и пинали их ногами — наверно, хотели заполучить кусочек на память.

Кромис увел свой маленький отряд из города, в старинное предместье Дранмора. Но было очевидно: лодки — это только начало. Скоро северяне попытаются снова занять город после пятисотлетнего отсутствия. В ту же ночь метвены и их королева покинули свое убежище и незамеченными ушли через холодное Метедринское ущелье.


Так началось путешествие через Ранноч.

Это был край обширных торфяников, заледенелых и почти незаселенных, окруженных высокими холмами…

…трясин, прорезанных протоками с торфяной водой и усеянных гранитными валунами — обломками Монарских гор, попавшими сюда во время невообразимых катастроф, когда лед медленно сползал по склонам, чтобы растаять в поймах широких, быстрых, мелководных рек…

…изумрудных мшанников и грубой оливково-зеленой травы, среди которой торчали хрупкие, истощенные жаждой зимние цветы — их семена занесло непонятно откуда, и они проросли под защитой приземистых, истертых ветрами кряжей…

…спутанных колючих кустов и полуживого тернослива среди шеренг берез и сосен, которым устраивали перекличку сырые холодные ветры…

…горизонтов, измятых горными хребтами…

…вереска и утёсника, серых облаков… и вечной непогоды: дождей, гроз, бурь…

…открытых водоемов, похожих на белые пятна, неожиданно возникающие ниоткуда: весной вода в них поднимается, чтобы исчезнуть к лету, уйти своими тайными водными путями…

Эта земля была зеленой, бурой, серой; она не рождала злаков. Одна четверть Империи Вирикониума.

Каждый день, на рассвете, Кромису предстояло выбираться из-под одеяла и, дрожа, осматривать ловушки, оставленные на ночь. Обычно он возвращался с несколькими кроликами и в насквозь промокших сапогах. Однако эти одинокие прогулки доставляли ему какое-то мрачное удовольствие. Что-то в этом смиреннной, покоренной местности взвывало к его чувствам, требуя внимания и понимания.

Побежденной? Может быть, она просто ждала собственного рождения? Кто знает, в каком конце Времени живут эти места?

Кромис так и не нашел ответа на эти вопросы. Озадаченный, он возвращался с добычей, будил своих спутников… Начинался новый день пути.

Они были командой оборванцев — такие не каждый день спускаются по склонам Ранноча.

Гробец-карлик в кожаных штанах, распятый на металлическом древе экзоскелета, не знающий усталости и шагающий, как машина, по трясинам и рекам, перепрыгивая расселины и вырубая целые рощи своим топором…

Биркин Гриф в обрывках чудесной кобальтовой кольчуги, похожий на безумное ожившее пугало, шатающийся и спотыкающийся на каждом шагу, проклинающий на чем свет стоит свой костыль…

Кромис с мертвой птицей, безвольно болтающейся у него на поясе, — он подвесил ее за шею: роскошные темные волосы развеваются на сыром ветру; время от времени он останавливается и может часами смотреть на обточенный водой камень.

И Метвет Ниан в пурпурном плаще, открывшая для себя часть своей потерянной Империи… и самой себя.

— Башни — это еще не все, лорд Кромис! — она смеется и берет его под руку. — Ведь верно?

Она принесла ему цветы и была разочарована, когда он не мог сказать, как они называются. Он показывал ей воронов и горы, не ожидая, что она сможет их назвать. И улыбался — дело для него несколько необычное. Эти маленькие открытия сближали.

Таким образом они покрывали двадцать миль в день.

На третью неделю пошел снег. Реки покрылись коркой льда, скалы трещали и ломались выше тысячефутовой линии примыкающих холмов. Кромис обнаружил, что ни одна из его ловушек не осталась пустой: в них попались белые зайцы и лисы-альбиносы с умными рубиновыми глазами. Биркин Гриф убил костылем снежного барса. Это была схватка равных, не на жизнь, а на смерть. Около недели они прожили в поселении пастухов — низкорослого, темноволосого народца со странным мягким говором, для которых война на севере и западе была чем-то из области слухов. Пастухи были добры и застенчивы; королева получила в подарок куртку из овчины. В благодарность Гробец-карлик от зари до зари рубил для них дрова, а Гриф сидел на колоде, вытянув больную ногу, и колол лучину, пополняя годовой запас деревни. Метвены снова подружились, и заготовка дров стала для них любимым занятием.

Все прочее казалось бесконечно далеким: снег — хороший изолятор. Кромис заставлял себя вспоминать о поражении на севере. Возможно, Гриф снова сказал бы, что он носится со своими думами, как курица с яйцом… но для него было важно помнить ужасные энергоклинки Гетейт Чемозит. Он видел их как наяву. Он видел, как они осаждают Дуириниш… А может быть, зима, в конце концов, их остановит?

После семи дней подобных размышлений и еще двух недель пути через мрачные горы южной оконечности Ранноча Кромис с радостью окинул взглядом пашни окрестностей Лендалфута… а потом заметил отблеск серых морских волн, разбивающихся о темные вулканические скалы залива Гервэн.


Лендалфут.

Рыбачий городок из бледно-бежевого камня — кучка однокомнатных домишек и длинных навесов, под которыми сушились сети. Углы всех построек обколоты, их очертания скрадывают комья мха и лишайника. Здесь и там возвышаются белые дома местных сановников. Летом спутанный серпантин кривых улочек засыпает мелким розовым песком, который сдувало с движущихся дюн залива Гервэн. Торговки рыбой, стоя на солнце и засучив рукава, яростно спорят между собой и наперебой предлагают товар, а скрипучие телеги везут свежий улов по Большому Южному тракту в Квошмост.

Но сейчас волны злобно кусали галечный берег. Море вздымалось, словно задыхаясь от гнева, безумные черные чайки дрались над пустынными пирсами, где вместо морских судов, беспокойно толкаясь, стояли лишь мелкие рыбачьи лодки.

Решив, что рыбам не стоит разносить по северу весть о Младшей королеве, Кромис поручил карлику отправиться в Лендалфут под видом одинокого путешественника и кое-что разузнать. Гробец принял это предложение без восторга: ему пришлось вылезти из экзоскелета, чтобы не пугать рыбаков, однако расставаться с топором он отказался. Кромис с Метвет Ниан и Биркином Грифом удалились на бесплодный базальтовый холм за городом.

Карлик возвратился в прекрасном настроении, подбрасывая и ловя на лету маленькое высохшее яблочко, которое — по его словам — дала ему одна старуха.

— Вся в морщинах, прямо как это яблоко, — он рассмеялся. — Наверно, приняла меня за ребенка.

Скорее всего, яблоко он украл.

— Хорошо, что я пошел один — в городке все перепуганы и ходят мрачнее тучи. Новости приводят по тракту в Квошмост… — он надкусил яблоко. — Мойдарт заняла Нижний Лидейл, взяла Дуириниш — надо отметить, с большими потерями! — и теперь движется маршем на Вирикониум. Между Пастельным Городом и Квошмостом всю ночь шатались Гетейт Чемозит и резали всех без разбору.

Гробец дожевал огрызок, нахально плюнул семечками в Биркина Грифа, который точил меч обломком песчаника — особым обломком, который носил на поясе, — и снова лег в силовую броню.

— Рыбаки указали мне, куда идти — более или менее точно, — он пристегнулся, экзоскелет выпрямился во весь свой немалый рост и, жужжа двигателями, указал на группу базальтовых утесов. — Наша цель на востоке, надо будет немного прогуляться вглубь материка. Как только я сказал этим бедолагам, зачем пришел, они тут же потеряли ко мне интерес. Они явно знают про этого Целлара. Его редко видят, и он совсем старик. Они ему вроде как поклоняются — а может, просто боятся. И зовут его «Повелителем птиц».

8

В каждом из беглецов росло одно непреодолимое желание: держаться подальше от дорог и поселений. Это желание вынуждало их выбирать иные пути: по диким землям, что раскинулись от Лендалфута до болот Кладича, среди глубоких ущелий, заваленных каменными обломками, и жерл давно уснувших вулканов. Эти земли лежали вдали от моря и человеческого жилья и познали опустошение и разрушение еще в те времена, когда Послеполуденные культуры были просто сном обезьяньей зародышевой плазмы.

— Бедная моя империя, — проговорила Метвет Ниан, — то ли я выиграла ее, то ли потеряла. Повсюду умирает земля. Последние дни умирающего мира в миниатюре.

Ей никто не ответил, и она набросила капюшон. Здесь, на юге, снега не было, зато непрерывно шел дождь. Его струи хлестали по серым, безлистным веткам, придавали блеск черному базальту и пемзе и бурными потоками пробивались через ущелья к морю. Ночью на вершинах потухших вулканов плясали электрические вспышки, и базальтовые столбы становились похожими на развалины архитектурных сооружений, возведенных расой гигантов.

Всю дорогу за ними тенью следовали птицы: их зловещие крестообразные силуэты мелькали высоко в грозовом небе.

На второй день, к вечеру, путешественники достигли башни Целлара. Взобравшись на долеритовый гребень, точно изуродованный оспой, они обнаружили устье одной из безымянных рек, что стекают с гор позади Кладича. Пылая в угасающих лучах солнца, поток растекался перед ними расплавленным металлом. Высокие, почти отвесные черные склоны сбегали к его темным берегам; холодный ветер рисовал на поверхности воды бессмысленные образы — рисовал и тут же стирал, чтобы нарисовать новые.

На мелководье, у западного берега застыл маленький куполообразный островок, соединенный с материком дорожкой из выкрошенных каменных блоков. На островке ничего не росло, лишь белые мертвые сосны выстроились почетным караулом. За их спинами, точно каменный палец, высилась башня. С такого расстояния она казалась совсем крошечной: пятигранная, сужающаяся к верху… черная. На ее вершине вспыхнул слабый огонек — разгорелся, замерцал, качнулся в одну сторону, потом в другую. Орланы-крикуны с оперением причудливой окраски носились вокруг, с мрачным жалобным криком падали вниз и скользили над самой водой. Их крылья напоминали плащи, раздуваемые ветром.

— Нам тут ничего не светит, — бросил Биркин Гриф. — Только сумасшедшему захочется жить в таком месте. Рыбаки правы.

Кромис покачал головой. Ему была понятна эта жажда уединения. Башня напоминала его Бальмакару, окруженную рябиновой рощей.

— Мы за этим приехали, Гриф. Посмотри: эти птицы не из плоти и крови… — он коснулся иридиевого стервятника, который висел у него на поясе. — Спускаемся.

Устье заливал неясный буроватый свет. Казалось, он никак не мог решить, становиться ярче или угаснуть совсем. Островок, темный, смутно различимый, выглядел загадочно. Ветер, потревожив воду, принес неожиданно громкий скрип мертвых сосен. Миновав пляж, усеянный мелким базальтовым песком и кусками вулканического стекла размером с череп, Кромис и его спутники ступили на дорожку, ведущую по насыпи к островку. Каменные плиты были скользкими, как мыло, и покрыты гнилью, а некоторые на несколько дюймов уходили под воду.

Идти пришлось гуськом, причем последним шел Кромис. Когда они приблизились к островку, Гробец-карлик взял на изготовку топор. Гриф наполовину вытащил палаш из ножен и хмурился, словно подозревал оружие в причастности к заговору со стороны пейзажа.

Они стояли перед башней, и у всех хлюпало в сапогах.

Башня была выстроена в невообразимо далеком прошлом… нет, не построена, а вырезана из обсидианового монолита двести футов длиной и семьдесят или восемьдесят в диаметре, который затем поставили стоймя с помощью забытого, но впечатляющего инженерного трюка. В каждой из ее пяти граней, безупречно ровных и гладко отполированных, было прорезано по двадцать высоких, ничем не украшенных окон. Ни одного звука не доносилось оттуда. Огонек на верхнем этаже исчез; каменная дорожка вела к двери сквозь строй призрачных сосен.

Гробец-карлик тихонько фыркнул.

— Построено с размахом, — он гордо повернулся к Кромису, словно собственными руками выкопал эту башню в пустыне. — Тут не поспоришь.

Коротышка важно прошествовал между деревьями, его бронированный скелет серебрился в полумраке. Он перевернул топор и громко замолотил обухом в дверь.

— Выходи! — крикнул он. — Эй, выходи!

Он пнул дверь, и металлическая нога зазвенела, однако никто не вышел. Лишь орланы беспокойно кружили над водой, Кромис почувствовал, как Метвет Ниан подвинулась поближе к нему.

— Давай, Птичник! — голосил Гробец. — Или я настругаю твою дверь в мелкие щепки!.. Кстати, неплохая идея, — добавил он, обращаясь к самому себе, и снова завопил: — Да, НАСТРУГАЮ!

И тут откуда-то донесся сухой, отрывистый смех — негромкий, но хорошо слышный в тишине, которая последовала за этой угрозой.


Биркин Гриф грязно выругался.

— …В задниицу! — проревел он, обнажая свой тяжелый клинок.

Испуганный собственной недальновидностью, Кромис обернулся, чтобы встретить нападение со спины. На лбу выступила испарина, в руке сверкал безымянный меч. Птицы носились в небе, точно стая призраков, и истошно кричали. Тропа среди сосен разинула свой зев — туннель, западня, темнота. И Кромис приготовился нанести яростный удар сплеча…

Удар он так и не нанес.


Там стоял Целлар из Лендалфута, Птицетворец.

Повелитель Птиц был стар. Он достиг возраста, когда уже не существует телесных признаков, могущих отразить его, а чувство Времени сменяется неким экстатическим состоянием.

Его удлиненный куполообразный череп покрывала лишь кожа — гладкая, без единой морщинки, и такая чистая, так туго натянутая, что казалась почти прозрачной. Кости просвечивали сквозь нее, словно тонкий хрупкий нефрит. Она слабо отливала желтизной — никоим образом не болезненной, но странной.

Глаза у него были изумрудные, ясные, взгляд удивленный, губы тонкие.

Его одеяние — свободную хламиду без пояса из черных ромбов разного размера, стачанных друг с другом — украшала вышивка золотой нитью, заставляющая вспомнить странную геометрию башни Пастельного Города. Те же причудливые, тревожные фигуры, рожденные то ли живописью, то ли словом, то ли самой математикой Времени. Казалось, они живут собственной жизнью, отзываются на малейшее движение ткани — и при этом двигаются сами по себе, ползают, перетекают по ее складкам.

— Опустите оружие, милорд, — промурлыкал он. Кончик безымянного меча в нерешительности застыл у его дряхлого горла, но старик смотрел не на клинок, а на мертвого ягнятника, который висел на поясе у поэта. — Судя по тому, что у вас моя птица, вы — тегиус-Кромис. Вы не слишком спешили. И чуть не убили того, кого приехали навестить. Это была бы весьма досадная оплошность…

И Целлар засмеялся.

— Проходите. Сюда, пожалуйста, — он указал на башню. — Только представьте меня своему боевому другу с силовым топором. Чувствую, ему не терпится меня убить, но вынужден отказать ему в этом удовольствии. Ни одному карлику не нравится быть шутом. Ну, ладно…

Биркин Гриф придерживался иного мнения — вероятно, в силу упрямства. Когда Кромис вложил меч в ножны, он не выказал ни малейшего желания последовать его примеру.

— Вы либо дурак, либо преступник, — произнес он, наступая на старика. — Иначе с чего вам рисковать своей шкурой? По дороге сюда мы перебили больше народу, чем вы съели горячих обедов. Многие, кстати, поплатились за свои шуточки — и по сравнению с тем, что вы только что отмочили, это был детский лепет. Докажите, что вы первое, а не второе! Докажите, что вы — выживший из ума старик, действующий из лучших побуждений. Только после этого я войду в ваш дом. К примеру: откуда нам знать, что вы — Целлар из Лендалфута, а не какая-нибудь хитрая машина, вроде этих птиц?

Старец кивнул и улыбнулся.

— В самом деле… Может быть…

Он поднял руки и запрокинул голову, устремив взгляд куда-то в темноту, где носились орланы. Узоры-диаграммы на его хламиде тускло засветились, словно фосфор, и начали корчиться. Из горла старика вырвался дикий, пронзительный вопль. В этом крике соединились пустота засоленных пляжей, ветер и море. Это был клич морской птицы.

В тот же миг бесцельное кружение над вершиной башни прекратилось. Один за другим орланы складывали огромные зубчатые крылья, кричали в ответ и камнем падали с неба. Ветер пел в их оперении. В какой-то миг показалось, что сам воздух вокруг Повелителя птиц наполнился звуками и движением. Целлар исчез в шуме крыльев… и снова появился. Он стоял, раскинув руки, на каждой сидел орлан. Еще десять птиц выстроились перед ним на земле.

— Как видите, — произнес он, — они сделаны так, что отзываются на определенный звук. Они очень быстрые.

Биркин Гриф вложил меч в ножны.

— Приношу извинения, — буркнул он.

Гробец, стоящий в тени у двери, успокоенно захихикал. Он вскинул свой мерцающий топор на плечо, шагнул вперед, мрачно звеня броней, и протянул старику огромную металлическую руку.

— Может, ты и выжил из ума, но таким штукам я и сам не прочь научиться… — он любовался сверкающим иридиевым оперением птиц. — Предлагаю сделку, дед. Ты научишь меня делать птичек, а я забуду, что я существо ранимое и злобное. Извини, что грозил разнести тебе дверь.

Целлар с серьезным видом кивнул.

— Извини, но из этого у тебя бы все равно ничего не вышло. Тебе надо многому научиться, мой друг. Одного из вас надо научить… определенным операциям. Идем.


Целлар повел их в башню.

Здесь жила древность. Она наполняла башню полумраком подводных сумерек — тем же, что царит на борту летающих лодок, созданных в Послеполуденную эпоху. Каждый из десяти этажей занимала единственная пятиугольная комната.

Три из них служили личными покоями — там стояли кушетки, а пол устилали ковры. В остальных размещались вещи, происхождение и предназначение которых было невозможно определить — например, скульптуры, найденные в песках Пустоши. Легкие занавески висели неподвижно или покачивались, словно на ветру. Откуда-то доносились бесплотные голоса, запертые в незримых электрических клетках — они обращались непонятно к кому и непонятно зачем…

— Зеленый, — шептали они. — Десять зеленых. Отсчет.

Гробец-карлик расхаживал перед ними. На его лице появилось кроткое, туповатое выражение.

— Сорок лет псу под хвост, — внезапно сообщил он. — Вот где надо было жить. А не копаться в песке ради ржавых железок.

На верстаках лежали полусобранные тела металлических птиц. Здесь были филины, орлы, соколы. Был даже чернокрылый коршун, полностью готовый, но неподвижный, ожидающий некоего ритуала, который зажжет жизнь в его маленьких диковатых глазах.

А на верхнем этаже башни находилась комната с пятью ложными окнами — точной копией тех, которые украшали тронный зал в Вирикониуме. Окна с видом на места, которых не найти нигде в Империи…

Когда гости немного отдохнули, Целлар-птицетворец рассказал им о Гетейт Чемозит и своей странной жизни. Говорил он сухо и сдержанно:


— Я ждал вашего появления… Поймите, времени осталось очень мало. Мне нужна ваша помощь и поддержка, иначе все Мои попытки изменить положение дел окажутся бесплодными. Мне следовало позаботиться об этом раньше… Ладно, это уже не важно.

Итак, вы знаете, что Кэнна Мойдарт угрожает Вирикониуму. Но вы не можете знать об опасности более страшной. Северяне, погрязшие в невежестве и суевериях, тоже о ней не знают, хотя уже дали ей имя: «Гетейт Чемозит» — «Похитители Мозга».

Чтобы до конца все прояснить — а заодно и для того, чтобы вам не пришлось ломать голову, пытаясь понять, какая роль отведена мне самому — придется немного рассказать вам о своем странном обиталище… Пожалуйста, сударь, не перебивайте. Так выйдет быстрее: приберегите вопросы до тех пор, пока я не обрисую вам картину в целом.

Итак…

Для начала, прошу вас уяснить: мое участие в этой войне никоим образом не продиктовано политическими интересами. По большому счету, мне все равно, кто победит — Вирикониум или северяне. Кроме одного момента… пожалуйста, лорд Гриф, сядьте и слушайте… одного момента, о котором и идет речь.

Меня волнует только одно — выживание рода человеческого на Земле. Или на данном континенте, поскольку это одно и то же.

Конечно, сударь, вы можете спросить, кто я такой.

Я не знаю. И в этом моя беда. Я забыл. Я не помню, когда пришел в эту башню. Помню только, что провел здесь по крайней мере тысячу лет.

Я не сомневаюсь, что пережил здесь крах Послеполуденных культур — кажется, вы так их называете? Когда это случилось, я уже провел здесь около ста лет. Но был ли я представителем того довольно странного народа? Не помню. Они потеряны для меня, как и для вас.

Также я не сомневаюсь, что бессмертен — или, по крайней мере, несу проклятие чрезвычайно долгой жизни. Но это еще одна тайна, затерянная во мраке Времени. Может быть, это болезнь, которая поразила меня, или наказание, которому меня подвергли… Я не знаю. Моей памяти хватает примерно на двести лет. Но не больше.

Видите ли, это сродни проклятию: воспоминания стираются. В человеческом черепе слишком мало места, чтобы хранить память о событиях целой жизни. И уж тем более его не хватит, чтобы запомнить все, что произошло за тысячу лет.

Я даже не помню, человек ли я.

Много народов приходило на Землю в пору расцвета Ушедших культур — одни по собственному желанию, другие вопреки воле. Кто-то остался, застигнутый стремительным разрушением, которое породило Ржавую пустыню. Земля стала для них тюрьмой, когда экономика оказалась не в силах поддерживать технологию, и огромные суда перестали лететь.

По крайней мере, две расы пережили катастрофу и успешно приспособились к новым условиям.

Возможно, я представляю третью.

Как бы то ни было…

Все это не касается напрямую той цели, ради которой мы здесь собрались. Если вы внимательно посмотрите на экраны, которые стоят перед вами, я попытаюсь дать вам некоторое представление о том, чего мы можем ожидать от механических слуг Старшей королевы.

Да, госпожа моя. «Окна», как вы их называете, находятся здесь столько же, сколько и я — если не дольше. Возможно, я сам создал их… сейчас мне уже не вспомнить. Пока я не открыл для себя определенные свойства света и звука, они показывали лишь изначально заданные картины. Этих мест никогда не было и нет в королевстве. Ныне каждое связано с глазами одной из моих птиц — я лишь недавно получил представление о том, как это делается. Таким образом, где бы ни пролетали мои создания, я вижу, что там происходит.


Итак… Настроим первый экран. Как вы видите, у Кэнны Мойдарт возникли небольшие неприятности при взятии Дуириниша…


…Огромные металлические ворота распахнуты. Ветер, вой которого невозможно услышать, качает их створки, точно не знает, открыть их или захлопнуть. Под нависающими стенами — гора мертвых тел; где северяне, где их противники, не разобрать. Зубчатые стены пусты. В город входит отряд металлоискателей, кутающихся в ворованные меха. Приземистые оружейные склады обгорели и почернели. На краю площади Дубликата — развалины «Блауметалл Энтдеркунг». Собака обнюхивает неподвижную, скорченную, безголовую фигуру в центре площади. Это мертвый торговец…


Здесь она оставила маленький отряд, чтобы удержать город — Мы только что видели, как он возвращается в Альвис после грабительской экспедиции. Теперь Мойдарт отправилась дальше, в Вирикониум…


Пастельный Город. Пять тысяч северян маршируют по Протонному Кругу, их лица сияют торжеством. Таверна в Артистическом квартале: разлитое вино, опилки, блевотина. Длинный хвост беженцев. Пастельные Башни, изуродованные во время сражения, когда последняя лодка Королевской эскадры взорвала источник питания последнего в Империи энергоорудия в тщетной попытке повторить уловку Бенедикта Посеманли, с помощью которой тот прорвал осаду Мингулэя…


Продвигаясь на юг, она не теряла времени. Вот Гетейт Чемозит расправляются с повстанцами, уцелевшими после резни в Квошмосте…


…Жуткая цепь, не рассыпаясь, переваливает через крутой склон холма. Энергоклинки взлетают и падают, как один. Застывшие мертвые тела, скорчившиеся в агонии. Внезапно все заслоняет лицо… если можно назвать лицом эту черную, чуть выпуклую поверхность без носа, без рта, на которой горят три желтых глаза, расположенные треугольником. Нечитаемое, чуждое, смертоносное…


Обратите на них внимание. Вот они — настоящие враги Вирикониума. Простите меня, лорд Кромис: я не собирался подвергать Ее величество такому потрясению. Мы пропустим четвертый экран, моя госпожа, и перейдем к самому главному. Это происходит прямо сейчас в Лендалфуте — в городе, который вы только что покинули…


Ночь. Неверное мерцание факелов на главной улице города. Их свет озаряет группу рыбаков, склонившихся над чем-то, лежащем на булыжниках. Картинка прыгает. Вид сверху: белое от ужаса и горя лицо; слезы; женщина в платке. Там, на булыжниках, лежит ребенок — мертвый, его макушка аккуратно срезана, его череп пуст…


Итак, позвольте поведать вам историю так называемых Гетейт Чемозит. Потом я объясню, с какой целью я вас сюда пригласил… Нет, лорд Гриф, я скоро закончу. Пожалуйста, дослушайте меня.

В конце Срединной эпохи, во времена жестоких междоусобиц, последние из Послеполуденных культур придумали способ возрождать своих воинов. Не важно, насколько пострадало тело, не важно, сколь многочисленны были раны… если сохранялся мозг.

Погруженная в резервуар с питательным раствором, его кора использовалась как семя, позволяющее… скажем так, «вырастить» новое тело. Как это делалось, я понятия не имею. Меня ужасает сама подобная идея.

Гетейт Чемозит — следующий шаг. Их создавали для того, чтобы не просто убить жертву, но не дать ей возродиться, разрушив ткани мозга. Вы правильно заметили: это кошмар. Но я бы использовал другое слово. Это не дурной сон, это явь, с которой нам снова приходится иметь дело — спустя тысячелетие.

Очевидно, Кэнна Мойдарт обнаружила полк этих созданий на севере Великой Бурой пустоши, где они спали в подземных бараках. Я узнал об этом несколько лет назад, когда некоторые из моих устройств почувствовали их пробуждение…

Тогда я не мог с полной уверенностью сказать, что понял, что именно произошло. Прошло десять лет, прежде чем мне удалось разобраться. К тому времени стало ясно, что война неизбежна.

Итак, лорд Кромис…

Смысл записей, хранящихся в моей башне, предельно ясен. После пробуждения эти создания помнят только один приказ, данный им изначально.

Убивать.

Если по окончании похода Кэнна Мойдарт не сумеет вновь погрузить их в спячку, они будут убивать и убивать, не задумываясь о том, к какому лагерю принадлежат их жертвы.

Возможно, Старшая королева с удивлением обнаружит, что захватить Империю Вирикониума не составило особого труда.

Но как только это произойдет, как только последний очаг сопротивления погаснет и Гетейт Чемозит станет не с кем сражаться, они повернутся против нее. Любое оружие по сути своей обоюдоостро, и его хозяин в любой миг может стать жертвой. Гетейт Чемозит — оружие для последней битвы, венец технологии, насилующей природу и решающей все вопросы с помощью силы. Они ненавидят жизнь. Такими их создали.

9

В башне воцарилось молчание. Пять ложных окон по-прежнему мерцали в зеленом полумраке, тупо повторяя свои сообщения о далеких злодеяниях и боли. Древнее желтое лицо Птицетворца ничего не выражало. Его руки дрожали; казалось, пророчество выпило все его силы.

— Мрачная картина… — Гробец-карлик глотнул вина и вытер губы. Рассказ Целлара впечатлил его меньше, чем остальных. — Но я подозреваю, что ты уже нашел выход, старик, иначе не пригнал бы нас сюда.

Целлар тонко улыбнулся.

— Верно.

Коротышка сделал движение, словно разрубил ребром ладони что-то невидимое.

— Тогда, с вашего позволения, я сделаю из них гуляш. Мне так и хочется кого-нибудь убить.

Целлар вздрогнул.

— У моей башни долгая память, она хранит множество знаний. Расшифровывая их, я обнаружил, что всеми Гетейт Чемозит управляет искусственный мозг — комплекс размером с небольшой город. Данные о его местонахождении неоднозначны и спорны, но я сузил зону поиска. Есть два места к югу от Монадлиатских гор. Остается только найти того, кто отправится туда и…

— И?..

— И выполнит несколько простых действий, которым я его научу.

Целлар ступил в столб света цвета фуксии, который медленно плавал по залу, и положил ладони на панель замысловатого механизма. Одно за другим ложные окна угасли, а с ними и боль, что жила в них. Старец повернулся к тегиусу-Кромису.

— Я прошу вас: сделайте это — в одиночку или все вместе. Кем я был и откуда взялся — уже не важно. Я состарился. Моя жизнь была странной, и она подходит к концу. Я прожил ее за пределами Пастельного Города, так что мне в вашем мире не выжить.

Ошеломленный и потрясенный, тегиус-Кромис кивнул. Он все еще не оправился от увиденного и смотрел в пустое окно, а перед глазами стояло личико мертвого ребенка из Лендалфута.

Мы пойдем туда, — произнес он. — Я не ожидал ничего подобного. Гробец учится быстрее, чем мы с Грифом, так что учите его. Сколько у нас времени?

Возможно, неделя. Юг сопротивляется, но Кэнне Мойдарт это нипочем. Меньше чем через неделю вы должны быть готовы к отъезду.

Пока Птицетворец произносил свою речь, Метвет Ниан плакала, не скрывая слез. Сейчас она решительно встала.

— Какой ужас! Мы всегда считали, Полдень — звездный час человечества. У них было государство, за которое стоило бороться. Они ошибались — но кто не ошибается. Выходит, они создали… такое? Хотя могли снимать с неба звезды?

Старик пожал плечами. Странные фигуры на его одеянии зашевелились, словно обеспокоенные животные.

— Вы хотите, чтобы я это вспомнил, госпожа? Боюсь, не смогу.

— Идиоты, — произнес Биркин Гриф. На его жирном лице было написано, что он озадачен и оскорблен. Именно таково было его восприятие вещей. — Тупицы несчастные.

— Согласен, несчастные, — отозвался Целлар. — Под конец они сошли с ума. Насколько мне известно.

* * *

Лорд тегиус-Кромис одиноко бродил по башне Птицетворца, убивал время, глядя из верхних окон на устье реки за завесой дождя и складывая печальные скупые строки из несмолкающих воплей орланов и скрипа мертвых белых сосен. Его ладонь не покидала рукояти безымянного меча, но спокойнее от этого не становилось.

Его приятеля карлика ничего не волнует, кроме машин: они с Целларом редко покидают рабочую комнату на пятом этаже. Они даже едят там — если вообще едят. Биркин Гриф ходит мрачнее тучи, притих и время от времени жалуется на раненую ногу. Метвет Ниан не выходит из отведенной ей комнаты. Она оплакивает свой народ, тщетно пытаясь забыть зверства, с которых начиналось ее правление…

Воин страдал от бездействия; поэта одолевали мрачные чувства. Королева терзалась чувством вины за все происходящее, хотя ни в чем не была виновата. История, рассказанная Повелителем птиц — равно как и сам рассказчик со своей таинственностью, — рождала ощущение бессилия, и каждый по-своему пытался справиться с этим чувством.

До некоторой степени это удалось. Однако Целлар положил конец их усилиям, созвав всех в верхней комнате башни. Это случилось на пятый день после их прибытия. Гости приходили поодиночке, тегиус-Кромис появился последним.

— Я хочу, чтобы вы все увидели это, — произнес Целлар, когда тот вошел в комнату.

Старик устал. Кожа обтягивает кости его лица, как масляная бумага — каркас абажура, глаза закрыты. В нем стало куда меньше человеческого, чем казалось поначалу. Возможно, когда-то в далеком прошлом, это существо пересекло бескрайнюю пустоту, чтобы достичь Земли… Кромис такое допускал.

Если так, вызовут ли у него сочувствие человеческие беды? Сопричастность — да, когда они коснутся его, но понять эти беды ему не дано. Кромис вспомнил варана с Пустоши, зачарованного огнем костра.

— Ну вот, все собрались, — пробормотал Птицетворец. Биркин Гриф нахмурился и фыркнул.

— А где Гробец? Я его не вижу.

— Карлику надо поработать. За пять дней он освоил осно вы управления приборами. Просто бесподобно. Но мне кажется, ему еще надо кое над чем потрудиться. И он это уже понял.

— Ну, покажите ваши живые картинки, — сказал Гриф. Дряхлые руки вошли в столб света. Целлар склонил голову, й окна вспыхнули у него за спиной.

— Сегодня утром стервятник пролетал над Вирикониумом, — произнес он. — Смотрите.


Улица в Артистическом квартале. Может быть, это аллея Творений, а может быть, и Софтлейн. Ветхие домишки накрепко заперты от бесшумного ветра. Кусок полотна, обвивающего водосточный желоб. Кот с глазами, похожими на выпуклые кнопки, крадется по мостовой, высовывает язык и лижет кусочек прогорклого масла. Больше никакого движения.

Кто-то, шатаясь и спотыкаясь, идет со стороны западной части квартала. Трое северян. Их кожаные штаны отвердели, покрывшись коркой пота, крови и доброго красного вина. Они тяжело опираются друг на друга, пускают по кругу флягу. Их рты беззвучно открываются и закрываются, точно у рыб в аквариуме. Им ни до чего нет дела.

Они не замечают движения в дверном проеме, которое принесет им смерть.

По-кошачьи гибко и бесшумно огромная черная тень выскальзывает на дорогу позади них. Огромный энергоклинок взлетает вверх и опускается. Тупые, ошеломленные лица становятся вялыми. Руки беспомощно подняты, прикрывая глаза. Воплей не слышно — лишь дико раскрыты рты. И желтые глаза, расположенные треугольником, разглядывают трупы с отрешенностью лекаря…


— Видите, это началось, — произнес Птицетворец. — Это происходит по всему городу. Машины ударили в тыл Кэнне Мойдарт. Пока северяне даже представления не имеют о том, что происходит. Но изменить что-то им уже не удастся.

Биркин Гриф поднялся, зло взглянул на ложные окна, и, хромая, сделал несколько шагов.

— Я отдал бы руку, чтобы никогда здесь не появляться, Птичник, — бросил он, явно намереваясь покинуть комнату. — Чтобы никогда этого не видеть. Из-за твоих окошек я перестаю ненавидеть врага, которого знал всю свою жизнь. Они подарили мне другого противника, из-за которого я чуть штаны не обмочил.

Целлар пожал плечами.

— Как скоро мы сможем выступать? — спросил Кромис.

— Через день, возможно, через два. Карлик почти готов. Я соберу всех птиц. Что бы ни думал ваш лорд Гриф, я никогда не получал удовольствия, любуясь жестокостью. Я больше не намерен следить за падением Мойдарт. Птицы принесут больше пользы, если я направлю их тем путем, по которому вам предстоит пройти. Будьте уверены, лорд Кромис, вы увидите, как они возвращаются. Это редкое зрелище.

Кромис и Метвет Ниан покинули комнату вместе.

Оказавшись за дверью, она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. Она выросла. Девочка стала женщиной и ненавидела себя за это. Ее лицо застыло, губы напряженно сжались. Она была красива.

— Сударь, — проговорила она, — я не хочу прожить остаток жизни с таким грузом. Если разобраться, здесь виновата только я. Вряд ли меня можно назвать сильной королевой. Когда все это закончится, я отрекусь от трона.

Столь решительного заявления тегиус-Кромис не ожидал.

— Госпожа, — сказал он, — подобные мысли посещали вашего отца едва ли не всю жизнь. Он знал, что идет непроторенной дорогой. И вы тоже это знаете.

Она опустила голову ему на грудь и заплакала.


Двадцать четыре часа спустя небо над башней почернело от птиц. Казалось, ветер гонит их со всего Севера.

Бородачи-ягнятники и коршуны с подножья Монарских гор…

Филины, похожие на призраки лесов…

Эскадрон мрачных хохлатых орлов, летящих с ферм Нижнего Лидейла…

Стая канюков с границ Великой Бурой пустоши…

Сотня кречетов, двести рыболовов-скоп…

Тысяча злых хищных клювов в буре крыльев.

Кромис с Младшей королевой стояли у окна и смотрели на них, пока ночь не сменилась рассветом. Птицы кружили, не нарушая строй, заставляя воздух гудеть, потом раздавались трескучие хлопки — и они опускались, усеивая скалы и темные берега крошечного острова. Они садились на сосны. Теперь тегиус-Кромис понял, почему умерли эти деревья. Целлар слишком давно пользовался услугами своих пернатых созданий, и их когти не оставили на ветвях ни одного дюйма коры, а более мелкие сучки давно сломались под тяжестью металлических тел.

— Какие красавцы, — прошептала королева.

И все же именно эти прекрасные птицы погубили своего создателя.

…На равнинах к югу от Квошмоста, где крестьяне сжигали сараи перед приходом врагов, голодный северянин выстрелил из арбалета в стаю летящих сов. Вообще-то его на это толкнуло любопытство: он никогда не видел, чтобы совы летали так быстро. Одну птицу сбить удалось — скорее благодаря везению, чем меткости. Потом стрелок обнаружил, что добыча несъедобна. В замешательстве почесав подбородок, он отнес сову своему командиру…


Тусклый рассвет грязными пятнами полз вверх по базальтовым утесам эстуария. Первые лучи коснулись окна, у которого всю ночь простоял Кромис и смягчили его суровые черты, погладили по крыльям птиц, рассевшихся на соснах… и, наконец, посеребрили клювы семидесяти тяжелых пепельных стервятников, мерно бьющих по воде девятифутовыми крыльями — последних из армии Целлара, кто прилетел домой.

А потом рассвет одним касанием гигантской кисти очертил гигантский силуэт, который тихо плыл следом — длинный, черный, украшенный гербом: голова волка и три башни.

Кромис был один: королева удалилась несколько часов назад. Какое-то время он наблюдал за судном, ползущим над эстуарием. Его исцарапанный корпус выглядел жалким. Две-три минуты спустя корабль исчез за утесами на западе. Может быть, уплыл? Нет, вот он… Судно нерешительно поворачивало то чуть вправо, то чуть влево, однако сохраняло направление, точно стрелка компаса.

Помрачнев, тегиус-Кромис спустился на пятый этаж рабочую комнату, вытащил меч и постучал навершием в дверь.

— Целлар! Нас обнаружили!

* * *

Кромис взглянул на свой безымянный клинок и убрал его в ножны.

— Возможно, мы ее остановим. Башню есть кому защищать. Все зависит от того, чем она вооружена.

Они собрались в верхней комнате. Метвет Ниан дрожала от холода, Биркин Гриф жаловался, что его подняли слишком рано. Во рту у Кромиса пересохло, бессонница притупляла ощущения. Происходящее казалось сном.

— Такой корабль может нести до полусотни человек, — заметил он.

Судно зловещим призраком нависало над насыпью, соединяющей башню с материком. Потом оно сбавило ход. Его нос, который теперь смотрел точно на островок, чуть кивнул и начал наползать на камень, кроша его.

— Пехотинцы для нас не угроза, — проговорил Целлар. — Дверь задержит их, а еще у нас есть птицы.

Каменные плиты сдвигались, стонали, ломались под весом корабля. Куски откалывались и соскальзывали вниз. Порой судно уходило в воду на целый фут, и волны лизали темный корпус. В разгорающемся сиянии рассвета холмы угрожающе забронзовели. Неутомимые орланы Целлара снова кружили в небе.

Пять ложных окон показывали одно и то же: вода, бесшумно скользящая лодка.

Потом в ее борту, как рана, открылся люк, и оттуда хлынули Гетейт Чемозит: клинки высоко подняты и готовы к бою.

Биркин Гриф зашипел сквозь зубы и потер больную ногу.

— Сделайте одолжение, милорд Птичник, покажите, как вы защищаете ваш дом. Будьте так любезны!

— С ними только два человека, — заметила королева. — Офицеры… или рабы?

Гетейт Чемозит шагали по трое в ряд. Полсотни энергоклинков, сто пятьдесят бездонных желтых глаз… а может, и больше.

Птицы встретили их.

Руки Целлара заскользили над прибором. Казалось, старик играет на каком-то странном музыкальном инструменте. Рассвет дрогнул, когда он поднял огромную стаю с острова, и она обрушилась на берег. Крича, как одно живое существо, она облаком окутала Чемозит, и захватчики исчезли в нем.

Клинки мерцали, кромсая металл, как масло. Острые, как пучки гвоздей, когти впивались в трехглазые лица. Птицы падали сотнями. Но когда стая поднялась выше, двадцать автоматов были разодраны в клочья и лежали, наполовину торча из воды, а остальные отступили на борт.

— Ха, — произнес в наступившей тишине Гриф. — А тебя, старик, беззубым не назовешь. И кто сказал, что эти твари неуязвимы?..

— Верно, — ответил Повелитель Птиц. — Но мне страшно. Посмотрите туда. Кажется, Кэнна Мойдарт откопала в Пустыне кое-что похуже этой нежити…

Он повернулся к Кромису.

— Ступайте! Оставьте меня. Под башней есть подземелье, там я держу лошадей. Туннели, пробитые в базальте, выходят на поверхность в полумиле к югу отсюда. Карлик научился всему, что необходимо, и даже больше. Слушайтесь его указаний, когда доберетесь… до рукотворного разума. Уходите. Берите карлика и уходите! Его броню я осмотрел и починил. Она там же, где лошади. Уезжайте как можно скорее!

Глаза старика широко раскрылись в тревоге. Несмотря на повторные нападения птиц, Чемозит сумели отвоевать небольшой пятачок на мостике возле судна, и теперь четыре автомата собирали там какое-то мощное устройство. Они работали степенно, словно никуда не спешили.

— Передвижная энергопушка, — прошептал Биркин Гриф. — Я-то думал, что на земле таких штук не осталось.

— Зато под землей есть и не такое, лорд Гриф, — ответил Целлар. — А теперь — ступайте!

Башня вздрогнула.

Лиловые шаровые молнии вырвались из дула орудия. Скалы и деревья превратились в пар. Пять сотен птиц вспыхнули и исчезли в лохматой золотой огненной сфере — фениксы, которым не суждено возродиться. Целлар повернулся к своим приборам.

Башня загудела. На самой ее вершине что-то потрескивало и плевалось. В воздухе запахло озоном.

Над островом сверкнула молния, озарив корпус лодки бледным пламенем.

— У меня тоже есть пушка, — произнес Птицетворец, и улыбка появилась на его безмерно старом лице. — Многие из этих птиц весьма хитроумно устроены и даже умеют говорить. Это не самое плохое определение жизни, которое я слышал.

Вода у мостика уже закипала.

Кромис взял королеву за руку.

— Здесь нам не место. Пробудились древние орудия. Пусть эти твари победят.

Скала, на которой стояла башня, зловеще задрожала.

— Но ведь мы должны забрать с собой старика, верно? В конце концов, его убьют…

— Не думаю, что он нам позволит, — ответил Кромис. И был прав.


Гробец-карлик выглядел так, словно его оглушили пыльным мешком.

— Пятьдесят лет жизни псу под хвост… — твердил он. — Ладно. Похоже, надо сваливать.

Сто шагов — и начались пещеры.

Странная получилась поездка. Лошади артачились: сказывалось отсутствие выучки, а туннели были плохо освещены. На стенах выступали капли воды, грибы превращали фрески в картины из снов сумасшедшего. Огромные безмолвные машины стояли в альковах, словно вырастая из скалы.

Дрожь замерла вдали.

— Мы под эстуарием. Это подвал мира, где мертвецы теряют кости.

Кромису и его спутникам пришлось проехать сквозь столб холодного огня. Потом они обнаружили странные вещи: белый скелет лошади, а на ней — скелет всадника; меч, слишком большой, чтобы кто-то мог его поднять; огромную сеть; мумифицированное тело прекрасной принцессы.

Звуки, которые не были эхом, следовали за ними вниз по кривым коридорам.

— Если скажут, что мы оказались вне Времени, я поверю, — произнес тегиус-Кромис.

Наконец они выбрались из подземелий и остановились на краю Западных утесов, пристально глядя вниз. Башня Целлара скрылась в облаке разноцветного дыма, в котором мелькали молнии. Дорожка, ведущая к ней, местами просела, камни таяли, как лед. Пар клубился над эстуарием.

Когда беглецы свернули на юго-запад, сначала в сторону Лендалфута, потом — к Ленивому лесу, холодный туман уже затянул все вокруг. Целлар продолжал сражение, которое не мог выиграть. Одинокий орлан висел в небе над клубами дыма… и кружил, кружил…


Гробец-карлик никогда и ни с кем не говорил ни о своем пребывании на пятом этаже башни, ни о том, что там узнал. Несомненно, он впитал куда больше, нежели сведения, необходимые для выполнения задачи, поставленной перед ним Птицетворцем. Старик счел его способным и жадным учеником. Несомненно и другое: при всем желании он ничего не смог бы рассказать о Целларе — человеке, забывшем свой возраст и происхождение. Но позже он часто бормотал, обращаясь к самому себе:

— Мы попусту проживаем жизнь. Половина уходит на поиски истин, половина — на всякую чушь. Мы живем зря.

