Книга: Письма на чердак



Письма на чердак

Питер Грю

Письма на чердак

Никто не знал, где это место.

Никто не мог пойти туда со мной.

Никто не мог сделать мне там больно [1].


Письма на чердак

Предисловие

Когда мне было восемь лет, я познакомилась с Бархатой.

Бархата жила на чердаке – вернее, в маленькой комнатке, которая, кажется, называется мезонином, но мы звали её просто «чердачной комнаткой».

Теперь у меня свой дом и свой чердак – уютно-пыльный, пахнущий сухой травой, солнцем и теплом, в пятнах света на старых ящиках и коробках. Настоящий первоклассный чердак, забитый историями прошлых жильцов и паутиной. На нём не хватает только Бархаты. Но я пишу ей письма и храню их, как кощееву смерть: шкатулка в коробке, коробка на коробках – шаткая пирамида забытых вещей. Я надеюсь, что Бархата их читает – мои письма.


Здравствуй, Бархата.

Ты помнишь маленькую Шушу, которая покинула Тёмный Уголок? Теперь она стала мной.

Она больше не берёт кувшин с горячим компотом прямо из воздуха, не привязывает качели к ветру, не разговаривает с мышами и не бегает босиком по морозной траве.

Но она всё равно может спрятаться, просто представив Тёмный Уголок.

Мир-убежище.

Мы не должны говорить о нём друг с другом. Но иногда всё же сталкиваемся в Тёмном Уголке, а потом находимся здесь. Мы сушим цветочные букеты, шепчемся, пересказываем истории. Каждая из них словно пыльная книга из коробки на чердаке. Когда протираешь обложку, пыль остаётся на руках. Но мы-то знаем, что это не просто пыль. Это лунная пыль от следов призраков. Поэтому её можно найти только на чердаках – поближе к небу, где можно спрятать целый мир в укромном уголке.


Я писала эти заметки, обрывки воспоминаний, складывала в конверты и отправляла на чердак. Такая вот почта. Там же хранился и дневник Князя, который эмоциональная Джин как-то выкрала и отдала мне, да так он у меня и остался. А другие истории: Сорокопута, Подсолнух, Германа – мы нашёптывали друг другу поздними вечерами, сидя под скошенной крышей, на сухих светлых ящиках в окружении крапивных веников и танцующих пылинок.

И вот я решила достать мои письма, чужие воспоминания, рассортировать все примерно по времени и наконец понять, что же тогда всё-таки произошло.

Для себя, для Бархаты и всех тех, кто прячется и прячет, кто ищет тень в свете, знает тайные миры и питает тёплые чувства к углам.

Часть 1

До праздника

Письма на чердак

Шушу и Гном

Письмо 1

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Сегодня я решила вспомнить, как ты поселилась на чердаке.

Всё началось с очередной ссоры родителей.

Когда родители ссорились, мне казалось, что звёзды сыплются с неба, птицы улетают на юг, а старый дом скрипуче вздыхает всем своим деревянным телом.

Когда родители ссорились, густые чернильные тени покидали углы, подкрадывались к кровати, заполоняя всё вокруг шевелящейся чернотой.

Когда родители ссорились, Котти-Когти была особенно опасна. Она дёргала край простыни, тихо шкрябала под кроватью, и я через щёлочки прикрытых глаз видела мелькание её тени.

Родители ссорились, отправив нас с братом спать. В другой комнате папа во весь голос кричал на маму. А в детской таилась голубовато-чёрная ночь. На потолке сияли кислотно-жёлтые фосфорные звёзды, а в окне бледнел размытый задёрнутой шторой круг луны. И тени в углах были такие густые. Тёмные-тёмные.

И кажется, вот та шевельнулась… Так, не думать… об этом. Не хочу об этом думать.

Я отвернулась к стене и погладила пальцем ковёр. Обычно на нём можно было разглядеть целый мир, но сейчас – только кричащие лица.

Родители продолжали выяснять отношения. Маму не было слышно. Только папу. Всё как всегда, наверное: папа ходит кругами по комнате, а мама сидит на краешке дивана с несчастным видом и теребит халат на коленях…

Я не хотела об этом думать. Поэтому накрылась с головой шерстяным клетчатым пледом.

А ведь это из-за меня родители ругались. Так я считала. Злилась на себя, на свою неосмотрительность, думала, что мама страдает из-за меня. Нет, конечно. Всё было глубже, всё было дальше. Очередная ссора – лишь пущенный с горы ком, только слепленный не из снега, а из обид. Случайность вроде непонравившегося обеда – и ком рассыпается, родители подхватывают прошлое недовольство, кидаются друг в друга воспоминаниями, колкостями, досадой.

Но эта история не о ссорах – эта история о пушистой темноте. Темнота на самом деле не таит ничего страшного. Темнота прячет и успокаивает, даёт передышку от дневной жизни. Все сказки оживают в темноте.

Под шерстяным пледом нечем было дышать. Я рискнула приподнять краешек.

Ага, братец Гном тоже не спит. Возится на соседней кровати. Луна светит прямо на него. Он не виноват, но крики его тоже пугают. Надо его отвлечь.

– А ты знаешь, что у нас на чердаке живёт Бархата? – спросила вдруг я, выглянув из своего отверстия, через которое проникал воздух.

– Кто такая Бархата? – откликнулся Гном.

– Бархата – это Бархата. И она знает всё на свете!

– Да? Сколько звёзд на небе? – спросил Гном.

Я помолчала.

– Бархата говорит, что миллиарды.

– Нечестно! Я тоже могу так сказать! – возразил Гном.

– Тогда Бархата говорит, десять миллиардов тысяча одна звезда, – ответила я, глядя на акварельный след луны на шторе.

– А что ещё говорит Бархата? Но, чур, то, что я не знаю!

– Подожди, мне плохо слышно. Она же на чердаке! М-м-м…

Я погладила плед – бежево-зелёный, клетчатый, шерстяной. Он немного колючий, но мне это даже нравится.

– Бархата говорит, что мой плед – это дракон!

– А мой? – оживился Гном.

– А твой плед – просто плед, – ответила я.

Ну правда, не всем же пледам быть драконами!

– Врёт твоя Бархата! – обиделся Гном. – И у тебя просто плед!

– Бархата говорит, что тех, кто ей не верит, утаскивают волки. А ты у окна спишь, тебя утащить легко. Вон шторы шевелятся!

Я услышала, как брат повернулся к окну. На самом деле не любила шутить такими вещами.

Гном затих. Я приподнялась на локте и тоже посмотрела на шторы. Кажется, они как-то неестественно бугрятся. Обычно шторы так не висят…

– Гном, я пошутила. Нет никого за окном, – прошептала я осторожно.

– Так я знаю, что никого нет.

– Они точно не шевелятся?

Мы замолчали, разглядывая в подвижной темноте неподвижные шторы, и только теперь поняли, что крики в родительской комнате стихли.

Темнота отступила, тени вернулись в углы.

– Давай спать, – предложила я.

Давно уже пора.

– Ага, – откликнулся Гном.

Я натянула плед до ушей. Когда ты мал и беспомощен, кто-то должен тебя защищать. Кто-то тёплый, уютный и немного колючий. Никаких рыцарей! Только драконы могут победить темноту, несчастья и грусть.

– Будешь моим драконом? – тихо шепнула я пледу.

И уснула.

Эту ночь я и привыкла считать днём знакомства с Бархатой и драконом.

* * *

Утро началось обычно: папа ушёл на работу, а мама крутилась у плиты в своём стареньком пёстром ситцевом халате, и её толстая русая коса тяжело свисала между лопаток до самого пояса. Я мечтала, что, когда вырасту, у меня тоже будет такая же коса (но нет, короткая стрижка – наше всё), а тогда щеголяла с тонким мышиным хвостиком, который мама называла «детскими волосами».

– Я перцы вчерашние разогрела. Будете? – предложила мама нам с братом.

Половинки фаршированного перца – два острова в подливе на моей тарелке. Это я вчера попросила их приготовить. С них-то всё и началось.

Они были большими, хрустящими, глянцево-красными. Я тщательно выскребла семечки, сполоснула пустые овощи, набирая в них воду, словно в стаканы, а потом наполнила начинкой из фарша и риса.

Мама запекла их в духовке, а после потушила в большой кастрюле с луком, морковкой и помидорами. Получилось праздничное блюдо в обычный будний день. Мне это показалось хорошей идеей – что-то хлопотно-вкусное в серый вторник.

А потом пришёл папа. Пока он мыл руки, мама выловила на тарелку два перца и полила их густой подливой. Вот тут-то я и заметила бегемотов. Густо-тёмные, тучные, они сидели за столом. И как я сразу их не приметила? Они же вошли вслед за папой. А папа посмотрел на обед, нахмурился и спросил:

– Где суп?

Ой, суп мы не успели приготовить.

Мама молчала, а отец стал выговаривать ей, что перцы он совсем не любит и никогда не любил. Как же так? Я была уверена: это блюдо в семье нравится всем. Неужели ошиблась? Вот так влипла!

Уши горели от стыда, но мне не хватало смелости признаться папе, что перцы попросила я. Вместо этого я позорно сбежала – тихонько выскользнула на улицу и долго сидела на лавочке, наказывая себя бездействием за трусость. Гном звал играть, не понимая, что со мной, но мне было не до игр. Какие тут развлечения, когда я так виновата?

Настало утро, и мои враги теперь невинно лежали на тарелке, прикрывая начинку соусом. Из-за них – вчерашний день насмарку. Я принялась мять один из перечных островов, топя его в подливе. Вот тебе, получай, утони, исчезни!

– Мам, можно нам сегодня поиграть на чердаке? – спросил Гном.

– А что там интересного? Будете бегать, пыль поднимать. У меня там бельё сушится, – сказала мама, подсаживаясь к столу с чашкой чая. – Или начнёте ворошить вещи в коробках, вытаскивать и неаккуратно складывать назад. Знаю я вас. Да и духота там, наверху, такая.

– Нет, мам! Мы будем в той маленькой комнатке, в конце чердака! Откроем окно и приберёмся, – подхватила я. – Мы осторожно.

Гном не просто так просился на чердак… Бархата, которая знает всё на свете, живёт на чердаке.

– Прополите свёклу и морковку – и можете играть. Только не торопитесь, а то в этом году останемся без овощей, – с напускной серьёзностью сказала мама.

Каждый день после завтрака мама расчёсывала меня и заплетала тонкий тугой колосок. Она не любила, когда я ходила растрёпой, а я не любила заплетаться и морщилась, когда мама от усердия дёргала прядки. Ох уж эти детские волосы: пушистые, лёгкие, непослушные.

Интересно, а какие волосы у Бархаты? Должны быть длинные-длинные и прямые – это красиво. А Бархата красивая.

Я угадала, Бархата.

Из зеркала на меня смотрела страдающая («красота требует жертв!») девчушка. Я похожа на папу: такое же круглое лицо, длинный узкий нос и большие голубые глаза. Только волосы цветом как у мамы.

Мама, будто поймав мои мысли, сказала вдруг:

– Гном, помнишь, раньше ты вслед за Шушу повторял, что глаза у тебя голубые, как у папы? Смешной был.

Да-да! Помню такое! Глаза у брата тёмно-карие, словно блестящие жуки.

Гном, который ждал меня, чтобы вместе идти на трудовую повинность, сердито запыхтел:

– Не было такого. Пойду поменяю Бобику воду.

Гном не любил, когда над ним смеялись, даже если это была милая шутка. Громко топая, он убежал на улицу.

Так, сейчас или никогда. Я вздохнула и быстро сказала:

– Прости меня за перцы, мама!

Мамины руки на мгновение замерли.

– Не переживай, он бы придрался к чему-нибудь другому, – ответила она и взяла резинку, чтобы закрепить косу.

Звучало неутешительно.

Я отправилась в огород. Брат в шутку боролся с нашим чёрным псом-дворнягой Бобиком. Тот радостно тявкал, бегая за ним и бряцая цепью, которая не давала глупому псу растоптать всё во дворе.

Гном такой же тёмный, лохматый и вечно грязный – с Бобиком один в один.

– Пойдём уже! – окликнула я брата.

Он побежал ко мне, и Бобик заскулил, натягивая цепь.

– Тебе с нами нельзя! – погрозил пальцем псу Гном.

В то время Гном на целую голову был ниже меня, хоть всего и на год младше. Мама постоянно утешала его, говоря, что придёт время – и он вытянется и даже перерастёт свою ехидную сестру, но мне тогда в это верилось мало. Подумать только, и впрямь перерос! Всё-таки взрослые иногда оказываются правы.

В огороде Гном принялся за свёклу, а я – за более вредную морковку. Настоящая сестра-героиня! Мы не баловались, а кропотливо работали, ведь успеть всё нужно было за утро, иначе потом солнце начнёт печь так, что никакая панама не спасёт. Если трудиться усердно, то, когда солнечный золотой волк выйдет из-за крыши, чтобы наброситься на нас с неба, мы уже будем на чердаке, в теньке. Но почему эти сорняки растут так быстро? Я совсем недавно полола морковку и уже каждую знаю «в лицо».

Я украдкой поглядывала на Гнома. Он печально сгорбился, низко наклонив голову. Макушка у него цвета земли и такая же взъерошенная, как разрыхлённая грядка. Солнце припекало, а Бархата осталась ночной тайной. Днём брата ей не развеселить. Да и вспоминать о ней сейчас как-то неловко. Про Бархату можно рассказывать только под холодный свет луны. А солнце смеётся над всем, даже над сказками.

Ну, вот и конец грядки! Уф! До свидания, госпожи моркови! До новых встреч! А они, поверьте, уже скоро! Вы не успеете соскучиться – а я вновь склонюсь над вами.

– Всё, на чердак! – резко выпрямилась я.

– Так нечестно! – завопил Гном, зло блеснув тёмными глазами-жуками. – Это я попросился там играть! Подожди меня! Помоги мне!

– Допалывай, а я намою нам морковки, – примирительно сказала я.

Гном тяжело вздохнул и опять сгорбился маленьким старичком, выбирая траву. Жалко его, конечно, но я и так всегда беру грядки сложнее. Пусть трудится, а мне пора взимать плату со своих пажей. Ещё во время прополки я приглядела оранжевые морковные кружочки побольше, торчащие из земли, и коварно пометила их палочками, чтобы сейчас легко найти. Выдернув четыре штучки, я помыла их под струёй воды из летнего крана. Холодная водичка и свежая морковка – то, что нужно в такой жаркий день!

Гном тем временем тоже закончил. Наконец-то можно идти на чердак! Мы побежали домой, тряся зелёными пушистыми хвостами морковин и орошая лица, руки, ноги друг друга дождём мелких брызг.

Брат первый заскочил на веранду, юркнул в летнюю комнату и полез по крутой лестнице на чердак.

Я и сейчас боюсь высоты, а тогда приходила в ужас от любого подъёма. Я была «земной» девочкой – и на чердаке показывалась редко.

Но не уступать же всё интересное Гному! Обречённо взглянув на квадрат темноты, я стала подниматься по ступенькам, крепко, до белых костяшек, цепляясь за перила.

На чердаке было золотисто-сумрачно, пыльно, душно и пахло чем-то старым и забытым. Гном щёлкнул выключателем, и лампочка, которая свешивалась с потолочной балки ровно посередине чердака, тускло засветила, выхватывая из полумрака кружок пола под собой. Солнце робко заглядывало через три отверстия в треугольной стене под скатами крыши, затянутые паутиной толстой белой проволоки – чтобы не лазили кошки. Словно колонны, чернели две трубы печей, а вдоль стен стояли зимние санки, противни для сушки грибов, старый телевизор, коробки с одеждой, из которой мы с Гномом выросли, и другие как бы нужные вещи, обречённые на чердачную вечность.

В конце чердака белела дверь в маленькую комнату. Этим летом мы туда ещё не заходили.

– Вот здесь и живёт Бархата, – прошептала я, продолжая вчерашнюю игру.

Верхняя часть двери была стеклянной, занавешенной изнутри кружевным тюлем. Гном потянул дверь на себя, и мы зашли внутрь.

Здесь на полу, на газете, сушились луковки тюльпанов да в углу стоял перевёрнутый ящик. Вот и всё.

– Мне кажется, здесь невозможно жить, – сказал Гном.

– Приберёмся немного? – предложила я.

– А давай, – согласился брат.

До обеда кипела уборка. Мы собрали луковки тюльпанов и попросили маму найти для них другое место. Потом подмели пол, смахнули паутину со стен и затащили наверх ведро воды для мытья пола (неполное). Открыли окно и проветрили. Мама разрешила взять раскладушку и жёлтое покрывало. А я пожертвовала одну из маленьких вязаных подушек (обычно они раздавались гостям для игр на полу). Перевёрнутый ящик пододвинули к окну и накрыли куском старой скатерти – получился стол. Потом Гном притащил маленькую скамеечку, а я нарвала одуванчиков и поставила их на стол в стеклянной банке.

– Это комната Бархаты, – торжественно объявила я, когда мы закончили и повалились на раскладушку.

– А мы можем играть здесь? – спросил Гном.

– Да. Думаю, Бархата будет не против.

– А как она выглядит? – мечтательно глядя в потолок, поинтересовался Гном.

– А ты как думаешь?

Гном почесал затылок.

– С длинными-длинными волосами и в сером платье. Похожа на большую ночную бабочку.

– Такая она и есть, – подтвердила я.

Я встала с раскладушки, облокотилась на подоконник и выглянула из открытого окна. Прямо ко мне тянула ветви раскидистая черёмуха. Внизу – огород, потом забор, дорога. А дальше – водонапорная башня, рельсы-шпалы, за ними – трава-трава и другая улица. Хороший с чердака открывается вид! Только вот душно…

Крышу нагрело: золотой волк улёгся на шифер, и в чердачной комнатке, даже при открытом окне, нечем стало дышать. Бархате ночами здесь прохладнее, определённо.

– Надо спускаться, – вздохнула я.

– Не хочется, – протянул Гном. – А как Бархата узнает, что это мы прибрались в её комнатке?

– Напишем ей письмо! – решила я.

Моё первое письмо на чердак.


Здравствуй, Бархата.

Мы рады, что ты поселилась на нашем чердаке. Можно мы иногда будем приходить к тебе в гости?

Шушу и Гном


…Печатными буквами вывела я на листке в клетку. Больше ничего не придумала. Гном пририсовал цветок.



– А если мама найдёт письмо? – усомнился Гном.

– Спрячем его под ящик: он же не простой, а почтовый, и Бархата заберёт, – выкрутилась я.


Вечером папа с работы не пришёл. Но мы, в общем-то, не удивились: после ссор бывало такое и раньше.

Я занялась рукоделием: пришила на уголок пледа две чёрные пуговки и красную бусину.

– Это глазки и носик, – пояснила я брату, который наблюдал за мной со своей кровати, отложив руку робота после тщетных попыток вернуть её законному хозяину. – Бархата же сказала, что мой плед – дракон. А красный нос у него – как у оленёнка Рудольфа.

– А почему глаза ты тоже красной ниткой пришила? – спросил Гном.

Просто не люблю я нитку в иголку вставлять: трудное это занятие, а нос пришивала первым, вот она красная и осталась.

– Так надо. По… по фэн-шую.

Хорошо, что есть много спасительных слов, которыми можно прикрыть свою лень, например.

– Тогда пришей и моему пледу глаза и нос! – воскликнул Гном.

– Нет, – я прижала к себе жестяную банку с пуговицами.

– Но почему? – спросил недовольный Гном, прищуривая тёмные глаза-жуки.

– Твой плед – обычный плед. Бархата не говорила, что он тоже дракон. А глазки и носики нужны только пледам-драконам.

В конце концов, не всё же Гному! Я и так подарила ему Бархату!

– И мой плед – дракон, – буркнул Гном, однако за пуговицы драться не стал.

Всё-таки он тоже верил словам Бархаты, хотя сейчас это было и несправедливо по отношению к нему.

* * *

На самом деле я тайно горжусь своим братом и завидую ему одновременно. Он такой храбрый! И, кажется, ничего не боится! Не то что я, трусиха. Меня пугают высота, осы и замки́ в туалетах (один из них точно когда-нибудь заклинит). Особенно меня страшат общественные туалеты с незнакомыми замками. И, сидя на унитазе, я частенько представляю, что замок сейчас не откроется – и я буду дёргать дверь и позорно взывать о помощи. Услышит ли меня кто-нибудь? А если замок заклинит в кабинке вокзального туалета? Тогда поезд уедет без меня…

В то время меня ещё пугала Темнота. Приходит она ночью, садится в углы, расправляет подол чёрного платья. Теперь я её не боюсь: Темнота не таит ничего опасного. Ночные жители пушисты и мягки. Они кажутся страшными, но на самом деле безобиднее мухи. Не то что жители дневные. Под солнцем чувства нагреваются, бурля, рвутся наружу, и мы обижаем, сердимся, раним словами.

Ночные жители бесшумно перебегают из угла в угол, прячутся в шкафах, под кроватью, за шторами, легко шелестят, как мягкие бабочки.

Гном ровно дышал во сне. Он засыпал сразу, как касался головой подушки. Я завернулась в одеяло и плед с головой, оставив, как всегда, маленькую дырочку для дыхания. Жарко, душно… зато безопасно. Никто не утащит меня в темноту…

Под кроватью тихо скрёбся мой ночной жилец. Котти-Когти. Днём я о ней не вспоминала, но стоило лечь в постель… Мама выключала свет, и я оставалась один на один с подкроватным монстром. Он легко шебуршался, ожидая, когда покажется голая, желтовато-холодная в лунном свете пятка или коленка, – прямо медведь, стерегущий форель в ручье! Стоит забыться и оголить ступню, как меня схватит рука и утащит в пропасть под кроватью. Откуда я знала? Монстр как-то нашептал мне это ночью на ушко.

Я до мурашек на спине представляла прикосновение его склизкой руки. А вот монстра представить не могла. Только руку… Большущую, голубоватую, в струпьях и с жёлто-зелёными крепкими ногтями…

Мама предложила как-то раз:

– А ты постарайся из страшного сделать смешное. Я в детстве представляла своих чудовищ в шляпках. Они становились нарядными и милыми, и я их больше не боялась.

Я мысленно прихлопнула Котти-Когти шляпой. Нежно-розовой, с аккуратными толстыми розочками, какие бывают на масляных тортах. Большой бант из красной органзы дополнил милую шляпку… И голубоватая рука со струпьями и жёлтыми грязными когтями, которая тянется и тянется из-под шляпы, как улитка из раковины. Тянется, чтобы схватить за ногу. Фу!

Я зажмурилась и закрыла отверстие для дыхания. Вдруг рука схватит за нос, не дождавшись ноги?! За нос тащить нелегко, но если постараться… Тем более нос у меня острый и длинный. Лучше в духоте, чем в страхе!

«Мой дракон, помоги! – приказала я пледу. – Давай дружить! Ты будешь моим защитником!»

Обретя дракона-защитника, я наконец успокоилась и позволила себе уснуть.

* * *

Ночью я проснулась от холода. Когда я мёрзла, сразу начинала кашлять. Покашливая, я механически пошарила в поисках пледа вокруг и по полу, забыв спросонья про всех чудовищ. Но пледа рядом не оказалось.

Это попахивало кражей. Гном, наверное, тоже замёрз и низко поступил со мной: давно известно, что младшие братья – самые бессердечные существа.

Вдруг я услышала шорох у двери. Отчётливый шорох, а не тихий шелест ночных страхов. Я посмотрела туда… Мрак вокруг словно разбавили, как разбавляют водой акварель, и я увидела плед… или что-то похожее на него.

Плед вздулся на ковре бугром, загораживая вход, растопырив два противоположных угла. Влажно блестящие чёрные глаза с красными искорками смотрели прямо на меня. Оттопыренный, этот угол с глазами напоминал мне треугольную мордочку змеи.

– Я согласен, – сказал неожиданно Плед тонким голоском.

Странно, но я не испугалась. Это я – боящаяся каждого шевеления воздуха, дыхания дома, скрипа черёмухи за окном. Наверное, страх в такие минуты просто отключается, потому что происходящее кажется нелепостью и похоже на сон, а не на реальность.

– На что согласен? – спросила шёпотом я.

– На что? – удивился Плед. – На дружбу. Или ты берёшь свои слова обратно?

– Конечно, нет! – спохватилась я, пока ещё ничего не понимая. – Я очень рада! Но кто ты такой?

– Я? Я твой дракон. Меня зовут Плед!

– А я Света, – на всякий случай представилась я.

Но это же мой плед, он наверняка знает, как меня зовут. Хотя… Я, наверное, известна ему под другим именем. Поэтому добавила:

– Шушу.

– Надеюсь, дружба наша будет крепкой! – сказал дракон, или Плед, или кто его там разберёт. – А теперь пойдём со мной.

Родители всегда наставляли: нельзя никуда ходить с незнакомцами. Но плед же этот я знаю уже несколько лет. Я помню, как папа привёз его из Москвы и набросил на мою кровать. Постель превратилась в зелёный луг, разбитый на квадраты коричневыми тропинками. И это оказался лучший подарок в моей жизни.

Я покорно встала с кровати, а Плед выскользнул за дверь. Я выглянула в коридор. Плед передвигался странно: он то перебирал двумя противоположными уголками-«лапками», то поджимал их и скользил, как змея, но не касался земли. Я последовала за ним.

– Ты куда? – приподнял голову с подушки Гном.

– За драконом, – ответила я, но, спохватившись, что Гном ещё не в курсе, добавила: – То есть за пледом.

Гном распахнул глаза – в полумраке детской они казались неестественно огромными бездонными колодцами ночи.

– Я с тобой!

– Давай живее!

Мне не хотелось оставаться в темноте, хотелось к Пледу, который своей острой треугольной мордочкой резал ночь и разбавлял мрак. С ним всегда было уютнее.

Мы вышли из дома на веранду, брат в белой пижаме напоминал мне привидение. Дверь в летнюю комнату оказалась открытой. Храбрый Гном вошёл первым, а потом уже и я – Плед поджидал нас на чердачной лестнице. Вокруг него темнота поблёкла до светлой серости.

Плед взлетел наверх, и мы поспешили за ним. Эх, эта чердачная лестница! Но сегодня я была бесстрашна и ловка, как никогда. Мрак расступался перед Пледом, и я ясно, как днём, различала коробки, и санки, и лыжи, и нашего клетчатого проводника. А в конце чердака, залитая лунным светом, сияла летняя комнатка, и на раскладушке, которую мы поставили вчера, сидела девушка!

Она была тонкой, изящной и маленькой. Длинные прямые пепельного цвета волосы, похожие на струи осеннего дождя, сбегали по её спине на раскладушку и на пол. Её голову украшал венок из голых веток, а платье, из множества слоёв лёгкой полупрозрачной ткани, было дымчато-серым с мятно-зелёным. Бархата. Конечно, Бархата. Тёплая, уютная, нежная Бархата, словно мамина шаль, словно молоко с мёдом, словно летние сумерки.

Перед Бархатой, в пучке лунного света, стояла самая хрупкая ваза, которую я когда-либо видела, с тончайшими стенками, похожими на корочку льда. В вазе на наших глазах распускались нежные молочно-голубые розы с белыми выпуклыми прожилками на лепестках. Бархата провела над цветами ладонью – и они потянулись вслед за рукой, поворачивая тяжёлые царственные головки. Бархату это забавляло, и она улыбалась.

Ты всегда так много улыбалась, Бархата. В твою улыбку можно было завернуться и согреться холодной ночью. Твоей улыбки так не хватало днём.

Но вот тучи за окном сомкнулись, скрыв луну, и ваза с цветами исчезла. Бархата положила руки на колени и приветливо посмотрела на нас дымчатыми глазами.

– Доброй ночи!

Дракон по имени Плед прижался к многослойной юбке. Мы с Гномом переглянулись, и брат сказал:

– Бархата.

Она улыбнулась. Рот маленький и аккуратный, а лицо круглое. Как у меня.

Бархата! Конечно, это Бархата! Серые глаза и пушистые ресницы, а кожа бледная и светится изнутри луной.

Мы вошли в комнатку и сели у её ног, а Плед юркнул за спину Бархаты и растянулся на раскладушке, поглядывая на нас чёрными глазами с красными искрами.

– Хотите, я расскажу вам о людях? О том, чем дети отличаются от взрослых? – спросила она.

Бархата, которая знает всё на свете.

Я рассматривала треугольные носочки её туфель, выглядывающие из-под полупрозрачных слоёв платья. Они были расшиты голубым и белым бисером.

– Дети – это зелёные взрослые. Им надо расти и учиться, – сказал Гном.

Я с одобрением посмотрела на брата. Всё-таки он всегда знает, что сказать! У меня же голова, казалось, была пустой, я ничего не соображала, только глядела на Бархату, боясь разрушить сон. Казалось, ляпни я какую-нибудь глупость – и она выпорхнет в окно и исчезнет навсегда.

Бархата улыбнулась Гному:

– У каждого человека внутри сердца горит маленькое пламя, которое мы зовём внутренним светом. Это пламя настроено на волшебство. Это интуиция, предчувствие, озарение. У детей этот свет намного ярче, чем у взрослых, и благодаря ему они могут находить тайные миры.

– Тайные миры? Параллельные, что ли? – спросил Гном.

– Нет, островные. Они в этом же мире, но прячутся. Вы только иногда слышите об их жителях – о колдунах, русалках, драконах. Всё это тайные миры.

– Островные тайные миры, – повторил Гном.

Я же продолжала скромно молчать.

– Тайные миры прячутся на чердаках, в дуплах деревьев, на дне лесных озёр, в подвалах заброшек. Тайные миры похожи на маленьких осторожных зверят, их сложно увидеть, ещё сложнее поймать. Только дети могут. Благодаря внутреннему свету, который озаряет миры и выхватывает их из тёмных углов.

– А я, наоборот, хочу скорее вырасти. Надоело быть ребёнком, – сказал непосредственный Гном.

– На самом деле мы не делим людей на детей и взрослых, – уточнила Бархата. – Мы делим их на Лампы, Свечи, Светлячков и сам свет. Когда горит свеча, свет прикован к ней. В Светлячках свет может путешествовать, а просто свету, СамСветам, доступно всё.

– И мы СамСветы, – подытожил брат.

– Гном! – возмутилась я.

Иногда его непосредственность всё-таки раздражает!

– Что? – не понял Гном. – Не будь ты СамСветом, разве бы сидела с Бархатой и болтала бы с пледом?!

– Я дракон! – пискнул Плед из-за спины Бархаты.

– Да, ты прав. Вы – СамСветы, – подтвердила Бархата. – И я хочу пригласить вас в гости. Вы же ко мне собирались? Я нашла ваше письмо.

– Но мы уже у тебя в гостях, – робко сказала я, первый раз обратившись к Бархате.

– У меня есть ещё один дом. Настоящий. Хотите его увидеть? Это мой тайный островной мир – Тёмный Уголок.

– Конечно, хотим! – обрадовался Гном.

– Тогда приглашаю вас завтра.

– А как мы найдём дорогу?

– Пойдём за внутренним светом? – предположил Гном.

– Дракон вас проводит, – ответила Бархата, и Плед кивнул треугольной мордочкой.

Бархата встала, и мы поднялись тоже. Она взяла нас за руки. Я думала, ладонь её будет тёплой, как и вся Бархата, но её прикосновение неожиданно оказалось холодным, и мои пальцы сразу стали замерзать.

Мы очутились в детской.

– Смотрите, – сказала Бархата.

Пол в комнате покрывали серебристо-голубые следы и следочки. Одни едва виднелись, другие бросались в глаза сиянием.

– Это следы тех, кто прошёл через ваш дом. Лунная пыль остаётся на следах, и они светятся, – пояснила Бархата.

– Лунные следы, – сказала я, сердито отмечая искрящиеся мазки, ведущие под мою кровать.

– А вот мои следы.

Бархата сделала шаг назад, и мы увидели аккуратный след её туфельки – треугольник и широкую точку каблучка.

– Бегите по моим следам – и придёте ко мне, – сказала Бархата. – А теперь пора прощаться. До завтра.

И Бархата выпустила наши ладони.

Анжела Князь

Просто запись 1

Письма на чердак

Даже не верится, что бо́льшую часть своей жизни я проведу без него, зная, что он где-то рядом и одновременно так далеко…

Он, может, будет бывать в моём доме и даже смотреть, как я сплю… Да кого я обманываю… Он больше никогда не придёт. Тряхнёт головой, чтобы забыть обо мне. А я забывать о нём не хочу.

Подорожники, кем была я и другие дети, приходящие в Тёмный Уголок, долго там не задерживаются, – и, когда решают уйти, вернуться шанса у них больше нет. От него останутся лишь смутные видения, словно интересный сон, который силишься вспомнить утром, но не можешь.

Поэтому я решила всё записать. Хотела по датам, как и принято вести дневник, но я даже не помню, в какой день побывала в Тёмном Уголке впервые. Железнодорожный билет так мною затискан, что все надписи стёрлись, и ничего уже не разобрать, а высчитывать я не хочу. Да и кому нужны эти даты – точно не мне. И не ему. Его совсем не интересует, первое июля сегодня или тридцатое. Он слишком долго жил, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Поэтому так. Просто записи. Поехали.


Начало моей второй жизни – это июльская ночь в поезде, когда мы Счастливой Семьёй возвращались домой из Питера, где гостили у бабушки моей сводной сестры Джин.

Питер, наплевав на середину лета, был мерзок, холоден и дождлив. Даже Джин пришибленно стояла, натягивая капюшон ветровки на глаза. Я тоже низко опустила голову, прячась от холодной мороси, и глядела на отражение луны в лужах на перроне.

Луна в луже. Кажется, её можно растоптать ногами.

«Что я жалок и не нужен, просто лунный свет на лужах», – выхватила я как-то фразу из интернета и теперь частенько прокручиваю в голове эти строки. Они обо мне.

Наконец мы погрузились в поезд. Прощай, дождливый холодный Питер.

Джин отогрелась и начала скакать по купе, как обезьяна. Точнее – как хорёк: такая же мелкая, даже для своих десяти лет, пронырливая, тёмная и острозубая. Забралась на верхнюю полку, резко соскочила вниз, бросилась к своему рюкзаку и достала маленький амулет – ловец снов. Он у неё коричнево-красный, на длинной цепочке, и она надевает его на шею, как кулон. Ловец очень потрёпанный, но она не расстаётся с ним: ей его сделала покойная мама. Да, бедняжка Джин – сирота, все вокруг неё вечно охают – жалеют крошку.

Но я не об этом хотела писать. О другом. О важном.

Я выскользнула из купе, оставив маму и Алексея укладывать Хорька спать. И в узком коридоре поезда я встретила его. Наставника. Моего Царя Волка.

Он стоял у соседнего окна, наблюдая, как мимо проносятся фонари.

Я закрыла дверь в купе, чтобы не слышать визги Джин, и облокотилась на поручень. Сначала я тоже уставилась в квадрат окна, в котором были отражение меня да пятна фонарей прощающегося города. И ещё луна в углу.

Моё отражение глядело на меня серьёзными тёмными глазами, которые на самом деле зелёные. Уголки пухлых губ опущены, а тусклый свет выкрал веснушки. Этим летом пятнышек на носу немного, и мама даже считает их милыми. Длинные вьющиеся волосы хаотично обкромсаны на макушке – это я сама постаралась. А за цвет спасибо женской половине Счастливой Семьи: ярко-рыжие.

И я всё ещё чувствовала запах травы, исходящий от них, словно была лесной ведьмой. Это бабушка Хорька предложила мне подкраситься хной, чтобы «освежить» мой и без того рыжий цвет. Ага, я не её внучка, и надо мной не страшно экспериментировать. Мама с Джин возликовали от идеи, и даже мне стало интересно. Я тогда не подумала, что после придётся подкрашивать корни каждые два месяца. Мама, бабушка и Джин потом отправились пить чай, а я – вымывать эту хну. Ну и хлопотное дело. И как я могла на это согласиться?

Да и вообще, зачем я всё это пишу? Про цвет волос. Ведь ему было всё равно.

Я оторвалась от созерцания себя, не очень-то вдохновившись зрелищем, и стала украдкой разглядывать незнакомца.

Описать его? Но неужели его я тоже забуду? Нет, это невозможно. Ведь я где-то читала, что первая любовь не забывается… Но если Задорожье, как называют в Тёмном Уголке наш мир, заберёт у меня все воспоминания, останется только этот дневник. И в нём я хочу сохранить всё о Моём Волке.

Высокий, хорошо сложен, сильный и взрослый. Я могла рассматривать его, почти не таясь, ведь такие не обращают внимания на тощих пятнадцатилетних подростков-лягушат.



Шея у него короткая, голова массивная, волосы чёрные-чёрные, сзади коротко острижены, а длинные пряди спереди зачёсаны на одну сторону и падают на лицо, скрывая его от меня.

По описанию выходит не красавец… Странно, ведь он притягательно красив. Он как зверь, но это его не портит… Как раз наоборот… (опять поставлю любимые три точки). Уголки большого рта чуть приподняты, готовые растянуться в улыбке или… оскале. А глаза у него тёмные, бордовые, словно вишни…

Но я забегаю вперёд. Глаз я тогда не видела, а изучала его одежду: тёмные зелёные, похожие на армейские, штаны, заправленные в высокие ботинки, и чёрная кофта с длинными рукавами.

В коридоре приглушили на ночь свет, фонари остались в Питере, и только полная луна сияла в углу квадратного окна.

– Ты была когда-нибудь там, на Луне? – неожиданно спросил он у меня и посмотрел своим вишнёвым взглядом.

Под его глазами чернели тени, и Волк показался мне таким грустно-потухшим, словно бесконечно устал от этого мира. Я его понимала. Я тоже устала. И когда он глянул на меня вишнёвыми глазами, словно окунув в красный цвет своих тайн, я влюбилась в него по уши. Навсегда. Любовь с первого взгляда – оказывается, это буквально.

– Нет. Не была, – прошептала я, взглянула на него и быстро отвела глаза.

Моё отражение испуганно пялилось на меня из квадратного чёрного колодца. Сердце бешено колотилось в груди: ведь он обратился ко мне. Ко мне!

– А хотела бы побывать?

– Наверное.

Только если с тобой. С тобой – куда угодно.

– А хотела бы встретить меня ещё раз?

Я хочу видеть тебя каждый день…

Сейчас для меня существовал только узкий коридор вагона, в котором стояли он и я. Но когда мы выйдем из поезда в этот не по-летнему холодным мир и потеряемся в нём, моё сердце разобьётся на тысячу осколков, и мне его уже не собрать.

– Да. Я хочу тебя встретить, – сказала я и вновь решилась посмотреть на него.

Мой Волк.

– Тогда думай о луне. А сейчас иди.

Я покорно развернулась и вошла в купе. Как ни странно, но все уже спали. Джин сопела наверху. На её кулачок была намотана цепочка с ловцом снов. Я села на нижнюю полку и стала смотреть, как он качается от движения поезда.

Я должна думать о луне. И я засыпала с мыслями об этом бледном небесном шарике и удивительном незнакомце.

В ту ночь я впервые очутилась в Тёмном Уголке.

Шушу и Гном

Письмо 2

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Мне так хочется сберечь и передать всё, что я чувствовала в те тайные ночи. Мне хочется поймать тебя буквами и сохранить в этих строках твои глаза, твою улыбку, твои истории. Для тебя мы были очередными подорожниками, а ты для нас – целый мир и убежище.

Так вот. Я проснулась и села в кровати. Гном тоже открыл глаза.

– Мне приснился сон… – осторожно начала я.

– Думаю, я тоже его видел, – сказал Гном.

Я погладила плед – мои зелёные луга и коричневые дорожки.

– Думаешь, это всё по правде?

– Раз нам снился одинаковый сон…

На завтрак была овсянка с маслом и брусничным вареньем. Я любила овсянку, а Гном не очень. Он быстро закинул её в себя и спросил у мамы:

– Можно нам поиграть наверху?

Мама уткнулась в книгу, медленно попивая чай. У неё иногда приключалось непонятное настроение, особенно когда папа пропадал. Нам говорили, что он много работает. Я до сих пор предпочитаю думать так. Ту пыльную историю я не хочу доставать из коробки.

Мама машинально кивнула, не отрываясь от книги, и махнула рукой: делайте что хотите.

– Может, тебе нужна помощь? – нерешительно предположила я. – Чем ты сейчас займёшься?

Родители своим странным поведением последнее время доставляли нам много хлопот. Тяжело быть ребёнком: цветные кусочки взрослых историй никак не хотят складываться в цельную картину. Перебираешь-перебираешь детали мозаики – и понимаешь вдруг, что тебе дали не все. Хитрые взрослые.

– Идите, вы будете только мешать. Я сама быстрее управлюсь, – пробурчала мама, отгородившись книгой, как щитом.

Да, явно не в настроении.

– Может, хотя бы расставим игрушки в комнате? – сказала я Гному.

Мне было тревожно. Я боялась возвращения папы. Его истории походили на неповоротливых тёмных бегемотов, которые приходили вслед за ним и заполняли дом тяжестью.

– Давай потом, – решил Гном. – Сначала надо навестить чердак.

Да, меня тоже после ночных приключений тянуло наверх.

В чердачной комнатке всё было так, как мы оставили вчерашним днём, только одуванчики в стеклянной банке завяли. А ночью здесь цвели лунные розы! Я вытащила из кармашка платья припасённую с завтрака конфету и положила её на перевёрнутый ящик. Для Бархаты.

Папа пришёл с работы позже обычного: видимо, не торопился домой. Мы с Гномом смущённо поздоровались с ним и стаей бегемотов, которых родители предпочитали не замечать. Мама демонстративно молчала, поджав губы и глядя колюче, а потом и вовсе вышла на улицу обрезать усы у клубники. Эх, значит, я за хозяйку: быстро нарезала хлеб – неровно, но как смогла, налила суп в тарелку и побежала поливать огород. Слишком много бегемотов сегодня в доме, тяжело находиться среди них. На воздухе свободнее и легче.

Гном, в шортах и резиновых сапогах на босу ногу, уже черпал воду из большой бочки и наливал в свою голубую лейку. Рядом валялась моя красная «сирота». Солнечный золотой волк перевалил за крышу и прятался в деревьях, став красно-оранжевым и совсем не кусачим. Я посмотрела на наш зелёный деревянный дом с мезонином, где и пряталась чердачная комнатка. Солнце заходит – просыпается Бархата.

– Эй, – окликнул Гном. – Я не собираюсь всё один поливать!

Я подобрала свою лейку. Вот бы поливать бесконечно в густом закатном свете под запах остывающей травы, а если бесконечность всё-таки оборвётся – то бегать и бегать, топча росу и цветы. Дома будет буря.

И буря случилась. Мама закончила с клубникой, вернулась в дом, и папа махнул с веранды, зовя нас тоже. Мы бросили наши лейки у бочки и поплелись на казнь. Сегодня не будет мультфильмов и уютных посиделок после жаркого, расплавляющего мир дня. Сели за стол на кухне – но не для ужина, а бегемоты пристроились по углам и клубились тучными телами. Папа закурил. Я не любила табачный дым и старалась не дышать, коротко захватывая воздух, словно воруя его.

Папа стал говорить. Неважно что. Такие разговоры были нередки. Удручающе пустые, бегемотно тяжёлые. Перепало всем. Вспомнил и мой новый костюмчик, который я выпросила к учебному году, – красивый спортивный костюм, но совершенно непрактичный. Поэтому пришлось купить ещё один. Но папа тогда не противился! И почему я захотела этот костюм? Обошлась бы без него. Папа работает, папе этот костюм не нужен, но он купил его для меня. Справедливости ради напишу, что папа был прав: я потом этот костюм так почти и не носила. Или не носила, потому что папа был прав?

От сигаретного дыма тошнило. Нужно не думать, нужно отвлечься. Пол в детской покрыт невидимыми следами. Наступит ночь, выйдет луна – и палас заискрится призрачными тропинками. Среди этих следов чётко видны одни – с треугольными носочками, от туфелек Бархаты. Треугольные носочки. Они с Гномом побегут по ним. Бархата пригласила их в гости. Тайный островной мир – Тёмный Уголок.

– Сидите на моей шее. Ну и куда вы пойдёте? На что будете жить? Дом я продам. Зачем мне одному такой большой дом?

Наш прекрасный чудесный дом… С детской, черёмухой за окном, с чердаком, с Бархатой.

Я всё-таки не выдержала и разрыдалась. И никакие лунные следы не могли меня утешить и отвлечь.

Бархата, милая Бархата.

Нас отпустили в детскую. Разговор закончен. Бегемоты ушли тёмными густыми клубами, толстые и счастливые. Осталась лишь пустота.

Я чувствовала себя больной. Накрылась с головой зелёным шерстяным пледом – колючим драконом, защитником от подкроватных монстров. Правда, сейчас он ничем не поможет. Только теплом. Но это мне тоже нужно. Тёплый клетчатый плед-дракон в пасмурно-грустный вечер.

Пришла мама.

– Пойдёте пить чай? Шушу спит?

– Кажется, да, – ответил Гном.

Брат знал, что я не сплю, но не выдал. На кухне будет традиционное примирительное чаепитие. Папа, наверное, принёс конфет. Он всегда так делал – сначала все эти разговоры-разговоры, обвинения, а потом достаёт из сумки конфеты. Но я не хотела ни шевелиться, ни вставать, ни конфет.

Надо расти быстрее. Стать взрослой. И тогда не нужен будет такой большой дом, и папе не придётся много работать, а маме постоянно стирать, убирать и готовить. Вырасту я, куплю собственный маленький домик с садом и Гнома к себе заберу. Мы будем делать только то, что нам нравится, вообще никогда не есть суп, и для полного счастья нам нужен будет только чердак для тайного мира и Бархаты.

Кажется, я задремала – но пол вдруг заискрился следами.

* * *

Следы появились!

Я вскочила с постели. Уже наступила ночь. Ого! С расстройства я проспала весь вечер. Гном завозился на своей постели и тоже встал.

Где её следы? Где?

– Вот же они! – словно прочитав мои мысли, пискнул Плед.

Он вовсе не дракон, он – щенок. И сейчас его глаза блестели радостью и азартом.

Плед, как и вчера, вылетел из детской, и мы устремились за ним, забрались на чердак, ворвались в комнатку и увидели распахнутое окно и от него – сияющую цепочку следов с треугольными носочками, которая поднималась выше черёмухи, в небо, прямо к луне.

Плед вылетел на улицу, завис в воздухе и посмотрел на нас чёрными глазами-бусинками с красными искрами.

– Нам туда? – нерешительно уточнила я.

– Следы вы видите? – спросил Плед в ответ тонким птичьим голоском.

Я кивнула. Гном тоже.

– Тогда бегите по следам! Вы же подорожники!

– Мы СамСветы, – уточнил Гном.

– Одно и то же, – хихикнул Плед.

– «СамСветы» звучит лучше, – заметил Гном.

Я была с ним согласна. Подорожник – это ведь как растение!

– Перед вами Дорога, а если вы пойдёте по Дороге, то станете подорожниками, – упрямился Плед. – Идите уже, а то будем препираться всю ночь!

– Я похож на Питера Пэна, – буркнул Гном, залез на узкий подоконник и сделал шаг вперёд.

Я в ужасе закрыла рот руками. Но Гном повис в воздухе. Мне казалось, что я ни за что и никогда не повторю этот трюк. Ещё чего! Выходить в чердачное окно!

– Не страшно! – сказал Гном и ехидно показал мне язык, а потом побежал вверх.

– Чего ты ждёшь? Давай за ним! – скомандовал Плед.

Но я продолжала стоять, и глаза щипало от слёз. Что-то слишком много я плакала в тот день.

– Никогда не встречал таких трусливых СамСветов, – пропищал Плед. – Ты же ребёнок! Ты должна любить приключения!

Я тяжело вздохнула, грубо вытирая слёзы кулаком и ненавидя себя за них.

– Я так боюсь высоты, что не могу думать ни о каких приключениях.

Плед влетел обратно в комнатку и расправился:

– Давай, залезай. Сегодня поработаю ковром-самолётом. Не зря же я твой наставник!

Мои зелёные луга и коричневые дорожки – что бы я делала без них!

Я забралась на плед. Тёплый, привычный, колючий.

– И я! – Гном прыгнул на плед рядом со мной.

– Эй, не слишком ли много пассажиров на одном драконе?! – пискнул Плед. – Ну ладно, что с вас возьмёшь. Поехали!

И мы полетели в небо, к звёздам, к Луне! Невероятно, но казалось, что пространство сужается, словно мы летим в угол космоса. И, когда мы почти достигли этого угла, словно расстегнули молнию и на мгновение всё пропало: свет, и звёзды, и Плед, и Гном, и даже я.

Моргнула – и будто не было путешествия: я снова лежала на кровати.

Так это был сон? Но постойте, я не дома, я в чужой комнате, белой и пустой, не считая моей кровати и соседней, на которой сидел Гном.

– Где это мы? – спросил брат.

– Я не знаю. Интересно, этот сон опять окажется общим?

Гном хмыкнул:

– Думаю, да.

И вдруг засмеялся, тыкая в меня пальцем.

– Ты только посмотри!

– Что? – Я машинально схватилась руками за лицо. – Что со мной?

– Да не с лицом! Сзади! Этот сон я точно запомню! – хохотал Гном.

– Как ты увидел сзади? – не поняла я.

Дурацкие шутки. Но я обернулась и всё поняла: на белых простынях вальяжно раскинулся тонкий розовый хвост. Мой хвост! Я осторожно подёргала им.

– Ты мышь! – хохотал брат. – Не зря я звал тебя Шушу!

На окне всколыхнулись белые ажурные занавески, и в комнату влетел Плед.

– Добро пожаловать в Тёмный Уголок! – прочирикал он и закрутился под потолком.

– Где мы, и почему у меня хвост?! – воскликнула я вместо приветствия.

Хотя какие приветствия? Мы же виделись минуту назад.

– Хе. Так на тебя действует местная магия, – объяснил Плед, летая по комнате кругами.

– А на него почему не действует? – возмущённо указала я на Гнома.

– Так где же мы? – повторил вопрос Гном.

– В Тёмном Уголке, в своём замке, – ответил Плед на вопрос брата.

– Это наш замок? – удивлённо переспросил Гном.

– Ага! Он самый! Ваш новорождённый замок!

– Скорее! Нужно его осмотреть! – запрыгал на кровати Гном.

Я перестала дёргать новоиспечённый хвост, убедившись, что он держится крепко, никуда не собираясь деваться, и поспешила за братом, который уже стоял возле выхода. Гном открыл дверь, и мы очутились в зелёном полукруглом зале, по периметру которого было три деревянных двери с ручками-кольцами, не считая той, из которой мы вышли.

– Вперёд, на поиски сокровищ! – воскликнул Гном.

Одна дверь скрывала пустую комнату, вторая была заперта, а третья, с массивным засовом, вела наружу.

– Ничего интересного! – разочарованно протянул Гном.

Он сдвинул засов, и мы выглянули на улицу.

Наш замок оказался окружён сумрачным лесом. Но темно не было благодаря множеству жёлто-зелёных и фиолетово-лиловых огоньков-светлячков. Мелкие, совсем как пыль, собирались в облачка, а большие плыли по воздуху гордыми одиночками.

Я сделала несколько осторожных шагов по зелёному плотному мху, который рос тут везде. Босыми ступнями так приятно ходить по прохладному и пушистому! А огромные деревья, которые не обхватить, где-то высоко наверху плели кружево из ветвей. Но от многих из них остались только пни выше человеческого роста, поросшие мхом, с гребешками грибов-трутовиков и светящимися выпуклыми наростами, похожими на глаза в красной сетке сосудов. Некоторые стволы старых сизо-серых деревьев покрывались растениями-паразитами, похожими на чёрных перевёрнутых осьминогов. Между деревьями, будто обрывки фаты, колыхалась паутина.

– Вот это лес! – воскликнул Гном восхищённо.

– Какой-то жуткий, – поёжилась я и пошевелила пальцами ног во мху.

А вот мох мне нравился. Он был мягким и приятно прохладным.

Гном отбежал к деревьям и резко развернулся, чтобы окинуть взглядом замок. Лицо его помрачнело. Ну что там ещё с нашим замком? У него тоже есть хвост?

Я обернулась и поняла, почему Гном так отреагировал: замок был совсем крошечным, кругленьким, блёкло-зелёным, с окошками в голубых наличниках. Вторым этажом шла башенка, а над арочной дверью под острой двускатной крышей болтался тусклый фонарь. Ничего особенного – маленький домик, который решил считать себя замком, как Плед – драконом.

– Ого! У нас даже есть башенка! – без энтузиазма протянул Гном. – Какой-то домик лесника, а не замок.

– А почему в нём ничего нет, кроме кроватей? – спросила я у Пледа, вылетевшего из окна.

– Замок же новорождённый! Ему только один день, – пояснил Плед.

– А почему мы в башню не можем попасть? Вход в неё за закрытой дверью? – поинтересовался раздосадованный Гном.

– Там живёт Бархата, – ответил Плед.

– Ну вот! – обиженно воскликнул брат. – Единственная башня нашего малютки уже занята!

– А я рада, что здесь живёт Бархата, и замок мне очень нравится, – прижалась я щекой к холодной стене. – Ты только подумай, ведь это наш собственный замок!

– Только маленький, – добавил Гном.

– Добро пожаловать, СамСветы! – услышали мы знакомый голос.

Бархата! Вот и она!

Бархата выглядывала из окошка башенки. Её длинные легчайшие волосы ветром относило в сторону, и они напоминали развевающийся флаг.

– Вы так и будете разгуливать в пижамах? – спросила Бархата. – Правда, здесь этим никого не удивить, но СамСветы обычно предпочитают переодеваться.

Точно, мы же в пижамах! Как выскочили из своей детской, так и разгуливаем. Я совсем забыла об этом! Хотя сейчас казалось, что детская, мама и папа, Бобик и наш зелёный дом – это сон, а реальность – здесь.

На всякий случай я ущипнула брата.

– Больно! – пискнул Гном возмущённо.

Да, и правда: реальность здесь. Но вся одежда, получается, осталась во сне.

– Так нам же не во что переодеться, – уныло сказала я и принялась озираться: вдруг кто-нибудь идёт. Всё-таки неприлично встречать гостей в пижаме. Но кроме леса из молчаливых пней с равнодушными глазами-наростами больше и не было никого.

– А в замке вы искали? – уточнила Бархата.

– Но он ведь пустой, – возразил Гном.

– Почему-то я в этом не уверена, – и Бархата хитро улыбнулась.

Я первая юркнула в замок. Я всегда верила всему, что ты говоришь, Бархата. Мне нужен был тот, кому я просто могла верить.

Я вбежала в комнату с кроватями, которую про себя назвала спальней, и обнаружила платье. Оно аккуратно лежало на моей постели. Я тут же натянула его на себя. Без всяких сомнений, наряд предназначался мне. У платья был простой вязаный верх с длинными рукавами и многослойная полупрозрачная юбка (мне до колен) голубовато-дымчатого цвета. Теперь я стала похожа на Бархату. Только венка из веток не хватало. В платье предусмотрительно было сделано отверстие для хвоста. Высвободив свою новоявленную часть, я вышла в зал.

Гном тоже уже щеголял в обновках: надел простую серую льняную рубаху с голубым узором и такого же цвета короткие штанишки. Как и я, кстати, брат был босым. Я посмотрела на Бархату, которая сидела на подоконнике высокого стрельчатого окна, болтая ножками в расшитых туфельках.

– Когда ты это всё успела положить? Или это сделал Плед? – спросил Гном.

– Это сделало ваше волшебство. Оно пробуждается и начинает работать, – улыбнулась Бархата.

Гном немного подумал и сказал:

– Волшебство – это здорово, только вот я не чувствую волшебной силы. И почему волшебство не дало нам обувь?

– А она вам нужна?

– Нет! – вдруг воскликнула я, вспомнив мягкий упругий мох на улице. – Можно мы будем ходить босиком?

– Вы тут хозяева, – ответила Бархата, поправляя свой венок из веток. – Это ваш замок, здесь можно играть и чудить! Пробовать своё волшебство!

И Бархата спрыгнула с подоконника. Её лёгкие тонкие длинные волосы веером взметнулись вверх и, медленно опустившись кольцами, свернулись на полу. Но я, прищурившись, глядела на ноги Бархаты, скрываемые длинным подолом платья. Я не слышала, как они коснулись пола. Странно… Может, какие-то особо мягкие тапочки? Нет, на Бархате туфельки. Я точно видела их.

И только сейчас я подумала: кто же такая Бархата? Призрак? И может, это не сон вовсе, а загробный мир?

Бархата повернулась ко мне.

– Всё хорошо?

Глаза у Бархаты серые, тёплые, мягкие, в пушистых ресницах, словно котята.

Я спохватилась и быстро сказала:

– Ага. Пробовать волшебство, значит. Пробовать волшебство.

Как его пробовать?

– Чего ты хочешь? – подсказала Бархата.

Что я хочу? Что-то лёгкое, и воздушное, и надёжное. Я зажмурилась, сжала кулачки.

– Смотри! – воскликнула счастливо Бархата.

Я открыла глаза и увидела, как сверху спускаются качели. Я засмеялась и вскочила на деревянную доску, обхватила толстые верёвки руками и согнула колени, чтобы качнуться. Плед подлетел сзади и слегка подтолкнул доску, помогая мне.

Гном стоял рядом и завистливо глядел на нас.

– Колдуй качели тоже! И присоединяйся! – крикнула я брату.

– У меня ничего не получается! – Гном начинал злиться.

– Но это же легко! – смеялась я, взмывая выше.

С качелями я могла покорять высоту и не бояться.

Нижняя губа Гнома обиженно задрожала, и неожиданно я шлёпнулась на пол, точнее, на мягкий ковёр, который тут же возник. А вот качели исчезли.

Я растерянно озиралась по сторонам.

– Волшебство закончилось? Так быстро? – разочарованная протянула я.

Эх, странное волшебство. Нужно быть аккуратнее: кто знает, всегда ли я успею наколдовать мягкий ковёр.

Бархата села рядом со мной, поджав под себя ноги и расправив складки лёгкой многослойной юбки. Она вопросительно посмотрела на Гнома.

– Кажется, это сделал я, – сознался под её взглядом Гном, топчась на границе ковра и не решаясь присоединиться.

– Ну вот! – расстроилась я. – Ты всегда всё только портишь!

Гном сник.

– Я не специально. Просто у тебя были качели, а у меня нет…

– Смотрите! Смотрите! – отвлекла нас Бархата.

Мы оглянулись и увидели, как из пустой комнаты выехало несколько тележек, запряжённых котятами, а погоняли их маленькие белые мышки. Они везли сладости.

– Ой, кто это наколдовал?! – радостно пискнула я.

– А это уже замок оживает и показывает собственное волшебство, – объяснила Бархата. – Давайте пить чай! Гном, иди к нам!

Я вообразила низкий круглый столик с белой кружевной скатертью. Это, оказывается, так легко! Мышки принялись перетаскивать сладкий груз на него. Они достали из тележек складные лестницы, приставили их к ножкам стола и бегали вверх-вниз с печеньем и конфетами. Гном решил им помочь и стал вытряхивать сладости из тележек на тарелки, которые я успевала подставлять, беря их прямо из воздуха.

– Много сладкого нельзя, а то будут болеть зубы, – напомнила я брату.

Да, вот такой я была занудой.

– Здесь не будут. Ведь это волшебные сладости, – улыбнулась Бархата, закидывая в рот орешек в глазури.

Когда все расселись и успокоились, я наколдовала чайник и чашки. Мышки тоже устроились на столе, и чашечки их были как напёрстки. А котятам мы поставили блюдечки с молоком.

Я взяла двумя пальцами розовую пастилу, упругую и липкую. М-м-м, клубника со сливками! Может, это и загробный мир, но сладости тут потрясающие!

– Бархата, можно тебя спросить? – смутился Гном.

– Спрашивай, – согласилась Бархата.

– Разве у тебя нет дома? И когда ты успела занять башенку нашего замка?

Я поперхнулась и густо покраснела за брата, а Бархата засмеялась.

– Мне не надо было ничего успевать. В башенку меня поселила твоя сестра. Это она создала замок.

Я не знаю, как я это сделала, но это было правдой. Я никогда не любила веселье, беготню, активные игры. Мой идеальный мир состоял бы из маленьких комнат, укромных уголков и, конечно, Бархаты. Прости, Гном. Если ты прочитаешь когда-нибудь эти строки, то знай, что в крошечности нашего замка была виновата я.

Слёзы обиды навернулись на глаза Гнома.

– Шушу столько всего умеет! А я ничего! Только разрушать, – сказал он в отчаянии.

– Не только разрушать, но и защищать, – поправила Гнома Бархата. – Как настоящий мужчина. Твоё умение требуется не так часто, но оно необходимо.

– Тем более благодаря тебе у нас не будет лишних вещей, – подхватила я. – Качели сейчас нам бы только мешали, а ты убрал их! (Правда, неожиданно, но да ладно.)

Я улыбнулась брату, и он примирительно улыбнулся в ответ.

После чая Гном решил уничтожить и стол, но я взмолилась:

– Тут же мышкины сладости! Вдруг они проголодаются!

– Тогда я уберу только чайник и чашки, – согласился на компромисс Гном: ему не терпелось испытать своё волшебство.

Хлопок за хлопком весь сервиз исчез, оставив после себя лишь облачка цветного дыма, да и те быстро рассеялись. Гном развеселился и захлопал в ладоши. Наконец-то он тоже пригодился.

– Пойдёмте гулять! – предложила Бархата, и мы с радостью поддержали её идею.

Гном навалился на тяжёлую входную дверь с железным кольцом и выскользнул из замка. Я хотела последовать за ним, но Бархата удержала меня за руку.

– Тебя что-то волнует, но ты боишься спросить, – сказала она, вздохнув.

Серые глаза внимательные и добрые. Она выпустила мою кисть.

Я низко наклонила голову, заливаясь краской, и затеребила кончик хвоста, чтобы занять руки.

– Ты не касаешься земли. Ты… паришь над ней? – тихо спросила я.

Бархата улыбнулась.

– Да. Это так. Я не хожу по земле. Так я устроена. Я ведь призрак.

– Призрак?! – выпалил Гном, который вернулся и выглядывал из-за двери.

Бархата немного приподняла край дымчато-зелёной многослойной юбки, вытянула носок туфли и коснулась им ножки стола. Туфля легко прошла через дерево. Бархата поводила туфелькой вперёд-назад и влево-вправо.

– Вот это фокус! – воскликнул Гном. – И сквозь стены тоже сможешь пройти?

Бархата улыбнулась и кивнула.

– Только не все поддаются. В дома СамСветов и призраков могу попасть только через дверь или окно… или печную трубу.

– Но в детской мы же видели твои следы, – вспомнила я.

– И в воздухе их тоже видели, а по воздуху обычно не ходят, – напомнил мне Гном.

– Да. Так получается. Ступая на Дорогу, мы оставляем следы, – подтвердила Бархата. – Но почему ты боялась спросить меня об этом?

Вот опять…

– Я не об этом боялась спросить.

– Она всего боится, – усмехнулся Гном, – поэтому она мышь.

Я тяжело вздохнула и всё-таки спросила:

– Ты душа какой-нибудь умершей девушки? Что с тобой случилось, Бархата?

Неожиданно Бархата сморщила нос и прыснула в кулачок.

– Простите меня! Я забыла сказать, что призраки – это не души умерших. Люди сочиняют эти басни, потому что мы похожи на вас, приходим с луной и лёгкостью своей напоминаем души. Но мы уже рождаемся призраками, живём в Тёмном Уголке и иногда наведываемся к вам, в Задорожье.

Уф! Здорово, что Бархата не мёртвая.

– Это хорошо, пусть Тёмный Уголок будет сном, а не загробным миром.

– Пойдёмте уже на улицу! – сказал Гном. – Мне не нравятся разговоры о мертвецах.

Мы наконец покинули наш маленький замок.

– Давай наперегонки! – крикнул Гном и хлопнул меня по руке.

Мы, визжа и хохоча, побежали по мягкому мху. Он нежный и влажный и так здорово касается голых ступней, словно щекочет и целует одновременно! И ни один камушек не встретился нам на пути и не впился в ногу. Полный восторг!

Плед вылетел из окна башенки Бархаты и присоединился к нам.

Я остановилась, коснувшись ладонью ствола дерева, и оглянулась. Мох там, где был длиннее, на глазах выпрямлялся, скрывая следы. Чудеса! В Тёмном Уголке мы тоже немного призраки.

Плед подлетел ко мне. Наконец-то, я его уже потеряла: на чаепитии его с нами не было.

– Где ты был? – спросила я.

– Отправлял весточку в Белый Рог о том, что появился новый замок. Пусть отметят на карте, – пояснил Плед-дракон, кружа вокруг меня и дерева.

– Белый Рог? – переспросила я, вертя головой туда-сюда, пытаясь уследить за Пледом.

– Вы там скоро побываете. Замок Хрустальных Голосов, или Белый Рог, – это обитель правительницы нашего царства.

– Ой, а зачем нам там бывать? – заранее испугалась я: не люблю официальные приёмы.

– Она встречает всех наших СамСветов. И да, она может вас удивить своей внешностью.

– Больше, чем говорящий плед? – хмыкнула я.

– Не смешно, – буркнул Плед. – Вообще-то я принял этот облик ради тебя и теперь не скоро смогу его сменить: сил пока не хватает.

Я не выдержала и в голос рассмеялась.

– Конечно, я ценю твои старания, но это так забавно!

Плед взлетел в небо, расправился, словно белка-летяга, и плюхнулся на меня, полностью накрыв собой.

– Вот тебе! Получай! – хихикнул он.

Я безуспешно пыталась освободиться, задыхаясь в его колючих шерстяных боках.

– Ты меня задушишь! Отпусти!

Плед отстал от меня, взлетев на всякий случай повыше. Ни минуты не может посидеть спокойно! Прямо как Гном! Кстати, где он?

Гном в это время крутился возле дерева, поросшего чёрными осьминогами. Наконец, расхрабрившись, он полез вверх. Осьминоги хватали его ступни щупальцами, но сразу же отпускали, когда Гном поднимал ногу: видно, он не годился им в пищу. Я в ужасе наблюдала за братом-древолазом.

– Гном! Слезай!

Но противный брат не обращал внимания на меня, мои вопли и почти мой инфаркт. Забравшись довольно высоко, Гном огляделся. Наверху не было светящихся наростов-глаз и светлячков. Вокруг только сплошное тёмное море леса в клубах тумана, поглотившее наш маленький зелёный замок.

Гном наклонился, посмотрел вниз – и в зелёном мхе заметил что-то ярко-фиолетовое.

– Шушу, иди прямо и чуть левее! – крикнул Гном мне.

– Что там?!

– Не знаю! Иди посмотри!

– Что-о-о?! Не знаешь – и посылаешь меня! А вдруг это опасно!

Никакой братской заботы! На всякий случай я огляделась по сторонам и перебросила хвост через руку, чтобы никто не подкрался и не схватил его сзади.

Гном спустился с дерева и устремился за фиолетовой тайной. Я побежала за ним.

Тайной оказался цветок, похожий на звёздочку, с жёлтой серёдкой, на мохнатом тонком стебле. Как-то раз мы ездили на майские праздники всей семьёй в гости к тёте в Ярославль, и там, в сосновом бору, тоже росли такие фиолетовые звёздочки.

– Сон-трава! – радостно воскликнула я, вспомнив название.

– Ага! – кивнул Гном. – Только ведь это первоцвет, а сейчас август.

Я огляделась: обычно сон-трава растёт группами – но дальше были только мох и трава. Фиолетовый цветок оказался единственным на всю округу. Ещё бы, ведь на дворе август, а он – весенний цветок. Плед изогнул уголок-мордочку и подогнул к животу уголки-лапки, став похожим на пингвина.

– Это ценная находка! – важно сказал он.

– Да уж, майский цветок в августе, – подтвердил Гном и аккуратно погладил пальцем пушистый стебель.

Тут подошла и Бархата.

– О! Вам повезло! Цветок! – Бархата склонилась над фиолетовой звёздочкой. – Цветы у нас не растут. Но иногда мы всё-таки их встречаем. Случайные гости, попавшие к нам с Солнечной Стороны или из Задорожья.

– Солнечная Сторона? – переспросила я.

– Да, ещё одно царство, но находится оно за Непроходимыми Горами. Вы никогда не увидите его, да и я там бывала очень-очень давно. Горы не зря назвали Непроходимыми. Но эта история для другого раза. Ваше время почти истекло, – сказала Бархата.

Она наклонилась и осторожно сорвала цветок.

– Зачем?! – воскликнула я. – Единственный цветок! Пускай бы рос!

Бархата протянула мне фиолетовую звёздочку.

– Тут нет других цветов, он всё равно не дал бы семена, а нам он ещё пригодится. Отнеси его в замок.

– Ну хорошо. А для чего нам цветок? – спросила я, принимая из рук Бархаты фиолетовую, как небо Тёмного Уголка, сон-траву.

Стебель нежный и приятно мохнатый.

– Узнаешь, – лукаво улыбнулась Бархата.

Я была горда, что нести цветок доверили мне. Гном недовольно пробурчал:

– Всё достаётся Шушу! Это какой-то мир для девочек! Ведь это я нашёл цветок!

– Можешь понести его до замка, – примирительно предложила я.

– Сама неси, ведь я не девчонка, – сдался Гном.

Анжела Князь

Просто запись 2

Письма на чердак

Снова решила писать. Не зря же купила такую красивую тетрадь.

Я постоянно совершаю ошибки, и Царь Волк вздыхает и говорит сам себе, что ему просто нужно пережить моё время.

Моё время.

Интересно, в будущем я решусь перечитывать эту тетрадь? И что я буду чувствовать? Скорее никогда не открою её. Но хочу всё сохранить. Просто для того, чтобы где-то мы существовали: ты и я.

Итак, моя первая ночь в Тёмном Уголке.

Говорят, что СамСветы приходят в мир-убежище по следам призраков, сияющим лунной пылью. Но я следов не видела. Я просто думала о луне.

Ловец снов, красно-коричневый, как осенний лист, качался перед моими глазами, словно гипнотизируя. Потом я закрыла глаза, а когда вновь их открыла, то поняла, что нахожусь… В карете! Однажды на свадьбе двоюродной сестры мне довелось прокатиться в похожей. Всё вокруг было тёмно-бордовым с золотым орнаментом: внутренняя обивка, два диванчика, шторки на окнах.

Я тряхнула головой, но мираж не рассеялся, карета не превратилась в тыкву.

Я отодвинула ближнюю шторку и выглянула в окно, но туман не давал разглядеть, что же творится снаружи.

Так, нужно собраться с мыслями. Я крепко зажмурилась, словно пытаясь выдавить галлюцинацию. Потом широко распахнула глаза, но ничего не изменилось: я продолжала сидеть в карете. Зато на соседнем диванчике вдруг появился ворох одежды.

На мне были лёгкие шорты и футболка – в таком наряде я готовилась ко сну в поезде. Значит, поездка мне не приснилась. А эта одежда лежала словно приготовленная для меня. Я осторожно потрогала стопку ткани – вполне осязаемая. Почему бы и не надеть? Уж слишком непрезентабельный у меня сейчас вид. Как я буду выяснять, что же со мной случилось, приставая к прохожим в майке и шортах, которые больше напоминают трусы? Да уж, мама же говорила, что они слишком короткие.

И я решительно закопалась в груду одежды. Платье до колен с мягким поясом-шнурком, плотные рейтузы, короткий плащ-накидка с капюшоном, вязанные замысловатым узором длинные носки и полусапожки из мягкой кожи, гармошкой собирающиеся на щиколотках. Все вещи тёмного зелёного цвета, кроме рейтуз, сапог и пояса – они чёрные. Я неловко оделась в замкнутом пространстве кареты. Всё по размеру! Вот и отлично!

Вдруг дверь справа открылась, и заглянул Мой Волк.

– А вот и ты! – сказал он.

Мой Волк! Значит, я на Луне! Испугалась ли я тогда? Конечно же нет: с милым рай в шалаше, а тем более на Луне.

– Но где же твой дом?

– Мой дом? – переспросила я и уже приготовилась назвать полный адрес.

– Да не тот, – перебил меня Мой Волк. – Где твой дом здесь? Не нравятся мне бездомные СамСветы.

Он отошёл от двери, и я вышла. На нём тоже был тёмный зелёный плащ, но длиннее, до высоких ботинок, с рукавами и похожий на змеиную чешую жёсткими щитками. Под расстёгнутым плащом была та же одежда, в которой я встретила его в поезде: армейские чёрные штаны, высокие ботинки и простая чёрная кофта. Только теперь на его груди висел небольшой кожаный мешочек на шнурке.

Я отвела взгляд. Когда я смотрела на Моего Волка, мои щёки начинали гореть; лучше буду разглядывать пейзаж. Местность была странной. Вокруг только камни, поросшие мхом, да редкие хилые корявые деревья. Каменный Луг. Горизонт тонул в фиолетовой дымке, а всё вокруг светилось голубым и лиловым, и, несмотря на ночь, темно не было.

– Мы на Луне? – решила уточнить я.

– В похожем месте, – ответил Мой Волк.

Всё казалось таким романтичным: карета, таинственный незнакомец, Луна. Но на этом романтика закончилась: я впервые увидала питомцев – Пуговку и Бусинку…

Моих питомцев, которых я предала, а они остались верными мне и искренне меня любили. Мало кто меня так любил. Эх, буду честна, меня часто хотели любить, но я отталкивала или не замечала и думала, что никому не нужна. И почему я всегда так мало обращала внимания на тех, кто хотел поделиться со мной любовью? Приятнее мечтать о небесных кренделях и Моём Волке… И легче написать в дневничке, чем измениться. Мы все всегда всё знаем, но поступаем по-другому.

Тогда, в первую встречу, мои питомцы показались мне страшными животинами. Я-то представляла, что в карету запряжены прекрасные лошади… а не чудовища. Но я сразу узнала, кто они, спасибо Джин. У неё над кроватью висел постер с химерой – Джин выиграла его в каком-то конкурсе «ВКонтакте», повесила над кроватью, и каждый день химера желала мне доброго утра подозрительным взглядом. Но тот мультяшный рисунок был далёк от кошмарного вида химер настоящих. Головы львов, тела козлов и хвосты-змеи. Нет, не так. Злобные львиные головы с красными гривами и саблевидными клыками, выступающими из пастей, мощные золотые тела и сильные ноги с раздвоенными козлиными копытами, а вместо хвостов – шипящие змеи, мерзко извивающиеся и смотрящие на меня жёлтыми глазами.

Я в ужасе шагнула за широкую спину Моего Волка.

– Это что? – пискнул я из укрытия.

– Это твоё, – ответил Мой Волк, рассматривая химер.

Его спокойный голос меня подбодрил, но ответ удивил, конечно. Химеры нетерпеливо трясли огненно-красными гривами и рыли землю копытами. Им, видно, хотелось тронуться в путь. На страшилищах были шлейки, которые широкими лентами соединяли их с каретой. Странный способ, но, кажется, это волновало только меня.

– И что мне с этим делать?

– Что хочешь. Кстати, как тебя зовут? – спросил Мой Волк, отступая назад и поворачиваясь ко мне.

Да, мы же так и не познакомились.

– Анжела Князева. А тебя?

Он слегка прищурил красные глаза.

– Я – Царь Вор. Ты теперь мой СамСвет.

СамСвет. Он назвал меня светом. Да, я и есть свет, поэтому я тут. Его свет. Но на самом деле всё прозаичнее, чем хотелось бы. И здесь тоже не пряталась романтика.

– Твой СамСвет? И что я должна делать?

– То, что скажу.

Я пожала плечами. Да, Хозяин.

С тех пор так и повелось: Мой Волк говорит со мной в повелительном тоне, а мне остаётся лишь выполнять его приказы.

– Скажи своим животным, чтобы ехали в Замок Вре́менных Крыльев, и полезай в карету.

Да, Хозяин.

– В Замок Временных Крыльев, – послушно сказала я и забралась в карету.

Хозяин залез вслед за мной и устроился на диванчике напротив. По дороге он рассказал мне о СамСветах, Ворах, Защитниках и Безразличных. Кратко. И сначала я ничего не поняла.

СамСветы – это дети, которые могут бывать в Тёмном Уголке. Так и сказал – дети. Хнык. Я для него ребёнок.

Воры – это призраки, которые собирают уже никому не нужные, отслужившие своё эмоции для магии. В основном это детские страхи. Они «чистят» нашу Землю. Но так как они берут эти страхи без спроса, их прозвали Ворами.

На самом деле, Мой Волк, я знаю, что ты хитришь. Может, сначала я и поверила, но потом разобралась. Не такая уж я простодушная дурочка. Но тебе это нужно, а мне нужен ты.

Защитники – это другие призраки. Они считают, что у людей забирать ничего нельзя, и мешают Ворам.

Все же остальные призраки – Безразличные. Это массовое общество потустороннего мира, тайного мира – Тёмного Уголка.

Замок Временных Крыльев, или Замок-завод (как чаще его называли; привыкай, дневник, тут ещё и не такие замки будут), оказался недалеко, просто фиолетовая дымка скрывала его. Здесь всё на самом деле ближе, чем кажется, просто прячется в тумане. Когда мы огибали особо крупные камни, я видела замок в боковое окно.

В переднее я смотреть стеснялась, потому что напротив сидел Хозяин. В замкнутом пространстве кареты я в полной мере ощутила, насколько у него широкие плечи, насколько он мощный и высокий. Странно, меня никогда не привлекал такой типаж. Дома, на моей стене почёта, висели смазливые мальчики – актёры и звёзды. Единственное, что было общим у них с Моим Волком, – это тёмные тени под глазами. Брутальным мужчинам краситься не положено, да и не похоже, что Хозяин проводит по утрам время перед зеркалом, но эта чернота под глазами выглядит очень круто. Я на его фоне, без грамма косметики, – блёклая моль, но я ведь готовилась к ночи в поезде, а не к свиданию в карете с мужчиной мечты.

Я опять уставилась в боковое окно: почти приехали.

Этот замок на замок был похож меньше всего. Мне он напомнил нефтеперерабатывающий завод – если ехать по трассе в Москву, как раз проезжаешь такой. Две серые круглые башни разных размеров (Старшая и Младшая), словно кремль, соединялись двумя галереями, которые образовывали внутри овал – внутренний двор. Всё это окружали переплетения труб и пролёты наружных металлических лестниц, которые заменяли балконы.

– Зачем столько лестниц? – спросила я.

– Когда ты крылат, удобнее заходить через окна, – пояснил Хозяин.

В общем, не для меня.

С одной стороны замка раскинулось Синее Озеро – сколько часов я провела, подобно принцессе, созерцая из Старшей Башни его неспокойную гладь и яркие сапфировые берега!

Мы въехали в ворота и очутились во внутреннем дворе замка. Хозяин вышел из кареты; я, конечно, за ним. Главное, подальше от химер!

К башням со двора вели две лестницы. Хозяин в молчании стал подниматься в Старшую Башню. Я хвостом следовала за ним. Глянула вниз – химеры легли возле кареты, поджав под себя козлиные ноги, и шутливо покусывали друг друга, как два котёнка-мутанта-переростка.

В башне оказалось две двери – на галерею и в жилую часть. Мы вошли в жилую. Дальше ничего нового – опять дверь и площадка с окном.

Хозяин остановился перед дверью и обернулся ко мне. Я стояла рядом с ним близко-близко и смотрела на него снизу вверх. Почему рядом с ним мне не страшно? Почему я так доверяю ему, хотя его не назовёшь дружелюбным? Потому что я его СамСвет? Или потому что в его вишнёвых глазах я вижу только тихую грусть? Я так хочу помочь тебе, Мой Волк!

– Химер со двора не выводить и не выходить самой, пока я не разрешу.

Не больно-то и хотелось резвиться среди камней с двумя чудовищами в придачу.

– А теперь мне пора заняться своими делами.

И Хозяин скрылся за дверью, захлопнув её перед моим носом.

Я некоторое время растерянно стояла, гипнотизируя дверь, потом вздохнула и забралась на подоконник высокого окна. Оно было без стекла и больше походило на проём, чем на окно, но я для простоты звала его так. За ним я увидела одну из тех металлических воздушных лестниц, которые кольцами охватывали башни. Я вышла на лестницу и села, свесив ноги по сторонам перекладины перил и обхватив её руками. Здесь было ещё не очень высоко, но достаточно для смертельного падения.

Звёздное небо затянули серые тучи. Волшебство как-то сразу потухло, и стало уныло. Как и на душе у меня. Озеро, отражая тучи, тоже стало серым и напоминало огромную лужу в синем кольце. Мне хотелось гулять по этому яркому берегу, но выходить было запрещено, да и одной не хотелось. Хотелось с Хозяином. Чтобы он, как всегда, сказал мне чётко и твёрдо: «Пойдём на озеро», – и первым двинулся вниз по лестнице, а я за ним, за его широкой спиной, за которой мне ничего не страшно.

Так начались мои ночные будни. Я засыпала, представляла милого Хозяина и оказывалась перед дверью в его кабинет. Он выходил оттуда, смотрел на меня вишнёвыми глазами, хмурил брови и отсылал бродить по замку, а сам вновь скрывался за дверью. Как я ненавидела эту дверь!

Я забиралась на подоконник, выходила на лестницу и глядела на озеро – серое, фиолетовое или синее, в зависимости от погоды. Я ждала. Ждала, когда Хозяин закончит свои дела и у него появится время. Немножечко времени для меня. Ведь я же здесь не просто так? Моё появление ведь для чего-то нужно? Хозяин пришёл за мной и привёл меня на Луну. Я буду терпеливой.

К Хозяину иногда приходили посетители. Призраки. Некоторые были похожи на людей, другие – на животных, третьи – на плод больной фантазии. Иногда с ними являлись дети. Человеческие. СамСветы.

Я не хотела с ними встречаться, поэтому убегала вверх по металлической лестнице, садилась на решётчатую ступеньку и выжидала. Хорошо, что я не боюсь высоты: здесь всё такое ажурное, зыбкое, лёгкое. Кажется, дунет ветер – и хрупкая лестница сложится, как карточный домик.

Призраки не обращали на меня внимания, а дети глядели с любопытством. Почему они сопровождают своих наставников, а мы с Хозяином нигде не бываем?

Но мне всё равно нравилось тут.

Тёмный Уголок… Лишь восемь часов сна я обитала под его вечно сумрачным небом. Остальные же шестнадцать часов я коротала на этой лживой жестокой стороне, которой правит остро-яркое солнце… И такие же остро-яркие нравы царят здесь. Непонятные отношения, фальшь. Взять хотя бы мою семью. Две детальки пазла, которые явно не сходятся: я и мама, Джин и её отец Алексей. Но Мироздание упорно пытается соединить их в семью.

Задорожье. Мне не хочется здесь оставаться. Лучше быть там, где есть надежда.

Просыпаясь утром от солнца, я тяжко вздыхала и пыталась вернуться в сумрак Тёмного Уголка. Но это было невозможно до следующей ночи. Я знала, но всё равно пыталась уснуть. Мне просто не хотелось вставать и жить. А каникулы ведь, лето, и мне нужно было присматривать за Джин, пока все на работе. Хорошо хоть, что Хорёк в свои десять лет достаточно взрослый, чтобы сам мог накормить себя завтраком и посмотреть пару часов телевизор, не приставая ко мне.

Да ещё и бабушка – моя, а не Джин – приболела, и традиционная летняя ссылка в деревню так и не состоялась. Июль подходил к концу, мне исполнилось пятнадцать, а мы всё ещё торчали в городе.

Лето в городе невыносимо. Ленка на море, Полина на даче – никому нет до меня дела. Можно было бы найти подработку, но мне, как образцовой новоиспечённой сестре, нужно приглядывать за Джин. Правда, буду честной, Алексей оплачивает мне услуги няньки, но Хорька в моей жизни стало уж очень много.

Несколько раз мы выбирались с ней на городской пляж. Но смысл в пляже, когда река такая грязная, что купаться в ней просто опасно? Лежишь, загораешь, а потом потный и уставший трясёшься в душном автобусе. Фр-р.

Однажды Джин после такой прогулки заработала тепловой удар – её тошнило, поднялась температура. Все примчались со своих работ и скорая в придачу. Больная Джин – это кошмар. Любой недуг превращает её в невыносимое ноющее существо. Вся красная, она держала мою маму за руку и хныкала: «Мам! Мне плохо!» Хорёк сразу, два года назад, как появился в нашей жизни, стал называть её мамой, но я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Хорошо хоть, никто не настаивает, чтобы я звала Алексея папой. В происшествии с Джин меня никто не винил, но я мысленно закрыла пляжный сезон.

После этого случая я стащила снотворное из аптечки. Мама часто после своих командировок и смен часовых поясов не может войти в режим, поэтому снотворное у нас есть всегда. Я отсыпала чуток таблеток и спрятала добычу под подушку.

Теперь я стала задерживаться в Тёмном Уголке дольше. Но радости мне это не приносило. Одинокая и бесполезная. Я устала от обоих миров. Я была ненужной дочерью и ненужным СамСветом. Мой Волк не хочет быть моим Хозяином, моим наставником, он не хочет, чтобы я была его СамСветом. Интересно, а призраком я могу стать? Я больше не страховалась, когда сидела на лестнице, и смотрела не на озеро, а на мшистые камни под собой. Мир-убежище, без Джин, без наставлений мамы и Алексея. Но и здесь я несчастна. Мир-убежище счастья не даёт.

Наконец бабушку выписали. Но мама решила, что она пару недель поживёт у нас, поближе к своему лечащему врачу.

– Как вы терпите этот каменный мешок! – воскликнула бабушка в первый же день, пытаясь дышать свежим воздухом на балконе.

Вместо ответа я провела пальцем по пыльной петунии и украдкой обтёрла его о футболку. Бабушка неодобрительно поглядела на блёклые цветы и покачала головой.

– Решено! Принеси мне мою сумку! – она, хоть осунулась и ослабла, была такой же энергичной и деятельной, как и всегда.

Я покорно сходила в прихожую за матерчатой сумкой. Джин всё крутилась рядом. Из-за жары я собирала ей длинные чёрные волосы в высокий хвост. Остролицая, с выступающими вперёд клыками да ещё с этим хвостом, она была вылитым хорьком.

Бабушка порылась в сумке и протянула мне ключ.

– Ты уже большая девочка. Бери Джин – и в деревню! Здесь вы словно вот эти цветы, – опять неодобрительный взгляд на несчастные петунии. – Тем более зачем мне просить соседку кормить кур и поливать огород, когда у меня две взрослые внучки?

Одна внучка, бабушка.

– Но ба, – возразила я, хотя внутренне ликовала, и виновато покосилась на Джин. – Я тут её до солнечного удара довела.

– Не ты, а солнце. Это глупости, Анжел, дети иногда болеют, – заметила моя мудрая бабушка.

Джин, которая прыгала от радости рядом, тут же завопила:

– Князь, ты не виновата! Это я всё сама! А в деревне я буду слушаться! Ну, пожалуйста, Князь, соглашайся!

Дело в том, что у нас с Джин на двоих одно имя – Анжела. Меня обычно зовут по имени – хе-хе – как старшую, а Хорька – её детским прозвищем Джин. Только она отказывается меня называть Анжелой и кличет по фамилии – Князь.

– Решено! Едете! – вынесла вердикт бабушка.

Этот день был прекрасен во всех мирах. Я появилась в Тёмном Уголке, а Хозяин стоял у окна.

– Вот и ты, – сказал он, смерив меня вишнёвым взглядом, словно забыл, как я выгляжу.

Я ожидала, что он привычно скроется в кабинете, но Мой Волк сегодня остался.

Подсолнух

Письма на чердак

Сегодня был самый обычный день. И только для Подсолнух всё изменилось. Ей исполнилось 218 лет, и она получила самый желанный для всех молодых призраков подарок – свой собственный мешочек с чудо-камушками. Теперь она могла самостоятельно гулять по Задорожью. Наконец-то двести восемнадцать!

Её мать – Ветреница – вручила ей мешочек и расстроенно вздохнула:

– Конечно, ты теперь совсем взрослая, но, может, всё-таки не будешь убегать одна?

– Мама, ну чего ты боишься? Думаешь, люди меня обидят? Ты же сама понимаешь, как это глупо, – улыбнулась Подсолнух длинным, как у матери, ртом.

Уголки же материнского рта поползли вниз, образуя несчастную подкову.

– Просто ты такая нежная, ранимая и мечтательная. Даже вот имя себе поменяла. Мне кажется, ты разочаруешься в Задорожье.

– Но я столько раз бывала там с вами! – заметила Подсолнух. – Со мной всё будет хорошо!

И она обняла мать. Подсолнух казалась некрасивой копией Ветреницы. На первый взгляд они были похожи: большие круглые золотые глаза, светлые жёлтые лёгкие волосы с медными прядями, оливковая кожа. Но Подсолнух при этом вся какая-то угловатая, непропорциональная, словно наспех слепленная. Взлохмаченные волосы топорщились во все стороны на её маленькой голове, как шапочка одуванчика. Глаза казались слишком большими, а рот и вовсе походил на лягушачий. И выражение лица всегда наивно-удивлённое. Как и все юные призраки, она только училась управлять своей формой. Недавно вот избавилась от бороды, которую случайно отрастила несколько лет назад. Но Листопад до сих пор добродушно подсмеивался над ней, говоря, что ему нравилось, что дочь на него похожа.

Сейчас Листопаду, правда, было не до смеха, он нервничал и поучал Подсолнух, поглаживая собственную длинную бледно-рыжую бороду.

– Не забывай про Дороги. Если случайно потеряешься, то ныряй в первый же ловец снов – тут уж найдёмся. И берегись солнца! Пожалуйста, следи за временем!

– Да, да, я помню, – машинально кивала она.

– И не забывай, что не все люди безобидны. Гуляй в лесах и полях и избегай городов. Вот у Защитников есть прекрасные СамСветы из посёлка – их Дорогой и ходи, – продолжал Листопад.

Подсолнух продолжала кивать, мыслями уже упорхнув в Задорожье.

– И ещё: пора готовиться к Празднику Новых Встреч. Тебе нужны сухие цветы. Ищи их на чердаках деревянных домов, в комнатах молодых жён, в старых книгах со стихами. Такие цветы при переходе измельчаются не в такую пыль, как живые. Тебя проводить до Дороги? – спросила Ветреница.

– Нет! Я знаю, где она! Всё, мне пора! – в нетерпении взвилась вверх Подсолнух.

– Ненадолго! – крикнула вслед Ветреница.

И Подсолнух поспешила скрыться в Водянистом Лесу, пока родители не раздумали и не отобрали мешочек. Как раз вовремя: Дороги проявлялись. Маленькие следы СамСветов.

Ура! Свобода! И никаких лесов-полей! Только города!

Подсолнух побежала по Дороге, привычно провалилась в темноту и вынырнула на чердаке. Перед ней раскладушка, перевёрнутый ящик с пустой вазой, маленькая скамеечка. Подсолнух выглянула в окно – обзор закрывала мохнатая черёмуха, но воздух был подозрительно свеж. Видно, тут живут как раз те поселковые СамСветы. Нет-нет. Никаких лесов-полей. И Подсолнух поспешила испариться.

В небе она сделала несколько прыжков, воспользовалась магией чудо-камушка, и мост из лунного света соединил её с другой Дорогой. Она очутилась в комнате СамСвета. Он тихо спал. Совсем взрослый, скоро перестанет приходить в Тёмный Уголок. Подсолнух остановилась, залюбовавшись юношей. У него были тонкие черты лица и длинные, до плеч, светлые волосы. Такой красивый! Интересно, чей он? Но лучше не задерживаться: призракам из Царств не нравится, когда Безразличные пользуются их Дорогами. Оно и понятно: Царствам приходится возиться с СамСветами, а Безразличные приходят на всё готовое. О, у него есть ловец снов! Отлично! Совершенно белый, с тремя гусиными пёрышками и деревянными бусинами. Он висел на гвоздике прямо над головой СамСвета.

Подсолнух воспользовалась ловцом и, сосчитав до девяти, выскочила из другого ловца. Этот висел на карнизе окна, и Подсолнух сразу поняла, что она в городе, в многоэтажке, примерно на этаже восьмом. Город! Йуху-у!

Подсолнух обмякла и сквозь этажи полетела вниз, выскользнула из тёмного подъезда и оказалась на улице.

Всё, теперь сама себе хозяйка, и весь мир Задорожья открыт перед ней!

Ну как весь. Эти яркие светящиеся вывески и фонари пугали её. От них начинали болеть голова и глаза. А вот в тёмных подворотнях было уютно и не страшно.

На клумбах спали цветы, под крышами – голуби, в подвалах – кошки. Наступит рассвет – и всё оживёт, и только ей придётся возвратиться в свой сумрачный мир. Никогда ей не увидеть солнца.

Тем временем пасмурное небо Задорожья окончательно заплыло тучами, и ударил гром. Грозу Подсолнух ненавидела. Эти резкие яркие молнии!

Она юркнула в подъезд первой попавшейся безликой многоэтажки и поплыла вверх, прошивая квартиры, словно невидимая нить. Где-то поправила малышу одеяло и успокоила одинокую собачку, боявшуюся грома. А в комнатах, где ещё не спали, она не задерживалась, невидимкой скользя дальше. Там, выше, на десятом этаже, под потолком слегка покачивался ловец снов. Подсолнух рассчитывала перенестись с помощью него к красивому СамСвету, а оттуда уже вернуться домой. Первая самостоятельная прогулка – нельзя задерживаться. Родители, скорее всего, места себе не находят от беспокойства. Да ещё эта гроза. Сегодня в Задорожье точно нечего делать.

Неожиданно Подсолнух попала в комнату, освещённую множеством свечей. Странно, люди редко теперь зажигают свечи. На полу, в окружении дрожащих огоньков, сидела девочка в розовой пижаме и рисовала.

Пролетая, Подсолнух глянула мельком и остолбенела. На бумаге распускался её любимый цветок: коричневый в середине, с золотыми лучами-лепестками.

Как только Художница отвернулась, Подсолнух закрыла глаза, поднатужилась и материализовала руку. Она коснулась картины – и что-то влажное, жёлтое осталось на пальце.

Художница заметила погрешность и скривила рот, запуская пятерню в непослушные короткие каштановые кудряшки.

– Интересно, это я пропустила или муза моя расшалилась?

Подсолнух никогда не разговаривала с людьми. Родители строго-настрого запрещали ей с ними связываться. Но сейчас, расстроенная, что испортила рисунок, она прошептала:

– Прости.

Художница испуганно оглянулась:

– Кто здесь?

Подсолнух стала медленно появляться, начиная с поникшей головы.

– Прости. Это я испортила шедевр.

Художница разглядывала возникшую из воздуха страшненькую девочку в длинном платье болотного цвета. Её печальный вид приободрил её, и она несколькими мазками исправила пострадавший участок. Лепесток вновь засиял желтизной солнца. Она схватила картинку и протянула незваной гостье.

– Видишь, всё в порядке! Хочешь – забирай!

Подсолнух с завистью посмотрела на рисунок и вздохнула:

– Никак.

– Моё дело – предложить, – буркнула Художница. – Кто же ты такая? Как тебя зовут?

– Я призрак. Зовут меня Подсолнух, – представилась гостья.

Художница прищурила глаза, почти такого же цвета, как у Подсолнух, и хохотнула:

– Ха-ха. Настоящий призрак! Как Каспер? Я догадывалась!

И она тряхнула пружинками кудряшек.

– Каспер – это твой знакомый призрак? – осторожно спросила Подсолнух.

– Можно сказать и так. Но мы едва знакомы, – улыбнулась Художница. – Имя у тебя странное. Думаю, даже для призрака. Почему Подсолнух?

– Имя я выбрала себе сама, – взбодрилась Подсолнух, и ей почему-то захотелось рассказать о себе. – Мне всегда нравились эти цветы и нравилось, что они тянутся к солнцу, так же как и я. Жаль, что нельзя хотя бы один забрать в Тёмный Уголок. Тогда бы у меня было собственное солнце. Но папа надо мной посмеивается и говорит, что у них уже есть одно солнце – это я, и другого им не надо. Но какое я солнце. Нет, конечно. Я скорее луна.

Художница взлохматила свои тугие кудряшки и неожиданно рассмеялась:

– Ты такая забавная! Никогда не думала, что призраки такие милые!

Подсолнух высоко подняла уголки губ, улыбнувшись счастливой подковой.

– А меня всегда пугали людьми. Но ты мне нравишься, – призналась она. – Как тебя зовут?

– Ну раз ты сама придумала себе имя, то и я хочу, – сказала девочка. – Зови меня Художницей. У нас, кстати, одинаковые глаза. Мне это нравится!

Художница схватила с тумбочки расчёску с зеркалом и поглядела на свои золотисто-карие глаза. Потом протянула зеркало призраку. Подсолнух не стала разочаровывать девочку и говорить, что она не отображается в человеческих зеркалах.

– Почему ты не спишь? Ночью люди спят. Вам ведь нравится день, а не ночь, – спросила она Художницу.

– Я люблю и день, и ночь. Ночь даже больше. Но мама… Она тоже говорит, что ночью нужно спать. Бе-е! Но сейчас она в отъезде. Я сама себе хозяйка! Хочу – сплю, хочу – пою. Могу даже в школу не ходить! Хи-хи. В конце концов, мне уже четырнадцать! Да и школ этих было уже столько! Мы постоянно переезжаем. Правда, сейчас никакой школы нет – каникулы. Но осень уже почти наступила, значит, скоро снова уроки. Ненавижу! – Художница сделала паузу и добавила: – Тем более у меня горе. Я поднимаю себе настроение. И… ещё боюсь грозы…

– С грозой понятно. А что за горе? Я могу помочь? – Надо же как-то загладить вину перед ней за испорченный рисунок.

Художница покачала головой.

– Понимаешь… Я люблю его, а он любит другую. Это и понятно: за что меня любить? Я не такая, как все, я хуже, я… Ну знаешь, как будто на меня что-то налипло. Словно я запачкалась… в болоте… и не отмыться. А впрочем, неважно. Мама, как всегда, найдёт себе работу в другом городе, и мы снова переедем. Зачем мне все эти мальчики? И вот я решила отвлечься и нарисовать что-нибудь жизнерадостное.

– Цветок – как живой! Нет, даже лучше! Он ярче! – восхищённо сказала Подсолнух. – Мне так жаль, что я не могу его забрать. – Уголки её длинного лягушачьего рта трагично повисли.

Художница хмыкнула:

– Сейчас буду рисовать стебель.

– А я пойду. Мне пора, – спохватилась Подсолнух.

– Останься!

– Нет, я не могу, – вздохнула призрак. – Родители будут переживать.

– Ну пожалуйста! Не бросай меня! – взмолилась Художница: ей не хотелось коротать грозу в одиночестве.

Уголки длинного рта поползли вниз дальше, а казалось, что это уже невозможно. Рот образовал подкову печали. Призрак стала ещё некрасивее.

– Я правда не могу, – вздохнула она виновато.

– Хорошо-хорошо. Мы ещё увидимся? Приходи ко мне снова! – подбодрила призрака Художница.

Мудрая Подсолнух кричала в голове: «Отступай и забудь! СамСветы не для Безразличных!»

Глупая Подсолнух уверяла: «Дружба никому ещё не навредила. Эта девочка такая милая!»

– Да! Обязательно! – обрадовалась приглашению Подсолнух. – Можно завтра? Ночью?

– Конечно! Тогда до завтра! Я буду ждать!

* * *

Родители расхаживали по поляне, поджидая её.

– Ты вернулась! – Ветреница облегчённо вздохнула. – Всё в порядке?

– Да, мам, всё хорошо, – ответила Подсолнух.

Ага, влипла так влипла. Под родными сумраками её приключение сразу померкло, и Подсолнух поняла, что она сделала как раз то, от чего уберегали её родители, – заговорила с человеком. Но родителям лучше об этом не знать. Видно, всё-таки они были правы: ей ещё рано гулять одной.

Листопад, увидев дочь невредимой, сразу успокоился:

– Милая, оставь её. Мы же не для этого дали ей свободу, чтобы потом требовать подробный отчёт. В конце концов, у неё скоро первые танцы.

– Вот-вот, мам! – подхватила Подсолнух. – Я не заходила далеко. Всё-таки первый раз. А теперь я немного поброжу, если ты не против.

И, не дождавшись ответа матери, Подсолнух полетела в лес, подальше от вопросов.

Если возле их дома деревья росли редко, то в глубине леса тонкие кривые стволы путались, образуя непролазную чащу. Но для Подсолнух это не было помехой, она легко проходила сквозь них, мельком замечая холодную влажность не покрытых корой стволов.

Она вышла к маленькому зелёно-голубому озеру и взлетела на ветку над ним.

А люди, оказывается, такие забавные. Теперь она начинает понимать наставников.

Ох! Эти мысли!

Подсолнух взволнованно слетела с ветки и опять пустилась в полёт.

И вот перед ней стена. Светло-голубая, с окнами, аркой, башенками, зубчиками. Одинокая стена замка в лесу – руины дома ушедшего СамСвета.

Подсолнух подлетела к ней и прикоснулась к холодному камню.

Когда она гуляла с родителями в Задорожье, то часто их путь лежал через детские комнаты. Маленькие люди не любят призраков: они прячутся с головой под одеяло, отворачиваются к стенке, придумывают амулеты и защитников. Подсолнух не обращала внимания на них. Она знала, что иногда молодые Безразличные просто ради забавы пугают детей, чтобы посмотреть, как детский страх застынет угольками: скрипнут дверью шкафа, затаятся густой тенью, поиграют шторами. Но родители Подсолнух не одобряли такие забавы, и она тоже.

И как так получилось, что она наткнулась на СамСвета? Сама виновата, ведь первая заговорила с девочкой. Нужно было просто пройти мимо.

Мудрая Подсолнух внутри неё сказала: «Просто оставь её. Она будет ждать тебя завтра, а потом решит, что это ей всё приснилось, и забудет».

Глупая Подсолнух прошептала: «Она такая милая и интересная. Она была рада тебе. Она хотела подарить тебе рисунок, а ты обманешь её».

Да, она не должна обманывать маленьких людей. Завтра навестит её. Последний раз.

* * *

– Значит, ты мечтаешь увидеть солнце? Так просто и так недоступно для тебя. Это странно: твоя мечта – моя обыденность. Как-то несправедливо, – вздохнула Художница, теребя тугую кудряшку. – Знаешь, сегодня я шла и глядела на солнце, как будто пыталась насмотреться за нас двоих.

– Я слышала, что на солнце смотреть вредно даже людям, – заметила Подсолнух.

– Ну да, ну да. Но у меня есть солнечные очки! А в тебе вот ни капли романтики, – буркнула Художница.

Она сидела на крутящемся стуле перед монитором компьютера, поджав под себя одну ногу и покачивая второй. Подсолнух стояла подальше в тени и с восхищением рассматривала солнечные картинки, которые ей показывала Художница. Сегодня, как и вчера, девочка вместо света зажгла свечи.

– Всё справедливо. Я здесь чужая. Это солнце не моё, – вздохнула Подсолнух.

– Солнце – оно для всех, – возразила Художница.

Подсолнух, улыбаясь, склонила голову. Не хотела спорить.

Золотая жемчужина в небе… Ах, увидеть бы, почувствовать тёплые объятия. Но драться за солнце, злиться, сетовать на несправедливость – это не для Подсолнух. Здешнее солнце не для неё.

– Все призраки боятся солнца и света? – спросила Художница.

– Яркого освещения не выносят все. Электрический свет можно терпеть, если есть куда спрятаться. Всё зависит от силы, а я маленькая и слабая, – пояснила Подсолнух.

– А в твоём мире совсем нет солнца? Там темнота?

И Художница развернула монитор с картинкой колодца – прямо посередине зияла чёрная бездна.

Подсолнух покачала головой.

– Нет, не темнота. Сумерки. И у нас есть светлячки, и светящиеся растения, и грибы, споры которых образуют дымки света. Раньше призраки тоже могли видеть солнце. Но оно было нежнее… Так говорят. Родители видели его. Я уже не застала. Правда… чтобы его увидеть, приходилось идти на холмы… Поэтому уже тогда край призраков назывался Тёмным Уголком. Он находился в низине, и сумерки там были всегда: из-за тумана, который возникает от скопления призраков. Но стоило преодолеть холмы, которые теперь стали Непроходимыми Горами, – и ты попадал в сияющий день!

– Непроходимые Горы? Как они возникли вместо холмов? Выросли, что ли? – спросила Художница, повернувшись к призраку.

– Это грустная история. За холмами раскинулся край Золотых Облаков. И было у их правителя таинственное Амулетное Дерево, предсказывающее будущее. И вот начало оно волноваться и предупреждать всех, что Тёмный Уголок стал опасен. А всё из-за СамСветов.

– Кто такие СамСветы?

Упс! Кажется, увлеклась! Большие круглые глаза Подсолнух смущённо забегали из угла в угол. Угораздило же её начать рассказывать о СамСветах человеку! Вот уж точно язык без костей! А всего лишь хотела поведать легенду о том, как дочери Отца Золотых Облаков превратились в горы.

Художница выжидательно глядела на Подсолнух, покачивая ножкой.

– Ну? – поторопила она, рукой взлохматив кудрявую шевелюру.

– СамСветы, или подорожники, – это дети, которые по следам призраков приходят в Тёмный Уголок, – сдалась Подсолнух. – А призраки, в свою очередь, по следам детей проникают в ваш мир. Мы зовём такие пути Дорогами. Тайный мир можно найти по следам его жителей.

Художница так и подпрыгнула на стуле, и обе руки её разом закопались в кудряшки.

– И ты молчала?! А почему ты не зовёшь меня в гости?! Или я уже не ребёнок? – И вдруг вся сникла. – Да. Я уже давно не ребёнок, – и отвернулась к монитору, сгорбившись, став маленькой и круглой.

Подсолнух взяла папку с рисунками и стала перебирать их тонкими длинными пальцами. Она остановилась и вытащила лист с жёлтым цветком.

Глупая Подсолнух укоризненно качала головой и вздыхала: «Эх».

Мудрая Подсолнух предлагала немножечко соврать.

– Потому что ты не СамСвет.

Конечно, СамСвет, иначе бы не разговаривала с призраком. Но Подсолнух не собиралась брать с собой Художницу в Тёмный Уголок. Не зря же она выросла в семье Безразличных. Безразличные не имеют СамСветов, они не становятся наставниками.

Художница тихо сказала, не поворачиваясь к призраку:

– Прости меня. Я знаю: если бы это было возможным, ты бы обязательно показала мне свой дом.

– Кажется, тебе пора спать, а мне – возвращаться, – вздохнула Подсолнух.

Определённо, этот разговор нужно заканчивать. Подсолнух не терпелось улизнуть: она жалела, что так разоткровенничалась с человеческим ребёнком, с СамСветом.

Что можно, а что нельзя рассказывать подорожникам? А вдруг хрупкое равновесие между мирами разрушится? А вдруг, что ещё хуже, ей придётся стать наставником? Да, сейчас ей казалось, что это страшнее разрушения мира. Чью тогда сторону выбрать? Воров? Защитников? Но родители в любом случае её не поймут. Да и подруга, кажется, расстроилась.

– Пожалуйста, можно последний вопрос на сегодня? – обернулась Художница.

Подсолнух молчала.

– Молчание – знак согласия! – расхрабрилась девочка. – Ты сказала: «Тайный мир можно найти по следам его жителей». Почему ты называешь мир тайным?

Уф, на этот вопрос можно и ответить.

– Потому что он прячется. Тёмный Уголок для людей – тайный мир, а для нас тайным миром является Задорожье. Вот так. Сложновато. Но в этой Вселенной всё мудрёно устроено. Я не могу никого позвать в гости и не могу ничего пронести из Задорожья. Только высохшие цветы, которые по пути рассыпаются на мелкие кусочки, и их потом приходится долго склеивать. Кстати, у тебя нет высохшего цветка?

Художница крутанулась на стуле.

– Где-то был мой гербарий.

Она подошла к стеллажу и порылась в альбомах для рисования. В одном, переложенные тонкой бумагой, хранились плоские цветы.

– Раньше, когда мне нравилось переезжать, я думала составить цветочную карту моих перемещений. Но мне быстро надоело. Хотелось увозить с собой друзей, а не растения.

Она вынула сплющенную, коричневую от времени ромашку.

– Подойдёт?

– Хм. Ладно, давай, – согласилась Подсолнух без энтузиазма. – Может, потом найду что-нибудь получше.

– Эй! Между прочим, это мои воспоминания! – возмутилась Художница, протягивая призраку цветок.

– Я буду с ним бережно обращаться. Мне пора! – И Подсолнух взмыла к потолку.

– Не забывай меня и возвращайся! – помахала рукой Художница. – И спасибо тебе за истории!

Подсолнух поднялась на десятый этаж и через ловец одинокого хиппи вернулась к красивому СамСвету. Тот, как всегда, крепко спал. Обычно дети ворочаются и просыпаются, когда призрак проходит мимо, но не СамСветы. Они трудятся в ночи, открывая Дороги, поэтому сон их глубок и без сновидений. Им снится только Тёмный Уголок.

Подсолнух стояла, разглядывая юношу. Слишком взрослый. Скоро влюбится и забудет Тёмный Уголок. Пора искать другую, запасную Дорогу, чтобы случайно не потерять Художницу…

Но сегодня она рассказала ей слишком много. Пора с этим заканчивать, пока ещё всё поправимо. Подсолнух зажала сухой цветок в ладони и устремилась домой.

Анжела Князь

Просто запись 3

Письма на чердак

Это был третий раз, когда Мой Волк сказал мне больше, чем: «Пришла? Иди, погуляй по замку, у меня дела».

Первый раз был в поезде, когда мы только встретились. Второй – у кареты, когда я впервые очутилась в Тёмном Уголке. И вот третий.

Хозяин не зашёл привычно в кабинет, когда увидел меня, а сел на подоконник. Длинная чёлка падала ему на глаза. Из-за чёрных волос его бордовые глаза казались углями в костре. Одежда на нём была всё та же. Но и я не устраивала здесь показ мод, щеголяя всё в том же наряде, который нашла в карете.

Вообще, Тёмный Уголок мне нравится своей простотой. Здесь не надо есть, ходить в туалет и стирать одежду. Мой зелёный комплект на следующий день всегда оказывался чистым, даже после падений и валяний в пыли, когда я училась летать. Эх, полёты.

Но до полётов ещё много важных событий произошло. Я чуть не убила своих питомцев и познакомилась с Германом.

А сейчас я стояла истуканом перед Хозяином, не зная, что делать. Сидя ночами на лестнице за окном и смотря на Синее Озеро, я сочинила тысячу и один диалог между нами, мысленно задала ему миллион вопросов, придумала нам развлечения. Тогда я ещё любила гадать, чем он таким важным занят в своём кабинете, и была просто счастлива оттого, что он рядом. Нас разделяла только дверь.

И вот он. Никуда не бежит, не скрывается, а сидит на подоконнике и смотрит на меня вишнёвыми глазами в чёрной каёмке, словно подведёнными карандашом. Я никогда не смогу описать его взгляд: печальный и насмешливый одновременно. Взгляд, от которого хочется одновременно подойти к нему и убежать от него.

Мой Волк наконец заговорил:

– Как тебе замок? Понравился? Что успела найти? Чувствуй себя как дома. Тем более своего дома у тебя нет.

Интересно, знает ли Мой Волк, насколько он прав? Своего дома у меня нет. Я живу в семье, в которой я лишняя и чужая. Появилась случайно и живу как будто в стороне от всего происходящего.

Хозяин вопросительно смотрел на меня, а в моей голове умерли все те тысячи диалогов, что я придумала. В садах моей бурной фантазии все цветы превратились в пыль.

Мне стало так неловко, что слёзы выступили на глазах, и я опустила голову.

– Ну как, понравился замок? – повторил свой вопрос Мой Волк, видно, тоже не зная, что ещё мне сказать.

Я взяла себя в руки. Замок? Э-э-э. Я знакома с подоконником и лестницей.

– Да. Понравился.

– Чем же ты занималась, пока я работал? С животными возилась? Как они поживают?

Голос у Хозяина был тихий и даже нежный. Обычно, замечая похожих брутальных мужчин, я всегда представляю, что они говорят только могучим глубоким басом. А Мой Волк говорил так нежно, что за ним сразу хотелось идти на край света.

Соберись же. О чём он спросил? Животные? Эх… Бусинка и Пуговка. Тогда я вообще не вспоминала о них. Две жуткие химеры остались во внутреннем дворе, и я надеялась, что больше их не увижу.

Ну что сказать? Ведь не правду же. Что я всё это время только ждала его.

– Я не гуляла по замку и не занималась животными. Я ждала тебя… – всё-таки сказала правду, – и… думала, как было бы хорошо погулять по берегу озера, которое видно из окна.

Что я несу?

Хозяин помрачнел и нахмурился. Вишнёвые глаза потемнели.

– А я считал, что ты разумная и не теряешь время. Видно, я ошибся в тебе, СамСвет! И какие ещё прогулки?

Губы у меня задрожали. Я так боялась расплакаться! Откуда же я знала, что мне нужно чем-то ещё заниматься? Если бы он только сказал, я бы не покладая рук… Но он же говорил, говорил мне гулять по замку. Это я и должна была делать?

Эх…

– И животные твои, наверное, одичали. Никто не заботится о них. А тебе озеро подавай!

Я не думала об этом. Сейчас мне ужасно стыдно, но тогда я не подозревала, что должна заботиться об этих двух ужасных химерах. Я решила, что в замке есть какие-то конюхи… Да что я пишу, кого я обманываю – ни о чём я вообще не думала. Даже когда, просыпаясь, видела мультяшную химеру Джин, вспоминала только, как глядела на своих чудовищ из-за спины Моего Волка. И да, все мысли – только о Хозяине. Вот такой я была глупой. Такой и осталась.

Я не выдержала и разревелась. Я так не хотела плакать при нём! Боялась, что он меня прогонит. Прогонит из Тёмного Уголка. А он вздохнул, спрыгнул с подоконника и, выйдя из жилой комнаты, открыл дверь в галерею.

Я, всхлипывая, поплелась за ним. Некоторое время мы шли по галерее, потом появились ступени вниз, и мы оказались у двух больших ворот, расположенных друг напротив друга. Я догадалась, что это ворота, ведущие наружу и во внутренний двор. Мне стало страшно: сейчас Хозяин заставит меня усмирять этих химер. Но нет, мы впервые вышли в другую дверь.

Вокруг были только мшистые камни и корявые деревья. Но честно, мне всегда нравился вид Каменного Луга.

Хозяин пошёл направо, топча мох тяжёлыми ботинками, но зелёный покров сразу выпрямлялся, скрывая его следы.

И тут я впервые подумала, что никогда не видела до этого, как ступают другие призраки. Они проплывали бесшумно, и часто только звук открываемой двери сообщал мне, что кто-то проскользнул за моей спиной.

Хозяин был непохож на всех остальных призраков, которых я мельком встречала: мощный, мускулистый – никакой лёгкости и воздушности. Мне тогда казалось даже, что он вовсе не призрак.

Я шла за ним, не думая о цели нашей прогулки. Но тут я заметила, что мы направляемся… Да, к Синему Озеру.

Среди камней стала появляться вода, вытесняя мох, а в воде пушились ярко-синие водоросли.

Мой Волк уверенно перепрыгивал с камня на камень. А потом застыл, глядя вдаль, на дымчатый горизонт. Я прыгнула на другой камень позади него и стала разглядывать водоросли, чтобы не смотреть на его чёрный, коротко остриженный затылок, на широкие плечи, на зелёные щитки плаща. Чтобы не смотреть на него.

– Ты довольна? – спросил он, не поворачиваясь ко мне.

Я кивнула за его спиной, не думая о том, что этот кивок ему не заметен.

– Не принимай больше эти таблетки, – вдруг сказал Мой Волк и повернулся ко мне.

Мы стояли на разных камнях, разделённые только узкой полоской воды. Кажется, что шагнёшь… а по сути, шагать-то и некуда. На камне место только для одного. Маленькая непреодолимая пропасть. Мы стоим на камнях, словно на островах, разделённые морем. Эти одинокие камни – как осколки моего разбитого сердца.

Но откуда он знает про таблетки? Я опустила голову и уставилась на широкую пряжку его ремня. Ой, нет! Я покраснела, не зная, куда девать глаза.

– Никаких таблеток. Всё должно происходить естественно. Ты неправильно поступаешь. Ты и так бываешь здесь слишком часто. Обычно СамСветы приходят лишь пару раз в неделю. Но ты упорная, ты здесь каждый день. Я занят, у меня нет столько времени на тебя.

– Я не буду принимать снотворное, – тихо сказала я. – И животными займусь. Обещаю!

Не знаю, почему я вспомнила про химер, но, когда он стоял так близко, казалось, что я могу всё.

Я не буду принимать таблетки, но приходить буду каждый день. Ничего не могу с собой поделать. Ты не остановишь меня. Я не могу по-другому.

Я не сказала этого, но, мне кажется, он понял по моим глазам.

– Я надеюсь на тебя, – сказал Хозяин. – Тебе пора возвращаться, а на следующий раз задание: разберись со своими химерами.

Значит, ещё не всё потеряно: я остаюсь его СамСветом. И хоть сегодня я провела в Тёмном Уголке мало времени, но была уверена, что вернусь сюда снова.

Деревня, Мой Волк, Синее Озеро – жизнь определённо налаживалась.

В это утро впервые за последний месяц, да и вообще впервые за долгое время, я проснулась счастливой.

Я подумала о своих подругах. Скоро они вернутся с каникул, мы соберёмся в школе, и они сядут рассказывать о своих летних приключениях. У каждой будет припасена история о себе и о нём. Таинственный он – диджей из лагеря, молодой сосед на даче, друг брата. Не обязательно даже, чтобы история была со счастливым концом. А я ничего не смогу рассказать. Буду только таинственно улыбаться, ведь ни один загадочный ОН не сравнится с Моим Волком, моим секретом, моим Хозяином. И честно говоря, я не хочу никому о нём рассказывать, не хочу ни с кем делиться им. Он только мой, и Тёмный Уголок – только моё место.

Я чувствовала себя прекрасно и не подозревала, что скоро мне будет совсем не до веселья. Я чуть не потеряла Тёмный Уголок и чуть не убила своих химер. А ещё познакомилась с Германом – угрюмым мальчишкой, у которого в Тёмном Уголке была невеста.

Шушу и Гном

Письмо 3

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Признаюсь, с детства я была вялой, трусливой, апатичной. Я избегала всего, что обычно любят дети, – шумных игр, аттракционов, шалостей. Больше всего я любила тихонько сидеть, прижавшись к маме, когда она читала вслух книгу, и твои истории, Бархата.

О Тёмном Уголке мы с Гномом решались говорить только на чердаке. Казалось, что если болтать о тайном сумрачном мире в детской или на улице, то золотой волк солнца доберётся до него, сожжёт – и Тёмный Уголок рассыплется, как бумага пеплом.

Но вот мы поднимались по лестнице на чердак – и словно оказывались в Тёмном Уголке, в нашем маленьком зелёном замке, в тайном мире, в золотой пыли.

– Мы же до сих пор никак не назвали наш замок! – сказала я, садясь на раскладушку.

– А как назовём? – почесал лохматую макушку Гном.

– Быть может… Замок Лилового Цветка? – предположила я, вспомнив сон-траву.

– Зелёный замок не может называться лиловым цветком. И вообще, что это за слово такое – «лиловый»? – возразил Гном.

– Но этот цветок такой важный! – напомнила я.

– И в чём его важность?

И правда, в чём? Я не знала, поэтому перешла в наступление:

– Ты просто завидуешь, что Бархата подарила цветок мне!

– Я? Завидую? Что за глупость! Мне не нужен этот цветок! – возмутился Гном.

– Завидуешь! Завидуешь! – не унималась я.

Не всегда же брату быть вредным! Гном толкнул меня и убежал с чердака. Жажда мщения понесла меня за ним. Невозможно общаться с этим несносным мальчишкой! Но только с ним я могу говорить о Тёмном Уголке. Это наша тайна. Днём Плед всего лишь плед, а не дракон.

Новая прогулка состоялась через несколько дней. Засыпая, я вновь увидела следы. В этот раз я боялась уже меньше и ступила на искрящуюся дорожку, которая приведёт меня к Бархате. И снова луна, и ночь, и свет, и молния неба в углу расстегнулась, пропуская нас в мир-убежище.

Небо походило на озеро, а Дорога – на отражение лунного света в воде. И небо Тёмного Уголка было розово-сапфировым, в серебристых светящихся дорожках млечных путей.

Сегодня я решила вырастить сад. Раз уж у меня сила создания, то надо придумать компанию для нашей сон-травы.

Лиловый цветок стоял на подоконнике в зале, в маленькой вазочке. Обычно эти весенние цветы сразу вянут, а наш всё ещё мужественно держался. Он раскрылся, и в середине фиолетовой звёздочки желтело пушистое сердечко тычинок. Но я всё равно не одобряла того, что Бархата сорвала сон-траву и унесла из леса. Прости, Бархата. Но зато я с тобой честна.

Я вышла из замка и выбрала место для клумбы. Под окнами бывшей пустой комнаты, в которой теперь обитали мышки.

Приступим. Силой мысли я взрыхлила почву и обнесла ярким забором небольшой круг земли. Но цветы никак не получались. Как ни представляла я фиалки и розы, тюльпаны и гиацинты, коричневый круг взрыхлённой земли оставался пустым. А ведь я специально готовилась дома, листала энциклопедию, выбирая, какие цветы хочу видеть возле нашего замка. Но даже простой одуванчик не получился у меня, клумба продолжала сиротливо темнеть.

Гном встал рядом, наблюдая, как я гипнотизирую землю.

– Тебе не хватает силы, – сказала Бархата, выглядывая из окна зала и поглаживая пушистые лепестки сон-травы.

– Ничего не получится? – разочарованно спросила я.

– Цветы, даже волшебные, не растут в Тёмном Уголке.

Но я всё-таки попыталась ещё раз и ещё раз. Наконец устала и сдалась.

Гном хлопнул в ладоши – и яркий заборчик мигом исчез. Я грустно проводила взглядом разноцветный дымок моих несбывшихся фантазий. Гном пригладил землю, и мох облегчённо занял законное место.

Пока я пыталась вырастить цветы, брат тоже не сидел без дела. Он окружил замок рвом с водой, тем самым его защитив. Теперь замок стоял на собственном острове.

Уничтожив мой сад разбитых надежд, Гном сел на край рва и начал болтать ногами. Я присоединилась к нему и стала делать бумажные кораблики для мышей. На этот раз просто руками. Я умела складывать оригами и без волшебства. Тем более в волшебстве я немного разочаровалась. Правда, бумагу всё-таки пришлось создать силой таланта. Плед махал уголками-лапками, помогая мышкам отчалить от берега. Плед похож на ската: такой же плоский и плавный. Мне кажется, что скаты прекрасны.

Наблюдая за воскресной прогулкой мышек во рву, я заметила, что нам не хватает важной детали.

– У тебя тут недоделки, – сказала я брату.

– Какие? Нет забора из частокола? Им я займусь завтра, – решил Гном.

– Нет, не забора!

Я взмахнула рукой – и через ров перекинулся подвесной мост.

– Ой, точно! – хихикнул Гном.

– СамСветы! – Бархата вышла из замка и махнула рукой, подзывая нас к себе.

Плед сразу устремился на зов. Иногда я ревновала своего дракона к Бархате. Плед любил меня, но Бархата для него была самой главной. Я понимала: с Пледом мы дружим всего неделю, а Бархату он знает всю жизнь. Но как же хочется быть для кого-то очень важной!

Гном побежал вслед за Пледом. И я наконец тоже. Не сидеть же мне одной у рва. Прикинусь, что мне не обидно.

Бархата стояла в своём многослойном дымчато-зелёном платье и венке из веток. Её пепельные волосы колечками лежали на крыльце замка. Она смотрела торжественно, словно собиралась объявить итоги лотереи.

– Сегодня Плед-дракон расскажет вам одну историю о Тёмном Уголке, – сказала Бархата.

Плед завилял уголком-хвостиком и закрутился вокруг нас. Потом, чуть успокоившись, завис рядом с Бархатой и волнительно затараторил тонким голосом:

– Я только учусь быть наставником, вы мои первые подорожники. И я должен вам рассказывать о Тёмном Уголке, когда у вас появляются вопросы.

Мы с Гномом переглянулись.

– Но у нас нет вопросов, – сказал брат.

Плед возмущённо посмотрел на Гнома.

– Не перебивай! – пискнул он.

Гном посмотрел на меня, еле сдерживая смех, и пожал плечами. А какие у нас могут быть вопросы о Тёмном Уголке? Мы приходим сюда по следам призраков, живём в маленьком замке, бегаем босиком по мху, немного колдуем. Всё предельно понятно и замечательно в своей простоте.

Но Тёмный Уголок, оказывается, скрывал много интересных историй. А потом и мы стали частью его истории.

– Вы уже знаете, почему вы сюда попали, и знаете о своей силе и о призраках. Сегодня я хочу рассказать вам о царствах, горах, о Защитниках и Ворах.

– А это будет интересно? – опять подал голос Гном.

– Вы должны это знать! – отрезал Плед.

Я не выдержала и засмеялась. Серьёзный Плед-дракон был таким смешным!

Плед обиженно фыркнул и влетел в замок.

– Не злись! Мы хотим послушать твои истории! – крикнула я вслед призраку, но он уже скрылся в башенке, только клетчатый хвост мелькнул.

– Ух ты! – воскликнул Гном. – Нам туда можно? Или только Пледу?

– Будем слушать историю в башне, – кивнула Бархата. – Мне кажется, это самое подходящее место.

– Конечно! – восторженно подтвердил Гном и бросился наверх по спиральной лестнице.

Мы поднялись в маленькую комнатку. Из мебели здесь были только кровать под прозрачным пологом и низкий деревянный столик. На полу лежал светлый ковёр, настолько пушистый, что ноги утопали в нём по щиколотку. Гном сразу бросился к окну, чтобы оценить вид.

Бархата села на ковёр, а я и Плед расположились напротив.

– Гном! Иди к нам! – позвала я брата.

– Думаю, тебе понравится, – присоединилась Бархата. – В этой истории есть всё: и тайны, и война, – Бархата взглянула на меня, – и любовь.

– А конец счастливый? – спросил Гном, подсаживаясь в кружок.

Плед поглядел на мальчика с опаской.

– Конца ещё нет, – ответила Бархата. – Ведь история не закончилась, и теперь мы все её участники. А чтобы продолжить эту историю, надо узнать её начало.

Гном посмотрел на Пледа.

– Расскажи, Плед!

Но Плед только фыркнул и умоляюще взглянул на Бархату. Я погладила его клетчатый бок, чтобы как-то приободрить.

– Ладно, расскажу я, – решила Бархата. – Но это в последний раз, – добавила она, строго посмотрев на призрака-дракона, но потом улыбнулась ему, и Плед взбодрился и завилял уголком-хвостом. А Бархата начала рассказ…


Я обожала твои истории, Бархата. Поэтому записала все. Я приложу их отдельным письмом.

Анжела Князь

Просто запись 4

Письма на чердак

Алексей доставил нас с Джин в деревню. Перед отъездом он основательно забил багажник машины едой, словно и не собирался за нами возвращаться. Шутка, конечно, за Джин-то Алексей наверняка приедет, а там и я прицеплюсь.

Сначала мы показались соседке, а потом уже стали «расслабляться» по полной: убрались в курятнике, полили огород, обрезали траву возле кустов. Алексей привёз нам питьевой воды с родника, покосил триммером лужайку перед домом и отчалил обратно, трижды поцеловав Джин.

Джин не расстроилась из-за отъезда папы. Хорёк, оказавшись на свободе, сиял как медный таз. Я тоже была рада вырваться из города.

Мы сообразили на ужин гигантскую яичницу с кружочками сосисок и большими дольками помидоров.

Джин сразу заявила, что сбор яиц и кормление кур – это теперь её обязанности. А готовка, поливка, прополка, уборка и остальное входило, видимо, в перечень моих. Рано радуешься, Хорёк. Я намеревалась устроить дедовщину.

Джин нарвала смородиновых и малиновых листьев, и мы заварили самый прекрасный деревенский чай. Потом быстро помылись в летнем душе, ёжась от холода, и я отрубилась, только коснувшись головой подушки.

Открыв глаза с первыми петухами, я поняла, что давно так не высыпалась и что Тёмного Уголка сегодня не было.

Да, Тёмного Уголка не было. Не было Хозяина – Моего Волка.

Я провела ладонями по лицу, соображая.

Если уйдёшь из Тёмного Уголка, то вернуться туда больше не сможешь.

Мы стояли на разных камнях, и вода разделяла нас. Он смотрел исподлобья вишнёвыми глазами. А я смотрела на его губы, на линию его рта. Рот у него словно надрезан с каждой стороны. Тогда я не видела, как он улыбался. Но видела потом. Его злую улыбку, похожую на оскал, из-за этих длинных, будто прорезанных, уголков. Просто он волк. Мой Волк.

А солнце бесстыже светило в окна и стирало призрачный мир, фиолетовую дымку, искрящийся туман, серые мшистые камни. Солнце слепило, отражалось от глянцевых ярких листьев, кувыркалось в голубом-голубом небе с ватными белоснежными облаками. И заросли длинных цветов, которые бабушка называет золотыми шарами, тоже тяжело шевелили на ветру десятками маленьких круглых солнц.

Кстати, о цветах. Бабушка просила собрать букеты и повесить их сушиться на чердак. Не знаю, зачем они ей. Никогда не видела у неё дома засушенных цветов. Но раз бабушка попросила, нужно постараться. И отвлечься от мыслей. Не хочу думать. Не хочу в этом копаться. Потом-потом… я сковырну корку на ране сердечка, и кровь вновь пойдёт, смывая натянутую улыбку с моего лица.

Джин завозилась на диване и открыла глаза:

– Доброе утро! Что будем есть на завтрак?

– Яичницу.

Настоящая анархия! Есть только то, что хочется или что не лень приготовить. Будем есть яйца, пока не надоест или Джин не покроется пятнами от аллергии.

– Нет, я не хочу яичницу. Я буду просто сырые яйца! С солью и зелёным луком! – решила Джин.

– Класс! – поддержала я.

В деревне нам разрешено есть яйца сырыми. А я сама себе разрешаю есть лук вволю, нисколько не задумываясь над свежестью дыхания. В деревне это никого не волнует. И даже кажется, что луком и не пахнет, сколько бы ты его ни съел.

Мы умылись, а потом босиком побежали по грядкам за зеленью. Солнце горячо целовало нам плечи.

В каком из снов ты остался, мой вишнёвоглазый? Ты всё-таки решил отпустить меня.

– Князь, всё нормально? – окликнула Джин.

– Ага, – кивнула я и тряхнула головой.

Не собираюсь портить деревенские каникулы. Грустить и думать буду потом, в городе. Да! Решено!

Я подставила лицо солнцу, чтобы умыться светом, стереть последние отпечатки тайно-сумрачного мира со своей кожи. Ну и пусть веснушек будет больше, зато полегчает на душе.

В деревне каждое твоё движение наполнено смыслом. Ты – демиург, ты создаёшь Вселенную из беспорядочного вечного хаоса. Ты решаешь казнить сорняки, но оставляешь какой-нибудь вьюнок, который тебе понравился. Ты забираешь яйца у кур, но даёшь им зерно и воду, и они счастливо бегут навстречу, завидев тебя. Даже греясь на солнце, растянувшись на досках, словно ящерица, ты ощущаешь токи природы и смысл своего валяния – отдых от физического труда, приятное ощущение всех мышц.

Но город пробрался и сюда.

– Привет, Цивилизация! Что делаете?

Это Антон. У него светлые выгоревшие волосы, молодая розовая кожа на месте первой, сгоревшей, и миллион веснушек. Сразу видно, что человек отдыхал.

Эх. А нам досталось лишь немного августа. Наша кожа цела, и мы наполнены горячей пылью летнего города. Город летом – это ад.

– Эй, Цивилизация? Ты уснула?

В этот раз обращение только ко мне, потому что Хорёк сидит по-турецки рядом и таращит на Антона тёмные глаза.

Антон всех городских зовёт Цивилизацией, а деревенских – Туземцами. Он на несколько месяцев старше меня, ненавидит деревню и который год сохнет по однокласснице. Мы общаемся с ним только здесь, даже в соцсетях друг к другу не добавились. А зачем? Нас всё устраивает.

Я лениво сажусь рядом с Джин.

– Тебе тётя Маша рассказала, что мы приехали?

– Ага! – кивает он светлой головой.

– Как дела? – спрашиваю я.

Антон немного сникает.

– Всё так же.

– Как там Милая Мила?

Антон зыркает на Джин, немного краснеет и отвечает:

– Всё так же.

Из года в год.

А я… я даже этого не могу сказать. Я ни с кем не могу поделиться своей тайной. Обломки моего сердца царапают душу, а я делаю вид, что оно до сих пор цело.

Мне стало уныло.

– А ты что грустна? Тоже в кого-то безответно втюрилась?

Глаза Антона заблестели. Здорово иметь товарища, который разделяет твои чувства.

– Бабушка болеет, – коротко сказала я.

Ага, лицемерно прикрылась бабушкой.

Теперь Антон покраснел основательно.

– Как она?

– Пока в городе, в любой момент может понадобиться врач. Но из больницы выпустили.

– Уже хорошо, – мямлит Антон. – Ладно, я пошёл.

Антон перестаёт виснуть на нашем заборе и по узкой тропинке, скрытой кустами, удаляется к пруду.

А у нас ещё уйма замечательных дел. Мы пробуем недозревшие яблоки, морщимся и хохочем. Идём к бабе Клаве за парным молоком и решаем, что завтра отправимся за грибами. Готовим себе еду, копаем молодую картошку, собираем огурцы, помидоры, рвём зелень. Мы накрываем на столе на веранде королевский обед из отварной молодой картошки и овощного салата. Спим после еды, а потом Джин приносит травы на вечерний чай. Сегодня мы добавляем к заварке крапиву и листья земляники.

Я, по наказу бабушки, набираю цветы, связываю их бечёвкой, складываю букеты в корзину и поднимаюсь на чердак. Лестница крутая и неудобная, бабушка сама на чердак уже не забирается. На полу сенная труха, а в луче заходящего солнца танцуют пылинки.

Если бы я хотела вернуться в Тёмный Уголок, то пришла бы сюда ночью. Но мне кажется, что я пока не хочу… Поэтому я быстро привязываю на верёвку букеты и покидаю чердак.

Мелюзга – девочки возраста Джин – бегают за нашим забором, заглядывают в щели между штакетинами.

– Иди. Поиграй, – покровительственно говорю я Джин.

Но она отрицательно качает головой.

– Я с тобой останусь.

Вот хвостик.

Джин в нашей деревне второй год – и всё ещё не нашла себе друзей. Всё бегает за мной и моими знакомыми. Но почему-то здесь она раздражает меня меньше. На птичий двор опустилась тень. Джин крутится возле сетки, перекидывая сорняки с грядки своим питомцам. Курицы кудахчут и с наслаждением роются в траве. У них у самих-то ни одной былинки не растёт: всё вытоптали.

Мои химеры.

– Джин, почему химера?

– Что? – Джин поворачивается ко мне.

– Почему над твоей кроватью висит химера?

– А-а-а. Ты про это. Просто они прикольные. Правда?

Мне становится неловко. Мы говорим о разном, но вроде как об одном.

– Твоя химера ещё ничего, – бурчу я.

Джин улыбается и поворачивается к курам.

Что там с моими химерами? Они могли одичать… а до этого, что ли, были ручными? Надо с ними разобраться, иначе Хозяин меня никогда не простит.

И в эту ночь – ура! – я снова очутилась в Тёмном Уголке! Прямо во внутреннем дворе.

Но химер там не было.

Шушу и Гном

Письмо 4

Письма на чердак

История Тёмного Уголка

– Никто не знает, откуда взялись замки, – начала рассказ Бархата. – Кто-то предполагает, что их воздвигли древние чародеи с Солнечной Стороны, другие думают, что это были первые СамСветы.

В любом случае они появились, оказались пустыми, и их населили призраки. Мы всегда приходим туда, где тоскуют дома́.

Сначала возник Замок Хрустальных Голосов. Это было давным-давно, но время не рушит его. Сквозь призрачный туман замок однажды пронзил небо белым рогом, да так и застыл. Белым Рогом мы его обычно и зовём. У него не оказалось дверей, и когда призраки, влекомые пустым домом, влетели в окна, Белый Рог выбрал себе хозяина. Мы так и нарекли его Белорожным, ведь призраки не привязываются к собственным именам.