10

Мощным броском на юг Кэнна Мойдарт достигла Мингулэя и обрушилась на него. Город пал, но Чемозит чувствовали, что дальше идти некуда. Холодные улицы упирались в набережную. Похитители Мозга резали мирных жителей… а потом, без всяких целей и переживаний, занялись своими хозяевами, и те умирали среди вони крови и рыбы…

Одновременно смерть занесла механическую длань над глухими переулками Квошмоста и Пастельного Города. Она разила без промаха. Великая война началась… А может быть, она никогда не заканчивалась, просто автоматы завершали дело, которое им поручили более тысячи лет назад… Северянам отчаянно требовались враги.


— Впечатляет.

Гробец-карлик и тегиус-Кромис стояли на гребне вылизанного дождями горного хребта. Они добрались до южной оконечности узкого перешейка, отделяющего горы Монадлиата от моря.

Вокруг тянулись бесплодные солонцы. Возвышенность, сложенная известняками, была изборождена глубокими оврагами и выглажена ливнями, которые здесь почти не прекращались. Скалы, тысячи лет сопротивлявшиеся разрушительной силе природы, напоминали искривленные полированные колонны, торчащие из земли.

— Если верить Птичнику, старая дорога проходит мимо них. То, что мы ищем, находится в ее конце… может быть. Ты уверен, что не ошибся?

Над гротескными шпилями и образованиями, похожими на руки и ноги уродцев, по серому небу неслись серые облака, и ветер был горек. Гробец нетерпеливо побарабанил огромными стальными пальцами по левому бедру своего экзоскелета.

— Сколько тебе повторять? Целлар хорошо меня учил.

Они ехали уже пять дней. В первую ночь им удалось ускользнуть из Лендалфута, чудом избежав столкновения с встревоженным гарнизоном северян, потом пришлось вброд перебираться через главное устье залива Гервэн, дождавшись отлива. Но на следующий день жители маленьких ферм, расположенных на юго-западном склоне Монадлиата, предупредили их, что в этих местах орудуют Чемозит, и беглецам пришлось двигаться с осторожностью.

И теперь путь им преградили первые ряды деревьев Южного леса.

Местность заметно понижалась вот уже миль пять. Земля становилась все более плодородной, известняки понемногу исчезали. Появились низкие кусты и утёсник, но вскоре они уступили место березовым рощицам. А потом впереди возникло пятно черноты. Мрачное, оно неприступным частоколом тянулось вдоль всей тысячефутовой линии гор до меловых ям у моря.

— Ладно, — проговорил Кромис, — выбирать не приходится.

Он оставил карлика за наблюдателя и пополз вниз по северному склону хребта — туда, где Биркин Гриф и Метвет Ниан жались к лошадям, пытаясь укрыться под жалким навесом. Их плащи насквозь промокли и липли к телу, волосы прилипли к голове.

— Ясно, что идти нам через лес. Трудно сказать, удавалось ли кому-нибудь оттуда выбраться. Но стоя на месте, мы ничего не добьемся. Гриф, нам с тобой надо подумать о том, как проехать под деревьями.


Полдня они блуждали в зеленом храме.

Подлеска не было — только толстые стволы и извилистые сучья. Лошади спотыкались о переплетения корней. Ехать приходилось медленно. Густые ветви нависали прямо над головой — и ни звука, ни движения. Лишь капли влаги просачивались сквозь бесчисленные перекрестья серых сучьев и бесшумно падали на землю. Сосны сменились дубом и ясенем, заросли стали гуще. Тропинки не было — кроме той, которую прокладывал их разум, ведущей непонятно куда.

Полдень…

На поляне среди зарослей гигантского бледного болиголова и чахлой крапивы, Гробец оставил своих спутников.

— Придется делать за вас всю работу, — проворчал он. — Свинство. Ладно, отдыхайте.

И он зашагал прочь, прорубая огромным топором прямую просеку и снося молодые деревца под корень — просто со злости.

На деревьях, обступивших поляну, рос косматый мох, и они напоминали бородачей, обративших лица к югу. Из трещин в коре вылезали грибы, похожие на огромные тарелки, покрытые слизью, размокшие, прогнившие настолько, что разваливались, стоило к ним прикоснуться. Свет казался серым, под цвет лишайника, и действовал угнетающе.

— Мы слишком сильно взяли на запад, — проговорил Биркин Гриф, неловко оглядываясь по сторонам. — Уклон начинается…

Он помолчал и добавил, словно оправдываясь:

— Птичник выражался более чем туманно.

— Я тоже мог ошибаться, — возразил Кромис.

Метвет Ниан вздрогнула.

— Ненавижу это место.

Больше не было сказано ничего. Голоса звучали тяжело и мертво, слова падали, словно комья земли в могилу, и напоминали глухой стук копыт по бесконечно толстой лесной подстилке.

Когда сгустились сумерки, карлик вернулся, все еще угрюмый, но не настолько, как утром.

— Позвольте представиться, — объявил он, кланяясь королеве, — Гробец, странствующий карлик нелегкого поведения. Механик и первопроходец… — он бросил испепеляющий взгляд на Кромиса и Грифа, которые тут же заинтересовались зарослями паслена, и добавил: — К вашим услугам, моя госпожа.

И прыснул со смеху.

Потом он повел спутников по едва заметной тропке, затененной высокими зарослями терновника. Дневной свет тускнел. Когда солнце без единого звука умерло где-то за деревьями и облаками, они прибыли на широкую пустошь, протянувшуюся с севера на юг. Темнота быстро сгущалась.

Здесь все заросло кипреем и чертополохом, но трава не могла скрыть огромные, неровно лежащие каменные плиты двадцать на двадцать ярдов, которые наполовину ушли в лесную подстилку. Казалось, когда-то здесь проходила скоростная дорога, по которой ездили великаны. Влажному мху оказалось не под силу затянуть своим покрывалом высокие мегалиты. Слова мертвого языка глубоко врезались в их поверхность и до сих пор пытались поведать, как проехать к городу в лесу. Пятидесятый Сабдж… Чудесная башня Целлара не сохранила воспоминаний о тех днях, когда здесь находилась столица Юга.


Путники разбили лагерь на дороге, под защитой вставшей дыбом плиты. Их костер, зовущий, возможно, не только через пространство, но и через Время, привлек ленивцев.

— Там что-то есть, — заметил Биркин Гриф. Он поднялся, встал спиной к мерцающему пламени и стал вглядываться в жуткое молчание леса. Потом вытащил палаш.

Огонь… И никакого движения.

— Там, — прошипел Гриф и бросился в тень, крутя длинным клинком над головой.

— Стойте! — крикнула Метвет Ниан. — Не трогайте их, сударь!

Медленно волоча лапы, они вышли на свет. Их было трое. Гриф преградил им путь, на его клинке плясали сполохи. Метвен дышал тяжело, но почти неслышно.

Они моргнули. Они поднялись на толстые, кургузые задние лапы, подняли передние, вооруженные втягивающимися когтями, крепкими, как сталь. Рыжие отсветы ржавыми пятнами ползали по их белоснежным шкурам. Они безмолвно смотрели на Грифа с высоты своего пятнадцатифутового роста, ничего не выражающие шоколадные глаза казались близорукими. Тупые, косматые головы качались из стороны в сторону. Гриф отступил.

Тонкая и стремительная, как клинок, Метвет Ниан, королева и императрица, встала между ним и мегатериями. Ее волосы спорили цветом с пламенем.

— Привет, старые друзья, — прошептала она. — Ваш родственник из дворца шлет вам привет.

Они не поняли. Но с мудрым видом кивнули и посмотрели ей в глаза. Один за другим, они опускались на четвереньки и подходили к огню, чтобы разглядеть его получше.

— Это Королевские звери, мой лорд, — произнесла Метвет Ниан, поворачиваясь к Биркину Грифу. — Возможно, когда-то они были не просто зверьми. Они не причинят нам никакого вреда.


Через два дня беглецы прибыли в Пятидесятый Сабдж. Скромный, непритязательный город — десять квадратных миль полуразрушенных башен, врастающих в мягкую землю.

Площади и плазы под толщей грязной воды превратились в зловонные стоячие озера, их поверхность плотно затянул слой мертвых бурых листьев. Черный плющ туго оплел металлические конструкции Послеполуденных культур, покрыв собственными, вечно меняющимися надписями барельефы, повторяющие очертания Пастельных башен Вирикониума и вышивки на одеянии Целлара.

Всюду деревья, кипрей, бледный болиголов… Пятидесятый Сабдж принял смерть среди толстых, волокнистых, тысячелетних корней.

Меж развалин башен бродили гигантские ленивцы — единственные обитатели мертвой столицы. Они жили в затопленных комнатах, день и ночь слонялись по улицам, загроможденным обломками, словно пытались обнаружить цель своих тысячелетних исследований.

Гробец-карлик вел своих спутников по изломанным концентрическим кругам городских проспектов.

— В самом центре, на овальной площади, стоит одинокая башня… — он склонил голову, словно прислушиваясь к незримому лектору, читающему текст у него в голове. — Чтобы спуститься в пещеры под площадью, мы должны туда войти. Некоторые защитные системы могут работать до сих пор. Но, надеюсь, я сумею их перехитрить.

Спуск становился все круче, словно Пятидесятый Сабдж был огромным амфитеатром. То и дело приходилось перебираться через неглубокие водоемчики и мерзкого вида рвы. Ручейки, бурля, струились по развороченным мостовым, но это уже не удивляло.

— …А вот на это я не рассчитывал. Может быть, и бункеры затопило. Похоже, этой весной с Монадлиата немало натекло. Деревьям от этого хорошо, а вот нам нет.

Карлик почти достиг цели, но представить не мог, что новая наука ему не пригодится.

В центре Пятидесятого Сабджа темнело идеально овальное озеро, полное чистой воды.

Посредине торчало то немногое, что осталось от башни. Когда-то она была высокой, но теперь напоминала один из обломанных зубов самого карлика. В глубине шевелились густые водоросли, торчащие из толстой подушки черного ила. Где-то под ним находились входы в подземелье, но теперь туда было не добраться.

В оглушительной тишине раздался голос Биркина Грифа:

— Мы закончили дело, так за него и не взявшись. Здесь все затоплено.

Метвет Ниан посмотрела на карлика.

— Что нам делать?

— Утопиться, — он горько рассмеялся. — Или повеситься — кому что больше нравится. От меня тут толку не будет.

Он торжественно зашагал прочь, но вскоре остановился, присел и начал бросать обломки дерева и камни в воду, которая сыграла с ним такую шутку.

— Да, туда нам не добраться, — проговорил тегиус-Кромис. — Выберем в городе место посуше, переночуем, а утром пойдем дальше. Целлар говорил, что точно не знает, где находится искусственный разум. Он не зря нас предупреждал. Попробуем дойти до второго выхода, что в Малой Ржавой пустыне. Если и там потерпим неудачу, можем вернуться…

Гробец захихикал.

— И будем нырять, как утки? Дурак. Мы проиграли.

Кромис погладил рукоятку меча.

— Мы проиграли давным-давно, на Великой Бурой пустоши. Но все еще живы. Это уже кое-что.

— О да, в самом деле, — произнес мягкий насмешливый голос у него за спиной. — Я тоже думаю, что ваша карта бита.

Кромис обернулся, ужас бутоном раскрылся у него в черепе, меч выскользнул из кожаных ножен.

Перед ним стоял Норвин Тринор. А за ним — еще двадцать северян, и у них в руках шипели и плевались искрами энергоклинки.


— Вам следовало убить меня, когда представился случай, сударь, — он тряхнул головой и театрально вздохнул. — Но… возможно, не судьба.

Он перевел взгляд на Грифа. Шрам, оставленный ножом Торисмена Карлмейкера, сделал половину его лица неподвижной, и когда он улыбался, один глаз и половина рта не желали этого делать. Как и северяне, он носил кожаную одежду, которая была заляпана кровью и вином.

— Привет, Гриф.

Биркин Гриф оскалился.

— Ты, жополиз, — прошипел он. — Твои прихвостни и не подумают тебя спасать. Разве что прикончат меня после того, как я тебя выпотрошу…

Он показал Тринору несколько дюймов своего палаша и смачно сплюнул, а потом шагнул вперед.

— …и раскидаю твои кишки по окрестностям.

Кромис положил руку на плечо великана.

— Нет, Гриф, не надо.

Тринор засмеялся, откинул плащ и сунул клинок обратно в ножны.

— Вот тегиус-Кромис все понимает правильно. Героизм бесполезен против стратегии: этому Метвен учил нас много лет назад.

— Ты учился быстрее остальных, — сухо ответил Кромис. — Гриф, мы уже могли убить его четыре раза. Но после придется отбиваться от двадцати баанов. Даже Гробец с ними не сладит. А пока мы деремся, королеву убьют.

Норвин Тринор отвесил глубокий поклон Младшей королеве.

— Верно. Прелестный расклад, сударь. Однако у вас есть выход. Видите ли, мне нужен ваш карлик… Позвольте объяснить. Я ищу то же, что и вы. Скажу вам прямо: здесь, в Пятидесятом Сабдже вы попусту тратите время, если только не питаете интереса к археологии. Кстати, о времени… До последнего времени наши союзники не доставляли нам беспокойства. Во время определенных исследований в библиотеке нашей доброй королевы… — он снова поклонился, — в Пастельном Городе, я выяснил, какое это ненадежное оружие — Чемозит. Заметьте, выяснил совершенно самостоятельно. Они служат только сами себе… Потерпите еще немного, лорд Гриф. Нет ничего оскорбительного в том, чтобы выслушать ближнего… Вы это, конечно, тоже выяснили. Между прочим, было бы очень интересно знать, каким образом.

Он выдержал паузу.

— Кроме того, я нашел еще одну часть ответа на свой вопрос: точное местонахождение машины, которая сможет… скажем так, вывести из строя Гетейт Чемозит. Как я понял из вашей беседы, карлику сообщили сведения, которые мне получить не удалось. Короче говоря, он нужен мне, чтобы выполнить свою задачу. Да-да, конечно, Гробец: живым ты не дашься… Убедите его поработать на меня. Объясните, что это в наших общих интересах — и я вас пощажу. И вашу королеву тоже.

Во время этого монолога Гробец по-прежнему сидел на краю озера. Теперь он заставил свой топор выбросить лезвие и поднялся на ноги. Волки Норвина Тринора тревожно зашевелились. Их клинки мерцали. Карлик выпрямился во весь свой одиннадцатифутовый рост, который обеспечивала ему броня, и стоял, возвышаясь над предателем. Потом поднял топор.

— Я родился в глухом переулке, Тринор. Помнишь, как мы дрались за Мингулэй? Знал бы, что ты скажешь такое людям, которые сражались рядом с тобой — сунул бы тебе баан под Ребра, пока ты дрых. Я сделаю за тебя эту работу, потому что это работа, ради которой я сюда пришел. А когда сделаю, отрежу твою погремушку и засуну ее тебе в рот.

— До этого момента Метвет Ниан будет оставаться целой и невредимой.

Карлик уронил топор.

— Очень хорошо. Значит, перемирие. Сомнительное, конечно, но это не должно слишком омрачить вашу радость. Я позволю вам оставить при себе оружие… — Тринор улыбнулся, увидев удивление Кромиса. — Но мой человек будет постоянно находиться рядом с королевой. Мы оставили летающую лодку на южной окраине города. Вылетаем немедленно.

Позже, когда они поднялись на борт черной лодки — люк открывался прямо под злобно скалящейся головой волка, — Кромис спросил:

— Как ты нас нашел? Только не говори, что шел за нами по пятам через лес. На пустоши мы бы тебя заметили…

Тринор сделал вид, что озадачен, потом криво ухмыльнулся.

— А ты еще не понял? Нам просто повезло. Мы оказались здесь прежде, чем вы вошли в город. В том-то и красота. Мы остановились, чтобы добыть свежего мяса. Тогда я думал, что нам предстоит долгий путь по пустыне…

И он указал на гору трупов, которые лежали около трапа. Белые шкуры были перемазаны кровью, близорукие глаза остекленели. Команда готовились поднять их в грузовой отсек, опутав цепями. Кромис перевел взгляд на пейзаж Пятидесятого Сабджа, похожий на головоломку.

— Вы животное, — выдавил он.

Норвин Тринор рассмеялся и хлопнул Кромиса по плечу.

— Когда забываешь, что ты животное, мой лорд, начинаешь проигрывать.

11

Бурая, безликая пустыня расстилалась под днищем медленно плывущей лодки. Пустошь, которая ничем не отличается от мертвых просторов, раскинувшихся к северу от Дуириниша. Разграбленные руины континентальных индустриальных зон, которыми некогда управлял Пятидесятый Сабдж.

Биркин Гриф, тегиус-Кромис и Гробец-карлик, запертые в грузовом отсеке вместе с трупами гигантских ленивцев, беспокойно расхаживали по дрожащей кристаллической палубе. Норвин Тринор держал у горла Метвет Ниан силовой клинок, пока карлик не согласился расстаться со своим экзоскелетом. Правда, секиру ему оставили. Сейчас Гробец напоминал капризного старика, впавшего в детство.

— Может, придется не только железные мозги разносить, — он погладил топор и передернул плечами. — В самом деле… вдруг я поскользнусь? И всем крышка.

Лодка покачнулась в восходящем потоке, и белые трупы заскользили по трюму. Кромис повернулся к единственному иллюминатору и стал смотреть на пустыню. Его пальцы сжимали рукоять безымянного меча, но он этого, как обычно, не замечал.

— Что бы тут ни случилось, нельзя затевать драку. Понимаешь, Гриф? Никаких схваток, пока мы не будем уверены, что королева не пострадает.

Гриф надулся и кивнул…

— Иными словами, сиди и не рыпайся.

В этот миг дверь в переборке открылась. Норвин Тринор ступил через порог, по бокам стояли двое его волков. Ренегат пригладил свои длинные усы.

— Похвально, — усмехнулся он. — Самый мудрый план, который только можно представить.

Несколько секунд он пристально смотрел на Грифа, потом повернулся к карлику.

— Мы на месте, малыш. Взгляни в окно и скажи: об этом месте упоминал твой источник?

Гробец проковылял к иллюминатору.

— Пустыня. Разговор был про пустыню… — он оскалил гнилые зубы. — Решил опять блеснуть глупостью, Тринор? Я ничего не могу сказать, пока мы не сядем.

Предатель коротко кивнул и удалился. Через несколько секунд лодка начала опускаться, слегка вздрагивая, словно норовистая лошадь: в нижних слоях атмосферы дул противный ветер.


Пилот Тринора посадил судно на голый выступ черной скалы, похожий на остров среди безликих перекатов дюн. Мерное биение двигателя смолкло; мягкое шипение, то стихающее, то нарастающее, поползло по корпусу.

У Времени есть другое имя: разрушение. Или выветривание. Ледяной ветер, что гонит потоки пыли по поверхности скалы… и так тысячи лет.

Они стояли под защитой судна, а ветер вертелся вокруг и заботливо кутал их в плащи. Пыль набивалась в рот и глаза. Кромис смотрел на хрупкие, поникшие плечи королевы.

«Мы — просто люди, стертые ветром, смытые ливнями… Ветер запорошил наши глаза крошевом белого льда… Бенедикт Посеманли улетел на Землю. А мы живем на бесплодной Луне…»

— Ну? — нарушил молчание Тринор.

Примерно в ста ярдах вздыбился округлый гребень дюны. Из него, словно рощица искривленных, переплетенных между собой стальных деревьев, торчали концы оплавленных силовых балок. Ветер и песок источили их, отполировали до блеска. Кромис молча созерцал эту скорбную картину, осознавая, что за сдавленным воем древнего ветра слышится низкое жужжание. Скала у него под ногами чуть заметно дрожала.

Гробец прошелся взад и вперед. Потом склонился и приложил ухо к скале. Снова встал и отряхнул кожаные штаны.

— Вот оно, это место, — объявил он. — Начинайте рыть у подножия дюны.

И задиристо ухмыльнулся, глядя на Кромиса.

— Волки становятся кротами, — громко сообщил карлик. — Без них мы бы неделю провозились. Похоже, нам надо сказать «спасибо» лорду Предателю.

И коротышка заковылял прочь, чтобы изучить лес балок. Ветер трепал его длинные белые волосы.

Недовольно ворча, северяне принялись за работу. К полудню следующего дня их труды привели к тому, что в склоне дюны появился прямоугольный дверной проем: длинная низкая щель, запечатанная плитой из того же прочного обсидианового материала, из которого была построена башня Повелителя Птиц.

Тот же, кто сделал эти двери, вырезал на них странные символы. Время, песок и ветер не сумели стереть их: плита оставалась такой же гладкой, загадочные фигуры — такими же четкими. Жаль, что некому было их прочитать.

Тринор ликовал.

— А вот и дверь, — произнес он, потянув себя за усы. — Теперь давайте посмотрим, сможет ли наш карлик подобрать ключ.

И он весело похлопал беловолосого коротышку по плечу.

— Не зарывайся, — буркнул Гробец.

Он стоял перед дверью, его губы беззвучно шевелились. Возможно, он вспоминал дни ученичества на пятом этаже башни. Потом опустился на колени. Пробежал кончиками пальцев по ряду значков. Багровое сияние вспыхнуло и потянулось к его руке. Карлик что-то пробормотал. Потом повторил то же самое, но громче.

— Нужен ты, — нараспев произнесла дверь. Голос у нее был резким, но глубоким и выразительным. — Нужен ты. Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е. Оуро-бун-дос…

Северяне столпились вокруг, опустив лопаты. Многие складывали пальцы в жесты-обереги, кто-то схватился за клинок. Приоткрыв рты, они стояли с выпученными глазами и хватали ртом воздух.

— Собачья луна, собачий год, — стенала дверь. — Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е…

На каждую условную фразу Гробец находил ответ. Их диалог длился несколько минут. Потом наступила тишина, и руки карлика снова заскользили по древним письменам.

— ГОЛЕ-БОПП! — прокричала дверь.

Краткая, ослепительная белая вспышка превратила карлика в темный силуэт. Он шарахнулся прочь и, кудахча, принялся хлопать по штанам и куртке. Его волосы дымились, кожаная одежда тлела, он дул на кончики пальцев.

— Эта железка свихнулась от старости. Она… — он произнес слово, которое никто не знал, — меня, но я смог ее провести. Смотрите.

Медленно, без единого звука, обсидиановая плита начала опускаться на петлях, пока не застыла в пыли, точно вялая нижняя губа раззявленного рта. За ней тянулся наклонный коридор, освещенный бледным, неверным пастельным сиянием.

— Открыта она, твоя дверь, — бросил карлик, полуобернувшись к Тринору. — Защита снята.

Предатель потер шрам на щеке.

— Будем надеяться. Первым пойдет тегиус-Кромис. Если они с дверью друг друга не поймут, за ним последует королева.

Однако ничего не случилось.

Когда тегиус-Кромис шагнул в подземелье. Дверь шепнула ему что-то не слишком доброжелательное, но этим все и ограничилось. Некоторое время он стоял, глядя в глубину мягко уходящего вниз коридора. Освещение несколько раз сменило цвет и яркость. Отовсюду доносились непонятные, ни на что не похожие певучие звуки. На стенах росли глыбы кристаллов — это напомнило Кромису о Квасцовой топи. Кристаллы мерно вспыхивали. Картина не вызывала ни малейшей тревоги.

— Стой где стоишь, лорд Кромис.

Голос Тринора звучал приглушенно и доносился из-за две ри, словно издалека, хотя их разделял лишь небольшой участок коридора.

— Я надеюсь увидеть тебя, когда войду внутрь. Предатель шагнул внутрь, обнажив меч. Усмехнулся.

— На случай, если ты задумал… Ладно. Уверен, вы ничего не выкинете, — он чуть повысил голос. — Сначала проведите королеву.

Вскоре все собрались внутри. Северяне были угрюмы и притихли; все, как один, смотрели в пол и словно не слышали приказов. Тринор велел карлику идти первым.

— Любые… защитные устройства… Ты должен их обезвредить. И еще, дружище. Помни, где нож, и кто его держит.


Коридор протянулся на две мили вглубь земли. Спуск был недолгим и вскоре закончился. Стены изменились: глыбы кристаллов сменились квадратными «окнами» в ярд длиной, разделенными четырехфутовыми простенками. Что скрывалось за этими окнами, разглядеть не удавалось. Их наполнял молочный свет, и в нем застыли то ли сгустки, то ли тени — смутные, но угрожающие и явно живые.

Проход был прямым, как стрела. Шаги будили в нем эхо.

Ни ответвлений, ни перекрестков.

Никто не произносил ни слова.

И наконец…

В центре огромной круглой залы двигались столбы света и сгустки тени, похожие на толстые жгуты, свиваясь непостижимым образом, подобно призрачными танцорам в конце Времени. Крыша и стены из цельного зеленого алмаза образовывали идеальную полусферу. За изящными арками начинались коридоры. Их было двенадцать — включая тот, откуда только что вышли Кромис, Тринор и все остальные.

И больше ничего примечательного.

Колонны и жгуты мерцали, свивались, тень перетекала в свет, а свет в тень. В их хитросплетении внезапно вспыхивали огненные сгустки, похожие на солнечные зайчики, некоторое время плавали, а потом исчезали. Одинокий музыкальный аккорд заполнил помещение эхом, точно храм.

И ничего похожего на машину.

— Давай начинай, — бросил Тринор, обращаясь к карлику, и тревожно огляделся. Алмазные стены вобрали его голос и отбросили обратно. Движение в центре зала стало более оживленным, словно звук встревожил призрачных танцоров.

— Оно о нас знает. Я хочу убраться отсюда как можно скорее. Хорошо?

Казалось, карлик не слышит. Его уродливое лицо смягчилось, глаза сияли пониманием. Он был восхищен. Внезапно коротышка захихикал и, медленно развернувшись на пятках, шагнул навстречу Тринору.

— Мой господин, — насмешливо произнес он. — Вы просите слишком многого. Понадобится лет сто, чтобы это понять…

Он пожал плечами.

— Ах да. Вы держите нож, я помню… — он печально покачал головой. — Я могу это сделать за неделю — ну, может, немного больше. Все дело в подборе верной… комбинации. Неделя, не больше.


В течение последующих нескольких дней тегиус-Кромис не видел ни карлика, ни королевы. Их держали в центральном помещении подземного сооружения под неусыпным наблюдением вооруженных энергоклинками северян, которые были от этого далеко не в восторге. Что касается самого Кромиса, то их с Грифом заперли в грузовом отсеке на борту воздушной лодки, где они умирали от скуки в компании мертвых ленивцев.

Каждый день один из охранников приносил им пищу.

Внутренняя гибкость помогала Кромису переживать заточение. Он сочинял стихи, глядя в иллюминатор на неизменную пустошь. Именно это в конце концов его и подвело: он не заметил, как меняется настроение Биркина Грифа.

Для здоровяка-метвена заключение было невыносимым. Он брюзжал и постоянно высокомерным тоном задавал вопросы, на которые не ждал ответа.

«Скажи мне: как думаешь, сколько мы протянем после того, как там у них все накроется?»

Или:

«Карлик только о своих машинах думает. Мы что, сгнить тут должны?»

Он завел привычку дважды в день точить свой палаш. После этого, мрачный и злой, лежал на груде окровавленных шкур, мурлыкал под нос какую-нибудь вызывающе непристойную песенку и барабанил пальцами. Это не предвещало ничего хорошего.

Каждый день северянин приносил им пищу.

На шестой день после того, как был обнаружен центральный зал, Биркин Гриф стоял возле трюмового шлюза и, как обычно, точил меч.

Дверь открылась, тюремщик вошел.

В правой руке северянин держал энергоклинок, но это его не спасло.

Гриф стоял над скрюченным трупом и удовлетворенно разглядывал глубокую рану в животе охранника. Потом вытер палаш о полу плаща и убрал его в ножны. И вырвал мерцающий клинок из мертвой руки. Глаза великана горели пугающим светом.

— Ну, вот и славно, — буркнул он.

Внезапно Кромис увидел себя как бы со стороны — оту певшего и притихшего от ужаса.

— Гриф, — прошептал он. — Ты спятил.

Биркин Гриф спокойно посмотрел на него.

— Так мы стали трусами?

Он развернулся и выбежал из трюма, быстро и бесшумно.

Кромис склонился над убитым, чья гибель означала смерть королевы. Издали донеслись вопли недоумения и боли: охваченный боевым безумием Гриф схватился с северянами на носу летающей лодки.


С безымянным мечом в руке Кромис шел по кровавому следу. На командном мостике — трое мертвецов. Они распластались в забавных позах, на лицах застыло удивление, кровь забрызгала стены. Вонь стояла жуткая, и люк был открыт, словно зевал. Ветер с пустоши задувал внутрь пыль, припорашивая глаза убитых.

Снаружи от ветра можно было задохнуться. Пятый труп лежал у входа в подземелье. Едва, Кромис вошел, дверь застонала и зашипела.

— Ауробундос, — произнесла она. И дико заржала. Кромис догнал Грифа на полпути по коридору, который вел к залу-мозгу… слишком поздно.

* * *

Рваная кобальтовая кольчуга Грифа была окровавлена, руки словно одеты в красные перчатки, но это была кровь тех, кого он убил. Стоя над трупом своей последней жертвы, он смотрел на Норвина Тринора. За спиной у предателя застыли волки Севера. Десять клинков шипели, разбрасывая искры. Тринор приветствовал Кромиса шутливым поклоном.

— Не ожидал от тебя такой глупости. Я больше не желаю иметь с тобой дела. А эти ржавой железки не стоят, как я погляжу.

Биркин Гриф поставил ногу на грудь мертвому северянину. Его глаза встретились с глазами Тринора и не дали ему отвести взгляд.

— Ты погубил свою королеву, — проговорил Тринор. — И себя тоже.

Гриф шагнул вперед.

— Слушай меня, Норвин Тринор, — прошипел он. — Твоя мать трахалась с боровом. А когда тебе было десять, она и тебя заразила. Вот ты и лижешь задницу Кэнне Мойдарт. Но вот что я тебе скажу. В тебе осталось достаточно от метвена, чтобы выйти ко мне один на один, без своих грязных прихвостней… — он повернулся к северянам. — Встаньте в круг, мы будем драться.

Тринор ощупал свой шрам. И засмеялся.

— Я буду биться с тобой, — произнес он. — Но это ничего не изменит. Четыре человека остались с Метвет Ниан. Они получили приказ убить и ее и карлика, если я в ближайшее время не вернусь. Ты понимаешь? Умру я, останешься ты, или наоборот — это ничего не изменит.

Биркин Гриф положил на пол отбитый в бою баан и вынул палаш из ножен.


Мертвого северянина оттащили в сторону. В странном молочном свете, льющемся из окон коридора, противники шагнули навстречу друг другу. Силы были неравны. Гриф, будучи на голову выше и более длинноруким, уже устал. Его трясло от немого безумного гнева. Тринор смотрел на него спокойно и оценивающе.

В дни Метвена они оба многому научились у тегиуса-Кромиса… но лишь один смог достичь той же смертоносной быстроты движений.

Они сошлись.

За окнами, сливаясь и перетекая друг в друга, плавали в потоках густой жидкости странные предметы. Два клинка чертили в воздухе белую сеть. Северяне одобрительно покрикивали, делали ставки. Они рубили, кружились, прыгали — грузный Гриф, гибкий и быстрый Тринор. Пятнадцать лет назад — или чуть больше — они точно так же сражались бок о бок и уложили за одно утро пятьдесят человек. Вопреки собственной воле, Кромис подошел ближе, став одним из зрителей. Он отметил быстрый удар двумя руками, клинок, выброшенный вперед, чтобы отбить его…

И тут Гриф споткнулся.

Тонкая кровавая черта пересекла его грудь. Здоровяк выругался и ударил сплеча.

Тринор почему-то издал короткий смешок. Позволил клинку Грифа оставить у себя на щеке метку. Потом увернулся, шагнул прямо под смертоносную дугу, которую чертил палаш. И, оказавшись почти вплотную, полоснул противника по ребрам.

Гриф хрюкнул. Отшатнулся. Завертелся волчком. Налетел, невредимый, на кольцо северян…

А Тринор, почти безвольно продолжая движение, перешел в полуприсед и чуть повернул меч. Клинок, скользящий параллельно земле, пошел по наклонной, задел подол порванной кольчуги и рассек оба сухожилия под коленями.

Гриф пошатнулся. Посмотрел вниз, на свои искалеченные ноги. Оскалился. Всхлипнул, когда меч Тринора вошел ему в живот пониже пупка. Короткая сильная дрожь прошла по его телу. По бедру побежала кровь. Здоровяк оперся на меч и начал медленно оседать.

Он опустился на пол осторожно, словно никуда не спешил. Потом прочистил горло, посмотрел на Кромиса в упор и очень отчетливо произнес:

— Ты должен был убить его, когда была такая возможность, Кромис. Ты должен был это сделать…

Кровь заполнила его рот и потекла по бороде.


тегиус-Кромис, некогда воин, известный в Пастельном ГоРоде своей утонченностью, вообразивший, что его истинное Призвание — поэзия, а не клинок, стиснул длинные тонкие пальцы. Кольца из простого металла врезались в суставы, ногти оставили кровавые полумесяцы на ладонях.

Дикий, безумный крик хлынул из горла. Опустошенность и жажда смерти расцвели, как горькие цветы, у него в мозгу.

— Тринор! — закричал он.

Гриф. Гриф…

И прежде чем рука предателя успела дотянуться до энергоклинка, от которого отказалась его жертва — и задолго до того, как эта рука успела нанести удар, а губы породить слово — безымянный клинок по рукоятку вошел ему в рот. Острие вышло через затылок, отделив череп от позвоночника, и с мягким хрустом раскололо затылочную кость.

Кромиса трясло. Он запрокинул голову и завыл, как зверь. Потом поставил ногу на грудь мертвецу и вытащил клинок.

— Ты никогда не был настоящим мастером, Тринор, — жестко произнес он. — Никогда.

Потом повернулся, чтобы встретить лицом к лицу свою смерть и смерть мира, и зарыдал.

— Идите сюда, — молил он. — Идите и убейте меня. Просто попробуйте.

Но северяне даже не могли поднять на него глаз.

12

Лицо Кромиса горело ненавистью и безумием, безымянный меч дрожал в его руке. Он следил, как они шагают прочь, к Залу-мозгу. Он пинком отшвырнул голову их мертвого предводителя. Он присел на корточки, как волк, и плюнул в его застывшее окровавленное лицо. Он бросал северянам непристойные призывы и грязные оскорбления.

Но они не обращали на него внимания. Их взгляды были устремлены куда угодно, только не на него. Каждый изгиб их тел выражал ужас. В конце концов, тегиус-Кромис посмотрел туда, куда смотрели они.

Со стороны дверей, стремительно шагая сквозь молочный свет, к ним приближались люди.

Высокие, статные, они были одеты в черные, зеленые и алые плащи, переливающиеся, словно панцирь стрекозы. Темные волосы ниспадали на плечи, обрамляя длинные, бледные лица, каблуки звонко цокали по обсидиановому полу. Они проносились мимо, точно шли сквозь Время, и он видел их оружие, странное и зловещее, и в их взглядах волки Севера видели смерть.

Впереди с важным видом выступал Гробец-карлик.

Он нес секиру на своем могучем плече легко, точно перышко, а волосы стянул в хвост, как перед боем. Карлик присвистнул сквозь свои жуткие зубы… и вдруг стих, увидев тело Биркина Грифа. С пронзительным воплем он прыгнул вперед, взмахнул топором… Он налетел на пятящихся северян, и его странные, прекрасные воины последовали за ним. Их причудливые клинки зажужжали, запели…

Словно человек, внезапно вырванный из грез, Кромис наблюдал, как карлик переставляет свои кривые, узловатые ноги, как топор чертит огромные круги у него над головой. Он наблюдал, как воины, похожие на языки стального пламени, проходят сквозь толпу северян. И когда стало ясно, кто победит, бросил безымянный меч.

Безумие схлынуло. Кромис баюкал на коленях голову мертвого друга и плакал.


Когда Метвет Ниан нашла поэта-воина, самообладание уже возвращалось к нему. Он дрожал, но отказался взять у нее плащ.

— Я рад видеть вас целой и невредимой, моя госпожа, — произнес он, когда она повела его в Разумную палату. Меч он где-то оставил — зная, что он больше не понадобится.

В центре зала происходило нечто любопытное.

Это напоминало танец. Рукотворный разум танцевал, столбики света и тени перемещались, переливались друг в друга, образуя неисчислимые, едва уловимые изменения оттенков и формы, бесконечно разнообразя ритм.

А среди колонн и жгутов двигались хрупкие фигурки. Их было тринадцать. Одежды, на которых горели пятна света… Тонкие, одухотворенные белые лица…

Разум тянул единственный певучий аккорд, ноги танцоров двигались все быстрее, выгнутый алмазный купол отражал фигуры их танца.

В стороне сидел, подпирая подбородок, Гробец-карлик — грубая кукла, кое-как слепленная из земляных комьев, неотесанный крестьянин на балу королей. На его безобразной физиономии сияла улыбка, взгляд ловил каждое движение танцоров. Топор лежал рядом.

— Они прекрасны, — произнес тегиус-Кромис. — И такую красоту обнаружил карлик, помешанный на смертоубийствах. Какая несправедливость… Почему они так танцуют?

Гробец закудахтал.

— Если я скажу, что разобрался в этом, то совру. Подозреваю, у них есть способ общаться с разумом, и для этого не нужно тупо размахивать руками. Такое чувство, что сейчас они — это и есть мозг.

— Кто «они», Гробец?

— «Они» — люди Послеполуденной эпохи, дружище. Рожденные заново.

Кромис тряхнул головой. Танцоры раскачивались, их плащи превращались в изумрудо-черный водоворот.

— Даже не надейся, что я хоть что-то из этого понял.

Гробец вскочил… и вдруг пустился в пляс. Танцуя, он двигался прочь от Кромиса и королевы. Странная это была пляска: коротышка то ли передразнивал танцоров искусственного разума, то ли пытался подражать им, зная, что из этого ничего не получится. Он хлопал в ладоши и кудахтал, кудахтал…

— Кромис, — выпалил он, — я гений. Слушай…

Он снова сел.

— Я соврал Тринору. Разобраться с Гетейт Чемозит — как раз плюнуть. Эти искусственные твари вырубились через двадцать минут после того, как я вошел в залу. Где бы они ни находились. Они застыли, шестеренки у них перестали крутиться. Насколько я понимаю, они заржавели. Целлар рассказал мне об этом. А вот что он мне не говорил, так это что с мозгом можно договориться. Этому я научился сам, за двадцать минут. Тогда… Кромис, Целлар думал не в ту сторону. В его рассуждениях был один прокол, а результат ты уже видел. Целлар считал, что Чемозит — обычные орудия разрушения. А вот северяне почти докопались до истины. Помнишь, как они их прозвали? «Похитители Мозгов». Так вот: Чемозит — машины-собиратели. Их задача состоит не в том, чтобы помешать воину возродиться. Они доставляют содержимое его черепушки сюда или в другое подобное место и поручают заботам рукотворного разума. Всех подряд — и своих, и чужих, которых сами же укокошили. Думаю, эти уродцы немножко иначе понимали войну. Для них это была… игра, что ли… Кэнна Мой-Дарт не давала Чемозит доводить дело до конца, она пользовалась ими просто как грубой силой. За что и поплатилась…

Он прочистил горло и продолжал.

— Дальше. Каждое из «окошек» в этой комнате — бак с питательным раствором, куда помещают мозги мертвецов. Если добавить кое-какие присадки, можно заставить мозг вырастить себе новое тело. То есть возродить покойного владельца. На третий день после того, как нас тут заперли, искусственный разум возродил Фимбратхил и Лонат — вон тех, в изумрудных плащах. На четвертый день — Беллин, Мадер-Монад и Слетт… ты посмотри, что вытворяют! Вчера — всех остальных. А после этого позаботился о том, чтобы мы смогли общаться. Они согласились мне помочь. Сегодня мы начинаем действовать по плану.

Из этой залы ведут двенадцать коридоров — как спицы в колесе. Маленькое такое колесико, миля в поперечнике… Возрождение началось в северо-западном коридоре. Получив сигнал, они выбрались из своих маток, подошли осторожненько к ребятам, которых Тринор оставил следить за нами, когда пошел искать смерть, и вырезали всех. Потом мы шагнули в нужные световые столбики и — оп-ля! Нас выбросило наружу, в пустыню. Мы ждали Тринора и его друзей. Правда, к тому времени он уже был занят… кое-чем другим. Так что мы не дождались его и вернулись в туннель. Как раз вовремя… чтобы спасти тебя от тебя самого.


тегиус-Кромис натянуто улыбнулся.

— Хорошая работа, Гробец. И что теперь? Отправишь их обратно, спать дальше?

Карлик нахмурился.

— Кромис! У нас будет целая армия! Сейчас они занимаются тем, что полностью пробуждают эту машину. Мы построим новый Вирикониум — метвены и Рожденные заново, бок о бок…

Стены зала сияли и вспыхивали. Искусственный разум гудел. Запредельный холод растекался в голове тегиуса-Кромиса. Он посмотрел на свои руки.

— Гробец… Ты знаешь, что разрушишь Империю? Ты знаешь, что делаешь то же самое, что делала Кэнна Мойдарт?

Карлик вскочил.

— Что?!

— Они слишком красивы, дружище, слишком умудрены опытом. Если все пойдет в том же духе, никакой новой Империи не будет. Они поглотят нас, и после тысячелетнего молчания Послеполуденные культуры вернут себе господство на Земле. Ни о каких преступных намерениях и речи нет. На самом деле они сто раз скажут нам «спасибо» за то, что мы вернули их в мир. Но ты сам сказал: у них другое, чуждое нам представление о жизни. И не забывай, пустыня, где мы сейчас находимся — их рук дело.

Кромис пристально смотрел на прекрасные тела Рожденных заново, и невыносимая тоска, безжалостное ощущение собственной ущербности захлестнуло его. Он вглядывался в открытое лицо карлика, сидящего перед ним, но не находил отклика собственным чувствам. В нем было лишь только замешательство, а за ним — все тот же восторг.

— Гробец, я умываю руки.

Он шагнул к арке, из которой недавно вышел. Он низко опустил голову, чтобы не видеть этот странный танец… и не попасть в ловушку, не подпасть под очарование его жестокой красоты.

Метвет Ниан, Джейн, королева Вирикониума, преградила ему путь. Ее лиловые глаза смотрели прямо ему в сердце.

— Кромис, не надо. Я понимаю, гибель Грифа — страшный удар. Вы вините в этом себя, вам все рисуется в черном свете. Прошу вас…

— Госпожа, — перебил тегиус-Кромис. — Я погубил его. Меня тошнит от самого себя. Я устал постоянно оказываться не в том месте и не в то время. Я устал убивать и убивать, чтобы исправлять собственные ошибки. Гриф был мне другом. Даже Тринор когда-то был моим другом.

— Но с этим никто не спорит.

— Моя госпожа, мы считали северян варварами. Кем они и были… — он засмеялся. — А сегодня варвары мы. Посмотрите на них!

И когда она повернулась, чтобы полюбоваться танцем искусственного разума, празднующего десять тысяч лет смерти и возрождения, он убежал.

Он бежал на свет. Пробегая мимо тела своего друга, он снова заплакал. Подобрал меч. Он попытался разбить рукояткой кристаллическое окно. Коридор давил на него одним своим видом. За окнами плавали мертвые мозги. И тегиус-Кромис побежал дальше.

«Ты должен был это сделать», — шептал Биркин Гриф в Мягких закоулках его черепа.

— ОУРОБУНДОС! — захихикала безумная дверь, когда Кромис вывалился наружу, навстречу ветру пустыни. Плащ бился и хлестал его, похожего на ворону со сломанными крыльями. Шатаясь и спотыкаясь, он побрел к черной лодке. Собственное сознание дурачило его. Лицо было мокрым от пота и слез.

Он бросился на мостик. Зеленый свет омывал его, и мертвый северянин смотрел на него слепыми глазами, когда он запустил двигатели. Он не выбирал путь — путь сам выбрал его. Врубив ускорение до отказа, он устремился в пустое небо.


Таким образом, тегиус-Кромис, лорд-метвен, не стал свидетелем создания Сонма Рожденных заново. Он не видел, как они вооружались в недрах Малой Пустоши, и не участвовал в их походе. Он не видел их знамен.

Он не видел падения Квошмоста через месяц после печальной гибели Биркина Грифа, когда Гробец, Гигантский Карлик, повел поющих воинов Полдня навстречу огромной армии северян и одержал победу.