У замка, как у СамСветов, обнаружился талант. Он может создавать вре́менные лодки, которые на больших воздушных шарах летают по небу. Но замок не живёт и не колдует, пока не выберет себе владельца.

Хозяевами замка всегда становились сильные призраки, настоящие лидеры. Таких немного. Бесконечные жизни делают нас медлительными и аморфными. Мы не спешим гореть, как люди, а медленно плывём сквозь время.

Замок избавил нас от сложной миссии выбирать себе правителя. Он делал это за нас, а мы одобряли его выбор. Так и повелось, что хозяин Белого Рога становился Царём Тёмного Уголка.

Потом, не так давно, появился второй замок – Замок Вре́менных Крыльев (Замок-завод). Он также возник неожиданно, из ниоткуда и тоже имел талант: создавать вре́менные крылья. Призраки приметили его, а он, как и Белый Рог, выбрал себе хозяина. Вернее, хозяйку.

И решили те призраки, что, если у них есть замок, похожий на Белый Рог, – значит, может быть и своё царство и будут они жить по своим законам.

В то время уже начались разногласия среди призраков из-за чудо-камушков и угольков. Для призраков это хорошие вещи, но нельзя постоянно брать, не давая ничего взамен. Гармония между мирами начинает разрушаться.

– О, у нас такие же проблемы! – воскликнул Гном. – Об этом постоянно говорят: истончившийся озоновый слой, вырубка лесов, загрязнение океана… И гармония начинает разрушаться!

– Да, что-то подобное, – кивнула Бархата и продолжила: – И вот Тёмный Уголок разбился на два царства: Хрустальное и Крылатое.

Хрустальным правил царь Благородный, а Крылатым – царица Подлая.

– Вот это имена! – воскликнули мы разом.

– Это прозвища, которые царь и царица получили после смерти. Согласитесь, так гораздо удобнее, чем одинаковые имена ваших королей и царей: Николаи, Генрихи и прочие, – подал голос Плед. – Вот как вы отличаете Генриха Пятого от Двенадцатого?

– Да-а, – протянул Гном, скребя макушку. – В Генрихах я совсем не разбираюсь, зато сейчас всё узнаю о правителях призраков.

– У нас есть Иван Грозный, – напомнила я.

– А у нас Благородный и Подлая. Бархата, рассказывай дальше! – скомандовал Плед. – Сейчас вы узнаете, почему мы их так зовём!

– Крылатое Царство было крошечным по сравнению с царством Хрустальным. Это понятно: к Крылатому Замку присоединились только почитатели Подлой. Хотя их было немало. Подлая оказалась сильным призраком. Она принимала форму прекрасной русалки с длинными голубыми волосами, с рядом камушков, идущих от лба до пупка, разделяя её как бы на две половины. Хвост её искрился бирюзой и изумрудом, а замок давал ей крылья, похожие на плавники. Подлая умела и хотела руководить и решила, что одних крылатых подданных ей явно не хватает.

– А как выглядел Благородный? – спросил Гном.

– Благородный походил на лешего: мохнатый, заросший волосами и с бородой, в листьях, с оленьими рогами и чёрным носом, – ответила Бархата. – Он любил Подлую и готов был положить Хрустальное Царство к её ногам (здесь Гном издал презрительно «пф-ф», и я с ним согласилась). Но наш царь был робким в сердечных делах, и на Празднике Новых Встреч, когда призраки дарят своему избраннику цветы, объясняются в любви и образуют семьи, он всегда оставался в стороне. Да и Подлая не обращала на него внимания, привыкнув видеть в нём лишь противника. Но её советник, которого мы зовём Убитый…

– Ещё одно странное имя! – взвизгнул Гном. – Мы с Благородным и Подлой не разобрались, а теперь к ним добавился Убитый!

– Ну так слушайте, и всё узнаете, – терпеливо сказала Бархата. – Убитый узнал о любви Благородного и поделился своим открытием с Подлой. Та посмеялась, потом задумалась. И вот на очередном Празднике Встреч подплыла к Благородному и робко вручила ему цветок. Это был крохотный нежный нарцисс, и в нём заключалось всё счастье Благородного.

Вскоре состоялся брачный обряд, царства объединились, и с тех пор всем Тёмным Уголком стала править Подлая из своего Замка Временных Крыльев.

– Этого царя нужно было назвать не Благородным, а Бесхребетным, – фыркнул Гном.

– Подкаблучником! – поддержала я.

А Бархата продолжала:

– Тем временем люди в Задорожье строили города. И всё чаще пересказывали друг другу таинственные истории о странных тенях, встреченных ими на кладбищах, о загадочных звуках в пустующих домах, о встревоженных собаках, воющих на луну. Человеческие жилища оказались отличными проводниками между мирами.

Подлая, вдохновлённая объединением царств, решила пойти дальше и захватить Задорожье, а потом Золотые Облака – это край чародеев Солнечной Стороны.

– Край? – спросила я.

– Да. Край. Область. Своих правителей золотооблачные называют Отцами. И было у их тогдашнего Отца волшебное дерево, которое предсказывало будущее. Мы мало знаем об этом дереве. Золотооблачные окрестили его Амулетным, спрятали и охраняли как самую главную драгоценность. Оно и понятно, ведь многие хотели бы обладать таким деревом. Правда, будущее непостоянно и изменчиво, как погода, но некоторые события приближаются необратимой волной. Их и предсказывало Амулетное Дерево. И когда оно шептало свои пророчества, стоило поволноваться. Так Облачный узнал, что призраки что-то замышляют, а угроза идёт от Дорог.

Золотооблачные напали на Тёмный Уголок, стали разгонять туман, атаковать замки, захватывать призраков. Но с призраками сложно бороться, мы дали отпор, и, наверное, Подлая даже смогла бы захватить этот край… Но тут появился третий замок. Терновый. Он возник в Шипастом Лесу, напоминал колючий шар из ветвей. И у него сразу же появился хозяин. Сорокопут. Это серая птица с чёрной полоской на глазах, чёрными крыльями и хвостом. В Задорожье сорокопуты – маленькие безобидные птицы. А наш, наоборот, оказался гигантским и страшным. Он – лохнесское чудовище Тёмного Уголка, возникает время от времени в Шипастом Лесу и вмешивается в наши дела. Иногда бывают и жертвы. Мы не знаем, откуда он прилетает, но время от времени он возвращается в своё гнездо – Терновый замок. На иглах деревьев в Шипастом Лесу наколоты гигантские жуки, словно предостережение «Не подходить!».

Призраки пытались бороться с Сорокопутом, но его гнездо неприступно, а гнев страшен. Против него нет оружия.

Сорокопут, не обращая внимания на атаки призраков, прилетел, словно совершая воскресную прогулку, схватил Подлую и принёс её Облачному. Тогда мы видели его первый раз. Всё это было так странно, что сражение прекратилось, и призраки объявили о поражении.

Золотые Облака и Тёмный Уголок заключили Нерушимый Договор. По его условиям Подлая должна была принести свою силу в жертву, чтобы перекрыть Дороги между мирами призраков и людей. В таком случае она, подобно человеку, больше не смогла бы творить волшебство. Благородный, узнав о таком наказании для жены, не раздумывая, предложил ей понести его вместе, чтобы сохранить часть её сил. Они могли бы спокойно жить, помогая мудрым советом будущему правителю их общих владений. Благородный не страшился потерять власть и силу, он лишь хотел облегчить участь любимой…

Тогда Благородный и Подлая договорились встать у начал двух самых широких Дорог и одновременно отдать свою силу. Но Подлая, от которой и пошли все наши беды, в последний момент раздумала, и весь груз общего дела обрушился на Благородного. Чары Облачного были рассчитаны на более сильную Подлую, и магия убила её мужа.

Призраки, не без помощи Подлой, решили, что виной тому несчастный случай, Облачный и Сорокопут. Все, только не Подлая. Так она стала единственной царицей Тёмного Уголка.

Облачного мало всё это интересовало. Дороги закрылись, и чародеи из Золотых Облаков оставили Тёмный Уголок в покое.

А вот призраки не хотели мириться с потерей Дорог. Более чуткие, чем чародеи, они знали, что материя между мирами шевелится, а значит, Дороги закрыты не полностью. Самым сильным призракам даже удавалось просачиваться в энергетические щели и недолго находиться в людских домах. Тогда и появились СамСветы. Для чего же они нужны? Чтобы призраки могли гулять в Задорожье, нужно, чтобы люди навещали Тёмный Уголок. Так сохраняется равновесие. Человеческие дети более чувствительны к волшебству, поэтому именно они могут попасть к призракам.

Но в Тёмном Уголке у детей, как у замков, появляются таланты, и золотооблачные опять встревожились, заметив странных чужаков.

– Почему опять Золотые Облака? – спросил Гном. – Чего им всё призраки не дают покоя?

– Потому что они сразу за горами. Они наши соседи. В других краях о призраках почти ничего и не слышали: мы таинственный народ. А вот золотооблачным часто приходилось сталкиваться с нами.

Подлая начала готовиться к войне с Золотыми Облаками, и Амулетное Дерево опять стало предупреждать Облачного о большой опасности.

В конце концов Отец Золотых Облаков решил оградить свой край от всего того, что мешало его спокойствию: от Дорог, СамСветов, Подлой, призраков. Раз и навсегда избавиться от неприятного соседства.

На Солнечной Стороне начались гонения призраков. Их притесняли, выселяли, ставили на них ловушки и свозили их в Тёмный Уголок. Другие призраки, напуганные этим волнением, спешили вернуться на родину сами.

Подлая ликовала: она уже предвкушала, как поведёт обиженных изгнанников на Золотые Облака.

Облачный же готовил великое волшебство. И вот он привёл четырнадцать своих дочерей на холмы и превратил их в Непроходимые Горы. Чары на крови – самые сильные.

– Ой! – пискнула в ужасе я. – Это правда? Дочери стали горами?

– Да. Именно так. Буквально на глазах в небо вонзились пики гор, и возникла неприступная стена. Где-то угадывались очертания рук, пряди волос, глаза. Но деревья-нагорники знатно обросли горы, и о девушках осталась только эта легенда.

– А Подлая? Она до сих пор правит? – спросил Гном.

– Нет. Подлая после этих событий правила недолго. Она исчезла. И вот тут начинается история Защитников и Воров… Но мы заболтались. Об этом я расскажу в другой раз.

– Что-о?! – вскочил Гном. – Но ты почти ничего не рассказала!

– А ты всё равно не хотел слушать, – ехидно заметила я.

– Теперь хочу! Скажи хоть, что случилось с тем, которого прозвали Убитым?

Бархата вздохнула.

– Убийство призрака – явление крайне редкое. Мы ценим жизнь и никогда не станем нападать на себе подобного. Убить же призрака невозможно даже для чародея… Но Сорокопуту удалось.

– Сорокопут может напасть в любой момент? – ужаснулся Гном.

А я уже косилась в окно: не мелькнёт ли серая тень. Сможет ли защитить нас от Сорокопута маленький зелёный замок?

Но Бархата его успокоила:

– Сорокопут давно не появлялся. Да и прилетает он обычно в неспокойное время. А теперь вам пора домой.

Гном громко и недовольно выдохнул и поплёлся вслед за покорной мной.

Маленькие мышки затеяли уборку, они бегали по замку в фартучках, держа в передних лапках крохотные метёлочки для пыли. Комнату, которую они облюбовали, мы стали звать «мышиной норкой» и, уважая её маленьких жителей, не заходили туда. Мы спустились из башни и поплелись в нашу спальню, отягощённые загадками и вопросами.

Из Тёмного Уголка мы уходили либо так же, как приходили туда, по следам, либо долёживали остаток времени в постелях и возвращались в Задорожье словно из сна. В любом случае, когда наставало время уходить, Тёмный Уголок выталкивал нас, лишь создавая иллюзию выбора.

– Это не такое чудесное место, как мне показалось сначала, – пожаловалась я брату, забираясь в постель и накрываясь белым одеялом. – И ещё Бархата не рассказала, что произошло с Подлой.

– Она исчезла, – задумчиво повторил Гном слова Бархаты. – Но не волнуйся. Замок надёжно защищён. Нам не страшен Сорокопут.

Я кивнула, но не повеселела.

– Здесь свои тайны.

Анжела Князь

Просто запись 5

Письма на чердак

Я так много думала о химерах, что сразу очутилась во внутреннем дворе замка, а не у кабинета Хозяина.

Но химер не было. Только карета. Она потускнела, обветшала, завалилась на бок – в общем, представляла собой удручающее зрелище. Позолота облупилась, лакированная чёрная поверхность потрескалась, фонари затуманились. В Тёмном Уголке холоднее, чем у нас, и если в деревне, в Задорожье, жара только начинала спадать, то тут крышу кареты уже припорошил первый снег.

Но где животины? Где эти химеры? А впрочем, ничего страшного. Даже лучше, что их нет. Так и скажу Хозяину, что не нашла. Даже следов на снегу. Карета брошена.

Я прикоснулась к ней. Единственное моё имущество. Теперь бесполезное без химер. Интересно, если они не найдутся, мне дадут нормальных лошадей? Шансов мало.

Я открыла дверцу, решив забраться внутрь. Может, там опять что-то появилось, как тогда одежда? Но меня ожидал другой сюрприз: два маленьких светло-жёлтых создания, свернувшиеся клубочками на сиденье. Они одновременно подняли головы и посмотрели на меня мутными глазами. Миниатюрные копии моих животин. Детёныши. Но куда делись их родители? Химеры, оказывается, ещё и размножаются! Малыши выглядели беспомощными. Они вновь положили головы на лапы и закрыли глаза.

Как и все детёныши, эти были не страшными и даже по-своему милыми. Их хвосты-змейки не подавали признаков жизни, не шипели, а лежали беспомощными золотыми колечками.

С малышами что-то нужно делать. Кажется, они больны… Им нужна помощь. Я поборола брезгливость и сгребла их в охапку: каждый был не больше кошки. Помощи мы можем ждать только от Хозяина. И тогда я поспешила к нему. Маленькие химеры тихонько мяукали, а их копытца беспомощно болтались в воздухе, когда я бежала по лестнице.

Я остановилась на мгновение возле кабинета Хозяина. Передо мной была священная дверь, за которой он всегда прятался. Вдруг я не вовремя? Но малыши слабы и одиноки. Их родителей срочно нужно найти.

Раз, два, три… Уф! Я с силой пнула дверь: руки были заняты детёнышами. Она приоткрылась, и я протиснулась со своей ношей в кабинет.

Я увидела высокие стрельчатые окна, посередине большой тёмной комнаты – подиум, а на нём – массивную кровать с четырьмя столбами по углам и с пологом, собранным складками, густого зелёного бутылочного цвета.

Мой Волк сидел на ней, сгорбившись, положив кисти рук на колени, и смотрел на меня исподлобья тёмными глазами. Его длинный плащ лежал на ступенях подиума.

А вот рядом со мной оказались призрак, похожий на чумного доктора из учебника истории (он наведывался к Хозяину чаще всего), и настоящий мальчик. Видимо, они собирались уходить, а тут вихрем ворвалась я со своими проблемами.

Меня лихорадило, щёки горели от стыда, и, наверное, глаза страшно блестели невыплаканными слезами.

– Детёныши! – выпалила я. – А химер нет! Что делать?

Хозяин продолжал смотреть на меня. Я ощущала себя униженной, беспомощной и не понимала, почему все такие спокойные. Одна из маленьких химер оттянула мне руку, сползла, и моя ладонь ощущала, как вяло бьётся в хрупкой грудной клетке крошечное сердечко.

Я шмыгнула носом, и слёзы покатились по моим щекам. Я плакала молча. Слёзы просто лились. Когда же всё это закончится?

Мой Волк заговорил тихим голосом:

– Это и есть твои химеры. Ты ухаживала за ними? Нет. Они умирают. Отнеси их обратно. Не мучай. Что за бесполезный СамСвет.

Вот так сказал Хозяин. Чумной доктор и мальчик, похожий на маленького священника, всё так же стояли и разглядывали меня и химер. А я молча ревела. Хозяин, казавшийся уставшим, сидел на величественной кровати.

– Идите уже все. Не мешайте мне, – сказал он и махнул рукой.

И что-то в этот момент во мне сломалось. Мне надоело унижаться, надоело безответно любить, надоели эти косые взгляды мальчишки и призрака. Я резко развернулась и вышла, твёрдо зная, что с химерами всё будет в порядке.

Может, в этом и есть мой талант? Знать, что всё будет хорошо (сомнительный талант). Ещё тогда, в первый день, в карете Мой Волк сказал: «У СамСветов есть таланты». Я пока себя никак не проявила, но сейчас, мне казалось, нащупала свою силу.

Я вернулась к карете, села на землю, положила по обе стороны от себя химер и сердце каждой накрыла ладонью. Потом опустила опухшие, горячие от слёз веки и сидела так до возвращения в Задорожье. Пошёл снег, тихо ложась на мои длинные рыжие волосы и золотистую шёрстку химер.

А потом я исчезла, и химеры остались одни. Но я знала: с ними всё будет хорошо.

В Задорожье, в деревне, я проснулась всё ещё сердитой. Был понедельник, и до субботы у меня осталось пять дней. Пять дней в деревне. Я решила, что отдохну по полной. Отброшу все проблемы. Никаких больше химер, тайных миров и вишнёвоглазых мужчин. Только покой. Я устала.

Интересный кабинет у Хозяина. Спальня? Он собирался спать? Это его работа? Я думала, что призраки бодрствуют, когда у нас в Задорожье ночь. Ведь ночами они гуляют в нашем мире или занимаются своими делами в Тёмном Уголке. Почему же так устал Хозяин? Что он делал и где был?

Джин спросила за завтраком:

– Почему ты не встречаешься со своими деревенскими друзьями? Даже Антона прогнала.

– А ты почему не заведёшь себе друзей? Не даёшь мне минуты побыть одной, – парировала я.

Джин обиженно уткнулась в свои макароны с сыром.

Каждый день нам звонили с «большой земли». Мама набирала на мой сотовый, расспрашивала о нашей жизни и просила передать трубку Джин. С тех пор, как бабушку выписали из больницы, мама заметно повеселела. Алексей звонил Джин и просил передать мне… нет, не трубку, только привет. Бабушка звонила и требовала подробный отчёт о хозяйстве. Подозреваю, что похожий рапорт она получала и от соседки. Интернет в деревне работал ужасно, но пару раз мы умудрились отправить фотографию, где мы со счастливыми лицами трогательно прижались друг к другу, словно сёстры. Слёзы умиления, наверное, стояли в глазах наших родственников, когда они их рассматривали.

В деревне я ленилась и не заплетала волосы Джин, хотя Алексей и выдал мне положенную зарплату няньки. Хорёк бегал диким и растрёпанным.

Начало холодать; хорошо, что мы запаслись тёплой одеждой. Я вспомнила о первом снеге в Тёмном Уголке. Август – он такой переменчивый.

– Почему ты такая грустная? – спросила Джин, проходя мимо меня с корзиной для травы курам.

В свои десять лет она грамотно направляла энергию на работу, а не на пустую беготню, трудилась в удовольствие и с энтузиазмом. В десять лет неделя в деревне – это игра. А для меня – отдых и возможность собрать разбежавшиеся мысли.

– Что-то случилось? – пристал ко мне Хорёк.

Я лениво отмахнулась от него.

Вечером Джин подошла к моей кровати и протянула мне свой замусоленный ловец снов.

– Для спокойных снов.

В Тёмный Уголок я вернулась только в городе и тогда-то и познакомилась с мальчиком, у которого в замке Моего Волка жила невеста. С Германом.

Шушу и Гном

Письмо 5

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Мне кажется, что с братом мы различались, как чёрное и белое.

Я боялась всего на свете. Гном же вприпрыжку бежал в неизвестное, лазил по деревьям, не раздумывая плюхался в реку. Я растягивала сладости надолго, храня остатки под подушкой, – Гном объедался сразу, покрываясь пятнами аллергии. Я берегла свои игрушки, иногда неделями не доставая подаренную куклу из коробки, а только любуясь ею, – Гном нападал на свой подарок сразу, и иногда новая машинка не доживала и до вечера.

Но в одном мы были похожи: мы оба считали сентябрь худшим месяцем в году. Школа и сбор урожая. Всё в одно время. А ещё холод и сырость. В летней кухне больше нечего делать без обогревателя и свитера, а в доме по утрам начинали топить печи. И только с хрустом дров, пожираемых огнём, в комнаты приходил уют.

Чердачное лето закончилось: брать наверх обогреватель строго запрещалось.

31 августа, в последний летний день, мы старались не думать о том, что завтра Гном пойдёт во второй класс, а я – в третий. В последний летний день хотелось сделать что-то такое… Что-то запоминающееся и масштабное. Поставить жирную точку этого лета.

Я чистила грибы, которые утром папа привёз из леса, и прокручивала в голове последний разговор в башенке зелёного замка.

В этот раз Плед набрался храбрости и решил сам рассказать про Защитников, Воров и Безразличных.

– Всё дело в чудо-камушках, – прочирикал призрак-дракончик своим тонким птичьим голоском.

Мы вновь сидели на мохнатом светлом ковре тесным кружком. Наверное, наш замок был таким маленьким для того, чтобы мы были ближе друг к другу.

Я обожала бывать в башне. Это наша чердачная комнатка в Тёмном Уголке: о некоторых вещах нужно разговаривать в тайном месте.

Бархата сняла с шеи маленький мешочек, который, как кулон, висел на тонкой серебряной цепочке, и вытряхнула на руку горсть разноцветных сверкающих камушков, похожих на леденцы.

– Вот. Смотрите. Это чудо-камушки.

– Самоцветы! – воскликнула я.

Наверное, женский инстинкт сработал.

– А можно мне один? – спросил Гном, жадно разглядывая камушки чёрными глазами-жуками.

– Как не стыдно выпрашивать! – возмутилась я, сердито взглянув на брата.

Сейчас я удивляюсь, как при своём упорстве в воспитании других я не стала учителем. Но может, хотя бы была хорошей старшей сестрой?

– Их же много! – стал оправдываться Гном.

Бархата улыбнулась:

– Выбери один.

Гном взял голубой и поднёс к глазу, пытаясь посмотреть через него, как сквозь цветное стёклышко, на Бархату. Смотреть на меня он избегал: недовольную мину голубой цвет не красит.

– Где ты его будешь хранить? – скрестив руки на груди, сердито спросила я.

– В спальне, – буркнул Гном.

– Его утащат мышки.

– Бархата, сохрани, пожалуйста, мой камушек в своём мешочке, – сказал Гном, возвращая камушек и показывая мне язык.

– Чудо-камушек – настоящая загадка. А мифы, которыми он окружён, делают его поистине бесценным. Призраки считают его камнем счастья, – сказала Бархата, возвращая камушки-леденцы в мешочек.

– Но откуда берутся эти сокровища? – спросил Гном.

– А откуда берётся дождь? – вмешался в разговор Плед.

– Пар поднимается от земли… – начала вспоминать я.

– Ага, – подхватил Гном. – Образуются облака. А когда они становятся тяжёлыми, выпадает дождь. Правильно?

– Да! – пискнул Плед и взмыл к потолку. – Искренний смех, радость и веселье невидимыми облаками плавают по небу, тяжелеют и выпадают маленькими камушками счастья.

Клетчатый призрак спустился опять на ковёр.

– Горе тоже выпадает камушками. Но они бесполезные. Мы зовём их угольками. А вот Воры научились изготовлять подделки из детских страхов. Камни из них получаются не такими сильными, как настоящие, но тоже не лишены полезных для призраков свойств и очень на них похожи. Немного мутнее, но это заметит лишь намётанный глаз. Зато этих камушков больше. Но создавать подделки из детских страхов – это неправильно. Поэтому Защитники пытаются помешать Ворам. Мы присылаем детям добрые сны, а их родителей учим делать амулеты. Особенно мы ценим ловцы снов. Если ловец сделан любящими руками – мамой или другим человеком, которому дорог ребёнок, – то нет сильнее средства от призрачных ночных гостей.

– Воры считают людей низшими созданиями, – продолжила Бархата. – Ненависть людей к себе подобным, равнодушие, эгоизм служат подтверждением этой точки зрения. Иногда мне кажется, что Воры искренне не понимают, почему мы вас защищаем. Человеческая злоба смешит их. Однажды нынешний Царь Воров сказал мне, что если бы люди относились друг к другу лучше, то и камушков счастья хватило бы на всех и отпала бы необходимость в подделках.

Мы тихо сидели, серьёзно глядя на Бархату. Нам нечего было возразить.

– Поэтому и идёт борьба: Воры пугают детей и крадут их страхи, Защитники пытаются им помешать. Но не все призраки заняты этим. Большинство – Безразличные. Они не принимают никакого участия в этом…

И вот, скребя на кухне ножку подосиновика, я думала: Котти-Когти – это плод моей фантазии, или она тоже призрак и вместе с Царём Воров пугает детей? И меня. Не хотелось бы встретиться с ней в Тёмном Уголке.

Когда мы выполнили свою трудовую повинность и мама отпустила нас, я предложила брату:

– Давай сделаем ловец снов.

– Зачем? – удивился Гном. – Мы же теперь столько знаем о призраках! И знаем, что они неопасны.

Я кусала нижнюю губу.

– Но… Помнишь, я тебе рассказывала?.. Рука…

Гном недоумённо смотрел на меня, а потом рассмеялся:

– Ты всё ещё не забыла о ней?!

Я вздохнула и кивнула. Не знаю, почему я всё ещё её боялась. Может, просто по привычке? Ведь на самом деле в темноте нет ничего страшного.

– Хочешь, мы найдём её в Тёмном Уголке, и я ей наваляю? – спросил Гном. – Ты же помнишь: у меня есть сокрушительная сила!

– Не-не-не! – воспротивилась я. – Не надо! Давай лучше сделаем ловец снов. Это интересно.

Встречаться со своим подкроватным монстром я точно не хочу.

Мы стащили с кухни нож, надели куртки и сапоги и вышли на улицу.

Уже несколько дней я обдумывала идею создания амулета, расспрашивала Бархату о ловцах снов – и теперь примерно представляла, что нужно делать. Соорудить амулет в последний день лета – что может быть символичнее? Сплести его из всех тёплых дней, из чердачных часов и пыльных историй.

На улице было пасмурно и холодно. Кажется, что лето задержалось только в наших мыслях, а погода уже шептала об осени. Мы вышли за забор и пошли к молодым ивам. Деревья здесь постоянно вырубали-подрезали, чтобы они не цепляли провода, и только живучая ива всё ещё чувствовала себя прекрасно.

Гном срезал ивовый прут толщиной в мизинец.

– Подойдёт?

Я кивнула.

Мы вернулись и забрались на чердак. Последняя летняя вылазка на чердак. Я прихватила пакет со всем необходимым. Гном размахивал прутом, как шпагой.

– Теперь нужно сделать обруч и закрепить его нитками, – сказала я, усаживаясь на раскладушку и вытряхивая на ящик-стол свои рукодельные припасы.

Гном скрутил ветку и держал её, пока я вязала.

– Так, теперь из шерстяных ниток нужно сделать паутинку. Это самое сложное.

Я попыталась заполнить ивовое кольцо переплетением ниток. Наш ловец снов будет зелёным.

– А мне что делать? – спросил Гном, устав наблюдать за моими кривыми действиями.

В фантазиях всё было гораздо легче.

– Ты бери вот те шнуры и крепи на них перья и эти деревянные бусины, – скомандовала я.

– Угу, – Гном принялся за дело. – А перья ты откуда взяла? И эти кожаные шнуры?

– С твоего старого костюма индейца.

– Эй! И даже не спросила! – возмутился Гном. – Я всё это забираю! Это моё!

Я вздохнула и отвлеклась от работы.

– У меня и так не получается паутина, руки замёрзли, ещё и ты тут. Ведь тебе не нужен этот костюм?

Гном задумался, наморщив лоб.

– Наверное, не нужен, – сдался он.

– Вот и привязывай перья к шнурам! Быстрее сделаем – быстрее вернёмся в тепло.

– Мой костюм станет амулетом, – хихикнул Гном.

У меня до сих пор висит над кроватью этот ловец: защитник от призраков, проводник призраков. Их Дорога.

Анжела Князь

Просто запись 6

Письма на чердак

В субботу мама привезла бабушку в деревню, и она сразу расцвела, только ступив на дорожку к дому. Охала и ахала, разглядывая труды наших маленьких деревенских каникул: ухоженные грядки, короткую траву, чистый дом и довольных кур.

Фермер Джин сияла, как тысяча звёзд, да и я, признаюсь, была довольна нашей работой.

Утром мы с Джин вволю наругались. Она бесила меня уже одним своим видом… Или просто я не хотела возвращаться в город.

Но к приезду старших мы помирились и встречали их как послушные сёстры.

Мы пробыли женской компанией весь день. И это был самый чудесный день за всё лето. Хотя нет. Всё-таки самый чудесный день – совсем другой. Вернее, вечер. Поезд. Он.

А этот день был хорош по-своему: уютный, радостный, семейный. Если отвернуться от Джин, то можно представить, что мы тут только втроём, как раньше, два года назад.

В пять часов мы поехали в город. Август кончается. Привет, школа.

Дома Алексей готовил ужин. А ещё Андрей объявился, сын Алексея. Сидел за столом и чистил картошку с таким видом, словно видел эти коричневые овальные штуки первый раз в жизни.

Андрею недавно исполнилось двадцать, он постоянно где-то пропадал, учился, работал, гулял. Дома ночевал нечасто, а если и ночевал, то обычно появлялся вечером и укладывался в общей комнате. Своего уголка в квартире у него не было. Его вещи кучковались в разных местах. Он совершенно не был похож на Алексея – сильный, длинноволосый, неопрятный. Этакий панк. Мне он нравился поначалу, я считала, что у нас много общего; например, нас объединяет то, что мы лишние в этой семье. Но я ошибалась. Андрей лишним не был. Его обожали.

Странная у Алексея семья. Они вроде все по отдельности, но очень любят друг друга, а мы с мамой – как два одиноких кораблика, и у каждой свой путь. Она родила меня, когда была очень молода, и всегда стеснялась этого. Теперь они с Алексеем, наверное, стесняются меня вместе.

Ну, ничего, скоро я окончу школу и уеду далеко-далеко. Они обрадуются, если я буду учиться в другом городе.

Джин бросилась на шею брата.

– Как отдохнула, крошка? – потрепал Андрей Хорька по макушке.

– Нам было так весело, правда, Князь? – Джин улыбалась во все тридцать два зуба, вернее, хотела бы это делать, но в силу возраста открытая улыбка предательски обнажала пару прорех.

Алексей тоже улыбался, обнажая такие же, как у дочери, острые выступающие клыки. Хорёк-старший. Они очень похожи. Бабушка говорит, что я тоже копия своего отца. Того самого, «которого нельзя называть». «Был да сплыл, – говорит мама. – Ты мамина дочка». Да уж.

Возвращение домой словно перекинуло меня в осень. Даже деревья за окном разом пожелтели. Скоро каждый день придётся тащиться с Джин в школу. А она ведь такая копуша! В деревне хоть целый день пусть роется в грядке или сидит с курицами, а в школьные будни по утрам это раздражает меня до скрипа зубов. Ещё она делает только то, что хочет, отвлекается на мелочи и вечно приковывает к себе внимание – вот, повисла на Андрее, и значит, ужина мы не дождёмся.

А где-то в тайном мире умирают мои химеры. За неделю в деревне я растеряла всю уверенность в их выздоровлении.

Но сегодня я обещала себе вернуться в Тёмный Уголок. И я вернулась.

В этот раз я снова очутилась перед кабинетом Хозяина: его мне увидеть хотелось больше, чем химер. Я постояла, поглядела на дверь и вышла из жилой части на галерею, чтобы спуститься во внутренний двор. Эх, всё-таки надо сначала уладить дела с животинами.

На лестнице вниз, куда мне и было нужно, сидел тот мальчишка, похожий на священника. Одет он был в длинную кофту-толстовку на молнии и с капюшоном, который натянул на голову, чёрные джинсы, рваные на коленях, и зелёные кеды с белыми носами. Да уж, одежду ему выдали посовременнее, чем мне. В таком виде он вполне может разгуливать по Задорожью.

Я прошла мимо него, но, спустившись на несколько ступенек, остановилась и обернулась. Он же мальчишка и такой же, как я, СамСвет. Так же приходит из Задорожья и, видно, так же ждёт своего наставника.

– Явилась, – неожиданно сказал мальчик, – я уж думал, что ты того. Пропала отсюда.

– У меня был отпуск, – процедила я, разглядывая его.

Он худой и бледный, с чёрными волосами, небрежно подстриженными, и ледяными светлыми голубыми глазами. На вид – на год или два младше меня, хотя кто разберёт этих мальчишек?

Но он был свидетелем моего позора… Что мне от него скрывать? Он и так видел меня в самом неприглядном виде: жалкой, плачущей. И я честно сказала ему:

– Я боюсь.

– Чего? – спросил мальчик, впрочем, без особого интереса.

– Идти во двор.

– Ты странная, – заключил мальчишка-священник.

– Вовсе нет. Я боюсь увидеть мёртвых зверят.

Ну как же он не понимает? Или не хочет понимать. Не хочет грузиться чужими проблемами.

– С чего ты решила, что они умерли? – спросил он.

Как будто не видел их больными у меня на руках.

– Не знаю, – сказала я, просто чтобы что-нибудь сказать.

Разговор был нелогичным и сложным. Я уже жалела, что ввязалась в него, что стою тут и вообще отвечаю этому мальчику. Моему будущему лучшему другу. Герману.

Нелогичному.

Сложному.

Как первый наш разговор.

Мальчик сдул чёлку с глаз. Его волосы – такого же цвета, как и у Моего Волка. На этом схожесть между ними заканчивается.

– Хочешь, я посмотрю? – спросил мальчишка.

А он не такой и плохой!

– Да! Пожалуйста! – обрадовалась я.

Мальчик встал и не спеша двинулся вниз, а я последовала за ним.

Неожиданно Замок-завод тряхнуло, словно он хотел приподняться, подпрыгнуть. Я привалилась к стене.

– Подземные толчки? Землетрясение? – озвучил нашу общую мысль Герман.

Я растерянно пожала плечами.

Но замок остался на месте, земля успокоилась, и мы осторожно двинулись дальше.

Во дворе всё так же стояла обветшалая карета. Мы вместе подошли к ней, и мальчик решительно открыл дверцу. Послышалось глухое рычание, он отстранился, и я увидела оскаленные мордочки своих зверят. Они злобно обнажили клыки, а их ожившие змейки грозно шипели на чужака.

Химеры выпрыгнули из кареты и тут, заметив меня, словно кошки, начали тереться о мои ноги. Кажется, они немного подросли.

– Не собираются умирать, – улыбнулся мальчишка. – Ты зря пугалась.

– Ага, – я взяла маленьких химер на руки.

– Как их зовут?

– Никак пока. Я ещё не придумала, – честно призналась я. – Пусть будут Пуговка и Бусинка. В детстве у меня были хомяки, так звали их.

– В честь хомяков, значит.

Вот, он уже знает, как зовут моих животин, а друг другу мы всё ещё не представились.

– Кстати, об именах. Меня Анжелой Князевой зовут. Откликаюсь на «Князь». А тебя как?

– Герман.

– Очень приятно. Ты ведь… Эм… СамСвет?

– Да. Как и ты.

Я отпустила химер на землю – может, они не подросли, но потяжелели точно. Герман прислонился к карете и засунул руки в передние карманы джинсов.

– И ты тоже живёшь в этом замке? – продолжала спрашивать я.

– Нет. Но часто здесь бываю, – равнодушно ответил Герман.

Казалось, что я устроила ему допрос: так неохотно он отвечал. Зачем тогда пошёл со мной, раз стоит с таким видом, словно я его умоляла. Кажется, с Хозяином у него больше сходства, чем я думала.

Но с другой стороны, он сам предложил вместе навестить химер. Постараюсь быть с ним милой, всё-таки он оказал мне услугу.

– Рада буду снова тебя увидеть. Я здесь постоянно. И… иногда мне немного одиноко.

Герман искоса посмотрел на меня.

– Чтобы сразу внести ясность… У меня есть невеста.

Я вспыхнула. Неужели этот мальчишка подумал, что я с ним заигрываю? Он же младше меня!

– А сколько тебе лет?

– Тринадцать. Зачем ты спрашиваешь?

Так я и думала – малолетка.

– Я для тебя стара и тоже занята, – улыбнулась я, чтобы разрядить обстановку. – Вернее, занято моё сердце.

Герман сразу расслабился и заинтересованно спросил:

– Без взаимности?

Кажется, я наконец нашла человека, которому могу всё рассказать. Это не Антон и не мои подружки – это СамСвет.

– Но надежда умирает последней. Мне кажется, что я ему тоже нравлюсь.

Как же здорово кому-то об этом поведать! Словно достать занозу.

– Стесняется признаться?

Я пожала плечами:

– Просто ещё не время.

– Всё будет хорошо, – Герман протянул мне руку, скрытую почти до самых кончиков пальцев длинным широким рукавом. – Мне пора.

Я пожала его пальцы.

– До встречи!

Герман кивнул и ушёл обратно в замок.

Химеры радостно гонялись друг за другом по двору, стуча по брусчатке копытцами. Они выглядели бодро. Это меня радовало. Я буду ухаживать за ними, не жалея сил, – и, когда они окончательно выздоровеют, Хозяин простит меня.

Вот так я познакомилась с Германом. А когда писательский зуд снова накроет меня, я напишу, как встретила Моего Волка не там, где ожидала, и это перевернуло всю мою жизнь.

Подсолнух

Письма на чердак

До совершеннолетия Подсолнух гуляла по Задорожью только с семьёй, и отец во время прогулок рассказывал ей о людях.

– Люди всё время спешат, что-то и кого-то ищут, встречаются и расстаются. Они быстро влюбляются и быстро забывают. Молчунам и тихоням приходится нелегко, а болтуны уверенно шагают по жизни.

– Люди так отличаются от нас, – качала головой Подсолнух.

Да, а вот призраку-болтуну среди размеренной жизни себе подобных так же тяжко, как и скромному человеку-молчуну среди болтливых людей. Люди активны и быстры, они стремятся к успеху, говорят, что связи всё решают, и всё снуют туда-сюда, как муравьи. А призраки медлительны и плавны. Зачем спешить, если впереди столетия. Не надо торопиться жить, можно встречаться раз в четыре года на празднике и целыми ночами смотреть на звёзды. Как же скучно! И как не похоже это на встречи с Художницей. Её можно бесконечно слушать и бесконечно рассказывать ей истории, можно смеяться и злиться одновременно, можно говорить об одном, забывать и ловить другую мысль. Художница – это маленький смерч, который встряхнул её жизнь.

Теперь она поняла, что находят в подорожниках наставники – не механизм открытия Дорог (хотя и это тоже), а друзей и весёлых товарищей. Да ещё у СамСветов появляются способности. Интересно, какой талант оказался бы у Художницы?

Нет, об этом даже думать нельзя! Подсолнух решительно тряхнула жёлтыми волосами. Да, она тут немного поэкспериментировала со своей формой – и лёгкие бледные волосы с медными прядями, как у матери, стали длиннее и желтее, а макушка окрасилась в чёрный.

– С чего ты вдруг решила измениться? – спросил Листопад дочь.

– Я же Подсолнух, – улыбнулась она.

Ей нравился результат. Но на этом пора заканчивать, а то накличет беду. Пора переставать столько мечтать. И лучше больше не общаться с Художницей.

Две недели Подсолнух не ходила в Задорожье, боясь свернуть не туда и оказаться у подруги. Родители поглядывали на дочь с беспокойством: раньше её нельзя было удержать дома, а теперь она целыми днями примерно сидела за рукоделием. Хорошо, конечно, но подозрительно.

Домом для семьи Подсолнух служило почти ушедшее под землю строение, похожее на русскую печь. Когда-то давно на его крыше вырос нагорник и опутал странный дом корнями до самой земли. Один толстый корень выпирал, словно скамейка. Призраки звали свой дом просто «Нора» из-за широкого арочного входа.

Подсолнух выходила из Норы с маленькой чашей и плоской дощечкой, садилась на корень нагорника и возилась с украшением к Празднику Новых Встреч. Она собирала труху, в которую превратилась ромашка Художницы, в единое целое, склеивая мельчайшие кусочки волшебством. Видно, Художнице гербарий приносил последнее время только горькие воспоминания, вот и превратился цветок на Дороге почти в пыль.

Работа не спорилась, и Подсолнух просто для отвода родительских глаз делала вид, что занята. Ветреница постоянно была рядом, смотрела на дочь с беспокойством, но помощь не предлагала: девушка должна готовить своё приданое сама.

Наконец Ветреница не выдержала и, подсев к дочери, прямо спросила:

– У тебя что-то случилось?

– Почему ты так подумала, мама? – встревожилась Подсолнух.

– Последнее время ты всё время дома, – заметила Ветреница.

Глупая Подсолнух зудела в голове, что матери нужно всё рассказать.

Мудрая Подсолнух тоже советовала сказать правду, но не всю…

– Просто скоро Праздник Новых Встреч. Мои первые танцы. Пора заняться подготовкой, – ответила она.

И это было правдой. Ветреница внимательно посмотрела на Подсолнух золотыми глазами.

– Я надеюсь, что это так. Работа твоя не продвигается, а мысли словно где-то далеко. Что-то случилось в Задорожье?

– Нет. Как раз туда сегодня собиралась за вдохновением. Видно, упорный труд не для меня: ничего не получается, – натянуто улыбнулась Подсолнух.

– Если у тебя будут проблемы, ты ведь мне расскажешь? – спросила Ветреница.

– Конечно, мама. Но у меня всё хорошо! – И Подсолнух вложила свою четырёхпалую руку в ладонь матери (пять пальцев создавать она ещё не научилась) и ободряюще её сжала.

И правда пора развеяться. Но к Художнице ни ногой.

* * *

Художница лежала в кровати, но не спала. Она зло поглядела на подругу и громко высморкалась в платок.

– Явилась.

Оставаясь полупрозрачной, Подсолнух скромно молчала, зависнув в углу, а Художница, несмотря на красный нос и слезящиеся глаза, вдруг резко села в постели и ринулась в наступление.

– Пропала на две недели! Я с ума чуть не сошла!

– Я же призрак, – пожала плечами Подсолнух. – Что со мной могло случиться?

– А вдруг эти ваши Дороги закрылись бы! – замахала платком Художница. – Ладно несколько дней, но не две же недели! И даже не предупредила! Испарилась, и всё! Я вообще не спала последние ночи: тебя ждала! Вот решила, что если заболею, то смогу не ходить в школу и отсыпаться днём, а ночью тебя сторожить. Заболеть у меня получилось, как видишь! И теперь я как разбитое корыто! Нет, не этого я хотела! И тут являешься ты с безмятежной улыбкой и заявляешь мне, что я зря волновалась!

Подсолнух не слушала гневную тираду подруги, она с удивлением разглядывала одну из стен комнаты Художницы. На ней красовались фотообои с изображением подсолнухового поля. Яркие жёлтые цветы на фоне голубого неба.

– Вот и подарок тебе приготовила, но ты его не заслужила, – буркнула Художница, кутаясь в одеяло.

Подсолнух виновато наклонила голову, ещё больше вжавшись в угол – ещё чуть-чуть, и окажется у соседей. Художница сверлила её глазами цвета гречишного мёда.

– Я… Э-э-э… На десятом этаже был ловец снов, через который я приходила в ваш дом. Теперь его больше нет, поэтому я и не сразу добралась, – выдала Подсолнух первое пришедшее в голову лживое оправдание.

Только бы Художница не общалась с тем хиппи.

Девочка притихла.

– Ты же приходишь по Дороге?

– По Дороге прихожу в Задорожье, но Дорог меньше, чем домов, и в вашем мире призраки в основном пользуются ловцами. Это удобно. Тот ловец пропал, и я не сразу нашла путь к тебе.

Художница помолчала, а потом встала с кровати и пересела к компьютеру. Она набрала в поисковике «ловец снов». Google выдал множество картинок круглых амулетов с причудливыми паутинками ниток внутри обручей из прутьев и свисающими шнурами с перьями и бусинами.

– Я могу это сделать сама, – задумчиво сказала Художница.

– Конечно, – подтвердила Подсолнух. – Не важен вид, важна сила, которой ты наделяешь амулет.

Художница взлохматила каштановые кудряшки, встала на стул и достала с верхней полки стеллажа большую коробку.

– Прутика у меня нет, и, думаю, мы не пойдём его сейчас добывать. Но у меня есть деревянные пяльцы… Так. Круглое. Деревянное. Подойдёт!

Она передала пяльцы подруге.

– Держи и наделяй силой.

Подсолнух улыбнулась, но промолчала.

– Так, дальше плетение.

Художница некоторое время изучала картинки, потом решила:

– Паутинка выглядит сложно, но я умею кое-что другое.

Из той же коробки она извлекла крючок и тонкие хлопковые нитки жёлтого цвета.

– Буду вязать круглую салфетку! Под цвет твоих волос! – сообщила Художница и, сев на кровать рядом с призраком, принялась за дело. – Ты знаешь, что твои следы светятся? – неожиданно спросила Художница.

Подсолнух кивнула, не сдержав вздоха: её подруга видит Дороги. Остаётся надеяться, что она не пойдёт за ней.

– А что будет, если ты увидишь солнце? – продолжала допрашивать её девочка.

Подсолнух уже привыкла, что Художница постоянно перескакивала с темы на тему, видно, заканчивая диалоги в своей голове. Но ей нравилось это. Неудобную фразу можно было просто пропустить, и через минуту Художница уже о ней забывала. Но за вопрос о солнце надо скорее хвататься, пока подруга опять не перешла в своей голове на лунную пыль.

– Я исчезну.

– Ого, опасно! А если ты заблудишься? – испугалась Художница.

– На такой случай я ношу чудо-камушек. Его магия спрячет меня и сохранит. Но обычно Дороги между нашими мирами или ловцы снов есть везде, где есть человеческие дома.

– Ого! Надо работать быстрее, ведь в нашем доме больше нет ловца, – сказала Художница.

Но руки её шевелились всё медленнее, а носом она хлюпала всё чаще.

– Закончишь потом, я тебя не брошу, обещаю, – сказала Подсолнух, с жалостью глядя на больную подругу.

Призраки не болеют, но Подсолнух знала, что хрупкие люди от болезни могут и умереть.

– А если мы переедем, ты найдёшь нас по моему ловцу? – вдруг спросила Художница и пристально посмотрела на призрака. – Мы же с мамой время от времени переезжаем.

И она метнула быстрый взгляд на стеллаж, где среди альбомов для рисования спрятался гербарий – цветочная карта её перемещений.

– Да, конечно, – пожала плечами Подсолнух.

Художница облегчённо вздохнула, и почему-то глаза её заблестели от слёз.

– Правда не бросишь? Клянись! – потребовала она.

Подсолнух не понимала, что происходит с Художницей, но покорно сказала:

– Клянусь!

Художница расслабила руки, выпуская вязание.

– Завтра обязательно закончу ловец, чтобы не потерять тебя. Подруга, которая может переезжать и быть со мной.

И Художница сразу обмякла и закрыла глаза.

* * *

В Тёмном Уголке, как всегда, царили туманные сумерки. Искрящиеся, наполненные волшебным светом, от которого не болят глаза, как от электричества и ярких вывесок городов. У людей интересно, конечно, но нет места лучше, чем дом.

Правда, небо сегодня покрыто мрачными тучами. Снова будет дождь. Это осень.

Подсолнух не любила дождь. Успеть бы до дома.

Проплывая между деревьями Водянистого Леса, Подсолнух уже различала впереди верхушку родного холма и родителей на нём.

Призраки сидели на холме и наблюдали, как приближается их дочь. Отец-Листопад погладил бледно-рыжую бороду и посмотрел на Ветреницу.

– Какая-то она стала задумчивая.

Ветреница кивнула.

– Влюбилась, что ли?

Подсолнух подлетела к дому.

– Нагулялась? – спросил отец. – Присоединяйся к нам.

Родители отодвинулись друг от друга, и дочка юркнула посередине.

– Ты стала странной, – осторожно заметил Листопад.

Подсолнух обхватила руками колени, прикрытые подолом болотно-желтого платья, и сцепила длинные пальцы в замок. Наверное, нет смысла скрывать происходящее от родителей. Нужно рассказать. Они её всегда поддержат.

Подсолнух вздохнула и призналась:

– У меня появилась подруга. Но она человек.

– Хм… Из этих, что ли? Подорожников? – призрак-отец пожевал губами. – Сказать Ворам, пусть проверят? Если точно подорожник, заработаешь чудо-камушков. Сошьёшь себе новое платье к празднику.

– Что ты! – Подсолнух возмущённо посмотрела на Листопада. – Продать подругу?!

– Ну, дочь, ей же ничего плохого не сделают, – возразила Ветреница.

– Да уж, – вздохнул Листопад. – Мы как в воду глядели, когда думали, что ты ещё не готова к самостоятельным прогулкам. Но утешали себя, что это просто родительское беспокойство.

– Ты не приводила её сюда? – спросила Ветреница.

– Нет. Я просто прихожу к ней в гости, и мы болтаем о всяком. Мы бываем вместе только в её комнате. Если я продам её, то больше не увижу. У неё появится свой наставник, а я обещала ей, что не брошу её.

Уголки рта Подсолнух поползли вниз, образуя печальную подкову.

– Дочь, ты путаешь призраков и людей. Люди живут мало, им некогда тратить время на привязанности. Сегодня они тебя любят, а завтра уже забудут, – сказала Ветреница.

– Я пыталась, мам, но она меня не забыла, – вздохнула Подсолнух. – Я две недели не общалась с ней. А если… я стану наставником?

Листопад дёрнул себя за бороду, а Ветреница обняла дочь и прижала её голову к своему плечу.

– Стать наставником из-за этой девочки? Но наставником не становятся за один день. Когда ты выучишься, она уже будет взрослой и не сможет пройти по Дороге, даже если и увидит тебя. Тем более тебе придётся проводить время за учёбой, и вы точно не сможете встречаться. И с нами ты тоже не останешься: тебе нужно будет выбрать Царство.

– Это обязательно? – вздохнула Подсолнух.

– Конечно. Ты должна будешь находиться среди других наставников, чтобы они могли помочь… если ситуация выйдет из-под контроля… СамСвет – это не игрушка и не друг, это разрушительная сила, которую необходимо контролировать. Давай пойдём на компромисс? Например, вы будете видеться с ней раз в месяц. Вполне достаточно.

– Раз в месяц! – воскликнула Подсолнух, поднимая голову от плеча матери. – Я не была у неё две недели, и она устроила мне такую бурю! Месяц для человека – это целая жизнь!

– Раз в неделю? – неодобрительно спросила Ветреница.

Подсолнух вздохнула.

– Я постараюсь бывать у неё пореже.

* * *

– А давай я нарисую тебя? – предложила однажды Художница.

Сегодня она была в голубой пижаме с белыми котятами.

– Давай! – кивнула Подсолнух.

– Сядь вот тут. Не опускай лицо и постарайся не шевелиться.

Девочка приступила к делу.

– А ваш мир отличается от нашего? – перебирая краски, спросила Художница.

Подсолнух задумалась.

– Не знаю, как тебе ответить… В чём-то похож, в чём-то другой. Но и джунгли, пустыни, луга ведь тоже совершенно не похожи, а находятся в одном мире. У нас много таких же растений и животных, потому что раньше границы между мирами были более прозрачны. Но есть и то, чего не встретишь в Задорожье. Например, я живу в лесу из деревьев, похожих на сосульки.

– А братья-сёстры у тебя есть?

– Нет. Ребёнок – это счастье и удача. Дети очень редко рождаются, поэтому призраков так мало. Вот в Золотых Облаках большие семьи.

– Я тоже единственный ребёнок. Возможно, в моём случае это даже к лучшему, – сказала Художница, резко и чётко выводя линии лица Подсолнух на бумаге. – Мама всегда много работала, оставляла меня. Сейчас, когда я дома одна, мне не страшно. А раньше…

Художница неожиданно замолчала. А потом сказала:

– Ты ведь будешь со мной всегда? Будешь прилетать по ночам? Найдёшь меня, если я перееду? Хочешь быть моей сестрой? – неожиданно спросила Художница и, бросив рисование, прыгнула на кровать рядом с Подсолнух.

– Это как?

– Ну… названой… по крови… Давай? Разрежем ладони и смешаем нашу кровь! Как тебе?

Подсолнух посмотрела на свою полупрозрачную руку. Та начала медленно исчезать, а потом пропала. Подсолнух, как фокусник, помахала культёй, и Художница заметила, что там, где рука обрывается, образовалась просто дымка, словно конечность растворилась в тумане. Потом она стала возвращаться: воздух будто сгущался перед ней, превращаясь в ладонь и четыре пальца.

– Сомневаюсь насчёт крови, – грустно сказала Подсолнух.

– Да я уже вижу, – буркнула Художница. – Тогда будем сёстрами без всяких ритуалов. Будем?

Подсолнух кивнула.

– А что изменится, если мы станем сёстрами? – робко спросила призрак, не понимая, почему это так важно для Художницы.

– Ничего, глупышка! – весело воскликнула девочка. – Это залог того, что мы самые наилучшайшие подруги!

– Значит, я для тебя подруга номер один?

– А я про что говорю? – Художница обняла Подсолнух и почувствовала неприятный холод. Она разжала объятия, но, слегка побледнев, продолжила улыбаться.

– Ура, – тихо сказала Подсолнух.

Раньше никто и никогда, кроме родителей, не радовался лишь потому, что Подсолнух просто была рядом. Как будто Художница и правда стала частью её семьи, той самой невозможной сестрой.

И Подсолнух решила больше не думать о том, что она должна расстаться с девочкой, что всё это неправильно, что всё это опасно.

Дружба – это хорошо.

* * *

Два раза в неделю, по средам и субботам, Подсолнух приходила в гости к подруге. Художница говорила, что по четвергам у неё первым уроком стоит физкультура и это помогает ей взбодриться, а после субботы идёт выходной, так что кутить всю ночь (ну или почти) они просто обязаны.

Но однажды Подсолнух, традиционно навестив Художницу в среду, почувствовала в ней странную перемену. Подруга глубоко ушла в свои мысли, словно спряталась от мира в раковину. Это беспокоило Подсолнух, и на следующий день она решила вновь навестить Художницу.

«Только взгляну на неё, проверю, всё ли в порядке, – решила Подсолнух, – и сразу улечу. Не буду будить».

Но девочки в комнате не оказалось.

Ловец – жёлтое ажурное вязание в деревянном обруче с косичками из ниток, на концах которых болтались чёрные перья – бывшие серёжки девочки, – висел на люстре, слегка покачиваясь. На подоконнике, маленьком прикроватном столике и на полу стояли свечи. Подсолнух любила огонь. Свет, исходящий от него, напоминал солнечный. А Художница любила свечи. Так уютно здесь было поздними вечерами вместе с подругой!

Но, видно, Художница куда-то уехала и не сказала. Наверное, не думала, что Подсолнух навестит её раньше срока. Все её вещи тут, и дорожная сумка в шкафу – значит, отлучилась Художница ненадолго. А то она так часто говорила о переезде.

И всё равно Подсолнух чувствовала себя как-то неспокойно. Теперь она поняла, что ощущала Художница, когда её подруга пропала.

Подсолнух села на кровать.

Портрет призрака висел в рамочке на стене рядом с фотообоями. Интересно, что сказала её мама, увидев этот странный рисунок?

– Это твой уголок в моей комнате, – говорила Художница. – А ты сделаешь мой уголок в своей комнате?

– У меня нет комнаты, но я сделаю, – ответила Подсолнух.

В Тёмном Уголке она набрала у реки камней и ракушек и сложила их горкой возле своей нехитрой постели из сухой листвы, а потом украсила это сооружение несколькими орешками и перьями птиц, которые нашла в лесу.

– Как вы живёте, призраки? Чем занимаетесь? У вас есть города? – как-то спросила подругу Художница.

– Города? Нет, ничего такого нет. Мы живём где нам удобно. Находим старые замки СамСветов или развалины древних жителей, пещеры или земляные норы в холмах. Мы не окружаем себя вещами и почти ничем не владеем. Если нам что-то нужно, мы создаём миражи – вре́менные постели, корзины и тому подобное. Крепость миража зависит от силы призрака. Мои миражи ещё совсем слабые, я недавно только научилась создавать полноценную постель, которой хватает на весь сон. Да и то страхуюсь кучей листьев.

– А чем вы занимаетесь? Как проводите время?

Подсолнух задумалась:

– Как и люди, боремся со скукой и стараемся сделать нашу жизнь удобной и приятной. Призраки живут долго. Мы почти не едим и редко болеем.

– А зачем вы приходите к нам, людям?

Подсолнух пожала плечами.

– Гулять… Смотреть на цветы… Вмешиваться в людские жизни… Искать чудо-камушки.

– Что за чудо-камушки? Ты уже упоминала их, – быстро спросила Художница.

Опять скользкая тема. Но СамСветы не имеют отношения к чудо-камушкам, так что, наверное, рассказать можно. А вообще, пора уже перестать болтать лишнее.

– Ну, это… Ваши застывшие эмоции.

Художница задумчиво покусала нижнюю губу и взлохматила каштановые кудряшки.

– Как так? Как эмоции превращаются в камни?

Подсолнух посмотрела на потолок.

– Я не сильна в этом, но постараюсь объяснить. Это как с облаками. Эмоции поднимаются в небо и, когда их становится много, выпадают камушком. Детские эмоции застывают быстрее. От положительных чувств появляются чудо-камушки, но люди больше выплёскивают негатив, а он почти не несёт волшебной силы. Камни от него слабы, и мы называем их угольками. Призраки не любят собирать угольки: уж слишком много их надо, чтобы получить хоть какое-то волшебство. Но некоторые призраки специально пугают детей, собирают угольки и наделяют их силой. Я не знаю, как они это делают. Мы зовём таких призраков Ворами и не приветствуем их занятие.

– Значит, вот откуда берутся детские ночные страхи! – возмутилась Художница, запуская пальцы в каштановые пружинки кудряшек. – И ты пугаешь?

– Нет! Я прихожу только гулять! – запротестовала Подсолнух, качая головой в облаке светлых лёгких волос.

– Это хорошо, что ты не мучаешь маленьких деток. Но если вам нужны людские положительные эмоции, то почему вы не пытаетесь радовать нас?

– Потому что люди нас боятся. Дети чувствуют призраков, даже когда те просто проходят мимо. Они заворачиваются в одеяла и стараются спрятаться от темноты, от нас. Да и призраки не умеют смешить и развлекать. Ворам легче напугать, забрать горсть угольков и вырастить чудо-камушки, чем пытаться вызвать у детей улыбки.

– Получается, Воры – это плохие призраки.

Подсолнух пожала плечами.

– Мы их плохими не считаем. Это сложный вопрос. У вас в Задорожье тоже такие найдутся. Например, хорошо это или плохо – носить шубы?

– Но тут же речь идёт о детях! – возмутилась Художница. – Как можно сравнивать детей с шубами!

– Есть ещё Защитники, – добавила Подсолнух, стараясь усмирить подругу. – Они присылают добрые сны, учат делать амулеты, прогоняют из детских комнат Воров.

– Амулеты? – заинтересовалась Художница.

Подсолнух кивнула.

– Ловцы снов.

Художница поглядела на свой самодельный жёлтый амулет:

– Значит, он не только проводник призраков, но и защита от них.

– Да. Такая вот многогранная штука, – кивнула Подсолнух.

Сейчас, сидя в пустой комнате Художницы, Подсолнух вспомнила, что они договорились рисовать растения Тёмного Уголка. Художница даже специально купила для этой цели альбом с тёмными страницами.

Подсолнух подошла к письменному столу. Поверх нового альбома лежал исчёрканный лист бумаги.

Вчера вечером Художница сидела в тонкой розовой майке за столом и бездумно чертила линии на этом белом листе. Чёрные ломаные линии. Неприятные.

Призрак тогда села на кровать и тихо наблюдала за подругой. Наконец Художница повернула к ней лицо: бледное, усталое, а её губы были искусаны.

– У тебя что-то случилось? – спросила Подсолнух.

Девочка повернула стул к призраку, посмотрела на неё, а потом снова развернулась к столу.

– Когда мне было лет десять, – неожиданно заговорила Художница, продолжая чертить жуткие линии, – у мамы появился приятель. Мы с ним… не поладили… Он обижал меня, а я не могла защититься. Потом мама узнала и рассталась с ним. Мы в очередной раз переехали. А сегодня я увидела его… или кого-то похожего на него… и это не даёт мне покоя…

Художница вдруг всхлипнула и резко вытерла кулаком злые, ядовитые слёзы.

Подсолнух молчала, разглядывая спину сгорбленной над рисунком подруги. Как её утешить? Как успокоить?

– Можешь приходить ко мне чаще? – тихо спросила Художница.

– Я не знаю, – неуверенно и как-то испуганно ответила Подсолнух. – Ты не будешь высыпаться.

– К чёрту сон! – резко вскочила Художница и смахнула карандаши и альбом на пол.

Звякнула жестяная карандашница, разлетелись листы, выстраивая на ламинате ломано-чёрный узор, карандаши закатились-запрятались, как испуганные мыши.

Подсолнух встала с постели и покосилась на дверь.

– Ты сможешь меня защитить? – спросила Художница, впившись в призрака золотыми глазами.

Подсолнух захлопала зелёными ресницами.

– Я не знаю. Я всегда только пряталась от людей.

Художница тяжело опустилась на свой компьютерный стул.

– Да. Прятаться. Уходить.

В коридоре раздались шаги: всё-таки они разбудили маму. Пора уходить. Прятаться.

Подсолнух бросила на девочку прощальный взгляд и исчезла в ловце, оставив подругу наедине с проблемами. И сейчас, словно в отместку, Художница тоже куда-то исчезла. Как же хочется узнать, всё ли с ней в порядке!

* * *

Бледная трава утопала в снегу, и кончики заледенелых стеблей торчали, словно сосульки. Водянистый Лес тихо звенел мелкими листьями, и высокие кривые стволы деревьев покрылись инеем.

Подсолнух возвращалась домой. Сейчас она чудо-камушком нагреет ствол нагорника, светлячки слетятся к ней и украсят дерево, словно гирлянда из фонариков. И она наконец снова возьмётся за приданое.

– Подсолнух!

Призрак обернулась и увидела её. Яркое красное платье, словно капля крови, выделялось на фоне бледного Водянистого Леса.

– Встречай гостей! Я пришла!

Подсолнух испуганно прикрыла ладонями большой рот, а потом затараторила:

– Как так?! Что ты тут делаешь?! СамСвет?! Воры?! Защитники?! С кем ты?!

Художница растерялась.

– О чём ты? Я к тебе пришла.

Подсолнух обхватила голову руками, зарывая длинные пальцы в жёлтые волосы.

– Ничего не понимаю. Как ты нашла меня? Как ты сюда попала?

Художница поникла.

– Я просто знала, что ты здесь, и пришла к тебе. Это ведь Тёмный Уголок? Так ведь?

Она неуверенно огляделась. Перед ней одинокий холм, у подножия которого в корнях большого кривого дерева прятался небольшой полуразрушенный домик. У тёмного арочного входа стояла Подсолнух, выпучив и без того огромные золотые глаза. А дальше туман-туман и очертания деревьев, хилых, полупрозрачных, наполненных замёрзшей водой и звенящих на ветру. Девочка вновь посмотрела на подругу, и её расстроенный вид разозлил её.

– Я не так тебя встречала, – ядовито заметила она.

В глазах Подсолнух стояли слёзы. Оказывается, призраки тоже умеют плакать.

– Я боюсь за тебя. Люди просто так не гуляют в Тёмном Уголке. У тебя должен быть наставник. Ты дружишь ещё с другими призраками? – спросила Подсолнух, стараясь собраться с мыслями.

– Я бы сказала тебе! – вспыхнула Художница, тряхнув кудряшками. – Мы же наилучшайшие подруги! Помнишь? А лучшие подруги делятся всеми секретами! Ты единственный призрак, которого я знаю! И мне грустно оттого, что ты мне не рада!

Художница неожиданно заревела. Громко и жалобно, размазывая слёзы по щекам. Подсолнух испугалась: она никогда не видела, чтобы её подруга так отчаянно плакала.

– Пожалуйста, успокойся! Мы вместе. Папа что-нибудь придумает! – залепетала она.

Рыдания Художницы сменились всхлипами. Она решительно вытерла кулачками глаза и улыбнулась. Хорошо, что её подруга не склонна унывать.

– Так вот ты какой, Тёмный Уголок.

Древесный сок застыл в полупрозрачных стволах синими венами, снег запушистил ветки-сосульки и мелкую неопадающую листву. Ближе к поляне кусты были совсем синие. Всё вокруг сверкало, искрилось. Серебристо-лиловая пыль огибала деревья, словно спустившийся с неба Млечный Путь. А небо – зелёное и фиолетовое, золотое и розовое.

– Волшебная зима, – сказала Художница.

– Да. Ты в Тёмном Уголке. И знаешь, я тебе рада! Я скучала! – Подсолнух поняла, что и правда счастлива снова видеть подругу. Хотя с этой минуты жизнь её станет сплошной проблемой.

– Наконец-то ты рада, – колко заметила Художница.

– Просто так неожиданно… – начала было оправдываться Подсолнух.

– Хм… Думаешь, я тебя ожидала, когда ты ворвалась ко мне ночью?

Подсолнух опустила голову.

– Прости…

– Я не сержусь, – Художница примирительно улыбнулась, привычным жестом взлохматив кудряшки. – У вас тут красиво и тихо. Хорошее место. Зачем тебе это солнце?

– Куда ты пропала? – вопросом на вопрос ответила Подсолнух. – И если ты так хотела увидеться со мной, то почему не взяла ловец снов?

Художница посмотрела под ноги – вокруг неё уже образовался круг истоптанной травы.

– Хм, жаль, что я не парю в воздухе, как ты. Вашей лужайке это не на пользу.

Подсолнух опустила взгляд и нахмурилась. Следы… СамСветы не оставляют следов, но Художница оставляет. В первую очередь нужно что-то делать с этим.

– Ты к нам надолго? – осторожно спросила Подсолнух.

Художница пожала плечами:

– Вроде бы да. Это, кажется, не от меня зависит.

– Как так?

– Мой обратный рейс ещё не объявляли, – улыбнулась она, зарывая пальцы в тугие короткие кудряшки.

– Как ты тут вообще оказалась?

Художница развела руками.

– Кажется, я умерла.

Анжела Князь

Просто запись 7

Письма на чердак

Суббота – мой любимый день недели: школьные будни позади, уроки вечером делать не надо и живёшь с предвкушением завтрашнего маленького праздника – выключенного будильника. Суббота – это словно канун Нового Года, уменьшенный до размера вишенки на торте.

Субботним утром жизнь не кажется безнадёжной.

– Папа обещал мне купить морскую свинку, – похвасталась Джин по пути в школу. – На Новый год. Правда здорово?

М-да, у субботы свои сюрпризы.

Джин училась отвратно. Не потому что была глупенькой, а из-за дурацкой привычки делать только то, что ей нравится. Скучный урок – Джин закрывает учебник и занимается своими делами. После длинных летних каникул Хорёк совсем расслабился и никак не хотел браться за ум. Я слышала краем уха, как мама и Алексей совещались, разрабатывая план оживления боевого учебного духа Джин.

Правда, о морской свинке мне не сообщали, а между прочим, комната у нас с Джин одна на двоих.

Хорёк семенил позади меня, потому что я намеренно шла быстрее, и беседовал с моей спиной.

– Они забавно пищат, а летом мы заготовим в деревне сено, чтобы не покупать в зоомагазине.

– Интересно, где она будет жить? Надеюсь, не в нашей комнате? – пробурчала я.

– А где же ещё? – удивился Хорёк.

– А меня спросить? Я пока не давала согласия жить с животным. Оно воняет, скребётся и пищит.

Мне хватает химер. С животными только проблемы. Они болеют и умирают, а нам остаётся лишь сожалеть о них.

Джин рассердилась и закричала моей спине.

– Это моя комната! Она останется моей! А ты захватчик!

Никак не образумится.

Да, до образования Счастливой Семьи и моего с мамой торжественного переезда к Алексею Джин по-королевски жила в комнате одна.

За два года я, конечно, освоилась, но меня до сих пор не покидает ощущение, что я делю пространство с младенцем. Правда, с десятилетней Джин иногда можно договориться. В восемь она не слушала никого.

Глубокий вдох-выдох. Так, не устраивать сцен на улице.