Его не было в Квошмосте, когда Волки в отчаянии сожгли город и погибли все до единого.

Он не видел Штурма Врат, когда Эльстат Фальтор во главе тысяч Рожденных заново перешел Монарские Горы в разгар зимы и обрушился на Пастельный Город с северо-востока.

Он не видел и геройской гибели Мунго Грязного Языка, капитана северян, который тщетно пытался прорвать блокаду Артистического квартала и сложил голову у бистро «Калифорниум».

Не было его и на Протонном Круге, когда Гробец, пробившись с другого конца города, встретил Эльстата Фальтора и пожал ему руку.

Он не присутствовал и при последнем сражении, когда был отбит Чертог Метвена, когда за час пало пятьсот человек, а Гробец получил свою знаменитую рану. Кромиса искали, но он так и не приехал.

Он не врывался во внутренние покои дворца, чтобы среди дрейфующих вуалей света, под тушей умирающего У-шина, Королевского зверя, обнаружить холодное тело красавицы Кэнны Мойдарт — она все-таки успела нанести последний удар своим ножом.

Ходят слухи, что Младшая королева оплакивала Старшую, свою кузину. Но Кромис этого тоже не видел.

Эпилог

Вечерело.

Метвет Ниан, королева Вирикониума, стояла среди дюн, которые тянулись, точно забытая страна, между землей и морем. Черные чайки, похожие на изодранные лоскуты, носились и дрались в небе над ее поникшей головой.

Высокая, гибкая, она была одета в платье из терракотового бархата. Она не красила кожу, не носила драгоценностей. Лишь десять одинаковых колец Нипа блестели на ее длинных пальцах. Волосы, напоминающие цветом осенние рябины Бальмакары, мягкими волнами ниспадали ниже плеч, словно втекая в складки ткани, скрывающие ее грудь.

Некоторое время она брела вдоль линии прилива, разглядывая то, что выбросило море. Ее внимание привлекал то гладкий камень, то прозрачная шипастая раковина. В одном месте она подобрала бутылку, цветом напоминающую панцирь стрекозы, в другом отбросила в сторону сук, выбеленный и причудливо обточенный водой. Она смотрела на черных чаек, но их крики угнетали ее.

Она шла через дюны, ведя на белой уздечке серую лошадь, пока не нашла каменную дорожку. Дорожка тянулась к башне, у которой не было имени, хотя кое-кто из жителей побережья называли ее «Бальмакара».

Бальмакара была разрушена, ее стены почернели, и она напоминала сломанный зуб. Весна одела землю в зеленый наряд, сменивший мрачные краски зимы, не знающей полутонов, но рябиновая роща, окружающая башню, так и не ожила.

В густеющей тьме сумерек она наткнулась на разбитую кристаллическую лодку, которая врезалась в башню. Лодка была черной, волчья голова смотрела на королеву с вспученной обшивки винно-красными глазами — уже без намека на угрозу, поскольку краска начинала облезать.

Метвет Ниан прошла меж деревьев, шагнула к двери. Здесь она привязала лошадь.

Королева позвала, но ответа не последовало.

Она поднялась по пятидесяти каменным ступеням и обнаружила, что ночь уже опередила ее, первой вступив в башню. Бурые сумерки вползали в стрельчатые окна и скапливались в углах стаей бесформенных птиц. Шаги будили эхо в пустоте… но был еще один звук: странный, певучий, дребезжащий, такой жалобный, что на глаза наворачивались слезы.

Он сидел на откидной кровати, убранной синим вышитым шелком. Вокруг, на стенах, висели боевые трофеи: секира, которую на память о кампании в Устье реки подарил Кромису его старый друг, карлик по имени Гробец, аляповатый зелено-золотой штандарт Торисмена Карлмейкера, которого Кромис убил в честном поединке в горах Монадлиата; странное оружие и приборы для наблюдений за звездами, найденные в пустынях.

Когда королева вошла, он не поднял глаз.

Его пальцы перебирали тугие струны инструмента, голос был тих и печален. Он нараспев читал строки, которые пришли ему на ум на хребте Круачан, среди Монарских гор.

Ясное видение…

Это место так ясно встает у меняетеред глазами —

То, каким оно было

В пустые времена.

Далеко внизу колышутся сосны.

Я оставил рябиновые рощи

Гореть на древних мысах,

Неспешно спускаясь в стеклянные вечерниц моря.

По опустелым вершинам холмов

Бредут наши хрупкие кости,

Одетые в бесплодье,

Разнашивая его, как тесный сапог…

Вот повесть этого места:

Кроме разбитого хребта,

Есть только грустные ветры и тишина.

Я добавляю еще один камень

В груду камней…

Я захвачен Временем…

— Сударь, — проговорила она, когда он смолк. — Мы ждали вас.

Почти невидимый в темноте, тегиус-Кромис улыбнулся. Он по-прежнему носил поношенный плащ и рваную, измятую кольчужную рубашку. Безымянный меч висел у него на боку. И по-прежнему, когда он волновался или тревожился, его рука сама начинала поглаживать навершие клинка.

— Госпожа моя, — он говорил с серьезной вежливостью, как было принято в его время. — Я приду, как только почувствую, что хоть немного нужен вам.

— Лорд Кромис, вы несете чушь.

Она рассмеялась, чтобы он не заметил переполняющей ее горечи.

— Смерть привела вас сюда. И вы дуетесь и кусаете себя, как дикий зверь. В Вирикониуме давно перестали размышлять о смерти.

— Это ваш выбор, госпожа.

— Рожденные заново живут среди нас. Они дали нам новое искусство, открыли для нас новые горизонты. От нас они узнают, как жить на земле, не грабя ее. Да, если это обрадует вас, Кромис… Вы были правы. Империя мертва. И Послеполуденные культуры тоже. Им на смену пришло нечто совершенно новое.

Он поднялся и подошел к окну. Его шаг был быстр и бесшумен. Он стоял перед ней, и у него за спиной истекало кровью смертельно раненное солнце.


— А есть ли в этой Новой Империи место для невольного убийцы? И что это за место?

— тегиус-Кромис, вы глупец.

И она не позволила ему ответить, даже если бы он хотел.


Позже он указал Метвет Ниан на Звезды-имена.

— Вот, смотрите. Вы же не станете отрицать: никто из тех, кто пришел потом, не смог прочитать, что там написано. Империи угасают, остается лишь язык, который их наследники не в силах понять.

Она улыбнулась ему и отбросила прядь, упавшую на лицо.

— Эльстат Фальтор, Рожденный заново, мог бы сказать вам, что это означает.

— Моя натура настоятельно требует, чтобы это осталось для меня тайной, — ответил Кромис. — Так что… Если вы прикажете ему держать рот на замке, я вернусь.

ПОВЕЛИТЕЛИ БЕСПОРЯДКА

— Сейчас вся надежда на то, что город нам поможет, — пробормотал Юл Грив, окинув беглым взглядом вересковую пустошь, изрезанную шрамами и морщинами оврагов, промытых потоками воды и заросших молодыми деревцами.

Юл — рослый человек лет сорока, с блекло-голубыми глазами и копной жидких светлых волос, — дышал ртом, тяжело, словно выполнял какую-то кропотливую работу. При Старой королеве, даровавшей ему дом и имение, он был известным воином. Об этом говорило и его имя, больше похожее на прозвище, связанное то ли с каким-то забытым календарным праздником, то ли с местом, от которого не осталось даже воспоминаний.[4] Он то и дело оглядывался по сторонам, словно удивлялся, как его сюда занесло, а когда говорил о городе, его нижняя губа дрожала.

Чтобы дать ему перевести дух, я остановился и оглянулся назад, на его дом — весьма любопытное строение, при виде которого в памяти всплывали описания на древних языках, разветвленные и причудливые. Большая часть здания казалась заброшенной. Она терялась в хитросплетении бузины, боярышника и плюща. От дома тянулись четыре вымощенные камнем аллеи, каждая длиной в милю. Я задавался вопросом, кто их построил и когда. Выглядели они не к месту.

— Пришлось вырыть плиты, — объяснил Юл. — Пните стенку вот здесь и здесь. И взгляните, на что это было похоже.

Через ворота тянулись глубокие грязные борозды — колеи там, где проезжали телеги с камнями. Порывы ветра, налетая с юго-запада, приносили запах дождя и далекое блеяние овец. Карликовые дубы на склонах у нас над головой беспокойно зашевелили ветками и сбросили еще несколько коричневатых иссохших листьев, которые умудрились пережить зиму. Маленькая серая пустельга, одна из обитателей вересковой пустоши, взлетела с камня — выше того места, где мы стояли, виднелось несколько скальных выступов — и заскользила в потоках воздуха. Ее крылья оставались неподвижны, лишь растопыренные кончики маховых перьев трепетали на фоне стремительных белых облаков. На мгновение она зависла, потом развернулась и камнем упала в заросли папоротника.

— Смотрите! — воскликнул я.

Юл Грив повернулся, утер лицо и неопределенно кивнул.

— По правде говоря, нам и в голову не могло прийти, что до такого дойдет, — проговорил он. — Мы думали, вы их раньше остановите.

Я вдохнул запах папоротника.

— Такая красивая долина…

— Скоро вы увидите ее целиком.

Грив зашагал вверх по склону, по мягкой торфянистой тропке, протоптанной овцами среди зарослей папоротника. Склон образовывал уступы, похожие на ступени, а потом начинал резко подниматься вверх, к краю обрыва. Мой провожатый тяжело переставлял ноги и тяжело вздыхал там, где подъем становился круче.

— Извините, что заставляю вас тащиться со мной, — сказал он. — Вряд ли вам это пригодится.

— Я не устал, — возразил я.

Вряд ли он заметил, что я окоченел.

«Грив засмеялся. В этом не было ничего обидного.

— Они хотят получить от вас отчет, — продолжал он. — Так будет легче оценить масштаб проблемы. Ясное дело: как человек военный, вы хотите составить обо всем собственное мнение, а не полагаться на слова старого головореза.

Мы прошли последние несколько ярдов и поднялись на небольшой выступ обнаженной породы. Когда я обернулся, весеннее солнце на миг выглянуло из-за туч — мне показалось, что снизу к моей челюсти приложили припарку. Пот градом катился по лбу Юла Грива и заливал ему глаза. Наемник оперся рукой о скалу, чтобы сохранить равновесие.

— Здесь добывали камень, когда строили дом, — сообщил он. — Это было давным-давно.

Скала была бледной, грубой, с мелкими вкраплениями кварца. Выше, занавешивая выдолбленные в ней ниши, висели плети плюща.

— Теперь вы видите, о чем я говорил, — добавил он. Меня куда больше интересовал дом, который застыл на дне широкой ровной долины, точно поэтическая метафора. Стены — светло-бежевые. Четыре широких аллеи, вымощенные камнем, тянулись от него, пересекая старую аллювиальную банку, черную, как сама тьма. Какой в этом смысл? Я даже гадать не пытался. Вот одно из тех мест, где прошлое говорит с нами на своем языке — настолько своем, что не стоит даже надеяться его понять. В лужах на разбитой мостовой отражалось небо. Я видел дыры, словно прогрызенные в стенах: здесь Юл Грив добывал камень для своих укреплений. Южнее, где долина спускалась к морю, ее пересекала линия поспешно возведенных земляных насыпей и траншей.

— Невероятно, — пробормотал я.

Он указал на юг, где проходил его рубеж обороны.

— Когда-то здесь было много таких мест, — пояснил он, — до самого моря. Теперь все затоплено…

Он сделал жест, в котором читались и обида, и беспомощность.

— Если от города помощи не дождаться, чего ради нам дергаться? Мы тут больше ничего не строим, только ломаем.

— Вряд ли я с вами соглашусь, — ответил я. Меня так и подмывало спросить его: если ему жаль разрушать старые стены, почему не открыть карьер заново? Но его лицо скривилось от дикой ненависти и жалости к себе…

— И из-за чего весь сыр-бор разгорелся? — спросил он.

О судьбе своей усадьбы отставной наемник ничего не знал. Таким его сделал город. Возможно, он сам об этом догадывался.

— До вас вести дошли раньше, чем я ожидал. Как бы то ни было… Видите, как близко они подобрались. Они форсируют реку и подойдут к укреплениям через месяц, а то и меньше, если мы не получим подмогу. Видите, вон там… и там? Отсюда видно, как солнце играет на их палатках.

— Вы покажете мне дом, прежде чем я уеду? — спросил я. Он удивленно посмотрел на меня. Кажется, мой интерес его обрадовал, но он не подал виду.

— Ох, там внутри все развалилось. Мы пытались что-то делать, но сейчас там только пыль да мыши.

Мне показалось, что ему неохота спускаться с холма, после того как он с трудом сюда забрался. Он долго наблюдал, как парит маленький серый ястреб — взлетает и падает, взлетает и падает, едва не касаясь нагретого солнцем папоротника. Потом бросил последний взгляд на огромный каменный символ посреди долины — строение, служившее ему домом в течение двадцати лет, и начал медленно спускаться с холма.

— Папоротник что-то разросся, — походя отметил он.

И, правда, изящные зеленые завитки уже высунулись из поломанных прошлогодних листьев. Дерн, выбеленный снегом за последние месяцы, снова лез из земли. Порыв ветра принес из долин аромат майского цветения.

— Какой воздух! — воскликнул Юл Грив, упоенно делая вдох. И тут же, совершенно неожиданно, остановился и спросил. — Как там в городе?

Я пожал плечами.

— У нас примерно такие же проблемы, что и у вас. Хотя не все так очевидно. Ну… Еще у нас очень красиво. Всюду строят новые дома. На Маргаретштрассе и площади Утраченного Времени цветут каштаны.

Я не стал рассказывать о растерзанных погодой политических плакатах, колышущихся на ржавых железных оградах, или об Обществе звериных масок с их ритуалами, которые они справляли у всех на виду, выдвигая все более и более неблагоразумные требования. Как бы то ни было, Юл Грив помнил другой город.

— Полагаю, ни лавочники, ни щелкоперы пока не разбежались? — спросил он. — А девочки? Те славные девочки-булочки с рю Оолид-найл,[5] которым можно отдать последние штаны? — Он засмеялся. — Наши взоры всегда будут обращены к Урокониуму, — с нежностью проговорил он, указывая пальцем в сторону города. — Владычица Империи, драгоценный камень на берегу Западного моря…

Слабое солнце уже нагрело стены, окружающие дом. Они впитывали тепло, чтобы передать его бузине и плющу в заросших одичавших садах. Два-три куста боярышника наполняли воздух ароматом мая, который в этом замкнутом пространстве казался опасно густым. В маленьком садике, среди плодовых кустарников, которые давно отступили в заросли ежевики, под защиту стен, гудели насекомые. Над садом возвышалось главное здание из камня медового цвета, увитое лозами и облепленное ярко-желтыми пятнами лишайника. В причудливых изломах его крыш бесновался ветер.

Оказавшись в доме Юл Грив приказал принести бутылку лимонного джина и предложил мне выпить.

— Мерзкое пойло, но лучшего у нас не водится, — сообщил он.

Мы молча выпили. Казалось, Юл Грив ушел в себя, отдавшись во власть самоуничижения и одиночества.

— Пыль и мыши, — произнес он, с отвращением окидывая взглядом высокие мрачные стены и громоздкую мебель, которая вызывала ощущение гнетущей тишины. — Пыль и мыши… Это единственная комната, которую мы иногда протапливаем.

Позже он заговорил о временах старой королевы. Обычная история о дворцовых интригах и жестокости горожан. Он знал Сибилл, Эноксби и даже Стена Ревентлоу. Впрочем, возможно, это — просто слова. Многое из того, в чем ему довелось поучаствовать, меня потрясло: это был настоящий произвол, который чинили люди, едва способные помочь самим себе. Согласно их философии, их кровь считалась некоей книгой, которую можно прочесть… Сувениры «малых войн», как их называл Юл Грив, находились в одной из верхних комнат. Тут попадались довольно забавные вещицы, которые могли навести на определенные мысли. Если бы мне стало интересно, позже мог сходить туда и посмотреть.

— Было бы неплохо взглянуть на них, если останется время, — ответил я.

— Куда оно денется!.. В основном там собраны одежда, оружие и прочая ерунда, которую мы находили в домах. Насчет мотков волос вы все равно не поверите. Все, кто на них посмотрит, сразу начинают думать о грязных сценах.

Еще Юл спросил, не случалось ли мне участвовать в уличных боях, и я сказал, что ничего такого не было. Последовала пауза, потом он задумчиво продолжал:

— Хуже всего были женщины. Спрячутся за дверью, а потом вцепятся вам в горло или в лицо, когда вы проходите мимо. Да, прямо за дверью. Они могли утыкать кусок мыла битым стеклом — можете себе представить? И… извините за каламбур… намылить вам шею. Напомнить, так сказать, что от мыла бывают слезы…

Он смотрел на меня так, словно задавался вопросом, можно ли мне такое рассказывать.

— Можете поверить? Чтобы женщина пыталась выцарапать вам глаза? — он тряхнул головой. — В некоторых местах мне даже на лестницу выходить не хотелось. Представьте: на всей лестнице ни одной лампы. Заходишь в чулан и никогда не знаешь, на что там нарвешься. Женщина или ребенок могут на вас накричать. Или, например, покажут что-нибудь грязное, неприличное, и хохочут. Старая королева ни за что бы такого не потерпела.

— Я слышал, — кивнул я. — Сейчас проблем меньше.

Грив захихикал.

— Старики вроде нас навели чистоту. Мы можем гордиться этим. Я был одним из Пиретрум Аншлюса. А потом всякие негодники затесались в наши ряды, чтобы повернуть дело в нужную сторону, и развалили его.

Чуть погодя пришла жена Юла. К этому времени он усидел полбутылки, а то и больше, и уставился на свою половину с каким-то туповатым возмущением.

Высокая, хотя, возможно, чуть ниже своего мужа, она казалась очень худой, точно бесплотной, в платье того покроя, который в городе давным-давно никто не носил. На миг я чуть не усомнился в ее существовании. Она напоминала портрет моей матери в затемненной комнате. Скорее всего одна из фрейлин старой королевы, которую всучили Юлу вместе с домом и долиной в награду за верность, драки в тавернах и на задних дворах. Ее волосы удивительного апельсинового цвета были длинными и стянуты на затылке, словно для того, чтобы подчеркнуть высоту скул, белизну кожи и странные черты: ее лицо словно состояло из одних вогнутых кривых. В одной руке она несла отрез тяжелой вышитой ткани, и я признал «попону» — непременный атрибут одной церемонии, когда человек изображает лошадь с помощью конской головы на шесте. Попона делает его невидимым, и кажется, что лошадь сама норовит куснуть кого-нибудь из зрителей. Но я никогда не видел, чтобы для этой цели использовали такую великолепную ткань. Когда я заикнулся об этом, леди Грив улыбнулась и пояснила:

— Если хотите узнать побольше, вам лучше спросить Рингмера. Он родился здесь неподалеку, и его отец готовит лошадей к Дню Всех Святых.

— Папаша Рингмера — идиот, — откликнулся Юл Грив, зевнул и влил в себя еще немного лимонного джина.

Она пропустила его слова мимо ушей.

— Лорд Кромис, неужели молодые люди из города еще интересуются такими вещами? — удивилась она. Глаза у нее напоминали изумруды. Она развернула ткань, чтобы показать мне сложный узор, похожий на листья.

— Кое-кто интересуется, — ответил я.

— Потому что у меня есть целая галерея. Рингмер…

— Они убрали обломки с южной улицы? — внезапно выпалил Грив.

— Я не знаю.

— Важно убрать сегодня весь щебень. Я хочу засыпать им долину внизу. Там грязи по уши. Я уже говорил об этом Рингмеру — не далее как этим утром.

— Мне никто не сказал, — возразила жена.

Юл Грив что-то пробормотал — я не смог разобрать ни слова — и быстро осушил стакан. Потом встал и уставился на изломанную малину и покрытые лишайником ветви яблонь в саду. А мы с его женой остались не у дел в другом конце комнаты. Несколько прозрачных язычков пламени, синих и оранжевых, взволнованно покачивались вокруг отсыревших бревен в камине.

— Рингмер обязательно покажет вам остальную часть лошади, — вздохнула она. — Я так рада, что вам это интересно.

Она снова сложила ткань. Ее длинные тонкие руки казались белыми даже в тени.

— Иногда у меня возникает желание самой в этом ходить, — она рассмеялась и приложила ткань к плечам. — Такая красота.

Я на миг представил, какой она, должно быть, была при дворе старой королевы — мягкая и полупрозрачная, как воск, тихая, в жестком, сером одеянии с тяжелыми складками, ниспадающими до пола, похожая на цветок в стальной вазе. В этот момент Юл Грив подошел и встал между нами, чтобы слить в свой стакан последние капли из коричневой глиняной бутылки. Двигался он тяжело, словно поднимался на невидимый нам холм.

— Не хотите посмотреть те вещи, про которые я вам говорил? — спросил он.

— Я должен уезжать буквально через несколько минут, — ответил я. — Мои люди меня ждут…

— Но вы же только что приехали!

— К завтрашнему утру мы должны вернуться в Урокониум.

— Все равно он хочет посмотреть на лошадь, — заметила жена Грива. — Не так ли?

— Так иди и покажи ему, — бросил он, глядя на меня так, словно я его подвел, а потом резко отвернулся и с такой силой ткнул кочергой в камин, что одно из бревен вывалилось наружу. В комнату ворвалось облако густого дыма.

— Чтоб его разнесло, этот камин! — рявкнул Грив.

Мы покинули комнату. Юл Грив, весь пунцовый, со слезящимися глазами, смотрел нам вслед.

Галерея, как я узнал, располагалась в мезонине западного крыла. Солнце только что вернулось туда, и его косые лучи падали сквозь высокие ланцетовидные окна. Жена Грива стояла в лужице неверного желтого света, похожего на теплый воск, беспокойно стиснув руки.

— Рингмер? — позвала она. — Рингмер? Мы стояли и слушали, как ветер беснуется снаружи. Через миг из полумрака мезонина вышел паренек лет двадцати. Казалось, он не ожидал увидеть ее здесь. У парнишки были толстые ноги и плечи, как у всех людей с вересковой пустоши, и мягкие каштановые волосы, остриженные под горшок — так, что не закрывали уши, пунцовые, словно с них содрали кожу. Он нес конскую голову на шесте.

— Я вижу, ты принес Мари, — сказала она с улыбкой. — Уверен, что ее стоит показывать лорду Кромису? Попона у меня с собой…

Обычно вам покажут череп, который отварили и кое-как залакировали, а то и просто закопали в землю на год, чтобы избавиться от мяса. Челюсть держится на самодельной проволочной петле, а в глазницы вставлены донца от дешевых зеленых бутылок… Но этот удивительный образчик сделали давно, с любовью: черный лак, челюсть прикреплена массивными серебряными заклепками, а в глазницах краснели сохраненные каким-то образом половинки граната — этакие фасетчатые глаза навыкате. Тяжело, должно быть, приходилось кукловоду с такой игрушкой! Шест, на котором сидел череп, был бурым, костяным, три с половиной фута длиной, и казался полированным — похоже, им пользовались не раз и не два.

— Потрясающе, — только и сумело вымолвить я. Мальчик взял вышитую ткань и встряхнул ее. Крючки, прикрепленные к ее верхнему краю, позволяли собрать ее и закрепить под головой лошади, так что ткань ниспадала жесткими складками, скрывая кол. Быстрым, гибким движением он скользнул под этот шатер и присел. Мари ожила — горбатая, резвая, громко клацающая зубами. Она была старше не только Юла Грива, но и его дома. Время разверзлось у нас под ногами, как пропасть, и жена Грива внезапно попятилась.

Мальчик запел:

Открывай нам дверь,

На дворе метель!

Серый мерин на пороге,

У него замерзли ноги!

— Да, попробуй пусти такого, — усмехнулся я.

Жена Грива рассмеялась.

Позже я просмотрел кое-какие рукописи, хранившиеся в доме — вернее, просто сваленные в другом конце мезонина. Когда я оглянулся, жена Грива стояла рядом с лошадью. Глаза Женщины блестели, рот был чуть приоткрыт. Рука опиралась на череп, словно это холка настоящей лошади. Она что-то говорила глухим голосом. Что именно, я так никогда не узнал, потому что в этот момент в галерею, пыхтя и задыхаясь, ввалился Юл Грив — он хромал, словно ушиб ногу, — и заорал:

— Вот и славно, давайте, вы тут уже насмотрелись…

На миг Мари пришла в ярость и оскалила белые зубы, затем отступила в тень, а вместе с ней, думаю, и юный Рингмер.

В дверях лестницы, которая вела в комнату Грива, я попрощался с его женой — на тот случай, как она сказала, если мы больше не увидимся.

— Мы тут почти никого не видим, — проговорила она.

— Поживее, — перебил Грив. — Сейчас нам предстоит такой подъем… Вам и не снилось.

Лестница была такой узкой, что Грив обтирал плечами стены, поскольку шел первым, и стряхивал крупные куски влажной желтой известки. Его жирные грушевидные ягодицы загораживали свет. Маленькая квадратная комната находилась под самой крышей. Из узких окон была видна одна из мощеных аллей, уходящая куда-то вдаль, кусочек коричневатого склона и изгиб каменистой реки, текущей в глубокой впадине. Ветер гудел вокруг нас, принося с вересковой пустоши блеяние овец, которое слышалось до странности отчетливо.

Грив попытался открыть люк в потолке, чтобы мы могли выйти на крышу — здесь она была плоской. Болты оказались затянуты и в этом положении заржавели, но он отказался от своей затеи лишь после того изрядного числа попыток, каждая из которых сопровождалась тяжелым вздохом.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Извините.

Он принялся молотить по одному из болтов, пока не рассадил запястье. Его глаза увлажнились, и наемник разрыдался. Потом он сделал вид, что смотрит в окно, на склон, где россыпью серых валунов разбрелись овцы.

— Если мы проиграем, будущее осудит нас очень строго, — объявил он.

Потом он шмыгнул носом и заморгал. Посмотрел на свою пострадавшую руку, потом вытер ею глаза, оставляя кровавый след.

— Вот взгляните, что я натворил… Простите.

Я не знал, что сказать.

В башне пахло старыми книгами, которые Грив сваливал на полу беспорядочной грудой. Я обнаружил «Oei'l Voirrey, или Кануны Марии» и «Смерть и воскрешение графа Ронского». Я спросил хозяина, не покажет мне свои памятные вещицы, но он, кажется, потерял ко мне интерес. Он держал их в деревянном ящике, похожем на гроб: несколько кукол, сделанных из женских волос и осколков зеркала, несколько кухонных принадлежностей, нож занятной формы. Сырость уже сделала свое дело, сильно их попортив.

— Мы все собирали такие вещички, — объяснил Грив. — Думаю, там где-то должна быть маска.

— «Дождавшись полудня, люди из общины отправляются в путь, — процитировал я, — и после долгих путешествий и поисков обнаруживают графа Ронского, который тщетно пытается спрятаться в низкорослом кустарнике».

— Можете забрать и «Oei'l Voirrey», раз это вам так нравится, — бросил он.

Мы смотрели вниз на древнюю аллею, которая тянулась куда-то вдаль, в лужах, покрывающих ее, отражалось белое небо. Его жена неспешно прогуливалась там в компании Рингмера. Они улыбались и беседовали, как призраки. Юл Грив уныло наблюдал за ними, пока я не объявил, что должен идти.

— Ну, хоть пообедайте с нами, — взмолился он.

— К утру я должен быть в городе. Прошу прощения.

Мы вышли к одним из грязных ворот, где я оставил свою лошадь. Когда я поехал прочь по длинной аллее, мне показалось, что он сказал:

— Скажите им, в городе, что у нас еще осталась вера.

Аллея казалась бесплодной и бесконечной. К тому времени, когда я провел своих людей через пролом в одной из стен, солнце зашло за тучи, снова пошел дождь. И с холодным весенним ветром, дующим нам в спину, мы повернули на север и двинулись вдоль края откоса.

Над заброшенными карьерами Юла Грива я остановился, чтобы еще раз взглянуть на дом. Он казался тихим и необитаемым. Потом я заметил телегу, груженную камнем. Она медленно ползла вниз по долине к укреплениям. Из одного из дымоходов валил дым. Маленький серый ястреб у меня над головой снизился и свернул под ветер. Мои люди, чувствуя, как я озабочен, столпились в устье карьера, кутаясь в промокшие плащи и вполголоса переговариваясь. Я мог уловить запах вересковой пустоши, сырой шерсти, услышать дыхание лошадей. Скоро почти вся долина скрылась в тумане, за пеленой проливного дождя, но я заметил, что укрепления пересекают ее прямыми линиями, а за ними, ближе к морю, где все еще сияет бродячее водянистое солнце, горят отраженным светом палатки лагеря.

Если бы можно было видеть глазами этого ястреба, подумалось мне. Я знаю, что смог бы тогда увидеть. Я увидел бы, что движется к нам.

Один из моих спутников ткнул пальцем в сторону укреплений.

— Эти стены долго не простоят, но они неплохо защищены.

Я уставился на него и долго не мог найти, что ответить.

— Они уже разрушены, — проговорил я наконец. — Вон в том месте все развалилось.

Как раз в это время Юл Грив, его жена и трое детей вышли из дома с Рингмером и начали водить хоровод в заросшем саду. Я слышал тонкие голоса детей, напевающих песенку, которую несло с холмов сквозь туман и дождь:

Когда король домой придет?

В час пополудни, в час пополудни.

Что он с собой в руке принесет?

Связку плюща, связку плюща.

— Вы уронили книгу, сударь, — сказал кто-то у меня за спиной.

— Невелика потеря, — ответил я.

СТРАНННЫЕ СМЕРТНЫЕ ГРЕХИ

— Грехи этой крошки — ничто по сравнению с теми, что мне приходилось глотать, — похвастался пожиратель грехов. Человек среднего роста и возраста, смуглый, живой, он постоянно кивал головой, потирал руки или топтался, перемещая вес с одной ноги на другую, чтобы избавить семейство от смущения. — По сравнению с некоторыми они будут на вкус как ваниль с медом.

Никто ему не ответил, но он, казалось, и не ждал ответа — в конце концов, он привык принимать чужое горе как свое. Он выглянул из окна. Прилив сменился отливом, и в воздухе висел туман. По всей Генриетта-стрит, в знак уважения к семье, которая только что понесла тяжелую утрату, двери и окна были открыты, зеркала занавешены, свет не горел. Мороз, туман, запах далекого берега… ничего такого, что могло занять его. Пожиратель грехов сложил руки чашечкой, подышал на них, неожиданно закашлялся и зевнул.

— Люблю ветер, который сдувает землю, — сказал он. — В точности как я.

Он подошел к маленькой девочке и посмотрел на нее сверху-вниз. Ее уложили два часа назад на кровать с безупречно гладким бело-голубым покрывалом и поставили на ее худенькую грудь блюдо соли. Пожиратель нежно провел пальцем по его кромке и склонил голову набок, прислушиваясь к чистому певучему звуку.

— Я бывал в краях, где делают льняные гирлянды, — продолжал он. — И украшают белыми бумажными розами. Потом вешают на них белые перчатки — сколько лет ребеночку, столько и перчаток, — и держат их в церкви, пока они не начинают разваливаться… Вот какими я вижу детские грехи. Белые перчатки, висящие в церкви.

Возможно, мать девочки представила себе что-то другое — тесное кладбище за дюнами и то, как она входит в его странные ворота, сделанные из двух огромных китовых ребер… а может быть, синеголовник, чаек и песчаную бурю, поглотившую весь мир — и зарыдала в голос. Остальная семья беспомощно смотрела на нее. Ее вторая дочь, идиотка, стукнула кулаком по столу и запустила ножом в пустой камин. Отец, пожилой человек, который возил макрель на телеге по Рыбному Тракту в Им, Чайлд-Эркалл, а иногда до самого Квасного Моста, тупо пробормотал:

— Она еще вчера бегала, такая счастливая, вольная, как птичка. Она всегда бегала… такая счастливая, вольная, как птичка.

Он мотал головой и повторял это примерно каждые полчаса, с тех пор как пришел пожиратель грехов. Словно в своей простодушной радости, которую испытывал при виде ее счастья, он упустил что-то жизненно важное, что позволило бы ему предотвратить ее смерть… или, по крайней мере, постичь ее причину. Жена коснулась его рукава, вытерла глаза и попыталась улыбнуться.

Они несли долгую бессменную вахту — как обычно. Когда начало светать, пожиратель грехов услышал приглушенные звуки веселья, долетающие с улицы: сдавленный смех, быстро гаснущий перестук тамбурина, скрежет толстых деревянных подошв по влажным булыжникам. Выглянув наружу, он сумел разглядеть несколько смутных силуэтов, которые двигались взад и вперед в тумане, подползающем с моря. Пожиратель заморгал, прищурил глаза и протер тыльной стороной руки оконное стекло. За его спиной раздался вздох: это отец ребенка поднялся на ноги. Пожиратель грехов обернулся.

— Похоже, привели лошадь из Шифнэла. Не из вашей же деревни…

Старик уставился на него, сначала как будто не понимая, а потом с нарастающим гневом. В это время снаружи затянули:

Мари Луйд,

Лошадь огня и снега,

Лошадь, которая не лошадь,

Взгляни по-доброму на наш праздник.

Теперь можно было разглядеть бледный череп Мари, подпрыгивающий на шесте и яростно щелкающий пастью. Ветер разогнал туман, превратив гриву в текучие ленты и лохмотья, а потом снова задернул белый саван без единого шва.

— Впустите нас и угостите пивком, — произнес чей-то приглушенный, но насмешливый голос. Слабоумная девочка расплылась в восхищенной улыбке и огляделась, словно услышала, как заговорил буфет или стол, потом склонила голову и что-то зашептала. Послышался стук то ли копыт, то ли деревянных башмаков… а может быть, кто-то просто хлопал в ладоши. Поклонники Мари нарядились в тряпье. Они танцевали в морозном тумане, и их дыхание само становилось туманом. На каждом была маска, призванная изображать длинную странную скорбную голову пустынной саранчи — огромного насекомого, обитающего среди кипящего песка и топких грязевых луж Великой Бурой пустоши.

— Я вам не только пива дам! — закричал старик. Его лицо скривилось от горя и обиды. — Я вам так дам, что мало не покажется!

Он засучил рукава рубашки и прежде, чем жена успела остановить его, выбежал на улицу, раздавая пинки и тычки мальчишкам. Но те ловко уворачивались, а потом, хохоча, убежали в туман. Идиотка бормотала и грызла ногти. Дверь хлопала на ветру. Старику ничего не оставалось, кроме как вернуться в дом посрамленным и сокрушенным.

— Оставь их в покое, — попросила его жена. — Они того не стоят. Обормоты шифнэльские…

А голоса все еще тянули вдалеке:

Мари Луйд

Упала между днем и полночью,

Лошадь, которая не лошадь,

Взгляни по-доброму на наш праздник.

Пожиратель грехов вернулся к окну и устроился поудобнее. Почесал голову. Что-то на затопленной туманом улице всколыхнуло его воспоминания.

— «Лошадь, которая не лошадь»… — прошептал он мечтательно. И улыбнулся.

— Нет, все не так, — продолжал он, обращаясь к старику и его жене. — Грехи вашей малышки будут походить на цветных бабочек — по сравнению с некоторыми из тех, которые мне довелось попробовать… «Лошадь, которая не лошадь»… Как услышу, так вздрогну. Вы когда-нибудь бывали в Вирикониуме? Доводилось сгружать свои пожитки с баржи у разрушенного причала на канале Изер? Следить, как два облака закрывают щель в голубом зимнем небе, и вы чувствуете, что у вас что-то отняли навсегда?

Видя их недоумение, он засмеялся.

— Похоже, не приходилось. Пока не приходилось… «Лошадь, которая не лошадь…»

И тогда пожиратель грехов начал свой рассказ…


Напоминать себе о главных событиях жизни — все равно что рвать крапиву вместе с цветами. Когда я думаю о дяде Принсепе, я сначала вспоминаю свою мать, и только потом — его водянистые синие глаза. Когда я думаю о нем, я вижу высокие кирпичные стены сумасшедшего дома в Вергсе, и слышу, как эхо отзывается на крики из заброшенных богаделен вокруг Пруда Аквалайт.

Я не родился пожирателем грехов. Когда я был мальчиком, мы жили на просторных запашках[6] вокруг Квасного Моста. Даже после смерти отца у нас было достаточно денег, чтобы перебраться в город, но моя мать хотела жить там, где жила. Думаю, она держалась за общество, которое знала, и своих братьев. Их было очень много и, в основном, жили они поблизости. Закрою глаза и вижу, как она угощает чаем краснолицых йоменов в крагах и порыжевших плащах, которые набились в нашу гостиную. Все они походили на своих деревенских лошадей — такие же огромные и невозмутимые, словно рассвет в ноябре: туман на стриженых живых изгородях, грачи, каркающие с высоких вязов, огромное солнце, которое встает за голым мокрым кружевом боярышника. А мать напоминала фарфоровую статуэтку и ступала всегда так осторожно.

Дядя Принсеп был ее сводным братом — очень тихий человек, который приезжал к нам надолго и без разговоров. За много лет до того, после ссоры с собственной матерью, он опозорил свою семью и уехал жить в Вирикониум. Теперь-то я донимаю, насколько неодобрительно, должно быть, моя мать относилась к его платью и манерам. Он ходил в светло-голубом бархатном костюме и желтых туфлях — подозреваю, что в городе такое давно никто не носил, но для нас его наряд неизменно служил источником удивления. Несмотря на это, она была неизменно добра к нему, хотя и делала вид, будто презирает дядю и весь его род. Он всегда сидел у чайного столика. С вялым ртом и огромным черепом, заплывшим жиром, он казался человеком, который вечно витает в облаках. Он всегда думал о чем-то — его молчание сообщало нам об этом. Со своей меланхолией, которая порой вызывала блеск в уголке его глаза, точно слеза, он казался недосягаемым для общения и даже для понимания. По утрам можно было услышать, как он вздыхает на лестнице после ванны. Он не растирался полотенцем, а прикладывал его к себе, как промокашку.

Другие мои дяди не любили его. Мои сестры относились к нему с презрением. По их словам, он постоянно пытался забраться к ним под юбки, когда был моложе. Но меня он всегда восхищал. Его слишком часто приводили как пример — вот, мол, каким я стану, если не буду слушать старших. И еще как-то раз он дал мне книгу, которая началась так:

«Мне довелось побывать в Вирикониуме. Тогда я был куда моложе. Что за место для влюбленных! Зима Саранчи всякий раз засыпает его улицы мертвыми насекомыми; на углах они собираются в странно пахнущие потоки, которые горят в утреннем сиянии, точно груды золота, прежде чем оно угаснет…»

Вообразите мое ликование, когда я обнаружил, что дядя Принсеп сам это написал! Я не мог дождаться, когда же мне можно будет разочаровать свою мать и отправиться туда.

В один прекрасный день, вскоре после весенней ростепели — мне тогда было восемнадцать или девятнадцать, — неожиданно приехал дядя. Помню, он стоял на пороге, под цинковым небом, отряхивая свой плащ. Он казался рассеянным, но за чаем наконец-то развязал язык — рассказывал о своей поездке, о погоде, о своей комнате в городе, где, по его словам, жить было совершенно невозможно из-за сквозняков и лопнувших труб. Моя мать не могла даже слова вставить. И только когда он внезапно произнес:

— В прошлом мае я носил траур по шестерым.

Это заставило нас смущенно уставиться на свои тарелки. А (После он добавил:

— Вы думаете, души летают вокруг и выбирают тела, в которых могут возродиться?

Мои сестры прикрыли рты ладошками и затараторили, но я был сражен наповал.

Он уверял, что не получал вестей о семье, потому что не имел такой возможности, и донимал расспросами мою мать, которая в легком смущении опустила глаза и уставилась в свою тарелку. Но дядя был беспощаден. Он по очереди спрашивал ее про каждого из своих братьев:

— Дэндо Сеферис все так же ходит на рыбалку при каждом удобном случае?.. Как там, — он щелкнул пальцами, потому что имя выскочило у него из головы, — Пурнель… как его жена?.. Сколько стукнуло в этом году их дочурке?..

Когда тема оказалась исчерпанной, он огляделся и, совершенно счастливый, вздохнул.

— Какой дивный пирог! — воскликнул он и, зная, что это самая обычная стряпня, добавил: — Не понимаю, как я мог раньше от этого отказываться. Неужели у нас всегда так вкусно кормили? Как это хорошо — оказаться дома! — Потом он подтолкнул меня и, к моему ужасу, сказал: — В Вирикониуме вам такого пирога не подадут, молодой человек!

Позже он играл на фортепиано и пел.

Он заставил моих сестер танцевать с ним, но это был всего лишь старинный контрданс. Видеть, как этот большой жирный человек с блестящим от пота лицом топчется, как медведь, напевая «Графа Ронского» или «Охоту Веселого Крапивника», они все больше исполнялись презрения. А перед сном он рассказывал нам истории про призраков.

Как-то после того, как я весь вечер старательно избегал его пристального взгляда, он сумел загнать меня в угол на лестнице и всучил мне жилет, в кармане которого оказалось немного денег. В тот вечер я сидел у себя в комнате, смотрел на жилет и плакал от злости, проклиная свою тупость. Мы разошлись по спальням, а он почти до рассвета донимал мою мать разговорами об отце и его политических амбициях.

В течение двух дней моя мать с тревогой наблюдала за ним. Выпивал ли он? Или был болен? Она не могла понять. Как бы то ни было, на третий день утром он вернулся в Вирикониум, и умер там неделю спустя. Будучи женщиной хитрой, но при этом практичной, мать ничего не рассказала нам об обстоятельствах его смерти.

— Он умер у себя дома, — только и сообщила нам она, передернув плечами — движение, которым она как будто защищала и одновременно осуждала что-то; большего она не допускала.

Дядю привезли домой, чтобы похоронить. Похороны были жалкими, как это обыкновенно бывает зимой. С низкого седого неба накрапывал дождь — он то начинался, то прекращался, покрывая неряшливыми пятнами цветы на катафалке и черных траурных плюмажах лошадей. Другие дяди тоже приехали — правда, не все. Они стояли, сняв шляпы, над могилой, а в небе кружили грачи и каркали, словно тоже были частью церемонии. В одних местах земля на кладбище замерзла, в других уже подтаяла. Луг за кладбищем накрыла блестящим саваном вода, торчали только черные ограды и деревья. Мои сестры плакали, потому что их платья промокли — в конце концов они не предназначались для столь ужасных испытаний. Моя мать была очень бледна и тяжело опиралась на мою руку. Я надел желтые полуботинки — своеобразный вызов с моей стороны.

— Бедный Принсеп! — бормотала моя мать, обнимая нас всех по дороге домой. — Он заслуживает того, чтобы мы о нем помолились.

Лишь много позже я узнал грустную правду о его смерти и еще более грустную — о его жизни.

К тому времени я стал завсегдатаем уличных кафе у Квасного Моста. Мы с приятелями предпочитали «Красного оленя». И дело не только в дешевых ужинах и афишах смелых расцветок, претендующих на утонченный вкус, но и в том, что сюда часто заглядывали живописцы, писатели и артисты мюзик-холла, которые приезжали из Вирикониума и устраивали сеансы Wasserkur[7] в хижинах за городом. Полагаю, когда их не обливали ледяной водой в наказание за расстройство кишечника и гонорею, они развлекались, любуясь нашими юными, чисто выбритыми лицами, провинциальной восторженностью и убогими нарядами.

Именно в «Красном олене» я в первый раз встретил мадам де Мопассан, знаменитое контральто — к тому времени согбенное существо, иссушенное болезнью горла. От ее голоса осталось одно воспоминание. Больно и страшно было слушать, как она разговаривает. Я не мог представить ее на сцене — тогда я не знал, что она каждую ночь поет в театре «Проспект», прилагая нечеловеческие усилия, чтобы не дать поблекнуть своей славе. Она предстала передо мной грозной, хотя весьма подвижной старухой, помешанной на определенных цветах, которая может наклониться через стол и доверительно шепнуть вам:

— Девочкой я ходила в церковь. И как-то раз заметила, что мухи облетают лучи света, которые прошли через сиреневые стекла витража… Говорят, что все паразиты гибнут, когда их освещают светом лавандовых оттенков… Доктор склонен опробовать на мне это средство.

Или:

— Честный человек признает, что самые волнующие мечты предстают ему в лиловой дымке… Вы понимаете, какие мечты я имею в виду?

Конечно, я понимал.

Однажды она, к моему удивлению, заявила:

— Выходит, вы племянник Баладайна Принсепа. Мы были хорошо знакомы, но он никогда не рассказывал о своей семье. Не повторяйте его ошибки. Столько лет провести у ног женщины и ни разу не получить ничего, кроме улыбки! Вот вам пример терпения.