– Я бы спала в общей комнате, если бы не Андрей. Может, свинья будет жить с Андреем? – спросила я без особой надежды.

Не хочу морскую свинку.

– Она будет жить со мной! Ты не можешь мне запретить! Это моя комната, а не твоя! Это моя квартира! – разошлась Джин.

Люди стали оборачиваться и кидать на нас косые взгляды.

Противный Хорёк. Любит устраивать сцены.

Ненавижу её.

Я остановилась и повернулась к Джин. Хорёк глядел на меня возмущённо. Я схватила её у плеча за рукав куртки, нагнулась к ней и зашипела:

– Да. Я теперь живу с вами, в твоей квартире. Но мою квартиру сдают неизвестным людям. Они платят деньги, которые забирает семья. На них покупают еду и одежду. Поэтому никогда больше не смей заикаться о своей комнате и квартире.

Это правда. В моей комнате сейчас живут чужие люди. Эх. Моя комната. Где же то место, которое я могла бы назвать своим? Подоконник у двери Хозяина?

Я отпустила Хорька и пошла дальше. Джин стояла как вкопанная, а потом бросилась меня догонять.

– Князь! Князь!

– Что ещё?

Джин обогнала меня и пошла спиной вперёд, заглядывая мне в глаза и путаясь под ногами.

– А свинка? Можно свинка будет жить с нами?

Никак не уймётся.

– А ты сможешь за ней ухаживать? Каждый день кормить, убирать какашки? Её жизнь будет в твоих руках. Понимаешь?

Джин уверенно кивнула.

– Я понимаю. Я на всё согласна!

Мне стало стыдно. Мелкий Хорёк всё понимает, а я чуть не уморила своих химер. Огненногривые, мощные, клыкастые, со злобными змеями – без меня они всего лишь беспомощные существа. Как я могла поступить так с ними?

Не буду больше спорить о морской свинке. Пусть живёт с нами.

– Постарайся закончить год без троек, – криво улыбнулась я.

Джин ликующе завизжала и побежала вперёд, размахивая школьной сумкой.

После уроков Лена попросила меня прогуляться с ней по магазинам. У её сестры скоро свадьба, и все подружки невесты должны быть модного цвета свёклы.

Я, конечно, при своём стиле «ботинки-джинсы-свитер» не лучший советчик, но зато я никогда не спешу после школы домой, и девчонки вечно приглашают меня для компании.

С платьями я общаюсь на «вы». В Задорожье у меня их и нет почти. Получается, что в Тёмном Уголке я появляюсь в платье чаще, чем здесь. Постоянно. В одном платье. Может, прикупить себе женской одежды и в этом мире и начать уже её носить? Но для кого она мне тут нужна? И куда я её надену? В школе – форма с юбкой, на прогулку – джинсы. Свиданий у меня давно не было, да и не хочется, конечно. Все мои свидания отныне переносятся в Тёмный Уголок. Но там нет магазинов.

Я послушно ходила за Ленкой, застёгивала молнии, завязывала пояса и в шутку предлагала дикие вещи, напяливая их прямо на футболку, пока Ленка упаковывала себя в очередную свёклу. В торговом центре «Ананас» десятки ячеек цветного шмотья. Нам нужны только бордовые пятна. Я начала уставать. Хорошо, что Андрей пока не собирается жениться, а то бы и меня замуровали в какой-нибудь серо-буро-малиновый наряд. Обязательно возьму тогда Ленку на шопинг. Это будет моя месть…

И вдруг я увидела Его!

Его!

За стеклянной витриной мужского бутика Мой Волк спокойно выбирал рубашку. Как будто это было обычное дело! Мой Волк! Царь Воров!

Я застыла у витрины. Это он! Я узнаю его из тысячи во всех мирах, мы связаны с ним, я его СамСвет.

В армейских штанах, высоких ботинках, чёрной кофте с закатанными рукавами. Его красивые сильные руки. Его широкие мощные плечи. Его короткие чёрные волосы на затылке и висках и удлинённые спереди.

– Чего ты застряла? – окликнула меня ушедшая вперёд Ленка. – Я вижу потрясающую вещицу!

Но я уже не слушала подружку. Я зашла в стеклянную ячейку и встала рядом с ним. Здесь моё место. Рядом, по правую руку от него. Место СамСвета. Мы не виделись с ним несколько недель. Я боялась попадаться ему на глаза, я исправляла свою ошибку, я выхаживала химер.

Мы встретились тут, в Задорожье, как тогда в поезде.

Какой же он родной. Будто мы прожили с ним вместе несколько жизней во всех возможных мирах и вселенных.

Хозяин не удивился мне. Взглянул мельком и спросил:

– Какая рубашка подойдёт к серому костюму?

Такой вопрос как обухом по голове. Я захлопала глазами.

– Не знаю.

Опять краснею. Всегда краснею. Когда он рядом. И ничего не знаю. Бесполезный СамСвет.

– Попрошу помощи у персонала, – и Хозяин отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Продавщица тут же подскочила к нему. Я возненавидела эту крыску в фирменной тёмной кофте: она может помочь, она полезна. Удивляюсь, как она не вспыхнула под моим взглядом – её длинные русые волосы, слащавая улыбочка по-клоунски напомаженных губ.

А я ему помочь не могу. Даже рубашку выбрать.

Я вышла из отдела, как во сне дошла до ближайшей скамейки и рухнула на неё.

Значит, Хозяин живёт ещё жизнью обычного человека.

Зачем? Почему? Среди нас обитают призраки? Променять Тёмный Уголок на Задорожье?

А я? Почему не радуюсь этому? Потому что тут миллионы женщин, среди которых я микроскопическая песчинка, а в Тёмном Уголке он только мой. Наверное.

Мне стало так грустно, так плохо… Теперь я понимала тех, кто говорит, что душевная боль хуже физической. Поняла тех, кто пишет унылые стихи, не ест, не пьёт, разочаровывается в жизни…

– Что с тобой? – подскочила Ленка. – Голова кружится? Тошнит? Месячные?

За спиной Ленки прошёл Хозяин. Он посмотрел на меня тёмными вишнёвыми глазами. Как я любила цвет его глаз! Как я любила его глаза! Но он взглянул так, как иногда цепляют прохожего взглядом: мазнул и забыл. Я ничего для него не значу. И если что-то и было в начале наших отношений, то теперь, кажется, ничего не осталось. Это точно. И как мне жить с этим? Что делать?

Не хотелось ни двигаться, ни говорить. Хотелось только плакать, но я не могла: слёзы куда-то исчезли.

Ленка вызвала такси, и я быстро очутилась дома. В детской Джин корпела над уроками, наверное, поджидая меня, чтобы возопить о помощи. Незримая морская свинка всё-таки действовала. Но я рухнула на постель и спряталась с головой под одеяло.

– Папа! Папа! С Князем что-то не так! – закричала Джин, выскакивая из комнаты.

Алексей тут же явился.

– Что случилось?

– Плохо себя чувствую, – отозвалась я из-под одеяла.

Мама, как назло, была в командировке. Алексей бросился ей звонить, и я спешно показалась из укрытия. Тревожить маму – это лишнее.

– Не надо! Не пугай её!

Алексей кивнул, опуская телефон.

– Может, тебе чаю горячего? Или съешь что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я хочу отдохнуть. – Потом вспомнила версию Ленки. – Просто женские дела.

Джин и Алексей переглянулись. Джин собрала тетрадки со стола и вышла из комнаты. За ней последовал и её отец.

– Ты зови, если что.

Я отвернулась к стене. Кажется, это называется депрессия. Ничего не хотелось, особенно думать. Я закрыла глаза и снова открыла, боясь уснуть. Наверное, Хозяин уже вернулся в Тёмный Уголок… Не хочу попадаться ему на глаза. Пусть лучше забудет обо мне, чем выгонит из Тёмного Уголка за бесполезность. Мне даже не с кем поделиться своим горем, попросить совета. Я так одинока…

Герман… Он, наверное, понял бы меня. Но как его найти?

Я незаметно уснула. Устав от этих мыслей, организм требовал отдыха.

Тёмный Уголок встретил меня обычной сумрачной тишиной. Теперь местом моего прибытия стала карета, а не подоконник, и мои зверята радостно кинулись ко мне.

– Ну, как дела? Всё хорошо?

Я потрепала их по загривкам. У химер уже пробивались красные гривы, а светло-жёлтые тела начали темнеть, становясь золотого цвета. Змеи обвили мои руки в знак расположения и любви.

Львиные головы, козлиные тела, хвосты-змеи. Химеры мои очень умные. Я никогда не встречала таких сообразительных животных. Может, они и по следу могут идти, как собаки? Не зря же они сочетают в себе признаки стольких животных.

Хм.

– Давайте поиграем?! В прятки. Я прячу – а вы ищете. Поняли?

Химеры смотрели на меня умными глазами. Бусинка и Пуговка, чудовища, названные в честь хомяков.

Итак, что бы такое спрятать? Возле стены росла жидкая красноватая трава. Я нарвала пучок, отряхнула его от снега, связала траву узлом и помахала перед звериными носами. Малыши недовольно затрясли головами: Пуговка чихнула, Бусинка потёрла нос о копытце.

– Ну что? Поиграем? – с притворной радостью воскликнула я.

Химеры дружно отрицательно покачали головами. Я села перед ними на корточки.

– Глупые. Я же не есть вам траву предлагаю. Да, кстати, чем вы питаетесь?

Я никогда не видела, чтобы мои химеры ели. Они всегда встречали меня весёлые, довольные и, кажется, сытые.

– Значит, мы не будем играть?

Я выкинула пучок травы, и животные радостно полезли ко мне на руки, на плечи, на спину.

– Тише вы! Уроните!

Я встала и прислонилась к карете.

– На самом деле я хотела вас научить искать предметы по запаху, – призналась я химерам.

Вот до чего дошла: стала разговаривать с животными. Как Джин.

– Мне нужен Герман. Помните его? Но как его найти? Как узнать, когда он бывает в замке? Понимаете, мне нужен друг! – Я пнула колесо кареты. – Вы, конечно, самые лучшие друзья, но мне не хватает общения… с людьми… Я так одинока! Мне нужен кто-то, кто мог бы меня поддержать. Мне нужен Герман!

Химеры внимательно слушали, смотря на меня снизу вверх. Они так похожи и ведут себя одинаково: одновременно наклоняют головы набок, укладывают на спины кольца змей, перебирают копытцами. Но я потихоньку научилась их различать. Пуговка немного крупнее и темнее, грива у неё пышнее, копытца шире, и она спокойнее. А Бусинка изящная, мордочка у неё острая, глаза хитрые, а нрав весёлый.

Химеры выслушали мою речь, а потом развернулись и пошли к лестнице в замок.

– Куда вы?

Ну вот, обиделись. Теперь и они оставили меня. Да уж. Человек – абсолютный ноль – это про меня.

Химеры легли рядом с лестницей, словно козлики, подогнув ноги. Но не у той лестницы, которая вела к кабинету Хозяина, а у противоположной. Между Пуговкой и Бусинкой осталось место для меня. Я присоединилась к компании, обхватив руками колени.

Надеюсь, малыши знают, что делают. Почему-то я им доверяла. А кому я ещё могла верить? Ожидание – моя стихия. Вечно я чего-то жду. Жизнь как вокзал.

Но всё-таки сидели мы не напрасно. Вот я услышала шаги, обернулась и увидела Германа. Я вскочила.

– Привет!

– Привет, – отозвался Герман, он стоял на несколько ступенек выше меня.

– Есть для меня минутка?

– Что-то случилось? – спросил мальчик-священник: капюшон толстовки, как всегда, натянут до самого лба, ладони спрятаны в длинные рукава.

– Ничего. Просто хотела поболтать, – вздохнула я.

Герман приблизился и положил руку на моё плечо.

– Я знаю, что у тебя не всё гладко с наставником, но ты не волнуйся. Просто он в тебе пока не нуждается.

Хозяин… Это он мой наставник, и я ему не нужна.

– Тогда зачем я здесь?

– Хм, – Герман задумался. – СамСветы – это как ядерное оружие. Мы сильны, и поэтому нас лучше держать при себе. Так, на всякий случай.

– А у тебя есть наставник?

– Конечно. Он привёл меня сюда. Его зовут Бука.

Я помнила Буку. Это он тогда стоял рядом с Германом, когда я прибежала с малышами. Он походил на венецианского доктора чумы, был закутан в чёрный плащ, а его лицо скрывала маска с длинным клювом. Выглядел он мрачно.

– Ты ему тоже не нужен?

Герман задумался.

– У нас с ним сложные отношения. Скорее, я его избегаю.

Да уж, а меня избегает мой наставник. Кажется, где-то при распределении допустили ошибку. Хотя я всё равно не хотела бы оказаться СамСветом чумного доктора.

– Твой наставник странно выглядит.

Герман пристально посмотрел на меня, словно проверяя, а потом сказал:

– Бука был моим страхом. Однажды ребёнком я увидел чумного доктора в каком-то фильме. Таким Бука ко мне и являлся, пока я не стал СамСветом. Поэтому я не сказал бы, что мы особо близки. Но я нужен ему, а он нужен мне. Я не бездействую здесь, как ты. У меня ведь невеста. Мне приходится её защищать. Бука, Царь Вор и остальные помогают мне в этом. Не безвозмездно, конечно.

Мне не нравилось, когда он говорил о невесте. Ему же всего тринадцать лет! Мальчишки в его возрасте на девчонок-то не смотрят, а уж думать о женитьбе – это какая-то патология. Не дружит с головой этот Герман.

– А как зовут твою девушку? – спросила я.

Герман вспыхнул и отдёрнул руку.

– Зачем тебе знать? Мы обсуждали твою жизнь. И вообще, мне пора.

Мальчик быстро двинулся к выходу.

– Подожди! – отчаянно крикнула я.

Эхо подхватило мой крик, словно насмехаясь надо мной, и я испугалась собственного голоса. Герман обернулся.

– Что едят малыши? Я не знаю.

Герман улыбнулся. Улыбка у него добрая. Его хмурое тонкое лицо сразу расцветает от этой улыбки.

– Не беспокойся об этом.

– Извини меня, Герман!

Мальчик уже справился со своими чувствами и глядел дружелюбно.

– Я не сержусь. Только давай не будем говорить о моей невесте.

Я кивнула.

– И да, у твоих Пуговок-Бусинок растёт грива. Ты не думала, что они мальчики?

– Не важно, – пожала плечами я.

Герман снова улыбнулся, а потом продолжил свой путь. Возле ворот, перед тем как выйти, он обернулся и махнул мне рукой.

Он меня простил! Как хорошо! Хоть с Германом у нас мир. Почему меня никто не любит и все на меня обижаются? Что я делаю не так? Наверное, всё. Иногда мне кажется, что с каждым моим вздохом в мире умирают чьи-то надежды.

Я нежно погладила химер и поцеловала их мягкие шерстяные лбы.

– Спасибо за Германа, милые!

Шушу и Гном

Письмо 6

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Не только ты делилась с нами историями, но и мы тебе рассказывали свои.

Например, как ездили в Задорожье на рыбалку. Помнишь? Тогда родители ещё сохраняли видимость тёплых чувств или правда ещё любили друг друга. Хотя любовь их напоминала угли тлеющего костра, которые лишь иногда выстреливали искрами чувств. Мы жили от одной такой искры до другой, а в нас самих горело яркое пламя надежды, что всё и всегда будет хорошо.

Я и Гном полулежали на пуфиках в зале нашего замка, и брат вещал:

– Мы встали рано утром, чтобы успеть на пригородный поезд, пили чай с бутербродами в вагоне. Я обожаю пить чай в поезде! Там такие подстаканники! И высадились мы прямо в лесу, представляешь! Точнее, у реки. Она называется Виледь.

Бархата сидела на подоконнике с открытым окном, а волосы её были откинуты назад, на улицу, и она напоминала мне Рапунцель. Плед кружил под потолком.

– Да сядь уже, Плед! Я же рассказываю! – возмутился Гном, гневно блестя глазами-жуками.

Я прыснула в кулачок, вспоминая, как Плед пытался усадить Гнома, когда хотел поведать нам историю Тёмного Уголка. Теперь всё было ровно наоборот.

Гном не обратил на мой смешок внимания.

– Мы взяли с собой палатку и на берегу реки собрали её, – продолжал он. – Мама развела костёр, а папа сделал нам удочки из веток. Я даже поймал ерша! Бархата, ты знаешь, что такое рыбалка?

– Конечно, я сотни лет гуляю в Задорожье, – ответила Бархата, улыбаясь.

– Это здорово! Правда, червяков жалко, но мама объяснила, что им не больно, – вставила я: мне тоже хотелось делиться впечатлениями с Бархатой.

– Папа поймал окуня и краснопёрку. Шушу тоже поймала окуня. Мама почистила картошку, морковку, луковицу и сварила уху с нашей рыбой. И почему мне достался именно ёрш? Я не мог его съесть. Он колючий весь – и снаружи, и внутри, – продолжал Гном.

– А ночевать мы не остались, хоть у нас и была палатка. Слишком холодно уже у реки, – подхватила я.

Бархата улыбалась и кивала, а мышки вовсю трудились и сновали туда-сюда. В центре зала они сооружали пирамиду из орешков, которые приносили из леса.

Я встала, подошла к Бархате и выглянула в окно. На подвесном мосту, сейчас опущенном, на снегу было много крошечных мышиных следов. Одни маленькие труженики бежали в лес, другие возвращались на задних лапках, неся в передних добычу.

– Мыши делают свою Дорогу, – сказала я.

– Они не успокоятся, пока не оберут весь найденный орешник, – объяснила Бархата.

– Почему они складывают орехи здесь, а не уносят их к себе? – спросил Гном. – Целую комнату нашего маленького замка мы отдали им.

– Вернее, они её захватили, – поправила я.

Бархата пожала плечами:

– Наверное, хвастаются.

– Они делятся с нами, – пояснила я гордо: с мышами я умела ладить. – Они хотят, чтобы мы взяли столько, сколько нам нужно, и этой горой показывают, что орехов хватит на всех.

– Ну да, ты же мышь, тебе лучше знать, – хохотнул Гном.

И правда, мышиный хвост словно помогал мне понимать маленьких обитателей замка.

Я прильнула к Бархате. В этом мире она не казалась холодной. Наши наряды были похожи, и я представляла, что Бархата – моя старшая подруга, сестра, тётя. На самом деле она наша наставница. Но это почти то же самое. Бархата не учит, она рассказывает истории.

– Мы тут как в летнем лагере, – сказала я, заглядывая в серые глаза Бархаты. – Гуляем-играем и узнаём новое.

– Вот сегодня как раз поговорим о новом, – словно вспомнив о чём-то, решила Бархата.

Она спрыгнула с окна, взметнув шлейфом лёгкие волосы.

– Нам пора собираться. Нас ждут сегодня в Белом Роге.

Я округлила глаза:

– Почему ты не сказала раньше?

– Разве? – удивилась Бархата. – А мне кажется, я предупреждала, что вам нужно будет познакомиться с Царицей Защитницей. Вот этот день и настал. Но сначала я хочу рассказать вам о наружности призраков.

Гном сполз с пуфика на пол.

– О, снова история!

– Призраки могут менять свою внешность. Правда, не часто. Они сами выбирают, как хотят выглядеть: человеком, животным или мифическим существом.

– Здорово! – хлопнул в ладоши Гном.

– Если бы ты так умел, то первым же делом попытался бы обогнать меня в росте, – сострила я. – Но у тебя бы не получилось, потому что я тоже могла бы меняться.

Хе, я ошибалась. Забегая вперёд, в наше время, скажу, что у брата этот фокус всё-таки получился. Теперь он на голову выше меня. Видно, в Гноме всё же было что-то от призрака.

– Ты и сейчас неплохо поменялась, хвостатая мышь, – парировал Гном. – А какая ты настоящая, Бархата?

– Какой мой изначальный облик, ты это хочешь знать? Полупрозрачное облачко, – улыбнулась Бархата.

– Значит, ты можешь быть брюнеткой, блондинкой, взрослой или молодой – такой, какой захочешь? Это здорово! – с энтузиазмом воскликнул Гном.

– Не совсем так. Мой человеческий облик перед вами. Такая я.

– Что ты имеешь в виду? – решила уточнить я.

– Перевоплощаться – это дар, как, например, хорошо рисовать, сочинять или играть на скрипке. Чем талантливее и сильнее призрак, тем более совершенные формы ему доступны. Он может отрастить себе крылья или дополнительные глаза.

– Ты красивая, Бархата. Ты мне нравишься, – призналась я.

– И без дополнительных глаз, – вставил Гном. – А как вы узнаёте друг друга, если меняетесь?

– Мы всё равно остаёмся теми же. Люди же тоже иногда меняются: красят волосы, например, или вырастают.

Эх, не поспоришь. Узнает ли меня Бархата, если встретит сейчас? На каблуках, с короткой стрижкой и красной помадой. Я и сама не узнаю ту девочку с фотографий, нежно прижимающую к себе клетчатый плед.

Бархата откинула назад прядь длинных лёгких волос. Её локоны всегда так медленно и красиво взмывали вверх. Я любила смотреть на волосы Бархаты.

– Сегодня мы отправимся в Замок Хрустальных Голосов. В нём живёт Царица Защитница. Она взяла себе имя Ищу́. Так мы и зовём её.

Плед, наконец, перестал кружиться над нашими головами, опустился и сел возле меня.

– Ищу? Она что-то ищет? – спросил Гном.

– Об этом Царица Защитница поведает сама. Вы увидите пегаса. Лошадь с крыльями. Но не удивляйтесь. Она такой же призрак, как и я, только принявший другую форму. А теперь пойдёмте.

Мы побежали к выходу. Не терпелось увидеть настоящего пегаса, хоть и призрака.

Мы вышли и обнаружили у ворот замка хрустальную прозрачную лодку, привязанную несколькими толстыми верёвками к большому полосатому серо-мятно-голубому воздушному шару. Лодка низко парила над землёй – такой вот примитивный дирижабль.

Плед влетел в лодку и устроился в ней.

– Это наше средство передвижения, – пояснила Бархата. – Залезайте.

Гном, не мешкая, устроился рядом с Пледом.

– Это не опасно? – спросила я. – Лодка кажется такой хрупкой.

Но почему в этом мире всё связано с высотой? Чердаки, дороги в небе, а теперь ещё и летающая лодка! Стеклянная – для полного счастья.

– Они сделана из волшебства, а это крепкий материал. Вспомни Непроходимые Горы, – подбодрила меня Бархата.

Я вздохнула и забралась в лодку. Бархата влетела следом и встала у руля.

– В путь! – пискнул Плед.

Лодка стала набирать высоту. Я неосторожно посмотрела сквозь прозрачное дно и вцепилась пальцами в край прозрачной скамейки.

– Как же страшно! – взвизгнула я.

Плед обнял меня уголками-лапками.

– Не бойся, лодка надёжна!

Плед умел летать – пока он держал меня, мне было спокойнее.

Лодка поднялась над деревьями, и Бархата выровняла курс на длинный белый шпиль вдалеке.

– Что это? – спросил Гном. – Это и есть замок?

– Да. Туда мы и летим, – ответила Бархата.

Её волосы развевались на ветру.

Я старалась не смотреть вниз, а только вперёд, на Белый Рог.

По пути нам попались развалины цвета лунного камня, почти незаметные в роще гигантских хвощей. Среди полуразрушенных стен лёгкими облачками кружили два призрака.

– Чей это был замок? – спросил Гном.

– Одного из СамСветов, который уже покинул Тёмный Уголок навсегда. Пока руины окончательно не исчезнут, в нём будет жить эта семья, – пояснила Бархата.

– А мы здесь познакомимся с другими детьми? Может, пригласить СамСветов к нам в гости? – предложил Гном.

– Нет. У вас есть для знакомства целое Задорожье, полное детей, – ответила Бархата.

– Но там нет замка, – возразил Гном.

– Зато есть чердак, – пискнул Плед.

– На чердак нам нельзя приводить друзей, да мы и не хотим, – подала голос я.

Плед сидел со мной рядом, а я держала его за уголок-хвост для надёжности.

– А это что такое? – стал показывать пальцем Гном.

Слева, довольно далеко, высилась стена кустов с гигантскими шипами. Выглядели эти кусты устрашающе, словно клубок колючей проволоки. На некоторых шипах были наколоты большие жуки с бронзовыми спинками и жуткими жвалами.

– Какая-то мрачная чаща, – заметила я. – Неужели это и есть оно?

– Да, это гнездо Сорокопута, – кивнула Бархата. – Но сейчас оно пустует. Сорокопут не появлялся уже давно.

Не любила я летать в Белый Рог – прозрачные лодки, гнездо Сорокопута. Мрачноватое путешествие.

Но наконец-то полёт наш закончился. Идеальную ровную поверхность Белого Рога нарушали лишь арки больших тёмных окон. Некоторые были с балконами. А вот дверей не было, как и рассказывала Бархата. Лодка влетела прямо в окно третьего этажа, в большую залу. Как только мы, вслед за призраками, покинули её, лодка начала исчезать под тихий звенящий напев женского голоса.

– Хрустальный голос… – воскликнула я, догадавшись. – Вот какой он – хрустальный голос!

И вдруг за спиной раздался звонкий стук копыт по плитке пола. В этом мире тишины он показался непривычно громким. Я вздрогнула, обернулась и увидела великолепную крылатую лошадь. По полу за ней шлейфом тянулся длинный серебристый хвост.

– Добро пожаловать, маленькие СамСветы! – сказала она.

Мы смутились и постарались спрятаться за хрупкую тонкую Бархату.

– Не бойтесь меня! Вы здесь долгожданные гости! – ободрила нас крылатая лошадь.

Она была такой милой, что хотелось дать ей сахара на раскрытой ладони, чтобы она аккуратно взяла его шёлковыми губами. Но слышать человеческий голос из уст лошади было странно. Хотя чему удивляться после пледа-дракона.

– Пойдёмте за мной. Не будем мешать, ведь могут прилететь и другие лодки, – сказала лошадь.

Плед полетел вперёд. Видно было, что он здесь частый гость. За ним последовала Царица Ищу, потом Гном, я, а Бархата замыкала шествие.

Крылатая лошадь не плыла по воздуху, как Плед или Бархата, а твёрдо ступала по каменному полу, звонко стуча копытами. Видно, это царская привилегия.

Мы вышли в коридор и свернули к окну с балконом. Вдалеке, словно мираж, подёрнутые голубой дымкой, виднелись Непроходимые Горы – окаменевшие дочери Отца Золотых Облаков, который защищал свой народ от призраков… и СамСветов. За этими горами находился совершенно другой мир. Земли чародеев и волшебное Амулетное Дерево, предсказывающее будущее. Вот бы взглянуть на него… И на тот край. Хотя нет, Золотые Облака, наверное, похожи на Задорожье. Там светит солнце, а не светлячки.

– СамСветы, присядьте.

Царица Защитница указала кивком на белую ажурную скамью. Я и Гном послушно сели. Бархата устроилась на скамеечке рядом, Плед повис на перилах балкона.

– Я хочу рассказать вам одну историю. Возможно, вы сможете помочь мне. Я буду вам благодарна, – начала Царица Защитница.

Я с опаской посмотрела на Гнома, в надежде, что он не скажет своё: «Опять история!» Но Гном сидел тихо, во все глаза глядя на высокую белую лошадь.

– Возможно, именно вы знаете человека, которого я ищу.

Анжела Князь

Просто запись 8

Письма на чердак

Следующим утром я была бодра и здорова. Депрессия осталась во вчерашнем дне. Солнце заглядывало в окно, обещая подарить выходному чудесную погоду.

Джин ещё спала. Из-под одеяла торчали несколько прядок её чёрных волос да на противоположном полюсе выглядывала пятка. Мне захотелось пощекотать её беззащитную ногу, но я удержалась. Нет ничего хуже бурчащей Джин.

На кухне Алексей пил кофе.

– С добрым утром! Как самочувствие? – участливо спросил он.

– Отличное.

Мне не хотелось завтракать в компании маминого возлюбленного, но уйти было невежливо. Когда я села напротив него и стала намазывать булочку маслом, Алексей неожиданно спросил:

– Какой ты хочешь подарок на Новый год?

– Вообще-то сейчас сентябрь, – напомнила я.

Алексей, казалось, нервничал. Как и я.

– Джин хочет, чтобы Дед Мороз принёс ей морскую свинку, – сказал он. – Конечно, если она хорошо закончит полугодие. Дед Мороз ведь носит подарки только старательным девочкам. Я пытаюсь вызвать у неё интерес к учёбе и пригрозил, что если будут тройки, то Дед Мороз принесёт только конфеты.

Ха. Джин не верит в Деда Мороза. Но её папочка, конечно, думает, что она ещё мала и наивна.

– На какую сумму я могу рассчитывать? – меркантильно спросила я.

– В пределах разумного, – пожал плечами Алексей.

– Спасибо. Я подумаю.

Я быстро съела булку и выпила чай. Наконец-то можно расстаться с Алексеем и покинуть кухню.

Сегодня я решила искать Волка в Задорожье. Ведь если он появлялся тут вчера, значит, есть шанс встретиться снова. Я по нему скучаю…

В ванной я пристально рассмотрела своё отражение. Одна сплошная грива длинных ярко-рыжих вьющихся волос. Как у моих химер. Но если честно, то да, волосы у меня шикарные. Я редко расчёсываю их, чтобы они оставались длинными мягкими пружинками, и на ночь заплетаю в косички. К цвету хны я ещё не совсем привыкла, но эта рыжесть так канонично сочетается с моими зелёными глазами. Правда, корни волос пора покрасить, да и косую чёлку подстричь, а то левому глазу уже не видно мира. Я всё время ленюсь сделать несколько чиков ножницами. Но сейчас взяла и сразу подровняла. Так-то лучше. На волосах мои достоинства заканчиваются: ресницы светлые, рот какой-то невыразительный, про нос я вообще молчу, а ещё костлява, без груди и попы – я тоже хорёк. Эх.

Надо записаться в спортзал. А сейчас хотя бы прихорошиться. Почему в Тёмном Уголке я чувствую себя уверенней, чем дома? Потому что мне не надо думать об одежде, косметике и других девушках. В Задорожье, где женщины нашли миллион способов быть красивее, днём я кажусь серой мышью, бледным вечерним мотыльком, даже с рыжими волосами. Мой Волк в толпе просто не заметит меня. В Задорожье призрак – это я.

Ладно, заканчивай ныть!

Я тихонько сбегала в детскую. В глубине письменного стола пылилась косметичка. Давно я её не доставала, но сегодня без неё не обойтись.

И вот я стала взрослой барышней на выданье, ибо подумала: «Мне нечего надеть!» Мой гардероб состоит из джинсов, бесформенных толстовок, пёстрых весёленьких футболок, каких-то странных юбок, смешных колготок и простых рубашек. Полный отстой.

Ладно… Джинсы, белый свитер… Нет, белое полнит. Вот темно-синий вроде ничего. Всё, я готова.

Я заглянула в общую комнату, чтобы сказать Алексею «пока», и двинулась на поиски. Торговый центр «Ананас», конечно, тянул меня, как магнит. Я, словно охотничий пёс, кружила возле отдела рубашек. Потом обежала весь торговый центр и вернулась на исходную позицию.

Глупо думать, конечно, что Мой Волк все дни посвящает шопингу, да ещё и в одном торговом центре. Купил он наверняка вчера себе эту рубашку, а сегодня занимается чем-то другим. Но чем? Как узнать? Куда бежать?

Я вновь обошла «Ананас». Надежда, как известно, умирает последней. Скоро на меня стали подозрительно коситься охранники, и я ушла.

Хозяина я не встретила и, разочарованная, вернулась домой.

Джин, словно маленький Будда, сидела за уроками. Как всегда. Незримая свинка подбадривала её. Но старания Хорька сводились не к усиленной умственной работе, а к удвоенной атаке на меня.

Обычно, когда я жаждала одиночества, то быстро справлялась с её домашкой, и благодарная Джин улетала из детской смотреть в общей комнате телевизор.

Вот и сейчас я напала на её уроки, чтобы скорее избавиться от соседки. Вжух – и благодарный Хорёк исчезает из комнаты.

Я стала готовить свои уроки на завтра, потом написала сочинение на среду. Я просто хотела забить голову чем-то, чтобы в ней не осталось места для любви.

Джин позвала ужинать. Алексей запёк куриные крылышки. Готовил он неплохо.

Завтра приедет мама. Я её жду. Дети нуждаются в матерях. Джин тоже ждёт. Маленький захватчик. Рвение её уничтожает все преграды, и даже моя скупая на ласки мама сдаётся под напором Джин и часто гладит её по голове, как котёнка.

Этот мелкий Хорёк почти сразу, как мы переехали в квартиру к Алексею, подошёл к маме, посмотрел доверчивыми глазами Бэмби и тихо спросил:

– Можно я буду звать тебя мамой?

Моя мама погладила чужую девочку по голове и сказала:

– Конечно, можно.

Вот так Хорёк взял её в плен.

На следующий день, когда я была на уроках, Алексей прислал мне смс с просьбой часок погулять после школы, а потом забрать Джин. Деловые отношения, ничего личного.

Интересно, мама знает, что Алексей мне платит за время, проведённое с Джин? Наверное, знает: бюджет-то общий.

Не знает только Джин.

Хотя что в этом такого? Я никогда не хотела сестру или брата. Эти маленькие существа почему-то думают, что твоя жизнь принадлежит только им.

Я хотела было позвать Ленку посидеть со мной в кафе, но после моего позорного бегства не решилась оставаться с ней наедине. А если звать остальных девчонок, то в час мы не уложимся, придётся уходить первой, и это нечестно по отношению ко мне: они будут праздновать начало недели, а я – нянчиться с Джин.

Ладно, я же не могу избегать Ленку всю жизнь. Тем более у неё голова забита свекольной свадьбой, а не моим странным поведением.

На геометрии Ленка прошипела за моей спиной. Я обернулась, и она пустила по полу бумажный комочек записки. Я быстро подобрала его и развернула: «Геометрия убивает меня. Жутко хочу ванильное мороженое с шапочкой сливок и вишенкой. Ты как?»

В общем, это судьба.

После школы мы отправились в соседнее кафе.

Как только нам принесли мороженое, Ленка сразу спросила:

– У тебя кто-то есть?

Она что, экстрасенс? Я думала, что она спросит, почему мне тогда стало плохо. Но, видимо, Ленке, «мисс холодное сердце», мои болезни не интересны.

– Я бы тебе сразу сказала, – невинно ответила я.

Подруга сверлила меня коричневыми глазами из-под длинной прямой каштановой чёлки.

– Кто тот, кхм, мужчина? Откуда ты его знаешь? Кто он такой?

Ого, Ленкина голова в тот день, оказывается, не была забита только платьями.

– О ком ты? – спросила я таким наигранным голосом, что самой стало тошно.

– Ты понимаешь, что он взрослый? Он реально взрослый! На вид ему даже не двадцать пять. Он старше тебя на целую твою жизнь – ты это понимаешь?

Я молчала. Я партизан. Я своих не сдаю врагу. Скорее всего, он старше даже города, в котором я живу. И что из этого?

– Ты понимаешь, – продолжала Ленка, – что такие не обращают внимания на нас, а если и взглянут, то явно не чтобы дарить цветы, бродить с нами за ручку и сидеть у фонтанов. Ты понимаешь, для чего ты ему нужна?

Мне стало противно от этого разговора. Я никогда так не думала о Моем Волке. Мы даже за руку с ним не держались – для чего я ещё ему нужна? Много ты понимаешь, Ленка!

Я встала.

– Мне пора за Джин.

Ленка схватила меня за руку.

– Час ещё не прошёл, и мороженое ты не доела.

– Мне пора, – гнула я свою линию.

Ленка отпустила меня.

– Держись от него подальше. Слышишь? Держись от него подальше.

Вот ещё. Я его СамСвет, я должна быть рядом.

В Тёмном Уголке я чувствовала Моего Волка. Иногда меня наполняла пустота, и я понимала, что его здесь нет, он в Задорожье. Мне нравилась эта связь между нами.

Мирно текли мои ночи, химеры почти выросли. Из нескладных подростков они превратились в молодых животных. Мы много играли во внутреннем дворе, я каталась на Пуговке и Бусинке попеременно, а они изображали молодых бычков и пытались скинуть меня. Но места для игр нам катастрофически не хватало.

Хозяин запретил выходить за пределы территории замка, но, помнится, поощрял бродилки по замку. И я наконец решила, что почему бы и нет. Пора изучить это странное сооружение, оплетённое трубами и лестницами. Поэтому я побежала в высокую башню, которая называется Старшая. Химеры радостно устремились за мной.

У замка нет внутренних лестниц, на следующий этаж можно попасть только по наружной. По той самой, где я сторожила Хозяина. Мы поднялись на первый этаж и выпрыгнули через проём, похожий на окно, на другую воздушную лестницу. Я ловко поскакала по стальным серебристым ступеням, убегая от химер. Питомцы неуклюже стали подниматься за мной. Я добежала до конца лестницы, юркнула в окно и оказалась возле двери. Не раздумывая, я толкнула её и вошла в просторную комнату. На полу валялись разноцветные перья, какие-то пушинки парили в воздухе. Я двинулась на середину комнаты, подцепляя носками сапог перья и подбрасывая их.

Наконец и мои копытные долезли и ввалились в комнату, крутя хвостами-змеями. Я схватила с пола горсть лёгкого пуха, подбежала к ним и дунула Пуговке в нос. Она возмущённо зафыркала. Бусинка резво заскакала по пустой комнате, высоко забрасывая козлиные задние ноги.

Казалось, что здесь распотрошили гигантскую подушку. Пёрышки приятно касались лица и рук, щекотали в носу, и мы постоянно чихали. Я повалила Бусинку на пол и стала закапывать её в перья. Вдруг она поднялась, неуклюже трепеща крыльями!

Ого! Я удивлённо села на остатки перьевого сугроба, из которого вылетела химера. Потом оглянулась и увидела, что Пуговка тоже изучает свои красные, цвета её гривы, крылья. Мои питомцы уже вместе парят под потолком. Ещё одна метаморфоза?

Но не только химеры эволюционировали. Я с тревогой ощутила зуд под кожей на лопатках. Не успела я испугаться, а за спиной у меня уже расправились два ангельских крыла. Белые. Они крепились к моему телу, но оставались чужими. Я ощущала их не до конца.

Несколько первых взмахов подняли меня в воздух, и я, словно испуганная птица, забилась в нервных движениях. Нужна тренировка. Но летать – это здорово! Хотя в первый раз у меня мало что получилось.

Мы провели в Комнате Полётов почти целый день (вернее, ночь). Невероятное чувство воздуха! Время от времени приходили незнакомые призраки, отращивали крылья и улетали. Когда пришёл первый – мохнатый, поросший мхом леший, – я испугалась, словно меня застукали за чем-то непристойным: вечный мой страх, что я нарушу чьи-то запреты, для кого-то перестану быть хорошей. Но леший не обратил на меня внимания, отрастил перепончатые желтовато-коричневые крылья и упорхнул в окно.

Мне хотелось поделиться открытием с Германом, но его не было. По крайней мере, химеры о нём ничего не знали.

В то же время в мире людей я жила по расписанию: школа, поиски Волка, уроки, сон. Я почти перестала помогать по дому, так как возвращалась поздно, и злила этим маму. Но меня это мало заботило. Я стала равнодушной к повседневной жизни.

Грустно, что только в потустороннем мире я ощущаю связь с Моим Волком. В Задорожье я не могу найти его, следуя внутреннему компасу. Обидно.

Не люблю Задорожье. Тут и мысли сразу другие. Мне хочется угодить Моему Волку не делами, а внешностью. Мне хочется быть привлекательной. Для него. Для неожиданной встречи, которую я постоянно прокручиваю в голове.

И вот, краснея, бледнея, смущаясь, я озвучила Алексею своё желание.

– Шопинг? – переспросил он, подняв бровь.

Я кивнула.

– Хорошо. Тебе дать денег сейчас?

– Чуть позже, – выдавила я.

Но Алексей сходил в спальню (там у них в тумбочке хранится денежная заначка) и протянул мне новогодний подарок.

– Вот. Потратишь, когда захочешь.

– Спасибо, – я быстро удалилась в детскую.

В моей жизни наступала новая эра. Эра женщины.

Странно, но именно Алексей, а не мама, догадался, что я влюбилась.

Я подслушала их разговор ночью, когда встала в туалет. Мне не спалось. Эх.

На кухне звякали посудой – намечалось позднее чаепитие.

– Надо поговорить о твоей Анжеле, – голос Алексея.

– Что случилось? – это мама.

– Хм… У неё, кажется, появился мальчик.

– Вот так новость! – мама явно улыбалась. – С чего ты это взял?

– Она постоянно где-то пропадает. Начала краситься и попросила денег на одежду.

Мама хохотнула, а я покраснела. Было противно от этого бесцеремонного ворошения моего сокровенного.

– Ты бы с ней поговорила.

– О чём?

– Хм… Сама понимаешь.

Мама засмеялась. Я невольно тоже улыбнулась.

– Думаю, она уже обо всём знает. Молодёжь сама обогащается этими знаниями. Ведь это им всем интересно. Ты разве не помнишь себя подростком?

Пауза.

– Чего ты нахмурился?

Пауза.

– Думаешь о Джин? Не волнуйся, когда придёт её время, я с ней обязательно поговорю, если хочешь. Моя Анжела – девочка самостоятельная.

Ага, я такая. Мне надоело слушать этот бред, и я пошла по своим делам. Мама права. Я не хочу с ней говорить о своей личной жизни.

В Тёмном Уголке мы продолжали развлекаться полётами. Крылья на спинах химер прижились, а мои всё время отпадали, когда я возвращалась домой. Поэтому день в Тёмном Уголке начинался с посещения удивительной комнаты. Подниматься по сотням ступеней мне было лень, поэтому я охотилась на своих крылатых друзей, хватала кого-нибудь из них, взбиралась ему на спину и с комфортом летела за собственными крыльями.

Однажды мне даже удалось затащить туда Германа. Он как раз вошёл в двери замка.

– Пойдём, я тебе кое-что покажу! – Я схватила мальчика за руку и повлекла за собой.

Герман сначала сопротивлялся, но любопытство взяло верх. Его рука была шершавой от многочисленных маленьких ранок. Я удивилась, но не спросила о них, чтобы не разозлить его – вспыльчивого и обидчивого.

Мы ввалились в мою любимую комнату, и Герман разочарованно завертел головой.

– Ты решила показать мне кучу перьев?

Я засмеялась, повисла у него на шее и расправила за спиной белые крылья.

– Ну ты даёшь! – воскликнул Герман, вырываясь и отскакивая в сторону.

Я, хохоча, поднялась в воздух. Ежедневные тренировки положительно сказались на моей манёвренности.

А вот и Герман на серебристо-чёрных крыльях повис над полом. Он недоумённо морщил лоб и казался таким милым и смешным!

Я громко захохотала от радости полёта, от счастья и возможности с кем-то разделить это чувство воздуха. Но Герман принял мой смех на свой счёт.

– Они неуправляемы! – выпалил он в отчаянии.

Я попыталась помочь ему, но своенравный мальчишка не слушал советов и отталкивал меня руками. Тогда я оставила его в покое и принялась гоняться за питомцами. Хитрые химеры, заметив беспомощность Германа, начали озорничать, щёлкая перед его носом маленькими челюстями змей. Герман рассвирепел, забыл о крыльях и, отмахиваясь от химер, полетел!

– О! Получается! – Я захлопала в ладоши, а питомцы довольно замурчали.

Герман сначала растерялся, а потом засмеялся.

– Я лечу!!!

Четверым в комнате было тесно, и мы полетели во двор.

Герман вошёл во вкус. Он, правда, не играл с нами, а летал чуть поодаль, наслаждаясь процессом. Мы ему не мешали, но я украдкой наблюдала за ним. Герман не выглядел счастливым: он слишком сосредоточился на своих ощущениях и не мог расслабиться. Потом вдруг застыл, вытянув вперёд руки, изучая их. Я уже хотела спросить, что случилось, но он посмотрел куда-то вдаль, и его лицо омрачилось. У него только стало получаться, а он спустился на землю и направился к Старшей Башне.

– Подожди! – крикнула я, подлетая к нему. – Куда ты спешишь?

Герман выглядел расстроенным.

– К наставнику. Он зовёт. А я так увлёкся, что потратил всё свободное время и не зашёл к невесте.

– Так приходите потом вместе! Это будет здорово!

– Невозможно, – грустно покачал головой мальчик.

– Почему же? Твоя невеста ведь живёт здесь? А мы не выходим за пределы замка.

– Не задавай лишних вопросов.

Герман поспешно ушёл.

Я проводила взглядом его тонкую фигуру. Крылья он тяжело волочил за собой.

Возлюбленная мальчишки живёт в этом замке. Но почему её окружает такая тайна? Почему ей нельзя выходить даже во двор? Заточена в башне. Нет, слишком сказочно для правды.

Эту невесту я заранее невзлюбила. Меня раздражала её исключительность. Но мне захотелось на неё поглядеть. Кого же так преданно любит Герман? И почему она живёт в замке того, кого люблю я?

Шушу и Гном

Письмо 7

Письма на чердак

История Царицы Защитницы

Ни времени, ни места – ничего не могла указать Ищу. Домик давно сгорел, и она больше не пользовалась им как Дорогой.

А раньше это было её любимое место в Задорожье.

Домик стоял на окраине деревни у самого леса. Ищу любила лес. Она же всё-таки была не лошадью, а призраком, и деревья не мешали ей бегать и резвиться.

Деревья восхищали её. Они были огромными, крепкими и величественными. Они обнимали друг друга ветвями, сплетались листвой и мхом, образуя единый организм, зовущийся лесом. Ничего нежного, слабого, прозрачного не ощущалось в этом организме – он был воплощением силы и жизни. Он так не походил на лес Тёмного Уголка. Этим и нравился ей.

Маленький домик гармонично вписывался в окружающую природу. Люди жили в нём тихо и скромно, не мешая лесу. Призрак не интересовалась их жизнью, не думала о том, почему они живут уединённо, чем питаются и чем занимаются. Для неё они просто были обитателями леса, такими же, как медведи, лоси или зайцы.

В домике жили мужчина и молодая женщина. Женщина иногда плакала, иногда пела. Потом появился ребёнок, маленькая девочка. Женщина обожала её, ласкала и баловала. Но это продолжалось недолго. Женщина заболела и умерла, когда малышке едва исполнился год. Потом ребёнок тоже исчез. Вот всё, что знала Царица Защитница о той лесной семье.

Прошло время, и она забыла о лесе, найдя новые милые уголки для прогулок. Но однажды она решила туда вернуться.

В домике снова появилась девочка – и ещё незнакомая старушка. Возвращение ребёнка обрадовало призрака. Она любила дома с детьми.

В Задорожье наступило бабье лето – любимая пора Ищу. Деревья неожиданно, удивительным образом вспыхнули яркими красками. Призрака завораживала эта предсмертная красота листьев. Она стала бывать в лесу каждый день, ведь бабье лето – короткая пора, потом пойдут осенние дожди и смоют всю красоту.

И вот в одну из ночей, когда Царица Защитница появилась в домике, она увидела, что девочка смотрит прямо на неё.

– Я ждала тебя и знала, что ты придёшь, – прошептала крошка.

Призрак растерялась: девочка ещё слишком мала, чтобы быть СамСветом.

– Ты с Луны? – спросила малышка.

– Почему ты так думаешь? – удивилась Ищу.

– Лунный свет остаётся на твоих следах, – пояснила девочка.

– Тогда да, с Луны, – ответила призрак. – Откуда ты узнала, что я приду?

Девочка села в постели. У неё были волосы цвета сена, торчащие во все стороны, большие зелёные глаза на маленьком круглом личике и родинка в форме сердечка на правой щеке. Умилительное пятнышко, которое отличало её от остальных детей.

– Я часто просыпаюсь по ночам и вижу твои следы, – сказала девочка. – Они светятся, их трудно не заметить. Однажды я разбудила бабушку – она спит на печке – и показала ей. Бабушка проворчала, что нужно знать время для фантазий. Она не увидела ничего. Я каждую ночь ждала тебя, но засыпала. От тебя оставались только следы. Скажи мне, ты ангел?

– Кто? – не поняла Царица Защитница.

– Они невидимые, с крыльями и очень добрые, – пояснила девочка, сложив ладошки перед собой.

– Но ты же меня видишь, – Ищу чувствовала себя неловко рядом с этим ребёнком. Обычно она рассказывает СамСветам, кто они такие, а сегодня ей говорят, кто такая она.

– Но другие не видят, – заупрямилась малышка.

– Получается, что ангел, – сдалась Ищу.

– Так я и знала! – облегчённо вздохнула крошка. – Ты моя мама!

– Что?! – такого поворота Царица Защитница не ожидала.

А девочка вскочила с постели, подбежала к призраку и обняла её.

– Мама! Наконец-то и у меня есть мама!

Ищу почувствовала, что шерсть на её груди становится мокрой от слёз маленькой девочки. Ей стало жаль сиротку.

– Тише, тише, я с тобой, – нежно прошептала она.

– Ты ведь никуда не уйдёшь, не исчезнешь? Ты правда будешь со мной, мама? – девочка подняла заплаканное лицо и пытливо посмотрела на призрака.

Царица Защитница не знала, что ответить.

– Я не могу быть с тобой постоянно, маленькая. Я живу на… Луне. Но я буду тебя навещать. Обещаю.

Девочка горько всхлипнула.

– Забери меня с собой! Забери! – просила она.

– А как же папа? Кстати, где он?

– На охоте. Ему передать что-нибудь?

– Нет. Не надо. Никому не рассказывай обо мне.

В эту ночь Ищу так и не побывала в лесу. Она пыталась успокоить малышку и уложить её спать. Но крошка, которую звали Алёной, боялась заснуть и потерять маму. Наконец сон всё-таки слепил её глазки. А призрак оставалась с ней до первых солнечных лучей, сторожа её покой.

Таким было знакомство маленькой сиротки и призрака. Ищу привязалась к малышке не меньше, чем та к ней.

В Алёне уже в таком возрасте ясно проглядывал СамСвет, поэтому её отец и бабушка всегда крепко спали, когда Ищу навещала свою названую дочь. Иногда они вместе бродили по лесу. Рядом с призраком Алёна не чувствовала холода и страха.

– Я раньше и не знала, что существуют мамы, – однажды призналась ей малышка. – Но мама есть у всех. Это Настя говорит. Она живёт в городе. Иногда мы там бываем, – стала рассказывать крошка. – Нас отправили играть. На Насте было красивое платье. Его ей сшила мама. Она спросила, шьёт ли мне мама платья. Я и не знала, что у меня должна быть мама, а Настя сказала, что мамы есть у всех.

Царица Защитница внимательно слушала девочку, сердце её больно сжималось. Она никогда не оставит этого человеческого ребёнка. Названая мама не заболеет, ведь призраки не болеют, и не бросит её.

– Я спросила о маме у бабушки, – продолжала малышка. – Бабушка сначала строго запретила говорить мне об этом с папой, а потом сказала, что моя мама – ангел. Её никто не видит, но она всегда со мной. А я видела! Я видела твои следы!

И девочка начала гладить и целовать призрачную лошадь. Ищу обнимала её крыльями и щекотала нежными лошадиными губами.

– Можно мне сегодня с тобой? На Луну? – спросила Алёна, когда призрак собралась уходить.

– Нет, милая, ты ещё мала. Вот когда вырастешь, тогда обязательно.

У Царицы Защитницы уже был СамСвет, а делиться с другим призраком названой дочкой она не хотела. Через год-полтора её СамСвет покинет Тёмный Уголок, и тогда она возьмёт Алёну.

– Я тоже стану ангелом, и у меня вырастут крылья?

– Надеюсь, не скоро, – вздохнула Ищу. – Но не все люди улетают на Луну.

Однажды девочка спросила:

– Мы скоро едем в город. У меня будет новое платье?

– Платье? – переспросила Ищу. – Не знаю.

Малышка погрустнела.

– Ты не будешь шить мне платье, мама?

Ищу растерялась. Она никогда не шила платьев.

– Мамы шьют дочкам платья? – удручённо спросила она.

Девочка закусила нижнюю губу, внимательно посмотрела на грустную лошадь и вздохнула.

– Ты не знаешь, что должны делать мамы?

– Я плохая мать, – со стыдом призналась Царица Защитница.

– Почему ты не знаешь? Ладно, сейчас я тебе расскажу. Настя говорила, что делают мамы. У неё хорошая мама. Я сейчас вспомню.

Девочка нахмурила лоб.

– Мамы шьют платья и вяжут носки. Пекут пироги. Ласкают и обнимают. Мама защитит от всего плохого. Мама. Она самая красивая. Мама. Она единственная. И мама знает всё, всё, всё.

– Будет у тебя платье. Самое красивое, – сказала Ищу, выслушав девочку.

На следующую ночь она подарила названой дочке изумительное платье. Лёгкое, как паутина, серебристо-голубое, как лунная пыль на следах призраков.

Родные девочки были удивлены и напуганы. Бабушка подумала, что у них завелась нечистая сила, и отправилась в деревню за попом. Ехать в город в этом платье Алёне, конечно, запретили. А когда девочка попыталась рассказать о маме, её грубо прервали. Алёна поняла, что о маме слышать не желают и её не ждут. Она огорчилась, но смирилась. Когда-нибудь мама заберёт её с собой на Луну…

Ищу не уставала корить себя за то, что потеряла девочку. Но она всё равно не могла предвидеть… Спасти…

Алёна неожиданно, нелепо, случайно утонула. Весной.

Сначала Ищу не могла понять, куда исчезла её дочка. Она приходила каждую ночь, но постель пустовала, а потом и вовсе пропала.

Из плоти и крови, во всём великолепии белой крылатой лошади предстала она перед отцом Алёны с вопросом, куда подевалась девочка. Он, дрожа от ужаса, бессвязно рассказал, что дочь его утонула.

Беда не приходит одна. И вскоре сгорел маленький домик, в котором призрак, не желая мириться с человеческой смертью, ждала свою названую дочь. Её малышка с родинкой-сердечком на щеке не может просто так умереть. Она где-то ждёт свою маму. Ждёт, когда она придёт за ней. Ищет её мерцающие следы.

Её крошка ещё слишком мала. Ей ещё рано обретать крылья и жить на Луне, посыпая искрящейся пылью следы названой матери.

* * *

– Бархата, – спросила я на обратном пути, – СамСветы искали Алёну?

– Искали… Но вы не ищите.

– Почему? Ведь Царица Защитница просила.

– Прошло много времени. Люди столько не живут, – ответила Бархата. – Но Ищу всё надеется и просит нас приводить к ней каждого СамСвета.

От этих слов стало грустно. Значит, бедной Ищу никогда не отыскать свою названую дочь. Всё напрасно. Призраки живут гораздо дольше людей. Время лечит. Сколько Ищу потребуется времени, чтобы забыть и отпустить свою Алёну?

– Бархата, у призраков бывают дети? – спросил Гном.

– О! Это великий дар, – вздохнула Бархата.

Мы снова пролетали мимо развалин цвета лунного камня. Два призрачных облачка сидели на руинах башни.

– Жизнь призраков длинна. Болезни – большая редкость. Несчастных случаев почти не случается. Природа нашего мира тоже мудра, поэтому ребёнок – это огромное счастье, о котором мечтают все, а получают лишь единицы. Поэтому призраков всегда мало. Ищу обожала это человеческое дитя. Когда малышки не стало, она обезумела от горя. Она заставляла всех СамСветов днём в человеческом мире искать свою названую дочь, а ночью этим занимались призраки. Она злилась, выпрашивала у призраков чудо-камушки, чтобы дольше находиться в Задорожье, и даже чуть не перешла на сторону Воров. СамСветы пугались и быстро покидали наш мир. Воры чувствовали, что мы слабы. Они ждали Ищу. Но наша Царица наконец очнулась, и безумство сменилось тоской. Но она всё ещё пытается найти названую дочь и поэтому каждому новому СамСвету рассказывает свою историю.

На руку упала снежинка. Я вытянула ладонь, ловя ещё одну. И вот пошёл снег. Хоть в Тёмном Уголке он был не первым, но почему-то именно в этот день от него стало уныло.

– Скоро зима, – грустно сказала я. – Во всех мирах.

Анжела Князь

Просто запись 9

Письма на чердак

У химер выросли клыки. Вернее, вернулись на место. Помню, когда я впервые увидела своих питомцев, то испугалась их кровожадных пастей. Теперь же гордилась. Наверное, так мать гордится первым зубом своего младенца.

Химеры стоически переносили прорезывание клыков, целыми днями лежали у большого камня, обнимали его лапами… и грызли. Я сначала беспокоилась за них, но потом решила: они лучше знают, что им делать.

Я прикладывала палец к клыкам, чтобы измерить, насколько они подросли. У Пуговки верхние были уже с два моих указательных пальца, у Бусинки – всего лишь с указательный с половинкой, совсем безобидная девчонка.

К слову, каких-то половых признаков у моих животных нет. Наверное, потому что они волшебные и не созданы для размножения. Герман считает их мальчиками, я же привыкла думать, что они девочки. А впрочем, это неважно. А важно то, что химеры открыли мне ещё одну свою способность.

Как-то, появившись в Тёмном Уголке, я обнаружила в зале замка корявое дерево, похожее на сосну. Изогнутый ствол покрывала коричневая кора-чешуя, ветви в длинной голубой хвое тянулись вверх, образуя колючую шапку, корни тоже причудливо выворачивались и устремлялись вслед за ветвями. Странное дерево украшали искусственные цветы, похожие на стеклянные. Они были и в хвое, и на корнях. Разноцветные светлячки облепили ветви и ствол, которые засияли, словно новогодняя гирлянда. Хм… Призраки готовятся к Новому году? Вместе со странным деревом появилась и широкая длинная скамья. Видно, для того, чтобы любоваться всей этой красотой.

Я села на скамью. Пуговка устроилась рядом, положив мохнатую голову мне на колени.

«Закрой глаза», – вдруг услышала я. Голос раздался в моей голове. Я вздрогнула, хотела вскочить, но не смогла из-за Пуговки, которая прижимала меня головой к скамье. И когда она успела стать такой сильной?

«Закрой глаза», – повторил голос. Он был безличным, не мужским и не женским, напоминал мысль, которую проговариваешь про себя.

Я покорилась и зажмурилась.

«Теперь открой», – скомандовал голос.

…Я смотрела на саму себя. Совсем близко – моё недоумённое лицо с распахнутыми глазами… Что-то заставило мой взгляд скользнуть дальше, и я увидела праздничное дерево. Я смотрела глазами Пуговки!

Я зажмурилась вновь. Теперь я разглядывала мир глазами Бусинки, которая чуть поодаль наблюдала за мной и Пуговкой. Пуговка, казалось, улыбалась. Правда, трудно разглядеть улыбку на звериной морде.

Мне понравилось. Я вновь закрыла глаза, досчитала до пяти и открыла. Теперь передо мной клумба с двумя алыми маками. Нежная женская рука гладит их лепестки. Прядка длинных красных волос упала ей на лицо, и обладательница глаз тряхнула головой. На миг мне померещились какие-то прутья… Наши взгляды расслоились, и я в четвёртый раз зажмурилась.

Теперь передо мной каменные влажные стены. Подвал? Темно, но глаза привыкли к этой темноте. Сверху кто-то спускается по лестнице… Знакомая походка, знакомая фигура. Хозяин!

Но мой взгляд возвращается ко мне.

– Что это было?!

Пуговка вскочила и побежала играть с сестрой.

– Куда вы?!

Я бросилась за питомцами. Они остановились и вопросительно глядели на меня.

– Чьими глазами я смотрела на Царя? Знаете?

Звери отрицательно покачали головами.

Вот и новая загадка.

Я давно не видела Хозяина и привыкла к его недосягаемости. Но взгляд на него из чужих глаз взбудоражил меня. Как я соскучилась.

Мне непременно нужно его увидеть. Всего лишь увидеть. Ведь я немногого прошу.

Герман сказал, что я пока просто не нужна своему наставнику. Я лелеяла мысль, что всё-таки наступит момент – и я понадоблюсь. Неужели все СамСветы сидят во дворах замков своих наставников и ждут, ждут?.. Подозреваю, что я одна такая.

Когда я перечитываю написанное, у меня к самой себе возникают вопросы. Почему я не встречалась с Моим Волком в Тёмном Уголке после того позорного происшествия с химерами? Почему я не искала невесту Германа, хотя мне разрешили гулять по всему замку? Вот такая я – безвольная, безынициативная. От самой себя тошно.

Но вот настал момент, когда я всё-таки набралась смелости и решила действовать. Мне понадобилось на это несколько месяцев. Но химеры выросли – и пора их снова представить Царю.

Я встала у парадного входа и принялась ждать. Внутренний компас, настроенный на Хозяина, сообщал, что мой наставник приближается.

И вот ворота открываются, и входит он – Мой Волк, мой наставник, Царь призраков. За ним плывёт Бука, а замыкает шествие Герман – ссутулившись, с руками в карманах, с капюшоном на голове, тонкий и бледный.

Я подошла к процессии. Мой Волк посмотрел на меня и даже улыбнулся уголком длинного, словно рассечённого лезвием рта. Я просияла.

– Мне нужно кое-что тебе показать, – сказала я, осмелев.

– Что же?

Я свистнула, и на зов тут же явились мои питомцы.

– Они выжили и вот какими стали, – я гордилась собой.

– Но они ещё недостаточно взрослые. Тебе нельзя останавливаться, – заметил Хозяин. – Работа ещё не закончена.

– Я знаю! И не собиралась! – с жаром заверила его я.

Мой Волк кивнул и взглянул на Германа:

– Побудьте тут, СамСветы.

Герман посмотрел на Буку, ожидая его указаний. Бука кивнул. Призраки удалились в Старшую Башню.

Я провожала их взглядом – Мой Волк шагает твёрдо, а Бука облачком парит за ним следом.

Прекрасный день! Я разговаривала с Моим Волком! Он улыбался мне.

– Лучше бы ты выбрала другой предмет для обожания, – серьёзно сказал Герман, садясь на ступеньку лестницы.

Я спустилась с небес на землю. Вернее, вниз меня вернули слова мальчишки. Мне хотелось сказать ему что-нибудь колкое, но его тон меня остановил.

– Это почему?

– Он не так хорош, как кажется.

– Но он мой наставник! Он научит меня здешней жизни! А я должна стараться быть полезной!

Герман хмыкнул.

– Где вы были? – спросила я.

Герман устало поднёс руку к глазам.

– Не задавай лишних вопросов.

Меня возмущал тон этого мальчишки, его напускная взрослость. Хотелось ему грубить, но всегда меня что-то останавливало. В этот раз – взгляд на его руку, покрытую тонкими царапинками и маленькими ранками.

– Что с твоей рукой?

Герман одарил меня презрительным взглядом:

– Я говорил, что ты задаёшь много лишних вопросов?

Я фыркнула. Он начинал меня раздражать.

– Да. Говорил. Но я всё-таки предприму ещё одну попытку.

Герман поставил локти на колени и опустил подбородок в чашечку из ладоней. Он явно не хотел меня слушать. Ну, ничего.

– Объясни мне, пожалуйста, связь между сном и пребыванием здесь, – решила я перевести тему.

Герман поднял голову. Уже хорошо.

– Связь простая. Когда ты спишь – ты здесь.

– Значит, чем дольше я сплю, тем больше времени провожу в тайном мире?

– Трудно мне объяснить, потому что я и сам толком не понимаю. Ну вот, например, если ты спишь шесть часов и девять часов… В первом случае тебе может присниться яркий и длинный сон, а во втором – невзрачный и короткий. Так?

– Так, – согласилась я, подумав.

– Вот и пребывание здесь, хоть и связано со сном, но не полностью от него зависит. Можно быть здесь и не во сне. Если найдёшь дверь.

– Дверь? Какую дверь? Ты нашёл?

Герман мрачно взглянул на меня светлыми холодными глазами. И кивнул. Но я поняла, что он не хочет говорить об этом. Лучше не ходить по лезвию ножа, иначе он опять замкнётся.

– И как мы не устаём жить на два мира? – снова поменяла тему разговора я. Пожалуй, после школы буду поступать в дипломатическую академию.

– Потому что мы – СамСветы. Ты ведь не устаёшь, когда смотришь сон? Тёмный Уголок не занимает всё твоё время.

– Знаешь, я ведь пила снотворное, чтобы бывать здесь дольше. Только наставник мне запретил.

– И правильно.

– Но значит, есть средства, которыми можно продлить время нахождения здесь.

– Тёмный Уголок полноценен и стар. Думаю, не стоит экспериментировать с ним. СамСветы нужны, чтобы призраки могли приходить в наш мир. Не нужно нарушать эту гармонию, она хрупка, – сказал Герман и встал. – Я поговорил с Букой. Возможно, твой наставник теперь обратит на тебя внимание. Если Бука сможет достучаться до него.

Герман подошёл ко мне и протянул руку. Я, не раздумывая, пожала её, ощущая порезы на его пальцах. Вот странный мальчишка этот Герман. Иногда я просто его ненавижу, а потом он неожиданно становится дружелюбным. И я благодарна ему за то, что он есть. Не знаю, как бы сложилась моя история с Тёмным Уголком без него.

Я отпустила руку Германа, и он посмотрел на свою ладонь.

– А в чём твой талант? – спросил он.

По больному. Я пожала плечами.

– У меня есть карета с химерами.

– А у меня есть Водокачка. Думаешь, химеры – это твой талант? Я решил, что они твой «дом» – место, которое появляется в Тёмном Уголке вместе с СамСветом. У тебя мобильное «место», которое может передвигаться.

– Тогда у меня нет талантов! – огрызнулась я.

Герман иронично улыбнулся и развернул ко мне ладонь. И что такого? Что это за знак? Я молча смотрела на мальчишку, ожидая объяснений. Если он начнёт издеваться, я не буду хранить его ранимую душу и отвечу парой ласковых.

– Порезы исчезли, – сказал Герман.

– Как так? – недоумевала я.

– Твой талант – исцеление, – заключил Герман. – Поэтому и химеры поправились, и моя рука заживает от твоего прикосновения.

Ура! У меня есть талант!

– Правда, призраки не болеют, так что твой талант бесполезен для наставника. Он, наверное, знает о нём, но не считает его важным, – стал рассуждать вслух Герман.

Да уж, радовалась я только пару секунд. У меня есть талант, но он бесполезный. В общем, другого я от себя и не ждала.

Вернулся Бука.

– Царь Вор просил тебя зайти к нему, – обратился ко мне призрак.

Ну, наконец-то обо мне вспомнили!

– Хорошо! Уже иду!

Я махнула Герману на прощание и побежала в замок, влетела по лестнице, открыла одну дверь, а потом другую – в кабинет. В этот раз кабинет выглядел иначе. Совершенно по-другому. Это был большой, с высоким арочным потолком тронный зал. Несколько ступеней, покрытых тяжёлым зелёным ковром, вели к массивному металлическому трону в стиле замка: цепи, трубы – ничего нового. Правда, подлокотники были в виде драконов: Хозяин, видно, решил добавить немного средневекового антуража. На стенах горели факелы. Мой Волк восседал на троне. Такой величественный и гордый. Я подошла к ступеням и замерла.

– Как дела? – спросил Хозяин.

Странный для него вопрос. Неужели ему интересно?

– Хорошо, – осторожно ответила я.

Мой Волк положил руку на подлокотник, подпёр подбородок и разглядывал меня. Да уж, то ещё зрелище: тощая и рыжая. Правда, многие считают меня симпатичной, но мне интересно только, что думает обо мне он.

– Ладите с Германом?

– Ладим. Он думает только о своей невесте.

Хозяин презрительно хмыкнул. Или мне показалось?

– Пусть, – сказал он.

– А ещё я нашла комнату с крыльями. Мы летаем.

– Замечательно.

– Только крылья всегда отпадают, когда я ухожу домой.

– Так и должно быть. Это временные крылья. Они, как листья, отслужат положенный срок и облетают.

– А у моих химер не отпали.

Хозяин другой рукой выбил пальцами дробь на подлокотнике трона. Его глаза – зрелые вишни: бордовые с чёрными косточками зрачков.

– Значит, твоё волшебство похоже на местное.

– Это хорошо или плохо?

– Посмотрим, что из этого выйдет. Вы, СамСветы, – непредсказуемый народ.

Он опять прошёлся дробью по подлокотнику.