И она издала ни на что не похожий каркающий смех.

— Не понимаю, — пробормотал я. — Вы о какой женщине?

Это вызвало у мадам де Мопассан новый приступ смеха. В конце концов, я убедил ее рассказать мне о том, что моя мать скрывала от нас, и о чем знали все в Вирикониуме.

— Когда ваш дядя приехал в город двадцать лет назад, — начала певица, — он застал балерину Веру Гиллера в зените ее славы и дважды в ночь приходил в «Проспект», на балет «Конек-горбунок», который Чевинье поставила специально для нее… После каждого выступления она устраивала прием в своей уборной, украшенной пурпуром и золотом, точно сургучная медаль. Помню, на полу там лежала шкура тигра. Вы никогда не видели ничего подобного. Тусклые желтые лампы, медные подносы, трехногие столики, и каждый украшен вульгарной шкатулкой из оникса — это непременно стоит упомянуть! Поклонники приходили туда, чтобы поужинать с ней, а она вместо этого рассаживала их на тигриной шкуре и заставляла болтать об искусстве или политике. Какие это были люди! Антрепренер Полинус Рак — сейчас он болен, весь высох, не человек, а бледная тень… Карантидес, чьи стихи в том году впервые вышли в сборнике «Желтые облака» и чей успех оказался столь же головокружительным, как ее собственный… К ней захаживал даже Эшлим, портретист. Он разглядывал лицо балерины с каким-то раздраженным удивлением. Он потом исчез — женитьба на Одели Кинг положила конец всему, что могло начаться, прежде чем что-либо началось… Тогда ваш дядя ничего не понимал в балете. Он видел балерину лишь однажды, случайно, глядя из окна на улицу… Ваш дядя был молод и одинок. Он снимал комнату неподалеку от приюта в Вергсе, куда Вера тайно приходила раз в месяц, закутанная в сизый плащ. Вскоре он стал ее самым горячим поклонником. Он ждал ее на лестнице, за дверью ее уборной, держа под мышкой четырнадцать белых лилий в мягкой зеленой бумаге. В конце концов, она впустила его, и он занял почетное место на одной из позолоченных тигриных лап. После этого его можно было видеть там каждую ночь… Правда, оставалось загадкой, чем он занимался днем. Обычно он сидел, устремив на свою возлюбленную печальный взгляд и не принимая участия в беседе, которую вели окружающие его знаменитости. Да и сама хозяйка никогда ничем не поощряла его: у нее были свои дела. В конце ваш дядя умер там, так же бесполезно, как жил — конечно, тогда он был уже много старше.

Я был глубоко потрясен и уязвлен, хотя попытался не показать этого.

— Может быть, его устраивало такое положение вещей, — смело предположил я, пытаясь придать выражению «положение вещей» значение, которого оно явно не имело. Но когда знаменитая певица на мою реплику ответила пустым, ничего не выражающим взглядом, которого я и заслуживал, добавил: — Так или иначе, он написал книгу о городе. «Вечное имаго».[8] Он подарил мне экземпляр… — я оглянулся, посмотрел на своих приятелей и чуть возвысил голос: — По-моему, он был большим художником, искренне влюбленным в искусство.

Мадам де Мопассан пожала плечами.

— Не знала, что он еще и марал бумагу, — объявила она со вздохом. — Но у вашего дяди было интересное представление о светской беседе: он мог войти украдкой в комнату, пробираясь вдоль стен, точно слуга, а когда его узнавали, сказать недовольным голосом что-нибудь такое: «Я никогда не считал, что о Боге нужно иметь высокое мнение…» Потом он обводил всех присутствующих взглядом своих водянистых рыбьих глаз, чтобы убедиться, что присутствующие сбиты с толку или потеряли дар речи. Он был самым бесполезным человеком, которого я когда-либо знала.

Я больше никогда не видел певицу. Вскоре лечение ей надоело, и она вернулась в Вирикониум. Но ее последние слова о дяде не шли у меня из головы. Если я вообще думал о нем после этого, то с некоей смесью смущения и сочувствия. Я представлял, как он, понурившись, бродит ночью по дождливым улицам мимо приюта, и вся его компания — две-три книги… Вопли сумасшедших звучат у него в ушах, точно далекие голоса экзотических животных… А вот он задумчиво смотрит из окна на апельсиновый свет уличных фонарей, надеясь, что балерина пройдет мимо — хотя знает, что сегодня не тот день. Я вспоминал деревенский жилет, который он дал мне. Почему-то именно его вид заставил меня окончательно разочароваться в дяде. Тем временем новая зима замела снегом уличные кафе Квасного Моста. И я несколько лет не вспоминал об авторе «Вечного имаго» до самой смерти моей матери.

Мать любила срезанные цветы — особенно те, что специально выращивала для себя. Зачастую она не выбрасывала их даже после того, как те засыхали и становились бурыми. По ее словам, они в свое время доставили ей столько радости… Сейчас, когда я думаю о ней, то представляю ее в комнате, полной цветов, которые она поливает из бело-голубого кувшина. Во время своей последней болезни она постоянно сражалась с сиделкой за вазу крупных белых махровых хризантем. Сиделка заявила, что скорее попросит расчет, чем допустит, чтобы цветы стояли ночью у ее кровати, поскольку это вредно для здоровья. Мать тут же уволила ее. Когда в тот же день я вошел в ее длинную, тихую комнату, чтобы выразить свое несогласие, мать была готова к моему визиту.

— Мы должны избавиться от той женщины, — мрачно произнесла мать. — Она пытается меня отравить! — и затем холодно, не дожидаясь доводов в защиту сиделки, добавила: — Ты же знаешь, я дышать не могу, если рядом не будет хоть пары цветочков.

Она знала, что не права. Она посмотрела на хризантемы с каким-то задумчивым восторгом, потом на меня. И внезапно вздохнула.

— Твой дядя Принсеп был глупым, слабым человеком… — она сжала мою руку. — Обещай мне, что у тебя будет собственный дом, и ты не будешь жить, как он, на обочине чьей-то жизни.

Я пообещал.

— Это его мать виновата, — продолжала она более деловито. — Она была женщина с характером. И потом, видишь ли, они жили в огромном доме, Бог знает где. Она била слуг, если они не кланялись ей. Ей каждое утро привозили овсянку из другой деревни, потому что там ее готовили так, как ей больше нравилось. Из-за такого поведения ее сыновья покидали ее один за другим. Принсеп был младшим и ушел последним — он из кожи вон лез, пытаясь ублажить ее, но в конце даже ему стало ясно, что легче будет жить где-нибудь в другом месте.

Она снова вздохнула.

— Я всегда боялась, что сотворю то же самое с собственными детьми.

Прежде чем я ушел, чтобы передать извинения медсестре, она сказала:

— Ты должен это взять. Это ключ от комнаты твоего дяди Принсепа. Ты уже достаточно взрослый, чтобы переехать в Вирикониум. Чему быть, того не миновать.

Она сжала мое запястье и сунула мне в руку ключ — маленькую медную вещицу, изрядно потускневшую.

— Однажды, когда ты был еще мальчиком, ветер поломал штокрозы, — продолжала она. — Они лежали там у стены, нетронутые, с цветами. Пока от них еще был какой-то толк, насекомые садились на них, а потом улетали, точно делали полезное дело. А я думала: какой позор.

Мать провела все лето в прохладной комнате, наполняя наши жизни болью, неспособная успокоиться и отпустить нас. Все это время я то и дело посматривал на ключ, который она дала мне. Но так и не воспользовался им до самой осени, пока она не умерла. Я был уверен: ей не понравится, что я отправился в город, чтобы открыть им дверь…

Ключ повернулся достаточно легко, хотя прошло столько лет, и на миг я в смущении замер на пороге жизни — дяди Принсепа и моей собственной, — не смея войти. Я заблудился у Пруда Аквалейт с его причудливым эхом и туманами. Подобно большинству приезжих, я только тогда понял, насколько велик Вирикониум… или его пустота. Но комнаты, куда я наконец-то осмелился войти, были достаточно просторны. Широкие серые столы, украшенные плюмажами пыли, несколько книг на полках, несколько картин на беленых стенах. В маленькой кухоньке расположился буфет, а в нем — все необходимое для чаепития. Я устал. Была еще одна комната, но я не стал ее открывать и свалил свои пожитки на железную кровать. После путешествия через Изер на моих картонках и сумках еще осталась соль.

Под кроватью, рядом с ночным горшком, я нашел два или три экземпляра «Вечного имаго».

«Мне довелось побывать в Вирикониуме. Тогда я был куда моложе. Что за место для влюбленных! Зима Саранчи засыпает его улицы мертвыми насекомыми; на углах они собираются в странно пахнущие потоки, которые горят в утреннем сиянии, точно груды золота, прежде чем оно угаснет…»

Можно осмотреть другую комнату позже, подумал я. Надо найти, куда сложить вещи, и ложиться спать, а утром, возможно, я проснусь более счастливым. В конце концов, я здесь… В итоге я отложил книгу и снова повернул ключ в замке.

Влюбившись в Веру Гиллера, дядя выкрасил стены этой комнаты в унылый, тяжелый, сургучно-красный цвет. На окне висели толстые бархатные занавески того же цвета, наглухо закрытые. Ее изображения были повсюду — на стенах, на столах, на каминной доске… Она позировала в костюмах, в которых танцевала в «Киске», в «Воскресном пожаре в Низах», в «Коньке-горбунке»… и был еще один небольшой портрет, где она стояла, облокотившись на перила и подпирая рукой свой маленький подбородок. Она смотрела на море, загадочно улыбаясь из-под полей шляпы. А сама женщина — вернее, ее подобие, выполненное из желтого воска — лежала на катафалке в центре комнаты: нечеловечески хрупкое обнаженное тело танцовщицы, ноги разведены, словно приглашая к соитию, руки умоляюще подняты, а голова заменена отполированным черепом лошади, выкрашенным бурой краской.

В этой комнате мой дядя Принсеп скрывался от всех — от меня, от моей матери, от мадам де Мопассан и ее компании… и, наконец, от самой балерины Веры Гиллера, у ног которой он провел все эти годы. Я закрыл дверь и подошел к окну. Раздвинув занавески и выглянув наружу, я увидел кирпичные стены богадельни, высокие, увенчанные шипами, омытые жарким апельсиновым светом уличных фонарей, и услышал свирепые вопли сумасшедших, доносившиеся оттуда.


Рассвело. Плясуны, славящие Мари, давно ушли, вернулись в Шифнэл со своим конским черепом. Свет растекался вниз по Генриетта-стрит, точно пролитое молоко между булыжниками. Пожиратель грехов откашлялся, прочистил горло и зевнул. За ночь силы покинули его, иссушили его глаза до цвета голубого мела, цвета бабочек на утесах над морем. Он позволил своим ослабевшим рукам упасть на колени и посмотрел на старика, который спал у очага, приоткрыв рот. Он посмотрел на его дочь — живую, которая, сосредоточенно уставившись на стол и высунув кончик языка из уголка рта, то и дело начинала рисовать на нем ложкой. Он заметил жену старика: та развела огонь в остывшем очаге, налила воду в чайник и готовила на завтра рыбу с картошкой. Женщина внимательно слушала пожирателя грехов, но не отрывалась от работы, словно тот рассказывал сказку, а не горькую правду о своей жизни.

— После этого я покинул Вирикониум, — закончил пожиратель грехов, обращаясь к ней, — и отправился в пустыни на север. И больше никогда туда не возвращался.

Внезапно он повел плечами — возможно, раздраженный тем, что больше не может придать воспоминаниям былую ясность и произвести впечатление на эту женщину. Ему не терпелось продолжить разговор.

— Может быть, мне этого не хватало? Нет. Равно как и Квасного моста с его скучными фермерами, которые разводят грязь в гостиных за окнами, закрытыми ставнями.

Мороз, туман, запах далекого берега… Рассвет тек вниз по Генриетта-стрит, как молоко. Пожиратель грехов слышал, как люди мешают угли в очагах, снимают покрывала с зеркал и птичьих клеток. Они оживленно потирали руки и смотрели, какое выдалось утро.

Если ветер переменится,

Завтра будет добрый день!

Наконец-то можно было закрыть двери и немного согреть комнату! Маленькая мертвая девочка спокойно лежала на бело-голубом покрывале. Оставалось только съесть соль.

— Одно только странно, — пробормотал пожиратель грехов. — Когда я сидел в квартире своего дяди и вспоминал, что привело меня туда, мне вдруг стало понятно: все важные поступки своей жизни я делал по воле мертвых или умирающих. И я поклялся, что оставлю все это в прошлом.

На миг его взгляд, устремленный на женщину, стал почти умоляющим.

— Как видите, мне это не удалось.

Она улыбнулась. Ее ребенок в безопасности, его душе ничто не угрожает… Она осталась довольна.

— Там я в первый раз съел соль, — холодно продолжал пожиратель грехов. — Тарелка с солью стояла у нее на груди — в точности как у вашей покойной дочери. Я не знаю, почему мой дядя оставил ее там. Может быть, для того, чтобы я ее нашел…

Позже ветер с материка покрыл окна легкими штрихами дождя, но капли влаги скоро исчезли. Прояснилось. Досыта наевшись рыбы с картошкой, усталый, но ублаженный желудочно, пожиратель грехов собрал свою сумку и забросил ее на плечо. Он получил деньги и сунул их в карман. Позади, за столами на козлах, прямо на улице, раздавался смех, грохот посуды, играла музыка. Он глубоко вздохнул, пожал плечами и неожиданно сделал руками движение, словно пытаясь передать самому себе собственный смысл свободы.

В конце концов, он не был ни мальчиком из Квасного Моста, ни своим дядей Принсепом. Коренастый, бодрый человек среднего роста, он шел, посвистывая, вниз по Генриетта-стрит, готовый идти столько, сколько выдержат ноги. Он глядел на холмы, вырисовывающиеся сквозь завесу дождя. Скоро ему предстояло подняться по их склонам и позволить ветру унести невинные, маленькие детские грехи далеко-далеко прочь.

БУРЯ КРЫЛЬЕВ

1

Луна смотрит вниз

Темная полоса прилива в устье одной из безымянных рек, что берут начало в горах за Кладичем…

Обрушенная каменная кладка почтенного возраста, венчающая островок-купол на прибрежной отмели, заливается легким румянцем. Взгляд Луны смущает ее. Когда-то здесь, в тени утесов эстуария, стояла башня. Она появилась слишком давно, чтобы кто-нибудь помнил, как это произошло. И никому из ныне живущих уже не понять, как можно выстроить башню из двухсотфутового обсидианового монолита. Десять тысяч лет ветер и вода ощупывали и обстукивали ее фасад, обращенный к югу, и не нашли слабого места. Ночью в ее верхнем окне мелькал желтый свет — то разгорался, то слабел, словно кто-то прохаживался там взад и вперед перед пламенем. Кто и с какой целью возвел ее в этом краю дождей — там, где зимой бури гонят белую воду вверх по Минчу, а рыбаки из Лендалфута стараются держаться подальше от берега? Непонятно.

Теперь башня разбита на пять кусков. Края камня не обколоты, не истерты: кажется, камень таял, как свечной воск. Каменная дорожка — когда-то она вела сюда с пляжа на западном берегу, где песок завален обломками скал, — теперь ушла под воду. Все, что напоминает о ее существовании — это странные чахлые растения, гигантские побеги морского болиголова, который зачем-то покинул уютное тихое устье с соленой водой и захватил берег, опутав своими бледными мясистыми стеблями руины башни и шеренги мертвых белых сосен.

В эти времена — Времена Саранчи, когда нам уже не принадлежит ничего, кроме пустоты внутри нас самих, во Времена Костей, когда нам остается лишь ждать, — сюда придет человек. Придет туда, где вот уже восемьдесят лет не было ни души.

Костер, что он разведет, разгорится не сразу, будет бледным и тусклым. Любой порыв здесь гаснет, любой возглас становится шепотом. Что-то при падении башни отравило здешний воздух, иссушило землю. Белый, болезненный и бесконечно тихий, болиголов выползает из воды, чтобы перебирать сор в разрушенных комнатах своими пальцами, похожими на непропеченное тесто. Кажется, башня разрушена полностью — и это знаменует крах всех хитроумных замыслов и всего, что было достигнуто с их помощью.

Но разве Времена Саранчи не призывают нас к терпению? Восемьдесят лет прошло с тех пор, как тегиус-Кромис сокрушил ярмо Кэнны Мойдарт, с тех пор как пали Гетейт Чемозит, Пожиратели Мозга, и среди нас появились Рожденные заново. И в глубине этой осенней ночи, от лица древней, исполненной горечи геологии, мы поведаем о событиях вселенского масштаба, событиях таинственных, свидетелями которых мы стали. Мы расскажем о противостоянии, которое решило судьбу как Земли в целом, так и той хрупкой точки опоры, что на заре своей юности обрели на ней Культуры Заката.

Ждите! Все когда-то происходит. Все когда-то произойдет. Только ждите!

Утесы эстуария надвигаются, черные, терпеливые. Воздух холоден, ожидание висит в нем, как туман…

Это час нашего старого врага, Луны. Ее легкие блики дрожат на воде среди бессмысленных и бесстрастных образов, которые рисует ветер. Она висит в небе, растянутая до боли, точно ткань на пяльцах… Вечная пленница его пределов с вечно смущенным, рябым, загадочным лицом старой карги. Та, что остается нашей спутницей миллионы миллионов лет.

Где-то между полуночью и рассветом — в час, когда больные срываются с высоких уступов собственного «я» и падают в темноту, — что-то внезапно отделяется от края ее заколдованного круга. Это видно невооруженным глазом. Оно и устремляется в ужасную пропасть, отделяющую ее от Земли… Всего лишь крошечный завиток пара, облачко пыльцы, пересекающее одинокий луч света в некой затемненной, пустой комнате за время, которое требуется, чтобы моргнуть, протереть глаза и настроить мозг на ожидание. Десять тысяч лет никто не замечал ничего подобного. Может показаться, что все осталось по-прежнему. Просто Луна в оправе утесов — напудренное лицо, с тоской выглядывающее из-за приоткрытой двери, — никогда не казалась такой белой, такой твердой. Память решает, что глаз обманул ее. Но мир уже никогда не станет прежним.

Проходит немного времени, и слабый, робкий свет дня дымком начинает сочиться сквозь мягкие жирные стебли. Он очерчивает упавшую колонку башни, и из зарослей болиголова выходит старик — неуверенно, нехотя, словно очнувшись от утомительных грез. Он выходит, чтобы взглянуть на небо, где на юге все еще висит Луна — набросок на белой кости, порочное, изрытое оспой лицо, на котором застыло мечтательное выражение. Старик вздрагивает и кутается в плащ. Некоторое время они смотрят друг на друга, словно соперники перед боем: человек и планета. Но тут восход опрокидывает свою кровавую бадью… и разом окатывает море, берег, болиголовы, старика. Кажется, что его плащ сверху донизу покрыт брызгами и потеками крови! Старик поспешно отворачивается, но лишь за тем, чтобы вывести из укрытия маленькую, грубо сработанную деревянную лодку. Ее киль скребет по гальке, весла падают в воду, становясь белыми под ее гладью. День разгорается, но старик все гребет и лишь изредка вздрагивает — слишком уж зловещим кажется небо. Вот и западный берег… Вытаскивая лодку на пляж, он задыхается от напряжения и что-то бурчит себе под нос… Ненадолго останавливается у кромки воды, чтобы последний раз взглянуть на башню, застывшую в своей долгой борьбе с разрушением. Потом пожимает плечами и начинает торопливо подниматься по лестнице, что давно Упирается в утес. Одинокая птица с оперением весьма любопытного цвета — кажется, рыболов-скопа — летит, хлопая крыльями, с сияющего юга, внезапно падает и тут же взмывает над островом, словно прощаясь. Во Времена Саранчи нам дано видеть такие вещи.


Рожденные заново думают не так, как мы. Они живут в снах наяву, преследуемые прошлым, которого не понимают, измученные правами и привилегиями, полученными при рождении, которые не имеют для них никакого значения, и насмешками душевной амнезии.

Эльстат Фальтор, первый из погребенных посреди Малой Ржавой пустыни, кого вытащил из тысячелетнего небытия Гробец по прозвищу Железный Карлик, ничего не помнил о своей прошлой жизни. На каждом шагу его преследовали и терзали сомнения, которые он не мог объяснить даже самому себе. Его тело, его кровь, самые его зародышевые клетки знали — по крайней мере, так ему казалось. Но в языке, на котором Фальтор разговаривал каждый день, не находилось слов, чтобы рассказать себе, на что походила его жизнь во времена холодного послеполуденного безумия. До него дошли только смутные намеки. Трепещущая сеть его нервной системы привычно ловила послания, рассеянные по тысячелетиям, но пыль последних подсказок рассеяли ветра времени.

В первые месяцы после своего возрождения он постоянно видел сны. Огромное серебряное насекомое, громко щелкающее, металлическое — он наблюдал все главные точки его жизненного цикла… Женщина, одиноко сидящая в комнате, такой высокой, что ее потолок превращался в сплетение теней, пряла золотую нить, которая, по собственной воле, мерцая, вдруг начинала подниматься у нее из рук, пока не заполняла целиком таинственное, огромное, шепчущее пространство у нее над головой. Эти образы не раз вставали у него перед глазами среди руин и изрытых рытвинами и колеями дорог Квошмоста с его забитыми гниющей рыбой складами и мертвыми детьми, во время долгого зимнего марш-броска через заледенелые перевалы Монарских гор, в разгар штурма Северо-восточных Врат. Они появлялись и заслоняли картину сражения: насекомое с ничего не выражающими фасетчатыми глазами и женщина, подобно пауку, прядущая драгоценную нить…

Часто Фальтор наблюдал, как без жалости кромсает ее панцирь или обагряет ее рукава кровью. Однажды, когда он с боем прорывался по улицам Вирикониума, чтобы над грудами трупов северян пожать руку карлику со странным именем Гробец, огни Протонного Крута на миг обернулись странным корчащимся мотком пряжи, который выпускала из себя женщина. Трескучая дуга-молния соединила прошлое с настоящим, прошив мозг. Ослепленный, Фальтор упал ничком и лежал как мертвый, не в силах разобрать, что реально: нежный шепот городских огней или гудящее золотое облако…

Но даже эти зацепки исчезали одна за другой — хотя лишь по ним можно было определить свое положение в бушующем море хаоса, что уносило Эльстата Фальтора прочь от гавани его второго детства. Он непрерывно вспоминал, но воспоминания возникали словно сами собой. Это напоминало бурную реку в ночи: время от времени какой-нибудь обломок сухой веткой всплывал на поверхность и снова исчезал среди плавучего мусора, в котором ничего не разобрать…

Чье-то лицо, качаясь в воздухе, точно пузырь, преследовало его среди сумеречных стеллажей фамильной библиотеки. Оно приближалось вплотную… Вздрагивало, как от толчка, под воздействием какого-то всплеска чувств, которые до этого времени таились под спудом, распадалось… И вновь отступало, с шипением втягивая воздух.

— Что ты делаешь? — спрашивали они… Кто?

Они были за стенами, но он не знал, где…

Спотыкаясь, Фальтор пробирался по артериям своего дома.

Мозг гудел и трепетал от неведомой мощи, которой в нем прежде не было. Он обнаруживал покои и тайные темницы, которых никогда не видел прежде. Руки высовывались из-за каждого поворота — и манили, подзывали…

Высокие бесформенные башни из живой плоти, выращенные из плазмы древних млекопитающих, трубили и стонали над заброшенными пустошами иного континента. Их жуткие насмешливые голоса переливались на ветру — то где-то в отдалении, то совсем рядом. «Естественная философия — это злоупотребление изобретательностью, — утверждали они, не давая отречься от этой ереси. — Это замок на песке, где царит вечная ночь…»

Город распластался перед ним во влажном, обманчивом свете дня, точно затопленный сад, где когда-то велись раскопки. Туда можно было попасть по лестнице из костей.

— Я спускаюсь!

Из этих скудных обломков мертвой культуры, которые лишь сбивали с толку, Фальтор пытался создать себе прошлое и обрести то, что есть у любого человека — некую точку зрения, основанную на опыте и позволяющую судить о собственных поступках. Но в итоге ему оставалось лишь сидеть на берегу потока своих воспоминаний и выуживать то, что проплывало ближе. Когда приходилось иметь дело с новой реальностью, реальностью культур Заката, эти находки редко помогали. Был ли вообще прок от его улова? Как сказать. Каждая из этих утопленниц, извлеченных из тины одного воплощения, могла заразить восприятие другого. Нормальные воспоминания представляют собой образ — звук, аромат, видение лица или места. То, что вспоминалось Фальтору, представляло собой скорее действия: он чувствовал, что тело вынуждено их выполнять, но исключительно с согласия разума. Казалось, мускулы помнили то, чего он не делал — но помнили и само действие, и отклик.

Так или иначе, прошло восемьдесят лет с тех пор как тегиус-Кромис сокрушил иго Кэнны Мойдарт, с тех пор как пришел конец Гетейт Чемозит, а с ними — и Восходу Севера. И Эльстат Фальтор, сперва просто один из Рожденных заново, наследие технологий, мощь которых он не мог в полной мере оценить, а позже лорд, пользующийся уважением консулов Пастельного Города, носился по предгорьям Монаров, словно спасал свою жизнь, не имея ни малейшего представления о том, почему он бежит и что заставляет его бежать.

Он был высок ростом, как все Рожденные заново, и худощав. Свободная рубашка из черного атласа позволяла видеть причудливой формы желтый рубец у него на груди — что-то вроде вензеля, знака Дома, к которому он принадлежал. Он носил весьма любопытной формы полусапожки на мягкой подошве, которые его народ предпочитал любой другой обуви, на поясе висел короткий энергоклинок — баан, выкопанный вместе с древними керамическими ножнами где-то в пустыне. Светло-русые волосы, длинные и жесткие, сейчас спутались и намокли, пот тонкой пленкой покрыл его птичье лицо. Он пробирался на Грядной Мшанник по опасным кручам — там, где начинается ущелье Россет, где низкие округлые холмы уже побурели по осени. У Лекарских Врат под его ногами рождались крошечные лавины. Он размахивал руками, точно ветряная мельница, чтобы сохранить равновесие, и серая пыль еще долго клубилась там, где он пробегал. Он в несколько длинних, мощных шагов-прыжков пересекал долины. Обычный человек не выдержал бы такой скорости, но Фальтор этого не знал. Взгляд его странных зеленых глаз был пустым и не останавливался ни на чем, и причиной тому была усталость — но усталость скорее души и ума, чем тела. В салонах Вирикониума, где пышно расцвели роскошь и глупость, он старался изображать «самого человечного» из Рожденных заново… Дурацкое — или, скажем так, бессмысленное — выражение. Если на его лице и появлялось что-то человеческое, так это отчаяние.

Тридцать шесть часов назад черное безумие, которому было невозможно не повиноваться, увело его из уютного дома на окраине Минне-Сабы и погнало по тихим предрассветным улицам города, по Протонному Кругу, к Северо-восточным Вратам — а потом к ледяным расщелинам Монаров, где показало зловещие пейзажи иной страны. Жаркий ветер крепчал, и в ушах Фальтора стоял его долгий металлический стон, а на горизонте ворочалось что-то высокое, тяжеловесное — и не давало остановиться. «Беги! Беги!» — шептало в каждой камере его сердца, вопило в дальних закоулках черепа и отдавалось эхом в каждом атоме гулко пульсирующей крови. Привычный мир покинул его. Часы бега заполняли время от пробуждения до сна. Разница между «теперь» и «тогда» была вопиющей. Она разверзлась перед ним, как пропасть, и он бежал по ее краю — напряженный, собранный — вечно…


Сто сорок миль, а может, и больше — вот длина пути, который он проделал по холмам, выписывая странные петли, и каждый поворот пробуждал в мозгу образы старых пейзажей. Но когда Фальтор спустился к Грядному Мшаннику, силы покинули его, и ощущения стали возвращаться одно за другим.

У ног сверкал ручей. Вдали блеяли овцы, которых пастухи гнали с горного дерна на зимнее пастбище в долину. В воздухе остро пахло торфом и вереском, ниже по склону дорожка ветвилась, образуя множество изгибов и петель. Она возвращалась, чтобы встретить саму себя, и в конце концов плавно спускалась к раскинувшемуся вдалеке городу. Усталость, что незаметно копилась все это время, сменилась смесью восторга и ужаса. Потом из мрачного ликования Фальтор вдруг рухнул в бездну растерянности. Точно так же он бежал тысячу лет назад… но от кого? Куда? Какие страхи и тревоги возникали у него в голове? И почему он радовался? Вот что странно.

Оказавшись под выступом, нависающим над Нижней Падубной Топью, Рожденный заново пошел шагом.

Бедра и лодыжки гудели. Он присел на камень у дорожки, чтобы размять мышцы, и его вниманием завладел Город. Город ждал; неподвижность и расстояние окутали его полупрозрачной вуалью. В тумане возникали вспышки света — мелькая ослепительными проблесками на изгибах Протонного Круга, словно выжигающие в глазах огненные пятна… наполняя сиянием Веселый канал в Низком Городе, где клумбы с анемонами полыхают в лучах заходящего солнца, точно витражи… подавая с сияющих ярусов Минне-Сабы, немыслимых пастельных башен и площадей квартала Аттелин сигналы, которые не поймет никто. Это был верх совершенства — творение, умело подсвеченное, преображенное, миниатюрное. Город привлекал его не тем, что обещал убежище — Фальтор не чувствовал себя беглецом. Он привлекал не своей двуличной фамильярностью, не старческой чудаковатостью и упрямством, с которым противостоял Времени, торжествуя из поколения в поколение — по крайней мере так казалось, — и не игрой света. Вирикониум, Пастельный Город! Немного загадочный, немного заносчивый, немного безумный. Истории, забытые, подобно истории самого Фаль-тора, превращали его воздух в подобие янтаря, в котором он застыл, как древнее насекомое, как искушающая загадка. В геометрии его улиц были зашифрованы послания-намеки, которые выжившие передавали друг другу… и настоящее этого города, подобно его собственному, являлось лишь следствием — или подтекстом — его прошлого, сном, мечтой, пророчеством, ненадолго предоставленной возможностью просто быть.

Эльстат Фальтор погрузился в мечты, обычные для человека, лишенного дома и крова. Таким он и казался — худощавый, неподвижно сидящий на камне, омытый багрянцем заката. На груди горел желтый вензель, на лице боролись замешательство, усталость и отголоски недавнего трепета. Дневной свет понемногу угасал. Звуки долины стали отчетливей и глубже, потом замерли. Прохладный ветерок повеял с ущелья Россет и крошечным зверьком зашелестел в зарослях папоротника. Когда Фальтор вновь поднял глаза, Город уже исчез, вечер был сер и холоден, а по тропинке шел старик в длинном плаще.

Эльстат Фальтор поднялся и потянулся, разминая затекшие конечности. Украдкой он изучал одеяние пришельца, ожидая увидеть Знак Саранчи, но не обнаружил ничего подозрительного и позволил себе убрать руку с рукояти баана.

— Здравствуй, старик, — сказал он.

Старик остановился. Его ноги были босы, одежда припорошена пылью. Он сутулился, словно проделал длинный путь, гонимый нуждой или неотложным делом, лицо почти исчезало в глубинах капюшона. Фальтор принял бы его за фермера, что хозяйствует на участке, сдаваемом внаем… А может быть, за мелкого лавочника-южанина, который покинул свой Квош-мост или Лендалфут, чтобы доставить приданое на свадьбу любимой дочери — слиточек меди в форме дельфина, скопленной за долгие годы, или маленький кусочек стали, за который отдал весь урожай своего единственного фигового дерева. Или он несет отрез политого слезами небеленого холста на похороны младшего сына? Но плащ старика был сшит из добротной ткани и заткан странными узорами. В угасающем свете дня они словно текли и напоминали график чьего-то переменчивого настроения, а может быть, просто превратностей судьбы. И…

— Нельзя бежать вечно, Эльстат Фальтор, — прошептал старик. Его глаза ярко блеснули из темноты под капюшоном. — Зачем ты впустую тратишь среди этих бурых холмов свое время — и время города, который тебя приютил?

Фальтор был заинтригован и немного озадачен. Странное место для подобной встречи… Он пожал плечами и улыбнулся.

— Зачем ты впустую тратишь свое время на расспросы, старик?

Старик вздрогнул… и вдруг быстрым движением вскинул голову и поглядел в южное небо прежде, чем заговорить снова. Пронзительный, беззащитный крик рыболова-скопы разбудил эхо в холмах… Но луна еще не засияла в небе.


Дворец, похожий на раковину — Чертог Метвена — замер на вершине спирали Протонного Кольца, что возносится к небу на сотне колонн из тонкого черного камня. В нем сидит Метвет Ниан, или Джейн, королева Вирикониума — в годы юности уведенная в ветреные березовые рощи и ледниковые озера болот Ранноча, преследуемая Гетейт Чемозит, дикая, как Дочь разбойника, который много тысяч лет назад промышлял в здешних местах…

И некому было охранять ее, кроме хромого, покрытого шрамами старика, самого старого из оставшихся в живых метвенов. Некому было вести ее, кроме поэта с мертвой металлической птицей. И некому было помочь ей быстрее пройти свой путь, кроме великана, который был карликом…

Метвет Ниан сидела перед пятью ложными окнами в зале с высоким потолком и полом из кристалла цвета киновари. Ее окружали странные, но невероятно ценные предметы — никто уже не помнил, как ими пользоваться: то ли механизмы, то ли скульптуры, отрытые в разрушенных городах Ржавой Пустыни за Дуиринишем. Занавеси, сотканные из бледного, дрожащего света беспорядочно двигались по зале, словно дожди из невидимых туч. А среди рожденных ими теней, похожих на сны, бродил Королевский зверь — один из гигантских белых ленивцев, обитателей южных лесов. По слухам, они были потомками выродившейся расы звездных путешественников, которых то ли пригласили, то ли обманом заманили на Землю в годы Послеполуденного безумия.

Метвет Ниан…

Восемьдесят лет прошло с тех пор, как У-шин, первый из ее питомцев, пал от ножа Кэнны Мойдарт и сам лег на нее, подобно печати, скрепившей окончательное поражение Севера. Вот уже два десятка лет тегиус-Кромис лежал мертвый в поле возле Нижнего Города, и над ним росли бессмертники. И Метвет Ниан уже немолода, даже по меркам Эпохи Заката. Но в ее лиловых глазах все еще можно разглядеть то, что осталось от девочки, за один год потерявшей и вернувшей себе Последнее Королевство мира. И в дремотном свете, где пять ложных окон показывали пейзажи, которых не найти нигде в Вирикониуме, годы ложатся ей на плечи легко, почти неощутимо, как ручонка ребенка, созданного воображением.

Окна мерцали изнутри. Снаружи была осень; под холодным лунным светом процессии людей с лицами насекомых тихо двигались по улицам.

Что-то странное происходило с Метвет Ниан, королевой Вирикониума.

Часто в эту мерцающую комнату приходило прошлое, чтобы с тихим упорством касаться ее, дергать за рукав в попытке привлечь ее внимание. Белые зайцы в сумерках среди мшанников Блестящего Лога или Тороватого Носа… Длинные бурые протоки торфяников Ранноча, похожие на росчерки гигантской кисти, оставившей надпись на непонятном языке… Пыль пустынь, бесшумно собирающаяся на холодных площадях Павшего Дранмора… Не больше и не меньше чем грустные отпечатки воспоминаний в ее мозгу. Она вспоминала древний крик рыболова-скопы, стихи тегиуса-Кромиса и его голос, рождающийся на грани ночи и утра.

Сегодня вечером это было нечто большее.

Окна мерцали. Окна сверкали, мигали, вздрагивали. Окна сказали:

— Метвет Ниан!

И все пять стали гладкими и темными.

— Метвет Ниан!

Окна заполнили дым, снег, жемчужно-серый свет — это мог быть восход над рушащимися сераками[9] на побережье Заокраинного Севера. Потом все задрожало, завертелось и пропало.

— Метвет Ниан!

Раскаленный, почти плавящийся песок, слюдяное небо, гладкие горбы барханов и сухие засоленные русла вековечного эрга.[10] В жарком воздухе висит прекрасный мираж Города — пастельные башни, стройные, как математические формулы, высокие, странным образом срезанные. Ветер бросается на них, словно ястреб на добычу.

— Метвет Ниан!

Словно смиряясь с неизбежным, королева шагнула к окнам. Странное ощущение: что-то то ли тянет, то ли зовет ее туда…

…и она видела саму себя — как она проходит сквозь них и выходит в некое иное время…

Теперь окна заливали ее зеленым сиянием, словно дворец, где она стояла, действительно был раковиной или кораблем, полным утонувших моряков, вечно кружащимся в пучине древнего моря — холодного и медлительного, словно гигантский моллюск. Все, что испускало свет, словно подернулось дымкой. Ленивец захныкал и в недоумении поднялся на задние лапы, раздраженно выпуская и втягивая когти, покрытые толстым слоем янтарного лака.

— Тихо, — сказала она. — Кто желает говорить со мной?

Ни звука.

— Метвет Ниан.

Глубоководная мгла нахлынула, вспенилась и умчалась, словно пена, которую сдул с волн невидимый ветер… чтобы смениться изображением пещеры — вернее, полуразрушенной комнаты, устроенной в пещере. Похоже, эта комната была битком набита пыльными чучелами птиц. Сквозь дыры в стенах струился лунный свет. Старик стоял перед ней, единый в пяти лицах, пятикратно отображенный. Его удлиненный куполообразный череп был желт и лишен плоти, глаза — ярко-зеленые, губы тонкие. Кожа была такой тонкой, так туго обтягивала кости, что казалась прозрачной, и они просвечивали сквозь нее, точно нефрит. Он стар, подумалось Метвет Ниан. Так стар, что нет телесных признаков, которые могут отразить его истинный возраст. Потому он и выглядит так величественно.

Одеяние старика покрывала удивительная золотая вышивка. Казалось, при малейшем дуновении ветра ее узоры шевелятся и текут, отзываясь на каждое движение ткани — и в то же время словно сами по себе.

Метвет Ниан задрожала. Она протянула руку — и коснулась холодного стекла.

Крик чаек и шум холодного серого морского прибоя на магнетитовом песке звенели у нее в ушах — далекие, давние звуки.

— Значит, это страна мертвых? — прошептала она, ероша пальцами белый мех ленивца. — Там, за окнами?


К востоку и югу от Монарских гор широкой полосой тянется пустошь, чье имя — когда у этих земель еще было имя — просто цепочка примитивных слогов, брошенных на влажный ветер, как вопрос. Это край пустынный, покинутый всеми, кто когда-то здесь жил. Это край, полный памятников и немых призраков народа, что старше Вирикониума, моложе Послеполуденных Культур и, возможно, более простодушен — племени пастухов, чей срок жизни был недолог. Они жили родовыми общинами, из года в год хоронили своих мертвецов на террасах холмов и знали о своем прошлом только одно: подобное ни в коем случае не должно повториться. О будущем они вообще ничего не знали.

Громкий несмолкающий звон кузниц Севера, где начали обрабатывать металлы, стал для них погребальным. Дело их рук — дорожки на горных хребтах и некрополи-близнецы — теперь казались делом рук природы, поросли утесником и молодым буком и стали единым целым с мрачным пологим склоном, длинными насыпями и неглубокими долинами, что незаметно спускаются к Ранночу и сливаются с ним.

Это место избежало отравленного прикосновения Полдня лишь с тем, чтобы тихо угасать. Кроншнепы скрашивают его печальную одинокую старость; зайцы прячутся в норах и играют в глубоких оврагах, промытых потоками воды в земле, которая тихо истощила сама себя. Это место не обращает внимания на путников и с нежностью ловит первые признаки ночи. Здесь в конце года, по вечерам, темнота спускается на землю, хотя небом еще владеют умирающие отблески заката. В воздухе разлито сияние, однако ему почему-то не хватает силы, чтобы что-либо осветить. Еще миг — и каждый откос до краев наполнится тенями и станет прибежищем бормочущих ветров и прозрачных застенчивых призраков, которые никогда не мечтали о Полдне и не знали железа — или наоборот, не знали железа и не мечтали о Полдне.

В один из таких осенних вечеров, через восемьдесят лет после Падения Севера, здесь можно было увидеть маленькую красную кибитку, которая остановилась на старой горной дороге в самом сердце пустошей. Из ее трубы валил серый дым. А из внушительных размеров свежевырытой ямы доносился лязг металла о металл…

Четырехколесная кибитка. В таких с давних пор странствуют ремесленники Мингулэя, перевозя свои огромные семьи и жалкое снаряжение по раскаленным от летнего солнца дорогам юга. Да, все в ней напоминало о юге — каждая планка, каждый гвоздь, каждая заклепка, даже отталкивающего вида завитки цвета электрик, которые, как живые, змеились по бортам. Для толстых спиц владелец выбрал канареечно-желтую краску, для покатой крыши — яркий, почти непристойный пурпур. Может, он хотел, чтобы это сияющее пятно бросило последний вызов мрачной, словно залитой умброй, пустоши? Казалось, веселые, неряшливые детишки только что выскочили из нее, шмыгая сопливыми носами, и разбежались по зарослям ежевики, чтобы найти ягод. Из трубы валил дым, пахло пищей. Пара пыльных пони, привязанных к облучку обрывком потертой веревки, щипали у обочины скудный дерн. Не интересуясь ничем, кроме самих себя, они лишь иногда поднимали уши, ловя голос своего хозяина. А тот под прикрытием гор свежего песка, что окружали яму точно крепостной вал, напевал какой-то заупокойный мотив с Устья реки. Время от времени монотонное гудение песни прерывалось отборной бранью.

Но дети так и не вернулись из зарослей папоротника — а ведь мы почти слышали, как их голоса замирают вдалеке, в густеющих сумерках, что опускаются на пустошь! Неутомимый хозяин кибитки упорно продолжает копать, потому что свет еще не покинул небо. Но тени становятся длиннее, кибитка тонет в них, ее труба больше не дымит. Пони топчутся на привязи. Из ямы летят комья земли и песка, вал вокруг нее растет. И тут происходит нечто странное.

Стихают удары лопаты, стихает глухой стук комьев…

И мощный белый луч беззвучно бьет из ямы прямо в небо, словно кто-то подает знак звездам…

И одновременно раздается возглас:

— ОУГАБУРИНДРА! БОРГА! ОУГАБУРИНДРА-БА!..

Крошечная фигурка в кожаных штанах металлоискателя вылетает из ямы, катится кубарем, точно лист конского каштана на мартовском ветру, и неуклюже приземляется на сваленную кучей упряжь в двух шагах от пони. Те скалят свои истертые желтые зубы в презрительной ухмылке и тут же снова принимаются с жадностью щипать дерн. Борода коротышки угрожающе тлеет, длинные белые волосы опалены, одежда обуглилась. Некоторое время он сидит на земле, словно его оглушили, потом вяло хлопает себя по колену, бранится — более грязной брани не слышали болота Кладича, — и снова валится навзничь, тихий, бесчувственный, дымящийся…

Луч по-прежнему бьет из земли, озаряя все вокруг, но его сияние мало-помалу тускнеет. Из белого оно становится фиалковым, розоватым — все слабее, все прозрачнее. Вот оно уже едва различимо в темноте… и гаснет окончательно.

Легкий порыв ветра взъерошил рябины и терновник, слегка тряхнул их и улетел восвояси.

Сам толком не понимая зачем и почему, Гробец по прозвищу Железный Карлик на склоне своих дней покинул Великую Бурую пустошь — землю, где с давних пор вел раскопки, — и встретил свою сто пятидесятую весну, пересекая Метедрин. Там, среди неистовых потоков талых вод и недолгого цветения лугов он вспоминал иные времена и иные места, где ему довелось странствовать.

Дивясь самому себе — надо же так расчувствоваться! — он внезапно понял, что ищет нечто совершенно определенное, однако нарочно задержался к югу от Ранноча, бездельничая и грея на солнце свои старые кости. «Еще раз — и хватит», — обещал он себе. Еще одно, последнее свидание с древним металлом, а потом — конец ночным приступам подагры. Правда, для подобных поисков место казалось несколько странным. Что можно найти в земле, которая тысячелетиями не знала ремесел? С чем он в последний раз возвратится в Пастельный Город? Вот уже двадцать лет он не видел ни Города, ни своего друга Фальтора…

И ничего не слышал о Знаке Саранчи.

…Когда карлик очнулся, было темно, и он лежал в своей кибитке. Озаренный оранжевым искусственным светом, над ним, словно вопросительный знак, склонился высокий старик в плаще с капюшоном. Его одеяние было заткано странными узорами — казалось, они шевелятся и корчатся при каждом его движении.

Гробец вздрогнул. Толстые скрюченные руки вдруг затосковали по топору, которым он не пользовался добрый десяток лет. Топор лежал у него под кроватью; там же, в сундуке, находилась его броня — так шла его жизнь после Падения Севера.