– Я позвал тебя, чтобы сообщить о Празднике Новых Встреч. Это древний праздник. И самый главный. Твоя обязанность – сопровождать меня. На празднике ты увидишь много призраков. Возможно, других СамСветов. Ты не должна с ними говорить. Будь возле меня.

Он приглашает меня на праздник! Я буду с ним! Мы будем вместе!

Я кивнула.

– Твои звери. Их уже можно запрягать?

Лицу стало жарко – я опять краснела. Запрягать химер я не пробовала.

– С каретой мы ещё не упражнялись.

– Пойдём посмотрим на них.

Мой Волк встал с трона, спустился по ступеням, прошёл мимо меня и вышел из кабинета – тронного зала. Я хвостиком двинулась за ним.

Химеры резвились во внутреннем дворе.

– Пусть запрягаются, – приказал Хозяин.

– Запрягайтесь, – робко сказала я.

Обветшалая карета явно не располагала к поездкам. На неё мой талант целителя не распространялся. Питомцы весело подскочили к колымаге. Откуда-то снизу они зубами достали шлейки на лентах и ловко надели их на себя. Вот уж не думала, что так запрягаются в карету!

Звери принялись рысцой нарезать круги по двору, а карета на глазах преображалась, словно изюм вновь становился виноградом.

– Они сильные, – сказал Хозяин, наблюдая за химерами.

Я с гордостью смотрела на своих питомцев.

– Ты всё-таки выходила их. У тебя есть талант.

Да, Герман был прав: Хозяин знает о моём таланте. И вроде я не безнадёжна, хотя пока только исправила собственную ошибку.

– Полетаем? – предложил Мой Волк.

Полетаем? Полетаем вместе?! О Боже, конечно!

– С удовольствием! – воскликнула я, не в силах сдержать радость.

День сегодня был каким-то странным: я открыла в себе талант, Мой Волк решил снизойти до меня, Герман – в хорошем настроении. Всё так прекрасно, что даже подозрительно. Или я уже просто везде ищу подвох, а нужно расслабиться и радоваться?

Я позвала химер, и мы, оседлав их, домчались до Комнаты Полётов. У меня вновь появились белые крылья. Я взмыла к потолку, чтобы лучше разглядеть, какие же крылья появятся у Царя.

А Мой Волк… просто шагнул в окно. Без крыльев.

Я в ужасе метнулась на улицу и увидела, что он всё-таки парит. Да уж, не зря он хозяин замка. Тот явно к нему благосклонен. Крылья Царя были грандиозны и совсем не похожи на наши. Для него замок создал крылья из металлических костей и металлических перьев. Понятно, почему Хозяину приходилось прыгать в окно: эта конструкция просто бы не поместилась в Комнате Полётов. Выглядело это, конечно, роскошно!

Мы летели над Каменным Лугом. Никаких комнат и внутренних дворов, только просторы Тёмного Уголка! Под нами камни во мху, а дальше – замёрзшая гладь Синего Озера.

Мой Волк не делал взмахов, а просто парил, словно орёл, на своих металлических крыльях. Я же, как воробей, порхала возле него туда-сюда, переполненная счастьем. Химеры летели чуть поодаль.

– Хочешь увидеть мой сад? – крикнул Хозяин.

– Конечно, хочу! – пропищала я.

Мы развернулись и вновь подлетели к Старшей Башне. Прямо под крышей, выше Комнаты Полётов, я заметила узкие стрельчатые окна. Воздушная лестница туда не вела, и на загадочный чердак замка можно было попасть только на крыльях. Мой Волк приземлился на широкий карниз окна, а я устроилась на соседнем и заглянула внутрь.

После мягкого уличного света декор комнаты резанул по глазам непривычной блестящей яркостью. Кругом были цветы, цветы… Стеклянные! С одной стороны, красивые, искусно сделанные, с другой – пугающие неестественностью. Словно они заняли чужое место. Место живых. Даже холодок пробежал по позвоночнику от этого зрелища.

Хозяин самодовольно улыбался, видно, приняв мою реакцию за молчаливый восторг:

– Можешь зайти.

Среди стеклянных пионовых кустов я разглядела площадку со скамейкой. Я влетела в комнату и осторожно спикировала на неё. Хозяин медленно сложил свои грандиозные крылья и аккуратно забрался в сад.

– Можешь потрогать цветок, если хочешь, – милостиво разрешил он.

Я тронула пальцем отливающий блеском лепесток лилии. Зелёной. Таких лилий здесь «росло» больше всего.

Я вспомнила, где ещё видела эти стеклянные цветы – внизу, на корявой сосне. Но там, на дереве, они смотрелись как милые ёлочные игрушки.

– У тебя сад искусственных цветов? – почему-то брякнула я, не зная, что ещё сказать.

– Не искусственных, но и не живых, – ответил Царь, как мне показалось, с тоской. – Плод волшебства.

Определённо, Мой Волк – фанат Задорожья: покупает рубашки и грустит о цветах. Пф-ф… Не ценит того, что имеет: крылья, целый замок, призраков-подчинённых и рыжую девушку, готовую за него отдать даже жизнь.

– Но я ещё не показал тебе мою гордость! – спохватился Царь.

Мой Волк отвёл лианы позади скамейки, и я увидела настоящую живую розу. Ого! На длинном алом бутоне повисли капельки влаги.

– Это тоже волшебство, но совершенное. Её даже нужно поливать. Сорт «Герман».

Я вздрогнула. Совпадение? Или мальчишка выращивает здесь такие цветы?

– Как тебе мой сад?

Эм-м… Всё это странно…

– Впечатляет.

– Он недёшево мне обходится, но я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Мне нужны цветы, как эта роза. Такая у меня прихоть.

Я вспомнила мамины цветочные горшки на всех окнах. А я её считала маньяком-садоводом… Всё познаётся в сравнении.

У меня рябило в глазах от этой ослепительной роскоши. Ядовито-яркие цветы отталкивали. Они смотрелись дико в сумрачном мире, и я была рада, когда мы покинули сад.

И только вернувшись в Задорожье, открыв глаза в своей постели, я поняла, что у нас ведь было свидание! В саду среди цветов. Эх, я. Как всегда, не вижу то, что под носом.

И да, я поступила с Моим Волком так же, как со всеми бывшими кавалерами.

Я изменила ему.

Подсолнух

Письма на чердак

– Кажется, я умерла, – сказала Художница и взглянула на подругу тёмными глазами цвета гречишного мёда.

Подсолнух глядела круглыми глазами такого же цвета, разевая полумесяцем рот. И вот из этого удивлённого рта наконец полились слова.

– Нет! Нет! – воскликнула Подсолнух. – Не путай нас, призраков, с вашими привидениями! Не знаю, что с людьми становится после смерти, но вы точно не попадаете сюда!

– Я уверена! Я умерла! – Художница зло нахмурилась и выпятила подбородок.

Потом вдруг обмякла и приложила руку к груди.

– Хотя сердце бьётся…

– Папа! Папа! – заголосила Подсолнух. – Папа… Он должен быть где-то недалеко, – задумчиво пробубнила она.

Подсолнух запустила руку в мешочек на своей шее, висевший на толстой верёвке, словно большой кулон. Она потянула из него полупрозрачную голубую нить волшебства, и та зазвенела в воздухе, растворяясь. Звук походил на что-то среднее между колокольчиками и пением птиц. И старый призрак явился.

– Что случилось, дочь? – он заметил Художницу и нахмурился. – Какие дела у подорожника к нам?

Художница поняла, что на радушный приём можно не рассчитывать, и стояла, молча чертя правой ногой, словно циркулем, половинку окружности по траве. Ледяная трава холодила пальцы. Да уж, она не только мнёт траву, но ещё и мёрзнет. Не так она представляла себе загробную жизнь.

– Она не подорожник, папа! – возразила Подсолнух, тряхнув жёлтыми прядями.

– А кто она? Ведь она человек! – не понял призрак-отец.

– Да, она человек, но не подорожник, иначе бы она знала своего наставника.

Художница прищурила золотисто-коричневые глаза и взглянула на Подсолнух.

– Но у неё его нет, – продолжала Подсолнух. – Она говорит, что умерла, а не уснула. И она моя подруга!

Листопад разглядывал гостью. Девочка выглядела испуганной и несчастной. Это вселяло в него уверенность: если она боится – значит, чувствует себя слабее его.

– Исключительный случай, – неодобрительно хмыкнул он, поглаживая бледно-рыжую бороду. – Но всё-таки ты – СамСвет, раз здесь, – обратился призрак к девочке. – Но как ты сюда попала? Дочь, сознайся: ты её привела?

– Да нет же, нет, папа!

«Как же заставить отца поверить ей?»

– Ну, вы вот вместе, – заметил Листопад.

– Вместе.

– Значит, ты её привела?

– Папа! Я не вру! Она пришла сама! – Подсолнух приложила длинные тонкие пальцы к вискам, силясь собраться с мыслями, её лёгкие жёлтые волосы топорщились во все стороны от чёрной макушки.

Художница подумала, что никогда не видела подругу такой… растрёпанной. Наверное, потому что Подсолнух злится и волнуется. Но почему она размышляет о её волосах, а не о своей судьбе, которая сейчас решается? Наверное, потому что вся эта ситуация до того абсурдна, что не получается воспринять её всерьёз.

– Но как? – раздражённо спросил призрак-отец. – Она не может прийти сама! Как?

Художница вздохнула:

– Умерла.

– Не путай, девочка, наш Тёмный Уголок с раем. Но раз уж ты тут появилась, значит, моя дочь – твой наставник. СамСветы здесь бывают, только когда их оболочки спят, – сказал Листопад.

– Боюсь, что ночь моя будет длинной, – вздохнула Художница.

– Да. Досадно, – недовольно подтвердил призрак-отец.

– Что будем делать, папа? – вмешалась Подсолнух.

Призрак поскрёб бороду:

– Не знаю. Спрошу у Воров.

– Нет! Нет! Папа! Она моя сестра и подруга! – возмутилась Подсолнух.

– Ну, тогда делай что хочешь! – рассердился Листопад, с силой дёрнул себя за бороду, развернулся и улетел в Нору. – Сёстры, подруги! Что я упустил, когда воспитывал её! – донеслись до девочек его причитания.

Художница приуныла:

– Да, неприятный поворот. Тут я никому не нужна. Не ожидала от тебя такого, подруга, – забубнила Художница.

Юная призрак тяжело вздохнула: сегодня весь мир был против неё.

– Я с тобой, – слабо возразила она. – Ты моя названая сестра.

– У тебя будут проблемы с семьёй, – заметила Художница, зарывая ладонь в пружинки кудряшек и нервно подёргивая их.

– Нет. Ты плохо знаешь мою семью! Папа добрый, и мама… Главное, что мы вместе! – Подсолнух подлетела к подруге и взяла её за руки.

В этом мире прикосновения призрака не казались холодными, и Художница этому тайно порадовалась: она уже изрядно замёрзла. Интересно, можно умереть, уже умерев?

– Спасибо, что ты со мной, – улыбнулась Художница, пожимая длинные оливковые пальцы призрака.

– Я буду с тобой, я тебя не брошу! – кивнула Подсолнух, но с тоской быстро взглянула на дом, в котором скрылся отец.

Ладно, пора брать себя в руки, пора смириться с тем, что подруга здесь. Подсолнух решительно сжала длинные пальцы в кулачки и снова посмотрела на свою кудрявую проблему.

Подбородок Художницы мелко дрожал.

– Пожалуйста, только не плачь!

Если она снова зарыдает, то решимость Подсолнух лопнет, как мыльный пузырь.

– Я не плачу, я мёрзну, – пролепетала Художница, стуча зубами, и с силой стала растирать тело, пытаясь хоть немного согреться.

– Ох, да! Прости!

Подсолнух снова запустила в мешочек руку за чудо-камушком, выхватила ценность и подула.

Серо-зелёное одеяло мягко упало на плечи подруги.

– Так-то лучше, – Художница плотно закуталась и стала похожей на гигантскую куколку. – Что-то я от всего устала, и мне хочется отдохнуть, – сказала она и засеменила в своём коконе прочь от Норы в лес.

– Куда ты? – Подсолнух поплелась следом, глядя на цепочку следов, которые оставляла подруга.

Водянистый Лес был светлым и лёгким, словно городской парк. Ветви на стволах деревьев росли высоко, напоминая купола зонтов. Уютно спрятаться особо было негде. Но Художница приметила сломанное дерево и залезла под рогатину повреждённого ствола, словно в прозрачный шалаш. Девочка свернулась на снегу, подтолкнув под себя края волшебного одеяла, и затихла.

Подсолнух тоже устала. Она пристроилась рядом и сразу уснула, не в силах больше бороться с этим тяжёлым днём.

Проснулась она, когда небо стало уже фиолетовым, а вокруг сновали разноцветные светлячки. Художница смотрела на неё золотистыми глазами.

– Выспалась?

Подсолнух потянулась.

– Да. А теперь мне пора в Задорожье – проверить, что творится у тебя дома.

Художница не ответила. Подсолнух показалось это странным. Она робко спросила:

– Ты ведь понимаешь, что я ничего не смогу передать твоей маме?

Художница кивнула.

– Тогда я пошла? А ты жди меня здесь.

– Я никуда не денусь, – глухо сказала Художница из-под одеяла, в которое замоталась по самые глаза.

Подсолнух полетела к Дороге.

Вот уж влипла так влипла. Но если бы она попала в беду в Задорожье, её решительная подруга не стала бы рассуждать о собственном удобстве. Так что и ей придётся потерпеть.

В квартире Художницы ничего не изменилось, и её мама, кажется, в ней не появлялась. Постели были заправлены, на кухне не пахло едой, а растения на подоконнике поникли. Жёлтый ловец одиноко покачивался, напоминая о времени, когда всё было на своих местах, а дружить казалось легко и весело.

Подсолнух не стала задерживаться, нырнула в ловец и вернулась к подруге.

– Ну что? – спросила Художница.

– Твоей мамы тоже нет. В квартире пусто.

– Хм. Понятно.

Художница вытащила из своего одеяльного кокона руку и стала обламывать замёрзшую траву.

Цепочка следов всё ещё вызывающе выделялась в траве. Подсолнух стала расправлять примятые травинки волшебством. С Художницей её запас чудо-камушков стремительно таял. Это плохо.

Она закончила с уборкой следов и вернулась к подруге. Та полулежала, облокотившись на ствол. Всегда такая живая и весёлая, сейчас она походила на пустую оболочку, как будто душа Художницы где-то далеко.

Подсолнух села рядом.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила Художница бесцветным голосом.

– Я хочу, чтобы ты могла вернуться домой. Плохо, когда нет пути назад, – осторожно пояснила Подсолнух.

– А я, кажется, не хочу возвращаться. Не хотела. Теперь не знаю, – тихо сказала Художница.

– Что ты такое говоришь? – не поняла Подсолнух.

– Во всех мирах я не могу найти себя, – вздохнула Художница и тряхнула головой.

Маленькое серое пёрышко вылетело из её каштановых волос и плавно упало на руку, подставленную Подсолнух. Она поглядела на пёрышко, а потом быстро закопала его в землю и поглядела на подругу. Художница казалось несчастной и разбитой, но смотрела с вызовом.

– Кажется, у тебя просыпается талант, – сообщила призрак.

– Какой? – осторожно спросила Художница.

– Подражание, – чуть подумав, решила Подсолнух.

– Почему ты так решила?

Подсолнух виновато вздохнула:

– Мы напугали тебя: я и моя семья. А я ещё бросила тебя одну в лесу и ушла в Задорожье. Вот ты и решила выдать себя за главного врага призраков. Защитная реакция. Эх, знала бы, что всё так обернётся, никогда бы не рассказывала тебе о Сорокопуте…

– Знала бы, соломки подстелила, – буркнула Художница.

Подсолнух встряхнула волосами и хохотнула. Она поняла, что устала переживать. Всё так запуталось, что перестало её удивлять. Волнение вылилось из неё с этим смешком, и Подсолнух поняла, что наконец может рассуждать и мыслить здраво. «Всё будет так, как должно быть», – решила она, а подруге сказала:

– Только старайся свой талант держать при себе… Иначе… боюсь, что призраки убьют тебя…

– Вот смерти я как раз не боюсь, – зло хихикнула Художница.

– Но не примут точно.

– Я не знаю, как так получилось, но я постараюсь, – честно сказала девочка. – Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. А сейчас, пожалуйста, оставь меня. Мне нужно побыть одной.

Подсолнух поднялась с земли.

– Я оставлю тебя на время, но я тебя не брошу и никому не отдам. Ты моя подруга, – сказала призрак, но Художница даже не взглянула на неё.

Подсолнух, грустно ссутулившись, уплыла к Норе.

Художница осталась одна. Она запустила руки в тугие кудряшки и поворошила их, но перьев больше не было.

Ночь в Тёмном Уголке казалась волшебным новогодним световым шоу: цветные светлячки, словно лампочки гирлянд, искрящаяся дымка, будто кто-то просыпал в воздухе блёстки. И даже стволы водянистых деревьев слабо светились голубым. Несмотря на холод, на расстройство подруги, на сердитого её отца, Художница чувствовала себя легко и спокойно. Она сидела неподвижно, представляя себя частью этого тихого древнего мира. Вот бы застыть здесь, в этом серо-зелёном одеяле, превратиться в мшистый камушек. Почему у неё нет такого таланта?

Неожиданно она заметила какое-то движение у ближайшего дерева. Из-за ствола осторожно вышло маленькое существо, похожее на человечка. Было оно чуть больше крысы, коричневато-смуглое, в потрёпанном платьице с большим карманом на животе, с рюкзачком за спиной и длинными перьями на голове вместо волос.

«Родственная душа», – подумала Художница и улыбнулась.

Маленькая гостья неспешно подошла к Художнице, не отрывая от неё взгляда чёрных бусинок глаз, потом наклонилась и выкопала серенькое пёрышко, которое спрятала Подсолнух. Деловито положила находку в карман и была такова.

Художница осталась сидеть с широкой улыбкой на лице: мир-убежище принял её.

* * *

Второй день продолжала Художница своё отшельничество. Подсолнух сидела у Норы, грустно подперев руками подбородок, и глядела на скрюченную фигурку подруги. Она вспомнила, как Художница жаловалась на маму, которая не разрешала ей завести собаку.

– Всё из-за этих постоянных переездов. Она говорит, что с собакой сложнее найти квартиру, – возмущалась девочка. – Ей всегда кажется, что лучше там, где нас нет. И поэтому у меня нет ни одного настоящего друга. Не успеваю подружиться так, чтобы навсегда. Мне сложно найти того, кто бы меня принял.

И Подсолнух подумала, что не доросла до дружбы. Она не знала, что делать с печальной девочкой, так не похожей на её некогда смеющуюся неунывающую подругу. Кажется, Художница ошиблась и в ней.

К дочери подлетела Мать-призрак.

– У неё большое горе, – сказала Ветреница.

– Я не знаю, как помочь ей, мама, – вздохнула Подсолнух.

– Может, обратиться к тем, кто умеет ладить с человеческими детьми? – предложила мать.

Мудрая Подсолнух в её голове буквально кричала: «Отдай её наставникам! Они не сделают ей ничего плохого! Они помогут! Отдав её, ты тоже поможешь ей!»

«И предашь», – добавила её глупая половина.

– Я ещё не готова, – тихо сказала Подсолнух.

К ним присоединился Листопад.

– Они идут за ней, – принёс он новость.

Подсолнух вскочила.

– Я не отдам её! Сейчас же уведу в лес, лучше им не встречаться!

– Они не заберут её, ведь ты наставник, – попытался успокоить дочь призрак-отец.

– Но я не наставник! О ней никто не должен знать. Они будут нас беспокоить, а я хочу жить как раньше. Не надо ни во что её впутывать! Пусть просто живёт с нами. Тихо и скрытно.

Листопад безнадёжно развёл руками, Ветреница посмотрела неодобрительно, но промолчала.

Подсолнух полетела к Художнице.

– Надо идти! – она сдёрнула с подруги одеяло.

Художница мрачно посмотрела на Подсолнух.

– Они заберут тебя и не дадут спокойно сидеть! Тебе надо в лес, а потом можешь наслаждаться одиночеством дальше! – уговаривала девочку Подсолнух.

И Художница ожила.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь, и быстро направилась к лесу.

Подсолнух следовала за ней, магией распрямляя траву.

Крона леса свободно пропускала серебристый свет. Деревья, лишённые коры, были немного влажные на ощупь, и через полупрозрачную древесину виднелись застывшие голубоватые нити воды. Ветви начинали расти близко к вершине и вверх, образуя бледную шапку. Деревья казались хлипкими, но они крепко держались корнями за землю. Художница толкнула одно, надеясь его повалить, но только ушиблась, а с дерева упало несколько маленьких синих ягодок.

Художница поняла, что проголодалась. Она подобрала ягодку и положила в рот. Ягода оказалась почти безвкусной, сладковато-водянистой. Выцветший мир.

Подсолнух обрадовалась оживлению подруги. Девочка ещё не улыбалась, но уже двигалась и ела.

– От кого мы прячемся? – спросила Художница.

– От других призраков, – ответила Подсолнух, сосредоточенно стирая следы подруги.

– Почему?

– Потому что они могут забрать тебя.

– Зачем я им нужна? – встревожилась Художница.

– Потому что ты СамСвет.

– Но когда-то ты мне говорила, что я не СамСвет! СамСветы, подорожники… я ничего уже не понимаю! Ар-р-р! – рассердилась Художница, схватила себя за кудряшки и с силой дёрнула.

– СамСветы – это всё пришельцы, а подорожники приходят по Дороге. Поэтому и подорожники. Что тут непонятного? – раздражённо спросила Подсолнух.

– Объяснила так объяснила! – ядовито заметила девочка.

– Для Дорог нужны и люди, и призраки. Это совместное действие для открытия путей между мирами. Подорожники – это СамСветы с наставниками, – взяла себя в руки Подсолнух и заговорила спокойнее.

– Вроде понятно, – буркнула Художница. – Но раз есть такие определения, значит я не первая, кто без Дороги?

– Получается, что вторая, – неохотно сказала Подсолнух.

– Ну а первый-то кто?

Подсолнух помолчала и прошептала:

– Сорокопут.

Художница остановилась и повернулась к подруге.

– Я правильно поняла, что у меня большие проблемы?

Подсолнух кивнула, распрямив последнюю примятую травинку. Она подняла взгляд на подругу и только тут поняла, что одеяло исчезло, а Художница щеголяет по прозрачному лесу в ярком красном платье.

– Ой, какая ты заметная! – охнула она.

Призрак вытащила из мешочка камушек и начала колдовать. Яркое красное платье побледнело, словно его постирали тысячу раз. Художница удивлённо зажала в руках светло-розовый подол.

– Ужас какой! – И с укоризной посмотрела на Подсолнух. – Мне не идёт этот цвет.

Призрак задумчиво разглядывала каштановые кудряшки.

– Ой! – схватилась за голову Художница. – Только не волосы! Лучше займись этим!

И она вытянула ногу, которая без спасительного тёплого одеяла начала замерзать.

Подсолнух задумчиво подняла к небу круглые золотистые глаза.

– Ага! Знаю! – пошептала над камушком, и на ногах Художницы появились чёрные шерстяные носки до колен и короткие серые валенки.

– Мне нравится, – одобрила Художница. – И что-нибудь наверх. Платье не греет так, как одеяло.

– Угу, – кивнула Подсолнух и закутала подругу в бледную розоватую шерстяную мантию. – Тепло?

– Да! Спасибо! – девочка накинула капюшон на каштановые кудряшки. – Мне нравится даже больше, чем одеяло.

– Ладно, – вздохнула Подсолнух. – Подожди меня здесь, а я посмотрю, всё ли в порядке.

Но прежде чем улететь, она ещё раз шепнула над камушком, и платье Художницы стало серым.

– Но это уж совсем! – возмутилась Художница.

– Если что, сбросишь мантию. Станешь серой мышкой.

– Пф-ф, – недовольно зафырчала Художница.

Серая мышка в заснеженном мире. Почему никто не объяснил её подруге, для чего всякие звери меняют бурый мех к зиме на белый?

Подсолнух полетела к родителям. Чужаков не было, у Норы её ждала мать.

– Они уже ушли? – спросила Подсолнух.

– Да, – ответила мать. – Ушли ни с чем. Отец провожает их.

– Воры?

– А не всё ли равно? – раздражённо сказала Ветреница.

Мама не в настроении, поняла Подсолнух. Но родители не выдали их.

– А если они её всё-таки заберут? Ты отправишься с ней? – неожиданно спросила Ветреница.

Подсолнух поникла.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Но я не хочу, чтобы наша жизнь менялась.

– Она уже изменилась. Они сказали, что Сорокопут вернулся.

Подсолнух испуганно поднесла руки ко рту. Она никогда не видела Сорокопута. В детстве её пугали страшилками, что если она будет далеко убегать от дома, то Сорокопут схватит её и унесёт в терновое гнездо. За последние двести лет он не появлялся. И вот теперь…

– Сорокупут? Он всегда возникает в неспокойное время. Ты ведь не думаешь, что он пришёл за ней?

Ветреница пожала плечами.

– Пока он просто сидит в Гнезде.

Подсолнух грустно опустила голову, а потом робко посмотрела на мать. Уголки рта Ветреницы, точно такого же длинного, как у дочери, были опущены несчастной подковой. Мама расстроена, но подруга нуждается в ней, и нужно рискнуть.

– Я хочу сделать ей подарок. Поможешь? – тихо спросила Подсолнух.

Художница в яркой красной мантии сидела под ягодным деревом и ждала подругу. Она тревожно крутила головой по сторонам, всматриваясь в кусты, боясь пропустить незнакомцев, жаждущих её забрать. Вдруг одни отвлекают Подсолнух и её родителей, а другие рыщут по лесу?

Неожиданно Подсолнух вынырнула из-за деревьев. Рядом с ней прыгало маленькое белое существо, похожее на лисичку с длиннющим пушистым хвостом.

– Это тебе! – Подсолнух схватила зверька и кинула его на девочку.

У зверька оказались маленькие крылышки, и он легко спланировал на колени Художницы.

– Кто это? – удивилась она.

Зверёныш смотрел на неё чёрными глазками и крутил длинным острым носом. Он был странным на ощупь, мягко-желейным, вроде и не живой, но головой вертел вполне живо.

– Твой персональный заметатель следов! Можешь звать его Собакой! – радостно объяснила Подсолнух. – Не вечно же мне ходить за тобой и распрямлять траву. Ты же хотела собаку, я помню!

– Какой замечательный! – воскликнула Художница, прижимая к себе зверька.

– Только не привязывайся к нему. Он не настоящий, а волшебный. И через какое-то время исчезнет.

Художница сникла:

– Когда?

– Ещё не скоро. Тогда я сотворю тебе нового зверька. – Подсолнух подозрительно оглядела яркую мантию. – Кстати, что стало с мантией?

– Не важно.

Анжела Князь

Просто запись 10

Письма на чердак

С кухни доносился рёв. Уже который день разыгрывается одна и та же трагедия. Завязка: герою выпадает задание закончить полугодие без троек и спасти прекрасную морскую свинку. Первая четверть подошла к концу, и в дневнике замаячила тройка по математике. Джин восприняла предателя в своих рядах стойко.

Но вот наступил декабрь, близился конец полугодия, и Алексей в сложном положении: свинка вроде уже растаяла, как дым, из-за тройки, но теперь Джин грозится не учиться совсем.

Алексей совсем не знает, что ему делать со своей маленькой дочерью. Он думает, что она у него хрупкая фарфоровая куколка, а Джин на самом деле тиран— холодное сердце и злобный хорёк в придачу.

Мама пыталась повлиять на Джин и поговорить с ней сурово, но она сразу начинала рыдать, лезла обниматься и заверяла, что будет стараться. А потом убегала терроризировать отца. Ну как совладать с этим чудовищем?

Я учусь хорошо, да и подарок уже получила. Только не обменяла пока деньги на шмотки. Как-то всё не до этого.

Джин вроде бы устала скандалить. Можно идти завтракать.

На кухне Алексей мужественно пил кофе и просматривал что-то на ноутбуке, а Джин, распухшая от слёз, помидорно-красная, стояла у окна, скрестив тонкие лапки на груди, и сверлила отца глазами. Бой за свинку обещал быть долгим и мучительным.

Я налила чашку чая, схватила пару бутербродов и ретировалась в общую комнату, где уже пряталась мама.

– Я готова сама купить ей свинку! – призналась я маме.

Зачем мне платье, когда в доме бушуют такие страсти! Разве что траурное. Без жертв точно не обойдётся.

– Все готовы купить свинку. Но Лёша запретил. Он пытается воспитывать Джин. Бедняга.

Мысль о Новом годе заставила маму подумать и обо мне.

– Кстати, Лёша же отдал тебе твой подарок. Но обновок я что-то у тебя не видала.

Как повезло, что мама сама начала разговор!

– Да. Я ещё ничего не купила. Поможешь мне?

О да, мама любит наряды.

– Конечно! Давай сейчас и пойдём? – возликовала мама.

Я тоже была не против улизнуть из эпицентра событий.

И мы отправились с мамой по магазинам. Вдвоём. Без Хорька. Редкие моменты. В такой компании и магазины не страшны.

В фильмах так здорово изображают, как девушки-простушки примеряют разные наряды, улыбаются, кривляются и выходят королевами. На деле – жарко, душно, потно, снимаешь с себя кучу шмоток (зима же), натягиваешь платье, пытаешься застегнуть молнию, просишь маму. А потом новая примерочная. Хорошо хоть, что с размерами мама угадывает.

– И никаких этих твоих странных многослойных выцветших тряпок. Выбери себе уже нормальное платье. И куда тебе это трикотажное? А эта шифоновая юбка? – мама вошла во вкус.

В итоге мы обе примирились на зелёном платье. Оно напомнило мне мою униформу СамСвета. Потом мама выбрала мне чёрное и бархатное винно-красное, а ещё мы прикупили пальто и полусапожки на каблучке. Так я превратилась из нищего в принца. Надеюсь, что не зря. Главное, теперь носить всё это, а не влезать в джинсы по привычке.

– Ты стала совсем взрослой! – умилилась мама.

Да уж.

– Когда с кавалером своим познакомишь? – неожиданно перешла в наступление она.

– Никогда, – буркнула я, представив Царя за нашим столом на кухне с чашкой чая, а напротив всю Счастливую Семью, изучающую гостя с приклеенными улыбками на лицах.

Мда, то ещё зрелище.

– Как хочешь, – мама передёрнула плечами. – Помни только, что на чужих ошибках учатся.

– Ты о ранней беременности? Конечно, я буду учиться на твоих ошибках.

Мои слова не задели маму, она даже улыбнулась.

– Именно об этом я и хотела сказать. Но я не жалею, что ты есть у меня. Запомни это. Ты лучшее, что со мной произошло.

Она неожиданно притянула меня к себе и поцеловала в макушку.

Я люблю тебя, мама. Очень.

А вообще, я втянулась в ведение дневника. Описывая все эти события, я лучше начинаю понимать себя – интересный побочный эффект.

Например, я, оказывается, люблю закрывать на проблемы глаза, стараюсь не замечать их и просто жду, когда они исчезнут. Мне так удобно. Я не думала, что мы будем жить одной Счастливой Семьёй, даже когда мама сказала, что выходит замуж за Алексея. Я не беспокоилась о ранах на руках Германа, хотя всегда видела, как появляются свежие. Я не бродила по замку, боясь наткнуться на что-то, что вызовет у меня вопросы. Я не практиковала «глазные» путешествия, которые открыли для меня химеры.

Но не зря говорят, что даже палка раз в год стреляет. Иногда и я маленькая бунтарка.

Как-то я решила опять посмотреть на мир чужими глазами.

В Тёмном Уголке упрямые химеры не хотели выпрягаться из кареты. Она им понравилась. На её крыше за день выросли маленькие крылышки. И карета будет летать?

Я рассердилась:

– Быстро ко мне! Без кареты!

Химеры послушно скинули шлейки и подошли.

– Вот и славно!

Я не могла видеть их запряжёнными. Они будто становились одним целым. Пропадали Пуговка, Бусинка и карета, а вместо них появлялся экипаж. Я же больше нуждалась в верных друзьях, чем в средстве передвижения. Ездить-то мне было некуда.

Я забралась на Пуговку, обняла её за шею и прошептала ей в ухо:

– Покажи мне мир чужими глазами.

Пуговка фыркнула, недовольно потёрла нос лапой, а хвост-змея начала сворачиваться кольцами и шипеть. Химерам не нравились «глазные» путешествия.

Но тут я услышала в своей голове: «Зажмурься». Я радостно выполнила указание, потом открыла глаза и увидела лапу Пуговки. Второй раз – и перед взором мелькнула рыжая девчонка на химере – это глазами Бусинки. Третий раз – прутья клетки и Герман! А четвёртого раза не было. Я попробовала ещё несколько раз закрыть глаза и открыть. Но четвёртый персонаж, который в подвале, так и не появился. Что с ним произошло?

И тут я заметила: за нами наблюдает он!

Мой Волк стоял на лестнице в Старшую Башню и смотрел на нас. Я привыкла, что он не приходит во внутренний двор, когда там я, поэтому и не ожидала его увидеть.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Я соскользнула со спины Пуговки.

– Ничего, дурачусь.

– Почему не зашла ко мне?! – спросил он грубовато.

– Эм… Я не знала, что нужна тебе, – виновато стала оправдываться я.

Ведь я давно приучила себя появляться во внутреннем дворе, а не перед кабинетом Хозяина, чтобы не мешать ему.

– Гораздо лучше было бы без тебя! Но раз уж ты есть, – грубо сказал Хозяин.

Он стал подниматься по лестнице. Я, проглотив обиду, поплелась за ним.

– Надо узнать друг друга получше, – пробурчал Хозяин.

Что-о-о? Что он имеет в виду?

Мой Волк… Ты несправедлив ко мне.

Мы в молчании дошли до кабинета. Хозяин в нерешительности застыл у дверей, потом сказал:

– Подожди здесь.

Старый знакомый подоконник. Я выглянула в окно.

Мне нравилось здешнее небо. Синее, сумрачно-розовое или фиолетовое, в сияющих золотых облаках. Здесь нет солнца, но кажется, что весь мир светится миллионами огоньков, пылью или внутренним светом, самим светом – СамСветом.

Хозяин не появлялся. Мой старый пост стал в тягость. Приятнее играть с животными, чем без конца смотреть на озеро и небо.

Но вот дверь приоткрылась.

– Заходи.

Я проскользнула мимо Хозяина в кабинет. Всё ещё тронный зал. Сегодня Хозяин вновь пафосен.

Он прошёл своей тяжёлой походкой мимо меня и сел на трон. Я огляделась и увидела небольшую лавку сбоку от ковровой дорожки. Когда я вошла, её не было – это приглашение присесть? Я села на краешек лавки.

– Может, ты хочешь о чём-нибудь спросить меня?

Хозяин смотрел сумрачным вишнёвым взглядом.

В такой обстановке язык сразу прилип к нёбу.

– Нет, не хочу, – отозвалась я.

– Неужели тебе ничего здесь не интересно?

О, мне многое интересно! Но я, пожалуй, выберу болтовню с Германом допросу Хозяина. Словно прочитав мои мысли, Мой Волк сказал:

– Если у тебя будут вопросы, задавай их мне, а не Герману.

Ревнует?

Я мало писала, Дневник, о Германе, потому что это история не о нём. Но я часто общалась с ним. Я подстерегала его, примерно зная, когда он придёт к этой своей невесте, и по крупицам узнавала о том, что меня волновало. Я вовсю старалась стать его другом. И кажется, со временем Герман расслабился, стал мягче и доброжелательнее. У меня чутьё на замкнутых людей, такие и приходят в мою жизнь: Мой Волк, Герман.

От Германа я узнавала о Тёмном Уголке, о роли СамСветов, о Ворах и Защитниках. Узнала немного об истории этого места, узнала, что после исчезновения бывшей царицы замок выбрал хозяином Моего Волка (у нас с Замком-заводом одинаковые вкусы). Узнала, что Царя звали Драг Драг Кресс или Дэкресс, сокращённо. Я узнала первое имя Хозяина, да. Оно мне нравилось куда больше, чем Царь Вор. Меня раздражало, когда его звали Вором. Слишком подлое слово для Моего Волка. А имя Дэкресс ему подходит. Оно жёсткое и рычащее. Хотя странно звучит для призрака. Но и призраков я знаю не много.

Вот почему в моём дневнике так мало про Германа: когда я начинаю писать о нём, всё равно переключаюсь на Хозяина.

– Чем будешь заниматься? – спросил Мой Волк.

– Вернусь во двор, чтобы поиграть с химерами, если позволишь, – ответила я.

– Пойдём вместе.

Я удивлённо подняла брови, но сумрачный взгляд Хозяина не дал мне подсказки. О чём он думает, что ему нужно? И зачем идти обратно, раз мы только пришли от химер? Но в ответ я только кивнула. Сегодня Хозяин не похож на себя. Это меня напрягает.

Да уж, Хозяина легче обожать на расстоянии. И почему мне сейчас так неуютно? Это всё глупая Ленка со своими нравоучениями и домыслами! Убивает во мне самооценку!

Мне кажется, что Мой Волк мне не доверяет. Если бы он немного расслабился, то нам обоим сразу стало бы легче. Значит, мне просто надо стараться за двоих. Мы подружимся. Он поймёт, что я ему нужна.

Химеры лежали у кареты. Я недавно поняла, что связана с ними. Когда у меня хорошее настроение, они прыгают и играют. Когда я подавлена или тревожна, они лежат, покорно положив тяжёлые мохнатые головы на передние лапы.

Я подошла к животным и стала теребить Бусинку с неестественным весельем. А какая может быть естественность под пристальным взглядом вишнёвых глаз?

– Ты ведь знаешь, что они неживые? – неожиданно спросил Хозяин.

– Это как?

К чему он клонит?

– Это волшебство. Твоё волшебство.

Между моими пальцами зубчиками торчала красная шерсть. Если я сожму пальцы и дёрну, Бусинке будет больно.

– Моё волшебство? Такое возможно?

– Как мой волшебный сад.

Да уж, выбрал сравнение. Как можно тот безвкусный блестящий сад сравнивать с моими умными питомцами?

А красную розу можно сравнить?

Неважно! Живые или волшебные – это ничего не меняет!

– Ну, пускай будут волшебные, – согласилась я.

Хозяин развернулся и поднялся в Старшую Башню.

Вот так. Со мной ему неинтересно.

Возможно, этим я оправдывала себя. Свой поступок. Хотя какое может быть оправдание? Меня выбрал Царь Воров. Тот самый, к которому даже замок оказался неравнодушным. А я предала его.

Пытаюсь успокоить саму себя: «Я слишком долго его ждала!» Ага, четыре месяца – разве это срок? Некоторые ждут всю жизнь.

Но я исправно ходила в «Ананас», как заядлый шопоголик. Нет, словно «Ананас» – это Замок-завод. А на самом деле я просто не знала, куда ещё мне пойти в декабре. И где ещё я могу его встретить.

Я приходила в торговый центр после школы или на выходных, говоря дома, что отправляюсь к подружкам. В будни – школьная форма, в выходные – при полном параде, но иногда в джинсах, когда совсем без настроения. Мама, наверное, свято верила, что я хожу на свидания, но пока речи о знакомстве с кавалером больше не заводила. Хотя по её взгляду я догадывалась, что новый разговор на горизонте. В «Ананасе», чтобы заесть грусть, я брала на фуд-корте двойную порцию клубничного мороженого, политого шоколадным сиропом. Даже когда выпал снег, я, с присущим мне мазохизмом, мороженое предпочитала горячему шоколаду. Продавец – блёклый, но улыбчивый парень – всегда сиял, когда я подходила за своим мороженым, и радостно восклицал:

– Я знаю, что вам сегодня нужно!

Ага, знаешь ты! Мне нужен мужчина с глазами, как вишня, которой ты украшаешь мороженое. Мужчина с железными крыльями из замка, похожего на завод. Ты точно уверен, будто знаешь, что мне нужно сегодня, что мне нужно всегда?

Но я мило улыбалась, как приличная девочка.

Даже когда я устала от клубничного мороженого, мне неловко было отказывать сияющему продавцу. Это стало моей маленькой традицией. Но не об этом я хотела написать.

Герман

Письма на чердак

Он ловил каждое её движение, каждый поворот головы, каждый взмах руки.

И рисовал.

Десятки карандашных рисунков хранили её улыбку.

Она напоминала цветок мака. У неё были длинные пушистые красные волосы, чёрная макушка, тёмные мелкие веснушки по всему лицу и большие зелёные глаза. Зелёным было и платье, облегающее маленькую хрупкую фигуру. Сколько ей было лет, он не знал. На вид она выглядела старше его, но он не был уверен, как она считает время: годами или столетиями.

Он сам назвал её. Он хотел, чтобы у неё было самое чудесное имя, но не мог выбрать. Все имена недостаточно хороши для неё. Он был в отчаянии. Тогда она спросила:

– Кого ты любишь или любил?

Герман молчал. Неподходящий момент для признания в любви.

– Никого и никогда? – продолжала допытываться она.

Герман неестественно побледнел.

– А кто любил тебя? – задала красноволосая другой вопрос.

– Наверное, только Мурка, – вздохнул Герман.

– Мурка… – она словно пробовала слово на вкус, – хорошее имя. Мне можно? Мурка не будет против?

– Мурка умерла, – выдохнул Герман.

– Значит, не будет.

Герман хорошо помнил этот диалог. Он помнил все её слова, потому что она говорила мало.

Девушка с красными волосами и с кошачьим именем Мурка жила в большой клетке. У неё был маленький-маленький домик, в котором она, словно декоративная мышка, спала и пряталась от чужих глаз. Её крохотный дворик вмещал одно коренастое дерево, качели, фонтанчик и маленькую клумбу с бледными хилыми цветами.

Герман наткнулся на клетку случайно, когда разгуливал по замку, ожидая Буку. Открыл очередную дверь и попал в комнату, полную свечей и с золотой клеткой посередине.

– Свечи напоминают мне солнце, – как-то сказала Мурка. – Тёплый свет.

Герман еле дождался наставника. Взволнованный. Глаза круглые, детские.

– Там девушка в клетке!

– А-а. Я понял, о ком ты, – равнодушно сказал Бука.

– Но девушка в клетке!

– Я слышал. Чего ты так разволновался?

– Но…

– Ты с себе подобными, что ли, спутал? Это не человек и не призрак. Не переживай.

– Но ей всё равно нужна воля… – прошептал подавленно Герман.

– Какая воля? Ты её видел? Да она не выживет у нас. Она вообще не отсюда. Она из-за гор. Неизвестно, как здесь оказалась.

Сначала Мурка дичилась его и старалась не замечать. Когда он приходил, она пряталась в домике. Но Герман вновь и вновь возникал перед её клеткой. Каждую свободную минуту он тратил на то, чтобы побыть возле красавицы. И постепенно она привыкла к нему.

Но общительной Муркой не была и обычно не замечала мальчика. А Герман не докучал ей, ему нравилось просто находиться рядом. Он знал, что каждый раз, приходя, будет видеть немного странную, светлую улыбку, которая всегда цвела на её бледном, усыпанном веснушками, худом лице. И вчера, и сегодня, и завтра – всегда улыбчивая, спокойная, красивая. Олицетворение мира и покоя.

Герман прекрасно рисовал. И Мурка стала его бессменной моделью. Её движения отличались неторопливостью, и часто она сидела, вовсе не шевелясь, застывшей статуей, поэтому изображать её было несложно. Десятки чёрно-белых карандашных портретов девушки украшали все стены в Водокачке Германа: Мурка на качелях, Мурка, поливающая клумбу, Мурка, сидящая под деревом, Мурка, подставляющая руки брызгам фонтана, Муркины глаза, Муркины губы, Муркины руки… Смыслом его жизни в Тёмном Уголке стала Мурка.

* * *

Красноволосая любила цветы. Она часами сидела у своей клумбы, и в эти моменты глаза её казались печальными. Именно глаза, ведь Мурка всегда улыбалась. Таким было её лицо, почти лишённое мимики.

Герман, рисовавший её и только её, постепенно постигал характер Мурки, который она не выражала эмоциями. И когда Мурка долго сидела у своей клумбы, он знал, что она горюет.

Однажды Герман не выдержал, упал перед клеткой на колени и, схватившись руками за прутья, воскликнул:

– Что с тобой? Чем же тебе помочь?

Мурка медленно подняла улыбающееся лицо и – о чудо! – ответила:

– Я люблю цветы. Настоящие, яркие. Всё вокруг блёклое. А я, смотри, такая яркая. Я пришла из мира красок.

Герман призадумался. Где же в Тёмном Уголке достать цветущее растение?

– Нарисуй мне цветок, – неожиданно попросила Мурка.

Герман удивлённо посмотрел на неё, потом улыбнулся и кивнул.

Он принялся за работу, и на листке бумаги распустился цветок мака, с тёмным сердечком внутри чаши из лепестков. Одно печалило Германа: цветок, нарисованный карандашом, был серым и тусклым. Цветок уныния, цветок не для Мурки.

Решение пришло неожиданно. Герман схватил ножичек, которым точил карандаш, и сделал надрез на пальце. В общем, для него это было не ново. Кровь закапала на рисунок, и он размазал её по лепесткам мака. Красный мак. Таким он и должен быть.

И цветок, напитавшись кровью СамСвета, вдруг отделился от бумаги и упал на пол.

Герман осторожно поднял его за стебель. Настоящий. Свежий. Он вручил цветок Мурке. Она радостно зачирикала, как птица, – так она смеялась – и воткнула мак в клумбу.

– Такие цветы растут в моём мире, – пояснил Герман.

– В моём мире тоже, – отозвалась Мурка. – Это очень красивый цветок. Спасибо тебе.

Мак, напитанный человеческой кровью, бодро держал шикарную голову из красных нежных лепестков. Два перистых серебристо-зелёных листа посередине стебля расходились в стороны, словно руки, приглашающие к объятиям.

Мурка с удовольствием ухаживала за цветком. Она поливала его и рыхлила почву острыми коготками.

– Там корни, – радостно сообщила она как-то раз. – Цветок прижился.

Потом она сказала:

– Ему нужна пара.

– Два цветка – нехорошо, – усомнился Герман.

– Хорошо, – заупрямилась Мурка. – Ты сделай.

– Давай ещё два цветка нарисую. Чтобы нечётно…

– Один цветок, чтобы пара, – настаивала Мурка.

Герман нарисовал. Счастливая Мурка воткнула новый цветок рядом с первым.

– Вот так хорошо! – удовлетворённо сказала она.

Герман радовался, что угодил.

Но оказывается, не только он навещал Мурку. Однажды Царь Вор обратился к нему с просьбой:

– Я видел твои цветы. Как ты это делаешь? Можешь создать один для меня?

– Я рисую их. И рисую только для Мурки! – сказал Герман, поджав губы.

Ему не нравился этот призрак, не нравилось то, что он держит Мурку в клетке, не нравилось, что он тоже приходит к ней.

– И почему она в клетке? Она не зверёк! Она умная! – возмутился Герман.

– Да. Ты прав. Она не зверёк. Но она чужачка. У неё много врагов. Клетка особенная. Она защищает её. Не волнуйся, ей у нас прекрасно живётся. У неё свой маленький мир, – ответил Царь Вор.

Герман не привык доверять Царю, но как узнать правду, если Мурка молчит?

– Она нравится тебе? – спросил Царь.

Мальчик вспыхнул и зло посмотрел на призрака.

– Нравится, – заключил тот. – Вот вырастешь, станешь сильным и будешь со мной её защищать.

Герман потеплел:

– Да! Я согласен! Я готов защищать её уже сейчас!

– Нет, пока не готов. Но я вижу твои способности, – ответил Царь Вор. – И клетка, может, тогда не понадобится.

– О! Я буду стараться! – выпалил Герман.

– Может… ты и в жёны её возьмёшь, когда станешь старше…

Смущённый, Герман опустил голову. Такую красивую девушку в жёны… Сказка. Но с другой стороны, у неё никого нет, кроме него. А у него есть только она. Они должны быть вместе.

– Я смогу её защитить! – уверенно проговорил Герман.

– Так что насчёт цветка?

Герман понял, что оказался в ловушке. Но предложение призрака, будущее, нарисованное им, казалось таким заманчивым, что Герман не смог отказаться.

– Ладно.

От Царя Вора Герман сразу направился к Мурке. Ещё этот приставучий призрак обзавёлся не менее приставучим СамСветом. И что им всем от него надо?

Но иногда Герман возвращался мыслями к Князю. К тому моменту, когда она прибежала к своему наставнику с химерами. Она была так напугана, и расстроена, и вся, до кончиков рыжих длинных волос, просила тепла и поддержки. Она немного напоминала Мурку, но у неё не было клетки, чтобы спрятаться.

Герман тогда сразу всё понял. Он видел её глаза, когда она смотрела на своего наставника. Беспризорный СамСвет. Но Герман не хотел с ней связываться. Ему не нужны друзья-люди. Здесь он другой, он СамСвет, и его слабости в этом мире стали его силой. Но Князь упорно вылавливала его, и в глазах, зелёных, как у Мурки, было столько мольбы о помощи… Её привели в этот мир, но не объяснили, как в нём жить. И Герман смирился, хотя СамСветы не должны общаться друг с другом. Когда Буки не было рядом, они не много, но часто разговаривали.

Герман обдумывал всё, что сказал ему Царь.

– Мурка, Царь Вор обижает тебя? – спросил он красноволосую, как только подошёл к клетке.

Мурка сидела на качелях и смотрела на него яркими зелёными глазами.

– Нет, – сказала она.

Мурка так редко отвечала на его вопросы, чаще просто смотрела, улыбалась или кивала. Но ради Царя она даже заговорила. Ладно, он нарисует ему цветок.

Через несколько дней Герман принёс Царю Вору красную розу и тут же ушёл.

– Чем он у тебя занимается? – спросил Буку Царь Вор, разглядывая нежный алый бутон.

– Сидит в своей Водокачке или у золотооблачной или выполняет твою работу наставника, – недовольно заметил Бука. – О чём вы говорили тогда? Он вышел – и сразу в Водокачку. Когда зову, то идёт неохотно. И упорно молчит о своих занятиях.

Царь Вор задумчиво поднял глаза.

– Я попросил цветок – и вот роза. Больше ему нет нужды сидеть в своём доме.

– Но именно туда он сейчас и отправился.

Царь медленно крутил в руках розу: живая, наполненная влагой, нежная на ощупь – совершенное волшебство.

– Ты присматривай за ним. Он вспыльчивый и сильный.

– А твой СамСвет? Он какой? – язвительно заметил Бука.

Царь Вор осторожно отогнул алый лепесток, потом отпустил – и лепесток упруго вернулся на место.

– Я им не интересуюсь. Стараюсь держаться подальше. Не стоит играть с судьбой.

– Ты всё о проклятье Амулетного Дерева?! Пойми, его не существует! – сердито сказал Бука. – Подорожники не должны общаться между собой, но твой совсем заброшен. Ты этого не боишься? Немного внимания с твоей стороны ей было бы полезно. Тем более Сорокопут… Лучше держать своего подорожника при себе.

– Я пришёл не за ней, ты же знаешь. Её должен был забрать другой наставник, раз уж она тоже подорожник. Мне нужна была та, младшая, и её талант. Но она подражает старшей и ещё защищает себя ловцом, поэтому я и перепутал их. Теперь старшая занимает место. Зачем мне рисковать?

– Подорожников не выбирают, – вздохнул Бука.

– Но я царь.

– И у тебя тоже ничего не вышло. Ты не можешь её передать другому, поэтому смирись. Она всё равно тебя найдёт, если захочет уб…

– Молчи! – взревел Царь Вор. – И убирайся отсюда! Я сам знаю, что мне делать!

Бука выскользнул из кабинета.

Анжела Князь

Просто запись 11

Письма на чердак

Дни до праздника были самым счастливым временем в моей жизни. Временем надежд и любви.

Всё развалилось после. Но тогда, в начале зимы, мир был волшебным. Или просто я смотрела на него сквозь розовые очки.

В бордовом бархатном платье я явилась к Аньке на день рождения. И весь вечер её старший брат-выпускник Митя пожирал меня глазами.

Мы и раньше пересекались с ним. Правда, тогда я не была такой яркой – рыжей, в тёмном платье и с красным блеском на губах вместо гигиенической помады. Раньше я была немного другой, и Митя вёл себя по-другому.

Теперь я знала, что сияю. Я была красивой, влюблённой, счастливой. И Митя не мог оторвать от меня глаз. Дневник, я не хвастаюсь. Я пишу факты.

На следующий день Митя поймал меня в коридоре и предложил проводить после школы домой. Я кивнула, а потом подошла к расписанию, увидела, что уроков у меня меньше, чем у него, и с лёгким сердцем отправилась домой одна. В другой раз я сказала, что мне нужно забрать из кружка Джин, потом я просто улизнула.

Да, я не собиралась с ним встречаться, но мне нравилось его внимание. Митя красив, как рок-звезда, и да, мне льстило стоять с ним на перемене, пока одноклассницы буравили меня глазами. Раз уж я не могу показать девочкам Моего Волка, то пусть смотрят на Митю.

А потом Митя выследил меня в «Ананасе», когда я традиционно покупала мороженое.

– Вот ты и попалась! – с улыбкой победителя встал рядом со мной Митя. – Мороженое? Я заплачу́.

– Не надо, – буркнула я, не зная, что мне делать и как теперь выкрутиться.

Митя был популярным мальчиком и привык, что всё даётся ему легко. Возможно, моё скрытое равнодушие под маской кокетства и показалось ему привлекательным. Для него это было в новинку. Здесь требовалось приложить усилия. Но сейчас мы были не в школе, и мне не хотелось кокетничать.

Я с молящим взглядом протянула деньги сияющему продавцу. Но сейчас он не сиял, а в упор смотрел на Митю.

– Денег не надо. Я угощаю, – сказал продавец сурово.

Митя поднял домиком брови (я тоже), растерянно взглянул на конкурента, а потом на меня. Я же быстро вошла в роль, улыбнулась, пожала плечами и, приняв мороженое, лизнула шоколадный подтёк.

Сияющий продавец вышел из-за прилавка и встал рядом со мной:

– Я сегодня не работаю, а ждал тебя. Пойдём?

И я пошла за продавцом, которого звали Женей. Мне хотелось отомстить Мите. Не знаю за что. За всех мечтательных девушек, любовь которых оказалась безответной. За себя, отвергнутую Моим Волком.

Эх, да и просто в этом есть что-то романтичное: сбежать от модного обеспеченного парня с продавцом мороженого. Прямо как героиня какого-нибудь фильма.

Женя был студентом-заочником, нескладным, простоватым на вид, но улыбчивым, открытым и уверенным в себе.

– Я знал, что ты сегодня придёшь, – сказал он довольно.

Какая я предсказуемая.

– Мне показалось, что он тебе неприятен. Хотя я сначала расстроился, когда этот фрукт подошёл к тебе. Ты всегда до этого была одна. Милая и одинокая. Я только открыл рот, чтобы спросить твоё имя, и тут подвалил он.

Почему-то я рассмеялась. С Женей было легко.

– Ты куда сейчас? – спросил он, ободрённый моим смехом.

– Домой, – вот и я вставила слово в его монолог.

– Можно тебя проводить?

Я пожала плечами. Почему бы и нет. Прогуляюсь в компании.

– Если бы в детстве я знал, что стану продавцом мороженого, то умер бы от счастья. Прекрасное будущее. Хе-хе. Как меняется ценность вещей с возрастом, ты только подумай! Теперь эта профессия не кажется мне привлекательной, – рассуждал Женя по пути к моему дому.

С болтунами хорошо: можно думать о своём и молчать. Я старалась улыбаться и кивала, пытаясь окончательно не уплыть мыслями к своей любви. Меня мучили угрызения совести: я раздумывала, а вдруг Хозяин встретит нас? Хотя это всё понарошку. Я не собираюсь влюбляться в Женю, а в случае чего он станет отличным прикрытием от мамы: простой, спокойный, жизнерадостный. Лучше кавалера не сыскать. Мама будет спокойна и счастлива.

– Расскажи о себе? А то я болтаю, как радио.

Хм… если я расскажу ему правду, он вряд ли захочет ещё раз угостить меня мороженым. Да и вообще будет держаться подальше на всякий случай. Я – Князь, и мне пятнадцать лет. Я учусь в девятом классе и в свободное время выслеживаю мужчину с глазами-вишнями. Он угрюм и похож на волка. Он… занимает все мои мысли. Ты не встречал такого?

– Ну-у, мне нечего рассказывать. Школьница. Отличница. Люблю прогулки и активный отдых. Зовут Князем. Прозвище от фамилии. В детстве мечтала стать пилотом летающей тарелки. Обязательно пилотом! Мне нравится летать.

– Ого, какие планы! – присвистнул Женя.

На самом деле он довольно милый. Но я бы никогда не стала с ним встречаться. Только если лет в двадцать пять, когда устану от бурной (хе-хе) жизни и захочу причалить к тихой гавани. О, как я пишу! Не зря отличница и люблю литературу. У меня будет правильный литературный дневник.

– Мы пришли, – сказала я, тормозя на автобусной остановке.

До дома, конечно, я не позволила меня довести. Зачем новоиспечённому кавалеру знать, где я живу?

– Дашь телефончик? – краснеет.

Сказала первые пришедшие на ум цифры. Он вбил в свою трубку и не сделал контрольный дозвон. Глупый. Я побежала домой.

Десять часов – ох, дома влетит! С Женей время пролетело незаметно.


Джин стояла в коридоре со свинкой на руках. У кого не выдержали нервы? Ага, сдался Андрей. В общей комнате отец и сын выясняли отношения. Нашли время. Соседей совсем не жалеют.

Эх, Алексей. Хирург. А я думала, что у врачей железные нервы. Слишком он мягкий для воспитания детей, и вспышки гнева ему не идут. Чувствуется фальшь. Ведь он знает, что слабее своих детей. А сейчас пытается поставить Андрея на место. Хи-хи. Джин ревёт. Я злорадствую.

Андрей пронёсся мимо меня и выскочил из квартиры. Я юркнула в детскую, чтобы не попасть под горячую руку. За поздний приход по голове не погладят. Лучше остаться без ужина, чем исповедоваться Алексею.

Куклы с комода Джин ретировались под кровать: оттуда, словно из темницы, торчали пластмассовые руки-ноги. А на комоде теперь помещались только лишь здоровенная клетка, полная опилок и сена, и рядом картонная коробка с кормом.

Зашла Джин, осторожно прижимая к себе своё пёстрое мохнатое чудо.

– Ну что, свинка жива? Не умерла от инфаркта? – спросила я, переодеваясь в домашнюю одежду.

– С ней всё хорошо, – бесцветно ответила Анжела-младшая.

Она выглядела растерянной. Наверное, не знала, что делать: радоваться питомцу или переживать из-за ссоры.

– Папа сердится, – грустно сказала она, сажая свинку в клетку.

– И правильно, – кивнула я, застёгивая пуговицы халата.

Джин надула губы.

– Будешь занудой, назову её Князем!

– Тогда я оторву тебе ухо и выброшу в окно.

Обычные сестринские разговоры.

Джин показала мне язык.

Андрей позаботился о клетке и о корме. Хороший выйдет из него муж. Ответственный. Интересно, в семейной жизни он будет походить на Алексея?

– Джин, притащи мне молока и печенья. Ну, или что-нибудь от ужина, – попробовала я отправить Хорька в стан врага.

– Вот ещё. Сама иди! – Кажется, Джин тоже не собиралась сегодня попадаться на глаза отцу.

– Мне нельзя, – ответила я, плюхаясь на кровать.

– Почему?

– Потому.

Хорёк хитро прищурился:

– Потому что пришла поздно?

– Свинка, конечно, у тебя уже есть, но учиться всё равно придётся. Не боишься за свою домашнюю работу? – решила я прибегнуть к шантажу.

Последнее время, казалось, это единственный способ обуздать Джин.

Но Джин сегодня была не в настроении помогать ближнему:

– Нет. Иди сама, – угрюмо отозвалась она.

Пришлось ложиться спать голодной.

Толстые прутья, алые маки, женские руки…

Тёмный подвал и тень Хозяина на стене…

Невеста Германа в тюрьме? В тюрьме замка? А кто тогда в подвале? Настоящий жених? И как всё это связано с Хозяином? А цветы в клетке? Они ведь живые. Наверное, того самого сорта «Герман»? И куда делся тот, из подвала? Жив ли он ещё? Или убит? Царём Вором…

А хочу ли я знать ответы?

Подсолнух

Письма на чердак

– Я хочу жить в лесу! – заявила Художница, скрестив на груди руки и сурово поджав губы.

– Почему? – удивилась Подсолнух.

Она всё пыталась заманить Художницу в Нору, но та отказывалась. Девочка набросила одеяло на сломанное дерево и пыталась обитать в этом импровизированном жилище. Подсолнух уже несколько дней спала урывками, только когда родители были рядом и приглядывали за подругой. Но Художницу это нервировало.

– Мне кажется, что я не нравлюсь твоим родителям, и я не хочу быть обузой.

– Но ты не обуза! Родители хорошо относятся к тебе! – возразила Подсолнух.

– Всё равно. Я решила. Мне нравится здесь! – заупрямилась Художница. – Раз уж я теперь тоже живу в Тёмном Уголке, хочу собственный дом.

Она прыгала с места на место, глядя, как Собака бросается заметать следы.

– А если пойдёт дождь? – не унималась Подсолнух. – А если метель? Ведь ты оставляешь следы и мёрзнешь. В Норе явно уютнее. Там хотя бы есть крыша.

– Я собираюсь сделать себе укрытие. Ты поможешь мне? – неожиданно спросила Художница.

Подсолнух в нерешительности мяла подол платья.

– Есть ещё одна причина. Сорокопут вернулся. Он жесток и как-то даже убил призрака. В лесу небезопасно.

Художница снова скрестила руки на груди и поджала губы.

– А если я скажу, что Сорокопут – это я?

Подсолнух недоумённо посмотрела на подругу – что за шутки? – но та казалась серьёзной.

– Я отвечу, что это глупость. Сорокопут появлялся ещё до моего рождения, а я гораздо старше тебя, – парировала Подсолнух.

Как же Художница не поймёт, что это серьёзно? И может закончиться плохо. Для всех.

– Но ты же видела пёрышко. И ты испугалась и закопала его, – не сдавалась Художница.

– Ты – СамСвет, а значит, у тебя есть талант. Твой талант – подражание. Ты хочешь казаться сильной и пугать призраков. А кого боятся призраки? Да, Сорокопута. Вот ты и подражаешь ему, – Подсолнух уже думала о странной связи между подругой и птицей. – Возможно даже, Сорокопут в своём замке, а его появление – это просто мираж, который ты создала. Призраки же умеют создавать миражи – значит, и СамСвет может иметь такой талант.

– Но ты мне никогда не рассказывала о Сорокопуте, – заметила Художница. – Откуда я взяла бы этот мираж?

Подсолнух пожала плечами.

– Я не помню. Может, и рассказывала. Если ты Сорокопут, то призови его сюда, и посмотрим.

Художница хмыкнула и взлохматила кудряшки.

– Так ты поможешь мне строить шалаш? Не могу же я жить под одеялом!

– Но призраки не строят дома! – возмутилась Подсолнух.

– А люди строят! Ты будешь помогать мне?

Подсолнух вздохнула.

– Да.

Художница схватила Собаку на руки и почесала её за ушком.

– У вас есть чем отпиливать ветки?

– Призраки не портят деревья! – заявила Подсолнух.

– Мы будем пилить только упавшие деревья и сучья, – заверила её Художница.

– Хорошо. Я только схожу за чудо-камушками, – опять сдалась призрак. И почему она выполняет все её прихоти?

Подсолнух полетела домой. Её жёлтая шевелюра с чёрной макушкой замелькала между тонких водянистых деревьев.

В Норе была только Ветреница. Она расчёсывала свои длинные светлые волосы с медными прядями.

– Мама, я пока буду жить в лесу, – робко сказала Подсолнух, нерешительно топчась у входа.

– Почему? – Ветреница перестала расчёсываться и принялась заплетать косы.

– Потому что ей там нравится, – тихо ответила Подсолнух, опустив голову.

Последнее время ей казалось, что она делает что-то не то.

– Живи где хочешь, но…

– Мама, не говори ничего! Я и так запуталась! – перебила её Подсолнух.

Она юркнула в свой уголок, схватила мешочек с чудо-камушками и вылетела из Норы.

Мудрая Подсолнух в её голове укоризненно трясла головой.

Глупая Подсолнух тихо шептала: «Это всего лишь приключение».

Из солидарности к подруге она перестала гулять в Задорожье, теперь будет видеть родителей реже и жить в шалаше, который они построят. А ещё Сорокопут…

Мир изменился, и не в лучшую сторону. Да уж, то ещё приключение. Одна надежда, что, как и положено приключению, оно скоро закончится.

Шалаш строили целый день. Запас чудо-камушков таял, и Подсолнух экономила их магию, как могла. Но к физическому труду она не привыкла. А Художница работала с удовольствием. Наконец-то в этом чужом мире она начала находить себя.

– А крышу мы сделаем из колючих ветвей, как у Сорокопута, – дразнила Художница подругу.

Подсолнух недовольно фыркнула:

– Не говори о нём! Не кликай беду!

– Сорокопут! – воскликнула звонко девочка.

Подсолнух испуганно огляделась по сторонам. Художница захохотала.

– Всё, я ухожу! – возмутилась Подсолнух.

– Ладно, не будем про того, чьё имя начинается на «С», – примирительно сказала Художница, хихикнув.

Когда работа была закончена, подруги встали перед входом в своё новое жилище, созерцая корявый плод нелёгкого труда. Шалаш напоминал кучу валежника с отверстием, и Подсолнух подумала, что забираться внутрь небезопасно.

Довольная Художница взъерошила кудряшки.

– Я проголодалась!

Она вспомнила, что и Подсолнух тоже не обедала. Призрак время от времени срывала то листик, то ягодку и жевала на ходу. А раз поймала мышку и быстро её проглотила. От этого воспоминания Художницу передёрнуло: мерзость. Но с другой стороны, за два дня она съела лишь ягодку, а аппетит проснулся только сейчас. Какой экономный мир: ползёрнышка – и сыт. Надо ответственно подойти к выбору этого ползёрнышка.

– А что у вас тут самое вкусное? – спросила Художница.

Подсолнух пожала плечами.

– Мы едим не для удовольствия, а для жизни. Чуть мяса, чуть фруктов, орехов и много зелени.

– Пара листочков час назад – это и есть много зелени? – хмыкнула Художница. – Покажи мне, какие растения ядовитые, чтобы зелень не стала для меня последней трапезой.

– Здесь нет ядовитых растений: родители уничтожили их. Они могут встретиться дальше в лесу, но мы же сейчас не пойдём гулять… – ответила Подсолнух.

– А я думала, что призраки – главные защитники природы, – съязвила Художница, вспоминая, как заступалась Подсолнух за деревья.

– Родители просто заботятся обо мне, – серьёзно пояснила Подсолнух. – Твоя мама ведь тоже заботится… ой… заботилась… ой… – Подсолнух неловко замолчала.

Но Художница казалась спокойной.

– Ну да, заботилась. Теперь обо мне заботишься ты, – и Художница грустно улыбнулась.

Она отошла от подруги, рассматривая кусты и деревья вокруг. «Наверное, ей снова нужно побыть одной», – решила Подсолнух.

Призрак обошла шалаш, попробовала качнуть его, но он держался крепко. Это сейчас – через несколько дней шалаша не станет: местная древесина гниёт быстро. И тогда придётся начинать заново. Возможно, к тому времени Художница одумается и вернётся в Нору. Или в Задорожье.

Подсолнух аккуратно забралась внутрь сооружения. И это они построили сами! Подсолнух таскала, складывала, крепила своими руками, почти без магии! Призрак посмотрела на свои длинные тонкие пальчики. Приключение иногда бывает забавным.

Внутрь к ней юркнула Художница, прижимая к себе Собаку.

– Твоя мама идёт, – прошептала она. – Не выдавай нас.

Снаружи было тихо, но Подсолнух интуитивно улавливала приближение матери. Воздух словно сгущался и еле уловимыми толчками устремлялся вперёд.

– Подсолнух! – позвала Ветреница.

Рядом Художница делала страшные глаза, и Подсолнух не откликнулась. Мама наверняка хочет забрать её домой. Для неё всё это детская игра. Нет, не игра, а каприз. И пожалуй, Подсолнух с ней согласна.

Воздух перестал вибрировать – призрак уходила.

– Всё. Она ушла, – сказала Подсолнух.

– Спасибо, что осталась со мной, – Художница с благодарностью ухватилась за руки Подсолнух.

В эту ночь подруги спали в шалаше, прижавшись друг к другу, на подстилке из сухих листьев.

Утром родители Подсолнух пришли вместе.

– Дочь, хватит играть! Сегодня праздник! – крикнул Листопад.

Глаза Подсолнух расширились, и она выскочила, чуть не снеся шалаш.

– Почему вы не сказали раньше? – воскликнула она, выбираясь наружу.

– Я пыталась сказать, когда ты уходила в лес, и искала тебя вчера, – ответила Ветреница.

– Эти игры зашли слишком далеко, – добавил отец. – Ты наказала саму себя, ведь у тебя ничего не готово, так?

– Да, – прошептала Подсолнух. – Я не склеила цветок.

Она была зла на родителей, хотя и понимала, что винить стоит только себя. Художница высунула голову и глядела на призраков с беспокойством.

– Так ты идёшь? – спросил Листопад.

– Да, конечно, – тихо ответила Подсолнух и пошла к Норе.

Призраки-родители полетели следом. Художница вылезла из шалаша, запустила обе руки в кудряшки, задумчиво взлохматила упругие волосы и отправилась вслед за семьёй. Замыкала шествие Собака, заметая длинным хвостом следы девочки.

Анжела Князь

Просто запись 12

Письма на чердак

Митя напоминал грозовую тучу и одиноко стоял сумрачным демоном у окна, теребя лямку школьного рюкзака. Я подошла к нему. Не знаю почему. Я просто чувствовала себя виноватой.

– Вчера… это твой парень был? – спросил меня Митя без предисловий.

– Нет, – ответила я, натягивая рукава блузки на ладони, словно мне было холодно.

– Неужели он тебе нравится? – презрительно фыркнул Митя.

– Нет, – честно ответила я.

– Тогда почему?

Я пожала плечами.

– Потому что тебе не нравлюсь я, – вздохнул Митя.

Я кивнула.

– А кто нравится?

– Кто-то другой.

Вся такая я загадочная.

В последний школьный день в этой четверти я решила оторваться на фуд-корте «Ананаса»: кофе латте, горячий пирожок с вишней и никакого мороженого!

Блёклый Женя виновато улыбался:

– Я, кажется, неправильно записал твой номер.

– Тогда с тебя вишнёвый пирожок, – сказала я. – Это штраф!

– Давай в кино как-нибудь сходим? – улыбнулся он. – Штрафовать – так по полной!

– А давай, – неожиданно согласилась я.

Меня раньше никогда не приглашали в кино.

Женя сиял как медный таз.

– Тогда я узнаю, что сейчас показывают, позвоню тебе и договоримся.

– Хорошо.

– Дашь номер телефона? – Опять он покраснел.

Я написала на чеке от чужого заказа. Женя растерянно посмотрел на цифры: наверное, пытался понять, где же ошибся в первый раз, но перед ним совершенно другой номер.

– Этот точно правильный. Я же сама написала, – сказала я, хитро улыбаясь.

Мой блёклый продавец глупо улыбнулся в ответ и кивнул.

А в Тёмном Уголке жизнь вошла в привычное русло. Но это нисколько не тяготило меня. Или я привыкла жить скучно? Хотя разве можно называть скучными полёты, игры с химерами, болтовню с Германом? Просто счастливая стабильность, в которую я окуналась с головой, прячась от резких цветов, резких слов и каждодневных мелких проблем.

Правда, в последнее время я стала разочаровываться в абсолютной положительности мира-убежища. Замок Временных Крыльев, как и каждый уважающий себя замок, имел свои тайны. Только вот всякие загадки приводят в восторг любителей мистики, а не обитателей замка.

Оставалось вылавливать Германа и понемногу выуживать у него информацию, нравилось ему это или нет.

– Герман! Герман! Подожди!

Мальчик, ссутулившись, брёл к воротам. Он остановился и обернулся.

– Привет. Чего тебе?

Тонкое тело утопало в большой толстовке, ещё и капюшон Герман натянул на самые глаза. Кислая мина – как всегда, не особо рад встрече. Ну, ничего, с ним я позволяла себе быть бесцеремонной. Тем более мне нужно непременно выяснить правду.

– Я хочу спросить…

Мне страшно было говорить. Кажется, что некоторые вещи начинают жить только после того, как назовёшь их.

Я наклонилась к мальчику и прошептала:

– Может ли Царь Вор… убить?

Герман серьёзно посмотрел на меня холодными голубыми глазами.

– Царь Вор – самодур. Если он что-то захочет, то ничья жизнь для него не преграда.

Нет! Не верю! На убийство он не способен!

Тень Хозяина на стене… Подвал…

– Ты знаешь про подвал? Ты был когда-нибудь в подвале замка?

– Не был. Я слышал о подвале от наставника.

– Что слышал? Расскажи!

И чего он тянет? Мне же важно знать! Кто заточён в подвалах замка?

– Ничего хорошего, – Герман прищурил льдистые глаза под рваной тёмной чёлкой.

Как всегда, упрямился.

– Почему ты не хочешь рассказать? – не отступала я.

– Потому что ты болонка! – неожиданно выпалил Герман.

– Кто-о-о? – не поняла я.

– Собачка комнатная. Вот на каких ты здесь правах! Наслаждайся жизнью!

– Ах ты молокосос! – Я сжала кулаки, готовая его побить.

Честно говоря, и правда собиралась побить. Герман хмыкнул, прибавил шагу и скользнул за ворота.

Ненавижу его! Да! Ничего не прояснил, только больше запутал, ещё и обозвал. В этом весь Герман.

Я разозлилась на мальчишку, а злость всегда делает меня решительней. Если Герман не хочет разговаривать, пойду и выясню всё у его невесты. Не зря же она живёт в замке. Заодно и познакомлюсь – в конце концов, мы с ней почти соседи: я каждую ночь гляжу на её башню, а она, возможно, смотрит во двор и на меня.

Я сердито протопала по лестнице к Младшей Башне. Почему-то думала, что мне придётся долго бродить в поисках покоев этой невесты, но всё оказалось просто.

Но не легко.

Младшая Башня дублировала Старшую. Я в ней точно так же поднялась по лестнице, увидела две двери и вошла туда, где должна была оказаться «жилая» комната. Так и вышло. Опять небольшая площадка, окно-проём и лестница за ним на другие этажи. И, конечно, дверь. В Старшей здесь находился кабинет Хозяина. В Младшей – покои невесты.

Я нерешительно потопталась у двери и робко потянула её на себя, одновременно заглядывая в щель, чтобы понять, куда собираюсь попасть.

Передо мной оказался зал с гигантской клеткой, словно с винтажных открыток. Она была похожа на птичью. Если бы я заметила невесту сразу, то непременно бы убежала, но мне показалось, что зал пуст.

Я переступила порог и подошла к клетке поближе. Маленький уютный мир: домик, фонтанчик, качели, клумба, маки… прутья… Да, кажется, я на месте. Это всё я уже видела глазами химер.

И тут из домика, улыбаясь нежно и добро, вышла она: миниатюрная, хрупкая, в зелёном платье и с гривой красных волос, чёрных у корней. На вид она казалась старше меня, возраста моей ветреной мамы – девушка, лёгкая и мечтательная. Она смотрела приветливо и улыбалась, а я, в свою очередь, таращилась на неё. Потом наконец сообразила, что сама-то нахожусь на свободе, а бедняжка в клетке, и неприлично рассматривать её так, словно она – экспонат зоопарка.

– Извините. Я случайно. Я пойду, – замямлила я, пятясь к выходу.

Но узница замахала руками, призывая меня вернуться. Я остановилась. Красноволосая девушка-мак, продолжая мило улыбаться, подошла к решётчатой двери, спокойно открыла её и вышла, прижавшись к ней спиной.

Я поскребла макушку. И зачем я сюда пришла? Глупо-глупо. Интуиция же подсказывала мне не гулять по замку. Больше никогда и никуда!

Вопросы свои, конечно, задавать я не собиралась. Сейчас мне это казалось бессмысленным, а «красная» незнакомка вдруг сказала:

– Царь потеряет корни от СамСвета. Но им будешь не ты.

Корни? Что? Но задала я другой вопрос:

– Откуда ты знаешь?

Девушка-мак повернулась ко мне спиной, перекинула красные волосы на грудь и спустила бретельки зелёного платья, обнажая татуировку с изображением дерева. Мне показалось сначала, что на дереве есть цветы, но ими оказались какие-то непонятные символы и камни, вживлённые в кожу, которые чуть светились и пульсировали.

Красноволосая вновь повернулась ко мне, придерживая на груди платье, и сказала:

– Я есть Амулетное Дерево.

Амулетное Дерево… я же слышала о нём… Но что? Ах, да! То самое, которое предсказывало будущее и обрекло дочерей Облачного стать горами.

В фантазиях я задала ей тысячу вопросов, но в реальности, хоть и потусторонней, хоть и происходящей во сне, я развернулась и позорно сбежала.

Герман

Письма на чердак

Замок Германа напоминал водокачку с кирпичным цилиндром-основанием и деревянным скворечником наверху. Так его все и называли. Спиральная лестница внутри Замка-водокачки вела к единственному маленькому помещению под крышей. Все стены вокруг лестницы были увешаны рисунками. На всех рисунках красовалась единственная модель Германа – Мурка.

В Водокачке он экспериментировал со своим талантом, представляя конкретные вещи в мельчайших подробностях, рисуя их и оживляя кровью. Иногда получалось, но чаще нет. Зависело от фантазии. Не до конца продуманный предмет оставался просто картинкой, но маленькая комната наверху постепенно захламлялась красными вещами.

Однажды, когда у Германа возникла идея, он вынашивал её в обоих мирах, почти не ел, побледнел и осунулся. Он всегда был худым и болезненным на вид, с тонкими чертами лица и острыми скулами, а сейчас и вовсе превратился в тень.

Бука заметил, что его подопечный перестал ходить к невесте, перестал общаться с СамСветом Царя, а всё сидел в верхней комнатке Водокачки, в окружении эскизов и карандашей. Он рисовал, рисовал, рисовал, пачкая картинки кровью. Наконец, когда в очередной раз Герман, порезав палец, раскрасил рисунок, с бумаги ему на колени упал маленький медальон – серебристый, круглый, гладкий, с кроваво-красным камушком посередине.

Он вскрикнул, не скрывая счастья, съехал по перилам винтовой лестницы и выскочил из Водокачки. Бука, сидевший, прислонившись к её красной кирпичной стене, и дремавший, нахлобучив широкополую шляпу на нос, встрепенулся. Но Герман бежал, сверкая пятками, словно в последний раз, и был уже далеко. Бука заметил, что путь СамСвета лежит к Замку Временных Крыльев, вздохнул и устремился за ним.

Кабинет Царя Вора на этот раз снова походил на спальню. Царь дремал, укрывшись зелёным плащом из жёстких пластин.

Бука всё-таки обогнал подопечного и влетел в кабинет первым, воспользовавшись окном коридора.

– Герман идёт, – сообщил он громко, чтобы разбудить Царя.

И тут же мальчик ворвался в кабинет.

– У меня есть оружие! Я могу защитить Мурку!

Царь Вор вскочил и быстро поднялся по ступеням к трону, ограждаясь от СамСвета.

– Говори, – сухо приказал он, усаживаясь на трон.

Герман вытянул руки вперёд, держа в ладонях красный медальон, словно кровь, и возбуждённо затараторил:

– Я назвал его «Похититель душ». Я смогу пленить призрака! Это… равносильно смерти. Её врагам я хочу отплатить той же монетой. Лишить их свободы!

Царь Вор и Бука переглянулись.

– Ты уверен, что он работает? Ты… проверял? – осторожно спросил Бука.

– Нет. Не проверял. Это не нужно, – ответил мальчик. – Он работает, иначе так бы и остался нарисованным. Я представлял, как ловлю призрака в ловушку, и тогда медальон отделился от бумаги.

Царь Вор прищурил вишнёвые глаза.

– Кажется, ты сотворил что-то гениальное, – сказал он.

– Кошмарное! – вставил Бука. – Герман, пойми, призраки не убивают и не пленяют друг друга. Когда наша бывшая царица подставила Благородного, то её сразу окрестили Подлой. Призраки не причиняют друг другу зла. Ты видел хоть раз, чтобы мы нападали на Защитников? А они нам частенько мешают в Задорожье. Призраки не поступают так! Нас слишком мало, и мы ценим друг друга. Убить призрака – это величайшее зло, которое сложно представить.

– Но я не призрак, – тихо ответил Герман.

– Я покажу тебе одного врага, – задумчиво проговорил Царь Вор. – Проверим медальон.

Бука растерянно посмотрел на него.

– О ком ты?

Царь Вор быстро взглянул на Буку, а потом посмотрел на мальчика.

– Ты вроде уже умеешь летать?

– Нет… – покраснел Герман. – Я плохо летаю. Мы только с Князем во дворе…

– Ничего, потренируешься. Пойдём.

– А наставник? – Герман с мольбой посмотрел на Буку.

Тот замахал руками.

– Нет! Нет! Я не умею пользоваться крыльями. И не хочу в этом участвовать.

Герман испугался. Он не хотел никуда идти с Царём и проверять медальон. Тем более на Мурку сейчас никто не нападал. Он должен быть рядом с Муркой, а не гулять с этим призраком. Он же точно знает, что медальон работает.

Царь Вор обернулся в дверях:

– Ты идёшь?

Герман нерешительно переминался с ноги на ногу, поглядывая то на Буку, то на Царя.

Бука развёл руками, показывая, что он не одобряет задумки Царя и не участвует в них.

Герман тяжело вздохнул и двинулся за Царём. Ради Мурки.

* * *

Царь Вор летел уверенно, парил, словно альбатрос, на своих длинных железных крыльях. Герман же махал крыльями часто, словно колибри, шумно дышал и дрожал. Призрак озабоченно посматривал на него.

– Только не упади. Тогда умрёшь для этого мира.

– А для своего? – пропыхтел Герман, не обрадованный такой поддержкой.

– Нет. Но будут последствия.

Они приземлились на опушке тёмного непролазного леса, полного светлячков и паутины.

– Не шуми. Надо застать его врасплох, – прошептал Царь Вор.

Герман, нервно сглотнув, кивнул.

– Туда, – махнул Царь и тяжело пошёл вслед за мальчиком, волоча железные крылья.

Они подкрались к вековому дереву. Скрюченные ветви, заламываясь под немыслимыми углами, тянулись к сумрачному небу. Дупло напоминало разинутый в ужасе рот, а два круглых основания от выломанных сучьев, наполненные светлячками, походили на сияющие глаза. Дерево с лицом казалось жутким.

У основания ствола, в развилке древних корней, образовалась небольшая ямка. Возле неё голубовато-прозрачной массой расплылось что-то склизкое, бесформенное, отталкивающее.

– Ага. Вот он, враг. Не дремлет, – ухмыльнулся Царь Вор.

Герман смотрел, точно заворожённый, на гигантскую амёбу.

– Оно отвратительно, – прошептал мальчик.

– Да. Да, – закивал призрак, – он именно такой. Злой и отвратительный. Но мы разберёмся с ним. Ведь так?

Герман сжал губы и кивнул. Он нервно смахнул со лба рваную чёлку и выпрыгнул на маленькую поляну возле дерева. Амёба подняла чёрные глазки на стебельках, взирая на непрошеного гостя.

– Ко мне! – закричал Герман и вытянул вперёд руку с медальоном.

Вспышка света – и амёба обмякла.

– Всё, – повернул он бледное лицо к Царю.

Призрак удивлённо поднял брови.

– Быстро.

Герман поспешил удалиться с полянки и прислонился к стволу ближайшего дерева, отвернувшись от груды желе, которое секунду назад было призраком. К горлу подкатывал комок тошноты. Царь Вор же, наоборот, вышел из-за деревьев и приблизился к призрачной массе. Он потрогал ногой склизкий сгусток.

– Ого. Ты его убил?

– Он тут, – тихо сказал Герман, надевая медальон на шею. Его красная гладкая поверхность стала горячей.

– А это что?

– Пустая оболочка. У призраков ведь нет тел, – попытался пояснить Герман. – Ты же знаешь, что я сделал, а я не могу объяснить словами.

И он зло и беспомощно посмотрел на призрака.

– Лишил корней, – вздохнул Царь. – Но это равносильно смерти.

– Нет! Нет! – заупрямился Герман. – Оно живое, просто в плену! Корни целы! Я не убийца!

И Герман всхлипнул по-детски беззащитно.

– Не злись, – примиряюще сказал призрак.

Он подошёл к мальчику и взлохматил ему волосы.

– Возвращаемся.

От потрясения Герман ослаб. У него не было сил лететь.

– Я лечу в замок и пришлю за тобой своего СамСвета, – решил Царь Вор.

– Нет! Не бросай меня здесь! Пожалуйста! – взмолился Герман, бледный от ужаса.

Он сполз по стволу, сел прямо в снег и закрыл лицо руками.

Призрак нахмурился, но тут же сердитые морщины разгладились.

– Ладно. Всё равно тебе скоро возвращаться домой.

– Расскажи мне об этом существе, – Герман кивнул в сторону нежно-голубого полупрозрачного желе.

Царь Вор задумчиво смотрел на медленно кружащиеся редкие снежинки.

– Что рассказывать? Он был плохим.

– Теперь ты дашь мне ключ от Муркиной клетки? Ведь я могу её защитить, – спросил Герман.

Призрак хмыкнул:

– Да. Дам.

Мальчик закрыл глаза.

– Спасибо.

* * *

Царь Вор вернулся в замок один.

– Ну, как всё прошло? Что вы делали? Как мой СамСвет? – сразу подступил с вопросами Бука.

Он уже жалел, что отпустил мальчика с Царём. Нужно было отправиться с ними и поддержать подопечного.

– С СамСветом всё в порядке. Он молодец. Но он убийца.

– Убийца? Опять? Какие злые человеческие дети, – покачал головой Бука.

– Они просто знают, что самый лёгкий способ убрать кого-либо со своего пути – это уничтожить его, – сказал Царь.

– Ты его боишься? – спросил Бука.

Царь Вор закружился на месте. Небольшой смерч, отделившись от него, обрушился на трон и на кровать с балдахином. Остался только тяжёлый стул, на котором сидел Бука. Вместо мебели из пола проросли два дерева без листьев, и между ними закачался гамак. Царь Вор с наслаждением лёг в крепкую сетку гамака. Он сегодня устал.

– Германа я не боюсь. Это ты его должен бояться. Вдруг он решит, что ты его обременяешь. Растолкуй ему, что если ты умрёшь, то он больше не сможет сюда вернуться. А он дорожит обществом дочери чародея.

– Хм… А ты боишься своего СамСвета?

Царь Вор подумал.

– Тоже не боюсь. Но остерегаюсь.

– Своим пренебрежением ты настроишь её против себя, – покачал головой Бука.

– Она прекрасно общается с Германом. И вроде довольна мной как наставником. Мы друг друга не обременяем.

– Ты же знаешь, что СамСветы должны быть со своими наставниками, а не с себе подобными. Элементарные правила безопасности! Из-за тебя я с Германом тоже почти не вижусь! Он проводит своё время то с заоблачной, то с тобой, то с твоим СамСветом. Ты отрываешь его от меня! Я не смогу его контролировать! И он не будет слушать меня как наставника!

– Не пускай его тогда к клетке, – спокойно сказал Царь Вор.

– Не пускать?! Да он тогда весь Тёмный Уголок разнесёт! Я не понимаю тебя. Ты ведь наш царь. Но ты совсем не думаешь о Ворах. О чём твои мысли? Ты решил, что он защитит нас от Сорокопута?

Царь Вор покачивался в гамаке.

– Сорокопут всё ещё сидит в своём Терновом замке. Возможно, в этот раз он просто исчезнет без жертв.

– Хотя бы избавь Германа от общества твоего СамСвета! – раздражённо сказал Бука.

– Не могу. Тогда мне самому придётся заняться ею.

– Вам надо узнать друг друга получше. Тогда ты не будешь её бояться, – сказал Бука.

– Хм… Может, заоблачную попытаться отправить домой? Это ведь её единственное желание. Тогда Германа хватит всем: и тебе, и мне, и моему СамСвету, – задумчиво проговорил Царь Вор.

– Но как ты это сделаешь? – с сомнением покачал головой Бука. – И предсказания?

– Я сыт по горло её предсказаниями, – Царь оттолкнулся ногой, раскачивая гамак.

– А сколько чудо-камушков уйдёт на это!

– Они нам легко достаются, можно и пустить на благое дело.

– Тебе легко достаются, – пробурчал Бука. – Нам-то перепадают крохи.

– Хотя, – не слушая его, продолжал Царь Вор, – если мы отошлём заоблачную, то у Германа пропадёт стимул убивать.

– Кто стал жертвой?

– Старый Улит.

– О-о-о!!! – застонал Бука. – Зачем? Ведь он такой дряхлый и безобидный!

– Он и так уже почти умер. Я ему немного помог. И он просто первый, о ком я вспомнил.

– Ты жесток и легкомыслен, – мрачно сказал Бука. – Откуда это в тебе?

– Может, я не совсем призрак? – мрачно улыбнулся Царь Вор.

Анжела Князь

Просто запись 13

Письма на чердак

Мне пятнадцать, и я не бросаюсь словом «любить». Я способна на серьёзные чувства и не боюсь их. Я люблю Моего Волка. И Тёмный Уголок люблю, потому что там он.

А блёклый продавец мороженого ждал меня у кинотеатра. Он замёрз, ведь я, как приличная девушка, опаздывала. В руке держал, видимо, букет цветов, но забыл вытащить их из газеты. Он жутко покраснел, вручая мне кулёк. Протянул и вдруг отвёл руку, видимо, вспомнив о газете, а потом, опустив плечи, снова ткнул в меня презентом. Я улыбнулась, сказала: «Спасибо» – и расковыряла газетную верхушку, словно обёртку эскимо. Снежному миру явили свои головки жёлтые хризантемы, похожие на солнца.

Я равнодушна к цветам. Из всех цветов люблю только подаренные мне. Поэтому хризантемы мне, конечно, понравились.

В полумраке кинотеатра Женя несколько раз пытался взять меня за руку. Его рука дрожала и потела. Фу. Я отводила свою и почти не смотрела на экран, следя за кавалером.

И что я вообще здесь делаю? Польстилась на романтику, цветы и кино? Нет, продолжать нельзя! Я не хочу, чтобы блёклому продавцу достался мой первый поцелуй. Да уж, дневнику можно признаться – я ещё ни разу не целовалась. Хотя подругам, конечно, говорю другое. Мои однодневные парни, наверное, своим друзьям рассказывают то же самое. Так что на вранье меня не поймать.

Приберегу первый поцелуй для Моего Волка. Мечтать не вредно, ага.

– Ты загрустила? Фильм не нравится? – наклонился к моему уху Женя.

Я вздрогнула, заметив, как близко его губы.

– Хочешь, уйдём? – предложил он.

Я кивнула. На улице, после полумрака кинотеатра, солнце, ударив в глаза, ослепило меня. День был морозным и ярким. Мимо проезжала учебная машина с треугольником «У» на крыше. Я скользнула по ней взглядом… И… Не может быть! За рулём сидел Царь! Сосредоточенный, напряжённый, в тёмных очках. Я даже рассмотрела суровую складку его поджатого рта. Хозяин учится водить машину! Мой мрачный, сильный и независимый Волк сидит за рулём и постигает азы вождения! Да что здесь происходит?! Он же призрак! Он не оставляет следов, и трава не приминается под его ногами. Он может проходить сквозь стены. Он должен бояться солнечного света! Почему он за рулём авто? Он же призрак!

Провожая взглядом учебку, я случайно задела рукой блёклого продавца, и он поймал мою ладонь. Я вырвала руку и отшатнулась. Женя сконфузился, покраснел.

На ум пришла фраза, которая у девушек, наверное, в генах:

– Жень, ты очень хороший человек, но давай останемся друзьями.

Он помолчал, потом выдавил:

– Окей. Тебя проводить?

– Не надо.

Обязательно спрошу у Хозяина, правда ли он посещает курсы вождения.

Конечно, в этот вечер я засыпала с мыслями о нём.

А Мой Волк уже ждал меня в Тёмном Уголке.

– Пойдём, – поманил он меня за собой в кабинет.

Я зашла, ожидая увидеть какое-нибудь очередное барокко, но в этот раз помещение оказалось пустым. Тёмные серые каменные стены, тёмный серый каменный пол. И только в нишах на стенах множество свечей, отбрасывающих в углы дрожащие тени.

В конце кабинета я увидела ещё одну дверь. Хозяин направился к ней и потянул за кольцо ручки. Тяжёлая дверь скрипнула, поддаваясь, а за ней прятались мрак и холод. Я подошла и встала рядом с Хозяином, заглядывая в темноту. Мой Волк набрал в грудь воздуха, шумно выдохнул – и на стенах засияли маленькие голубые камешки.

Лестница, ведущая вниз. Подвалы замка… Тень Хозяина на стене…

Могу ли я доверять Моему Волку?

Он сделал шаг вниз по лестнице и, неожиданно повернувшись ко мне, сжал мою кисть, отчего мои пальцы беспомощно повисли. Кожа его ладони – как лёд. Я инстинктивно дёрнулась назад. Наверное, он заметил в моих глазах страх, поэтому отпустил.

Мы стояли друг напротив друга. Он – на ступень ниже меня, поэтому наши глаза были почти вровень.

– Дай руку, – сказал Мой Волк.

Даже если он оставит меня в подвале, сейчас уже ничего не важно.

Я протянула руку, нащупала его широкую ладонь и опустила на неё свою. Он крепко сжал мои пальцы. Холодно.

– Пойдём. И не кричи, когда её увидишь. Не стоит этого делать, – предупредил Мой Волк, поворачиваясь к темноте коридора.

Я нервно кивнула его спине.

Ступеньки влажные и скользкие. Между светящимися камешками по стенам ручейками течёт вода. Кто может жить в таких жутких условиях?

Мы спустились в круглое помещение, словно в колодец. В голубом неровном свете я увидела… непонятную гору, которая размеренно приподнималась и опускалась.

– Эй, хватит спать! – крикнул Хозяин.

Гора зашевелилась, и в полумраке пещеры вспыхнули жёлтые глаза величиной с суповую тарелку с узкими кошачьими зрачками.

Я вздрогнула и прижалась к жёсткому плащу Хозяина.

– Не бойся. Она не кусается, – сказал Мой Волк.

Его лицо, жёлтое в свете чудовищных глаз, и улыбка казались зловещими.

– Держи, – сказал Хозяин глазам.

Вперёд вытянулась огромная чешуйчатая лапа с когтями. Царь снял с шеи мешочек и высыпал на чудовищную лапу тусклые камушки. Лапа сжалась в кулак и убралась.

И вот обладатель лапы и глаз стал медленно подниматься. Гора воспарила, подсвеченная снизу мягким разноцветным сиянием. И в этом свете я разглядела огромного ящера с перепончатыми крыльями, змеиной шеей и зубастой пастью. Монстр кинул под себя камни и плюхнулся на них, задавив свет. Вновь стало темно.

Я была ни жива ни мертва. Только близость Хозяина немного меня успокаивала и не давала мне впасть в отчаяние. Ящер закрыл глаза, и мы с Хозяином отправились обратно. На этот раз впереди шла я.

Так вот какими глазами смотрела я на эти влажные стены – огромными, жёлтыми, бездушными. Вот кем оказался неведомый пленник, за которого я переживала. А когда я думала, что узник пропал, чудовище, скорее всего, просто спало.

В кабинете Хозяина мне стало лучше.

– Испугалась? – спросил Мой Волк.

Его вишнёвые глаза оценивающе смотрели на меня.

– Кто это?

– Ты должна знать. Это дракон. Зверь из вашего мира. Правда, у вас эти звери почти вымерли. Да и в Тёмном Уголке живёт только один. Это самка. Золота у нас не найдёшь, приходится ей греть брюхо о наши ценности. Мы с ней ладим. Под её животом угольки, как в инкубаторе, превращаются в чудо-камушки.

– Но она опасна! – воскликнула я.

Хозяин ухмыльнулся:

– Я же сказал, что мы прекрасно с ней ладим. Ей никто не мешает сторожить сокровища, а в этом смысл жизни драконов. Я же получаю чудо-камушки гораздо быстрее, чем другие призраки. Правда, последнее время шушеры одолели. Они ведь, как сороки, тащат всё, что блестит, и волнуют дракониху.

– Но как? Она же сторожит их! Как ты забираешь камни? – не могла понять я.

– О, это просто старая, выжившая из ума дракониха. И сторож из неё никудышный. Она только спит на сокровищах и думает, что непогрешимо исполняет свой долг.

Глупо жить ради сокровищ. Хотя… Для чего живу я? Чтобы окончить школу, получить профессию, зарабатывать деньги и воспитывать детей? Чем лучше охраны?

Про вождение я, как ты, мой дорогой дневник, уже догадался, не спросила. Да и как можно говорить о таких простых вещах, когда тебе показывают дракона?

Герман

Письма на чердак

На следующий день Герман явился за ключом. Царя Вора не было, и мальчик отправился к Буке.

Призрак сидел у Водокачки.

– Решил меня навестить, – хмыкнул Бука.

– Царя нет. Я хотел спросить, когда он будет?

– Сейчас он в Задорожье. Самое время для призраков наступило. Первая половина человеческой ночи, одинокие дети пытаются уснуть в своих кроватках. Хе-хе.

Герман сел рядом и неожиданно положил голову призраку на колени.

– Тяжело мне, Бука. В обоих мирах тяжело.

Призрак медленно провёл пальцем по выступающей скуле мальчика и положил руку на его волосы у виска.

– Ну что ты! Всё хорошо. Ты о плохом не думай. Чего расстроился? Из-за призрака? Так он злой был. Вот и поплатился. Не надо расстраиваться.

– Но жалко мне его. Сидит он сейчас здесь. На груди моей, – мальчик сжал в ладони медальон.

– Ради благого дела старался, – пытался найти призрак утешительные слова, но, кажется, Герман почувствовал фальшь.

– Бука, тебе нравится Царь Вор? – спросил он, резко садясь и заглядывая в тёмные глазницы клювастой маски Буки.

– Почему он должен мне нравиться? Нет, – ответил Бука.

– Так зачем ты терпишь его? И остальные почему терпят? – не унимался Герман.

Глазницы кожаной маски его наставника были как два чёрных бездонных колодца.

– А что с ним делать? – Бука развёл руками в перчатках.

– Свергнуть! – светлые голубые глаза мальчика зажглись энтузиазмом. – Я могу!

– Хе-хе. Это как люди, что ли, своих королей? Нет. Нельзя.

– Почему? Я ведь могу помочь! Посадить его сюда! – Герман сжал в кулаке маленький горячий медальон.

– А править кто будет? – спросил Бука, покачивая клювом чумного доктора. – Его же выбрал замок.

– Править можешь ты, – сказал Герман.

– Ерунду говоришь, мальчик, – ответил Бука.

– Но почему?

– Другие мы, понимаешь? Не люди мы. Иди лучше к Мурке, – отмахнулся Бука от Германа.

Он устал от этого разговора, и бунтарское настроение подопечного раздражало его. И пугало. Герман выпрямился.

– Нет. Я без ключа к ней не пойду. Царя Вора дождусь.

– Тогда к Князю.

– С ней неинтересно. Она слишком наивна. Она втюрилась в своего наставника.

– Она хорошая, – возразил Бука.

Герман вздохнул, вытащил из кармана клочок бумаги и карандаш и принялся рисовать. Бука с опаской покосился на рисунок. Но там штрих за штрихом всего лишь появлялась, завиваясь кольцом, прядка длинных волос, тёмная у основания.

– Что за проклятье, о котором иногда говорит Царь Вор? О том, что СамСвет отнимет его корни? Корни – это ваши души? – спросил Герман.

Бука поправил широкополую шляпу.

– Не совсем так, у призраков нет физических тел, и то, что нас держит в миру, мы называем «корнями». А проклятье… Нет никакого проклятья. Просто… Несчастные случаи. Не везёт правителям Замка Временных Крыльев… Убитый, Подлая… – ответил Бука. – Гибель призрака – это что-то исключительное. А тут вот нехорошая закономерность. Поэтому Царь Вор остерегается своего СамСвета. Хотя, по мне, так это глупо. У Царя добрый и преданный СамСвет.

– Поэтому ты не хочешь, чтобы я свергнул Царя? Это подтвердит проклятье? Или ты не хочешь править, потому что я твой СамСвет?

Бука невольно покосился на медальон на шее мальчика, но, к счастью, ему не пришлось отвечать.

Наконец явился Царь Вор. Герман бросил рисунок и подскочил к нему:

– Я ждал тебя! Ключ!

Царь Вор равнодушно протянул ему маленький холодный ключик. Мальчик сжал его в руке и побежал к замку.

– Слишком пылкий, – задумчиво сказал Бука, поднимая рисунок, на котором вилась непослушная прядка волос. Она была перечёркнута тремя тонкими линиями.

«Чтобы не ожила», – догадался Бука.

* * *

– Мурка! Мурка! Ты свободна! Тебе нечего бояться! Я буду защищать тебя!

Мурка сидела на чаше фонтана и рябила коготками воду. Она посмотрела на Германа, который пытался отдышаться после бега по ступеням Младшей Башни. Дрожащей рукой Герман вставил ключ в скважину замка… и понял, что дверь всё это время была открыта. Он вынул ключ и беспомощно посмотрел на него.

Мурка следила за движениями мальчика. Её лицо, как всегда, излучало безоблачную радость.

– Дверь не была заперта, – тихо сказал Герман.

Он вошёл в клетку и сел на качели. Мурка совсем рядом. Он смотрел на её красные, обжигающе яркие волосы, чёрные у корней, и теребил израненными руками ключ.

– Я дурак, – тяжело вздохнул Герман и хлопнул себя по лбу. – Я вообразил, что ты не можешь выйти. А ты просто не хотела. Царь говорил мне, что клетка защищает тебя. Значит, здесь ты в безопасности и не хочешь наружу.

Герман кинул ключ в фонтан, и тот с лёгким бульканьем лёг на мозаичное дно.

– Как же глупо. Я бесполезен. Ты хоть что-то хочешь, Мурка? Или всё, что тебе нужно, уже дал Царь – эту клетку?

Впервые улыбающееся лицо красноволосой раздражало Германа.

– Домой хочу, – неожиданно сказала Мурка.

– Но где твой дом? – растерянно спросил Герман.

– За горами.

– Непроходимыми Горами? – уточнил Герман.

Мурка кивнула.

Герман оттолкнулся ногой от пола, раскачиваясь. Он молчал. Ему нечего было сказать. Он посмотрел на свои руки в узорах порезов. Сможет он потягаться с чужим волшебством крови? С настоящим чародеем, который обратил своих дочерей в горы? Четырнадцать девушек отдали всю свою кровь до капли, чтобы защитить дом. А он – один. В его хрупком теле крови, наверное, всего пара столовых ложек. Иначе чем ещё объяснить эту бледность?

Герман тяжело вздохнул.

– Можно я буду приходить? Сидеть так рядом с тобой? – тихо спросил он.

Мурка не отвечала.

– И о доме твоём подумаю. Как вернуть тебя за горы. Только попозже. Хорошо? Я устал.

Мурка повернулась к нему. Её глаза – изумрудные-изумрудные.

– Домой, – повторила она.

Герман наклонился и спрятал лицо в ладони, в красные линии своих экспериментов. Ну почему он такой маленький и слабый?

Вдруг лёгкое прикосновение к колену. Это Мурка дотянулась и тронула его пальчиком ноги. Герман отнял руки от лица – он должен быть сильным ради неё.

– Я не плачу, – Герман с усилием улыбнулся. – Всё хорошо.

Мурка кивнула и принялась опять рябить воду. Вода морщилась складками. Герман тихо сидел рядом и смотрел на Муркину голову, похожую на мак.

Анжела Князь

Просто запись 14

Письма на чердак

Новый год пришёл. Привет, 2011-й! Я болею. Всё уютное из реклам теперь со мной: шерстяные носки, тёплая пижама, горячий чай с лимоном. Чем не прекрасный зимний вечер? Апчхи!!! Кхе-кхе.

Спасает только Тёмный Уголок. Там нет болезней.

Джин всё возится с питомцем. Надо отдать ей должное, свинку точно не постигнет участь химер.

Блудный Андрей к Новому году вернулся домой. Тоже с питомцем.

– Знакомьтесь, это Даша. Она поживёт у нас.

Даша ничего так, симпатичная. Крашеные светлые волосы до плеч, губки пухлые бантиком, ресницы длинные, чёрные от туши. Платье белое, с оборками внизу, сверху розовый свитер. Вылитый Ангелок. Или кукла Барби.

– Но у нас ведь больная, – слабо возразил Алексей.

– Я уже почти здорова! – подала я голос, стараясь не кашлять.

Ну как не сделать Алексею приятное? Сын невесту домой привёл, а он не радуется. Кхе-кхе.

Ангелок прижился и порхал, как у себя дома. Спали они с Андреем в общей комнате, и вскоре там всё пропахло ангельским парфюмом, словно она пометила территорию. Мы перестали туда заходить. Даже Джин, чтобы поглядеть на наряженную ёлку.

Только собрались там на сам праздник. Джин была очень серьёзной: ей разрешили, как взрослой, ждать боя курантов. И даже купили детское шампанское. Я сменила пижаму на платье. Тёмно-зелёное. Про свинку тоже не забыли. Она сидела на коленях у Джин и жевала мандарин. Из деревни мама привезла бабушку. Мы все сели за стол – целых шесть человек и два зверька: свинка и Хорёк. Как разрослась наша семья, а были только мама, бабушка да я. Эх, счастливые времена.

После традиционных семейных посиделок, боя курантов и поедания желаний Андрей и Даша ушли гулять, мама и Алексей отправились к соседям, а я, Джин и бабушка – спать. Ангелок с Андреем сказали, что вернутся только завтра, поэтому бабушка заняла амурную комнату.

Надевая пальто, Даша счастливо улыбалась и благодарила за то, что её так тепло приняли в нашем доме. Работала Даша в магазине женской одежды. Днём её обычно не было видно, а вечером она занималась Андреем. Никаких с ней хлопот! Это вам не морская свинка.

Мы столпились в коридоре, провожая первых отбывающих в праздничную ночь, полную фейерверков и криков, кивали на Дашин щебет и добродушно улыбались, наполненные шампанским.

Только мама, скрывшись за нашими спинами, не разделяла общих тёплых чувств.

Да, она сразу невзлюбила Ангелка, покрылась корочкой неприязни, и я боялась, что она скоро растрескается вся, как пустыня Сахара. Стоило Ангелку влететь в квартиру, как мама поджимала губы и отводила в сторону суровый взгляд. Это моя лёгкая мама! Может, она узнавала в Даше молодую себя? Это ведь не я – во мне она скорее узнавала моего папу и иногда смотрела уж совсем странно.

Благо, добродушный Ангел не замечал настроения мамы. Или делал вид. В конце концов, моя мама для Андрея никто, как и Алексей – для меня. Так, соседствуем по принуждению.

Но сегодня всё-таки новогодняя ночь. Могла бы и мама выдавить из себя улыбку.

– Чего ты взъелась на неё? – спросила я, когда она пришла в детскую пожелать нам спокойной ночи перед уходом.

– Он теперь всех своих дам будет сюда водить? – мама снова недовольно поджала губы.

– Может, это любовь на всю жизнь?

Я всё-таки была на стороне Ангелка и счастья Андрея.

– Ты ещё маленькая. Ты её видела? Любовь на всю жизнь? – хмыкнула мама.

Шампанское в ней явно вело подпольную работу. Хорёк со своей постели внимательно смотрел на нас чёрными глазами. Я не стала продолжать разговор. Дела Счастливой Семьи меня мало касаются. У меня ведь Праздник Новых Встреч! Так что я тоже отправляюсь на гулянья!

Но сначала, как порядочная барышня, ведущая дневник, я должна подвести итоги года.

Мне всегда кажется, что со мной ничего не происходит, что я только жду или скучаю и опять жду, но на самом деле последние пять с хвостиком месяцев оказались переполненными событиями.

Самое главное: я познакомилась с наставником, Хозяином, Моим Волком, Царём Вором, Драг Драг Крессом, Дэкрессом – в одном лице.

Я стала его СамСветом.

Говорят, от любви до ненависти один шаг. От ненависти к любви же – целая дорога. Я преодолела её и получила преданных друзей-химер.

И ещё одного замкнутого угрюмого друга в лице Германа.

Пополнила коллекцию однодневных парней Митей и Женей.

А мой гардероб пополнился тремя новыми платьями.

Ещё я стала красить волосы и теперь совсем рыжая-рыжая.

И я видела настоящего дракона. Он даже не съел меня и не сжёг. А вот невеста Германа мне не понравилась.

А ещё теперь я умею летать – об этом раньше только мечтала!

Мы летали с Моим Волком один раз, и один раз он взял меня за руку. Нашим отношениям почти полгода… Эх, как всегда, всё сводится к нему.

Часть 2

Праздник

Письма на чердак

Шушу и Гном

Письмо 8

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Кажется, что наша жизнь в Тёмном Уголке разделилась на «до праздника» и «после праздника». «До праздника» было временем игр, историй, посиделок и беззаботности. А вот «после праздника» оказалось, что в Тёмный Уголок приглашены мы не только для веселья. Нам приходилось принимать непростые решения. Не знаю, справились ли мы. Но мы старались, Бархата.

На празднике же я впервые увидела Князя. Тогда я не придала этой встрече значения, да и видела её мельком. Думаю, ты бы хотела сказать ей спасибо, Бархата. Я тоже. Кто тогда знал, что совсем скоро она спасёт Тёмный Уголок.

Князь запомнилась мне внешностью. Она была ярко красива. Медные волосы, подстриженные каскадом, длинными прядями спускались до пояса и на изумрудной её одежде сияли своей рыжиной. Зелёные глаза, веснушки, ангельские белые крылья за спиной. Она была старше меня, но рядом со своим наставником казалась хрупко-тонкой. Князь сурово поджимала губы и летела вслед за ним с твёрдой решимостью. Настоящий хранитель. Ангел-хранитель с рыжими волосами.

А сам праздник мне запомнился тем, как я оплошала. Увы.

– В этот раз Новые Встречи проходят у Замка Временных Крыльев, – рассказывала нам Бархата, стоя у руля лодки и правя на Каменный Луг. – Призраки по своей натуре – странники, но Тёмный Уголок – наш дом, наше гнездо. Раз в четыре года мы собираемся здесь, чтобы создать пары, найти новых попутчиков, поделиться новостями или остаться растить детей.

Плед не мог усидеть на месте, его чёрные, с красными искрами глаза горели нетерпением, а я всё боялась, что своими прыжками он перевернёт лодку, и привычно держала его за хвост.

– Раньше праздник проводился только у Белого Рога. Но во времена Подлой, когда изменились многие традиции, специально для торжеств перед Замком-заводом, выкорчевав лес, сделали большой луг до самого берега Воровского Озера. С тех пор праздник проводится у замков попеременно, но и сейчас древние призраки, забыв об этом, часто приходят к Белому Рогу. Защитники рассаживают их по хрустальным лодкам и отправляют к Ворам.

– Этот праздник похож на наш Новый год? – спросил Гном, пытаясь поймать Пледа и прижать его к себе, чтобы он не скакал.

– Наверное, чем-то похож, – ответила Бархата. – Но главная цель праздника – это обмен новостями, изменение маршрутов и, конечно, создание семей и дружеских компаний.

– Нет, всё-таки не похож, – решил Гном. – Новый год – это веселье, вкусная еда, игры, песни, танцы и подарки, а не выбор второй половинки.

– У нас тоже будут еда и танцы! – пискнул Плед, которого Гном наконец-то поймал.

– На празднике нам придётся разделиться, – сказала Бархата. – Шушу будет гулять с Пледом, а Гном – со мной.

– Это обязательно? – спросил Гном, с беспокойством косясь на меня.

– Да, – кивнула Бархата.

– Эх, – вздохнул Гном.

Я вцепилась в край скамейки, думая лишь о том, чтобы быстрее закончилось это воздушное путешествие. Удивляюсь, что я даже что-то запомнила из слов Бархаты.

Но вот наконец показался Замок-завод – серебристый, двухбашенный, оплетённый лестницами и трубами.

– Ого! – сказал Гном. – Замок киборгов?

– Нет, Воров, – улыбнулась Бархата.

– Я его другим представлял, – признался брат. – Но он мне нравится! Жаль, что наш собственный замок больше похож на домик лесника.

Под прозрачным дном замелькали мшистые камни, а потом вода. Лодка приземлилась на озеро, странно-синее, и причалила к берегу.

Плед молниеносно выскочил на камни и полетел к столикам с едой, пискнув мне:

– Догоняй!

Я, тяжело вздохнув, вылезла из лодки, стараясь не наступить на влажные синие водоросли.

– Нам обязательно разлучаться? – опять повторил свой вопрос Гном.

– Один призрак – один СамСвет, – пояснила Бархата. – Но я буду за тобой приглядывать, не волнуйся, – и Бархата ободряюще улыбнулась мне.

– Плед называет себя драконом. Это ведь неправда? Драконы не такие. Они похожи на змей, только с лапами, дышат огнём и спят на золотых горах. А Плед – всего лишь клетчатое покрывало, – неожиданно сказал Гном, наверное, раздумывая, может ли он доверить сестру покрывалу.

– Плед – просто маленький призрак, – пояснила Бархата. – Он мог бы принять и другое обличие, но до огнедышащего ящера всё-таки ещё не дорос. Он мечтает о драконах и, возможно, когда-нибудь станет настолько сильным, что будет летать, как Ищу, и отрастит чешую. Кто знает. А теперь нам пора.

Я снова обречённо вздохнула и отправилась за клетчатым хвостом, который резвился впереди. Хорошо, что он пока без крыльев, а то точно было бы не угнаться.

Начало праздника оказалось кошмарным. Подвижный и жизнерадостный Плед летал туда-сюда в восторге от всего происходящего. Он метался из стороны в сторону, резво прыгал с маленькими призраками, временами (да почти всегда) забывая обо мне. Я запыхалась, догоняя его, и только мелькание венка Бархаты, её дымчато-мятного платья и длинных волос придавало мне немного уверенности, и я кричала Пледу:

– Не потеряй меня! Не потеряй!

Плед спохватывался и важно говорил своим друзьям по играм:

– Меня ждут дела, нужно приглядывать за СамСветом.

Кто ещё за кем приглядывал! Через минуту он замечал другую интересную компанию, и всё повторялось.

Тем временем я заметила, что к Бархате и Гному присоединилась Царица Защитница. Она подлетела к ним, ослепительно белая, со сверкающим хвостом, похожим на серебристую спинку рыбки. И вдруг откуда-то рядом сразу возник высокий юноша в такой же одежде, как у Гнома, только нежно-голубого цвета. Со светло-русыми волосами до плеч, рядом с Ищу он смотрелся словно вышедший из сказки: прекрасный принц и белый конь. СамСвет следил за плясками призраков, которые скользили в замысловатых движениях над заснеженной травой, мерцая, будто блики света на воде. Льдистые колоски мелодично звенели, когда призраки задевали их, и получалась нежная музыка. Этот снежный принц не отводил от призраков глаз и не замечал мальчика, который глядел на него снизу вверх. Мне стало обидно за Гнома.

Но тут Плед снова ускакал вперёд, и мне пришлось догонять его. Вокруг, плавно огибая меня, скользили призрачные девушки, украшенные сухими цветами. Лишь у некоторых в причёсках были живые цветы. К ним относилась и я, с маленькой лиловой звёздочкой в пушистых светлых русых волосах. Вот для чего мы так долго хранили сон-траву. Для праздника.

И вдруг я потеряла Пледа. Нигде его не было видно. Я растерянно озиралась в поисках клетчатого хвоста, но мой наставник словно провалился сквозь землю. Я запаниковала, глаза набухли слезами. Пора искать Бархату, не хочу быть одна среди призраков!

Но вот он! Ужас! Взметнулся, схваченный зубами огромной кошки, серебристой, в чёрных пятнах, похожей на снежного барса. Плед повис тряпочкой в её зубах. Я отреагировала мгновенно. Позже я утешала себя мыслью, что любой поступил бы на моём месте так же. Но правда ли это?

С неба на барса упала тяжёлая железная клетка так, что голова его оказалась, вместе с зажатым в зубах Пледом, снаружи. Прутья начали деформироваться, сжимая шею барса – это подключился Гном. Плед высвободился, а Гном с Бархатой уже стояли возле меня. Всё это случилось мгновенно.

В следующую секунду всё перемешалось. Плед вскочил с земли и, нервно запищав, вцепился в прутья уголками-лапками. Барс хрипел, сдавленный железом.

– Немедленно прекрати! – шёпотом сурово приказала Бархата Гному.

– Но… – растерялся брат.

– Уничтожь клетку! Немедленно! – скомандовала Бархата громче.

Гном хлопнул в ладоши, но ничего не произошло: слишком он разволновался.

– От этих подорожников одни проблемы! Да, да, – услышала я шёпот призраков за спиной.

Гном совсем растерялся, поник и стал хлюпать носом. Но тут Бархата опустилась рядом с ним на колени и обняла.

– Давай, у тебя получится, ты сильный, – приободрила его она.

Гном кивнул и только вновь собрался хлопнуть, как Ищу остановила его крылом.

– Подожди.

Ещё один мальчик, лет десяти, лохматый и юркий, похожий на Маугли, подскочил к клетке, оттолкнул Пледа и разжал прутья на шее барса. Потом оттянул один прут ещё дальше, сделав для большой кошки выход.

Барс вылез из клетки, и Плед бросился к нему на шею. Царица Защитница расправила крылья и заходила по площади, разгоняя любопытных призраков.

– Всё хорошо! Маленькая оплошность! Ничего страшного! Продолжайте веселиться!

– Убери клетку, – шепнула Бархата Гному.

Брат кивнул и хлопнул в ладоши. На этот раз всё получилось, и клетка растаяла разноцветным дымом.

Всё это заняло от силы несколько минут. Я дольше описывала эту сцену.

Барс напал на Пледа – я сотворила клетку – Гном деформировал прутья – Бархата ужаснулась – Гном неудачно хлопнул – Маугли освободил свою Багиру.

Большинство призраков, с их «улиточным» темпом жизни, даже, наверное, не поняли, что что-то произошло. Так я себя утешаю.

Барс отряхнулся и, с Пледом на шее, подошёл ко мне. Он навис надо мной – мохнато-пятнистая шерстяная гора. И вдруг склонился в поклоне:

– Меня зовут Барсиа, и я мать твоего наставника. Извини, что напугала тебя. Просто я рассердилась на Пледа за то, что он забыл о своих обязанностях, и решила его немного проучить. Я вижу, что мой сын в надёжных руках.

Лохматый мальчик – СамСвет Барсии – ободряюще хлопнул меня по плечу.

– Хорошо, что с неба свалилась клетка, а не что-нибудь потяжелее. Клетка – это пустяк, – сказал он, улыбаясь.

– Я боялась навредить Пледу, – честно ответила я.

Лохматый Маугли рассмеялся:

– А ты классная! Жаль, что нам нельзя общаться.

Плед отцепился от матери и плюхнулся на землю виноватым клубком, а Маугли взгромоздился на кошку, и они удалились.

– Какая ты сегодня решительная! – похвалил меня Гном. – Я думал, спрячешься в кусты, поджав свой мышиный хвост.

– Спасибо, что помог мне. Но, кажется, мы всех тут переполошили, – вздохнула я.

Вроде я спасала друга, но, оказывается, напала на его мать. Стыдно и неловко. У нас же не зря есть наставники. А что, если бы мы навредили призрачной кошке? Нас бы прозвали птенцами Сорокопута? Тогда смело можно было бы оголять ночами пятки, чтобы Котти-Когти утащила в бездну. Да я бы и сама забралась под кровать.

– Теперь всё в порядке, а для Пледа это хороший урок, – сказала Ищу. – Пожалуй, не будем привлекать внимание, забудем об этом недоразумении и начнём веселиться.

Да уж, самое время для веселья.

Бархата взяла Гнома за руку.

– Я ведь твой СамСвет? – спросил Гном Бархату.

– Да, – кивнула она.

– А сестра – СамСвет Пледа?

Бархата снова кивнула, откидывая прядь лёгких длинных волос.

– Но как вы нас делили?

– Мы не делили. Просто Плед нашёл твою сестрёнку, а потом оказалось, что СамСветов сразу двое. Один призрак – один СамСвет. Я была свободна и пришла ему на помощь. Ты не рад, что я твой наставник?

– Рад! Рад! Беспокоюсь за неё, – и Гном покосился на меня.

Эх, что за меня беспокоиться. Хотя да – я же теперь опасна. Вне закона у призраков.

– Давайте будем вместе, как всегда, – упрашивал Гном.

– Ворам интересны наши силы. Не надо им много знать. Пледу просто не хватает опыта. Но он получил урок, и теперь, думаю, Шушу станет легче.

Я поспешно схватила виноватый «комок» наставника.

– Да. Всё в порядке! Не волнуйся, Гном!

Мой плед-дракон ожил и обнял меня.

Бархата улыбнулась:

– Мы будем поблизости.

Вот так состоялось моё знакомство с мамой Пледа.

Анжела Князь

Просто запись 15

Письма на чердак

Праздник…

Оставил после себя целый вихрь смешанных чувств: ревность, тревогу, удивление, восторг и, конечно, любовь.

Я сидела на подоконнике в Комнате Полётов, свесив ноги на улицу. За спиной нетерпеливо дрожали белые крылья. Рядом, поставив локти на подоконник и подперев руками подбородок, стоял Герман. А мимо нас пролетали прозрачные лодки, привязанные к огромным блёклым шарам в полосочку. Этакие нежные дирижабли, словно хрустальные туфельки Золушки. Они снижались и легко садились на Синее Озеро. Их шары глухо лопались, а сами лодки причаливали к каменистому берегу. Озеро выглядело романтично. Представлялось воскресное утро, и парк, и какой-нибудь лебединый пруд, а на нём парочки в лодках рассекают на крыльях любви. Но нет, всего лишь призраки, прозрачные, как и их лодки.

Каменный Луг утопал в них и в тумане.

– Не думала, что эти серьёзные существа способны на радость, – сказала я Герману, чтобы завязать разговор.

Мальчишка задумчиво смотрел на копошащуюся светлую массу внизу в нежной дымке сгущающегося тумана. Мне стало смешно от его вида.

– Ты идеален для призрака! – хохотнула я.

Уголки рта Германа слегка поднялись в полуулыбке. Ну хоть чуть его развеселила.

– Ты видишь других СамСветов? Какие они, наши противники? Они ведь в лодках? – спросила я Германа.

– Ага, – ответил он.

Да уж, краткость – сестра таланта. Не хочет Герман со мной разговаривать. Ну и ладно. Мне кажется, что в Задорожье он никогда не найдёт себе девушку, вот и держится за эту странную невесту. Но это его проблемы.

А призраков на лугу становилось всё больше, словно приехал фантастический бродячий цирк. Верхние части призраков были плотными и видимыми, а вот с ногами творились разные метаморфозы. Некоторые бродили по лугу, и иглы ледяной травы свободно проходили сквозь их щиколотки. Другие казались материальными, но зависали над землёй и двигались плавно, не шевеля ногами. Третьи книзу почти растворялись, сужались, завершаясь тонкими хвостиками-дымками.

– А вот Царь может ходить по-настоящему. Иногда я слышу его шаги, – поделилась я открытием с Германом. – Интересно почему?

– Когда призрак постоянно использует чудо-камушки и часто бывает в Задорожье, он тяжелеет и теряет свою воздушность. Возникает такой вот эффект, – ответил Герман.

Хорошо это или плохо? Наверное, призраку всё-таки это во вред. Но мне нравится то, что Мой Волк материален.

– А полёты? Воры пользуются временными крыльями, Защитники – лодками. Но они же могут летать и так, зачем им дополнительные приспособления?

Герман приложил ладонь ко лбу и вздохнул:

– Ты вроде рыжая, а не блондинка. Мы же тоже, например, умеем бегать, но пользуемся велосипедами, машинами, поездами, в конце концов!

Ох, в этом весь Герман!

– Да, ты прав. Как всегда, – буркнула я.

Но напускная грубость Германа (я хотела верить, что напускная) не отбила моего желания засыпать его вопросами. Не часто Герман проводит со мной столько времени: мы уже около часа сидели в башне и ждали наставников. Но, не привыкнув к долгим разговорам с ним по душам, я в итоге стала пороть какую-то чушь.

– Я смотрю, все Защитницы такие нарядные! Эти воздушные дымчатые, мятные, голубые платья, длинные многослойные юбки. Я, конечно, не против своей одежды: она удобная, но в честь праздника могли бы и мне выдать платье принцессы.

Сказала Герману… Стыдоба! Просто, наверное, в каждой девочке живёт эта вредная Золушка (опять Золушка!), которая хочет фею-крёстную и бальное платье.

Герман хмыкнул:

– Дурёха. В своей одежде ты можешь оседлать химеру, тебе легче летать на крыльях, а Защитники передвигаются в лодках. Хочешь запутаться во всех этих тюлях, вылетая из Комнаты Полётов? Или задушить химеру многослойной юбкой? Зачем тебе эти метры ткани? Соблазнять Царя Вора?

Вот чего я добилась своими разговорами! Щекам сразу стало горячо.

– Что за чушь! – выпалила я и тут же, чтобы перевести тему, добавила: – Когда мы уже пойдём на праздник?!

Герман вздохнул:

– Я устал от твоих вопросов. Когда позовут.

Я состроила Герману рожицу, но он не обратил внимания. Больше мне не хотелось болтать с Германом, он даже у меня отбивает охоту к разговорам.

Я прислонилась к стене у оконного проёма, наблюдая за призрачным шевелением на улице. Посередине луга невысоко парил над землёй огромный старый корявый нагорник, украшенный яркими глянцевыми цветами из сада Царя Вора. Разноцветные светлячки облепили нагретый волшебством ствол и причудливо изогнутые ветки. Возле этого дерева позже призраки будут водить хороводы.

– Невеста с тобой пойдёт на праздник? – спросила я.

Эх, не могу долго сидеть в молчании.

Герман вспыхнул, выпрямился, сверкнув глазами:

– Я же просил не говорить о ней! Если бы не этот Сорокопут, которого боятся все призраки, я провёл бы день с ней, а не разгуливал на чужом празднике в качестве бесплатной охраны.

Я тоже устала от этого Сорокопута.

Все кругом вечно говорят о нём! А птица просто сидит в Шипастом Лесу на кусту, увешанном гигантскими жуками, не вылетает, да и вообще не подаёт признаков жизни, но при этом наводит на всех страх одним своим именем.

– Я как-то погуглила сорокопута – это всего лишь мелкая серая птичка в чёрной маске, – сказала я Герману.

– Правда, кровожадная, – добавил Герман. – А в Шипастом Лесу – его Терновый замок.

– Терновый замок? Или просто куст терновника, на иглы которого он нанизывает своих жертв?

Герман глянул на меня, как на глупую.

– Пора привыкнуть уже, что в Тёмном Уголке замки не похожи на те, которые в сказках о принцессах.

Всё-то он знает. Конечно, его же наставник разговаривает с ним. Это Царя Вора надо было назвать Букой, раз уж они тут дают имена по заслугам.

Но вдруг на лугу, за которым я всё ещё лениво следила взглядом, произошло нечто странное. Почти в центре я заметила какую-то потасовку, а потом барса, держащего в зубах призрака в обличье пледа. В этот же миг большая кошка оказалась в клетке, а через минуту мальчик в серых одеждах (значит, Защитник) освободил его, и барс, с пледом на шее, направился к маленькой девочке в серо-голубом платье. В это время клетка исчезла, дымом улетев в небо. Вот такие чудеса творят СамСветы. Конечно, мне, бесполезному подорожнику-целителю, ох как завидно.

– Что вообще произошло? Потасовка Защитников? – спросила я Германа.

– Кажется, да. – Мальчик упёрся ладонями в подоконник и вытянул шею, выглядывая виновников беспокойства. – Теперь понятно, почему призраки не любят, когда СамСветы общаются. Лучше нас держать по отдельности, – хмыкнул Герман.

– Тогда зачем призраки сегодня нас здесь собрали? Они же могут отгородиться.

– Ага, и перекрыть все Дороги? А как запоздавшие призраки попали бы на праздник? И кто бы охранял от Сорокопута их желейные тела?

Призраки внизу продолжали волноваться, и тут я увидела крылатую лошадь. О ней даже Хозяин соизволил мне рассказать как-то – это Царица Защитница, глава наших противников. Хоть видом призрака меня уже не удивишь, но Царица была прекрасна. Сегодняшняя Золушка внутри меня оценила белого коня, не хватало только моего принца. Он всё ещё не появился.

– Как думаешь, – вновь пристала я к Герману, – сколько СамСветов участвовало в той потасовке? Я думаю, трое: один сделал клетку, один разогнул прутья, а третий превратил клетку в дым.

– Очевидно же, что СамСветов было двое, – возразил Герман. – СамСвет странного призрака-пледа и СамСвет барса. Зачем вмешиваться третьему? Это нелогично.

– Да-да, как всегда, твоя взяла, – буркнула я.

И правда – зачем? Ситуация в целом странная. Вот бы узнать, что же там на самом деле произошло!

Но от этих мыслей меня отвлекло явление моего принца. Я, сложив крылья, бросилась вниз, лихо обогнав неуклюжего Германа, который, делая миллион взмахов в секунду, как колибри, тоже пытался спуститься к наставнику. Хоть в чём-то я его превосхожу!

– Так ты думаешь, они всё-таки родственники? – спросил Мой Волк Буку, быстро скользнув по мне взглядом.

Мой радостный пыл тут же затух, и я смиренно встала по правую руку от Хозяина.

– Поверь мне, что-то не так с этими СамСветами, – ответил Бука.

– А Листопада ещё не видел?

– Нет. Но он придёт. У него же дочка молодая.

– Ты следи за ним.

– Обязательно, – качнул Бука длинным клювом чумного доктора.

Призраки разошлись. Я махнула рукой на прощание Герману, он кивнул в ответ.

Мы с Хозяином углубилась в туманную толпу. Призраки легко скользили, не задевая друг друга, паря над землёй. Полное отсутствие человеческой толчеи. Но я всё равно предпочла крылья и кружила над Царём. Я обожаю летать.

Хозяин, постоянно останавливаясь, перекидывался парой слов то с одним, то с другим призраком. Я зорко следила за ним, я его хранитель, его СамСвет. Правда, если появится Сорокопут, толку от меня будет мало. Надеюсь, что птица так и будет сидеть истуканом в своём Шипастом Лесу, на колючем кусту (или в Терновом замке – без разницы), главное – подальше от нас.

Мы приблизились к столикам с едой, которые, балансируя на камнях, удерживали хрупкое равновесие. Призраки набирали себе закуски на тарелочки, потом, каким-то магическим образом (надо спросить у Германа), брали из воздуха стулья, табуретки, скамейки и неторопливо поедали съестное. Один, похожий на мохнатого паука, устроился в кресле-качалке – любитель удобств. Даже какая-то гигантская рука, тащащая за собой жуткую безвкусную шляпу, словно рак-отшельник раковину, сотворила себе возле стола пенёк и начала грести под шляпу всё, до чего дотягивалась. Мерзость.

Царь махнул мне, и я опустилась рядом. Присесть он мне не предложил, а я сама брать мебель из воздуха не умела. Я украдкой схватилась за диски его жёсткого плаща: всё-таки призраки в таком количестве меня тревожили.

Хозяин протянул мне деревянный кубок с синей жидкостью. На вид как маленькое Воровское Озеро.

– Пей.

Надеюсь, ты не хочешь отравить меня, Мой Волк, и так коварно вернуть в Задорожье навсегда?

Я подчинилась. Напиток оказался прохладным, сладким, вкусным, напоминающим что-то… Клубнику! Синяя клубника?

– Что это?

– Компот из местных ягод, – ответил Мой Волк.

– М-м-м… Мне понравилось!

– А теперь съешь это.

Мой Волк протянул мне на большой ладони половинку какого-то фрукта. Я взяла двумя пальцами угощение с самой прекрасной «тарелки», которую можно было вообразить. Хи-хи.

Съешь меня, выпей меня – прямо Алисины игры.

Я подцепила пальцем желтоватую мякоть из жёсткой скорлупы фрукта.

– А это похоже на взбитые сливки, – определилась с ощущениями я.

– Да. Я знаю. Я пробовал взбитые сливки, – сказал Мой Волк.

Спросить – не спросить? Спрошу…

– А ты ведь учишься водить машину?

Мой Волк посмотрел на меня глазами-вишнями. Говорить с ним, задавать вопросы только ради этого взгляда.

– Да. Только это секрет. Не будем здесь говорить об этом.

Я кивнула. Общий секрет с Хозяином! Ух!

– Давай выбираться отсюда, – сказал Мой Волк.

Сам он ничего так и не съел.

Я поднялась в воздух и опять медленно полетела за наставником, словно привязанный за верёвочку летучий змей.

Шушу и Гном

Письмо 9

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Оказывается, с Подсолнух, из-за которой всё и стряслось, я познакомилась на празднике. С тех пор я каждое лето собираю букеты цветов и подвешиваю их на чердаке. Моя маленькая традиция. Цветов должно быть много во всех мирах.

После встречи с матерью Плед немного присмирел, но красные искры в чёрных глазках выдавали его истинный настрой.

– Пойдём скорее! Праздник не бесконечный! Мне потом четыре года ждать следующего! – торопил меня клетчатый наставник.

– Отведи меня к Бархате и играй сколько хочешь, – теперь просила уже я, устав от чужого праздника.

Мой мышиный хвост грустно повис, и мне уже было неинтересно, что там подумают Воры: да, мы с Гномом – брат и сестра, и отстаньте уже от нас!

– Нельзя тебе к Бархате, – пискнул Плед.

– Почему? Гному можно, а мне нельзя?

– Да. Сегодня ты должна быть со мной. Вам объяснили уже тысячу раз! – Плед стал летать вокруг меня.

Ненавижу эту его привычку: сразу кружится голова.

– Это нечестно! Сегодня ты невыносим! Ты же мой защитник! Помнишь? Ты обещал меня защищать! – не выдержала я и всхлипнула от обиды.

Маленький призрак перестал наматывать круги.

– Пора взрослеть, – сказал он.

– Да. Пора, – вздохнула я.

– Это я не о тебе, а о себе. Я за тебя отвечаю. Хороший из меня наставник, нечего сказать.

Эх, мой маленький плед-дракон.

– Не брани себя. Ведь всё обошлось. И мы вместе! – подбодрила его я: неугомонным он всё-таки нравился мне больше, чем унылым.

Плед завилял хвостом-уголком и запрыгал вокруг меня:

– Я тебя люблю!

– Оставайся лучше таким! – засмеялась я, пытаясь поймать призрака-дракончика. – Весёлым и беззаботным, а не серьёзным наставником, который хочет повзрослеть!

И тут краем глаза я приметила знакомое… В толпе призраков мелькнуло большое, ванильно-нежное, с тяжёлой кремовой розочкой… Всё похолодело внутри меня, но Плед уже нетерпеливо окликал:

– Пойдём! Ты опять становишься медленной!

Может быть, показалось?

Мы подошли к хороводу призраков.

Кругом, на крупных камнях, группами горели свечи. Призраки любят огонь, он напоминает им о солнце, а в таком количестве, как пламя свечи, не может навредить, в отличие от солнечного света.

– Скорей сюда!

Призраки расцепились, впуская новеньких в хоровод. Я схватилась за тянущуюся ко мне лапку. Призрак, одного со мной роста, похожий на белку, с венком из сухих цветов и колосков, приветливо улыбнулся.

Призраки всё-таки милые. А когда-то я их боялась. Темнота скрывает совсем не страшных существ. Вот за это, наверное, призраки и любят ночь: темнота придаёт им важности.

Тем временем в хороводе затянули песню. Она была без слов, только набор звуков. Все призраки стали подпевать. Плед рядом время от времени вступал тоненьким писком.

– Скажи, что нужно делать? – спросила я у Пледа.

– Просто слушай и наслаждайся. Я не уверен, что смогу научить тебя петь как призраки, – отмахнулся Плед и опять тоненько запищал.