— Что ты здесь забыл, старый призрак? Хочешь, чтобы я тебе руки отрезал? — прошептал карлик и снова потерял сознание.

Приступом привычной боли накатила бездушная жестокость…

И вдруг, вынырнув из беспамятства, глядя широко распахнутыми от удивления глазами на это древнее лицо, на эту кожу, похожую на пергамент, натянутый перед чистым лимонно-желтым пламенем — он вспомнил!

Десятки тысяч серых крыльев, поднимающих соленый ветер — настоящую бурю — у него в голове!..

— А мы-то думали, что ты покойник, — пробормотал он. — Покойник.

И уснул.

2

Гален Хорнрак и Знак Саранчи

Осень. Полночь. Вечный Город. Луна склоняется над ним, как внимательный белолицый любовник, и ее свет проникает во все его пыльные углы, заливает каждый пустырь. Как все любовники, она одинаково подмечает и пятно, и родинку. Она разглядывает завитки иридиевой лепнины и причудливые шпили легендарной площади Аттелин, серебрит рыбьи глаза старухи, собирающей иван-чай и веточки бузины среди руин Посюстороннего квартала, башни которого пострадали больше всего во время войны Двух королев.

Город — плод ее мечтаний, миллиона лет ее грез. Теперь он переворачивается во сне с боку на бок так спокойно, что вы можете услышать самые свежие, издалека прилетевшие слухи: о белых костях, о Песне Саранчи, о сухих челюстях, трущихся друг о друга в ночи среди пустошей… А может, это просто ветер с Монарских гор и осенние листья, которые кружат в воздухе, скребутся и стучат в переулках?

В Артистическом квартале в этот ночной час возможно все — и все кажется невозможным. Бистро затихли. Закрыты все увеселительные заведения и курительные комнаты. Даже Толстая Мэм Эттейла, гадалка с больными лодыжками, страдающая сухим кашлем, который сегодня вечером совсем ее доконал, вот уже несколько часов как припрятала свою зловещую колоду карт, заперла ставни своего салона, обитого грязным атласом, и заковыляла прочь.[11] Язва, что обозначается картой Темный Человек, разъедает ее легкие. И толстуха привалилась к стене, чтобы сплюнуть в лужу лунного света. Она шепчет слова, которые должны отогнать Темного Человека, и они гулко разносятся по ярко освещенной, пустой улице. «Язва возьмет меня, когда придет время», — доверительно шепчет она своей тени. Если кому и стоит беспокоиться, так это ее последнему клиенту. Ей не очень верится, что ее старания принесут плоды, и она говорит тишине Квартала:


— Я сделала все, что могла. Я сделала все, что могла…

Она сделала все, что могла…

— Ничего хорошего этот расклад не предвещает. Bogrib — его еще зовут Ничто — лежит поверх вашей карты… А вот Четверка, некоторые называют ее Звезды-имена: остерегайтесь огня. Женщина следует за вами, как тень. Бедность стоит у вас за спиной — вот карта Убавление. Впереди у вас споры, а может быть, водная преграда. С нынешней ночью полная неясность… Вы не заметили? Кажется, кто-то пробежал по переулку. Мне послышались шаги… Но вы видите Богомола, который молится Луне у трех арок. Первая ведет к чему-то новому; вторая — к несправедливости; под третьей все становится иным. Вам вернут то, что отняли когда-то очень давно. Теперь ваши мысли по данному поводу. Чтобы открыть эту карту, мне нужно от вас кое-что еще… Спасибо. ПЯТЬ БАШЕН! Умоляю вас, не делайте ничего такого, о чем потом пожалеете. Бойтесь смерти из воздуха и не допускайте, чтобы Север… Погодите! Мы же только начали! Надо перевернуть еще три карты!


Но он вскочил, быстро пробежал вниз по улице и свернул на Бейкерс-аллею — мрачный, самонадеянный. У него лицо, которого она точно никогда не видела, и легкая поступь опасного хищника.

В переулке, недосягаемый для ушей Мэм Эттейлы — с перепугу она могла устремиться следом или попытаться остановить его с помощью очередного предсказания, увещеваний или просто приступа легочного кашля, — человек позволил себе криво усмехнуться, показав зубы мрачному Городу: стенам, которые сдерживали его, башням, которые обманули его ожидания, ночи, которая его укрывала. Потом прибавил шагу и направился к бистро «Калифорниум», родной дом всех ошибок и ошибающихся. Самый воздух притих. Воздух был колок и холоден, и облачко тумана с каждым выдохом срывалось с губ клиента Мэм Эттейлы и окутывало его голову.

Он не сразу вошел в «Калифорниум». Точно хищная птица, он ненадолго застыл на границе тьмы и искусственного света, чтобы взглянуть, что ждет внутри. В этом месте, где жизнь ночи становится яркой и останавливает свое течение, Город кажется разбитым, рассыпавшимся на осколки, теряется в бессмысленных узорах из света и тени — серых, голубых, похожих на выцветшие потеки млечного сока, крупнозернистых, непостижимых. Бесприютные лучи дымного лимонно-желтого света исполосовали резкие черты человека-хищника. Лицо у него немолодое и словно поношенное, с усталыми глазами под тяжелыми веками. Когда в Посюстороннем квартале тявкает собака — отрывисто, монотонно, где-то в отдалении, — он как будто настораживается, проводит рукой по лицу и озадаченно осматривается. Так может выглядеть человек, который просыпается от кошмара и тут же проваливается в пустую, жужжащую дремоту, мимоходом задаваясь вопросом: как меня сюда занесло?..

Бойтесь смерти из воздуха!

Его звали Гален Хорнрак. Бесприютный, как те колючие морские водоросли, которым он был обязан своим именем, лорд без владений, орел без крыльев… Он не боялся воздуха — он любил его. Война Двух королев закончилась, похоронив мечты и надежды его детства. Тогда он исчез в лабиринте переулков умирающего Артистического квартала и влачил там существование, предпочитая сетовать на судьбу, которая (как ему представлялось) сделала его жизнь бесцельной и бессмысленной еще до того, как она началась. В гневе на себя и весь мир, которого он никогда не знал, он не овладел никаким ремеслом, кроме искусства владения стальным клинком, чтобы сокращать численность населения на улицах. Он чуждался сверстников и наблюдал за собственным превращением из полного мечтаний мальчика в старика, у которого внутри остались лишь пустота и страхи. «Бойтесь смерти из воздуха!» Ну уж нет. Та смерть, которой он боялся, поджидала его на каждом углу, дыша на него пастями переулков… но только не там, где он охотно согласится бы гореть, истекать кровью или миллион лет болтаться на виселице боли!

Хорнрак встряхнулся, резко рассмеялся и, убедившись, что в «Калифорниуме» его явно не ждет ни западня, ни враг, гадюкой выскользнул из тени. Одна его рука, свободно опущенная, была хорошо видна, в то время как другая, скрытая полой поношенного серого плаща, лежала на рукоятке славного простого ножа. Так он вошел в печально известные хромированные двери. За ними Манго Грязный Язык, капитан северян, во время недолгого правления Кэнны Мойдарт строил планы один другого отчаяннее, надеясь прорвать осаду Артистического квартала… лишь для того, чтобы пасть под странным топором Эльстата Фальтора. По правде говоря, гибель большинства его соплеменников была не столь достойной…

Калифорниум! Это слово, словно немолчный колокол, веками гудит над Городом — похоронный звон по безумным поэтам Послеполуденной эпохи, терзавшим свою плоть и душу, по горьким пьяницам за прелестными стеклянными столиками, украшенными розами; по их женщинам — увешанным драгоценностями, которые, рассевшись под немыслимыми фресками, попивали чай из фарфоровых чашечек, светлых и хрупких, как ушко младенца. Его колокол звенит по Джиро-сану и Адольфу Эблисону, по Клэйну и Гришкину, по преступлениям, одна мысль о которых вызывала отвращение у этих людей, чья жизнь — редкий пример служения Искусству… Ныне их призрачный дрожащий свет угас, их имена забыты, их лихорадочные строфы — не более чем слабый ток воздуха на лице мира, исчезающий отголосок в ушах Времени!

Калифорниум! Похоронный звон по придворным Борринга, что еще недавно были бродягами без роду и племени, по деревенским неряхам-арфистам, что каких-то пять столетий назад пачкали эти полы опилками, жидким пивом и блевотиной и ковали свои саги и длинные лживые эпопеи, как куют мечи в кузницах Устья реки. Тогда Вирикониум — единственный город, который им когда-либо довелось видеть, — восстанавливался, возрождался, возможно, вспоминая свой долгий сон на склоне лет… а над Нижним Лидейлом камень за камнем поднимала себя холодная цитадель Дуириниша, чтобы преградить путь волкам Севера… Да, кто только здесь не побывал!

Сюда приходил накануне смерти своей гордой сестры юный тегиус-Кромис, лорд из Чертога Метвена — угрюмый, похожий на аскета, в плаще из бледно-голубого бархата, нетерпеливо пронзающий ночь жуткими, беспорядочными, самоуглубленными звуками своего странного восточного инструмента, сделанного из тыквы.

Калифорниум! Философы и ремесленники… поэзия, искусство и революция… принцы, похожие на нищих, и бродячие полемисты с вкрадчивыми змеиными голосами… пульс и шепот самого Времени, голос Города… Поэма длиной в тысячелетие будит эхо в его хромированных стенах, и оно мягкими хлопьями звука падает с причудливо расписанного потолка!

Нынче ночью бистро похоже на погребальный курган.

Этой ночью — ночью, отданной во власть Саранчи, во власть поэзии, суровой, холодной и бесстрастной, как инстинкт — бистро заливает странный, ни на что не похожий лунный свет. Он просачивается снаружи, яркий и в то же время тусклый, как свинец, ледяной, неуловимый. Холодно. Город за окнами напоминает огромную, безыскусно сработанную диораму, синевато-серую, лимонно-желтуто, склеенную из грубой бумаги. Каждый столик отбрасывает на пол унылую тень, свою точную копию, равно как и каждый посетитель, застывший в ожидании некоего преступления или проявления слабости. Лорд Мункаррот, обладатель покатого лба и поместий на юге — гниющих садов, полных запотевших свинцовых скульптур и одичавших белых кошек, — он придумывает, как шантажировать свою супругу… Анзель Патине, поэт-отщепенец с головой какаду, вертящий в руках нож и две монеты… Чорика нам Вейл Бан, дочь предателя Норвина Тринора, получившая прощение, но так и не принятая обществом, в которое так жаждала попасть… Ровный свет луны освещает их, тени разъедают их озабоченные лица, как кислота. Горстка мошенников, позеров и неудачников, следящих за полночью из безопасных глубин своего мрачного, недовольного всем товарищества.

Лорд Гален Хорнрак нашел пустой столик и уселся среди них, чтобы пить дешевое вино, невозмутимо и бесстрастно глядеть на залитую луной улицу — и ждать, что принесет долгая пустая ночь.


Она принесет ему три вещи.

Знак Саранчи.

Встречу, которую можно назвать схваткой — в такие промозглые белесые ночи слова и вещи утрачивают однозначность…

…И предательство.


Знак Саранчи не похож ни на одну из религий, обязанных своим рождением Вирикониуму. Ее внешние формы и внутренние предписания, ее литургии и ритуалы, ее магические или метафизические постулаты, ее ежедневные церемонии представляются скорее попыткой людей выразить чисто человеческие домыслы, нежели плодом усилий некой чистой, не до конца оформившейся, но независимо существующей Идеи выразить саму себя. О боговдохновенности говорить не приходится: музе или демиургу не требуется помощь мозга или крови.

Он облачается в свое сообщество, как в маску. Орден под названием «Знак Саранчи», куда нас зазывают — не тот «Знак Саранчи», который мы создавали. Теперь он сам одевает нас в ночь, как в плащ и домино, чтобы выйти за пределы мира.

Кто точно знает, где это началось или как? Прошло целое столетие (или всего лишь десятилетие: мнения расходятся) прежде, чем он вышел на улицы Города, с тех пор, как маленькая группировка — или клика заговорщиков — провозгласила фундаментальный принцип: внешние проявления «действительности» ложны, это обман или самообман человеческих чувств. Как нерешительно, должно быть, они пробирались из переулка в переулок, чтобы убедить друг друга в истинности своих нелепых верований! Как стеснялись верить! И все же… Война оказалась столь же разрушительной для нашего духа, как и для построек Посюстороннего квартала. Мы устали. Мы были голодны. Появление Рожденных заново приводило в уныние, оно казалось какой-то непонятной карой, ни с того ни с сего обрушившейся на наши головы. Оно вызывало странное ощущение: казалось, нам зачем-то подыскивают замену. И когда наконец появилась эта жестокая, изящная система, опирающаяся на простейшую идею отрицания всего и вся — с какой жадностью мы за нее ухватились!

«Мир не таков, каким мы его ощущаем, — утверждали первые из новообращенных. — Он бесконечно удивительней. Представления о нем также бесконечно разнообразны, и мы должны заботиться о том, чтобы это многообразие не скудело».

Однако прошло не так много времени, и после череды тайных кровавых расколов эта легкая и даже наивная банальность была вынуждена уступить дорогу более решительным заявлениям. Волна убийств прокатилась по Городу, приводя население в замешательство. Именно в это смутное время появился Знак Саранчи. Он опирался на упрощенное и довольно приблизительное толкование гадального символа Богомол. Выполненный в стали или серебре, этот символ качается на шее каждого адепта. Конюхи, воины и лавочники, астрологи и бродяги, даже одна из «королев» оптовой торговли… Их находили в сточных канавах и на площадях, лежащими в нелепых позах, убитыми непонятно как. Их тела покрывали татуировки-символы — гротескный ход, которым совет ордена, избранный тайным голосованием из числа тех, кто стоял у истоков заговора, разрешил этот метафизический спор. Ужасное ощущение сопричастности охватило Город. «Жизнь — это богохульство, — объявлял орден. — Деторождение — богохульство, поскольку оно отражает представление людей о вселенной и укрепляет его».

Так заявил о себе Знак Саранчи, явившийся подобно зашифрованному посланию из ниоткуда. Теперь среди его приверженцев — мастера-каретники, придворные и аскеты. Этот знак небрежно нацарапан на стенах во всех переулках, и его тонкие линии светятся в жидком синеватом свете луны. Его голос шелестит сухим ветром — или подобно сухому ветру — даже в коридорах Чертога Метвена. Его сложно организованные подразделения, лишенные руководства — и, очевидно, цели — выпускают множество разъяснительных листовок. «Мы подделываем реальность, — утверждают они. — Мы нагло и бесцеремонно проталкиваемся сквозь Время, а истинная реальность и суть вещей от нас скрыты. Старик, подкармливающий бродячую собаку, способен силой своего духа поддерживать существование всей улицы: собаки, полуразрушенных зданий с обитающими в них толсторукими женщинами и любопытными лохматыми ребятишками, булыжников, еще не просохших с полудня, и заката, что почти не виден за верхушкой разрушенной башни».

Какие тайны стоят за этой ущербной игрой теней? Какие истины?

Пока же процессии адептов движутся по улицам, точно толчками, пытаясь одержать победу над Реальностью… и надеясь встретить кого-нибудь из Рожденных заново.

Сейчас одна такая процессия приближалась к бистро «Калифорниум», словно дыхание зла в ночи, ползла во мраке подобно быстрому многоногому насекомому. В этом молчаливом движении было что-то устрашающее. Перламутровые, странно невыразительные лица… Головы уныло поворачиваются на длинных, словно резиновых шеях в поисках жертвы…

Жертву застали врасплох чуть меньше часа назад среди руин Посюстороннего моста. Теперь несчастное существо пыталось спастись, бросаясь в дверные проемы, вылетая из них и рыдая в белом лунном свете. Лишь топот бегущих ног будил эхо в темноте да жаркий сухой шепот — словно огромное насекомое задумчиво парило над преследователями и добычей на могучих хитиновых крыльях.


Эгоисту жизнь не дает расслабиться, потому он так склонен к суевериям. Соль, зеркало, «постучите по деревяшке» — вот ритуальные взятки, призванные обеспечить одобрение и без того снисходительного континуума. Истинному солипсисту[12] подобные игрушки не нужны. Он сам себе суеверие, направляющее его жизнь.

Что касается Галена Хорнрака, он проявлял интерес к Знаку Саранчи лишь изредка, когда дело напрямую не касалось его самого или его великой потери — то есть, можно сказать, не интересовался совершенно. Таким образом, первую подсказку, которая указывала на предстоящее столкновение, он пропустил… а разве могло быть иначе?

Приклеенная к собственной жалкой судьбе свинцово-синим лунным светом, собравшаяся в бистро «Калифорниум» публика продолжала с отвращением и недоумением созерцать собственный пуп, а поэт Патине пытался получить ссуду под залог баллады, которую якобы писал. Он уже давно скакал с одной тени на другую, как девочка, играющая в «Слепого Майка», кланялся направо и налево, расшаркивался, льстил… Сначала он пытался заморочить голову Энексу Гермаксу — второму сыну из старинного семейства мингулэйских рыбников, жирному и страдающему эпилепсией, затем сонной проститутке из Минне-Сабы, которая только по-матерински улыбнулась ему, и наконец, лорду Мункарроту, своему старому знакомому. Мункаррот вяло посмеивался, устремив взгляд куда-то в другую сторону, и махал перчаткой.

— Ох, ну что ты, дружище, нет, — неумолимо шептал он. — Во имя всего святого, нет!

Слова падали из его вялого рта одно за другим, как крошки свинины.

Патине был в ужасе. Он потянул Мункаррота за рукав.

— Но послушайте!..

Ему было негде ночевать; его долги — следовало предположить — были слишком велики, чтобы от них убежать. Хуже того: он уже чувствовал, как стихи копошатся где-то в основании черепа, точно личинки в мертвом теле, и искал от них спасения — а спасти его могла либо женщина, либо бутылка. Несчастный поэт быстро кивнул, потом тряхнул головой, разрушая свой фантастический гребень.

— Но послушайте!

Он шагнул в лужицу потустороннего лунного света, отставил одну ногу и, заложив руки за спину и вытянувшею, начал читать:

Мой друг, едва лишь трав валы осыплются

И череп ярки в поле время выбелит,

Средь мальв ползя, убийство тошнотворное

Дарует нам ответ и утешение.

Брюхатые, в ладонях дня грядущего,

Трепещем мы, сердца пустот тревожа,

И зубы тигра, лязгая на отмели,

У ног рыбачки пену волн багрят!

Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Хорнрак сидел, развалясь, в углу зала, откуда мог следить и за дверью, и за окном. Не то чтобы он кого-то ждал — это была просто мера предосторожности, ставшая привычкой. Его длинные белые пальцы обвили горлышко черного кувшина, на тонких губах играла презрительная улыбка. Он терпеть не мог Патинса и совершенно не доверял ему, но это выступление — явление в общем-то привычное — его слегка удивило. Поэт, который после своей дикой импровизации совсем запыхался, понемногу успокаивался, точно жидкость в потревоженном стакане. Обессиленный, он озирался, точно вол на скотобойне, потом делал несколько торопливых нерешительных шагов то в одну, то в другую сторону, а причудливые фрески «Калифорниума» смотрели на него сверху вниз. Но сегодня он уже приставал ко всем, кроме Хорнрака и Чорики нан Вейл Бан.

Патине качнулся и повернулся к женщине с длинным узким лицом и широко посаженными глазами. Она ничего ему не даст, подумал Хорнрак. Вот тут-то мы и увидим, насколько его на самом деле прижало.

— Между прочим, я обедала с хертис-Пандами, — доверительно сообщила она, не глядя на Патинса, когда он вился перед ней вьюном, точно перед любимой супругой. — Они были так добры…

Потом посмотрела на поэта так, словно видела его впервые, и ее дебильная улыбка раскрылась, как цветок.

— Грязь и навоз! — заорал Патине. — Я не просил вас рассказывать о светской жизни!

Его трясло, но он все-таки нашел в себе силы подойти к Хорнраку.

Серая тень возникла в дверях у него за спиной и заколыхалась, словно старая, потрепанная, но все еще смертельно опасная греза. Хорнрак отшвырнул кресло к стене и не глядя нащупал рукоятку своего простого стального ножа.

Лунный свет стек по его лезвию и капнул на запястье…

Патине, который не видел тени в дверном проеме, вытаращился на наемника так, словно был поражен до глубины души.

— Нет, Хорнрак, — пробормотал он. Язык фиолетовой ящеркой высунулся у него изо рта и мазнул по губам. — Пожалуйста. Я только хотел…

— Подвинься, — бросил Хорнрак. — Живо.

Алый гребень умиротворенно качнулся, поэт издал громкий отрывистый смешок, в котором звучало лишь отчаяние, и отскочил в сторону — как раз вовремя. Это позволило Хорнраку разглядеть человека, который именно в этот миг качнулся в дверях и почти упал внутрь.

…Лишь тонкая барабанная перепонка отделяет нас от будущего. События сочатся сквозь нее неохотно, со слабым гудением; если они сами и порождают какой-то звук, он не громче шума ветра в пустом доме перед дождем. Гораздо позже, когда течение необратимых перемен подхватит их обоих, Хорнраку придется выучить ее имя — Фэй Гласе из Дома Слетт, что больше тысячи лет назад прославился склонностью к немыслимой жестокости… и немыслимому состраданию. Но пока она — не более чем слабый отголосок того, что должно произойти — женщина из числа Рожденных заново, с глазами испуганной добродетели, с волосами удивительного лимонного цвета, которые обкорнали как придется, и неуклюжей осанкой на грани уродства и нелепости. Она как будто забыла или почему-то так и не узнала, как надо стоять. Колени и локти странными болезненными изломами выпирают под толстым бархатным плащом, в который она закутана. Тонкие пальцы впились в какой-то сверток из водонепроницаемой ткани и цветной кожи. Немытая, заляпанная грязью, точно путешественница, она стоит, всем телом выражая смущение и страх. Моргая, она косится на нож Хорнрака — он кажется ей острым осколком полночи и истинного убийства, торчащим из странных, беспорядочных теней бистро «Калифорниум». Она смотрит на отвратительный красный гребень Патинса и на Мункаррота в его лайковых перчатках, который улыбается и восхищенно шепчет:

— Привет, моя дорогая. Привет, моя мокрая редисочка…

— Это я, — отвечает она. И падает, как вязанка хвороста.

Едва ее пальцы слабеют, Патине бросается к ней и начинает терзать сверток.

— Что это может быть? — пробормочет он себе под нос. — И никаких денег! Никаких денег!

Он всхлипывает и подбрасывает находку высоко в воздух. Сверток несколько раз переворачивается, с глухим стуком падает на пол и закатывается в угол…

Хорнрак встает и отвешивает поэту пинка.

— Ступай домой и воняй там, Патине.

И задумчиво смотрит на него сверху вниз.

Примерно через десять лет после победоносного окончания войны Двух королев стало очевидно: основная часть Рожденных заново не выдерживает непрерывного напряжения, необходимости каждый миг отделять свои мечты и воспоминания, куда им уже не вернуться, от действительности, в которой они себя обнаружили. Правда, еще во время многовекового сна их изредка охватывала некая болезненная растерянность. Поэтому было решено не возрождать никого, пока возрожденные не найдут способа справиться с этой напастью. Тем временем те, кто находился в наиболее тяжелом состоянии, покинули Город, чтобы основать среди нагорий и литоралей обезлюдевшего Севера многочисленные поселения. Считалось, что поселенцы будут помогать друг другу и в итоге исцелятся. В этом решении было что-то отталкивающе бессердечное. Оно устраивало лишь тех из Рожденных заново, кто сам признавал, что находится в угрожающем состоянии. Сначала это считалось временной мерой. Потом заговорили о том, что такой подход безнадежно устарел. Но никто ничего не отменял. И вот спустя семьдесят лет мы находим в пустынных устьях рек, среди перевернутых рыбацких лодок и голодных чаек, под фантастическими хребтами крупнозернистого песчаника, изъеденными временем, и по всей границе Великой Бурой Пустоши забавные маленькие колонии, полностью отгороженные от внешнего мира, но процветающие. Одни их кители посвятили себя музыке или математике, другие — ткачеству и ремеслам, что сродни настоящему искусству. Некоторые по-прежнему роют громадные лабиринты во влажном шлаке под песчаными бурями Пустоши. Кроме того, все они практикуют некую форму экстатического танца, который впервые наблюдал в Великой Разумной палате посреди Малой Ржавой пустыни Гробец-карлик.

Поиски способа исцеления забыты. Теперь эти люди ищут согласия с Культурой Заката, от которой отвернулись. Они предпочитают плыть по течению, которое несет их по стыку странной, вечно меняющейся, зыбкой границы между прошлым, настоящим и тем, что является всецело плодом их воображения, воплощая отрывочные воспоминания о Полдне вперемешку со столь же отрывочными воспоминаниями о днях Заката — о том, что им удалось постичь.

Между собой они называют эту сумеречную зону восприятия «задворками»; по мнению некоторых, полностью отдавшись этому процессу, можно в конце концов достичь не только полного освобождения от привычного течения времени, но и безграничного и трудноописуемого сродства с самой тканью «реальности». Что ни говори, эти люди безумны, зато весьма восприимчивы.

Из одного такого поселения, пройдя немало миль на юг, прибыла Фей Гласе. Причудливые серебряные нити, которыми расшит серый бархат ее плаща, ее неспособность четко формулировать мысли, ее очевидное смущение и состояние, напоминающее petit таl[13] — все красноречиво указывало на ее происхождение. Но что привело ее сюда? Почему она не обратилась к Рожденным заново, которые живут в Городе? Все без исключения исполненные чувства вины — возможно, из-за того, что в свое время отвернулись от своих родственников и соратников — они с радостью приняли бы ее и заботились бы о ней, как каждом госте с Севера. Она оказалась в жалком положении, и этому решительно не находилось объяснения.

Хорнрак осторожно толкнул женщину носком сапога.

— Сударыня? — рассеянно проговорил он. Определенно, она его «не волновала» — по большому счету, он был на такое неспособен. Но ночь сделала ему нежданный подарок: он увидел — а может быть, просто захотел увидеть — новое лицо. Впервые за много лет в нем проснулось любопытство.

Город перевел дух. Голубое, лживое, замогильное сияние луны — уличного фонаря над каким-то иным, омертвелым Вирикониумом, — дрогнуло. И когда что-то наконец заставило Хорнрака снова поднять глаза, перед ним стояли приверженцы Знака Саранчи. Ровной шеренгой, словно отправляя какой-то ритуал, они входили в хромированные двери бистро «Калифорниум».


Чорика нам Вейл Бан покинула свой столик и поспешно пересела поближе к ненавистному лорду Мункарроту. Ее плечи были хрупкими, как плечики для одежды, под складками пурпурного платья, точно тропические ночные бабочки, трепетали старинные пригласительные билеты с необрезанными краями и рельефными серебряными буквами. Мункаррот, в свою очередь, отбросил и мерзкую улыбку, и желтые перчатки — шлеп! — а теперь обнаружил, что слишком напряжен, чтобы натянуть их снова. Две руки повозились под столом и стиснули друг друга в столбнячном рукопожатии, исполненном беспокойства и себялюбия, в то время как две пары губ кривило взаимное отвращение, и сдавленный шепоток сочился в комнату.

— Осторожней, Хорнрак!

Позже — слишком поздно! — обнаружится, что даже этот простой совет опутан целым коконом подтекстов. Впрочем, вряд ли это имеет какое-то значение: он все равно не успел бы ему последовать.

— Осторожней, Хорнрак! — повторил голос, навевающий мысли о мокром тряпье и желчи — голос, что еще в юности скатился в сточную канаву в поисках вдохновения, да так оттуда и не выкарабкался. Это Патине робко, бочком подкрался к нему сзади, а теперь подпрыгивал и переминался с ноги на ногу, точно сумасшедший фламинго. Казалось, он боится попасться наемнику на глаза. Бывает, что человек совершает предательство неожиданно для самого себя, в порыве отчаяния. Что толкнуло на этот шаг безумного поэта? Что придало ему сил?

— Пошел вон, — бросил Хорнрак. Он чувствовал себя подобно человеку, который стоит на краю рушащегося утеса, а за спиной у него отвесный обрыв и волны с пеной на зубах, сулящие лишь неизвестность.

— Что вам здесь надо? — спросил он, обращаясь к служителям Знака.

Днем эти люди были драпировщиками, унылыми и жуликоватыми… Днем они были пекарями… Теперь, с жадными глазами, пустыми и выжидающими, как вакуум, они выстроились в ряд, делая вид, что им глубоко безразлична женщина, лежащая у их ног… и подавленно, с какой-то тоскливой опустошенностью оглядывались по сторонам. Их черты казались отвратительно сглаженными, головы, словно наспех слепленные из комков грязного, оскверненного примесями белого воска, покачивались на длинных тонких шеях. Они хмыкали и бросали косые взгляды — полупримирительно, полуагрессивно, Их глашатай, священник или палач — по виду типичный бродяга — носил покореженную желтую маску святого. Один из немногих оставшихся в живых участников первой клики, он располагал огромными средствами, хотя жил на подачки некоторых Домов, имеющих в Городе большой вес. В дни юности он принадлежал к семье богатых кочевников, а теперь отрицал существование мира, в том числе самого себя.

Каждую ночь он проводил в блестящей, отточенной полемике. На рассвете же, глубоко потрясенный, он пробирался по улицам, словно присыпанным пеплом, и боялся, что убьет себя, чтобы хотя бы так убедиться, что существует…

Он больше не занимался толкованием Знака Саранчи — он стал его воплощением. И когда он выступил вперед, и его ленивые челюсти неохотно задвигались из стороны в сторону, Знак говорил его голосом.

— Вас не существует, — произнес Знак голосом голодного дебила, медленно и тщательно выговаривая слова, словно речь была свежей выдумкой, новым, совершенно неожиданным поводом прервать бесконечную пронзительную Песнь. — Вы снитесь друг другу.

Он указал на женщину.

— Она снится вам всем. Бросьте ее.

И, сухо сглотнув, стиснул губы и смолк.

Прежде чем Хорнрак успел ответить, Патине внезапно шагнул из тени. Он был по горло сыт всеми сегодняшними перипетиями, его переполняло невыносимое тошнотворное отчаяние, он уже накрутил себя — хотя и не до такой степени, чтобы совершить предательство. Карты Толстой Мэм Эттейлы предсказали ему плохой день; стихи снова копошились в тесной каморке его черепа, как взломщик в ржавой замочной скважине. Жалкий ошметок человека, он внушал самому себе ужас… впрочем, как и все живое.

Глашатай Знака был удостоен глумливого полупоклона.

— Свинья тебе приснилась — надо соску пососать! — с издевкой сообщил он и, заверещав, как пьяный жонглер, подмигнул Хорнраку.

Наемник был удивлен:

— Патине, ты что, совсем рехнулся?

— По крайней мере ты сделал для этого все, что возможно отрезал поэт. — Сейчас свершится черное убийство… — его лицо скривила ухмылка извращенца. — Если только…

Внезапно он простер руку, похожую на когтистую лапу скупца, мозолистую и запятнанную чернилами.

— Если она тебе нужна, тебе придется заплатить за нее, Хорнрак! — прошипел он. — В одиночку тебе с ними не сладить!

Он покосился на приверженцев Знака Саранчи и вздрогнул.

— Какие глаза! — зашептал он. — Быстрее! Пока мне кишки не разъело желудочным соком… Довольно кровати, бутылки — и я твой! А?

Заметив, что недоумение на лице Хорнрака сменяется отвращением, он снова вздрогнул и зарыдал:

— Тебе с ними не сладить!

Хорнрак посмотрел на него. Потом, все еще безразлично, на Фей Гласе… Но таинственный двигатель судьбы уже заработал. Наемник бросил взгляд на глашатая Знака. И пожал плечами.

— Предложи свои услуги где-то в другом месте, — сказал он поэту. — У этих людей никогда не было причин ссориться со мной. Они должны это помнить. Они просто обознались. Бедняжка… О, да это же моя кузина из Квошмоста! А они приняли ее за кого-то другого… Сейчас они уйдут.

Он стоял, сам себе удивляясь. Он чувствовал, что хочет сказать что-то еще.

— Тебя не существует, — прошептал Знак.

Анзель Патине захихикал. Тени мерцали на стене. В этом зловещем призрачном свете ножи высунулись из укрытий, словно побеги крокусов.

— Прекрасно, — вздохнул Гален Хорнрак. — Очень хорошо.

* * *

У бабуина, что вот уже миллион веков сидит в нашем черепе, точно неумолимый погонщик на спине слона, случаются внезапные приступы каннибализма.

Повинуясь маленькому погонщику, противники бросаются друг на друга. Плоть раскрывается, как губы, жадные рты ран торопливо сплевывают драгоценный сок сердца. Кровь вылетает из них сгустками жидкого кала…

Хорнрак наблюдает за торжеством своего демона-хранителя, беспомощного и немного испуганного. За все годы добровольного изгнания из общества этот человек занимался только одним: оттачивал свое ремесло. Холодный гнев — порождение ума, а не сердца, чувство-подделка, без которого он не может выполнять свою работу, — охватывает его. Простой и безупречный, стальной нож волшебным образом появляется из ножен, словно воспоминание, и удобно ложится в руку. Гален Хорнрак больше не владеет собой, мастерство делает за него каждый шаг — удар, прыжок, ложный выпад. Как жонглер с площади Аттелин, он кувыркается, чтобы избежать отчаянного контрудара…

Лезвие рассекает воздух пониже его скулы со звуком, похожим на короткое ржание — кажется, что легкое перышко мазнуло по его впалой щеке…

Кровь бьет фонтаном, свет заливает бистро «Калифорниум» — свет цвета безумия, кровь цвета старых слив. То, что имеет такой цвет, просто обязано быть старым — и никак иначе…

Все время девушка лежит у ног Хорнрака. Наемник перешагивает через нее, как через камень. Ее глаза полны боли и недоверия.

Нож опускается и, как в ножнах, исчезает в тошнотворной тьме. Теперь кровь его владельца нераздельно смешана с кровью Знака, размазанной по его голым предплечьям, сальным ногам, сроднившись с ней в убийстве и боли…

Где-то позади бьется Патине, его лицо светится от ужаса, изо рта, точно грязная вода из пасти каменной горгульи на водостоке, извергаются стихи — стихи водосточных труб, расслабленного сфинктера и остекленевших глаз.

— Запомни, Хорнрак! — кричит он. — Запомни это!

Хорнрак не слышит его.

Трое, а может быть, четверо падают перед ним, а потом глашатая Знака словно выдавливает из видения кровавой схватки. Остается только лицо, всплывающее из глубин сна — длинное, желтое, перемазанное кровью, треугольное и невыразительное, как у осы. Дыхание входит и выходит со свистом, точно сухой пар какой-то машины, точно вздохи насекомого, нашептывающего смертельные тайны символов своей стаи, точно бессодержательные видения песков пустыни, шуршащих по костям…

…пока нож Хорнрака не вонзается точно в ямку между ключицами — с таким звуком долото входит в деревянный брусок. Конец восьмидесяти годам страхов и сомнений. В миг смерти между ними проскакивает искра — кажется, вся клика раскрывает сердце в единственном слове отчаяния, исторгнутого из самой его глубины:


— Нет.


В этом слове — и предупреждение, и торжество…

Хорнрак держит тело на весу, пытаясь вытащить свой нож. Желтое лицо усмехается перед ним, умытое кровью из пробитой сонной артерии. Хорнрак отпускает его, позволяя отступить в мир своих кошмаров.

В какой-то миг он чувствует себя очень старым и совершенно безнадежным. Тени плавают вокруг, ускользают куда-то прочь, смирившись со своим поражением — тихо, как мудрые серые бабуины, обитатели теплых широт, освобождающие пятачок на туманной полуночной скале. Их мех покрыт потеками крови: все кончено, они проиграли. Патине стоит на коленях в центре зала, прижимая руку к окровавленному бедру, чтобы остановить кровотечение: кто-то, отступая, чуть подрезал ему сухожилие под коленом. Хорнрак следит, как он оседает и отползает в угол…

И с криком бросается на улицу. В первый момент лунный свет ослепляет его, он слышит лишь быструю барабанную Дробь бегущих ног. Еще долго он стоит, озадаченно покачивая головой и замерзая, забыв, что по-прежнему сжимает в руке нож — а первый час новых суток медленно подходит к концу.

Потом наемник возвращается в бистро.

Патине уполз через черный ход и исчез в сточных канавах Артистического квартала, а с ним и сверток, принадлежавший девушке. Теперь он, наверно, попытается продать свою находку в заброшенных трущобах в темном конце переулка. Мункаррот с Чорикой нам Вейл Бан ушли, чтобы провести остаток ночи в объятьях друг друга. Каждый будет любоваться собой, глядя в безразличное лицо другого как в зеркало, — а потом они расстанутся, полные отвращения, едва спазм ужаса, что ненадолго соединил их, растает в зареве рассвета. Ушли и приверженцы Знака, унося с собой своих мертвецов. Странные фрески «Калифорниума» свысока смотрят на пустой, гулкий зал, в центре которого, смущенная, стоит и озирается по сторонам с обычной для нее холодной паникой Рожденная заново Фей Гласе, вестник — или предвестник — в бархатном плаще. Ее нелепо обстриженные желтые волосы затвердели от крови и стали похожи на иголки. Она отчаянно пытается заговорить.

— Я… — произносит она.

— В юности… — шепчет она.

Глаза у нее голубые, как купорос.

— Слушайте, — бросил Хорнрак. — Вам надо убираться отсюда, пока они не вернулись.

В левом боку что-то невыносимо ныло. Он чувствовал себя унылым и утомленным.

— Извините за сверток, — продолжал он. — Если увижу Патинса… Надеюсь, ваши люди смогут вам помочь.

Наемник сунул руку в дыру, которой кто-то украсил его мягкую кожаную рубашку. Оттуда текло что-то теплое и липкое. Он прикусил костяшки пальцев.

— Я ранен, — объяснил он, — и ничем больше не могу вам помочь.

— На заре моей юности…

Она явно была безумна… и притягивала таких же безумцев, собирая древнее помешательство Города, как лупа — лучи некоего невидимого насмешливого солнца. Хорнрак не собирался взваливать себе на плечи такой груз… и тем более сажать себе кого-то на шею. Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча…

И тут же пережил отвратительный миг пустоты — так бывает, когда переутомленное сознание проваливается в сон.

Ослепительная вспышка… Хорнрак услышал, как произносит — непонятно зачем и почему: «Нет больше стен». Тени хлынули из углов «Калифорниума» и поглотили его. Полдень звенел в нем гибельным аккордом. Где-то во тьме тысячелетней ночи выли на крепчающем ветру высокие древние башни. Он шел к ним много дней, полный ужаса и благоговения, пересекая языки вересковых пустошей и изрезанные оврагами торфяники, добела отмытые дождями и снегом горные хребты и бездонные топи. Вода была отравлена, дорожки терялись. Наконец скрытый город предстал перед ним как мечта, но к тому времени было слишком поздно…

Второе видение изысканным витражом наложилось на первое…

Крошечный поселок притулился на краю Великой Бурой пустоши. За ним — поросшие болезненными карликовыми дубами крутые склоны, которые тянутся и тянутся, пока не упираются в длинную отвесную скалу из крупнозернистого песчаника. Она протянулась с севера на юг, черные ниши в гаснущем свете кажутся мрачными и бездонными. Несколько снежинок кружатся в холодном сыром воздухе. А на фоне бледно-зеленого неба двигаются гигантские насекомоподобные силуэты — странная процессия, неторопливо и бесшумно пересекающая гребень хребта…

— Нет! — закричал Гален Хорнрак. Он встряхнулся, как умирающая крыса, и оттолкнул женщину.

— Что это? — пробормотал он, уставившись на нее. Его трясло с головы до ног. Изо всех сил прижимая ладонь к левому боку, с изможденным лицом, он качнулся и вышел из бистро «Калифорниум», чувствуя сухое, лихорадочное прикосновение крыльев — или безумия — к своей коже. Позади отчаянно шевелила губами Рожденная заново — как ребенок, корчащий рожи зеркалу.

— На заре моей юности, — говорила она его спине, когда он попятился, — я внесла свою маленькую лепту. Венеция станет похожей на Блэкпул, и никому ничего не достанется. Восстание — это хорошо и необходимо. Я…

Но в бистро «Калифорниум» было тихо. Не осталось ничего, кроме дверного проема и серо-голубого пятна в форме трапеции, тускнеющего, точно высыхающий млечный сок — отражение Города в глубоком колодце лунного света осенней ночью. Ничего не осталось — только ветер с Монарских гор, немного крови, опавшие листья… И она заплакала от обиды.

* * *

Вирикониум. Хорнрак. И три мира, столкнувшихся у него в голове.

Он бесцельно носился взад и вперед по узким улочкам на краю Квартала, и темные канавы, промытые дождями в торфянистой земле и заполненные липкой жижей, разевали свои жадные пасти-ловушки у него под ногами. Ветер свистел в ушах. И смутно темнела на фоне неба цвета электрик ужасная скала с ее призрачными обитателями, что так тихо, с таким упорством наносят нам визиты! Скользя на осколках лунного света, наемник натыкался на двери и стены, его руки и ноги беспорядочно подергивались — словно видение, случайно посетившее его, было вызвано ядом, поражающим нервную систему. Его одежда была порвана, перемазана запекшейся кровью. Он не мог вспомнить, где жил, не представлял, где находится. Именно это роковое обстоятельство помешало ему услышать звук шагов за спиной… и к тому времени, когда он вспомнил, кем был — к тому времени, когда призрачные пейзажи потускнели, и он смог оценить ситуацию — было слишком поздно. От завесы теней, скрывающих стену в переулке, отделилась одна, пересекла потек лунного света, и белое перекошенное лицо возникло прямо перед его собственным. Чудовищный удар в раненый бок швырнул наемника наземь. Казалось, что-то со всей силы толкнуло его в пьяный желтый полумрак… Тонкие, покрытые жесткими волосками руки обхватили его, и голос с запахом влажного тряпья и желчи — голос, раскисший от постоянного потакания своим прихотям, голос, створаживающийся прямо в горле, — зашипел у него над ухом:

— Плати, Хорнрак, или сгниешь в дерьме! Клянусь!

Руки, что обшаривали наемника, были тощими, боязливыми и до ужаса живыми. Они обнаружили кошелек и вытащили его. Они нащупали нож; отступили в смятении; потом выхватили его и колотили о булыжник, пока не сломали. Удовлетворив таким образом свое тщеславие, они внезапно бросили добычу, как спугнутые крысы. Что-то тяжелое и грязное упало на тротуар рядом с головой Хорнрака. Странный, одинокий, пронзительный хохот расколол ночь. Топот бегущих ног, позывной Низкого Города, эхом замер вдали, и Хорнрак — ослабевший, злой, беспомощный — остался один на бесплодном мысу своей пустой жизни, который трудно назвать точкой опоры.

Он обнаружил, что его ранили второй раз, причем вторая рана оказалась рядом с первой. Он усмехнулся сквозь боль, глядя на жалкие обломки своего ножа, подмигивающие с булыжной мостовой. В каждом мелькало крошечное, идеально точное отражение удаляющейся фигуры сочинителя баллад, чей гребень колыхался в смертоносной ночи.

— Чтоб тебе света не дождаться, треклятый какаду, — прошептал Гален Хорнрак. — Тряпка, рифмоплет!

Но теперь ему хотелось только одного: оказаться в знакомом квартале, на рю Сепиль, услышать сухой шорох мышей среди мертвых гераней и доверительное бормотание шлюх на верхней ступеньке. Вскоре этот призрак безопасности стал настолько притягателен, что Хорнрак заставил себя подняться и сделал шаг, на всякий случай оперевшись на стену.

Почти в тот же миг его окутала жуткая вонь, и он споткнулся о сверток, брошенный Патинсом. Просто мусор… Нет, не мусор. Это был узел Рожденной заново, все еще завернутый в водонепроницаемую ткань.

Даже ради спасения жизни Хорнрак не смог бы объяснить, почему эта штука воняет тухлой капустой.

Развернув ткань в поисках ответа на свой вопрос, он обнаружил отрубленную голову насекомого, которая уже начала гнить и сочиться жидкостью. Расстояние между шаровидными глазами составляло полных восемнадцать дюймов.

Хорнрак со стоном бросил ее и бросился бежать мимо перенаселенных, как кроличьи садки, квартальчиков за площади Дельпин, мимо безмолвного неряшливого салона Толстой Мэм Эттейлы и крошащихся карнизов Камин Ауриале. Его шаги будили эхо под пустыми колоннадами, раны ныли от холода.

«Стоит отвернуться, и непременно что-нибудь случится», — думал он, уже зная, что будущее идет за ним по пятам, что смерть залегла в засаде. Точно дикий зверь, он смотрел на Звезды-имена, словно они каким-то образом могли описать те безумные противоестественные перемены, что происходили на земле. Всю дорогу от площади Дельпин до площади Утраченного времени, через Артистический квартал, он шел прямо, как по стрелке — к тесному ущелью рю Сепиль, где его ждали изъеденные древоточцами комнаты с выходом на мрачную лестничную клетку и с потолками, скрипящими всю ночь напролет…


…где рассвет наконец-то нашел его, и где закончилось его восьмидесятилетнее изгнание — хотя сам он в то время этого не знал. Всю ночь он провалялся, оглушенный болью и жаром, изрезанный обломками ярких снов, в которых содержались намеки на приближение Конца света. В разрушенной обсерватории в Альвисе вспыхнул пожар, и огромный колокол, который висел там уже тысячу лет, призывно гудел… Женщина с головой насекомого посыпала его раны песком; потом она вела его по незнакомым колоннадам, которые обшаривал горячий сухой ветер… Под ногами на мостовых хрустела желтая умирающая саранча.

Мэм Эттейла обливалась потом в своем павильоне…

— Бойся смерти из воздуха!

Она растопырила пальцы и положила руку на стол ладонью вверх. Спутники бросили его в глубине пустошей, и он со стоном полз вперед, и Земля разлетелась вдребезги, как старое бронзовое маховое колесо, под болезненным взглядом луны, которая в конце концов решила стать лицом мальчика — безразличным, освещенным тошнотворным светом одинокой свечи.

— Что дальше? — прошептал Хорнрак, пытаясь отмахнуться от паренька.

Это был последний час ночи, когда свет скапливается между ставнями и разливается по сырой штукатурке холодной заплесневелой краской. Снаружи тянулась рю Сепиль — изнуренная, обессиленная, пропахшая кислым вином. Хорнрак закашлялся и сел. Простыня под ним отвердела от свернувшейся крови. Вытащив себя из глубокой норы сна, он обнаружил, что в горле пересохло, во рту стоял прогорклый вкус, а раненый бок казался полым стручком, полным боли.

— Тут люди, хотят вас видеть, — сказал мальчик.

И действительно, позади его невыразительной рожицы плавали другие лица — в углу, за пределами светового круга, очерченного свечой. Хорнрак вздрогнул и вцепился в окровавленное полотно.

— Даже не вздумайте, — прохрипел он.

Мальчик улыбнулся и коснулся его руки.

— Лучше вставайте, сударь.

Двойственный жест, двойственная улыбка… В них было сострадание — а может, презрение; чувство привязанности — а может, неловкость. Они ничего не знали друг о друге, несмотря на сотни подобных рассветов, несмотря на годы заскорузлых окровавленных простыней, бреда, горячей воды и игл, сшивающих раны. Сколько ран перевязал ему этот мальчик с измученным лицом и ловкими пальцами, не выдающими чувств? Сколько дней он провел наедине с запахом сухих гераней, с рю Сепиль, гудящей за ставнями, ожидая вести о смерти?

«Лучше вставайте».

— Ты будешь меня помнить?

Наемника трясло. Его рука нащупала тощее плечико.

— Будешь меня помнить? — повторил он и, не услышав ответа, спустил ноги с кровати.

— Иду, — бросил он, передернув плечами.

Они ждали в темном углу комнаты — молчаливые и внимательные, как мальчик, что промывал и перевязывал его раны, пока пламя свечи бледнело, а серый свет начинал сочиться из-под двери. Фей Гласе, сумасшедшая с Севера, со своим посланием… Эльстат Фальтор, Рожденный заново, лорд, обладающий огромной властью в Вирикониуме со времен войны Двух королев… А между ними — сутулый старик в плаще с капюшоном, который заглянул в щель в заплесневелом ставне и сухо произнес:

— Сегодня все похоже на рассыпанную головоломку. Но взгляните, как падают листья!

3

Рыболов-скопа над Вирикониумом

Гробец-карлик возвращался в Вирикониум — город не родной, но приемный, — до которого было уже рукой подать. После двух-трех дней пути брошенный раскоп, где он чудом не сгорел заживо, остался позади и к юго-востоку. По правую руку возвышался Монарский горный массив; пока его пики лишь темнели вдали, точно смутная угроза — подвесной ледяной фриз, который можно принять за гряду облаков. А где-то слева тянулась древняя мощеная дорога, что связывает Пастельный Город с его восточными колониями — Фолдичем, Кладичем и стоящим на побережье Лендалфутом — весьма оживленная. Последнее обстоятельство оказалось для карлика решающим при выборе пути. Он старательно избегал людных трактов и предпочитал старые овечьи тропы и зеленые стежки — просто из сентиментальности, а не от сознательного желания побыть в одиночестве. Некоторые из этих тропок он помнил с юности. Не совсем понимая, как такое возможно, он упрямо искал их — и находил среди выступов, уводящих непонятно куда, на пологих возвышенностях изрезанного оврагами известнякового нагорья, что окаймляло Монары. Здесь его преследовали бульканье кроншнепа и посвисты ветра в голубых стеблях молинии.

Время от времени карлик вспоминал своего недавнего спасителя. Старик снова исчез, пока он спал, оставив лишь воспоминание о сне, который был сном лишь наполовину и в котором слова «Луна» и «Вирикониум» повторялись многократно и с неприкрытой настойчивостью. Так говорят о ситуации, требующей немедленного вмешательства.

Карлик проснулся утром от голода, оставил свежую яму, хотя она выглядела многообещающе, и отправился искать старика: сначала — полный радостного любопытства, потом — с надеждой… и наконец, когда не смог найти ничего более существенного чем след на свежевскопанной земле, — криво усмехаясь и потешаясь над собственным безумием. Он неоднократно заявлял во всеуслышание, что карлику не положено быть философом. Все происходящее до крайности увлекало его. Он встречал испытания, не унывая, и научился выбираться из любых передряг, руководствуясь природным чутьем. Но когда все заканчивалось, оставались лишь воспоминания — образы, но не суждения. Впрочем, он и не пытался ничего себе объяснять.

Однако это ни в коем случае не означает, что любопытство умерло в нем. До Луны было не добраться, поэтому Гробец двинулся через нагорье на запад, к Вирикониуму.

В этом краю, среди извилистых лощин, ему предстояло стать свидетелем новых странных событий.

Эти узкие глубокие долины с сухим дном, прорезавшие плато — из-за них оно напоминало кусок засохшего серого сыра, — были сонными и необитаемыми. Переплетения терновника и ясеня, покрывающие их склоны, сделали их почти непроходимыми — разве что какой-нибудь тропке вдруг заблагорассудится покинуть травянистые пастбища и устремиться вдоль сухого речного русла, ныряя в бурно разросшиеся и чудом держащиеся на склонах живые изгороди и собачьим следом петляя среди замшелых развалин какой-нибудь давно заброшенной деревеньки. Над каждой долиной, охраняя ее покой, белеет высокий известняковый бастион. В одно из таких укреплений и прибыл карлик.

День, подозрительно теплый для конца октября, заканчивался. Колеса его кибитки скрипели по усеянной охристыми осенними листьями колее, которой давно никто не пользовался. Боясь потревожить утонченную тишину буковых лесов, Гробец-карлик тихо спустился на землю и отправился искать место для ночлега. Воздух был напоен солнцем, долину покрывали круглые пятна медового света. Лето все еще жило здесь в запахе дикого чеснока, в танце насекомых над немыслимо прекрасными полянами, в медленном полете листа, падающего сквозь косой закатный луч. Извиваясь, колея привела сперва в забытую деревеньку на дне долины… а потом к огромному утесу, купающемуся в янтарном мареве, что нависал над деревенькой и над всей окружающей местностью.

Деревенька давно вымерла. Когда-то мимо нее протекала речка под названием Салатный ручей… но называть ее хоть как-нибудь было некому, и она застенчиво спряталась под землю, оставив лишь бесплодную полоску камней, отделяющую останки человеческих построек от огромного известнякового утеса, похожего на кафедральный собор.

Напоить пони было нечем, но карлик все-таки распряг их. Он был околдован, увлечен, он чувствовал, что стоит на пороге настоящего открытия. Пони вытягивали шеи, но артачились не больше и не меньше обычного. Бродя по берегу исчезнувшего ручья, карлик мог слышать, как они щиплют влажную траву. И все-таки ему почему-то было неуютно: и здесь, и среди искривленных, покрытых лишайником и усыпанных мелкими кислыми яблоками яблонь в саду, который одичал, а теперь возрождался…

Через некоторое время карлик тряхнул головой и озадаченно огляделся.

Что-то привлекло его внимание. Грядки, когда-то ухоженные, а теперь заросшие ежевикой, травянистые насыпи и груды камней, колонизированных крапивой и бузиной… Вид возвышающегося рядом утеса лишь усиливал ощущение печального запустения…

Ох уж этот утес… Ох уж эти болезненные изломы каменных сводов, древние колонии галок, сорванные бинты плющей и таинственные пятна, похожие на потеки желтой краски! Он звал, манил каждой линией, налитой янтарным жаром, каждым зубчатым выступом, оттененным бурой тенью, каждым склоненным ясенем, будто старательно нарисованным золотом на собственной черной тени. Каждый его контрфорс сиял. Мрачные, завораживающие пещеры, чей вид навевал странные мысли, пещеры, что миллионы лет вымывала в его теле вода… они больше напоминали жилье, чем жалкая горстка переживших себя реликтов, выстроившихся поперек сухого русла. Тень птицы, скользнувшая по белой трепещущей каменной плите, придала картине некий сокровенный смысл, налет древности и одновременно эфемерности — квинтэссенция тысячи сумерек, миллиарда таких же теней, ставших камнем в камне, чем-то вроде их семейной реликвии…

А сам утес походил на огромную древнюю голову — величавую, насмешливую и неотразимо прекрасную.

В конце концов Гробец приготовил себе ужин и поел, удобно устроившись на подножке кибитки. Дым костра поднимался столбом, а потом словно упирался в незримый потолок и лениво плыл вниз по долине. Вечерело, но казалось, что вечер никогда не наступит — словно время текло в обход этой долины и ее белого великана-стража. Солнце опустилось в безрадостную серую пелену, да так и застыло в ней. Воздух остывал, но так медленно… Ни ветерка.

Гробец-карлик поскреб в паху и зевнул. Потом встал, чтобы растереть старую, ноющую рану. Покормил пони. И отправился осматривать утес.

После подъема по поросшей травой каменистой осыпи он немного запыхался и рад был просто постоять у его подножия и, запрокинув голову, посмотреть на галок. Скала нагрелась. Карлик положил ладонь на ее плоскую поверхность. Земля под его сапогами была напоена запахом осени. Карлик вдохнул его полной грудью и поднял глаза, чтобы взглянуть на прожилки листьев у себя над головой, на возносящийся к небу выступ, на заросшую плющом трещину.

Каждая линия здесь словно стремилась ввысь… И Гробец-карлик тоже начал подниматься, вспоминая всех призраков прошлого, населяющих его разум.

Он шел не спеша, точно гулял с приятелем, осторожно переставляя ноги: здесь — сунув кулак в трещину, там — балансируя по наклонной плите. Странное дело: пустое пространство у него за спиной сокращалось, как огнепроводный шнур. Казалось, по мере того как он карабкается вверх по склону, сгорают и длинные бесплодные известняковые утесы его юности где-то вдалеке под чужим солнцем… и летние пашни в глубине полуострова Мингулэй… и камни, что в полдень блестят так ярко, что на них опасно смотреть… и караваны ремесленников, драгоценным ожерельем растянувшиеся вдоль Могадонской литорали… и пламенеющая пятидесятимильная дуга отвесных прибрежных утесов, соединившая Радиополис с Десятым Сабджем… А высоко над нагромождениями камней и кучами мусора в сухих оврагах, поросших терновником, кружит одинокий ягнятник, темное зернышко в чаше горящего воздуха! Каждый вид, каждый случай теперь виделся как бы ссохшимся, сжатым до крошечных размеров и залитым в прозрачное стекло. Он не сожалел ни об одном — но был бы рад обменять их все разом на мягкий ветерок севера. Он узнавал образ, навязчиво западающий в память, и позволял ему умчаться прочь…

Вскоре у маленького путешественника появилась возможность отдохнуть примерно в трех сотнях футов от отправной точки — или в пяти, если считать от кибитки на дне долины — обнаружилась шершавая каменная плита. Здесь веял прохладный ветерок. Глядя вниз, можно было следить за галками, которые каждый вечер начинают свою перебранку, что не прекращается вот уже тысячу лет: перепархивают с камня на камень, сгоняют друг друга с насиженных мест… и вдруг срываются и исчезают в прозрачном воздухе, оставляя лишь шум крыльев и многоголосый гомон. Вот они снова взмывают, скользят в воздушных потоках и камнем падают на верхушки деревьев, а потом возвращаются на заросшие ежевикой уступы, чтобы снова начать свой утомительный спор…

Гробец-карлик снял ремень и пристегнулся к корням тиса, с которым делил свой насест. Воздух становился холоднее, свет понемногу мерк. Длинные плечи плато уходили на север — горизонт перед горизонтом, сизые голубиные перья, выложенные ровными рядами на голубой, местами пожелтевшей эмали неба. Карлик больше не мог разглядеть ни одного ясеня в долине — солнце, увенчанное растянутой кружевной лепниной ветвей, красное и неподвижное, висело над ней, а вдали, темный и угрюмый, как огромное земляное укрепление, возвышался горный хребет. И пока он наблюдал, над этим укреплением показалась голова.

Это было как вспышка — столь краткая, что позже Гробец не сможет сколько-нибудь связно описать то, что видел… впрочем, к тому времени это будет уже не важно. В любом случае, образ, явившийся ему в полной тишине, трудно назвать целостным. Сначала над деревьями показались поникшие членистые усики, непрерывно подрагивающие, точно от крайнего волнения. Потом — огромные шаровидные глаза, тусклые, граненые, вставленные в клинобразный щиток, похожий на покрытый пятнами полированный конский череп. Наконец показались жвалы, работающие, как молотилка. Две дрожащие, странно изогнутые передние конечности высунулись над темным земляным валом — не потревожив ни камушка — и высоко подняли эту отвратительную маску прямо над тем местом, где прятался карлик.

Что было дальше, он так никогда и не увидел. На миг долина у его ног словно закрылась гигантским веком. Утес покачнулся и завертелся; Гробец-карлик задрожал и услышал тонкий писк, исходящий из его собственного рта…

Потом все исчезло.

Почему-то ему почудился непонятный шум. В одно мгновение он усилился, став нестерпимо громким, выплеснулся и ушел под камни, как вода. Лишь тогда карлик почувствовал грубую крошащуюся кору тиса под своей вспотевшей ладонью снова услышал крик галок — поначалу слабый, словно долетающий издалека увидел долину Салатного ручья, а остальное было…

…просто кратким проблеском.

Солнце село, темнота хлынула в долину; но маленькая съежившаяся фигурка на утесе не шевелилась. Подбородок прижат к коленям, опаленные седые волосы шевелит ночной ветер, на лице — потешная гримаса недоумения…

В конце концов карлик все-таки встал, чтобы покинуть уступ и начать свое осторожное отступление… и вдруг увидел, что утес усеян сотнями крошечных светящихся насекомых. Прыгая и искрясь, словно от избытка жизненной силы, они разбегались у него из-под ног, мерцали меж корней тиса и непрерывным потоком сыпались с обрыва, вспыхивая где-то в глубине. Откуда они взялись? Гробец пытался ловить их, но они были слишком верткими.

Всю дорогу он ожидал, что увидит, как они пролетают мимо, падая в пропасть. Но когда через несколько минут самая тяжелая часть спуска осталась позади, и коротышка нашел в себе силы оглядеться, насекомые уже исчезли, и он не мог разглядеть даже сам уступ.


Ослабевший от замешательства, весь измазанный засохшей кровью — стоило закрыть глаза, и раны снова открывались, — Гален Хорнрак покинул свои комнаты, к которым уже успел привыкнуть, свой плен, в котором понемногу задыхался, но еще не ставший невыносимым. Ему никто ничего не сказал. Ему никто ничего не объяснял. Проницательные проститутки следили, как он уходит, вроде бы без всякой цели переходя от окна к окну: пальчик касается оттопыренной нижней губки, скользит по щеке, в руке покачивается любимый гребень. Мальчик тоже провожал его взглядом дикого зверька. Понял ли он, что случилось? Станет ли ждать хотя бы день — или сразу отправится восвояси, поплывет, словно щепка по течению, в поисках новой, отчаянной, беспричинной привязанности? Хорнрак был не в состоянии о нем позаботиться. Оба были отмечены печатью Города, безразличной самоснисходительностью, самовлюбленностью, не знающей сострадания… и прекрасно это знали. Но внезапно перед ним мелькнуло видение: тощие ссутуленные плечи мальчика, в едком желтом свете фонарей, на фоне сочащейся влагой кирпичной кладки и непоседливых теней. Что сказать ему на прощание? Может быть, оставить какой-нибудь подарок или знак благодарности? Но в голову ничего не приходило. Поэтому Хорнрак ничего не сказал. Рю Сепиль бессмысленно вьющимся потоком несла его прочь, туда, где мальчик его уже не увидит… и он не сопротивлялся.

Наемник знал: в конце концов его нынешнее безразличие сменится легкой горечью, смутным ощущением совершенного предательства. Направленное вовне, оно все же будет переживаться так, словно этот мальчик с диковатым взглядом каким-то образом оказался у него внутри и чувствует себя преданным и брошенным.

Обычный способ справляться со своими искалеченными, изуродованными чувствами…

Пока же Хорнрак украдкой наблюдал за лицами своих непрошенных компаньонов: вдруг они чем-то выдадут себя, и это позволит понять, что у них на уме. Под плащом он прятал свой второй, лучший нож — славную игрушку с весьма своеобразной рукояткой и лезвием, с которого так и не удалось отчистить черную краску.

Ему дали лошадь, хотя он терпеть не мог ездить верхом, и без лишнего крика убедили его сесть в седло. Теперь площадь утраченного времени и ее обшарпанные пристройки остались позади. Хорнрака вели через Низкий Город. Альвис проплыл мимо, как мечта, его проломленный медный купол и полуразвалившиеся лачуги окружала тишина запустения. На Камин Ауриале заморосил дождь. Ямы, зияющие открытыми ранами, делали Посюсторонний квартал похожим на кладбище, где недавно похозяйничали гробокопатели. Восточнее — там, где под юбкой у Высокого Города съежился Артистический квартал и где, по слухам, в невыразимо грустных тенях Минне-Сабы все еще ждала Норвина Тринора покинутая своей вечно недовольной дочерью Кэррон Бан, — рассвет уже выплеснул на улицы множество лиц, так знакомых Хорнраку. Свет, растекаясь из-за горизонта, как кислое молоко, помечал то злобно стиснутые челюсти, то бровь, похожую на знак препинания… Здесь набеленная щека, там тяжкий зоб или многочисленные кариозные полости, украшающие чьи-то зубы. Искаженные злобой или усталые, хитрые или ликующие… Лица ростовщиков и мотов, отчаявшихся пожирателей человечины и порочных мучеников, чья мораль прогнила насквозь, на которых негде ставить клейма, потому что они стократ мечены клеймом Города. Одноглазый торговец Ровня со своей сардонической усмешкой и гниющей носовой перегородкой… Бледная госпожа Эль с налитыми кровью лихорадочными глазами, спешащая на свидание по бульвару Озман… А вот, с короткой нефритовой тросточкой в руке, агент похоронного бюро Полинус Рак, чья огромная голова исчерчена лопнувшими венами… По большому счету, все они были клиентами Хорнрака — и ни один будто не узнавал его. Казалось, события прошлой ночи вырвали наемника из привычной жизни.

Против Эльстата Фальтора уловки были бесполезны, однако Хорнраку очень хотелось, чтобы это было не так. Глаза Низкого Города таращились из будок и канав, взгляды безразлично скользили по фигурке Фей Гласе, хрупкой, как ее имя, по ее волосам, которые кто-то так безобразно обкорнал… Чуть дольше задерживались на старике, который ехал с ней бок о бок — возможно, пытаясь разгадать значение странных фигур на его одежде… На миг приходили в смущение при виде спокойствия на его желтом лице и непроницаемой улыбки… И наконец жадно впивались в Рожденного заново, словно глаза доносчиков… или зрителей на публичной казни. Фальтор, легендарный Фальтор!

Он был загадкой для Низкого Города, пищей и вином для сплетен. При его появлении на улицах у подножья Минне-Сабы движение прекращалось по крайней мере на час. Крысиная возня в сточных канавах стихала, когда он проезжал мимо, окутанный тем невидимым покровом, что не позволяет затеряться в толпе послу чужой страны. Его положение в городе было странным… но еще более странной была его броня с непонятно зачем удлиненными коленными и локтевыми сочленениями, испускающая дрожащее кроваво-красное сияние. Кем он был? Он служил Городу — или это Город служил ему? Он походил на некую живую трещину, откуда время от времени слабо сочатся ядовитые воспоминания о Послеполуденной эпохе, ее немыслимых планах, навсегда ставших тайной, о науках, для развития которых не было оснований, о ее холодной жестокости и ослепительной грозной славе. Восемьдесят лет назад армии Рожденных заново торжественно вступили в Город. Они гнали перед собой волков Севера, пока те, наконец, не оказались между его молотом и наковальней, в роли которой выступил Гробец, Гигантский Карлик. Впереди этих армий шествовал Эльстат Фальтор — и с тех пор так и шел по Вирикониуму, как посланец небес, и само биение его сердца казалось ответом на некую забытую фразу, брошенную неизвестно когда. Чужестранный принц в знакомом городе, он был зловонным прошлым и двойственным будущим, и всегда — как всегда — внушал больше опасений, чем надежды.

Но он проходил мимо, и все успокаивались. Это походило на приступ смущения. Кое-кто улыбался ему, но таких было немного. Кто-то сплевывал. Иные задумчиво крутили металлические медальоны на шее и, возможно, думали: «Скорее бы ночь».

Поначалу Хорнрак отнесся к подобному приему со стороны любимого советника Королевы с неким насмешливо-презрительным удивлением, но когда их цель стала ясна, ему стало не до смеха. Фальтор вел свою маленькую свиту сначала к Минне-Сабе, по переулкам и проездам — на Приречном рынке, у самодельных лотков, в этот час царила такая толчея, что всаднику было просто нечего делать, — но явно на север. Потом снова на Камин Ауриале. Наконец, изрядно попетляв по узеньким улочкам — так выбирает дорогу человек, который помнит город совсем другим, — Фальтор вывел их к Протонному Кругу, дороге, у которой есть только один конец: исполинская филигранная раковина из металла, Чертог Метвена. Чувствуя себя карликами на широкой спирали, взмывающей над множеством более узких и коротких улиц на сотне хрупких каменных колонн, под небом, похожим на багряный свинец, четыре всадника медленно и осторожно ехали к дворцу — четыре фигурки, вписанные в чудовищно прекрасное геометрическое построение. А над ними, распластавшись пологой белой дугой на фоне облаков, кружил одинокий рыболов-скопа — хриплоголосый, заблудившийся на краю гор.

Сгорбившись в седле, чтобы защититься от ветра и дождя, Хорнрак одновременно чувствовал, что приближается к своему предназначению и совершает непоправимую ошибку. Он с горечью кивнул сам себе, посмотрел на орла, напоминая себе о свободе, которую у него так безжалостно отобрали… И как бы невзначай развернулся влево, где бок о бок с ним ехал старик. Миг — и рука наемника обвила дряхлую шею. Нож, который Хорнрак прихватил с собой, легко выскользнул из укрытия под отсыревшим шерстяным плащом. Его лошадь остановилась и начала топтаться на месте, но лошадь старика, шагая, как заведенная, пошла по кругу. В итоге Хорнрак вытащил старика из седла, и тот повис в его объятьях. Пегое лезвие ножа, мерцая в пепельном свете, прокололо желтую кожу, и нехороший смех умер на губах наемника, как отравленная собака.

— Я больше шага не ступлю по этой проклятой дороге! — крикнул Хорнрак. — Ни шагу, пока ты не скажешь мне, зачем это все нужно, Эльстат Фальтор! Что у меня было, кроме надежд, которые вы обманули?

Орел снова закричал — кажется, он начал снижаться. Его крик наполнил Хорнрака чем-то похожим на восторг. Раны переставали ныть. Он чувствовал прилив сил — ровно на то время, которое необходимо, чтобы убить.

— Я восемьдесят лет не ступал на эту дорогу. Я знаю тебя, Фальтор. Так чего ради мне с вами идти? Назови причину!

Но прежде чем наемник договорил, по коже пробежал озноб. Хотя его слова предназначались для Рожденного заново, он смотрел в равнодушное пергаментное лицо своего заложника. С момента своего таинственного появления в комнатах Хорнрака — и за все время, пока они ехали по Городу — старик не произнес ни слова. И вот теперь он разомкнул губы… и испустил вопль — пронзительный, бессловесный, то ли чаячий, то ли кошачий. Крик яростно рванулся в небо и древней птицей умчался прочь.

Потом старик снова затих. Сухие губы посинели, слезящиеся глаза рассеянно уставились в пустой воздух. Странные фигуры, которыми была расшита его одежда и которые миг назад словно ползали по ткани, понемногу замирали — так замирает потревоженная водная гладь. Дрожа, Хорнрак изо всех сил вцепился в старика, точно жертва в своего убийцу. Почему-то снова заныли раны. Его мутило. Он чувствовал себя больным… и очень старым.


Эльстат Фальтор, пойманный между двумя липкими ледяными кошмарами: тем, что только что закончился, и тем, что только начинался…

Это продолжалось вот уже два дня: сцена из прошлой жизни словно зацепилась за внешний край восприятия. Казалось, его повсюду сопровождают двое… да, кажется, их было двое: Фальтор не мог их толком разглядеть. Спутники были высокими и белесыми, словно свечи, слепленные по эскизу сумасшедшего. Стоило повернуть голову — и они немедленно исчезали. Иногда, совершенно неожиданно для себя, Фальтор погружался в эту сцену с головой и понимал, что бродит в каком-то затонувшем саду, полном цветов, названий которых не может вспомнить. Здесь витал запах конского волоса и монетного двора; запах усиливался, когда за стенами сада начинал гулять ветер. Время от времени тишину нарушали голоса спутников, увлеченных не слишком серьезным спором — то ли философским, то ли религиозным. Фальтор явно не испытывал к ним ничего похожего на любовное влечение, а в остальном… Чтобы описать его чувства, не хватило бы самых сложных, самых эмоциональных выражений.

Постоянные попытки получше разглядеть спорщиков привели к привычке держать голову чуть набок, а выражение лица из отстраненного стало отсутствующим.

Это был важный знак — возможно, признак обострения неуверенности в себе. А старик в вышитой одежде по-прежнему осторожно скрывал как свое происхождение, так и свои целя, хотя милосердие было ему явно не чуждо. Он шагнул со страниц недавней истории Вирикониума и обладал всей силой ожившего мифа.

…Появление среди ночи… Пот, высыхающий на коже… и далекий вопль рыболова-скопы, из-за которого жалобные переклички осенних стай становились чем-то чуждым и диким…

Это случилось на горной тропке, под тем самым выступом над Падубной Топью, меньше недели назад. Эльстат Фальтор сдался и признал, что скрытно управляет империей. Он действительно не вполне понимал, как это получилось.

Но если разобраться… Ушел тегиус-Кромис, исчез Гробец, Железный Карлик — к кому еще обратиться за советом королеве?..

Причина была одна: он слишком долго боролся с наплывами воспоминаний о Полдне. Но теперь эта битва проиграна, и он устал до смерти. И еще: обаяние старика было безгранично, а его хрупкая дряхлая фигура словно поднималась над обозримым будущим, то ли предупреждая, то ли угрожая.

Так он начал действовать — рано утром, еще до того, как в его дом пришла женщина по имени Фей Гласе, нелепая стеклянная статуэтка, растерянная и одинокая. Он начал действовать в оцепенении, поглощенный странным чувством: он не мог выбрать между той лихорадкой, что выжигала его череп изнутри, и той, что опаляла его внешний мир. Когда он закрыл глаза, странные восковые фигуры бродили по саду; когда он открыл их снова, то обнаружил, что девочка, подобно некоей сумасшедшей богине, водит его по улицам города в поисках какого-то наемника, убивающего людей за гроши. По дороге они подобрали старика, но тот лишь с едкой насмешкой наблюдал за ним и не предлагал никакой помощи…

«Здесь все похоже на рассыпанную головоломку…»

Доходный дом на рю Сепиль наполнил его отвращением к людям, среди которых ему приходится жить. Ее лестницы утомляли, как нудная аргументация, и одновременно щекотали какую-то часть мозга — подобно тому, как сокольничий вабит ловчую птицу… пока в голове не родилась совершенно нелепая мысль:

«Если у мертвых есть город, он должен выглядеть именно так. И пахнуть крысами и сухой геранью».

«Но взгляните, как падают листья…»

Наемник стонал на своей смятой кровати и что-то бессвязно бормотал, пока мальчик терпеливо возился с его ранами. Фальтор с отвращением следил за этим процессом, отмечая, как лицо паренька, тонкое, женоподобное, освещенное неверным светом свечи, исполняется странного безразличного сострадания… а может быть, это было понимание? Позже, глядя, как одевается этот человек, он отметил нетерпение, сквозящее в его движениях. И проглядел спрятанный нож…

И вот теперь Хорнрак стиснул свою жертву, как капкан крысу.

Послышался свист судорожного вдоха. Перестук копыт. Нож — пятнистый стальной язык — тускло блеснул в сером свете. Старик еще раз вздохнул и затих. В течение бесконечных мгновений они сжимали друг друга в объятьях, как любовники. Где-то над ними, в утренней мгле, вопила огромная птица. Сумасшедшая начала объезжать их по кругу, всхлипывая и размахивая руками. Хорнрак хохотал, словно сам сошел с ума.

— Дальше я не поеду, Фальтор! Я уже ходил по этой дороге. Это дорога в никуда!..

Внезапно он взглянул в лицо своего заложника… и будто увидел там собственную смерть.

— Что?!

Страх стянул его тонкое огрубевшее лицо. Старик открыл рот, рыгнул и снова издал свой дикий вопль. Потом, кажется, улыбнулся.

— Ой! Ой! Ой! — кричала Фей Гласе, глядя вверх.

Эльстат Фальтор — его разум напоминал сейчас пустой берег, по которому рассеяны кости понимания, — скорее почувствовал, чем увидел, как что-то отделяется от облаков, несущихся над ними.

Сначала оно опускалось медленно, вяло заваливаясь то на одно, то на другое крыло и издавая высокий стенающий крик, — так орлы-рыболовы Южных Топей почти лениво падают с высоты тысячи ярдов в ледяную соленую воду родной шхеры. Но ни у одного крылья не достигали полных пяти футов в размахе, и ни у одного не было такого странного серого оперения. Птица падала все быстрее и быстрее. Фальтор почти решил, что она вознамерилась свести счеты с жизнью на мостовой Протонного Круга, когда ему в лицо словно ударил ветер: за миг до удара орел взмахнул крыльями, превратив падение в полет, и врезался в грудь наемнику — с таким звуком топор входит в дубовую дверь. Гневно и испуганно вскрикнув, Хорнрак качнулся и навзничь упал с лошади, выпустив старика. Наемник лежал на мокрой мостовой, потрясенный и оглушенный, весь в крови и перьях.

Чувствуя облегчение — если не удивление — от такого поворота событий, Фальтор достал свой энергоклинок и заставил лошадь подойти ближе. Однако оказалось, что с достаточной точностью нанести удар наемнику или птице не удастся. Тогда Рожденный заново подхватил старика и оттащил его на безопасное расстояние. Теперь по крайней мере никто не скажет, что Эльстат Фальтор просто стоял в стороне.

Внезапность обеспечила орлу преимущество: его когти впились в лицо Хорнрака, и теперь наемник с воем катался по мостовой, наугад нанося удары ножом и пытаясь защитить свободной рукой глаза и горло. Трудно было понять, кто больше похож на дикую тварь. Птица вопила и клекотала, человек стонал и вскрикивал, дождь поливал обоих. Потрясенный, Эльстат Фальтор смотрел на них.

Наконец человек ухитрился подняться на колени, схватил птицу за шею и оторвал от себя. Кровь текла у него по лицу и плечам. Раз за разом он вонзал нож в ее тело, но это было все равно, что кромсать кирпичную стену. Огромные крылья хлестали его. Его лицо отделяло от мощного клюва несколько дюймов; противники кричали, словно наконец признали друг друга после встречи в какой-то иной, далекой стране и продолжают ссору, начатую там давным-давно…

Внезапно наемник бросил нож, стиснул орла обеими руками и свернул ему шею. Две окровавленные головы — птичья и человеческая — запрокинулись одновременно, и оба разом закричали. Но человек не ослаблял хватки.

Вскоре птица стихла и замерла.

Фальтор подъехал, спешился и стал смотреть, как Хорн-Рак, шатаясь, поднимается на ноги. Плащ наемника был разорван, плечи перемазаны кровью. Он оглянулся; глаза у него были пусты, как у идиота.

— Это ваше, как я понимаю, — он протянул Фальтору мертвую птицу. Голос у него был глухим и сиплым. Казалось, он едва замечает мерцание энергоклинка, который поплевывал искрами у его горла. — Еще одна проклятая штука, которую вы где-то откопали.

Рожденный заново молча разглядывал орла. Это было прекрасное подобие птицы, выполненное целиком из металла, фантастическое существо с бронированными крыльями. Каждое перо было отштамповано из тончайшего иридия, а мощный хищный клюв и когти выкованы из стали и покрыты тончайшей причудливой гравировкой. При этом оно выглядело как обычная птица, которую только что покинула жизнь: лапы безвольно повисли, клюв приоткрылся. Птица казалась почти (беззащитной и очень удивленной, словно в момент смерти на нее снизошло откровение, и она постигла некую истину — истину, против которой бессильны когти и клюв. Огромные крылья развернулись парой надломленных дуг. Фальтор тупо покачал головой и отвернулся.

Старик, похоже, чувствовал себя после пережитого не слишком хорошо, хотя напряжение словно подчеркнуло то не вполне человеческое, что было в его облике. Например, то, как желтая, почти шафрановая кожа обтягивала его скулы — туго, точно намасленный шелк на абажуре.

— Тебе придется объяснить, зачем он нам нужен, Эльстат Фальтор, — хрипло прошептал он, помассировал свою тощую шею и захихикал. — Полагаю, он не сдвинется с места, если сам того не захочет. И будет лучше для всех, если он больше не будет ломать мои вещи.

Фальтор не мог скрыть удивления.

— Так это вы сделали птицу?

— Да. Когда-то давно. Возможно, несколько таких птиц уцелело… — старик пристально посмотрел в серое небо, — но после войны они совсем оробели. На них трудно положиться, и они больше не разговаривают.

Он кивнул, словно что-то напоминая себе.

— Скажите ему, зачем он нам понадобился.

Однако Фальтору ничего не приходило в голову. Он переводил взгляд со старика на искалеченную птицу и обратно; потом посмотрел на Хорнрака… который был весьма далек от того, чтобы демонстрировать желание сопротивляться и дрожал, как на вулкане.

— Девушка… — начал он. — Ее послали сюда с сообщением, которое, как мы полагаем, жизненно важно для Города, для Империи… для всех нас в эти странные времена. Но взгляните на нее! Остальные ее соратники, должно быть, затерялись где-то между Городом и Великой Бурой пустошью. Они слишком далеко ушли по дороге, ведущей в Прошлое, и им нелегко сосредоточиться на том, что на девять десятых представляется сном…

Как раз в этот момент восковые фигуры шествовали сквозь мозг Фальтора, неся что-то завернутое в фантастически разукрашенное полотно. Они наклонялись под углом примерно тридцать градусов к вертикали… Они пели. На девять десятых — сон!.. Один взмах ее плаща — и он нашел для нее место в своем мире. Это удалось… но удастся ли ему самому это место покинуть?

— …Вы должны знать, на что это похоже.

Наемник выглядел озадаченным. Он прижимал край плаща то к губам, то к щеке. Левое ухо кровоточило — птица содрала целый лоскут кожи. Хорнрак подавил новый приступ дрожи и украдкой посмотрел в небо, высматривая второго охотника — напуганный, как человек, который заподозрил у себя смертельную болезнь.

— Она ничего мне не сказала. Несла какой-то бред… — он коснулся подбородка, где кожа была пропорота до самой кости, и снова вздрогнул. — Вот, полюбуйтесь на меня! Я ей уже посочувствовал — дважды. В третий раз результат будет тот же. Правда, ублюдок Патине тоже приложил к этому свои грязные лапки… «Едва валы… травы»… Тьфу!

Фальтор с трудом следил за ходом его мысли. И подумал про себя, что этот человек, наверно, спятил.

— Она не хотела вам навредить, — терпеливо объяснил он. — А вот что в самом деле важно — это то, что она принесла с собой. У нее с собой что-нибудь было? Думаю, да! Вы единственный, кто видел это. Мы должны знать. Вы обязаны отдать нам это, хотя бы потому, что она потеряла это из-за вас!

Кажется, эти слова привели наемника в ярость.

— Так спроси ее сам, Рожденный заново! — выкрикнул он и сплюнул кровавый сгусток на дорогу, под ноги Фальтору. — Меня просто использовали. Из-за нее я вчера вечером убил пятерых из Знака Саранчи — за просто так. За каждого мне в открытую заплатили бы по двадцать фунтов сталью. Я прикончил самого Мартина Фирро! На меня будто затмение нашло… Извольте платить! — он протянул Фальтору ладонь, словно за подаянием. — Будь оно все неладно! Я устал работать на Высокий Город и получать в награду только косые взгляды этих чистоплюев!

Он брезгливо отвернулся и наклонился, чтобы подобрать нож, но замер, когда клинок Фальтора плюнул искрой ему в спину. Потом оглянулся через плечо, и его исполосованное лицо расплылось в ухмылке.

— Вы испугались стального ножа — здесь, в Высоком Городе? Да этой штукой вы можете разрезать меня, как луковицу, будь у меня хоть пятьдесят ножей! — он быстро нагнулся и подобрал нож. — Ну вот, кончик сломался…

Нож исчез под плащом прежде, чем Фальтор успел сказать хоть слово. Теперь становилось ясно, до какой степени наемник нуждался в этой вещи. И до какой степени был осторожен.

— Она ничего не может нам сказать, Хорнрак, — устало отозвался Фальтор. — А вы можете. Именно поэтому она привела нас к вам. Для нее это единственный способ общения. Давайте, по крайней мере, съездим во дворец и там все обсудим. Согласен: возможно, я поступил с вами нечестно.

Хорнрак не слушал его. Он встряхнул металлическую птицу. Поднес ее к уху.

— Все еще жужжит. Когда я ее душил, она тоже жужжала. Его руки дрогнули, и он смолк.

— Чует мое сердце, что в итоге я сдохну.

Он сделал несколько шагов и стал смотреть на дворец, до которого оставалось около мили — далекий, туманный, полускрытый пеленой проливного дождя. Было слышно, как наемник пробормотал:

— Чертог Метвена!

Казалось, он к чему-то прислушивался.

— Когда-то я был одним из вас. Я был одним из тех, кто правит. Я предпочел стать одним из тех, кем правят… Плевать. Я поеду, потому что перевес на вашей стороне, — он кивком указал на дворец, — и потому, что у вас есть баан. Но я ничего вам не скажу.

Он холодно улыбнулся Фальтору и утер рукавом перемазанное кровью лицо.

— Тебе придется следить за мной, Рожденный заново, — пригрозил он. — Тебе придется следить за мной в оба.

«Лучше отдать богу душу, чем играть в эти игры», — подумал Эльстат Фальтор.


Хорнрак…

Лошадь убежала, и он даже не пытался ловить ее. На своих двоих ему было за ней не угнаться.

— Тогда идите пешком, — бросил ему Рожденный заново.

Хорнрак скривил свои истерзанные губы и сплюнул.

Если он закрывал глаза, ему казалось, что птица снова бросается на него, отдирая упругие полосы плоти от его груди, пока не показываются ребра.

— Так-так… — он пожал плечами.

Лорд Гален Хорнрак, отпрыск почтенного Дома — если от этого Дома еще что-то осталось, — некогда офицер, пилот Королевской эскадры, ныне наемный убийца, не знающий другого ремесла, заработавший хорошую репутацию в Низком Городе, впервые за восемьдесят лет шел во дворец Вирикониума. Шел пешком. Повязка натерла раны, и их подергивало. Воспоминания о нынешней ночи все еще терзали его. Но на поясе висела металлическая птица, которую он убил — или сломал — голыми руками, и он чувствовал: это знак. Он еще в состоянии бросить вызов… Правда, приходится признать: своей судьбе он больше не хозяин. Время от времени внутри, под металлическими перьями, еле слышно начинали крутиться маленькие колесики — крутились, теряя обороты, пока ветер не уносил этот звук по Протонному Кругу, точно мякину.

Прежде чем вступить в Чертог Метвена, Хорнрак поднял глаза и посмотрел в небо. То, что поначалу хотя бы отдаленно напоминало рассвет, теперь превратилось в унылую хмарь и не обещало ничего. Даже мертвенные краски, похожие на окись свинца, которыми восход окрасил слои облаков, поблекли. Небо нависло над землей, серое и твердое, как огромная свинцовая чаша, лишь тонкий серебряный полумесяц медленно сползал по ее северной стенке. По мере того как Хорнрак наблюдал за ним, он исчез.

4

В коридорах

Гробец-карлик въехал в Город через юго-восточные ворота — Врата Соляной подати — перед самым рассветом, спустя приблизительно две недели после странной встречи на окраине Ранноча. В воздухе висела морось. Карлик направил своих пони под массивную арку, сложенную из крупных камней, сквозь которые сочилась вода — скорее это можно было назвать туннелем. В караулке, похожей на клеть, дремали стражники. Старики, разбуженные скрежетом колес по булыжнику, присели на корточки и из-под своих фетровых шляп, с широких полей которых капала вода, без особого любопытства смотрели вслед кибитке. Здесь, в нише на стене арки, когда-то висел печально известный Соляной Оракул, которого искали и боялись найти все, кто входил в Город или покидал его: голова ребенка на крюке, к которой приделали «тело» из тисовых прутов, пропитанных особыми восками и маслами. Оракула надлежало подсветить лампой снизу — а в определенных случаях сунуть ему под язык деревянную лопаточку, написав на ней свое имя — и он начинал вещать низким и в тоже время пронзительным голоском, предсказывая твою судьбу. Может быть, это был голос советчика, а может, и самого Города. Тот, кто когда-либо слышал этот голос, уже не мог забыть его; многие предпочитали проходить через Врата Нигг, чтобы не наткнуться на Оракула.

Гробец ничего не слышал, хотя то и дело поднимал голову, ловя эхо. Однако дыхание прошлого некоторое время преследовало его за воротами. Холодное, гнетущее, оно рождалось на дальних окраинах и разливалось по переулкам и обшарпанным улицам, пользующихся сомнительной славой, где листья герани становятся охристыми, а заплесневелые кирпичи испускают слабый запах, словно их когда-то пометили коты. Вирикониум, выгребная яма времени, сотворенный алхимиками ребенок, приносящий в жертву младенцев и утешающий призраков… Кто не затрепещет перед мокрым театральным занавесом твоего рассвета — и не простит тебе все прегрешения?

В небе над Вратами Призраков растекалось красное пятно. Напротив парили невесомые башни, словно плавающие в стакане с водой, дно которого покрывал блеск нищеты — блеск рыбьей чешуи, оливкового масла, битого стекла и мелких лужиц на пустых площадях, дрожащих от порывов западного ветра. Пастельный Город… Еще минуту назад он крепко спал, а в следующую уже все осознает. Он просыпается, как шлюха, чтобы торговать и предавать, страдать и наслаждаться — ради редких металлов и отбросов, бархата и холстины, похоти и святости, глета, солей лития и лекарей-коновалов. Красное пятно расплывается, пока не заполняет все небо. Скрипят источенные жучками половицы. Липкие глаза пристально глядят из домов, уже полуслепые от скуки и отвращения, чтобы наблюдать, как рассвет замертво падает среди мокрых каштановых листьев на рю Мондампьер!

Гробец-карлик узнал пригород, где сто лет назад одна грязная потаскушка опустошала карманы впечатлительного сына жестянщика из Мингулэя, и его охватило сентиментальное чувство. Он восхищенно вздыхал, почти любезно говорил со своими пони и усмехался, как шут.