Я вздохнула и позволила хороводу медленно вести себя вокруг скрюченного, украшенного искусственными цветами дерева.

Честно, мне надоел этот праздник: толпа странно выглядящих существ, диковинные обычаи, непонятные песни, странная еда. Я огляделась в поисках Гнома и увидела в стороне печальную призрачную девушку с оливковой кожей, пушистыми жёлтыми волосами, чёрной макушкой и тонким лягушачьим ртом. Она смотрела на хоровод, но явно не желала присоединиться: слишком ей было грустно.

– Я устала, подожду тебя вон у того камня, – сказала я Пледу и вышла из хоровода.

Обычно я не знакомлюсь на улице, но в мире-убежище всё-таки я – СамСвет, а призрачная девушка выглядела такой несчастной. Я редко встречаю кого-то слабее себя, и это моя возможность побыть немного смелой и сильной.

– Я устала. Можно мне немного постоять с тобой? – спросила я, чтобы завязать разговор.

– Я не против, – ответила призрачная девушка, доброжелательно глянув тёмными жёлто-коричневыми глазами, похожими на мой любимый гречишный мёд. – Красивый цветок. И живой. Какая редкость, – добавила она, кивнув на лиловую звёздочку сон-травы.

– Спасибо. Почему ты не веселишься со всеми? – спросила я.

Призрачная девушка опустила глаза.

– Мне не хочется… У меня нет цветка…

– Только из-за этого?

Новая знакомая грустно посмотрела на хоровод. Я тоже взглянула на танцующих призраков. И правда молодых девушек украшали высохшие цветы и изредка живые. Они дополняли причёски, или были воткнуты за пояса, или ленточками привязаны к запястьям. У одной цветок, словно медальон, болтался на шее на длинной цепочке. А у грустного призрака не было цветка. Да. Не зря же и мы свою сон-траву так долго и бережно хранили.

– В Тёмном Уголке никогда не росли цветы. Поэтому призраки обменивались живыми цветами, которые приносили из путешествий по Солнечной Стороне. Потом появились горы, а традиция осталась. Теперь мы обмениваемся высохшими цветами Задорожья. Цветы мы дарим своим любимым. Ты – СамСвет, тебе не понять наших традиций. Для вас цветы – это просто цветы. Их в Задорожье всегда много, – вздохнула призрачная девушка.

– Да, я СамСвет! Поэтому могу сделать то, что не сделал бы ни один призрак! – вспылила я, задетая словами грустной девушки.

Я вытащила из причёски лиловый цветок и протянула призраку.

– Бери!

Призрачная девушка испуганно тряхнула лёгкими волосами.

– Я не могу его принять! Мы дарим цветы тем, кого любим! Это обряд!

У Бархаты тоже нет цветка, но вроде на нашу сон-траву она не претендовала.

– Я же СамСвет! В Задорожье мы обмениваемся кольцами, а не цветами. Бери! Ничего страшного не случится! – упорно протягивала я цветок новой знакомой.

– Я не могу! Это слишком ценный дар! – И девушка заслонила лицо длинными пальцами, словно защищаясь.

– Бери! – продолжала настаивать я.

Вот же упрямая гордячка! Нежный, мохнатый, словно шмель, цветок в моей руке качал тяжёлой фиолетовой головкой на тонком стебельке.

– Тебе этот цветок нужен, а для меня он просто украшение на праздник.

Я схватила руку призрака и вложила в неё лиловую звёздочку.

– Спасибо, – прошептала призрачная девушка и улыбнулась, высоко подняв уголки губ.

Я улыбнулась в ответ и побежала вытаскивать из хоровода Пледа. Скорее, чтобы призрачная златовласка не передумала и не вернула мне сон-траву.

Мне было весело оттого, что я помогла призраку, словно этим поступком извинилась перед Тёмным Уголком за Барсиу.

Анжела Князь

Просто запись 16

Письма на чердак

Да, всё о празднике.

Он проходил не так чудесно, как я ожидала. Призраки-то чинно веселились, а я летала, словно привязанная, за Хозяином, который переходил от призрака к призраку, приветствуя их и беседуя с ними. Да уж, скучно быть подорожником царя.

Вот мой Хозяин наметил очередную жертву. Таких не люблю – милых. Да ещё и на вид как девушка, с венком из сухих веток на длинных волосах. Рядом с ней был совсем малыш СамСвет.

– Здравствуй, Бархата.

Призрачная дама вздрогнула и, обернувшись, встретилась серым тёплым взглядом с вишнёвыми тёмными глазами. И сразу взгляд её потух, словно она захлопнула окошки.

– Тоже ни минуты покоя? – улыбнулся ей Мой Волк. – Ещё и подорожники ваши пошалили.

– Ничего не случилось. Да, Барсиа вспылила, и один СамСвет испугался. Но ты, наверное, уже всё знаешь от Ищу.

Хозяин ничего не ответил, но продолжал стоять рядом, нависая над маленьким СамСветом в своём жёстком зелёном плаще, высокий и широкоплечий. Я видела, как мальчику неуютно, хотелось встать с ним рядом, показать, что Мой Волк нестрашный, но я, конечно, не решилась. Просто трепетала на своих белых крыльях чуть поодаль.

– Новый подорожник? – спросил Хозяин, разглядывая мальчика.

Тот смотрел на него исподлобья тёмными блестящими глазами.

– У тебя тоже, – заметила Бархата.

Мальчик взглянул на меня, и я, смутившись, опустилась на землю.

– Но у меня-то один СамСвет, – быстро сказал Хозяин, следя за реакцией противницы.

– Конечно один, – хладнокровно ответила Бархата.

Красивое у неё имя, не поспоришь. И вся она красивая. Ревность пожирала меня. Мой Волк. Вот поэтому я и помню их разговор. Я слушала внимательно.

– Та девочка, которая создала клетку… Они ведь погодки?

– Да. У нас есть маленькая девочка. Старше моего СамСвета на год. Но какое это имеет значение?

– Никакого. Значение имеет только то, что они родственники. Они могут объединять свои таланты?

– С чего ты взял, что я буду говорить с тобой о подорожниках? – фыркнула Бархата.

– Ты слышала о СамСвете в семье Безразличных? – перевёл тему разговора Хозяин.

Бархата немного помолчала. Но потом ответила:

– Нет. Ничего такого не знаю.

– Теперь знаешь. Он ходит, оставляя следы. Понимаешь, что это значит? Он живёт в Тёмном Уголке. Он – СамСвет, но не подорожник.

– Может, это его талант – оставлять следы? – предположила Бархата. – Мы же не знаем, как распределяются таланты.

– Не глупи. Это не талант, – ответил Царь. – СамСвет, оставляющий следы, появился тут примерно в одно время с Сорокопутом. Это настораживает. Пока Сорокопут не покидал замок. Мы следим за ним. Что Защитники намерены делать? Надо контролировать этого СамСвета. Безразличные – как дети, а СамСветы – опасные игрушки.

Я вспомнила разговор с Германом: мы все на этом празднике, потому что призраки боятся Сорокопута. Вот сейчас я тоже начала беспокоиться. Ничего, Мой Волк меня защитит. Или я его.

– Не думаю, что ребёнок, увязавшийся за Безразличным, натворит бед, – сказала Бархата.

– Ты недооцениваешь СамСветов.

– А ты придаёшь им слишком большое значение.

– Сегодня именно ваши подопечные продемонстрировали свою силу. Заметила, как они быстры? Никто из призраков не успел или не захотел вмешаться. СамСветы всё решили сами.

Да, Хозяин прав. СамСветы всё решили сами, и призраки не вмешались. Неужели во всех мирах призраки беззащитны? В Задорожье они боятся солнца, в Тёмном Уголке – СамСветов. Мы сильнее их? Да. Но я никогда не причиню вреда Моему Волку, буду защищать его, как защищала мелкая девочка своего наставника-пледа, а юркий мальчик – призрака-барса. И этот малыш рядом с Бархатой смотрит сердито, серьёзно, бесстрашно на Моего Волка, готовый вступиться за своего призрака.

Я придвинулась к Хозяину. Я здесь, Мой Волк.

– Что же ждать от того, неизвестного СамСвета? Правда, есть версия, что Сорокопут явился как раз за ним. Для мирового равновесия. Но кто знает… Я на самом деле пришёл тебе сообщить, что Сорокопут сегодня махнул крыльями, – только что вернулись разведчики. Наши опасения, что он ждёт Новые Встречи, пока не оправдались. Так какая же у него цель? Что ему нужно?

– Но нападать на призраков, когда их особенно много, рискованно даже для Сорокопута, – предположила Бархата.

– Сорокопута это никогда не останавливало, – заметил Хозяин. – Вспомни его прошлые появления. Он всегда возникал, когда призраки волновались: битва с Золотыми Облаками, возникновение гор, попытка разрушить его Терновый замок. Так какое же грандиозное событие уготовано нам на этот раз? СамСвет, который оставляет следы?

– Но праздник всё равно было не отменить. Многие призраки специально вернулись издалека. Кто-то считает и Сорокопута СамСветом. Не за тобой ли он пришёл и твоим пророчеством? – неожиданно съязвила Бархата.

Опять это пророчество. Что Мой Волк потеряет корни.

– Сегодня мы ясно увидели, что СамСветы могут вступать друг с другом в битву. Они готовы убивать, – серьёзно сказал Хозяин.

Бархата сердито поправила венок из веток. Её длинные волосы взметнулись в воздух и медленно опустились. Чёрт, какая она красивая.

– Иногда мне кажется, что ты тоже готов, – тихо сказала Бархата.

– Убивать?! Как плохо ты обо мне думаешь! Это свойственно людям, а не призракам. Ты бываешь у людей, ты знаешь, что они не жалеют друг друга, но и плодятся, как мухи…

– Это не так! – возмущенно пискнул малыш СамСвет.

Я поддерживала его. Хотелось ответить Царю его же словами: «Как плохо ты о нас думаешь».

– Мне пора, – как-то тускло сказала Бархата.

Хозяин посмотрел на сжатые кулачки мальчика и прикоснулся к руке Бархаты.

– Прости меня, Бархата… Я лучше, чем ты думаешь.

Бархата отвернулась и двинулась прочь. Мой Волк… Мой Волк смотрел ей вслед тёмными бордовыми глазами. Я стояла рядом, и мне было очень больно. Тысяча игл-ревнивок искололи меня, искололи моё сердце.

– Не обижай Бархату, – вдруг смело сказал мальчик и отправился за наставницей.

Он не видел, как призрак медленно кивнул.

Шушу и Гном

Письмо 10

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Гном потом рассказал, что завидовал мне, потому что мы с Пледом облазили все уголки, поели тысячу раз, сунули везде свои носы. Плед ни секунды не сидел на месте. А вы чинно блуждали и заводили разговоры чуть ли не с каждым призраком. Пикник посетили мимолётно. Хотя Гном и не был голоден (он же СамСвет), но как же не попробовать призрачных лакомств? Гном рассуждал, что нас поделили неправильно: он бы точно не отстал от Пледа, а мне бы понравилось неторопливо бродить, держась за твою юбку.

Я же не хотела делиться вообще. Я хотела, чтобы мы все были вместе.

Наступил рассвет, который мы не видели из-за гор, но посветлело небо, превратив фиолетово-золотисто-розовую ночь в серебристо-сине-дымчатый день.

На рассвете девушки-призраки вручали цветы понравившимся им призрачным юношам, таким способом признаваясь в любви. Праздник длился три дня, и каждое утро происходила эта маленькая церемония.

Я украдкой наблюдала за своей знакомой с лиловым цветком сон-травы в жёлтых волосах. Я даже не спросила её имени, зато потом слышала его часто – Подсолнух.

Плед сразу обнаружил исчезновение цветка, но я поведала ему историю о призрачной девушке и попросила понять меня.

– Теперь я хочу увидеть её избранника, – закончила я свой рассказ.

– Ох, девчонки! – вздохнул призрак, мечтающий стать драконом.

– А тебе ещё цветка не подарили? – Я знаю, как урезонивать мальчишек: их гордость – самое нежное место, прямо ахиллесова пята.

Плед возмущённо взвился в воздух и фыркнул:

– Больно надо! Никаких цветов! Как вы это называете, люди? О, вспомнил! Розовые сопли!

– Не бурчи. Неужели тебе неинтересно, кому достанется наша сон-трава? – примирительно улыбнулась я.

– Сдаюсь! – пискнул Плед. – Веди. Где она? Не зря же мы столько времени хранили цветок на подоконнике – надеюсь, он попадёт в достойные руки.

Я схватила Пледа за лапку-уголок и поспешила за жёлтой шапочкой лёгких волос. Каково же было наше удивление, когда призрачная девушка, отыскав Ищу и её СамСвета, робко протянула ему цветок. Юноша растерянно потоптался и обернулся к наставнице с вопросом в глазах, но Ищу старательно делала вид, что не замечает происходящего, и даже спешно отошла в сторону.

– СамСвет! Ей нравится не призрак! – ужаснулась я.

Тут явно происходило что-то не то.

– Да. Она странная. Вроде её зовут Подсолнух. И ходят слухи, что у неё есть собственный СамСвет, хотя она и Безразличная, – пискнул Плед. – Любой Защитник или Вор получил бы нагоняй за такую выходку, но Безразличные живут по своим правилам.

Юноша-подорожник вздохнул и покачал головой. Призрачная девушка поникла и тихо отошла.

– Не везёт ей. Но цветок же дарят возлюбленным! На что она надеялась? Они же на разных островах, в разных мирах, на противоположных концах Дорог! – Я не понимала.

– Да уж. Зря ты ей цветок отдала. Могла оставить себе, – пробурчал Плед.

– Ей он нужнее… был. И чего она в нём нашла? Ведь он не призрак и не сможет быть с ней.

Сердцу, конечно, не прикажешь. Возможно, она хотела подружиться с этим СамСветом, но даже я, в свои восемь лет, тогда понимала, что хоть мы и тут, в мире-убежище, и все вместе, но с призраками разные настолько, что общаемся лишь с наставниками. Мы приходим сюда спрятаться, отдохнуть, но наш дом не тут. Мы не должны привязываться к призракам, а они к нам… Как горько я заблуждалась! Разум отдельно, сердце отдельно. Мне так не хватает тебя, Бархата!

– Эх, – вздохнула я. – Конец этой романтичной истории мне не понравился. Всё зря. Пора возвращаться домой.

Кругом дети начали заглядываться на небо и уходить по сверкающим следам к невидимому солнцу. Следы резвились друг с другом, словно солнечные зайчики.

Я никогда не думала об этом раньше и заметила только сейчас:

– Если призраки оставляют лунные следы, то дети – солнечные?

– Получается, так, – пискнул Плед. – Вы наш солнечный свет, а мы ваше лунное укрытие.

Подорожники, словно утренние звёзды, исчезали в облаках, и скоро под дымчато-сине-зелёным небом Тёмного Уголка остались только призраки.

На следующие две ночи призраки не пустили к себе подорожников. Это были обычные ночи обычных детей.

Анжела Князь

Просто запись 17

Письма на чердак

Я напишу, дневник, и остальное. Соберусь с мыслями и напишу. Как меня увлекла эта писанина, однако.

Я подкараулила маму, когда она была одна – редкий случай в нашей семье мамопочитателей. Она пекла блинчики. Честно говоря, мама не часто подходила к плите. До Алексея мы вообще питались чем попало, в основном полуфабрикатами. Может, поэтому я такая худая? Но у мамы была слабинка: если скисало молоко, она бросалась мешать блинное тесто.

Перед Новым годом мама сменила своё каре на короткую игривую стрижку, сделала мелирование и теперь, мне казалось, выглядела младше меня. Хорёк, увидев обновлённую причёску, сначала стоял, как птенец, разинув рот, а потом заявил, что хочет такую же. Алексей строго-настрого запретил ей отрезать длинный чёрный хвост. И правильно: Хорёк без хвоста уже будет не тот. Останемся длинноволосыми сестричками, хе-хе.

Я облокотилась на подоконник и спросила:

– Мам? Почему папа от нас ушёл?

Кажется, она не сразу сообразила, о чём я. В её голове Алексей уже стал моим «папой». Она бросила на меня долгий взгляд перед тем, как перевернуть блинчик, и ответила:

– Просто для меня он был целым миром. Не всегда люди хотят быть мирами. Это такая ответственность – целый мир для другого.

Никто не хочет стать моим миром. Царь любит вспоминать о своём проклятье. Может, на мне тоже проклятье? Быть никому не нужной.

– Он хоть любил нас? – спросила я и осеклась.

Меня-то он даже не видел.

– Тебя люблю я и ни о чём не жалею, – сказала мама.

И я не должна ни о чём жалеть. Мы все просто пытались жить, пытались любить, пытались быть нужными. Пытались стать мирами.

Я, Герман, Сорокопут и даже Амулетное Дерево, хотя она знала больше всех нас. Мы все думали, что поступаем правильно, а на деле должны просить друг у друга прощения: невеста у Германа, Герман у меня, а я у Химер. Мой Волк… а он никому ничего не должен. Как всегда.

Мы никому ничего не должны.

И должны одновременно.

Мы звенья цепочки, и если не будем друг за друга держаться, то всё развалится.

Я должна.

Помочь Тёмному Уголку.

Даже после того, что сделал Мой Волк…

Сейчас я соберусь с мыслями и всё напишу.

Художница

Письма на чердак

Подсолнух вернулась утром. Художница лежала животом на поваленном дереве, свесив вниз руки, измаявшись от ожидания подруги. Красная мантия ниспадала на землю, словно водопад крови. Собака без дела свернулась клубком под деревом между его корнями.

Сначала, когда Подсолнух с родителями только ушли, Художница взгрустнула, подумав, что своим поведением навредила подруге. Она села на корень возле Норы и стала ждать призраков, с твёрдым намерением извиниться перед всеми. Ей, конечно, нелегко, но и её Подсолнух тоже.

Шло время, Художница поглядывала в темноту Норы – и решила наконец, что даже готова жить в этом странном доме, похожем на печку, а не в их самодельном шалаше, лишь бы угодить Подсолнух. Она перебирала одной рукой тугие кудряшки, а другую смиренно положила на колени, всей своей позой выражая покорность судьбе.

Ночь сгущалась, а семья призраков не возвращалась. Художнице стало страшно. Она вспомнила чужаков, которые искали её. А вдруг они сейчас явятся за ней? Ночью легче проворачивать грязные дела.

Девочка, оглядываясь по сторонам, юркнула в дом-печку. Полумрак Норы разгоняли светящиеся бледно-голубые гнилушки, наваленные в вырытую ямку в земляной стене.

Внутри Норы было пусто, не считая груды листьев в углу и маленькой горки из ракушек, камушков, орехов, сушёных ягод и перьев. Художница присела на корточки возле этого маленького алтаря.

– Мой уголок в её комнате, – сказала Художница, обращаясь к Собаке, и весело захохотала.

Потом она плюхнулась на груду листьев и стала, от нечего делать, подкидывать их над головой. Но где спят призраки-родители? И чем они вообще занимаются, когда отсиживаются в этой земляной пещере, где только корни торчат из потолка и стен, груда сухих листьев, гнилушки да её уголок?

Художница вновь вышла на улицу. Ночь текла густым сиянием фиолетового неба, искрящейся пылью и сотнями разноцветных светлячков.

– Ночи здесь такие праздничные, – сказала Художница Собаке, – а дни серые, словно перья сорокопута.

Она вновь села на корень, пиная мелкие шишки нагорника, а призраки всё не возвращались. Художница разозлилась.

– Ушла на какой-то праздник и совершенно забыла обо мне! – воскликнула девочка, вскакивая. – Вдруг те злыдни опять за мной вернутся? А ей и дела нет!

Художница в ярости сжала кулачки, мелькнули за спиной серые крылья, и соседнее дерево с треском упало.

– Ой! – взвизгнула в страхе Художница и закрыла глаза ладонями.

Потом медленно убрала руки от лица, не зная, что по её глазам, словно маска, чёрной полосой пролегла тень.

– Кажется, я натворила бед, – вздохнула Художница.

Она забралась и села на поваленное дерево, словно пытаясь собственным телом прикрыть «катастрофу». Собака усердно заметала длинным хвостом её следы. Вот бы ей выдержку призраков.

Небо стало светлеть – может, хоть к утру Подсолнух вернётся?

Художница легла на ствол. Ей было скучно, тоскливо, одиноко. В таком положении её и застала подруга.

– Что тут произошло? – встревоженно спросила она.

– Дерево упало, – буркнула Художница, продолжая лежать. – Само.

– Ладно, родители разберутся, – решила Подсолнух и залетела в Нору.

– Где-то пропадала всю ночь и даже не извинилась, – возмутилась Художница, уже забыв, что сама недавно хотела просить прощения.

Она соскользнула с дерева и отправилась вслед за подругой. Подсолнух лежала в полумраке, зарывшись в листья и отвернувшись к стене. Её лёгкие жёлтые волосы, словно цыплячий пух, нежно торчали во все стороны.

– Где родители? – спросила Художница.

– На празднике, – глухо ответила Подсолнух.

– А ты?

– Пришла тебя проведать.

Художница хмыкнула и собралась уже съязвить, но неожиданно плечи Подсолнух задрожали от всхлипов.

Художница испуганно упала на колени рядом с подругой.

– Что случилось?

– Как у тебя, – сквозь слёзы выдавила Подсолнух.

– Что – как у меня? – спросила девочка, побледнев.

– Как у тебя. Ты его любишь, а он тебя нет.

Художница облегчённо засмеялась.

– Ты о нашей ночи знакомства? Я уже и думать забыла о том мальчишке. Вот дурёха! Значит, у тебя всего лишь разбито сердце? Напугала меня.

Подсолнух продолжала тихо всхлипывать.

– Скажи лучше, почему у вас дома пусто? – чтобы отвлечь подругу, спросила Художница.

Она стала выбирать из подстилки резные листья, похожие на кленовые, и укладывать их на голову Подсолнух, запутывая в жёлтых волосах.

– Потому что мы используем миражи. У нас всё временное, и оно исчезает, – глухо ответила Подсолнух.

– А эта засушенная трава тогда зачем? – не поняла Художница.

– Это моё гнездо. Я только недавно стала совершеннолетней. Дети призраков хуже контролируют миражи.

Подсолнух наконец немного успокоилась и повернулась к подруге. Она хотела добавить что-то, но её большой рот, полуоткрывшись, застыл в удивлении.

– Что у тебя с лицом? – испуганно спросила она.

– Что? – Художница принялась мять лицо. – Что не так?

– На глазах!

Подсолнух сотворила зеркало и направила на подругу. Пальцы девочки застыли, и она медленно убрала их от лица.

– Не знаю, – сказала она, опустив глаза.

Подсолнух вдруг кинула зеркало в листья и резко посмотрела на вход.

– Тихо! – неожиданно шикнула она. – Сиди здесь!

И призрак стремительно вылетела из Норы, встав перед входом. Художница шёпотом подозвала Собаку и прижала её к себе. Ей показалось, что она слышит шелест крыльев, а потом вдруг мужской голос:

– Где он?

– Здесь нет никого, кроме меня, – ответила Подсолнух сурово, но голос её дрожал.

– Ты его наставник?

– Безразличные не связываются с подорожниками, – так же холодно ответила Подсолнух.

– Дай осмотреть жилище. Все СамСветы покинули Тёмный Уголок.

– Вы не можете войти в дом без моего разрешения, – заявила Подсолнух. – Уходите!

Художница никогда не думала, что её подруга такая смелая. Её Подсолнух с круглыми робкими глазами, у которой она шутки ради выманивала подробности о призрачном мире, а та всегда отвечала урывками и, кажется, сама боялась своих же слов. Сейчас она говорила сухо и спокойно, обращаясь к незваному гостю. А Художница вся дрожала, сидя на сухих листьях и прижав к себе Собаку. Вот вам и хвалёный Сорокопут – гроза призраков. Но сейчас она не птица, а просто девочка, пришедшая за подругой. Сейчас любой призрак сильнее её.

Вдруг опять этот странный звук крыльев. Улетели?

Подсолнух повернулась к подруге.

– Снова приходили за мной? – обречённо спросила Художница.

Подсолнух кивнула, вытянув в линию длинный рот.

– Не бойся. Я тебя никому не отдам.

Часть 3

После праздника

Письма на чердак

Анжела Князь

Просто запись 18

Письма на чердак

У Змейкота толстенькое коротенькое туловище змеи, проглотившей антилопу. Оливковое, с чёрными острыми полосками. А брюшко цвета нежного сливочного масла. Призрачное тело, очерченное голубоватым светом, легко проходит сквозь стены. А вот голова – нет.

Живёт Змейкот на самом верху Младшей Башни Замка-завода. Благо, в Тёмном Уголке нет принцесс, которые не мыслят себя без заточения в башнях. Этот маленький полупризрак добирается до своего гнёздышка, карабкаясь по стене, цепляясь крохотными лапками за шероховатости и трещинки в камнях.

В круглой башенной темнице неестественно розовеет большая подушка с пролёженной вмятиной посередине – это постель Змейкота. На ней он отсыпается после охоты. Вокруг валяются зелёные перепончатые крылышки – его собственные сброшенные крылья из Комнаты Полётов. Одни совсем свежие, хранящие воспоминания о небе и шуршащие, как осенние листья. Другие, уже мёртвые и выцветшие, постепенно тают и напоминают порванные паутинки. Валяются здесь и настоящие птичьи перья, а ещё мелкие косточки: вполне осязаемая змейкотиная голова имеет острые зубы.

Эта чердачная комнатка замка теперь мой дом, а Змейкот – мой новый наставник. Да, меня понизили. Я больше не СамСвет Царя. После праздника я оказалась не нужна. Сорокопут не явился, парад СамСветов закончился.

Царь встретил меня на следующую ночь после праздника во внутреннем дворе замка с заготовленной речью:

– Анжела, – сказал он. – Я плохой наставник. Но я знаю, где ты можешь пригодиться, где ты будешь нужна. Поэтому я передаю наставничество.

Я не верила своим ушам, стояла перед ним и молчала, опустив голову и рассматривая его чёрные тяжёлые ботинки. Он тоже ничего больше не добавил, ждал, когда я переварю информацию.

– Кто теперь мой наставник? Чем я буду заниматься? – наконец выдавила я, сдерживая слёзы.

– Он живёт наверху башни, и зовут его Змейкот. Он гоняет в замке шушер. Помнишь? Я тебе говорил как-то о них. Последнее время совсем распоясались, и Змейкот давно просит помощи. Ты же отлично летаешь, у тебя две химеры. Вы быстро наведёте в замке порядок.

– Ты хочешь, чтобы я гоняла каких-то полукрыс?

Слёзы сразу высохли от возмущения, я подняла глаза. Он, как всегда, смотрел на меня холодно и спокойно.

– Они не крысы, они вреднее, умнее и хитрее. Они беспокоят дракона. Представляешь, что тут начнётся, если он захочет полетать? Это ответственное задание. Почему ты не ценишь?

«Потому что ты предал меня».

Я отвернулась от Царя, поймала Пуговку и полетела на ней за собственными крыльями. Уткнувшись в её гриву, я, наконец, могла вволю порыдать.

Люблю ли я ещё Моего Волка? Не знаю. Но мне жутко обидно.

Да, у меня нет никаких талантов, которые могут пригодиться ему. Но я же старалась. Честно. И у меня есть химеры.

После праздника Змейкот сладко дремал. Все эти дни шум от веселящихся призраков не давал ему покоя. Сам он не считал себя призраком, несмотря на полупрозрачное тело, и поэтому в празднестве не участвовал.

Змейкот перевернулся на спину, выставив на обозрение светлый живот, широко зевнул, обнажая острые зубы, и приоткрыл один глаз. Сквозь пелену дрёмы он вдруг увидел непрошеную гостью, которая стояла на подоконнике. Это была я.

Змейкот тут же вскочил, изогнулся дугой, вздыбив шерсть, как это делают рассерженные кошки.

– Не злись! Меня к тебе отправили! Я теперь твой СамСвет! – попыталась найти я общий язык с новым наставником. – Буду помогать тебе бороться с шушерами!

– Тебя вот мне как раз и не хватало! – сердито зафыркал Змейкот. – Я просил о помощи, но не думал, что ко мне пришлют СамСвета! Я призрак лишь наполовину – ненавижу, когда они впутывают меня в свои дела!

Сидеть по-кошачьи полупризрачный зверь не умел: крохотные, как у ящерицы, лапки этого не позволяли. Поэтому он вновь лёг на свою подушку, свернувшись в клубок, не отводя взгляда от незваной гостьи.

Дальше можно пропустить, как я ввалилась к нему в комнатку, упала на колени и залилась слезами. Сейчас слёзы высохли, а в сердце пустота.

– Почему ты плачешь? – спросил Змейкот, смягчившись. – Меня боишься, что ли?

Я покачала головой.

– Тогда чего хнычешь?

– За что он так со мной? Почему он отослал меня? Сказал, что СамСвет ему не нужен!

– Ты о Царе? Я ничего не знаю. Мне СамСвет тоже не нужен, а тебя вот навязали, – фыркнул Змейкот.

Я разрыдалась в голос:

– Да я вообще никому не нужна!!! Лучше бы я его не встречала!

Змейкот прижал к голове уши и ящеркой скользнул к окну.

– Ты поплачь пока, а я прогуляюсь. Сил нет слушать твой рёв.

И я поплакала. Потом собрала себя по кусочкам и решила, что, если Царь Вор меня не вернёт, я покину Тёмный Уголок.

Герман

Письма на чердак

Над Каменным Лугом одиноко парил праздничный нагорник.

«Как ненужная ёлка после Нового года», – подумал Герман.

Он подошёл к дереву и сел на кручёный корень. Бука взлетел и сел чуть повыше.

Цветы, украшавшие нагорник, Царь Вор вернул в свой сад, но Бука согрел ствол, и разноцветные светлячки благодарно облепили тёплую кору.

Герман из-под капюшона украдкой посмотрел на башню Замка-завода. На подоконнике верхнего окна Младшей Башни, ссутулившись, сидела Князь. А у стен замка разгуливали химеры, по-доброму задирая друг друга, глухо рыча и прыгая по металлическим воздушным лестницам.

Герман достал из глубокого кармана толстовки карандаш и мятый лист бумаги.

– Я всё надеюсь, что Царь, как в сказках, просто испытывает Князя. И у них будет хеппи-энд, – пробурчал он себе под нос, разглаживая мятый листок на коленях.

– Какой? – спросил Бука.

Герман передёрнул плечами и прикусил зубами кончик карандаша.

– Хм… Даже представить не могу.

– Вот именно. Это безнадёжно, – хмыкнул призрак.

– А разве СамСветов можно передавать? – Герман повернулся к Буке.

– Нет. Царь обманул Князя. Он её единственный наставник.

– Бука, а кто такая Бархата? – вдруг спросил Герман и быстро заводил карандашом по бумаге.

– Собираешь истории для Князя?

Герман смущённо улыбнулся и сделал несколько резких штрихов.

– Должна же у неё быть тут какая-то радость, иначе она улизнёт.

– А ты не хочешь этого?

– Почему-то нет. Она приставучая, но я удивлён её терпением в общении со мной. Я сложный человек, – тихо сказал Герман, низко склонившись над рисованием.

– Ты не хочешь её терять, – констатировал Бука и покачал клювом маски.

– Я не хочу терять только Мурку, – упрямо возразил Герман. – Так ты мне расскажешь, что за дружба между Бархатой и Царём?

– Не дружба. Любовь, – хмыкнул Бука. – Да рассказывать, в принципе, нечего. Царь Вор всегда казался мне странным. Он отличается от других призраков. Это даже замок заметил и выбрал его. Однажды, ещё до рождения Непроходимых Гор, он просто вернулся из путешествия с Бархатой, и цветущая ветка яблони украшала его плащ, а на Бархате красовался венок из таких же яблоневых веток. Я знал, что Бархата уходила в путешествие одна. Знал… – Бука замялся, – потому что хотел составить ей компанию. Даже ты, СамСвет, должен понимать, что их совместное возвращение – это странно, ведь призраки образуют пары на Новых Встречах. Царь Вор нашёл способ, как из угольков делать чудо-камушки. Конечно, многих призраков это привлекло. Но не Бархату. И тогда он сказал ей, что не любит её… Он любит другую…

– Кого? – живо откликнулся Герман, перестав рисовать.

Бука пожал плечами.

– Я не знаю.

Герман снова посмотрел на замок, на Младшую Башню.

– Мурку?

Бука покачал головой.

– Нет… Возможно, и нет этой другой на самом деле…

– С тех пор Бархата и носит венок из сухих веток? – нахмурился Герман и достал маленький ножичек из кармана. – А призраки ценят любовь? Верность? Семью? Вы же вечные странники и живёте о-го-го сколько!

Бука задумчиво поднял взгляд в небо.

– Мы живём долго… У нас больше времени, чтобы без суеты думать, наблюдать, искать вторую половинку – как выражаетесь вы, люди. Годы нас не обременяют. Есть бабочки, которые живут один день, – так подумай, какой бесконечно длинной кажется им человеческая жизнь. Бабочкам же достаточно всего нескольких часов.

Герман кольнул ножичком палец и размазал выступившую кровь по рисунку.

– Наверное, ты прав, – тихо сказал он. – Но я не хотел бы жить так долго, как ты.

Он дунул, и красная бабочка, отделившись от листа, устремилась в небо.

– По крайней мере, в Задорожье.

Анжела Князь

Просто запись 19

Письма на чердак

– И что это за шушеры, с которыми нам нужно бороться? – спросила я своего нового наставника.

– Эх, не напоминай, – махнул маленькой лапкой Змейкот.

Он возлежал на своей розовой подушке – Царь Кот, – а я сидела рядом на полу.

– Вот бы на охоту, а мне с ними возиться, – фыркнул он.

– А на шушер охотиться разве нельзя, они же ведь типа крыс? – спросила я.

Вот охота меня как раз и не прельщала.

– Они не крысы, – снова фыркнул Змейкот. – Они СамСветы.

– Что?! – подскочила я.

– Да не такие СамСветы, как ты. – Змейкот сполз с подушки, скользнул к окну и забрался на подоконник: видно, неуютно чувствовал себя, когда я возвышалась над ним. – Они свет, сам свет. Духи они. Духи забытых игрушек, – попытался объяснить Змейкот. – Вы любите их, а потом забываете и оставляете в коробках на чердаках, антресолях, передаёте детям, которым они не нужны. А ведь в этих игрушках столько вашего света, ведь для вас они были живыми, для вас они были друзьями.

Я вспомнила коричневую плюшевую собачку Конфетку, которая теперь с остальными моими детскими вещами валялась на чердаке бабушкиного дома. Бабушка всё бережно собирала, надеясь на вторую внучку, вот и Конфетку забрала, когда мы переезжали к Алексею. Старенькую, зашитую несколько раз, затёртую, но любимую. Я наряжала её в кукольную одежду и катала в игрушечной коляске… Когда-то.

Мне стало неуютно.

– И вот свет блуждающими огоньками покидает такие игрушки и становится шушерами. Эти вредные духи любят воровать мелочь, прятать ключи и менять вещи местами. А в Тёмном Уголке одолевают призраков тем, что таскают чудо-камушки, а теперь ещё тревожат дракона. Раньше они не трогали его, но дракон стареет, и его становится легче провести. Поэтому мы должны разогнать шушер и не пускать в замок.

– Понятно, – вздохнула я.

– Мне тоже это не нравится, – фыркнул Змейкот, – но призраки решили, что раз я тоже живу в замке, то должен приносить пользу. Не люблю призраков, не люблю шушер…

– Да-да, я поняла, ты любишь только охоту, – перебила я бурчащего Змейкота, подошла к нему и села рядом на подоконник.

– Какой у тебя талант? – спросил он.

– Исцеление, – тихо сказала я.

Теперь подскочил Змейкот, и я побоялась даже, что он выпадет из окна.

– Какой?!

– Исцеление, – прошептала я.

– Ты шутишь? Призраки прислали мне в помощь целителя? И кого ты будешь исцелять?

– Тебя! – не выдержала я.

Надоели меня обижать!

– Потому что у меня ещё есть пара громадных химер! И они не дадут меня в обиду! Ой! Химеры!

И я радостно хлопнула в ладоши – становлюсь похожей на Джин, – но меня осенило:

– Химерам понравится гонять шушер! Они любят активные игры!

Змейкот повернулся и посмотрел вниз, на Каменный Луг. Под стенами башни сидели мои химеры.

– Сгодится! – одобрил мой наставник.

Вообще-то Змейкот был неплохим, и мы с ним даже поладили. Он быстро смекнул, что мои крылья быстрее и сильнее его, и решил, что, пока мы вместе, нужно пользоваться моментом. Я брала его на руки, и мы летели осваивать новые земли. Вернее, охотничьи угодья. Змейкот любил охоту, да и ел больше остальных призраков.

Химеры же были счастливы своей новой обязанности – гонять шушер. У них был нюх на духов-СамСветов. А я видела шушеру всего раз. Маленькое существо, похожее на гнома, с перьями на голове и в непонятной одёжке, спрыгнуло с лестницы, гонимое Бусинкой, и юркнуло под камень. Бусинка гордо села рядом.

Я потрепала её по гриве:

– Только не обижай их. Хорошо?

Бусинка в ответ лизнула меня шершавым языком.

Мне кажется это неправильным, но я не испытываю особых чувств к химерам. Я люблю их, конечно. Но они не часть меня, не часть моего волшебства. Когда их нет рядом, я не скучаю. Надо спросить Германа, как он относится к своей Водокачке? Ведь он уверяет, что карета с химерами – это мой «дом».

Но сейчас я хочу рассказать о другом.

Как-то раз мы со Змейкотом полетели уж совсем далеко.

– Не думал, что мне когда-нибудь удастся поохотиться в Водянистом Лесу! – пищал восторженно мой наставник-авантюрист. – Там, говорят, отличные землеройки!

Сначала я беспокоилась, улетая от замка так далеко, а потом плюнула на всё и предалась чувству полёта. Летать – это самое прекрасное в Тёмном Уголке. Ради этого я готова возвращаться сюда снова и снова.

Лес звенел замёрзшей водой. На стволах деревьев виднелись синие вены. Казалось, что эти деревья слабы, но они крепко держались за землю, как сосульки за крышу. Иногда с веток капала вода первой оттепели. Неприятный, какой-то плачущий лес.

– Не ходи за мной! – предупредил Змейкот, скрываясь в звенящих кустах.

– Да знаю я!

И не больно-то хотелось смотреть, как полупризрак грызёт землероек. Поэтому я двинулась, не спеша, прочь от кустов, разглядывая местную странную растительность. Если охота Змейкота окажется неудачной, потом он будет лежать на своей подушке и бубнить да бурчать животом. Знаем, проходили. Так что лучше ему не мешать.

И вдруг будто взмах крыльев – и передо мной предстала кудрявая девочка в красной мантии и со странной чернотой на глазах, словно нарисованной маской. На её руках сидел маленький зверёк.

Я отпрянула, а она улыбнулась мне.

СамСвет. Какое бы обличие ни принимал призрак, но человека я узна́ю сразу.

– Привет! – сказала она.

Кудрявая девочка была чуть ниже меня. В своей алой мантии она напомнила мне Красную Шапочку, разгуливающую по лесу в поисках волка.

– Где твой наставник? – спросила я.

– А твой? – отозвалась кудрявая девочка.

– В кустах, – ответила я и сама засмеялась своему ответу.

Девочка тоже захихикала, а потом сказала:

– У меня нет наставника. Есть подруга. Она грустит, и я ищу для неё что-нибудь вкусное. Ума не приложу, как ещё можно развеселить в этом мире.

Кудрявая незнакомка трагично развела руки. Глаза у неё были очень красивые – коричнево-золотые. Но вот эта чёрная тень, похожая на маску, делала её лицо зловещим.

– Да уж. Это место точно не для веселья, – согласилась я.

Незнакомка тряхнула кудрями, и маленькое серое пёрышко неожиданно полетело прямо мне в руки. Я, не задумываясь, поймала его и положила в карман.

Девочка хихикнула. Потом по-птичьи завертела головой, опять всплеск серого, и она исчезла. А из кустов показался Змейкот.

– Ты не одна тут?

– Одна.

Девочки нигде не было видно. От неё остались только пёрышко в моём кармане да пара следов. Я сделала шаг вперёд, вставая в её следы, чтобы скрыть их от полупризрачного спутника.

Да, я наткнулась на СамСвета, оставляющего следы. Того самого, которого ищет Царь. Но я не обязана ему помогать. Я же теперь не его подорожник. Сейчас моё главное дело – это охота на землероек, а не на СамСветов. Зато я теперь знаю, почему Царь не может её поймать: талант девчонки – быть незаметной. Вот почему все о ней слышали, но никто не видел.

Змейкот осмотрелся, опять юркнул в кусты и вытащил большую толстую землеройку. Какая гадость! Он проглотил её и скомандовал:

– Полетели обратно. Не нравится мне что-то здесь. Как-то неспокойно.

Жаль, что Змейкот спугнул девчонку. Но ничего не поделаешь.

Мы вернулись в замок. Змейкот погрузился в послеобеденный сон, а я села на подоконник. Внизу, на нагорнике, расположились Бука и Герман.

Ждут Царя. Я чувствую, что он недалеко.

Глупый-глупый мой Царь. Наша связь нерушима. Ты мой наставник. Я же чувствую тебя. Неважно, кому ты отдашь меня нянчить, но моё сердце, как компас, стремится к тебе.

А вот и он. Слетел на своих гигантских железных крыльях.

Ты боишься меня, потому что не хочешь терять свои корни. Но Амулетное Дерево – невеста Германа – сказала, что отниму их не я. Как же мне рассказать тебе об этом? Если ты постоянно меня избегаешь.

Герман

Письма на чердак

Царь Вор плавно слетел со Старшей Башни. Его огромные железные крылья были просто великолепны, это признал даже Герман. Возможно, если бы Комната Полётов одаривала его такими же, он бы летал увереннее.

Царь Вор опустился рядом с нагорником и призывно махнул Князю.

– Надо же, – процедил сквозь зубы Герман.

Но Князь не торопилась на зов и продолжала сидеть на окне.

– Летать у тебя не очень получается, а как насчёт верховой езды? – спросил Царь Германа.

Герман подозрительно сощурил льдисто-голубые глаза. К чему он клонит?

– Я занимался раньше в конно-спортивной школе. Думаю, что навык ещё не потерян, – ответил он осторожно.

Князь всё медлила.

– Ну что это она? – нахмурился Царь.

– Ты же знаешь: она теперь не твой СамСвет. Ждёт, наверное, распоряжения Змейкота, – хмыкнул Бука.

– Чушь.

Царь раскинул руки, словно приглашая к объятиям.

«Не слетай! Не слетай, Князь! Пожалуйста!» – молил Герман.

Но девушка спрыгнула с подоконника и плавно разрезала небо белыми крыльями, а потом устремилась вниз.

«Рыжая дура!»

Князь приземлилась по правую руку от Царя, всё ещё насупленная. Рядом с его высокой массивной фигурой она казалась совсем маленькой и хрупкой, а рыжая грива волос делала её похожей на лохматую лису.

– И зачем был весь этот спектакль со Змейкотом? Думал, что она тебе больше не пригодится? – ехидно заметил Бука.

Царь метнул на него гневный взгляд, и тот умолк.

– Герман, сегодня нам предстоит важная миссия, – сказал Царь. – Один из наших узнал, что семья Безразличных прячет СамСвета, а СамСветы в неопытных руках опасны. Он может напасть на нас, напасть на Мурку. Мы должны забрать его, а лучше совсем изгнать из Тёмного Уголка.

– Чем же я могу помочь? – удивился Герман.

– Ты должен разрушить связь между призраком и его СамСветом.

– Но как? – Герман натянул капюшон почти на глаза, словно пытаясь спрятаться.

Царь Вор бросил выразительный взгляд на грудь мальчика, где под тканью толстовки скрывался медальон.

– Ты знаешь.

– Нет! – замотал головой Герман. – Хватит с меня! Нельзя так! Это неправильно!

Он побледнел и сгорбился.

– Но ты же ведь не убиваешь. – Царь Вор прищурил тёмные глаза.

– Но то, что я делаю, разве лучше убийства? – возразил Герман. – Вечная неволя.

– Ради Мурки.

– Мурка хочет домой! А вместо дома у неё клетка, которую она не желает покидать, потому что ей противны призраки и их тухлый унылый мирок! – вспылил Герман. – Меня тоже уже от него воротит, от Тёмного Уголка!

Князь вертела головой, растерянно глядя то на Царя, то на Германа. Потом решительно подошла и плюхнулась на древесный корень, рядом с Германом. Вся острая – острые скулы, острый нос, острые локти и коленки. Острая снаружи и сентиментально-нежная внутри. Дуется на Царя.

– Вот, значит, как. Все против меня, – прищурил красные глаза Царь.

– Ты сам от меня отказался, – желчно бросила Князь.

Она глянула на руку Германа, которая лежала рядом, и быстро коснулась её, залечив несколько порезов. Герман быстро спрятал ладонь в рукав тёмной толстовки. Царь Вор, конечно, её обидел, но сейчас Князь явно перегибает, дразня призрака.

– Услуга за услугу, – сказал Царь, обращаясь к Герману. – Поможешь мне – помогу вернуть Мурку домой.

– Ты думаешь? – спросил Бука.

– Она сама запросилась домой. Она никогда раньше об этом не заговаривала, – кивнула Царь.

Герман раздумывал, взвешивая слова призрака. Царь может вернуть Мурку домой? Правда ли это?

Князь неожиданно подскочила, взметнув рыжими волосищами.

– Я верю! Домой так домой! Она же Амулетное Дерево! И да, Царь, она говорила про твои корни! Она сказала, что это буду не я!

Амулетное Дерево? Герман что-то слышал об этом. Он беспомощно взглянул на Буку и вспомнил. Амулетное Дерево предсказывало Отцу Золотых Облаков будущее. Из-за Амулетного Дерева четырнадцать девушек превратили в горы. Волшебство на крови, как и у него. Мурка?

– Мурка – Амулетное Дерево? – потрясённо выдавил он.

– Ты не знал? – удивился Царь. – Я всегда думал, что она шепнула тебе пророчество, и поэтому ты так к ней привязался. Это затягивает.

– Я не знал, – потерянно отозвался Герман. – Она не говорила.

«А я и не спрашивал», – закончил он про себя, а вслух добавил:

– Но почему тогда она здесь? А не на Солнечной Стороне?

Царь пожал плечами.

– Что-то тогда пошло не так. Чары на крови самые сильные, но непредсказуемые одновременно. Так получилось, что она случайно оказалась не на той стороне.

Князь, стоя рядом с Царём, кивнула:

– Это правда, Герман. Твоя невеста – Амулетное Дерево. Мне же ты веришь?

Герман смотрел на свою рыжую подругу. Подругу ли? В первую очередь она СамСвет Царя. Встала вот привычно по правую руку от него. Это место её, что бы там ни говорил Царь.

– И если она сказала тебе о доме, значит, только ты ей можешь помочь, – отозвался призрак.

Герману казалось, что он никогда не принимал решение сам. Все всегда всё знали за него, давили, убеждали. Из своего у него была только кровь: оживляющая рисунки в Тёмном Уголке, дающая облегчение в Задорожье. Хоть что-то было только его.

Герман медленно встал и сгорбился перед Царём. Толстовка не по размеру висела на его тощей фигуре, рукава прятали руки в порезах, а капюшон покрывал голову.

– Что от меня нужно? – глухо спросил он, глядя в землю.

Царь повернулся к Князю:

– Как твои животные относятся к наездникам?

Князь передёрнула плечами:

– Они слушаются меня.

Царь впился красными глазами в мальчика:

– Герман, твои силы нужно беречь. Поэтому никаких крыльев. Полетишь на химере.

Герман покорно кивнул. Глаза Князя тревожно метались между Царём и Германом. Потом она отвернулась и свистнула химерам. Царь медленно взмахнул гигантскими крыльями и поднялся в воздух.

Бука, отстранённо сидевший на корне нагорника, словно он ни при чём, неожиданно заговорил:

– Знаешь, почему мы зовём нашу бывшую правительницу Подлой? Потому что она подставила другого призрака, и он умер. Мы презираем убийства. В нашем мире они наказываются порицанием и… уничтожением.

Герман кивнул.

– Я понимаю. В нашем мире так же.

– Будь осторожен. Призраки могут навредить тебе.

– Одну Мурку я уже предал: не был с ней в момент, когда она во мне нуждалась. Я сделаю всё, чтобы Мурка моя была счастлива, – сказал Герман.

– Она никогда не полюбит тебя. Она слишком мудрёно устроена. В ней нет места для любви, – попытался объяснить Бука своему подорожнику.

– Ничего, во мне любви хватит на нас двоих, – сказал Герман, сурово взглянув на наставника.

Химеры резво подлетели и запрыгали вокруг Князя. Змеи-хвосты вытягивались вперёд львиных носов, стараясь оплести девочке запястья, а она, хихикая, зарывала руки в густые красные гривы.

– Герман, садись на Пуговку! – скомандовала Князь. – Она более спокойная. Я буду управлять ей сама. Ты, главное, держись. Бука, ты с нами?

– Нет! Нет! – замахал руками Бука. – Вы там сами как-нибудь. Не желаю в этом участвовать!

И горько хмыкнул:

– Я единственный наставник, который не знает, что вытворяет его СамСвет.

– Не обижайся, Бука, – сказал Герман, забравшись на химеру и вцепившись в её огненную гриву. – Так получается. Так получилось.

Шушу и Гном

Письмо 11

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Всё самое сложное, конечно, достаётся рассказчику. Я так хотела найти описание той трагедии в дневнике Князя или услышать что-либо от Германа. Но нет. Кажется иногда, что, если о чём-то упорно молчать, оно сотрётся, забудется. Но на самом деле никуда не исчезнет – вцепится когтями в настоящее, протянет щупальца в будущее. Решишь игнорировать – и проблема разрастётся, займёт всё место, как сорняки на грядке. И тогда ой как нелегко будет распутать всё то, что накрутилось-навертелось, пока ты молчал.

Поэтому я, собирающая все кусочки этой пыльной истории, не могу пропустить убийство Подсолнух.

Мы полетели в Водянистый Лес все вместе: я, Гном, Бархата, Плед, Ищу и её подорожник Ганс. Конечно, на прозрачной лодке. Я так и не привыкла к ней.

– Почему мы понимаем друг друга, Ганс? – пристал Гном к юноше. – Ты так хорошо говоришь на нашем языке?

– Мы все тут говорим на одном языке, – хмыкнул Ганс.

– Это правда, – подтвердила Бархата. – Все СамСветы в Тёмном Уголке понимают друг друга.

Но вдруг её лицо стало серьёзным.

– Кажется, мы опоздали.

Я проследила за взглядом Бархаты и увидела, как из Водянистого Леса вылетело несколько расплывчатых фигур. На таком расстоянии я не могла разглядеть, кто это. Бархата крутанула руль, направляя лодку в то место, откуда они поднялись.

– Плохое у меня предчувствие, – сказала Бархата, прикоснувшись к венку из веток.

Она всегда так делала, когда волновалась. Плед тихо сидел на дне лодки – я не узнавала своего наставника-непоседу.

– Случилась беда, – нахмурился Ганс.

– А какой у тебя талант? – спросил вдруг Гном, прокручивая в голове, наверное, предстоящую битву.

Но Ганс лишь отмахнулся: не до этого сейчас.

Наша лодка подлетела к небольшому холму, у подножия которого гигантский нагорник опутал корнями небольшое жилище, словно спрут, поймавший добычу.

А на полянке перед деревом, разметав в стороны тонкие длинные руки, лежала она – призрачная девушка, которой на празднике я отдала цветок. Он всё ещё был в её волосах. Маленькая фиолетовая звёздочка сон-травы.

– Опоздали, – вздохнула Бархата.

Ганс вдруг поднялся с прозрачной скамейки и выпрыгнул из лодки прямо на спину подлетевшей Ищу. Я отчаянно пискнула.

Не понимаю, как вообще на это можно решиться? У СамСветов, конечно, есть таланты, но не девять ведь жизней, как у кошек!

Ищу спикировала вниз и подлетела к призрачной девушке.

Мёртвый призрак казался хрустальным, как наша лодка, почти прозрачным и выцветшим. Девушка лежала скрюченная, словно ребёнок в животе матери, и только руки разметались в стороны, будто перед гибелью она хотела кого-то обнять.

Но ведь призрака почти невозможно убить! Почти.

Ганс слез со спины Ищу и подбежал к Подсолнух. Он сел возле неё и коснулся тающей руки.

И тут перед глазами заметались всполохи света, цветные пятна, а потом вспышки видений. Я увидела Царя, его бордовые страшные глаза, жёсткий плащ и железные крылья. Рядом с ним – золотисто-красные чудовища с львиными головами и худая девушка с копной рыжих волос. А впереди – мрачный юноша с вытянутой рукой. В его ладони что-то…

И тут вспышка боли.

Лодку тряхнуло. Я непонимающе оглядела остальных. Но в их глазах тоже застыли растерянность и испуг. Даже у Бархаты.

Талант Ганса заключался в возможности видеть прошлое и передавать видение остальным. Воры убили Подсолнух. Забрали её корни.

Она же была такой милой, открытой и нежной, пыталась подарить цветок Гансу. За что они с ней так? Чем помешала им эта Подсолнух с лёгкими жёлтыми волосами и длинным лягушачьим ртом?

Глаза защипало от слёз, но оплакать Подсолнух мне было не суждено. Оказалось, что гибель её – не самое страшное, что ожидало нас в этот день, в этот час, в эти несколько минут.

Неожиданно на поляне появился… Да. Сорокопут.

Из-за льдистых деревьев вышла совсем юная девушка. На ней было что-то серое, но её одежда не запомнилась мне из-за красной мантии, которая резала глаза кровавым цветом в этом призрачно-светлом лесу. Её пепельные прямые волосы украшала повязка с серыми перьями, как у индейцев, а на её веках, переносице, висках чернела полоска, словно маска. И из этой черноты зло глядели тёмные золотые глаза.

Конечно, я представляла Сорокопута птицей, но в тот миг у меня не осталось сомнений: это именно он. Девушка неотрывно смотрела на безжизненное тающее тело Подсолнух. За кровавым плащом вдруг расправились серебристо-серые крылья, но они как будто принадлежали не ей, как будто за её спиной спряталась гигантская птица. И мне даже казалось, что иногда я вижу клюв: то над серыми перьями головного убора, то вместо её носа – между золотых глаз. Птица словно была внутри неё и снаружи одновременно. Словно клетка человеческого тела оказалась ей не по размеру.

Жутко.

И не только мне. Я ощутила страх Пледа – моего наставника. Ещё бы. Самый страшный враг призраков перед нами.

Словно в замедленной съёмке Сорокопут плавно поднял руки и взмахнул призрачно-серыми крыльями. Его рот страдальчески раскрылся в немом крике. И от этого зрелища у меня мурашки побежали по спине.

Ищу – недаром царица – отреагировала первая. Она подхватила Ганса на крыло, перекатила его на свою спину и взмыла в небо. Как раз вовремя: гигантское водянистое дерево, похожее на сосульку, упало рядом с телом Подсолнух и разбилось на льдины.

Бархата резко направила лодку вверх. Я вцепилась в прозрачную скамейку, Гном держался за борт, а Плед распластался на дне лодки.

И вдруг – ужас! – я увидела сноп молний, летящий в Ищу. Не думая, я создала перед ней голубой щит, поглотивший молнии. Гном хлопнул в ладоши, разбивая мою защиту на множество мелких кусков, которые градом острых лезвий осыпали пепельную девушку. Сорокопут сердито стёрла кровь со щеки.

– Я всё равно сильнее вас! И вы это знаете! – воскликнула она пронзительно.

Ищу с Гансом зависли над поляной, и Ганс закричал:

– Мы хотели помочь! Мы не успели! Я нравился ей! Она хотела подарить мне цветок!

Ганс потряс в воздухе сон-травой. Моей сон-травой. И когда он успел её забрать?

– Мы не успели спасти её, как и ты!

– Сорокопут – СамСвет убитого призрака? – спросил ошарашенно Гном у Бархаты.

– Нет, – покачала головой Бархата. – Вероятно, Воры думали так же, но ошиблись. Они убили Подсолнух, но СамСвет остался. Кажется, Сорокопут – наставник этого СамСвета. Что же тут происходит? Я не понимаю.

Пепельная девушка по-птичьи наклонила голову, слушая Ганса. А потом упала на колени перед телом Подсолнух и залилась слезами. Она плакала громко и отчаянно. Крылья за её спиной исчезли. Перед нами была просто несчастная девочка в кровавом плаще и с перьями в волосах.

Мы воспользовались отсрочкой, чтобы покинуть опасное место. Тогда, на поляне, мне даже не было жалко её. Я так же, как и мой наставник, просто боялась до дрожи в коленях этой странной девушки с Сорокопутом внутри.

Анжела Князь

Просто запись 20

Письма на чердак

Призраки не убивают. Фактически Царь не убивал Подсолнух. Это сделал Герман. Но Царь отдал приказ. Хотя он не может приказывать Герману – Царь не его наставник. Тогда кто виноват? Или что виновато? Любовь Германа к Мурке?

Голова раскалывалась. Я встала, накинула махровый халат, нашла на полке обезболивающее и, зажав таблетку в кулаке, зашаркала тапочками на кухню. Там в полном одиночестве терзала яичницу Даша. Сухая пережаренная глазунья упорно убегала по периметру тарелки от вилки и ножа.

– Доброе утро! – махнула я рукой, налила в стакан воды и проглотила таблетку.

– Доброе! Тебе сделать завтрак? – лучезарно улыбнулась Даша.

– Нет, спасибо, – я косо поглядела на остатки яичницы: как можно так умучить простецкое блюдо?

Кажется, Андрей пошёл по стопам отца: тоже выбрал даму без кулинарных способностей. Интересно, нравится ли Даше готовить блины? Определённо, мама невзлюбила её из-за схожести. Никому не нравится видеть свои недостатки в других.

– Можно тебя попросить? – Даша бросила столовые приборы и пытливо взглянула на меня.

– О чём?

Я налила себе кофе и подсела к столу.

– Съездить со мной до дома, мне нужно кое-какие вещи забрать. Одной идти скучно, да и тяжело самой всё нести, – вздохнул Ангелок.

– Ладно.

Прогулка не помешает. Проветрю разгорячённую голову на зимнем морозе.

Даша широко улыбнулась.

– Спасибо! Точно яишенку не будешь?

Бр-р-р!

Через часа полтора мы вышли из маршрутки и направились к Дашиному дому. Район этот был мне чужой. Я здесь не бывала. Интересно всё-таки вдруг встречать неизведанные места в городе, в котором родился и вырос.

Даша, срезая путь, повела меня дворами. И тут в закутке, за открытыми воротами, обвитыми спящими плетьми девичьего винограда, я обнаружила на стене табличку «Арт-чердак мечтателей» и стрелку вверх, на мансарду дома. Я задрала голову и увидела на самом здании граффити: «Просто лунный свет на лужах». Мило. Рядом, на другом доме, висела жестяная табличка: «Клуб любителей кошек». Герман говорил как-то, что в Тёмный Уголок можно попасть не только через сон. Если это так, то, думаю, проходы в тайные миры скрываются в таких вот дворах с чердачными кафе, где заседают любители кошек.

Мы прошли дальше и остановились у потрёпанной пятиэтажки.

– Подожди меня здесь, – Даша махнула на скамейку рядом с подъездом. – Постараюсь быстро.

Я плюхнулась на холодную негостеприимную скамейку – хорошо, что у меня длинное пальто. Даша скрылась за железной дверью. И тут же дверь подъезда снова распахнулась, и вышел… Герман!

Это было так странно, дико, но в то же время здорово и радостно! Словно кто-то родной наконец вернулся, а ты смотришь на знакомые черты и не можешь поверить и наглядеться.

– Герман! – воскликнула я, вскакивая.

Мальчик удивлённо поглядел на меня. На нём были затасканная куртка с капюшоном и мешковатые джинсы, худая шея пряталась в оборотах клетчатого шарфа. Мне почему-то стало неловко за своё модное пальто. Рядом с Женей – продавцом мороженого я казалась себе в нём стильной леди, почти современной принцессой, а вот рядом с Германом то же пальто превращало меня во взрослую тётю. Пальто контрастов. Нужно было пуховик надевать. Но кто знал, что я тут встречу Германа?

– Я не сразу тебя узнал, – процедил Герман, смутившись, и хлюпнул носом.

Смущённый Герман? Это точно он? Тот самый мальчик, который в Тёмном Уголке не может сказать мне слова без издёвки?

– А я тебя узнала! – с натянутой жизнерадостностью возопила я.

– Ну, я пошёл… Я за хлебом, – неловко сказал Герман, пытаясь от меня избавиться.

– Хорошо, – понуро кивнула я.

Он прошёл мимо меня. Я продолжала стоять с глупой улыбкой в своём взрослом пальто. И на каблучках. Небольших, но всё же.

Герман постоянно затыкает мне рот, геройствует перед своей невестой, дерзит Царю… Этот несчастный взъерошенный ребёнок-воронёнок, который сейчас идёт за хлебом. А было ли это всё?

– Герман! – окликнула я его.

Он шёл, ссутулившись, руки в карманах. Остановился и повернул ко мне острое бледное лицо с льдистыми глазами. Ну, хоть глаза его. На лице ребёнка-замухрыша.

– Было ли всё это с нами?

– Было, – кивнул Герман и отвернулся.

Я опустилась на лавку. Всё-таки да. Мы убили этого призрака. Герман убил. Лишил корней. Но находиться в медальоне, как зародыш в материнском чреве, – это ведь не жизнь, это только эхо жизни.

Даша появилась с двумя набитыми пакетами и сумкой. Я взяла у неё один.

– А что за мальчик, который сразу после тебя вышел? – коварно спросила я. – Ты с ним на лестнице, наверное, встретилась.

– Это Гера. Он раньше жил тут, но года два назад съехал с матерью от отца. Иногда он приходит к отцу. Редко. Отец его ничего так дядька, но, когда напивается, теряет рассудок. Он бил и жену, и сына. Мать Геры вроде немного того, – Даша покрутила у виска, – но я давно её не видела. Неприятная история, помню, случилась тогда с Герой. Тут кошка раньше была, Муркой её называли. Беспризорная, кормили всем подъездом. Он любил её очень. Покупал ей кошачий корм в виде подушечек. Бывает, кормит её, даёт по одной, чтобы зря лакомство не расходовать, и себе в рот пихает. Не потому что голодный, а вот потому что вкусно ей – и ему от этого вкусно.

Да уж, Герман, жующий кошачий корм. Трудно поверить. Хотя он был тогда совсем ребёнком. Ну как ребёнком – возраста Джин. Джин тоже лопает со своей свинкой морковку одну на двоих. Даёт ей откусить, а потом сама жуёт. Не понять мне этих любителей животных.

– А как-то раз мальчишки-хулиганы кошку нашу расстреляли из пневматических пистолетов. Просто так… Ради баловства, уроды… Герка нашёл её уже мёртвой. Он ревел на всю улицу, прижимая её к груди. Наши окна – вон те, – Даша показала на второй этаж. – Я помню, как выглянула… Бедный тычется лицом в её мёртвое тельце… Бр-р-р… Потом позже узнала, что с ним какой-то нервный припадок случился. Два месяца в больнице лежал. А потом они с матерью переехали.

Да уж, а я переживаю о своей семейке. Что отец бросил нас, что под боком вечно суетится Джин. В жизни вон как бывает! И так сложно осмыслить, вместить в себя полностью чужую боль. Но внутри от рассказа Даши как будто ком слизи застрял. Сколько этой слизи вокруг, куда от неё деваться? В Тёмный Уголок?

Я бросила взгляд на магазинчик, в котором скрылся Герман. Обнять бы этого ершистого мальчишку, взять за руку и просто сказать, что есть человек, которому он нужен. Но нет же, Герман всё перевернёт, будет бубнить, что у него есть невеста. Такой вот он: всё всегда понимает неправильно.

– Вот так узнаешь о чужой судьбе – и подумаешь: какая я всё-таки счастливая, – сказала я.

Даша улыбнулась, поправив ремень сумки на плече.

– Всё познаётся в сравнении. Цени!

Герман

Письма на чердак

– Я выполнил свою часть сделки, теперь ты, – заявил Герман Царю Вору следующей ночью.

– У нас тут сумасшедший СамСвет, а ты занимаешься глупостями! – рявкнул призрак.

Он ходил, заложив руки за спину, по пустому кабинету с одиноким троном на возвышении из трёх ступеней. Его шаги тяжёлым эхом отражались от стен.

– Это самое важное! – воскликнул Герман, бледнея.

Руки его дрожали. Он сжал кулаки, все в красных линиях порезов.

– Дай мне время. Такие проблемы сразу не решаются, – послушно ответил Царь, останавливаясь и глядя на мальчика тёмными бордовыми глазами.

Герман рядом с Царём смотрелся как хрупкая веточка рядом с вековым дубом, но из-под капюшона сверлил противника злым взглядом светлых глаз: на его груди вещь пострашнее Сорокопута.

– Ты можешь освободить корни? – спросил вдруг Царь.

Медальон на груди мальчика слегка пульсировал, как маленькое сердечко. Герман сердито тряхнул головой.

– Я не думал, что это понадобится. Я не собирался щадить врагов. Я не думал об этом, когда рисовал.

– Значит, нет, – констатировал Царь.

В кабинет вошёл Бука.

– В замке становится отвратительно тесно. Все пытаются спрятаться, укрыться, – сообщил он.

– Защитники ещё не прилетели? – спросил Царь.

– Нет. Пока нет.

Царь вновь посмотрел на Германа, который стоял, сжав кулаки, и в упор глядел на него.

– Я разберусь с Защитниками, а потом займусь Муркой. Мы отправим её домой. Раз уж она заговорила о доме, – пообещал Царь.

Герман резко развернулся и вышел из кабинета. На лестнице он столкнулся с Князем и делегацией Защитников. Князь открыла рот, пытаясь ему что-то сказать, но он не стал слушать и быстро пробежал мимо.

Герман давно не навещал Мурку. Он зашёл в её зал и сел, прижавшись спиной к прутьям клетки, мрачный и усталый. Единственное его укрытие, единственное место, где его любят. Или это мираж?

– Мурка, я никогда не жаловался тебе, никогда не заставлял слушать мою нудную болтовню… Но, пожалуйста, дай мне возможность высказаться. Всего один раз. Я не могу об этом молчать, но и говорить мне не с кем!

Он не видел Мурку и глядел на дверь в залу, боясь обернуться и заметить равнодушие в её зелёных глазах.

– Я убил призрака, его душа жжёт мне грудь… Убил ради мира, ради тебя… Я просто поверил Царю Вору… А теперь одинокий СамСвет разрушает Тёмный Уголок. Я понимаю его боль, понимаю, что такое потерять любимое существо. Я хотел только помочь тебе, Мурка! Но стоит ли это такой жертвы?!

Герман уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Вдруг он почувствовал, что его гладят по голове. Это Мурка. Герман поймал её тонкую руку и прижал к своей худой мокрой щеке. Между его лицом и её рукой оставался холодный прут клетки.

– Прости меня… Я не должен был всё это говорить…

– Это не твоя ноша. Ты не должен это нести. Отдай своей подруге. Она сможет, – тихо сказала Мурка.

Что она говорит такое? Зачем? Он не хочет впутывать в это Князя. Это он плохой, он убийца. Раньше он проливал лишь свою кровь, теперь заставляет страдать и других. Он тёмный человек. Не надо Князю с ним водиться, забирать у него эту ношу. Она, конечно, согласится. Любит его пожалеть. Не нужно ему сострадания, и от её жертвы легче не станет.

Мурка высвободила руку. Герман вздохнул. Но вдруг она обняла его и прижала к себе. Герман почувствовал прутья решётки, которые врезались ему в спину. А за прутьями была Мурка, первый раз так близко…

Анжела Князь

Просто запись 21

Письма на чердак

Возле замка пока было спокойно. Волновались только Воры, ища у Царя защиты и крутясь возле серебристо-металлических стен. Сорокопут бушевал севернее. В том лесу, где мы ловили со Змейкотом землероек.

Что-то не сходилось в моей голове, когда я вспоминала тот день. Я помню, что встретила девочку в красном плаще, которая тайно гуляла по лесу. Но Сорокопут не был похож на неё. Та девочка была кудрявой и милой… Правда, чёрная тень на глазах, одежда, этот золотистый взгляд и перо. Да, горе ещё не так преображает людей.