У подножия Минне-Сабы у него на пути раскинулся Приречный рынок, похожий на лагерь армии, осаждающей крепость. Бледнеющие искры, вспыхивающие в уютных теплых пятнах жаровень, где тлел древесный уголь… Это был лагерь добродушных анархистов, шумный и вонючий, обитель колких насмешек и притворного ехидства. Чаще всего здесь попадались рыбные лотки, но среди них слонялись татуировщики, готовые обслужить вас прямо на улице, циркачи, проститутки и священники… А рядом стояли балаганчики старух с ловкими пальцами — старух, что с равным удовольствием сыграют с вами в карты на что угодно или на тех же картах нагадают вам богатство, перемежая посулы мудрыми советами. Канавы завалены рыбьими головами, кишат пугливыми котами, тут же валяются без чувств воришки. Торговки рыбой толкают локтями мальчишек, что продают с висящих на шее лотков анемоны — или грязные марципаны, или засахаренную саранчу, похожую на причудливые украшения из забытых городов пыльного Востока. А над всем этим витает острый запах моря, чад горячего кулинарного жира и гнусавые, бессвязные звуки музыки, похожие на гусиный гогот.

Вот куда, подобно духу хаоса, въехала кибитка — раздвигая шаткие лотки, отдавливая ноги неосторожным прохожим, не обращая внимания на брань, — вперед и вперед. От каждой жаровни ей вслед несся насмешливый свист бездельников и вопли торговок рыбой, требующих, чтобы карлик подъехал к их лоткам — тогда они так его отделают, что мало не покажется. Мальчики, торгующие анемонами, цеплялись за огромные канареечные колеса кибитки, корчили рожи, теряли равновесие и падали на мостовую. Все это время кибитка медленно, но упорно ползла вверх по холму, к Минне-Сабе, словно лодка по реке, изобилующей водоворотами, пока не достигла верхней границы рынка. Здесь, точно на стыке Высокого и Низкого Города, Гробец-карлик случайно наткнулся на салон Толстой Мэм Эттейлы.

Мимо салона постоянно ходили люди, но любопытства он ни у кого не вызывал. По мере того как разгорался день, тусклые факелы на углах палатки становились все бледнее, Сальные атласные занавески были распахнуты, позволяя узреть саму Мэм Эттейлу: она восседала на своем трехногом табурете и кашляла, как лошадь в сырой день. На ее могучих коленях сидел пьяный человечек с треугольным лицом развратника и жестким хохолком темно-красных, почти малиновых волос, торчащим на макушке. Его бутылочно-зеленую безрукавку покрывали брызги давно высохшей грязи и более свежие пятна чего-то липкого. Судя по всему, прошлой ночью этот пьянчужка ввязался в какую-то ссору или даже кого-то убил, а теперь каялся. Слезы градом катились у него по щекам, тело то и дело сводила мучительная судорога. Время от времени у него изо рта отрыжкой вылетали бессвязные стихотворные строчки.

Да, я отверг благословенный лик…

Сестра молчанья в бело-голубом

Пищала, как придушенная кошка…

И что еще мне оставалось? Он

Мне не был ни приятелем, ни другом!

Перед ними на колченогом столике, обитом сукном, были разложены карты: Четыре Урны, над ними — перевернутый фокусник, а поверх них — Богомол… и несколько других. Каждая из этих странных сценок, нарисованных на грязном картоне, напоминала отражение в маленьком зеркале. Покосившиеся колонны под исчезнувшими созвездиями, угасшие солнца и голые молельщики… Все эти малопонятные фигурки, пребывающие в малопонятных отношениях — символы древние, как сам Вирикониум, а то и древнее его. Возможно, они достались ему в наследство от Послеполуденной эпохи и были атрибутом какой-то салонной игры.

— Вот твоя карта, — шептала гадалка. — Это Hegyr! И вот: Три башни и Собака — будущее, которое еще скрыто, но столь же позорно… Другое значение — жадность, которая принесет разочарование. Смотри! Вот — пустынный берег, отлив и рак-отшельник. Выше летят три лебедя: APPUI, Опора. Ты должен выбирать, но не можешь сочетать: на одном конце роскошь, на другом болезни… и нечто, омрачающее радость.

Однако человек с красными волосами смотрел куда угодно, только не на карты. Если же его взгляд случайно падал на них, можно было подумать, что он мельком заметил в толпе знакомое лицо.

Но карлик видел лишь немногое, да и от того остались лишь обрывки впечатлений. Белое лицо, худое, как череп с глазами… Карты, похожие на осколки цветного стекла… И голос, словно из водосточной канавы: «Саранча ростом с человека! Голова два фута в поперечнике!»

Тут Толстая Мэм Эттейла встряхнулась, словно всплывая из глубин сна. Она посмотрела сверху вниз на маленького пьянчужку, сидящего у нее на коленях, и опустила ему на плечо свою жирную длань.

— Извини, сладкий, ничем не могу тебе помочь.

Гадалка вздохнула и бережно подняла его, заставив встать на ноги. На нее тут же напал кашель; в это время человечек качался перед ней, тщетно пытаясь отвесить поклон… и вдруг завопил:

— Кровь и моча! Я это видел собственными глазами! Он выбежал наружу и исчез.

— Погодите! — закричал Гробец. Последнее время его интересовало любое упоминание о насекомых.

— Стойте!..

На этот раз он обращался скорее к самому себе, чем к стремительно удаляющейся фигуре.

Он старался напрасно. Человек, которого он преследовал, был куда более юрким, чем кибитка. Карлик привстал на козлах, чтобы получить лучший обзор… но увидел лишь пунцовый хохолок, похожий на гребень. Издалека донесся отчаянный вопль:

— У нее голова вдвое больше человеческой!

А потом гребень качнулся, завертелся и исчез в людском водовороте. Рынок выплюнул карлика с его кибиткой, как море, и он остался один посреди холодного, чопорного Высокого Города. Ветер покрывал лужи ознобышами, и Протонный Круг изгибался перед ним в воздухе, как гигантский вопросительный знак.


У ворот дворца карлика не узнали. Офицер заставил его ждать: стража проверяла сложную последовательность паролей, которые сообщил маленькому металлоискателю один человек. Разговор состоялся двадцать лет назад, а лет десять назад собеседник карлика отошел в мир иной. Пони беспокоились и украдкой покусывали друг друга. Слуги входили и выходили, но на карлика никто из них даже не взглянул.

— Это не займет много времени… — рассеянно проговорил офицер. — Слушайте, вы не могли бы отъехать в сторону? Места мало.

Нежданное безразличие Города больно задело карлика, но он делал вид, что принимает это стоически и даже забавляется.

— Хорошо, — ответил он. — Будет сделано.

И, спрыгнув с козел, коротышка вывернулся из гостеприимных объятий привратника и бросился к дворцу. Старая рана вынуждала его двигаться враскорячку, неуклюже раскачиваясь на ходу, так что сзади он напоминал сбежавшую обезьяну.

Минута гробовой тишины… а потом поднялся страшный крик.

Некоторое время спустя Гробец остановился в каком-то коридоре, чтобы отдышаться. Свет словно цедили через марлю. Карлик очень скоро затерялся в лабиринте переходов, которые пронизывали внешнюю часть здания, делая его похожим на кусок пемзы — во всяком случае, достаточно скоро, чтобы оторваться от стражников, попытавшихся поймать его у входной двери.

Коротышка усмехнулся. Он все еще слышал их голоса, которые слабо доносились из пустых кулуаров и заброшенных кладовок в совершенно другой части здания. Но теперь становилось ясно, что ему не добраться до королевы, если обходить обжитые проходы, хотя там его могут увидеть. Вернуться? Нет, это как-то неприлично. В груди заныло. Гробец привалился к стенке алькова и уставился на какую-то древнюю машину. Половина его сознания пыталась вспомнить, кто ее откопал и принес сюда — он сам или кто-то другой. И когда карлик наконец решил, что узнал ее, то обнаружил, что забыл, в какой пустыне ее нашел — давным-давно, когда был молод. По этой причине некоторые части дворца он смело мог назвать «своими», но сейчас это только раздражало…

Он был сам не рад тому, что натворил. Зачем? Все эти нелепые игры с дворцовой стражей он затеял только потому, что был задет за живое и не желал ждать. Теперь он чувствовал себя подобно человеку, который, провалившись в яму на обычной улице, обнаруживает некий мирок — ловко, но не слишком успешно замаскированный. В своем новом подземном существовании он отказывается от привычных вещей и друзей. Он страстно жаждет спасения, но быстро находит, что больше не может влиять на ход событий; причина и следствие расходятся, как старые любовники, утомленные друг другом. Но Дело было не в том, что ему изменила сдержанность. Его удивляла еще и сдержанность дворца.

Былая спокойная красота, немного чопорная красота строгой упорядоченности, теперь дышала ледяным холодом. Казалось, чудовищные страсти обретают форму, заполняя все его пустоты. Что-то вторглось в коридоры, где с шелестом плавали сотканные из света невесомые скульптуры, в чьем смехе, древнем и непостижимом, не было ничего человеческого. Что-то сплетней бродило в холодных, отливающих перламутром закоулках, похожих на внутренности морской раковины, куда попадаешь неожиданно и непонятно как. Ковыляя в своей пыльной кожаной сбруе, карлик внезапно ощутил страшную усталость… и поддался ей, сам того не замечая. Огромная, как небо, она до сих пор напоминала о себе лишь неуловимыми полунамеками. Видения, явившиеся ему среди скал… Красно-волосый пьянчужка на рынке… Шаги в пустом коридоре… Звуки преследования на мгновение преобразились в странный сухой шелест, геометрия коридора обернулась рядом сухих, стерильных формул-скелетов, обступивших старого карлика. Он вдруг представил себя последним из оставшихся в живых на некоем судне, медленно вращающемся в бесконечной пустоте. В снастях запутались замороженные тела матросов, и их царственные лица смотрят в кормовые иллюминаторы…

«Я карлик, а не философ».

Гробец коснулся холодной стены, у которой стоял, и перевел дух. С тех пор как он вошел в альков, старая машина издавала мягкий, настойчивый, тихий шум, словно нуждалась в его помощи, чтобы достичь некоторого удовлетворения… интересно знать, каким образом. Теперь эти попытки совершенно неожиданно прекратились.

— Оугабо-ор-рундра! — прошептала машина. — Мо-орунга!

Она захихикала и выпустила странный луч света — даже не луч, а желтую световую пленку, похожую на крыло. Гробец-карлик высунул голову в проход и огляделся. В коридоре появилась фигура. Желтое обманчивое сияние искажало ее, и она казалась похожей на богомола со сложенными лапками. Карлик ждал. И вот богомол превратился в охранника — еще совсем мальчика, застенчивый, в кольчуге, покрытой черным лаком, и плаще цвета оловянной посуды. Новые сапоги звонко щелкали по истертым каменным плитам. На тонкой цепочке, охватывающей его шею, покачивался странной формы серебряный медальон…

Карлик попятился, ухмыльнулся и втянул голову. Со стороны могло показаться, что голова сидит на палке; кто-то убрал ее и она исчезла в стене коридора, залитого мягким шафрановым светом, куда шагнул ничего не подозревающий парнишка. По звуку шагов карлик понял, что мальчик проходит мимо, выждал, наверно, пятьдесят ударов сердца, а потом выскочил.

Машина разочарованно закудахтала у него за спиной.

Паренек шел из коридора в коридор, вверх и вниз по узким лестничным маршам, через покинутые залы — все время к центру дворца. Мерцающие столбики света что-то спрашивали у него, но он не обращал на них внимания. Не обращал он внимания и на вежливые просьбы старых машин. А за ним шел Гробец-карлик, усмехаясь, как смерть, руки — две связки костей… шел, чутко ловя звуки голосов, бочком огибая скругленные углы, сбавляя шаг на перекрестках и надеясь, что мальчик поможет ему понять, где стоит стража. Коридоры были холодны, как недобрые предчувствие, и в них обитала древняя скорбь. Здесь лестница уходила в темноту верхних ярусов «раковины»; там в переходах трепетал слабый отзвук шагов, возможно, сделанных в другие годы. К карлику возвращалась самоуверенность. Вскоре он начал играть с парнишкой: подбирался совсем близко, пока расстояние между ними не сокращалось до нескольких дюймов, делал непристойные жесты, корчил рожи, один раз даже коснулся полы его плаща — а потом снова отступал. Успех только подогревал его азарт. Он прятался в ниши и снова выскакивал, его голова, похожая на голову горгульи, снова и снова высовывалась из-за угла. Он передразнивал угловатую, чопорную походку мальчика, он старательно тянул носок и задирал подбородок. Карлик совсем забыл, что увязался за юным стражником только для того, чтобы незамеченным достичь покоев королевы, и вместо этого увлеченно издевался над ним.

Он спрятался за статуей. Тихонько захихикал. Мальчик оглянулся: никого. Он позволял себе шаркать ногами — получалось хуже, чем железом по стеклу. Он подражал голосам всевозможных тварей — правда, не слишком громко.

Он был везде и нигде — жестокая шарада. Паренек догадался. Он прибавил шагу, остановился, прислушался, оглянулся через плечо, рука лихорадочно стиснула рукоять новенького меча. Он не издал ни звука, боясь себя выдать, только глаза округлились, и белки блестели как яйцо, только что сваренное и облупленное.

Потом парнишка коснулся серебряного медальона в виде насекомого у себя на шее… и со всех ног припустил по коридору.

Гробец ограничился тем, что позволил ему снова услышать свой смешок. Их тени, слившись, бежали глубоко внизу, когда они пересекли высокий изящный мост, и разделились на перекрестке, где уже двести лет никто не проходил, только чтобы соединиться снова и в миг соединения исчезнуть в беззвучной вспышке пурпурного сияния, которое испускал какой-то допотопный экспонат.

Карлик расслабился. И вот, вышагивая, точно лилипут, каких любят держать при себе в качестве ручных зверьков южные принцы — не хватало только дублета, имитирующего петушиное оперение, и желтых чулок, — он внезапно оказался лицом к лицу со своей жертвой. Юному стражнику было довольно просто обнаружить у себя за спиной старого безумного карлика с ножом в скрюченной руке и странной ребячливой гримасой, искажающей и без того жуткую физиономию, чтобы испытать настоящее потрясение.

— Я… — Гробец посмотрел на свою руку. Он задавался вопросом, как долго он нес нож, не осознавая этого.

Мальчика трясло. Его глаза наполнились слезами. Потом он предпринял мучительную попытку вытащить меч.

— Не надо! — проговорил карлик. — Я не собираюсь…

Возможно, он объяснил бы, чего именно не собирается делать, если бы не услышал приближающийся топот ног, который доносился из коридора.

— Извини, — сказал он юному стражнику и пнул его пониже левой коленной чашечки.

Мальчик осел на пол и замер, глядя на своего мучителя снизу вверх, как раненый зверек. Гробец вытащил его новенький клинок из ножен и взвесил на руке, оценивая баланс. За неимением топора…

— Хлам, — сообщил он, отшвырнув меч на безопасное расстояние. — Заведи чем-нибудь поприличней, как только представится случай.

Он опустился на колени рядом с мальчиком, который даже не шевельнулся, чтобы остановить противника, приставил острие своего ножа к его горлу и взглянул в круглые безнадежные глаза.

— Что это у тебя на шее?

Но парнишка не мог произнести ни слова.

— Не бойся, — сказал Гробец. — Сделай одолжение.

Оба слышали, как приближаются шаги, и ждали.

Ждать пришлось недолго. По коридору шел Рожденный заново. Причудливые кроваво-красные латы указывали на принадлежность могущественному Дому, на черном плаще, который развевался у него за спиной, горел причудливо извитой желтый вензель. Дрожащее, как марево, сияние брони превращало воина в эфемерный образ, существующий лишь в воображении, возникающий и тут же пропадающий из Времени, которое нам известно. Забавные тупые шипы на плечах и удлиненные сочленения делали его похожим на некое ракообразное неизвестного вида. Он не носил шлема, на лице застыло выражение неприступности, и его спутники казались совершенно неподходящей компанией — включая его соплеменницу, мучительно тонкую, бритоголовую. Эта девушка двигалась неуклюже, словно никто до нее не использовал свое тело таким способом. На губах играла бессмысленная улыбка, и она тихонько напевала:

Мы покинем нынче Вегис,

Фал-ди-ла-ди-я…

Рядом шли еще двое: грязный убийца из Низкого Города с походкой разочарованного хищника и физиономией испорченного мелкого аристократишки… и темная молчаливая фигура, похожая на труп, закутанный в расшитый плащ.

Гробец вскрикнул и уставился на них. Потом подался вперед, оторопело хлопая глазами.

— Кромис? — прошептал он.

Боль затопила его. Он забыл про мальчика и шагнул навстречу Галену Хорнраку… Конечно, это был он, угрюмый, как волк, нетерпеливый, обидчивый и вздорный, как девчонка, обнаруживший, что дворец, это древнее путало, не производит на него никакого впечатления — старое здание, не более того.

Карлик подошел и коснулся истерзанной металлической птицы, висящей у него на поясе вместо меча. Несколько секунд он разглядывал лицо убийцы, потом вздохнул. Просто отдаленное сходство. Стоило присмотреться — и становилось ясно: в этих чертах нет ничего, кроме мучительной дикости, которая никогда даже не проскальзывала в чертах поэта-героя. Карлик тряхнул головой и повернулся к Эльстату Фальтору.

— Извини, дружище. Просто показалось…

Фальтор рассеянно улыбнулся, глядя на него сверху вниз.

— Знаю. Они похожи. Что ты сотворил с мальчиком?

Он наклонил голову набок, словно прислушивался к чему-то, чего никто больше не мог услышать, и забыл, о чем говорил. Повисла неловкая пауза.

— Тебе следовало проявить терпение, Карлик, — снова заговорил Фальтор. — Я слышал, по коридорам разгуливает то ли огромная обезьяна, то ли сумасшедший. Увидев кибитку, я…

Он тряхнул головой, словно отгоняя образ, который вставал перед глазами, загораживая реальный мир.

— Я знал, что это ты — больше некому. Прикончишь парня, или он может возвращаться к своим обязанностям?

В голосе Фальтора звучало любопытство, дружелюбие… и ни тени насмешки.

Гробец оскалил гнилые зубы. Всего двадцать лет прошло… Такой прием его немного смутил.

— Я слишком стар, чтобы быть терпеливым, Рожденный заново, — отрезал он. — У тебя все в порядке?

Не дождавшись ответа, он почти с благодарностью повернулся к мальчику — тот поднялся на колени, на его лицо возвращались краски — и задумался.

«Город погружен в мечты и никогда не разделит их со мной. Эти коридоры прокляты».

— Вставай, — буркнул карлик. — Что это за штука у тебя на шее?

Когда паренек не ответил, он снова окликнул Фальтора, но тот не слушал.

В коридоры внезапно хлынул свет — свет, который мог бы заливать сцену убийства. Он стремительно растекался, как дым, потом его засосало куда-то во внешний лабиринт, где он и рассеялся. Тени умчались следом. Старая машина, которая испустила этот жуткий свет и которая так долго отказывалась делать то, для чего была создана, завопила и замахала изъеденными ржавчиной конечностями — она словно очнулась от тысячелетнего сна, осознала свое положение и теперь была охвачена ужасом и отчаянием. Эхо разлетелось стаей летучих мышей.

Под покровом этого безумия незаметно подошел отряд дворцовой стражи — человек десять-пятнадцать в той же форме, черной и цвета олова. Яркий мигающий свет исказил их черты: резко очерченные, они словно утратили связь и плавали, образуя новые отталкивающие сочетания. Люди шагали на цыпочках, точно были не королевскими стражниками, а кучкой любопытных обывателей. Все взгляды были прикованы к карлику. Стражи таращились на него с каким-то диким, неподобающим напряжением. Может быть, они тоже шли за ним, как он за мальчиком, увязавшись за ним еще во внешних залах — из коридора в коридор, тенью его тени? Как он мог не почувствовать взгляд этих глаз — пустых, сверкающих, как у зверей темной ночью?

Возможно, он чувствовал.

— Фальтор?

Но Фальтор вновь вглядывался в пространство пустым взглядом, его губы беззвучно шевелились. Значит, помощи ждать неоткуда… Карлик вздрогнул. Обстоятельства заманили его в ловушку. Теперь эта ловушка, именуемая Городом, захлопнулась, и он попался. Ничего себе возвращение домой! Правда, ему не впервой с боем пробиваться через эти коридоры… Он шагнул вперед. Ожидание становилось невыносимым, а в голову больше ничего не приходило.

Стражники были почти рядом, когда Фальтор прошептал:

— Стоять.

Казалось, его голос доносится откуда-то издалека, и Рожденный заново сам не ожидал это услышать.

— Стоять!

В первый миг ничего не изменилось. Гробец зарычал. Фальтор коснулся рукояти меча. Сейчас его люди начнут бессмысленную резню…

Но тут мир встряхнулся и отогнал кошмар. Старая машина в отчаянии завопила и смолкла, будто осеклась: в своем безумии она расплавила часть собственного спинного хребта, согнулась пополам, как старая карга, и подергиваясь, медленно оседала, по мере того как горячий металл остывал. Зловещий свет угас. Стражники подходили, рассеянно переглядывались и убирали мечи в ножны.

Это был не ахти какой жест, и сделан он был неохотно. Капитан кивнул, глядя прямо перед собой, словно шея у него была деревянной, стражники у него за спиной строились в две шеренги: они выглядели смущенными и украдкой подталкивали друг друга. Каждый носил такой же медальон, как у мальчика — замысловатое переплетение серебряных завитков, значение которых отступало при попытке постичь его, точно линия горизонта.

— Прекратить поиски, — приказал Фальтор. Он говорил неохотно, как человек, который едва справляется с болью или сильным желанием. — Произошла ошибка. Это Железный Карлик, он вернулся, чтобы помочь Городу в час нужды.

Несколько секунд стражники осторожно обдумывали его слова, потом все, как один, кивнули и зашагали прочь. Когда они удалились на некоторое расстояние, мальчик вскочил, бросил на Рожденного заново взгляд, полный горькой ненависти, и полетел по коридору следом за ними. Его меч остался там, куда его швырнул Гробец. Карлик поднял клинок.

— И как прикажешь это понимать? — спросил он, обращаясь к Фальтору. Фальтор слепо глядел вслед мальчику, его тонкие руки напоминали белый воск, намазанный прямо на кости.

— Я пропал, — Фальтор отвернулся к стене. — Они больше не признают меня вождем. Скоро ни один из них не захочет повиноваться, и мне придется убивать их.

Он издал звук, который мог быть и смехом, и рыданием. Все это время его спутники почти не шевелились, но наблюдали за ним то ли с опасением, то ли с насмешкой — чем бы эта эмоция ни была и ни казалась. Рожденная заново, чувствуя, как он страдает, вышла вперед и неуверенно положила руку ему на плечо.

— Я… — начала она и произнесла несколько слов на языке, которого Гробец не понимал: — Mein Herz hat seine Liebe. Ha заре своей юности я…

Было ясно, что она не в состоянии помочь, и это, в свою очередь, очень ее огорчало. Она похлопала Фальтора по плечу и огляделась, ища поддержки.

— На заре своей юности я внесла скромную лепту. Блэкпул и Венеция станут едины. Кружится звездный небосвод — ячменных зерн дрожащий хоровод!

Ее голос сорвался. Она рыдала. Как ни странно, именно убийца из Низкого Города попытался успокоить ее. Он коснулся ее руки, и его порочное, безжалостное лицо на миг исказилось: после секундного замешательства Гробец решил, что это была попытка улыбнуться. Женщина улыбнулась в ответ… и вся преобразилась. Там, где карлик прежде видел только пугающую пустоту, теперь сиял восторг, разум осветил ее черты. Казалось, со светильника сбросили покрывало. Рожденная заново выпустила руку убийцы, отступила и начала танцевать, напевая:

Мы покинем нынче Вегис —

Фал-ди-ла-ди-я,

Мы покинем нынче Вегис —

Фал-ди-ла-ди-я,

С берегов озер алмазных

Мы увидим рыб чудесных,

На вершинах горных пиков

Прокричим: «Эректалайя!»

Услышав это, Эльстат Фальтор зажал уши ладонями и застонал.

— Я не могу забыть тех людей в прекрасных садах! — воскликнул он и ударил себя в висок основанием ладони. — Эрнак сан Тенн! Сколько прошло с той полночи, когда я смотрел в твое сладостное безумное лицо и шагал с тобой по тротуарам рю Морг?

И со стоном бросился прочь по коридору, наружу, на ходу сбрасывая доспехи.


Легкий ветер гуляет по коридорам, он пахнет пылью и гиацинтами. С ним пришла тишина — вещество, а не отсутствие звука, пришла, чтобы заполнить уши пустых комнат, покинутых лестниц и неподвижных безмолвных фигур, созданных в те времена, когда Земля была невинна.

В этой тишине Гробец-карлик отчаянно искал то, что вернет ему уверенность. Но женщина отступила, спрятавшись в свои воспоминания, ссутулила плечи и закрыла глаза, лишь призрак нежности играл в уголках ее губ. Так или иначе, в ее словах не было никакого смысла. Убийца сардонически ухмылялся, пожимая плечами, словно освобождая себя от ответственности — по крайней мере от ответственности за эту сумасшедшую.

…Это движение, похоже, вызвало у него боль где-то в области нижних ребер, и на его лице тут же появилось кислое выражение, характерное для людей, полностью сосредоточенных на собственной персоне.

— Тут что, все с ума посходили? — раздраженно проворчал Гробец, обращаясь к самому себе, и наконец повернулся — почему-то очень неохотно — к человеку в плаще, похожем на саван, который стоял чуть в стороне, изучая свихнувшуюся машину — с таким видом, словно с ее помощью надеялся нарушить последний из безумных законов вселенной. Машина напевала, рассказывая ему о своей непостижимой боли, а он, неподвижный, как таинственная статуя, завернутая в полотно, шепотом отвечал ей. Это напоминало разговор двух глухих. Гробец поднялся и втиснулся между ними, подбоченясь и с вызовом вглядываясь в невыносимую темноту под капюшоном незнакомца.

— Оставьте ее в покое, сударь, — сказал он. — Понимаю, это должно быть очень интересно, но скажите мне: Город действительно спятил?

Тишина.

— Очень хорошо. Тогда, если вы друг Фальтора, так хоть скажите, когда у него опять это началось. Я — Железный Карлик. Возможно, вы о таком слышали. Я разбудил его, чтобы он помог нам победить северян. Это я сделал благодаря одному старику, который поделился со мной опытом…

Гробец вытянул шею. Несмотря на все усилия, он не смог разглядеть лица… однако чувствовал, что глаза, скрытые где-то под капюшоном, смотрят прямо на него.

Терпение у карлика лопнуло. Он выхватил нож.

— Да скажи ты хоть слово, холодный пудинг! Или мне тебя ломтиками настрогать? Вы тут в самом деле ничего не знаете — или просто рехнулись поголовно?

Человек хихикнул.

— Ты же знаешь, карлик: когда мы виделись в последний раз, борода у тебя горела, а голова была пробита! Ты так скоро все забыл? Я хотел спросить тебя еще тогда, только не было времени: как ты жил эти восемьдесят лет, с тех пор как мы расстались у подножия моей несчастной башни? Сколько перемен мы с тобой вызвали в этом мире! Видел ли ты хоть кого-нибудь из моих детей, бродя из пустыни в пустыню, из Пустоши в Пустошь?

И он откинул капюшон и рассмеялся сухим, древним, загадочным смехом — Целлар, Повелитель Птиц…

5

Гален Хорнрак и Метвет Ниан

Целлар, Повелитель Птиц…

Целую вечность он прожил в пятиугольной башне, затопленной подводным сумраком. Все это время вокруг мерцали и тикали приборы, а датчики лизали потревоженный воздух, отмечая появление новых предметов и смену времен года. Теперь он пришел, оставив холодные засоленные болота и эстуарии, завывания ветра, горбатое море и вопрошающие крики полярной крачки. Он пришел, оставив позади войну Двух королев, своих металлических птиц, гибнущих тысячами. Он пришел из давнего забытого сна-мечты о Срединной эпохе, покачивая головой при мысли о боли и красоте — брат-близнец демиургов долгой Послеполуденной эры Человечества!

Чему он был свидетелем? Тому, что нам никогда не доведется увидеть? Тому забытому, что мы вряд ли сможем вообразить?

Линии и фигуры на его удивительном одеянии корчатся и дрожат, как измученные инопланетные животные. Геометрия помнит, хотя он, возможно, забыл.

— Все изменилось, — вздыхают они. — Ничего не осталось от того прекрасного мира, он исчез, и с ним пришел конец всему. Башни, что возвышались над этими пустошами, теперь рухнули. Мир, чье вращение они остановили на тысячелетия, снова пришел в движение. Мы не находим здесь ничего подобного тому состраданию, чистому, беспощадному и бесплодному; ничего подобного той жестокости, подчиненной строгим закономерностям; не находим ничего похожего на искусство. Успокоился безбрежный воздушный океан, который они наполняли гулом под сенью пяти рукотворных планет, посылая свои поэмы в ледяное пространство. Их библиотеки лежат раскрытой книгой, но ее читают лишь ветры пустыни, стих последний звук их шелестящего шепота. Так же исчезнете и вы, философы и шуты, все вы — те, кто лихорадочно цепляется за звезды…

Целлар. Десять тысяч лет, что когда-то принадлежали лишь ему, годы, подобные ударам сердца! Фигуры на его одеянии могли бы рассказать нам об этом. Они — след самого Времени; возможно, он этого не знает, но мы знаем.

Целлар, Повелитель Птиц! Теперь слово ему…

Все собрались в тронном зале, кроме Эльстата Фальтора.

…По слухам, он в это время бежал по грязным переулкам Артистического квартала, вверх по холму, к подножью заброшенной обсерватории, и безумие исказило его величавые черты. По слухам, он в третий раз за месяц покинул Вирикониум — без коня, без доспехов. Его грудь вздымалась, и прошлое гналось за ним по пятам. Низкий Город очарован…

Королева спокойно сложила руки на коленях. У ее ног сидит на пятках Гробец-карлик, ковыряя в зубах ножом. Фей Гласе из исчезнувшего Дома Слетт, очень нарядная в новом плаще, шепчет какую-то ерунду Королевскому зверю. Что до Галена Хорнрака, он стоит в стороне, похожий лицом на смерть. Все ждут… возможно, не ждет только безумная женщина. Вокруг плавают занавеси, сотканные из света и завихрений зеркального воздуха. Пять ложных окон чуть дрожат, показывая пейзажи, которых не найти нигде в королевстве.

Во Времена Саранчи нам дано видеть такие вещи.

— Госпожа моя, — начинает Целлар, поклонившись Метвет Ниан. — Как вам известно, я принимал участие в войне против Севера — в некотором смысле. Но та война, можно сказать, стала для меня гибелью. Война разрушила мое убежище, уничтожила моих птиц. Горькая потеря… Прошло много лет, прежде чем я смог с этим смириться, и с тех пор моя жизнь стала весьма занятной. Я вернулся. Я нахожу, что королевство очень изменилось, и боюсь, что мои вестники, которые прибудут в самое ближайшее время, лишь подтвердят мои сомнения. Восемьдесят лет прошло с тех пор, как я послал иридиевого стервятника к тегиусу-Кромису, который жил тогда в своей башне посреди рябиновой рощи. Мне жаль, что его нет с нами сегодня, когда нам снова брошен вызов. Хотя он считал себя поэтом, у него был великий дар — убивать. В нынешних обстоятельствах нам снова нужен такой вождь. Почему? Если это нужно объяснять, мне придется ненадолго обратиться к событиям войны Двух королев…

То, что мне удалось пережить нападение воинства Кэнны Мойдарт, удивляет меня не меньше, чем вас — тех, кто видел меня, когда я был окружен и не мог даже надеяться на спасение. Мои птицы были уничтожены или разлетелись. Гетейт Чемозит захватили тропинку, ведущую к башне. Их судно удалось подбить в начале перестрелки, но у них осталось орудие, устройство которого для меня непостижимо. Я оказался заперт в своей башне. У меня был целый арсенал, но мне так и не хватило ума исследовать его. Начался бой, где я был единственным существом из плоти и крови — и мог лишь наблюдать, бессильный, испуганный. Камень шипел под огнем их орудий и стекал каплями… Мои орудия заставляли воду эстуария кипеть, и волны бились о берег! Утесы глотали эхо и ревели в унисон с морем, каменная пыль сыпалась к их древним подножиям, забывшим время своего рождения, точно известка с ветхой стены. Над водой висела пелена раскаленного дыма, и в нем мелькали эти ужасные механические создания — они сходили со своего корабля, снова поднимались на борт, и я видел, как мерцают их мрачные желтые глаза. Кажется, их защищала какая-то хитро сработанная броня.

День уступил долгой ночи с ее синими туманами и колкими блуждающими огоньками. Становилось ясно: башня больше не выдержит. Она стонала в муках, скорбя по самой себе. Ее купол вращался беспорядочно, разя несуществующих врагов. Ее орудия били каждые пять-шесть минут, но с каждым разом ветвистые молнии, которые они выпускали, оказывались чуть более тусклыми. Скоро ее основание зашаталось. Башня была обречена. Я знал, что не смогу пережить ночь на поверхности. Даже если я одержу победу, она будет равносильна поражению: через два часа после того, как тегиус-Кромис вывел остальных в безопасное место за утесы эстуария, воздух и вода были заражены неким излучением — оно по сей день отравляет рыбу, хотя прошло много лет. Башня стонала, электрические голоса, запертые в ней, как птицы в клетке, вопрошали меня на странных языках, придуманных лишь для войны, просили помощи, совета. Я ничего не мог сделать. Я покинул ее, чувствуя себя предателем, и спустился в подвалы, рассудив, что спасусь в туннелях, по которым вы ушли днем.

Тщетно. Дно эстуария опустилось. Уцелевшие проходы затопило горячей грязью или кипятком. Лишь в один мне удалось проникнуть, и некоторое время я брел по нему. Глухие удары орудий, долетая издалека, подгоняли меня… пока я не понял, что оказался в неизвестной мне части туннелей. Я расскажу лишь о немногом из того, что нашел там. Очень многого я не понял. Очень многое я хотел бы забыть.

Звуки сражения, доносящиеся сверху, медленно, но верно становились все глуше, все призрачней… пока я вовсе не перестал их различать. Как долго это продолжалось, я не знаю. Кто победил, я затрудняюсь сказать. К тому времени, как я нашел путь назад на поверхность, расплавленный камень снова застыл, башня стала похожа на огарок свечи, а Чемозит исчезли вместе со своими орудиями. Два рыболова-скопы кружили над серой водой; на утесах царила тишина. Прошло много времени.

Я давно догадался, что под моей башней должно существовать нечто подобное. Лабиринт лежал у меня под ногами, подобно новому континенту, но что-то мешало мне заняться его изучением. Я чувствовал: это подземелье слишком тесно связано со своим тысячелетним прошлым. Эхо Послеполуденной эпохи еще не умерло в нем. Но эхо нельзя запереть в подвале: оно будет слышно и на поверхности, все время рождая ощущение, будто у вас за спиной только что закрылась дверь. «Выбор невелик, — решил я. — Наверху меня ждет только смерть».

И пошел дальше.

Архитектура подземелья оказалась странной и действовала угнетающе. Лестницы, многие из которых прогнулись под собственной тяжестью, упирались в причудливо украшенные декоративные арки или, к моему смущению, выводили на какую-нибудь висячую галерею, откуда я не мог найти выхода. У меня не возникало ощущения, что я нахожусь под землей; скорее казалось, что я наткнулся на некий пустой город или огромный заброшенный музей. В главном коридоре я увидел сотни дверей, ведущих в маленькие кубические каморки, и в каждой находился странный предмет высотой в человеческий рост. Обертка защищала эти предметы от разрушительного действия времени. Все покрывал слой пыли. В большинстве этих помещений и коридоров стояла темнота… но не тишина. Одни приборы тикали. Другие, внезапно очнувшись, начинали грохотать, когда я проходил мимо. И я испугался. Сейчас это кажется мне странным, но вскоре я понял, что сам создал большинство этих вещей… или, по крайней мере, собрал их здесь на случай неких непредвиденных обстоятельств, о которых теперь забыл.

В конце концов я достиг освещенной секции. Сначала был туннель длиной в сотню ярдов, где по стенам тянулись тусклые зеленые бусы; потом зал, залитый синим светом, который падал непонятно откуда. И наконец передо мной открылась целая анфилада, где было светло, как днем — и ее наполняли звуки летнего полдня, звуки, в которых слышался дремотный гул насекомых!

В этих залах, сияющих, как спинки жуков, мне довелось провести много лет. Здесь я столкнулся с самим собой… Только не стоит понимать буквально слово «столкновение»: это просто метафора. По большому счету, оно ничего мне не дало. Я так и остался загадкой для самого себя.

Однако кое-что мне открылось — это и привело меня к вам. Именно там я проклял чудовищное бремя бессмертия и роковую ловушку сострадания. Да, теперь я уверен, что бессмертен, хотя понятия не имею, где и когда началась моя жизнь. Я больше не считаю себя человеком. Но именно люди так долго удерживают меня здесь.

Итак, я вошел. Я устал и хотел есть. Залы наполняли сонмы блуждающих огней. Одни принимали форму колонн или размытых сфер, другие напоминали танцующих светляков. Мое беспокойство немедленно передалось им. Они мерцали в затхлом холодном воздухе, плавали вокруг меня, словно были чем-то взволнованны, и таинственно шептали электрическими голосами. Каждый из них был личиной той или иной машины. Одна могла слушать землю, другая — воздух; третья изучала звезды, и все отличались чуткостью, раздражительностью и любопытством чистокровной лошади. Бесконечное перемешивание, совершаемое подобно ритуалу, позволяло им обмениваться сведениями или — если того потребует ситуация — объединяться, многократно усиливая способность к восприятию, данную им изначально. Однако одна превосходила остальные — великолепная колонна цвета кости, более двадцати футов высотой. Поначалу в зале царил настоящий гвалт — помните, как бывает, когда ночью в зарослях ольхи поднимется ветер или внезапно разольется река? Но едва она обратилась ко мне, остальные немедленно смолкли, словно в знак уважения.

Я был потрясен: машина говорила моим голосом. Она утверждала, что действительно имеет превосходство над остальными, поскольку является хранителем моей памяти. Человеческий мозг, как вы понимаете, слишком мал, чтобы вместить воспоминания многих лет. Они тускнеют или стираются, когда вас в очередной раз охватывает безумие и отвращение к самому себе. Прежде чем это произойдет, все лучшее необходимо отправить в своего рода хранилище. Удача — а может быть, некое внутреннее чувство — примерно раз в сто лет приводит меня в эту комнату, чтобы я мог освободиться от своего бремени. В этой светящейся колонне цвета слоновой кости живут сжатые отрывки всех моих прошлых «я» — это похоже на груду глиняных черепков под фундаментом старого дома. Я с ужасом узнавал их… и с каким ужасом с тех пор вспоминаю, как это происходило! Но мой ужас — ничто по сравнению с тем страданием, что я испытывал все эти годы перед лицом собственного несовершенства. Больше десяти тысяч лет эта машина обитала под эстуарием — и теперь в ее памяти появились пробелы! В ней что-то разладилось. Я тоже не раз терял воспоминания, не успев их передать; кажется, кое-что было стерто преднамеренно. Там пропали десятилетия, здесь целые века… пропали, словно их и не было. В начале записи если, конечно, это действительно начало — остались только дразнящие проблески, туманные намеки на существование целой эпохи; весь остальной промежуток по продолжительности превосходит ее лишь вдвое! То, что осталось, похоже на гобелен, ветхий от старости, весь в дырах. Некоторые куски я вырвал сам в припадках старческого гнева… и теперь обречен вечно глядеть сквозь эти прорехи в безбрежную пустоту. В каждом новом воплощении мне приходится заново учиться управлять машинами. Это нетрудно. Но понять в конце концов, с какой целью я вообще здесь нахожусь…

Я могу устроить смотр десяткам тысяч лет, но у меня нет иной личности, кроме той, что удается слепить из крох, собранных в течение одного своего воплощения. В общем, я — лишь то, что вы уже видели прежде. Просто старик, который забрел в Город из прошлого…

Годы, проведенные в той пещере, иссушили меня, они горят в моей памяти, как клеймо! Машины с их странными огнями и голосами, похожими на шорох мертвых листьев; затхлый воздух подземелья; буйство Прошлого… Я видел его в окнах, возникавших в пустом воздухе по моему приказу!.. Я видел себя — одновременно с разных сторон — с простертыми руками, в новом одеянии, я говорил с толпой, я наблюдал за своим первым неуклюжим созданием, следил, как оно кружит над водами. Я видел Послеполуденный мир с его безумием, о котором не буду говорить. Я узнал его… но так и не узнал, кто я или что; мне удавалось лишь слепить из туманных подсказок мимолетный образ, воспоминание, которое ускользает, едва обретя очертания. Хуже другое: с годами моя нынешняя память начинает мне изменять. Я сомневаюсь даже в собственном имени. Скоро окажется, что я с трудом могу вспомнить, почему должен объяснять все это вам… или самому себе. Надвигается пустота.

Не жалейте меня, моя госпожа. Я довольно жалел себя.

Шли месяцы. Я узнавал. Машины заботились обо мне. Они охотно доверяли мне свои тайны. Долгими безнадежными ночами я искал свое отражение в кривых зеркалах прошлого, а днем учился задавать вопросы нынешнему миру. Я стал неопытным ухом, припадающим к тишине, которая воцарилась на Земле, когда кончилась Послеполуденная эпоха. Где прежде пел только воздух, теперь раздавался тонкий электрический шум моих приборов, похожий на плач мертвых детей. Когда Гробец-карлик обезоружил главный мозг в Малой Ржавой пустыне, я услышал это — возможно, ненароком. В моей пещере мерцали огни. И вдруг по всей империи начали гаснуть созвездия сигналов: Чемозит догорали, как погребальные свечи. Позже я наблюдал за его победным маршем по континенту — Эльстат Фальтор был с ним. Они шли от склепа к склепу, пробуждая Рожденных заново. Некоторое время эфир наполняли голоса. Потом, когда трагедия стала очевидной и комплексы возрождения начали закрываться один за другим, снова наступила тишина.

Так продолжалось долго. И вдруг, десять или одиннадцать лет назад я впервые услышал то, что привело меня сюда.

Это происходило лишь при появлении Луны. Глухой шепот наполнял каменные помещения под эстуарием. Странный, чуть слышный, бесчувственный голос говорил со мной на придуманных языках, и я цепенел. Он явно принадлежал человеку — иначе я, возможно, принял бы его за монолог некоего демиурга из иной вселенной, который потерпел крушение и выброшен на мель пространства — шепот, случайно просочившийся в пустоту между Землей и ее бледным спутником. Не могу передать, как он взволновал меня, этот голос! Я лихорадочно опрашивал свои машины. Они ничего не знали, они ничего не могли мне сообщить.

Я ответил на это послание на всех волнах: ничего!

«Septemfasciata, — шептал он, снова и снова. — Guerre! Guerre!» Машины помнят каждый слог. «Dai е quita la merez… сто лет в холодной поверхности Луны… крыло, пронизанное жилками… Граница небес проходит по самой низкой орбите… Я видел сад за пределами Мира. Там цистерны восстали против людей. Nomadacris septemfasciata, colonnes fleuries (douloureux paradis!), temps plus n'adore… О, крыло, подобное пленке! Холод губит меня…» И затем, ужасно громко: «Septemfasciata! Внешние планеты! Метвен!»

В течение года я терпеливо слушал этот монолог с его бессмысленными предупреждениями, намеками на постижение «запредельной природы пространства», жалобы на сумасшествие и смерть среди звезд. Меня утомили его смешки, перемежаемые бранью и мистическим словоблудием, его безумные пророчества. Я отчаялся найти в этом какой-либо смысл и уже склонялся к выводу, что Луну заселили какие-то космические идиотики. Все мои попытки завязать разговор ни к чему не привели: поток слов не прекращался ни на миг. Это означало, что они не допускают и мысли о моем существовании.

Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Я бросился к машинам — только шипение, ничего больше. Три дня в пещере было тихо и темно. Машины не откликались. Казалось, окончание монолога послужило знаком… но к чему? Я чувствовал, что они не спят — скорее зачарованы; их внимание сосредоточено на чем-то другом.

На четвертый день появился пурпурный туман, в нем плясали сгустки света, похожие на обломки веток и стаи светляков — вращались, кружили, пронзали друг друга в безумном стремительном танце. Я никогда не видел их такими взволнованными. Они хлынули из пещеры в ближайшие коридоры, рыдающим шепотом повторяя одно-единственное сообщение.

Что-то отделилось от Луны и двигалось к Земле.

Что до того одинокого безумного голоса, то я больше никогда его не слышал. Но с тех пор каждый раз, когда Луна входила в определенную фазу, я наблюдал новый вылет и новое приземление. Я следил за ними, госпожа! Они похожи на клубы белого дыма, что выпускает из своего костлявой усмехающейся пасти Луна. Они похожи на облака пыльцы. Они падают на Землю здесь, на территории Империи. Где именно — я не знаю. Мои приборы путаются, полученные ими сведения противоречивы и не претендуют на полноту. Они сообщают о вторжении, подобного которому не наблюдали ни разу за десять тысяч лет своей работы. Но слушайте: вчера я говорил с Эльстатом Фальтором, Рожденным заново, в его доме над Артистическим кварталом. От него я узнал, что какие-то неизвестные отряды тревожат колонию Рожденных заново в Великой Бурой Пустоши. Мы пришли к выводу — будь Фальтор здесь, он подтвердил бы мои слова: эти события связаны. И хотя мои инструменты не могут однозначно указать местоположение или происхождение этого отряда, они сообщают, что где-то к северо-западу от Вирикониума строится город.

Госпожа моя, его строят не люди.


Глаз Целлара похож на птичий — насмешливый и яркий, — да и сам старик в профиль напоминает птицу. Во всяком случае, считать человеком, как прежде, его нельзя. Лицо почти не выдает его чувств — теперь, зная, что он не человек, мы это понимаем. Поведав о себе и своем открытии, он выпивает немного вина и оглядывается, чтобы оценить, какое удалось произвести впечатление… или насладиться этим.

Королева сидит, спокойно сложив руки на коленях. Гробец-карлик у ее ног приподнялся, его рот приоткрыт, он забыл про нож в своей руке. Он пытается что-то вспомнить, но вспомнит только через пару дней. А Фей Гласе из исчезнувшего Дома Слетт — что пытается вспомнить она? Не важно. Она сидит, поет невозмутимой скульптуре из стали и белого света, которую когда-то давно откопали в руинах Гленльюса, а Гален Хорнрак стоит в стороне. Раны донимают его, на губах циничная ухмылка: происходящее забавляет его…

Он явно забыл, как играл со смертью в бистро «Калифорниум», и думает, что старик спятил…

Вокруг них парят завесы, сотканные из света и переливчатые, как ртуть, окрашенные в спектрально-чистые цвета; на миг они подергиваются крапинками и пятнами — подобно этому порочному, но жизненно необходимому металлу, — словно их тоже одолевает сомнение.

И никто не знает, что сказать.


«Вирикониум, — отмечает Анзель Патине в своем последнем, полном иронии эссе «Союзники», — это мир, пытающийся вспомнить себя. Немые камни бесконечно играют свой спектакль на бис».

Это всепроникающее понимание прошлого, недавнего или отдаленного, наполняет каждого из его правителей, и Метвет Ниан — не исключение. Целлар пробудил в ней старые воспоминания, подобно врачу, уколом пробуждающего бесчувственного пациента. Когда Гален Хорнрак прошел в тот угол тронного зала, что служил библиотекой и гостиной, и приблизился к королеве, ею уже овладела тоска по прошлому. Возможно, именно под влиянием этого чувства сложилось ее мнение о наемнике… или же укрепило ее в этом мнении.

Ей было мало известно о Хорнраке. Эльстат Фальтор, который всего час назад вернулся после своей необъяснимой отлучки, бледный и грязный, в общих чертах описал стычку в Низком Городе — как доказательство того, что Хорнраку можно доверять.

— Девочка сама нашла его — может быть, это удача, а может быть, внутреннее чувство. Она настаивала, чтобы он шел с нами… хотя мы все равно привели бы его. Почему? Трудно сказать. Кажется, он бросился ее защищать — и считает, что поступил правильно, — но ничего не может сообщить о судьбе послания, которое она несла, и это важно. Когда он объясняет причину отказа, то начинает сбиваться и путаться.

Фальтор отказался поведать историю Хорнрака и сообщил о нем лишь одно: «Мелкий аристократишка из Срединных земель, кажется, из-под Квошмоста. После войны он, похоже, махнул на все рукой и пытается спиться в Низком Городе». Однако когда на него нажали, он признал:

— Хорнрак был младшим сыном в семье. Его братья погибли вместе с деревенскими парнишками Уотербека на Великой Бурой пустоши. Мать и сестры были убиты позже, когда Чемозит окружили Квошмост. В начале войны он учился на пилота летающей лодки и мог стать командиром собственного экипажа, но послужить ему так и не довелось. Сначала он был слишком юн, позже лодки были уничтожены, а Корпус распущен. Об этом он, похоже, сожалеет больше, чем о гибели собственной семьи. После поражения Севера стать помещиком он так и не смог, а когда долги стали слишком велики, его родовое имение отошло в качестве уплаты штрафа Короне. Теперь он — наемный убийца в Артистическом квартале, но работает под собственным именем. Возможно, это способ привлечь клиентов, но по мне — скорее плевок в сторону империи, даровавшей это имя его деду. По последним подсчетам, он убил больше восьмидесяти человек в Высоком и Низком Городе. Теперь кое-кто пытается убить его самого.

«По крайней мере, я понимаю его горечь», — подумала королева.

Она изучала нотный лист, когда он вошел. Его манеры обманчивы — во всяком случае, ей так казалось. Чуть тянет носок, как профессиональный танцор… Длинные седые волосы стянуты стальным зажимом, в подражание обреченным капитанам воздушных лодок, что отправлялись в свои последние рейды над Великой Бурой пустошью в разгар войны. Плащ особого покроя из грубой ткани цвета сырого мяса — знак наемного убийцы, не скрывающего принадлежности к этому ремеслу, — разрисован по подолу потеками цвета засохшей крови… редкая безвкусица. Что он мог значить для нее, этот стареющий головорез, до мозга костей пропитанный язвительностью, которая теперь разъедала его самого? Он заполнил гостиную, как само убийство. Его было слишком много для всех этих маленьких и хрупких коралловых украшений, для собрания старинных инструментов — он разом вытеснил собой и то, и другое. Нельзя сказать, что она видела насквозь Низкий Город и разоренного отпрыска знатного рода. Вряд ли ей удалось разглядеть за внешними признаками человека. Да и было ли там на что смотреть? Если было, то вряд ли осталось.

И все же… Он не просто вошел в дверь, он словно ворвался сюда из прошлого. Его волосы развевал ветер Времени! На миг она увидела его, силуэтом проступившего на фоне тающего рассвета — высокого, тонкого, с телом, скованным беспомощной церемонностью, с полными страдания глазами и полуразбитой металлической птицей, висящей на поясе. Это был лишь миг, но в этот миг она приняла его озабоченность собственной персоной за чувство собственного достоинства; еще раз оплакала поэта по имени тегиус-Кромис… и спросила себя, почему этот утомленный жизнью убийца должен напоминать ей о пролесках, что цветут осенью у башни над морем.

Само собой, это прошло.

Эльстат Фальтор вошел следом за наемником. Перешагнув порог, они оглядели друг друга, как осторожные псы. Потом Хорнрак пожал плечами, слегка улыбнулся, и Рожденный заново, почувствовав отвращение, отвернулся.

Королева предложила им присесть. Фальтор отказался, взял книгу в кожаном оливковом переплете и сердито уставился в нее. В это время Хорнрак, чуть покачиваясь, стоял перед королевой. Ему не стоило смотреть на нее. Он пах смертью.

Некоторое время спустя в комнату пришли Целлар и Гробец. Целлар налил себе немного мингулэйского вина, со вздохом проговорил: «Эти лампы напоминают о днях, проведенных под землей» — и сел в темном углу. Карлик отвесил королеве замысловатый поклон, привалился к стене и подогнул одну ногу, чтобы потереть икру.

— Вы считаете, что я нанесла вашему Дому обиду, — начала она без предисловий. — Мы конфисковали ваше имущество. Наши войны отняли у вас семью…

Хорнрак одобрительно кивнул, но в его улыбке была горечь.

— Дом? — переспросил он. — Госпожа, у меня в роду одни фермеры.

Он ощупал скулу. Метвет Ниан заметила, что в этом месте его кожа совсем недавно была рассечена до кости.

— Все воздушные лодки в королевстве погибли, чтобы вы смогли удержать трон, — он смотрел поверх ее головы. — Это была моя свобода. Вот ее вы у меня и отняли.

Она ясно представила, как Королевская эскадра гибнет у него на глазах. Лодки падают в пустыню, как сухие листья, дымятся, от них отделяются странные огненные сгустки и безмолвные фигурки… Но все было не так. Он даже не видел битвы, ставшей для них последней — он просто стоял, шестнадцатилетний паренек, на склизкой равнодушной земле и смотрел, как они сворой борзых летят на север: лодки, друзья, капитану — все. Ни один из них не вернулся. Впрочем, Гален Хорнрак и не ожидал, что они вернутся. Оставшуюся часть войны он занимался тем, что резал северян в переулках голодного захваченного города, упражняясь в ремесле, которого до сих пор не знал: он решил, что ничего иного ему не осталось.

— По утрам, — лихорадочно шептал он, — я все еще чувствую себя так, будто старая ссадина не заживает. Я просыпаюсь, смотрю в пустой воздух и удивляюсь: неужели трон и империя стоят этого — горящих мальчиков и кристаллических лодок. — Он ощерился и огляделся по сторонам.

— Я не хотел приходить сюда снова — боялся обнаружить, что это не так.

Его рука быстро скользнула под плащ.

— Не вздумайте что-нибудь выкинуть, Фальтор! Если понадобится, я вас прямо здесь прирежу!

Он вытер тыльной стороной ладони свою изодранную щеку. Снаружи, в коридоре, холодный сквозняк говорил о перемене ветра. Погода менялась. Эльстат Фальтор позволил своему баану скользнуть обратно в ножны. Карлик поднял голову, точно скворец. Старик следил за ними всеми из своего темного угла.

Хорнрак медленно расслабился.

— Госпожа, — произнес он, — возможность новой ссоры между нашими семьями нужно подавить в зародыше.

— Однако вы не избавились от заблуждений, скрываясь в Низком Городе, — терпеливо ответила Метвет.

Хорнрак пожал плечами.

— Вы можете вернуть мне небо? Нет? Тогда заплатите мне за услугу, которую я оказал вам прошлой ночью, и разрешите откланяться. Полагаю, девочка для вас что-то значит; я проливал за нее кровь. Я не прячусь в Низком Городе — просто мне не нужен Высокий.

* * *

Она не поверила — как она могла ему поверить? Вместо этого она предложила ему легенду собственного сочинения, место среди священных безделушек и образов давней угасшей мечты…

В сундуке из драгоценного красного дерева, скрепленном медными полосами, Метвет Ниан хранила музыкальный инструмент с Востока, напоминающий тыкву, короткую кольчугу, покрытую черным лаком, и скромный стальной меч с рукоятью, обтянутой потемневшей от пота кожей. Теперь, покусывая губу, она подошла к сундуку и достала оттуда меч и кольчугу. На миг ее охватило сомнение. Она стояла посреди комнаты, держа их в руках, — сначала лицом к Рожденному заново, который старался не встречаться с ней взглядом… Потом к карлику — тот поглядел на Хорнрака и неожиданно сделал движение головой, словно заметил что-то забавное… Потом к Целлару, который лишь спокойно поглядел на нее… И, наконец, к наемнику.

— Это подойдет? — спросила она. — Это все, что у меня есть.

Хорнрак выглядел удивленным. Он взял меч, поднял его; опытными пальцами согнул нижний край кольчуги. Потом вытащил из-под плаща маленький тонкий напильник круглого сечения и сделал крошечную зарубку.

— Сталь, — наемник пожал плечами. — Справедливая цена, хотя я предпочел бы слитком…

Он посмотрел на королеву, на этот раз вопросительно.

— Если это все, я пошел.

— Это не все! — воскликнул Фальтор. — Метвет Ниан, скажите ему!

Он преграждал Хорнраку путь к двери. Энергоклинок вновь покинул ножны, и искры, злобно шипя, капали с него.

— Вот они — шуточки Высокого Города! Скажите на милость! — рассмеялся Хорнрак. Шансов у него не было. Он взглянул на старый стальной меч в своей руке. — Но все-таки…

— Остановитесь! — крикнула Метвет Ниан. — Эльстат Фальтор, вы сошли с ума?

Тонкое лицо Рожденного заново стало бледным и мрачным от смущения и гнева, и он бессильно опустил баан.

— Не трогайте его. Он оказал мне услугу… — королева снова повернулась к Хорнраку: — Милорд, я вижу, вы ранены. Прежде чем покинуть дворец, зайдите в лазарет.

Наемник коротко кивнул.

— Не приближайтесь к Низкому Городу после наступления темноты, Фальтор.

В дверях наемник задержался и обернулся.

— Я предпочел бы не одалживаться перед Домом Ниан, — он бросил на пол кольчугу и бережно положил сверху меч. — у девчонки был с собой узел. Его украл один рифмач по фамилии Патине. А когда развернул, обнаружил там голову насекомого размером с дыню. Такое нигде не продашь.

Метвет Ниан в ужасе глядела на него. Хорнрак, словно не замечая этого, прислонился к дверному косяку и уставился в пространство.

— Сомневаюсь, что хоть раз в жизни видел его таким напуганным, — задумчиво проговорил он и посмотрел на королеву, — Теперь эта штука валяется в грязи, где-то в Низком Городе, и будет валяться, пока не сгниет. Я выбросил ее, моя госпожа. До свидания.


Где-то за Монарами бродит ветер, подбирая на холодных вершинах равнодушных гор и северных морских путях первые дожди со снегом — самое время. Позже он принесет в Город изморозь, ледяной воздух и слабый запах ржавчины… а пока роется, словно унылый черный пес, среди бескрайних дюн и нескончаемых бесплодных куч на Великой Бурой пустоши, обнюхивает серые камни и рухнувшие опоры — наполовину ушедшие в песок обломки десятков тысяч лет.

Что еще движется там, бросая неясную тревожную тень на поселение Рожденных заново? Кто шагает, подражая нелепой, подпрыгивающей походке последователей Знака Саранчи, что шествуют ночью по улицам Вирикониума, мерила мечты?

Слова Хорнрака студят сильнее любого ветра.

— Что они имели в виду? — шепчет Фальтор. — Зачем они это прислали?

Но карлика больше занимает убийца, и он задумчиво смотрит ему вслед. Потом встает и прикрывает дверь…

— Он знает, чей это был меч? — рассеянно спросил он Фальтора. — Он хотя бы догадывается?

Но Фальтор лишь устало потер глаза.

— Он врун и мерзавец.

Гробец захихикал.

— Я тоже, — он поднял отвергнутый меч и кольчугу, и улыбнулся Метвет Ниан: — Это был смелый шаг, моя госпожа. Вы способны смягчить и камень. Можно, я их уберу?

— Один из вас пойдет за ним и отдаст ему и меч, и кольчугу, — отрезала она. — Нет, подождите. Я сама.

При виде их недоумения королева рассмеялась.

— Я хочу, чтобы это принадлежало ему… — Она не дала перебить себя и закончила: — Он спас девушку из сострадания, хотя никогда этого не поймет.

Во время этой странной заминки в голове Фальтора крутился один вопрос… а может, и не один. Рожденный заново открыл рот, чтобы возразить, когда Целлар — он вот уже несколько минут раскачивался в кресле, и на его лице сменяли друг друга самые разнообразные выражения, каждое следующее непонятнее предыдущего — издал пронзительный болезненный крик и вскочил, словно внезапно проснулся от кошмарного сна. Его кожа посерела, ястребиные глаза не отрываясь смотрели на дверь, как будто Хорнрак все еще стоял там; они горели от невыносимой муки. Когда Метвет Ниан коснулась его плеча, старик, казалось, едва это заметил.

Его кости под странно расшитой одеждой были тонкими и хрупкими, как у птицы.

— Фальтор! Гробец! — в отчаянии забормотал он — Нельзя терять ни минуты!

— Что с тобой, дед? — встрепенулся карлик. — Тебе плохо?

— Неужели вы не слышали, Метвет Ниан? Голос от Луны… огромное крыло в небе… голова насекомого… ночные высадки… Знак Саранчи… все сходится! Я должен немедленно отправляться на север. Все одно к одному…

— Что именно, Целлар? — спросила королева.

— Если мы помедлим, миру конец.


Страдания — наша гордость. Они очищают и возвышают, они позволяют нам острее чувствовать вселенную. Они принадлежат нам и только нам, их невозможно ни разделить с кем-то, ни облегчить, передав другому. По крайней мере такова была точка зрения Галена Хорнрака, который по роду своих занятий живо интересовался всем, что связано с болью. Это представление о мире и себе, как реликвия в драгоценной раке, жило в душной комнате на рю Сепиль. Оно пронизывало и отношения с мальчиком, чья роль была более жалкой, чем роль сиделки, чем место послушника в мучительных, как агония, очистительных обрядах его учителя и господина. Хорнрак привык к запаху самообвинения. На рю Сепиль этот запах чувствовался острее, чем где бы то ни было — запах мертвых гераней, сухой гнили и твоей собственной крови, выжатой из полотенец. Он привык встречать этот запах, как желанного гостя. Так же он встречал приливы темного жара и озноба, которыми напоминали о себе самые глубокие раны. Для него это стало способом символически проигрывать свои прошлые преступления — способом, который приходилось каждый раз открывать заново.

В больнице у Метвет Ниан, однако, ничего подобного не оказалось. Взамен его встретили распахнутые окна, веселые голоса… и худшее из всего, что только возможно: та всеведущая доброжелательность, которая отличает опытных сиделок — та, что помогает им сдерживаться при виде страдания своих подопечных и терпеть их неуважение.

Раны ему зашили, но отпустить отказались.

Поэтому через три дня после событий, разыгравшихся в гостиной королевы, он выбрался из палаты и осторожно, крадучись, пробирался по коридорам дворца.

Плащ ему вернули, выстиранный и зашитый. Под ним Хорнрак носил кольчугу, полученную от Метвен Ниан, а меч повесил на боку — это было непривычно и мешало двигаться. К тому же для меча потребовались ножны. Пришлось потрудиться, чтобы их раздобыть, но тусклая тисненая кожа смотрелась очень хорошо. И все-таки меч — оружие Высокого Города, и Хорнрак чувствовал себя неловко. Ему слишком редко доводилось иметь дело с длинным клинком. Поэтому, торопливо шагая в сторону тронного зала — будем надеяться, в последний раз! — наемник коснулся ножа, спрятанного под плащом: просто напомнить себе, что не безоружен. Что касается намерений королевы, он так их и не понял. Сначала она пытается его подкупить, а с недавнего времени оказывает покровительство… Это приводило Хорнрака в бешенство. В столь опасном настроении не стоило сталкиваться с карликом королевы, который шагал навстречу с сардонической усмешкой на лице.

Его короткие ноги скрывали драные штаны из черной кожи, а коренастый торс, похожий на колоду, — безрукавка из какой-то ткани, позеленевшей от возраста. Голые сутулые плечи загорели дочерна, руки напоминали связки корней боярышника. Весь он походил на маленькое деревце, чахлое и неказистое, которое зачем-то посадили у дверей тронного зала, а змеящаяся металлическая инкрустация на их створках и узорчатые петли только усиливали это впечатление. На голове у карлика красовалась забавная шляпа с тульей в виде усеченного конуса, тоже кожаная и сильно потрепанная.

— А вот и наш наемничек со своим новым ножиком.

— …Сказал карлик, — буркнул Хорнрак, вполне беззлобно. — Ладно, дай пройти.

Гробец-карлик фыркнул. Посмотрел направо, налево, словно проверяя коридор. Потом поманил Хорнрака пальцем и, когда тот склонился, шепнул:

— Дело в том, милорд убийца, что я ничего не понимаю.

И ткнул своим узловатым большим пальцем куда-то через плечо — по-видимому, указывая на тронный зал.

— Извини?

— Эти голоса с неба. Насекомые. Сумасшедшие обоего пола. Один воскресает из мертвых. Приятно — он все-таки мой добрый друг, но все же… Другой несется куда-то, как борзая за кроликом, едва заслышав дурацкую песенку. И оба — мои старые друзья. Что ты об этом думаешь? — карлик огляделся по сторонам и понизил голос. — А королева отдает меч тегиуса-Кромиса!

При виде недоуменной мины Хорнрака он восхищенно рассмеялся, показывая сломанные старые зубы.

— Теперь мы с тобой, простые люди. Простые вояки — думаю, ты с этим согласен. Ты согласен?

— Этот меч… — пробормотал Хорнрак. — Я…

— А раз так, то мы, как все нормальные вояки, должны понимать друг друга с полуслова — ты меня, а я тебя. Мы должны относиться друг к другу нежно и трепетно — хотя бы во время этой идиотской поездки на север. И заботиться о наших дурачках — в конце концов, сами о себе они позаботиться не могут. Ну?

Хорнрак сделал движение, намереваясь пройти в тронный зал.

— Я никуда не еду — ни с тобой, ни с кем-либо еще, карлик. Что касается подарков, их вернуть нетрудно. По мне, так вы все сумасшедшие!

Он сделал лишь шаг к инкрустированным дверям, когда страшный удар чуть пониже спины заставил его упасть ничком. На глаза навернулись слезы. Охваченный удивлением и отчаянием — неужели карлик пырнул его кинжалом? — наемник завозился, нащупывая нож и одновременно пытаясь подняться на колени… только чтобы увидеть, что маленький палач ехидно ухмыляется, стоя перед ним. Единственным его оружием были непропорционально длинные руки, скрюченные подагрой.

Прежде, чем Хорнрак успел подняться, карлик — чья голова теперь оказалась на одном уровне с его собственной — сгреб его в охапку, плюнул ему в ухо и ударил снова, на этот раз под ребра. Нож со звоном отлетел в сторону. У Хорнрака перехватило дыхание. Безуспешно хватая ртом воздух, он услышал, как карлик холодно произносит:

— Ты мне нравишься, Гален Хорнрак. Но это меч моего старого друга, и тебе его не просто так дали.

Наемник помотал головой и решил рискнуть. Он качнулся вперед, сцепил пальцы под затылком у своего маленького врага и сделал короткое движение. Противники столкнулись лбами, и нос карлика хрустнул, как сухая палка.

— Зашибись… — удивленно пробормотал Гробец и сел. Они сцепились не на шутку, и ни один не мог одержать верх. Карлик был стар, хитер и неподатлив, а наемник стремителен, как змея. И оба не понаслышке знали все тупички и винные лавки, где безымянные рыцари Низкого Города выясняют отношения в грязи и опилках.

Целлар обнаружил их двадцать минут спустя. Глаза у обоих уже горели трусливой злобой, оба сорвали голос. Раскачиваясь, щерясь, кривя разбитые губы, они продолжали перебранку… Но злость угасала, как закат. Целлар наблюдал за ними, озадаченный, как любой человек, который не видел, с чего все началось.

— Смиренно прошу милорда Овечью Задницу передумать.

— Если хочешь потрахаться, найди себе шлюху и оставь мои мозги в покое. Избавь меня от этого, карлик. Розовые сопли — это не по мне. Отправляйся на север, если он тебе так слюбился. Мне-то какое дело?

6

Внезапное появление Бенедикта Посеманли

Очевидно, Целлар не мог — или не собирался — высказать свои опасения яснее. Да, что правда, то правда: он расспрашивал Фей Гласе, но так ничего и не выяснил. Все, чем она смогла поделиться — это бессвязный набор древних словечек и обрывков древних песен. Жалкие осколки воспоминаний ее рода, которые она собрала, совершая свой одинокий путь в прошлое… вернее — в этом Эльстат Фальтор согласился с Повелителем Птиц — нащипала отовсюду понемногу.

— Она понимает нас, но едва начинает говорить — и между нами пропасть. Она не может решить, на каком языке с нами общаться — понимайте как хотите.

Однако, возражал Целлар, ей известна тайна головы насекомого — иначе почему она впадает в отчаяние, когда видит, что мы ее не понимаем? Она хочет рассказать, что там случилось. Поэтому для нас жизненно необходимо последовать с ней на Север.

— Она сама по себе послание… Она сама — призыв о помощи.

Фальтор не соглашался. Верный сенешаль, он не мог покинуть королеву, когда Знак Саранчи набирает силу, каждый день тревожа Рожденных заново, живущих в Городе, проникая всюду и поражая его плоть и дух, как зараза. Но Целлар отвечал лишь одно:

— Вы мне нужны. Ваши люди из Великой Бурой пустоши не станут со мной говорить. Они слишком далеко ушли по этой «дороге в Прошлое», о которой вы рассказывали. Мы разгадали, что означает голова насекомого, и поняли, что время пришло. Когда мы сможем разгадать послание с Луны и обнаружим на Севере поселения тех, кто прилетел оттуда, мы будем знать, что делать со Знаком Саранчи.

И Фальтору оставалось лишь смотреть на Вирикониум, играть в гляделки с Вечным Городом, где по ночам, в лунной светотени — синей, смурной, вязкой, как млечный сок тропических растений, — тихо ползут с улицы на улицу длинные процессии, сопровождаемые праздношатающимся ветерком.

Пока он смотрел, погода испортилась. Сырой воздух скапливался вокруг громады Высокого Города, потом затопил Низкий, Под серым небом, похожим на толстое одеяло, потускнели мокрые плазы, их словно окутал ореол тайны. Старухи в богадельнях на рю Сепиль день-деньской кряхтели, занимаясь своими делами, и воздух становился клейким от запаха капусты. Стены сочились влагой. В такие времена — на этом сходились все — не стоит жить в Артистическом квартале. Возможно, именно в подтверждение этой мысли родились слухи о внезапном исчезновении Галена Хорнрака. Может, он и вправду поссорился с Анзелем Патинсом, некогда своим близким другом?..

Поговаривали, что они поссорились из-за денег. Правда, кое-кто считал, что дело в женщине с Севера или даже в копченой рыбе, некстати помянутой в какой-то балладе…

По всему холму, выше и ниже Минне-Сабы, враги и соперники Хорнрака садились поближе к жаровням и тусклым светильникам, скребли в затылках… и, окончательно запутавшись в догадках, начинали драться между собой.

Тем временем виновник этих споров томился в продуваемых всеми ветрами коридорах Чертога Метвена, где часами исследовал свои раны и мрачно точил нож. В начале зимы им всегда овладевала меланхолия, какой часто страдают чахоточные больные. Со своими новыми соратниками он общался мало, а Фальтора откровенно избегал, равно как и бесед в тронном зале — разве что в его присутствии возникала крайняя необходимость. Несколько раз наемник слышал, как сумасшедшая поет в какой-то комнате. Гробец испытывал к нему своеобразные дружеские чувства — по крайней мере Фальтор полагал, что это так, — но проявить их не выпадало случая. Метвет Ниан наконец-то дала согласие на поездку, и надо было собирать провизию, лошадей, оружие, принять все необходимые меры безопасности. Карлик весь ушел в эти приготовления — а также свои собственные — и почти не появлялся во дворце.

Хорнрак только пожимал плечами. По ночам он слонялся по коридорам, разглядывал старые машины, похожие на дикие абстракции, шепотом разговаривал со скульптурами… и не открывал, когда стучали в дверь.

В день отъезда ему все-таки пришлось покинуть свою комнату, прервав созерцание собственного отражения в зеркале.

В тот день пошел мокрый снег. Полосатые палатки на уличных рынках впитывали его и тяжелели, сточные канавы заполнялись липкой слякотью. В день отъезда они удостоились видения. Гробец-карлик вспомнил легенду, которая родилась с его подачи много лет назад. У злополучной экспедиции появился самый настоящий дух-покровитель… или скорее предводитель.

Впервые этот призрак — если его можно назвать призраком, — которому было суждено сопровождать их в течение всего путешествия вплоть до его весьма странного завершения, появился в Вирикониуме, в тронном зале. Кроме Целлара-птицетворца, при этом присутствовал только Хорнрак. Метвет Ниан решила наблюдать за отъездом с Врат Нигга и заранее отправилась туда. Эльстат Фальтор беспокойно прохаживался по внешнему двору, там же находилась Фей Гласе и лошади. Гробец-карлик всю ночь трудился в своей кибитке — вспышки жаркого белого пламени плясали по ее откидным бортам под унылый перестук молотка — и теперь дремал в каком-то углу. Еще не рассвело, дворец напоминал огромную пустую раковину, где в холодном воздухе само с собой перекликается эхо.

Целлар предпринимал очередную попытку связаться со своими машинами в подземелье под эстуарием и теребил желтыми пальцами бороду.

— Бурый, зеленый, отсчет, — прошелестел он, и по ложным окнам тронного зала, щебеча, стайкой летучих мышей пронеслись серые тени.

Кажется, такого результата Повелитель Птиц не ожидал.

— Вы ничего не заметили? — спросил он нетерпеливо. — Мне нужны новые сведения!

— Не тяни, старик, — без всякого выражения отозвался Хорнрак, зевнул и потер лицо, чувствуя неясное напряжение в мышцах шеи. «Все потому, что встал ни свет ни заря», — подумал он. Как и у Фальтора, предстоящая поездка вызывала у него сильное беспокойство. Даже если бы разобраться в причинах этого беспокойства было легче, это ничего не меняло. Проведя последние сутки наедине со своей раной, ножом и зеркалом, наемник с удивлением обнаружил, что больше не жалеет о разрыве с Низким Городом. Теперь ему лишь изредка вспоминался мальчик, оставшийся на рю Сепиль, и горький запах мертвых гераней. Вместо этого Хорнрак с каким-то бесстрастным упорством вглядывался в будущее. Он был одержим одной идеей, и ее судьба крайне его занимала. Прежде эту одержимость удавалось держать в определенных рамках… но теперь эти рамки то ли раздвинулись, то ли сместились.

Он начал разминать шею. Старик что-то капризно бормотал. Воздух под потолком тронного зала начал светлеть, пошел слоями. Бледный розово-желтый свет сочился сквозь стрельчатые окна в его крыше. Слишком рано для рассвета.

— Новые сведения!..

— Не тяни, я сказал!

— Отменить все операции, — произнес мягкий вкрадчивый голос. Он доносился откуда-то сверху. Потрясенный, Хорнрак огляделся по сторонам. Послышалось хихиканье.

— Что за чудный кусок мяса!..

Розово-апельсиновые пласты света под сводом зала начали сереть и сворачиваться в сгустки и жгуты, похожие на слизней. Они плавали, мягко сталкиваясь друг с другом, точно клецки в теплом бульоне… После пары минут медленных приливов и отливов они слились, образовав плотное дольчатое ядро, которое понемногу принимало грубые очертания человеческой Фигуры. Хорнрак с отвращением наблюдал за этим процессом, отмечая, как одни дольки вытягиваются, превращаясь в Руки и ноги, другие набухают и выпячиваются. Казалось, что-то попало в эластичный мешок и пытается выбраться. Наемник поймал взгляд Птицетворца, который озадаченно смотрел вверх, и саркастически фыркнул.

— Ты закончил свою хиромантию, старик?

Целлар нетерпеливо отмахнулся.

— Тише!

Человек, висящий в воздухе у них над головами — если это можно назвать человеком — был одет в черное… Скорее всего, эта грубая потрепанная ткань была черной лет сто назад, когда подобный фасон еще не вышел из моды — по крайней мере в Городе. Бледную, с призеленью кожу покрывали морщинистые серебристые нашлепки — в тех местах, где ее удавалось разглядеть. Лицо закрывала плотно прилегающая черная маска… впрочем, это мог быть и дыхательный аппарат, судя по многочисленным трубкам и хоботкам, торчащим из нее. Четыре черных ремня, вдавливаясь в раздутую плоть его щек, соединялись где-то на затылке, теряясь в копне соломенных волос, разметавшихся вокруг головы. Он был чрезвычайно тучен, словно почти всю жизнь провел в некоем пространстве, где не действуют привычные для человека условия. Его необъятные ягодицы маячили у них над головами, словно пара туманных лун, под звук скупого монолога, заумного и бессмысленного — во всяком случае, уловить смысл этих слов представлялось крайне затруднительным.

— Я сижу здесь — старый человек, меня обдувает ветрами Neant — Prima convien che tanto il ciel, давным-давно, как кит, выброшенный на мель, посреди белого растрескавшегося пространства… Сто лет жемчужной тишины в саду на задворках мира… Я лежу на пронизывающем ветру… — последовал немыслимый набор звуков, — вкушаю манну в тени крыльев, пронизанных тонкими жилками — perch' io indugiai al fine i buon sospiri… и ради чего? Ради ВОЙНЫ! Теперь — ТЕПЕРЬ — они роются в великих заклинаниях, что позаимствовали в моей чудом спасенной душе. Ах! Бойтесь смерти из воздуха! Какой прекрасный кусок мяса, во имя всего святого!

И так далее. Временами слова перемежались ревом боли или гнева, когда толстяк, медленно перекатываясь от одного угла зала в другой, делал попытку придать своей необъятной колышущейся туше правильное положение или изменить высоту относительно пола. Время от времени его тело переставало казаться бесплотным. В такие моменты он молотил что-то кулаками и размахивал руками — то ли привлекая чье-то внимание, то ли для того, чтобы удержать равновесие в той странной среде, в которой плавал. Потом зал наполняла отвратительная вонь, и оно снова начинало расплываться, словно покрываясь слизью.

Было очевидно, что воздух Земли не может поддерживать такую массу — скорее всего человек находился в некоем таинственном сосуде… или в ином измерении. Когда он исчезал, с ним исчезал и его голос — слабел, отдаляясь и искажаясь, словно кто-то создавал помехи, пытаясь его заглушить.

Целлар-птицетворец, казалось, был ранен в самое сердце.

— Я здесь ни при чём! Я не виноват! — закричал он, дрожа не столько от старости, сколько от волнения. — Хорнрак, это и есть тот голос с Луны!

— Да хоть из сортира, — вполголоса буркнул наемник и добавил: — Цирковой осел заговорил…

— Я слушал вас много ночей подряд, — начал Целлар, обращаясь к летающему человеку. — Что вы хотите мне сказать? Говорите!

— Blork, — булькнул летающий человек.

Похоже, старик был ему глубоко безразличен. Зато призрак начал решительно бороться за внимание Хорнрака. Его рыбьи глазки, одновременно бесхитростные и подозрительные, поблескивали из-за темного стекла его маски. Подкатившись к наемнику, он застенчиво подмигнул ему, словно намеревался обратиться с чрезвычайно серьезной, но весьма деликатной просьбой… только для того, чтобы беспомощно завалиться набок, подобно разлагающейся китовой туше, не успев договорить до конца.

— Слушай, дружище… язви меня в зад! Как я погляжу, ты авиатор. Слушай, слова возрождаются во мне и копошатся, точно червяки! Нам надо поговорить с глазу на глаз… — он испуганно взмахнул руками, словно отталкивая что-то: — Все, хватит, хватит!

И, покачиваясь и подпрыгивая, точно мячик, он поплыл по тронному залу на уровне головы Хорнрака. Из-под его маски потекла жидкость с кислым запахом.

Это было уже слишком. В приступе чего-то похожего на суеверный ужас, Хорнрак уставился на него, потом выхватив меч тегиуса-Кромиса и пошел на толстяка, время от времени Делая угрожающие выпады.

— Отправляйся в свой отстойник! — кричал он. — Давай назад в свою богадельню!

Целлар тщетно пытался остановить наемника, дергая его за плащ своими слабыми руками, а призрак уворачивался от обоих, хихикая и чихая.

Ни тот, ни другой ничего не могли добиться. Если они оставляли странное существо в покое, оно снова начинало свои увещевания, безжалостно терзая слух адским смешением языков. Стоило возобновить преследование — Целлар взывал к примирению, Хорнрак размахивал клинком — толстяк икал из-за маски и уплывал прочь. Этот спектакль продолжался около получаса. Но в лучах набирающего силу дневного света «периоды стабильности» призрака становились все короче, а очертания делались тусклыми и нечеткими. Его голос, словно удаляясь в наполненное эхом пространство, исчез в бесчисленных отголосках, в которых можно было весьма отчетливо услышать шум волн, разбивающихся о какой-то невообразимо далекий берег. В конце концов видение исчезло в том же странном световом бульоне, который его породил, и оставил Целлара и Хорнрака посреди пустого тронного зала, разъяренных и беспомощных.

Там их и нашел Эльстат Фальтор: затаив дыхание, они пялились в пустой воздух и умоляли Рожденного заново прислушаться. Последуй он их просьбе — и ему, возможно, удалось бы услышать тихий гнусавый голос, призывающий «бояться смерти из воздуха».

Шум прибоя — или что-то наподобие… И тишина.

Но что говорили голоса, которые Фальтор теперь постоянно слышал у себя в голове?

— Давно рассвело, — раздраженно бросил он. — Королева ждет.

Как бы то ни было, они даже толком не разглядели ее, поскольку день выдался до омерзения промозглый — только белое лицо в окне под самой крышей башни. Белая рука поднялась, мелькнула… и все.

Эльстат Фальтор — на крупной вороной лошади, в кроваво-красной броне, сияющей даже в пасмурный день, он был похож на всадника на старинном гербе — насмешливо приветствовал кучку обывателей Низкого Города, которые стояли по щиколотку в слякоти и наблюдали, как экспедиция проезжает через Врата Нигг. Вирикониум остался позади, перегородив поток времени и медленно погружаясь на его дно, точно огромная королевская баржа, заброшенная с приходом зимы. Этот остров чудовищной самовлюбленности и безмерной подавленностиу него за спиной… Хорнрак чувствовал, что в жизни города началась новая эпоха, и ее приход возвестил призрак из тронного зала.

«Теперь мы все с ума посходили», — подумал наемник… и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, выхватил из ножен старый стальной меч и взмахнул им над головой.

Но когда он обернулся, Метвет Ниан уже покинула башню.

На приземистых бурых холмах у подножья Монарских гор, уже лежал первый снег. Ветер заметал каменные стенки, отделяющие делянки от овечьих загонов. Вьючные лошади артачились, ветер пронизывал до костей. Путешественники ехали медленно, однако карлик, который ночевал где-то на сеновале и проспал, догнал их нескоро.

— Этот «раздутый призрак», про которого вы болтаете, — сообщил он, — был лучшим пилотом из всех, что когда-либо летали на воздушных лодках.

И в ту же ночь, свернувшись возле умирающего костра, среди холмов, возвышающихся вокруг Города, он продолжал:

— При Мингулэе он в одиночку уделал восемь машин. Был полдень, мы с моим другом, который давным-давно умер, сидели на солнцепеке, жарили крыс и смотрели на осажденный город. Его лодка была старой, команда измучена. Его трясло и шатало от всякой дряни, которую он глотал, чтобы не уснуть. Но как его лодка уворачивалась от энергопушек, то взмывала, то падала — точно ястреб среди фиолетовых молний! Как медное солнце Юга играло на ее кристаллическом корпусе! Бенедикт Посеманли… Фамилию ему дали точно в насмешку — недостатком мужества он никогда не страдалр.[14] Семь лодок усеяли обломками выжженную равнину, прежде чем осада была снята. Восьмую он разнес позже, по оплошности. Но война… Ему этого всегда было мало. Когда мир был еще юн — и метвены еще хранили его, — он облетел его вокруг. Я знаю, поскольку летал с ним — мальчишка-карлик, вообразивший себя искателем приключений. Мы пересекли все океаны, Хорнрак, все разоренные, расколотые континенты! Под днищем нашей лодки проплывали пустыни, погруженные в тысячелетнюю старческую дремоту. На полюсах на нас обрушивались водопады полярного сияния, оно бесновалось вокруг нас, точно радужная горная река. Мы пытались заходить в тропики; на экваторе воздух горел вокруг нас.

Это был первый полет Посеманли на «Тяжелой Звезде». Но если война была не в состоянии дать ему то, чего ему хотелось, то мир тоже не смог. Ему все надоело. Он худел и мрачнел. И каждую ночь смотрел на надменную бледнолицую Луну.

О да, он тосковал по этой грустной планете. Он задумал отправиться туда. «Таинственные навигаторы Послеполуденной эпохи торговали с ней, — рассуждал он, — и лодки у них ничем не отличались от моей — для них это было обычным делом. Они запросто пересекали пространство за пределами Земли. Возможно, — убеждал он себя, — лодки помнят дорогу».

Мы видели, как он улетает черной ночью на своей прославленной лодке. Она взмыла во тьму и начала поворачиваться — чуть вправо, чуть влево, точно стрелка компаса. Старые чувства просыпались в ней. Она дрожала от нетерпения, и ее хвост вспыхивал странными огнями, которые прежде никогда не загорались. Больше мы никогда ее не видели — никто из нас не видел. Ох, «Тяжелая Звезда», «Тяжелая Звезда». Это было сто лет назад…

Глаза старого карлика были красными и неживыми. Они горели во мраке, отражая свет костра, точно у зверя.

— Хорнрак, — прошептал он, — она знала дорогу. Разве ты не видишь? Этот «раздутый призрак», про которого вы говорили — Бенедикт Посеманли. Он вернулся, проведя сто лет на Луне!

Хорнрак помешал тлеющие угольки носком сапога.

— Ну и славно, — безжалостно отрезал он. На самом деле, он мучительно завидовал карлику: его собственные воспоминания не шли с этим ни в какое сравнение. — Но с чем он вернулся, скажем так, к вратам Земли? И что, он и в самом деле идиот, который двух слов связать не может?

Карлик задумчиво посмотрел на него.


Позже Целлар, Повелитель Птиц, описывал их путешествие на север примерно так.

То, что мы обнаружили среди скал, похожих на зубцы, и бесплодных отрогов пустынных предгорий, позволяет предположить, что некогда здесь существовало государство — государство, которое мы не в состоянии себе представить. Прежний смысл существования этого мира стерт. Даже те из нас, кто заранее принял этот мир, не в силах это вспомнить…

Я тоже. Разве я помню?

Это случилось сразу после того, как мы покинули Город. Странное ощущение; что-то защищало нас — и вдруг исчезло. Казалось, фасетчатые глаза следят за нами из-за каждой стены — тут их множество, стен и оград, сложенных насухую. В очертаниях горного хребта или придорожного дерева порой угадывалось нечто совершенно иное: сложенное крыло, например, или свернутый спиралью хоботок.

Эльстат Фальтор ехал первым. Что-то творилось в его душе, в его сознании, и это полностью поглотило его. Возможно, он начал наносить на карту своего внутреннего мира дорожки, ведущие в Прошлое. Из-за этого он выглядел рассеянным и раздраженным, словно своим присутствием мы отрывали его от приватной беседы. Правда, если кто-нибудь из нас высказывал такое предположение, он гневно начинал отрицать. Пытаясь жить одновременно в двух мирах, он ехал впереди, мрачный и капризный, и словно не видел ничего. Его голова склонилась, словно отяжелела от дождя, кроваво-красная броня мерно вспыхивала и гасла, как маяк. Если он обезумел, то это безумие распространилось, подобно заразе, поразив всех ему подобных, едва те возродились. В конце концов они узнают, что путешествие, в которое они так жаждут отправиться, невозможно. Они примут эту истину, а вместе с ней и мир — таким, каков он есть.

Незримые странствия души…

Спускаясь с предгорий, мы натыкались на старые дороги, по обочинам которых выстроились слабеющие тисы и бесформенные каменные твари с глупыми мордами. Здесь не осталось почти ничего, чтобы вернуть плодородие истощенной почве. Это начало конца, когда Империя чахнет вместе с землями, которые занимает. На этой узкой полоске между горами и прибрежными отмелями теперь растет лишь гигантский болиголов, и среди его зарослей догнивают бренные останки Послеполуденной эпохи. Города из кровавого стекла погрузились на дно грязных холодных лагун. Древние Болотные города… Теперь среди их разрушенных башен ползают скрипучие черные ялики и баржи Заката — от пристани до пристани, пытаясь вдохнуть жизнь в холодеющее тело торговли. Из старых дорог не уцелела ни одна. Широкие оплавленные тракты Послеполуденной эпохи проваливаются и уступают место новым, вымощенным разрушенными плитами или известняковым булыжником, проложенным в дни Борринга… а под конец — овечьим тропам, стежкам и тесным выгонам.

Однако наиболее сохранные из этих дорог, осторожно петляя по кромке засоленных болот и горных массивов, пробиваются к Дуиринишу, этой унылой заставе королей прошлого, вратам Великой Бурой пустоши и древних городов Севера. По одной из таких дорог мы держали свой путь под покровительством бредового видения, именуемого Бенедиктом Посеманли.

То что-то выпрашивая, то требуя, без умолку бормоча на своем странном наречии, которое он, похоже, придумал сам, призрак — если это действительно призрак, — преследовал нас на протяжении ста миль, а то и больше. Время от времени он исчезал только для того, чтобы вернуться и с новыми силами взяться за свое. Теперь он покачивается над нами, словно обломок древесного ствола на волнах, потом прячется, как маленькая девочка, среди мясистых стеблей болиголова, бледных, словно выросших без солнца, и бормочет: «На Луне это походило на белые сады. Корм». Он не отвечает Эльстату Фальтору, которого уже понемногу выводит из терпения, мне тоже. Карлика он упорно избегает, словно смущенный его верностью: украдкой проскальзывает за стебли болиголова на краю прогалины, ухмыляется, пыхтит, пускает ветры и вполголоса извиняется. Если Гробец заговаривает с ним о «старых временах», он некоторое время слушает, потом в ужасе закатывае