Я достала серое пёрышко, лёгкое и мягкое. Почему-то выкинуть его я не решалась. Словно Сорокопут найдёт нас быстрее, если я упущу перо.

Его я не боялась. Я знала, что он не причинит мне вреда. Мы, человечки-чужаки, были здесь в безопасности, ведь чудил и крушил всё вокруг один из нас. А вот призраки могли поплатиться своими драгоценными жизнями. Бесконечными жизнями. За себя мне не было страшно, но я боялась за него.

Я разглядела прозрачную лодку и крылатую лошадь. Вот и Защитники, которых Царь поручил мне встречать. Да, я снова в милости у Царя. Можно больше не гонять шушер. Ещё бы, ведь сейчас надвигается о-го-го какая опасность!

Может, дневник, я кажусь тебе циничной, но на самом деле мне было грустно видеть, какой беспорядок устроил Сорокопут. Волшебство и тайны не любят суматохи. Они начинают прятаться по углам, и мир становится бессмысленным. Как Задорожье, например, если включить телевизор.

Я поднялась на белых крыльях, подлетела к гостям и сопроводила лодку во внутренний двор Замка-завода. Три призрака и три СамСвета. Наши противники.

Я нервничала, но быть нужной мне нравилось куда больше, чем бессмысленно слоняться по замку, ощущая себя, как всегда, отрезанным ломтём. Наконец-то я часть чего-то! Нужная, важная часть! Царь, как и мама, не балует меня вниманием. Зато, когда вспоминает обо мне, требует меня всю. Как и мама.

Химеры по моему приказу торжественно восседали возле входа в Старшую Башню – грозные ожившие статуи, мощные, лохматые, с шипящими змеями вместо хвостов. Зрелище ещё то! А сама я встала посередине перед лестницей. Лодка опустилась, и Защитники гуськом направились ко мне. Впереди шла, цокая копытами, Царица Защитница – сахарно-белая, серебристогривая, нежно-снежная. За ней долговязый блондин-СамСвет. Потом Бархата – длинноволосая красотка, мягкая, пушистая, словно ночная бабочка. Я хочу её ненавидеть, но не могу. Эх. Следом шли, разинув рты, два мелких СамСвета. Мальчишка весь лучился от восторга. Ещё бы, Замок-завод покоряет сердца. Замыкал шествие неудачливый призрак-плед, которого на Новых Встречах схватил барс. Всяких я призраков повидала, но плед – это что-то!

Я поприветствовала Защитников и повела их в кабинет Царя. Оттуда стремительно выбежал сердитый Герман.

Герман! Но мальчишка лишь холодно стрельнул в меня глазами и быстро прошёл, чуть не задев острым плечом. Обидно.

Во мне сразу как будто выключили свет. У меня что, всегда будут такие отношения с противоположным полом? Мне так не хватает сейчас его поддержки! После того, что мы сделали… Нужно держаться вместе. Герман – предатель. Все мы немножко предатели.

Делегация прошествовала в кабинет. Царь воздвиг тем временем четыре каменных трона по кругу и четыре кресла с высокими спинками. По правую сторону трёх тронов – по креслу. У четвёртого же трона кресла не было, четвёртое кресло стояло в одиночестве. Я не сразу поняла почему, но быстро разобралась.

Царь уже сидел на своём троне. Том самом, на пьедестале из трёх ступеней. Я села в кресло рядом с ним. Его тяжёлая рука на подлокотнике совсем рядом. Я его правая рука.

Царица Защитница встала возле кресла без трона – это понятно, она же в обличье лошади. Её СамСвет сел в одинокое кресло. Бука же занял беспарный трон: ведь Герман сбежал. Эх. Остальные заняли парные места.

– Расскажи нам, что же произошло? – спросила Царя крылатая лошадь.

– Мы пытались разрушить связь. Хотели, чтобы этот странный СамСвет ушёл. Но ничего не получилось. Мы ошиблись. Итог вы видели сами, – ответил Царь.

– Что вы сделали с Подсолнух? – спросила Бархата. – Вы убили её? Как ты мог?

– Это не я. Призраки не убивают. Не мне об этом тебе говорить. Это его СамСвет, – Царь кивнул в сторону Буки, и тот изумлённо-обиженно глянул на своего правителя. – Я всегда говорил, что СамСветы опасны.

– Сорокопут покинул Шипастый Лес. Теперь его гнездо в Водянистом. Лес уже зарастает колючками. На холме, где была убита Подсолнух, – сказала Царица.

– Я думаю, что Сорокопут – наставник того СамСвета. Не знаю, как так получилось и почему, – добавила Бархата.

– Да, это похоже на правду, – Царь задумчиво потёр тёмную щетину на подбородке.

– Если бы твоего СамСвета обидели, что бы ты сделал? – спросила Бархата, смотря на Царя снизу вверх мягким серым взглядом.

Мы с Царём переглянулись. Да, что бы ты сделал, Мой Волк, если бы меня обидели?

Царь помолчал, а потом сказал:

– Подсолнух защищала её. Защищала этого СамСвета. Но она не наставник.

– А может, Сорокопут – СамСвет этой девочки? – неожиданно подал голос долговязый парень.

Царь устало потёр переносицу.

– Мы так ни к чему не придём. Сорокопут появился раньше СамСвета. Даже раньше некоторых призраков, которые присутствуют здесь.

Плед заёрзал на своём троне.

– Была бы какая-нибудь вещь, которая ей принадлежит, я бы заглянул в её прошлое, – сказал осмелевший блондин.

Я запустила руку в карман и достала серое пёрышко. Улыбчивая кудрявая лесная девчонка оказалась кошмаром призраков. Может, это и есть тот самый закон сохранения гармонии между мирами, о котором любят говорить в Тёмном Уголке. Вот и получается, что страхи призраков – это дети.

Я протянула Царю свою находку. Царь удивлённо поднял бровь.

– Откуда это у тебя?

– Нашла во времена, когда была СамСветом Змейкота, – съязвила я.

Момент не подходящий, но мне так хотелось напомнить Царю о его предательстве. Да, все мы немного предатели. Я уже писала это?

Царь хмыкнул. Перо вылетело из моих рук и упало на раскрытую ладонь долговязого парня. Кто это сделал? Царь смотрел на меня вишнёвыми глазами и улыбался краешком рта. Ненавижу призраков!

И тут меня отбросило на спинку кресла, а перед глазами поплыли яркие пятна и вспышки света. Это было похоже на глазное путешествие химер, но гораздо сильнее. Мы должны были не только смотреть чужими глазами, но и преодолевать толщу времени. А это нелегко.

Чудовище идёт ко мне, поэтому я ухожу по лестнице – десять ступенек, девять ступенек, восемь.

Каждый выдох – это ступень.

Семь, шесть, пять.

Скоро я спрячусь.

Четыре, три, два, один.

Я открываю дверь – и попадаю в своё безопасное место.

Это секретное место, и, пока никто о нём не знает, я могу прятаться здесь от чудовища.

В своём тайном мире я умею летать. Расправляю крылья. Теперь я Сорокопут.

Я серая птица с чёрной маской на глазах. Я холодна и беспощадна к тем, кто обижает слабых. Я всегда побеждаю.

В моём безопасном месте фиолетово-синее небо, миллион огоньков и деревья с гигантскими шипами.

Я Сорокопут, я безжалостный каратель.

Я была там, когда девушки превратились в горы, я наказала виновного.

В моём безопасном месте я – справедливость и закон.

Чужие мысли, чужие чувства. Герман говорил, что в Тёмный Уголок можно попасть не только через сон…

И снова всполохи и пятна.

На этот раз – образ. Всё, как в тумане, немного плывёт, и снизу вверх я смотрю на дверь. Рядом стеллаж с игрушками и розовый шкаф. На шкафу большой и яркий календарь с мультяшными принцессами. 2007 год. Детская? Дверь открывается, и на пороге появляется высокий грузный мужчина, коротко стриженный, в белой майке и спортивных штанах. На небритом лице ухмылка.

– Что за птица тут спряталась?

Чувство безнадёжного липкого страха и отчаяние, которое превращается в тягучий туман. Ужас душит меня, накрывает тягучей волной, и трудно дышать.

Я не хочу, не хочу! Это всё не со мной!

НЕ! ХО! ЧУ!

Меня вдруг резко дёрнуло. Я очнулась. Снова полутёмный кабинет. Мой Волк держит меня за руку.

Чтобы я не ушла. Не ушла в Задорожье. Судорожно пожимаю его надёжную ладонь. Цепляюсь как за якорь. Мой большой и надёжный волк. Твоя сила меня не страшит. Потому что ты призрак, или потому что я тебя люблю?

Глаза защипало. Я непроизвольно глянула на Шушу – девочка выглядела растерянной. Я посмотрела на кресло долговязого СамСвета.

Его не было.

Ушёл?

– Он не хотел видеть прошлое Сорокопута, – сказала крылатая лошадь печально. – Прощай, мой СамСвет, в последние дни на тебя навалилось слишком много всего.

Шушу и Гном

Письмо 12

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Раньше мне казалось, что мир не приспособлен для детей. Это мир взрослых, в котором дети выживают, как могут, и стремятся быстрее вырасти, чтобы влиться в ряды независимых сильных людей.

На самом деле природа бережёт детей, как может. Наделяет семена цветов жёсткой оболочкой, устраивает птенцов в гнёздах, а детёнышей – в норах, берлогах, объятиях.

В чужом мире, где мы оставались без родителей, природа выдавала нам таланты. Призраки не могли бороться с нами. Мы были могучими. И хотели защищать их. Потому что мы любили вас – наших наставников.

Казалось, что жизнь в Тёмном Уголке не изменилась. Мы навещали свой замок, играли с мышками, гуляли босыми ногами по мху. Но Бархата всё чаще оставляла нас двоих с Пледом, а маленький призрак всё реже резвился и всё больше испуганно глядел по сторонам.

Мир-убежище осыпа́лся. Он терял своё пыльно-таинственное очарование и уют. В нём уже не хотелось прятать сказки. И всё это натворила одна из нас, из детей.

Мы обижались на эту девочку, которая будоражила призрачный мир и лишала нас Бархаты.

– А что будет, если мы здесь умрём? – спросил Гном Пледа.

– Не знаю, – честно ответил дракончик, клетчатым бугром сидя на полу. – СамСветы здесь раньше не умирали.

Зал был заставлен разноцветными пуфиками. Мы понуро сидели на них, подавленные общим настроением. Время от времени я втискивала в оставшееся пространство новый пуфик. Играть не хотелось. Гном сердился на весь мир из-за того, что наставница Бархата не берёт его в волшебный металлический замок, оплетённый лестницами и трубами.

Маленькие мышки прогрызали в пуфиках норки и с увлечением вытаскивали набивку. Оказалось, что внутри них – ароматные сушёные травы и мхи, поэтому некоторые пуфики были весьма колючими.

– А откуда взялись эти мышки? – спросила я, следя за тем, как одна тащит пучок сушёного клевера. – Я их создала?

– Нет. Мышки – это жители местные, – ответил Плед. – Замок возник на месте их колонии. Им понравилось в замке, и они остались.

Гном неожиданно вскочил с пуфика.

– Не могу больше киснуть! Мы должны сразиться с этим СамСветом! Тогда всё будет как прежде!

– Но она сильнее нас! – испугалась я. – И злее. А ещё рассержена!

– И я рассержен! – Гном сжал кулаки. – Хватит ей тут командовать! Мы первый раз попробовали свою силу в настоящем деле! Наконец мои способности проснулись. Но без тебя я не могу их использовать.

Я сжала в ладошках свой мышиный хвост. Драться мне не хотелось. Я же не Гном.

– Мне страшно!

– Мы можем спасти призраков! – выкрикнул Гном, словно лозунг. – Это сон! Общий сон! Только пока здесь хозяйствует Сорокопут, не будет историй, не будет весёлых беззаботных прогулок, и компот без Бархаты пить неинтересно! Мы спим, и с нами ничего не случится!

– Ты уверен? – спросила я.

– Нет, – признался Гном.

Ох, конечно, не хотелось мне в это ввязываться. Но Бархата, и Плед, и Зелёный замок, и мышки… Маленькие зверьки беззаботно тянули травинки из пуфиков, довольно утаскивали в свою комнатку добычу. И как у них там всё помещается?

Я решительно заправила прядку волос за ухо.

– Хорошо, давай попробуем.

– Только пешком нам туда не добраться. Создай что-нибудь!

Ох, если у тебя талант и ты умеешь много, все сразу начинают думать, что ты умеешь всё.

– Гном, я не представляю как, – сказала я своему глупому брату. – Это для меня слишком.

– Что слишком? Представить летающую лодку?! – простодушно спросил Гном.

Объяснять ему бесполезно. Я только развела руками.

– Тогда нам нужна настоящая лодка! – Гном посмотрел на Пледа.

Всё это время клетчатый призрак сидел и глядел на нас чёрными, с красными искрами, глазами. Может, ему просто было интересно, до чего мы договоримся, а может, он, как и Гном, надеялся, что мы в силах помочь.

Поняв, к чему мы клоним, Плед возмущённо подпрыгнул и запищал:

– Что вы задумали?! Я вас не пущу! Меня оставили приглядывать за вами!

– Тогда идём с нами! – сказал Гном. – Будешь приглядывать.

– Надо дождаться Бархаты… – неуверенно возразил Плед.

Он взлетел с пола на пуфик. Ему казалось, что так его слова будут звучать весомее.

– Бархату можно ждать бесконечно. Мы не боимся Сорокопута! – продолжал убеждать моего клетчатого наставника брат.

– Говори только за себя, – быстро вставила я, но Гном лишь отмахнулся от меня, как от мухи.

– СамСветы должны сами выяснять отношения между собой! Найди нам лодку!

Гном стал рассерженно прыгать на пуфике. Пуфик лопнул, осыпав меня сушёными фиалками.

Плед хихикнул:

– Ладно, ждите.

И он вылетел в окно. Всё-таки маленький призрак тоже любил авантюры.

– Давай пока прорепетируем, отработаем приёмы, – предложила я брату.

– На месте разберёмся, – самоуверенно решил Гном, поднимаясь с убитого пуфика и плюхаясь на другой.

– Как думаешь, сколько ей лет? Четырнадцать? Пятнадцать?

– Нам тоже пятнадцать на двоих! – сказал довольный собой Гном, эмоции у него явно зашкаливали.

Чего нельзя было сказать обо мне.

И откуда в Гноме столько решительности? Хотя, может, и мне иногда стоит меньше думать, а больше делать, не рассуждая о последствиях? До битвы наверняка не дойдёт – мы же не призраки. Просто поговорим…

И всё равно я страшно волновалась и втайне надеялась, что Плед не найдёт лодку.

Но, конечно, пронырливый призрак её раздобыл. И вот в нашей прозрачной ладье, надёжно привязанной к полосатому шару, мы устремились к Сорокопуту.

Анжела Князь

Просто запись 22

Письма на чердак

Не всё происходящее в Тёмном Уголке – это сон. История Сорокопута – это реальность. Реальность, происходящая за закрытыми дверьми, задёрнутыми шторами, за стенами в соседних квартирах. Невозможно в это поверить. Хочется представлять, что всё зло живёт только в книгах, фильмах, других мирах.

Да, страшный тайный мир, в котором обитают дети с пустыми глазами и грустными лицами. Дети, которые тайно борются со своими чудовищами или сдаются им. Герман тоже из этого мира? Герман вырвался. Кажется.

Мои проблемы, конечно, блёкнут на фоне чужих историй, но всё-таки остаются моими проблемами, моими камнями, которые я тащу. И оттого, что кому-то хуже, мне не становится легче уж точно.

Мои проблемы – мои химеры: Бусинка и Пуговка.

Царь решил вернуть Амулетное Дерево домой.

Я прогуливалась верхом на Пуговке вдоль стен замка, рассматривая призраков, которые теперь постоянно клубились возле стен. Они неодобрительно провожали меня глазами, но мне почему-то нравилось их злить. Я чувствовала себя сильной. Бусинка бежала рядом. Мы собирались к Воровскому Синему Озеру.

Неожиданно я остановилась, поняв, что нужна Царю. Наставник призывал.

– Полетели! – скомандовала я Пуговке.

Химера расправила перепончатые крылья и взмыла в золотисто-розовое небо, перелетая через стену замка во внутренний двор.

Там уже были Царь, Герман и его Мурка (буду дальше её так называть, а то «Амулетное Дерево» долго пишется).

– Сегодня у нас важный день, – сказал Царь. – Попробуем вернуть её домой.

Красноволосая, с чёрной макушкой, Мурка глядела тёмными изумрудными глазами и улыбалась. Герман ссутулился рядом, в своей безразмерной толстовке, рваных джинсах и зелёных кедах. Тяжело ему. Пришлось выбирать между её счастьем и своим. Надеюсь, он останется после этого СамСветом. Иначе мне сложно будет без Германа. Не хочу его терять.

– Запрягай карету, – приказал Царь. – Поедем сегодня с удобствами.

– Запрягайтесь, – покорно скомандовала я химерам.

Вот и карета пригодилась. Мой дом, мой «замок» в Тёмном Уголке. Карета. Интересно, почему у меня нет нормального замка, как у приличного подорожника? Наверное, потому что я сразу настроилась везде быть с Царём. Мне просто не нужен был замок. И хорошо. Иначе бы прозябать мне в башне, как грустной принцессе. Наставники живут со своими подорожниками. Думаю, Царь стал бы исключением.

Бусинка и Пуговка ловко заскочили в шлейки: они любили карету. Мы забрались внутрь. Царь с Муркой и Герман со мной. Вот так неудачно сели. Царю плевать на чужие чувства.

Герман держался, но был мрачным. Мне хотелось ободряюще пожать ему руку, но сейчас, при его любимой, это, наверное, неуместно. И я бессильно отвернулась к окну – разглядывать пейзажи.

– Маковая, веди, – сказал Царь.

– Полетели, – тихо сказала Мурка.

Путь оказался неблизким. Время от времени Мурка говорила, куда править, а я передавала указания химерам. Потом я заметила, что красноволосая замолчала, а химеры всё равно иногда меняли направление. Не понравилась мне эта Мурка сразу. Слишком талантливая и слишком себе на уме. Хорошо, что мы отправляем её домой. Я рада, несмотря на чувства Германа. Она жуткая.

Мы прибыли на место часа через два. Весь путь молчали. Царя и Мурку это не напрягало, а мы с Германом ёрзали, словно сидели на мешке с ежами.

Наконец карета стала снижаться – и вот коснулась земли.

Царь вышел, подал руку Мурке. Мы с Германом, словно свита, вылезли за господами. Я сразу встала по правую сторону от Царя. Ну, хоть моё место свободно.

Горы кирпичного цвета с редкими зелёными пятнами мха походили на сплошной забор до неба. Камни были облеплены нагорниками, словно моллюсками. Некоторые из них росли почти горизонтально земле, другие тянулись вверх. Снежная крошка посыпала колючие кроны, будто сахарной пудрой. Говорят, что в рельефе гор можно угадать черты погибших девушек. Но у подножия было не разобрать: только камни, мох да скрюченные деревья. Мне показалось, что я увидела локон. Или просто воображение? Просто я хотела что-то увидеть?

– Эти горы явно создала не природа, – сказала я.

И заткнулась, потому что никто не поддержал разговор. Царь хмурился, Герман мрачно стоял, глядя себе под ноги, а невеста улыбалась и смотрела на горы.

Сначала ничего не происходило. Химеры отдыхали, лёжа возле кареты, положив мощные головы на копыта и свернув кольцами сонных змей. Царь дал Мурке немного ягод и питьё в маленькой фляжке. Нам с Германом, конечно, не предложил. Мы же подорожники, нам еда не нужна. Красноволосая кинула горсть ягод в рот, сделала глоток из фляжки и вернула её Царю. Он сжал сосуд в кулаке, и фляжка пропала. Миражная.

Мурка отошла от нашей компании и застыла статуей, продолжая гипнотизировать взглядом горы. Настоящее дерево. На губах у неё всё время лёгкая улыбка, как будто она радуется происходящему. Так, наверное, и радуется: мы же отправляем её домой.

Герман сидел на замёрзшей земле, привалившись спиной к колесу кареты, ковырял носком кеда мох и поглядывал на Мурку. Царь стоял возле другого колеса и тоже смотрел на красноволосую. Вообще, призраки склонны к созерцанию. Как японцы, часами могут глядеть на цветущую вишню. Правда, вишни в Тёмном Уголке не цветут.

Меня же это ожидание убивало. Я подошла к кирпичной стене и попробовала отковырять камушек на сувенир. Не получилось. Однако крепкие корни у этих нагорников: они же как-то цепляются за стену.

Наконец Царь подал голос, кивнув в сторону химер:

– Кто из них надёжнее?

– Пуговка, – машинально ответила я.

– Хорошо, тогда она полетит через горы.

Я открыла рот и закрыла, соображая.

Сообразила.

– Что?! Они же Непроходимые!

– Всё будет хорошо, – сказала вдруг это чёртово Амулетное Дерево.

Я злобно зыркнула на неё и посмотрела на Царя.

– Это обязательно? – жалобно спросила я.

Царь кивнул.

– Когда ты перестанешь быть подорожником, твои волшебные твари всё равно исчезнут. А так у одной есть шанс выжить. В стране чародеев другие порядки, – сказал он.

Я призадумалась. Химеры исчезнут, как только я перестану быть СамСветом. С таким наставником я не знаю, сколько продержусь. Но в Золотых Облаках чародеи могут спасти моих питомцев. Тогда несправедливо разлучать химер, давать шанс одной. На этой стороне у них всё равно нет будущего.

– А Бусинка выживет, если я пошлю её тоже? – спросила я Мурку.

Красноволосая не ответила.

– Она предсказывает только необратимые крупные события. Будущее изменчиво, – сказал Царь.

– То есть про свою персону она знает, а про химер нет? – вспылила я. – Не отдам их!

И я прижалась к шее Пуговки.

– Не глупи, – сказал Царь. – Это же ненастоящие животные. Это волшебство, которое похоже на местное. Только из-за этого я и решился на опыт преодоления гор. Ведь всё равно, когда ты покинешь Тёмный Уголок, звери умрут. Ты же помнишь, однажды они уже чуть не умерли.

– Тогда пусть летят обе, – упрямо твердила я.

По щекам побежали слёзы. Не думала, что так привязалась к Пуговке и Бусинке. Но они всегда были рядом со мной.

А я тоже немного предатель.

– Одна тебе ещё может пригодиться. Зачем попусту тратить волшебство? – Царь, как всегда, не понимал человеческих чувств.

Химерам передалось моё волнение. Они нервничали, прижимались ко мне боками, оплетали кисти рук хвостами-змеями. Они готовы были меня защищать, а я в это время выносила им приговор.

– Пожалуйста! – неожиданно подал голос Герман, поднимаясь с земли. – Хочешь, я встану перед тобой на колени? Хочешь? Да я сделаю всё, что хочешь, только отпусти химеру с Муркой!

Голос мальчика дрожал. Герман, Герман, почему ты во всё это вляпался? Если бы не ты, никогда бы я не согласилась расстаться с химерами. Как же я приду сюда завтра, а их не будет? Никто не встретит меня во внутреннем дворе, не составит мне компанию в полётах. Змейкот не будет забавно фырчать, жалуясь, что химеры заглядывают в его башню. А я не буду знать, где ты, Герман, потому что никто мне не укажет. Я так привыкла чувствовать шерсть их красных грив между пальцами.

Царь облокотился на дверь кареты, Герман смотрел на меня исподлобья, Мурка одиноко стояла чуть в стороне.

Я когда-нибудь уйду из Тёмного Уголка, и химеры исчезнут. На Солнечной Стороне у них есть шанс. Я делаю это не ради Царя, Германа или его невесты, я делаю это ради них. Мои любимые питомцы, прощайте.

Я отлепилась от химер и сказала:

– Я согласна. Но пусть летят вместе.

– Зачем? – опять начал убеждать меня Царь.

– Бусинка всё равно исчезнет, потому что завтра я уже не вернусь. Пусть будет шанс, – нашла в себе силы ответить я.

– Почему? – спросил Царь.

Я, глотая слёзы, смотрела на него. Высокий, в жёстком зелёном плаще, рот с разрезанными длинными уголками, красные глаза и чёрные тени под ними. Говорят, что первая любовь обычно несчастна. Подтверждаю. Ещё говорят, что первая любовь не забывается.

Царь Вор вздохнул, подошёл к Мурке и подвёл её к Пуговке.

– Ну что, будущее ещё не изменилось? – спросил он у неё.

– Нет. Но не все совершают правильные поступки, – сказала Мурка.

Она неожиданно повернулась, неуловимо выскальзывая из рук Царя, словно рыбка, и подошла ко мне.

– Ты нужна Тёмному Уголку!

Она вся подалась вперёд, схватила прядь моих волос и быстро откусила, клацнув острыми зубами! Я в ужасе отшатнулась. Жуткое всё-таки это Амулетное Дерево. И почему Герман решил, что ей нужна защита?

Мурка тем временем подошла к нему.

– Ты мало видел. Ты мало слушал. Ты думал только о себе.

Она поднесла руку к шее мальчика, и в первую секунду я подумала, что она перережет ему горло когтями. Мне хотелось вскрикнуть, предупредить Германа, но перед ним всё же стояла его любовь. Я не должна вмешиваться. Ох, как всё непросто в этом мире! Во всех мирах.

Но Мурка лишь поддела когтем цепочку медальона, вытащила его, кроваво-красный и пульсирующий, и обвязала моими волосами. Мерзость.

Герман поймал её руку, но ничего не сказал. Просто подержал мгновение когтистые пальцы, а потом помог ей оседлать химеру.

– Надеюсь, что всё получится, – тихо сказал Герман. – Я…

Я люблю тебя! Люблю! Но эти слова так и не были сказаны им.

И мной.

Я орошала слезами шеи химер. В гриве Пуговки тонули тонкие длинные пальцы Амулетного Дерева.

Когда звери поднялись в воздух, Герман отвернулся и опустил голову, изо всех сил сдерживая слёзы. Я рыдала в голос.

Царь подошёл ко мне, протянул ладонь к моему лицу, но я сердито оттолкнула. Оттолкнула его руку, протянутую ко мне! И сама испугалась своего жеста. Сорвалась с места и побежала, а потом выпустила крылья и взлетела в небо.

Странно, крылья же появляются в Комнате Полётов. Но в этом мире, думаю, возможно всё.

Кроме его любви.

Не из-за горя моего он решил меня утешить, а из-за очередного предсказания красноволосой.

Всё! Устала! Ухожу!

Художница

Письма на чердак

Подсолнух исчезла. Сначала расплылись черты лица, растворились контуры закрытых глаз и рта-подковы, пушистые жёлтые волосы облепили голову, как палочку – подтаявшая сахарная вата. Подсолнух превратилась в голубоватую дымчатую каплю, которая высыхала, уменьшалась на груде листвы, в Норе, куда аккуратно перенесла её Художница.

Призраки-родители не появлялись.

Всего несколько дней назад Ветреница сокрушённо жаловалась Листопаду:

– Думала, найдёт себе пару, отправится в путешествие. Как приличная Безразличная. И мы следом за ней: двести восемнадцать лет нигде особо не бывали! Так нет же, угораздило её связаться с СамСветом! Со вторым! Дочь, куда тебе столько? Зачем он тебе? С ним же не создать семью!

– Я и не думала о семье! – защищалась Подсолнух, выметая остатки сушёной ромашки, цветок которой так и не собрала.

Фиолетовая звёздочка сон-травы всё ещё украшала её волосы, но начала увядать.

Художница тихо сидела на лиственной постели Подсолнух, не мешая призракам выяснять отношения.

– Это первые мои Новые Встречи! Я хотела показать ему, что СамСветы нужны нам не только для Дорог. Мы ценим их. Как ещё я могла показать ему свою дружбу? Да, он понравился мне! Я часто видела его раньше… Когда он спал.

– Я устала, – пожаловалась Ветреница. – Засиделась на месте. Мне надоело тревожиться за подорожника без Дороги.

– Да, – кивнул Листопад. – Мы решили улететь на несколько дней. Справитесь без нас?

Художнице стало не по себе. Но потом она вспомнила, как в дни праздника приходили чужаки и как Подсолнух защищала её. Авось маленькое путешествие пойдёт призракам на пользу, и они станут добрее. В конце концов, они тоже теперь её семья.

Художница подошла к подруге и ободряюще положила руку ей на плечо.

Подсолнух улыбнулась ей и кивнула родителям:

– Конечно, справимся!

Но вот случилось горе, а Листопад и Ветреница всё не возвращались. Художница бросила взгляд на призрачную каплю – здесь она уже ничем не поможет, нужно найти родителей, чтобы они попрощались с дочерью, пока она совсем не исчезла.

Художница утёрла кулаком слёзы и резко заправила за уши прямые пряди пепельных волос.

Приведёт родителей, а потом будет мстить. Если потребуется, сотрёт весь Тёмный Уголок. Зачем он ей, если в нём нет Подсолнух? Она явилась сюда, чтобы не разлучаться с подругой, а её снова оставили наедине с бедой.

Художница сердито двинулась в путь, ступая наугад. Верная Собака всё ещё бежала за ней, заметая длинным хвостом следы.

Только сейчас Художница оценила разрушения, вызванные её недавней яростью. Идти было сложно, приходилось постоянно пролезать под вывороченными корнями деревьев, протискиваться через паутину ломаных веток, карабкаться по поваленным стволам, ледяным и хрустящим. Руки были все в ссадинах, а чёрные длинные гольфы порвались в нескольких местах.

Встретить призраков Художница не боялась: как и у всех СамСветов, у неё обнаружился талант. Она открыла его недавно: быть невидимкой. Вот почему, несмотря на то, что чужие призраки искали её, она так ни разу им не попалась. Стоило только захотеть спрятаться, и серые крылья Сорокопута творили волшебство.

Неожиданно Художница услышала всхлипы. Она немного постояла, раздумывая, а потом всё-таки пошла на звук.

Неужели! На небольшой прогалинке в разрушенном лесу стояла Ветреница и плакала. Рядом лежал Листопад, придавленный деревом.

Художница мигом сбросила невидимые крылья и поспешила к родителям Подсолнух.

– Что случилось? Разве вы не проходите сквозь деревья? – не бегу закричала она.

– Здесь волшебство Сорокопута. Призраки бессильны простив него, – рыдала Ветреница.

Она подняла глаза на девочку, и её большой рот открылся полумесяцем:

– Меняешь внешность, как призрак? Это твой талант? Да, Подсолнух же говорила, что ты пытаешься быть похожей на Сорокопута. Твой талант – мимикрия. Но зачем? Сейчас для тебя это не защита, а опасность!

Художница не слушала Ветреницу, она скатилась по ледяному стволу, ободрав коленку, но даже не заметила этого. Она встала рядом с Ветреницей, осматривая место катастрофы. Листопаду прижало ноги, он лежал, прикрыв глаза, выбившись из сил в попытках освободиться.

– Давай вместе!

Художница навалилась на дерево, Ветреница тоже. Ледяной полупрозрачный ствол пришёл в движение. Девочка бегала туда-сюда, пихала дерево, раскачивала его, силясь поднять. Ветреница изо всех сил помогала. И вот гигантская ледяная сосулька с листьями поддалась. Листопад ожил, и общими усилиями они вызволили его ноги из плена.

– Уф! – Художница упала в снег. – Мы сделали это!

– Где Подсолнух? – сразу спросила Ветреница, когда одна из проблем была решена. – Мы почувствовали, что с нашим ребёнком случилась беда, и поспешили обратно. Здесь орудовал Сорокопут? Что ему было нужно? Подсолнух тоже ищет нас?

Художница села. Пришло время для жестокой правды.

– Подсолнух умерла, – тихо сказала она.

– Сорокопут? – ахнула Ветреница.

Художница покачала головой. Ветреница облегчённо вздохнула.

– Тогда я уверена, что ты ошиблась. Призрака невозможно убить.

– Почти, – тихо добавила Художница.

Но родители не слушали её. Они двинулись в сторону Норы. Ветреница поддерживала Листопада. Художница уныло поплелась за ними.

Путь их был долог, но Художнице хотелось, чтобы он не кончался. А может, она и правда ошиблась? Призраки поколдуют чудо-камушками – и Подсолнух оживёт. Значит, тогда всё было не зря. И пока они шли, жива была надежда.

Густая яркая сверкающая ночь сменилась серебристо-серым днём. Подорожники покинули Тёмный Уголок, осталась только она, Сорокопут. Потому что Дороги у неё нет. Ей некуда возвращаться.

Но вот добрались до Норы. Ветреница не выдержала и полетела вперёд, Листопад, который во время пути залечивал чудо-камушком раны и был уже почти здоров, устремился следом.

Призраки влетели в дом. Художница переступила порог Норы и застыла у входа. От подруги почти ничего не осталось – только еле видимая каплевидная оболочка, похожая на рыбий пузырь.

– Это точно не Сорокопут? – опять спросила Ветреница, застыв над останками дочери.

Листопад всё это время не сказал ни слова. Подавленный горем, он просто смотрел на то, что совсем недавно было сокровищем всей его жизни, гордостью, любовью.

– Не Сорокопут, – глухо повторила Художница.

Ветреница обернулась и увидела, как за спиной девочки расправились два серых крыла, а над пепельными волосами, украшенными перьями, застыл чёрный крючковатый клюв.

– Сорокопут – это я. И я уничтожу того, кто убил Подсолнух, – сказала Художница.

Лицо Ветреницы исказила гримаса отвращения и ужаса.

– Ведь это всё из-за тебя! Сорокопут приносит беду! Это правда! – воскликнула она.

И тут догадка жестоко поразила Ветреницу.

– Мы пригрели Сорокопута! Глупая простодушная наша девочка!

И Ветреница закрыла золотые глаза длинными оливковыми пальцами.

Художница стояла, понурив голову:

– Вы всё, что у меня осталось.

Неожиданно Листопад повернул к ней голову и прохрипел:

– Уходи! Мы специально оставили Нору: знали, что Воры придут за тобой. Надеялись, что они заберут тебя и наши волнения закончатся. А ты вот до чего всё довела! Нашей девочки больше нет!

Художница растерянно захлопала глазами, потом всхлипнула и безропотно покинула Нору. Серые крылья тяжело волочились за ней.

Что ей делать? Куда идти? Она должна отомстить.

Художница взобралась на холм. Вокруг, насколько хватало глаз, – поваленный лес. Одно разрушение. Уцелел только гигантский нагорник, оседлавший дом-печку. В его кроне, будто сплетённый из колючей проволоки, появился тугой шар Тернового Гнезда. Призракам-родителям это не понравится. Ну и пусть. Они предали её.

Художница расправила крылья.

Память Сорокопута вспышками оживала: призрак-русалка в её когтях; девушки, превращённые в горы; попытка призраков разворошить Терновое Гнездо; дракон. Полёты, сила, бесстрашие. И без этого тела. Птица тогда была свободной.

Да, давно она не была здесь. Но и Чудовище не видела давно. Давно не вязла в его болоте, не пачкалась так, что не отмыться. Болотная грязь навсегда в её порах, но сейчас можно притвориться, что нет её, представить, что она просто обычная девочка.

Как все.

Мама обещала, что они с ним никогда больше не встретятся. Говорила просто забыть обо всём, оставить в прошлом. Прошлого не существует, говорила мама. У мамы много забот: работать, кормить её, платить за квартиру. Она живёт настоящим.

Но как же прошлого не существует? Сорокопут летает сквозь время, сквозь столетия, поспевая туда, где он нужен. Он добр и мудр, но ко врагам, тем, кто обижает слабых, он безжалостен.

Она поставила маме условие: больше никаких мужчин, приятелей, новых пап.

Никаких болот.

Мама кивнула. Мужчины в их доме с тех пор не появлялись.

Но забыть она не могла, в каждом похожем силуэте тревожно выглядывала его черты и ненавидела запах пива.

А недавно сердце в ужасе дрогнуло и припадочно заколотилось, каждая клеточка тела закричала: «Опасность!»

Чудовище, кажется, не заметило её. Но как теперь жить? Остерегаться каждую секунду, что он войдёт в автобус и сядет рядом с ней, встретится на узкой дорожке, прижмётся в очереди в магазине.

Лучше уйти, улететь, как в детстве. Затаиться в своём убежище. Никто не знает о нём. Никто не пойдёт следом. Никто не сможет причинить ей здесь боль[2].

Нужно просто спуститься по ступеням: десять, девять.

Перестать переживать: восемь, семь.

Забыться: шесть, пять.

Спрятаться: четыре, три.

Превратиться: два, один.

Открыть дверь: тут ему меня не достать.

И Сорокопут растворился в фиолетово-золотом небе.

За этой дверью живёт Подсолнух, её подруга. Зачем возвращаться, зачем быть одной со своими страхами? А мама? Прости, я устала бороться с Чудовищем. Я никак не могу его одолеть. Оно гнездится во мне, поэтому в себе я быть не хочу. И я ушла вся. Не только Сорокопут.

Интересно, что сейчас с её телом? Лежит в какой-нибудь больнице? Не важно. Она всё равно не возвратится.

В Тёмном Уголке она добьётся того, чего не получилось добиться в Задорожье, – справедливости. Она сильная. Этому миру нужен мудрый правитель. Она будет им в память о Подсолнух.

На горизонте показалась лодка, привязанная к большому полосатому голубовато-зелёному шару. Кажется, к ней летят гости.

Анжела Князь

Просто запись 23

Письма на чердак

Последнее время после ночных приключений у меня всегда раскалывается голова. Слишком много безрадостных событий происходит в Тёмном Уголке.

Мне срочно нужен Герман. И кофе.

Накинула халат, поплелась на кухню.

Вся Счастливая Семья дружно обернулась с одинаковыми улыбками на лицах, словно с рекламы какого-нибудь молока. Даже свинка присутствовала и тоже улыбалась.

Какой хоть сегодня день недели? Ах да, воскресенье. Зимнее семейное воскресенье.

Я осторожно подсела к счастливому воскресному столу. Мама плеснула мне кофе, Джин закинула кусок хлеба в тостер. Все такие заботливые. И тут Алексей выдал:

– Раз уж сегодня у всех выходной, то предлагаю сходить в кино!

Счастливая Семья сразу загорелась. Шесть человек – это прямо туристическая группа.

– И мороженое купим! – запищала Джин. – Я хочу яркое!

И хитро посмотрела на Алексея: он не любит все эти дикие красители.

Андрей поддержал идею с кино. Я знаю, он просто хочет, чтобы Даша наконец подружилась с мамой, а так весь этот семейный досуг ему мало интересен, как и мне. Ангелок, конечно, пришёл в восторг, щебеча, что сто лет не был в кинотеатре.

– У меня дела, – хмуро отозвалась я.

Реклама молока повернулась ко мне, забыв отклеить улыбки. Я только передёрнула плечами под прицелом шести пар глаз (да, свинка тоже вопросительно сверлила меня чёрными блестящими бусинами).

– А на следующие выходные предлагаю съездить в Белкино, покататься на ватрушках, а потом в деревню – проведать бабушку, – предложила вдруг мама, наверное, чтобы разрядить обстановку. – Переночевать там и в воскресенье вернуться. Пока не кончилась зима.

– Ватрушки! – взвизгнула Джин. – Может, сегодня?

– У меня тёплые штаны дома, – выдохнула Даша.

– Ла-а-адно, – протянула Джин. – Тогда сегодня кино!

– На следующие выходные у тебя тоже планы? – повернулась ко мне мама с ядовитой улыбкой.

Пока ты не спросила таким тоном, мама, планов не было.

Я зло кивнула. Мне и без вас хорошо.

Джин плюхнулась обратно на стул.

– Ты такая занятая, Князь. У тебя совсем нет на нас времени, – обиженно сказала она.

Ненавижу Джин.

Свинцовой голове кофе не помог. Я вернулась в детскую и плюхнулась на постель. Мультяшная химера над кроватью Джин с укором смотрела на предателя.

Я вскочила, быстро оделась и побежала на улицу. Еле дождалась маршрутку: в воскресенье они ходят реже. Потом тряслась в дребезжащем корыте, грея ладонью замёрзшее стекло, чтобы хоть что-то увидеть и узнать дорогу. Чуть не проехала остановку, но вовремя выскочила, миновала волшебный закуток с арт-чердаком и кошачьими фанатами – и вскоре уже бродила возле Дашиного дома. Может, ей и тёплые штаны захватить? Будет на ватрушках кататься. Ладно, сама зайдёт. До семейного торжества ещё целая неделя.

Я села на ледяную скамейку. Но Герман у отца бывает не часто. Как же узнать его адрес?

Есть один способ.

Я, кусая губы, заходила туда-сюда по дорожке, надеясь на чудо. Но чудо не торопилось. Чудеса редко происходят, когда они нужны. Придётся брать себя в руки и творить чудо самой.

Я несколько раз глубоко вздохнула, сняла с руки варежку и позвонила в домофон.

– Алло? – ответил мне хриплый мужской голос.

– А Герман дома? – пропищала я.

– Герман тут редко бывает, – выдержав небольшую паузу, ответил голос.

Но я не сдавалась.

– Я подруга Германа. Можно мне узнать его новый адрес?

Неожиданно мой невидимый собеседник ответил приветливо:

– Конечно!

Ну вот, подумал, наверное, что я девушка его сына. Да и ладно, главное, что я теперь знаю, где живёт Герман.

Интересно, обрадуется ли он мне? Хотя что я думаю: конечно нет! Скажет что-нибудь типа: «И в Задорожье меня нашла! Нет от тебя спасения!»

Время близилось к обеду, и по пути на остановку я забежала в маленький магазинчик-пекарню, где Герман в прошлый раз покупал хлеб. Взяла два пирожка, решив схомячить их на остановке в ожидании автобуса. По закону подлости автобус подошёл в ту же минуту. Запихала обед в рюкзак и вновь покатила на другой конец города. Да, жаль, что в Задорожье у меня нет ни химер, ни крыльев. Вот исполнится восемнадцать – надо хоть на права попробовать сдать: ненавижу зависеть от транспорта.

Новое жилище Германа отличалось от старого не в лучшую сторону. Жёлтая трёхэтажка с замазанными трещинами на боку, с маленькими старомодными форточками в деревянных рамах и помпезными колоннами у крохотных балконов. На последнем открытом балконе, предположительно квартиры Германа, на бельевой верёвке грустно висела замёрзшая полосатая простыня, словно спущенный флаг. Спасибо, хоть нижнее бельё моего друга сегодня не сохло: мы ещё не настолько близки.

Нажала кнопку домофона – и дверь тут же открыли, я даже не успела ответно открыть рот. Эх, ладно, была не была.

Подъезд, как и положено в таких домах, пах старостью, кошками и супом. Краска на стенах облупилась, оголяя белую штукатурку, похожую на пятна.

Я остановилась перед деревянной, крашенной в коричневый дверью и робко коснулась пальцем звонка. Ничего не произошло. Позвонила ещё раз.

Дверь распахнула худая высокая женщина в ситцевом цветастом халате и с буйной, крашенной будто под дверь шевелюрой.

– Здравствуйте! А мне бы Германа, – испуганно, не своим голосом пискнула я.

– Герка! К тебе! – крикнула женщина и хмыкнула.

Почему-то стало стыдно. Зря я всё это затеяла. Опять поддалась порыву срочно излить душу. Наверное, и дневник по этой причине веду. Никак не закончу. Даже покинув Тёмный Уголок, всё ещё на что-то надеюсь. И пишу, и пишу.

Из-за спины женщины выглянул Герман, округлил светлые глаза и, выскочив из квартиры, с шумом захлопнул дверь. На нём были серая мятая футболка и спортивные штаны. В такой одежде, худой, сутулый, он напоминал рэпера.

– Чего тебе надо? – спросил грубовато Герман.

Глаза мои заметались по сложному узору лунных пятен в краске на стенах, я вздохнула и сказала.

– Видеть тебя.

Герман молчал, переваривая мои слова.

– Кроме тебя, у меня больше нет никого, – добавила я.

– Дура, вечно драматизируешь, – сказал Герман. – Подожди секунду.

Он скрылся в квартире и вновь показался уже в куртке и ботинках, заматывая вокруг шеи клетчатый шарф.

– Пойдём на улицу!

Протиснулся мимо меня на узкой площадке и пошёл вниз по ступеням. Я поплелась за ним. Герман сердился, но у меня в душе пели птицы, тучки разошлись, выглянуло солнышко: я заполучила Германа.

Мы вышли из подъезда, немного отошли от дома – на детскую площадку, и Герман плюхнулся на качели. Я села на вторые.

Миссия выполнена, Герман со мной. Я сразу вспомнила, что жутко хочу есть, и достала из рюкзака пирожки.

– С капустой? – покосился Герман. – У них вкусные с капустой. Теперь я понял, откуда ты взяла мой адрес.

– С мясом, – ответила я. – С мясом! В последнее время моя сводная сестра Джин разрешает нам есть только яйца и сосиски. Яйца – потому что мама объяснила Хорьку, что на птицефермах нет петухов, и значит, цыплята всё равно не вылупятся. А за сосиски спасибо телевизору: рассказал о том, что в них сплошная соя.

Я протянула Герману пирог.

– Давай жуй, мне не нравится, когда я одна говорю с набитым ртом.

Герман хмыкнул и взял. Отлично! 1:0 против его гордости. Откормлю хоть немного – может, не будет таким тощим и бледным.

Но пришло время откровенного разговора.

– Ты в курсе, что я ушла?

Герман кивнул:

– Тоже.

Я закашлялась, поперхнувшись пирогом. Эх, в мечтах я уже сделала Германа моим секретным агентом. И хоть, конечно, это было ожидаемо, но всё-таки не хотелось верить.

– Не было смысла оставаться там без неё, – пояснил Герман.

– Она сказала, что я нужна Тёмному Уголку.

Я думала об этом всё утро, в маршрутке, в автобусе. И наконец-то довезла тяжёлую мысль до Германа.

– Она – Амулетное Дерево, – продолжила я раздумывать вслух. – Все её слова что-то значат. Царь сам позвал меня в Тёмный Уголок. В поезде. Я помню. Но потом что-то изменилось. Он изменился. Как будто я не оправдала его ожиданий. Как будто он во мне разочаровался. Я всё думаю об этом. А может, я была нужна не Царю, а миру-убежищу? Тёмному Уголку? Для… Как они там вечно говорят? Равновесия?

Герман задумчиво изучал надкушенный пирожок.

– Мурка советовала отдать медальон тебе. Но я не послушался. Ты всегда ей верила, а я хотел… Не знаю… Быть сильным в её глазах? Но она во мне не нуждалась. Я всё придумал сам.

– Ты просто пытался нас защитить, – ободряюще сказала я.

– И не обращал внимания на то, что она Амулетное Дерево. Она другая. И она не нуждается… не нуждалась во мне, – продолжал изливать душу Герман.

Так нечестно, ведь это я нашла тебя! Для той же цели! Излить душу! Но Герман так мало со мной разговаривал. А о своих чувствах, наверное, никогда. И это меня тронуло.

– Но твоё волшебство всё равно исчезнет, раз ты ушёл, – вспомнила я слова Царя и облегчённо вздохнула.

– Моё волшебство на крови. Оно не исчезнет, – сокрушённо отозвался Герман. – Я урод даже среди подорожников.

– Ну всё, хватит! – вскочила я. – Ты ничего не добьёшься самобичеванием! Амулетное Дерево сказала, что им нужна я. А что сделала я? Подло ушла! Ты говорил, что в мир-убежище можно попасть не только через сон. Пришло время рассказать мне об этом поподробнее.

Герман испуганно покосился:

– Если ты не знаешь, значит, не можешь.

– Герман! – вспылила я. – Не время препираться, там целый мир гибнет!

Герман упорно молчал, сгорбившись на качелях. Опять его непробиваемое упрямство!

– Пока! – бросила я и пошла к остановке.

– Эй! – окликнул Герман.

Я повернулась.

– Не приходи больше!

И не собиралась! Больно нужно!

– Но дай мне номер телефона!

И почему я не могу на него долго злиться?

Шушу и Гном

Письмо 13

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Мы хотели сделать как лучше. Но мы были маленькими и глупыми. Мы просто мечтали вас защитить.

Поваленный Водянистый Лес казался увеличенной копией замёрзшей весенней капели. Когда сосульки падают с крыш, тают, а потом застывают причудливыми статуями.

Сорокопут сидела на холме. Выглядела она зловеще: серебристо-пепельное каре, перья во все стороны, чёрная полоска на глазах. Подол красной мантии, лежащий на камнях, напоминал лужу крови, а за спиной девушки маячила тень гигантской птицы – крылья и клюв.

Мне было жутко, но я чувствовала ужас Пледа, и это, как ни странно, придавало мне сил. Ради него я должна быть храброй.

– Не волнуйся, – ободряюще похлопала я по уголку-мордочке клетчатого дракона.

Плед издал грустный писк.

Интересно, чувствует ли он моё волнение, как я – его страх? Я должна держаться. Когда-то я просила его меня защищать, теперь мой черёд. Мы должны исправлять чужие ошибки в надежде, что кто-то исправит наши.

Плед подвёл лодку почти вплотную к холму и завис над ним. Сорокопут рассматривала нас, чуть задрав голову, а мы её, не зная, что предпринять.

– Что вам надо? – спросила наконец она.

– Битвы! – пропищал мой глупый брат.

Что он делает?! А как же мирно договориться?!

– Маленькие ещё, – хмыкнула Сорокопут.

Ну, хоть кто-то среди нас здраво мыслит.

– Зато нас двое! – продолжал нарываться Гном. – И мы не боимся тебя!

– Не хочу я с вами биться, что за чушь! – Сорокопут поднёсла руку к волосам, словно собираясь их взъерошить, но потом опустила.

– Тогда перестань разрушать!

– Маленькие робингуды? – фыркнула Сорокопут. – Хотите спасти своих призраков? Я уже перестала буйствовать. Теперь я хочу покарать убийцу. А ещё наконец навести тут порядок.

– Полетели ближе, – скомандовал Гном Пледу.

Трясущийся Плед направил лодку на холм. Мы выпрыгнули на землю, а Плед ретировался на безопасное расстояние.

Сорокопут рассматривала наши лёгкие одежды. С наступлением холодов мы добавили к своим нарядам только шарфики, просто потому что нам так хотелось. А куртки и тем более ботинки носить тут не собирались: они надоели нам и в Задорожье. Бегали по ледяной траве босиком: мы же подорожники.

– Почему вы не мёрзнете? – спросила Сорокопут.

– Странный вопрос, – пожал плечами Гном. – Потому что наши тела дома в тёплых постельках.

– А почему мёрзну я? Понятно, не мёрзнет Сорокопут, – рассуждала вслух сама с собой наша противница.

Мы с Гномом переглянулись. Мёрзнем – не мёрзнем, это не важно. Надо сказать другое.

– Мы летели тогда на помощь, – осторожно начала я.

– Бархата узнала, куда может наведаться Царь Вор, – продолжил Гном. – Но мы не успели.

– Всё из-за меня? – спросила Сорокопут.

Мы с братом опять переглянулись и дружно кивнули.

Сорокопут поглядела на Пледа, который глазел на нас из лодки, а потом жалобно сказала:

– Но почему? Что я такого сделала?

– Мы не знаем. Честно, – вздохнул Гном.

– Просто призракам не нравится, что ты оставляешь следы и не возвращаешься домой, – сказала я, собрав воедино всё, что слышала.

– Значит, я виновата в смерти Подсолнух…

Мне стало её жаль. Ведь это была неправда.

– Нет! – с жаром возразила я. – Не ты! А Воры!

– Царь Воров! – добавил Гном.

– Воры, значит, – повторила Сорокопут. – Царь… а где его найти?

– Там, где проходил праздник, – сказал Гном.

Мне вдруг стало неуютно. Правильно ли мы поступаем? Несмотря на то, что Защитники и Воры были противниками, открыто они не враждовали. Бархата сейчас часто бывает в Замке-заводе, не навредит ли ей Сорокопут?

– Но я не ходила на праздник, – вздохнула девочка-птица.

– А мы не помним дороги, – сказал Гном.

– Может, не надо мстить? – робко спросила я.

– Надо, – твёрдо сказала Сорокопут. – А где юноша, который был с вами тогда? Он не может помочь?

– Он всё, – ответил Гном.

– Как это? – не поняла Сорокопут.

– Всё. Перестал быть подорожником. Ушёл навсегда.

– Он нравился ей, – вздохнула Сорокопут.

Я вспомнила, как Ганс отказался от цветка, а потом ушёл прямо из замка Воров. Он не захотел видеть прошлое Сорокопута – бледной, скуластой девочки с тёмными коричнево-золотыми глазами. В Задорожье девочку-птицу обижали, и она пряталась в Тёмном Уголке.

Гном сказал, что наши тела дома в тёплых постельках… Что же происходило с телом Сорокопута, когда она спасалась бегством в Тёмный Уголок? А что же с её телом происходит сейчас, раз она тут уже так долго?

Мурашки побежали по спине от догадки. Да нет, она не могла умереть. Тёмный Уголок внутри нас, ему нужна наша тёплая кровь и цветные пятна, которые появляются, когда ночью под одеялом открываешь глаза.

Сорокопут словно тоже думала об этом, потому что сказала:

– Подорожники – это СамСветы, которые утром уходят по следам. Значит, вы никогда не видели призрачного дня?

Мы покачали головами. Мы были маленькими и глупыми. Я думала совсем о другом. О Подсолнух. Она не была наставницей Сорокопута, но дружила с ней. Призраки и СамСветы не должны воевать. Иначе не будет Тёмного Уголка.

– Это я подарила Подсолнух цветок. Она была такой грустной, стояла в сторонке, не веселилась со всеми – и всё из-за того, что у неё не было цветка, – неожиданно сказала я.

– Чуть не погубила друзей Подсолнух, – вздохнула Сорокопут.

– Ты напугала всех призраков, – укоризненно сказал Гном.

– Я не буду буянить, – пообещала Сорокопут и добавила: – Но до Царя доберусь.

Анжела Князь

Просто запись 24

Письма на чердак

Неделя без Тёмного Уголка.

Без него, без крыльев, без химер.

Без Германа, без Змейкота, без сверкающих ночей.

Без тайн, загадок, пророчеств.

Больше не было снов про Тёмный Уголок. Но в реальной жизни я «плавала», словно во сне. Машинально училась, машинально отвечала подругам.

Пойти в кафе после уроков? Нет, спасибо, у меня дела. Зайти за Джин после её танцев? Пусть лучше Даша, я не могу. Заболела? Пожалуй, да, февральский авитаминоз.

Я нужна Тёмному Уголку. Амулетное Дерево мне это сказала. Но я предательски бежала. Я не могу вернуться.

Написала эсэмэс Герману, чтобы приходил ко мне в субботу. Счастливая Семья не растеряла вдохновения и мужественно будет исполнять все обещания, которые надавала Джин в прошлый выходной. Глядишь, и правда Даша с мамой подружатся.

Надо попробовать найти Германа в соцсетях. Но какая у него фамилия?

В субботу я притворилась, что мне совсем плохо. Мама смотрела на меня и мучилась угрызениями совести.

– Может, я всё-таки останусь с тобой? – спросила она, принеся мне в постель очищенный и разделённый на дольки апельсин.

– Да что ты, мам, мне просто надо отлежаться. Буду пить какао, есть апельсины – и к вашему возвращению завтра буду как огурчик! Вот увидишь! Мне просто нужно немного тишины, спокойствия и тёплое одеяло.

– Но если будет хуже, ты мне позвонишь?

– Обязательно, – кивнула я, натягивая одеяло как спасательный жилет.

Мама вышла из детской, не закрыв до конца дверь, и я услышала, как она сообщает остальным, что я всё-таки не еду.

– Подростковая депрессия, – констатировал Андрей.

Много ты знаешь.

И вот все собрались на веселье. Ангелок ворвался и чмокнул меня в лоб, Джин хмурилась и обижалась: она не любила, когда что-то идёт не по её плану. Мама ещё раз напомнила, чтобы я звонила, а Алексей с Андреем просто помахали мне, стоя в дверном проёме.

Ура! Уехали!

Я сразу вскочила и написала Герману: «Приходи!»

За неделю я так и не придумала, как мне вновь попасть в Тёмный Уголок. Я запру Германа и буду пытать его, пока он не признается.

Герман явился только ближе к вечеру. И как его отпускают так поздно? Я уже вся извелась, насмотрелась сериалов, до тошноты напилась какао, но звонить стеснялась.

Он вошёл в облачке морозного воздуха: сегодня снова похолодало. Разделся у порога и застыл в прихожей – в мешковатых джинсах и толстовке не по размеру: любит он мешковатые вещи. Наверное, так кажется сам себе круче.

– Проходи, – сказала я.

– Ты одна? – спросил Герман.

Я почему-то покраснела. Что это со мной?

– Да. Проходи в комнату.

Герман, оглядываясь, словно сейчас из-за угла набросятся враги, прошёл в детскую и сел на мою постель. На него со стены взирала мультяшная химера. Герман хмыкнул. Я ретировалась на кухню – ставить чайник.

– Я так и не придумала, как мне попасть в Тёмный Уголок, – вернувшись, я сразу перешла в наступление.

Не зря Герман искал невидимых врагов.

Он молчал.

Я вздохнула.

– Уже прошло пять ночей… Какая-то пустота внутри, как будто я что-то не сделала.

Герман молчал.

– Я не вижу больше следов.

– Я тоже, – откликнулся Герман.

– Надеюсь, Мурка и питомцы перелетели через горы, а Царь отправил Сорокопута домой, – не переставала болтать я.

Не молчи, Герман, не молчи! Отчаяние пожирает меня.

– Давай не будем об этом, ещё слишком больно вспоминать, – сказал он.

Засвистел чайник, я вздохнула и пошла на кухню.

Интересно, зачем он пришёл? Знал же, что меня волнует. Я кинула в кружку чайный пакетик, два кубика сахара и плеснула поверх кипятка холодной воды: мелкие дети пьют чай разбавленным.

Вернулась в комнату. Герман гипнотизировал взглядом химеру на плакате. Вручила ему кружку и села рядом.

– Герман, мне нужно туда. Мне нужно обратно.

– Не проси, – тихо сказал Герман.

Я вспылила:

– Из-за твоей невесты я рассталась с химерами, а ты не можешь мне помочь!

Я слегка толкнула его и то ли не рассчитала, то ли Герман расслабился, но чай выплеснулся ему на грудь.

– Ой! – вскочила я. – Скорее снимай! Сейчас кину в стиралку, и пятен не будет!

Герман медлил, разглядывая чайную «рану» на своей груди.

– Ты хотела знать, как ещё можно попасть в Тёмный Уголок?

Он медленно снял толстовку, и я увидела на внутренней стороне его рук, ниже коротких рукавов футболки, лестницы из порезов. Порез, порез, порез, словно он, как Робинзон Крузо, отсчитывал дни.

– Волшебная кожа, – хмыкнул Герман.

Я стояла и молчала, разглядывая красные припухшие порезы на его тонких руках.

– В детстве… – начала я.

– Да, я подумал, что ты знаешь, – прервал меня Герман. – Когда встретил на лестнице Дашу, а во дворе тебя. Девчонки любят посплетничать, – невесело хохотнул он.

Герман, Герман…

– И маму ты мою видела. Может, тебе показалось, что она… хм… вульгарна, криклива. На самом деле она слабая и бесхребетная. Папа… Ну ты знаешь, наверное. И когда он начинал её бить, беззащитную, безвольную, я пытался защитить её. Мне легче было сделать так, чтобы он обрушил свою пьяную ярость на меня, чем видеть, как он избивает маму. В конце концов мы ушли. Но иногда, когда становится совсем уж тошно, мне хочется сделать волшебный порез, чтобы чувство облегчения унесло меня туда.

Я обмякла и упала на колени перед Германом, схватив его за руки.

– Это неправильно!

Я провела по порезам пальцами, но они, конечно, не исчезли. В этом мире я была бессильна.

Глаза наполнились слезами.

– Поэтому я не хотел тебе говорить, – закончил Герман.

Герман, тебе всего тринадцать лет. Почему ты такой взрослый, почему ты столько пережил?

– Ты не подорожник. Ты как Сорокопут, – догадалась я. – Тебе не нужна Дорога, чтобы приходить в Тёмный Уголок.

– Но я же сказал, что больше не хожу туда, – напомнил Герман. – Мурка дома. Что мне там теперь делать?

Герману нужно к врачу, к психологу, к психиатру… но мне ли ему это советовать?

Герману нужна любовь.

– Герман, если ты хочешь резать себя… не надо. Просто приходи ко мне. Я же всё-таки целитель, – грустно улыбнулась я.

И обняла его, прижалась носом к локтю, к красным линиям его страданий. Маленький мальчик-спасатель, почему ты всегда берёшь на себя слишком много?

– Ты клеишь меня? – спросил Герман ехидно.

Я резко вскочила и слегка хлопнула его по голове.

– Болван! Я же старше тебя. Мне не нужен такой мелкий парень. Пойду закину в стиралку твою толстовку, – и я вышла из детской.

Я не смогу перейти в Тёмный уголок, как Герман. Значит, безнадёжно.

Я запихала кофту в барабан стиральной машины, насыпала порошка и вернулась к своему гостю. Он продолжал безмятежно пить чай.

– Будущее изменчиво, – сказал Герман, глядя на меня.

– Мне кажется, что Амулетное Дерево хотела конкретное будущее, поэтому выдала мне предсказание.

Я вздохнула и посмотрела на часы. О, уже девять!

И, словно в подтверждение моих слов, телефон Германа зазвонил.

– Мама, – констатировал он.

– Оставайся ночевать? – быстро сказала я. – Мои приедут только завтра.

Герман словно ждал приглашения: он кивнул и взял трубку.

– Мам, я останусь сегодня у друга. Пожалуйста! А завтра к папе тогда утром зайду, отсюда ближе. – Отключаясь, он сообщил мне: – Мама дала добро.

– Ты общаешься с папой? После всего, что он сделал?

Ещё тогда, в нашу случайную встречу, мне показалось это странным. Почему Герман не испытывает ненависти к своему отцу?

– Он же мой папа. Тем более когда не пьёт, вполне сносен, – пожал плечами Герман.

Я подумала о своём папе. Я тоже должна его ненавидеть, но я простила его. Уже давно. Я бы хотела его когда-нибудь встретить. Ладно, история здесь не о том.

Герман вышел в прихожую и вернулся с рюкзаком, который там бросил, открыл его и достал три пирожка.

– Забыл предложить, когда пили чай. Ты сразу на меня так насела, – сказал Герман.

Он протянул мне один пирожок. Я разломила его, чтобы посмотреть начинку.

– С капустой? – разочарованно протянула я.

– Думал, что будет Джин, которая запрещает вам есть мясо, – пояснил Герман.

Вот такая Джин. Даже когда её нет, мир умудряется крутиться вокруг неё.

Так мы и съели эти пирожки всухомятку, как неделю назад на детской площадке.

Герман сник и клевал носом, видно, не привык быть столь откровенным. Я быстро первая приняла душ, накинула махровый халат и вернулась в комнату.

Герман крутил в руках коричневый ловец снов. Дешёвый, фабричный, какие валяются среди сувениров на лотках или в магазинах, где всё по одной цене.

– Где я буду спать? – спросил Герман.

– Зачем тебе ловец?

Герман пожал плечами и сказал смущённо:

– Вдруг Бука захочет меня навестить.

Да, ловцы. По ним призраки находят Дороги и СамСветов. Я не придавала этим амулетам значения, ведь Мой Волк никогда меня не искал. Только раз, в поезде. Наверное, он воспользовался ловцом Джин. И хорошо, что она забрала его с собой. Не хотелось бы, чтобы Царь застукал меня с Германом.

– Будешь спать на кровати Джин, – определила я Германа. – Сейчас найдём тебе какую-нибудь одежду.

Я открыла комод, порылась и извлекла розовые пижамные штаны, которые никогда не носила. Мне подарила их бабушка Хорька. У Джин были такие же, только меньше размером, понятное дело.

– Чего? – Герман в ужасе округлил светлые глаза.

– Простите, забыла, что вы великий СамСвет-убийца, владеющий кровной магией, – театрально пропела я.

И правда, чего он кривляется? Ну и что, что розовые, ну и что, что девичьи. Одна ночь всего, и вижу его только я. Не перед Муркой же красоваться.

Герман вонзал в меня глаза-льдины и молчал.

– Боишься, что Бука не узнает тебе в розовых штанах? – хихикнула я.

– Но ты худая такая, – сказал Герман. – Думаешь, твои штаны на меня налезут?

– А ты? – фыркнула я. – Себя-то видел?

Герман частенько забывал, что он маленький тощий мальчишка. Мой друг вздохнул, взял штаны и поплёлся в ванную.

Я тоже иногда забываю, что он тощий маленький мальчишка. А иногда забываю, что он смелый и заботливый парень, который боится в этом мире, наверное, только розовых штанов.

А раз он парень, я подобрала себе пуританский наряд в виде длинной бесформенной ночнушки почти до пяток. Даже не знаю, откуда она у меня. Надо, пожалуй, как-нибудь разобраться в комоде. Из этой ночнушки получится отличная смирительная рубашка для Джин.

Герман вернулся, всем своим видом изображая грозу. Грозу в розовых штанах. Я прыснула, а потом в голос расхохоталась.

– Молодец, – буркнул Герман, забираясь под одеяло Джин, но сам еле сдерживал улыбку.

Когда мы с Германом вместе, это почти Тёмный Уголок.

Я выключила свет.

Тёмный Уголок.

Возможно, я встречу Моего Волка когда-нибудь тут, в Задорожье. На выставке, в магазине или просто бредущего по улице. Зацеплю взглядом его вишнёвые глаза и буду знать, что с ним всё в порядке. А если нет? Амулетное Дерево вынесла Моему Волку смертный приговор. Но есть шанс. Всегда есть шанс. Для меня.

А Герман… Он уже никогда не увидит Мурку. Нет даже надежды. Он совсем один во всех мирах.

Я посмотрела в темноту, где на кровати Джин вырисовывался силуэт Германа.

Нескладный худой мальчишка. Но он привлекателен. У него тонкие скулы, бледная кожа, льдистые глаза и чёрные волосы. Он единственный, кто меня понимает. Наверное, он единственный мне близкий человек, кроме мамы. Но Мой Волк… Как же жить без него? И кого любить? Германа?

Бред. Я затолкала эту мысль в чулан и закрыла на сотни замков.

– Герман? – позвала я в темноту.

– М?

– Я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. Люблю как брата, как дорогого человека. Ты мне нужен. И ты не одинок.

Герман помолчал и наконец тихо сказал:

– Я тоже тебя люблю.

Я встала с постели и юркнула к Герману. Он лежал на боку ко мне лицом, держа перед собой в одной руке другую. Я лежала рядом, но не касалась его.

Герман закрыл глаза. Я тоже.

Рядом с ним было хорошо и спокойно. Потому что он понимал меня. А я его.

Мы уснули, и Бука навестил нас. Об этом я узнала утром.

Шушу и Гном

Письмо 14

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Больше всего мы боялись, что ты попадёшься Сорокопуту.

С Пледом мы не разлучались, а ты отдалилась, всегда была занята.

Мы так беспокоились о тебе.

Как только следующей ночью мы появились в Зелёном замке, сразу выскочили из постелей и побежали на улицу. Хрустальная лодка с Бархатой у руля как раз набирала высоту.

– Что же делать?! – воскликнула я.

И тут же неосознанно накрыла шар большой сетью, словно поймала рыбу. Лодка зависла и стала снижаться. Гном убрал сеть.

– Что случилось? – недоумённо спросила Бархата, зависая над нами.

Она не злилась из-за нашего поступка, только была растеряна.

– Мы не отпустим тебя одну! – решительно сказала Гном. – У нас есть сила, а у тебя нет!

Бархата улыбнулась – да уж, Гном погорячился. Он и сам понял это, поэтому смущённее добавил:

– Против Сорокопута. А мы можем тягаться с ним.

– Я не хочу вас ввязывать в это, – сказала Бархата грустно. – Расстроитесь и исчезнете. Я не хочу вас терять. Побудьте, пожалуйста, с Пледом.

Неожиданно мой храбрый дракончик вылетел вперёд и пискнул:

– Мне тоже надоело отсиживаться в тылу!

– Бархата, – сказала я. – Нам не нужны игры, Зелёный замок и всё остальное без тебя. Как мы можем спокойно играть, зная, что ты в опасности?

– Сорокопут идёт на Замок-завод, – добавил Гном.

– С чего вы взяли? – спросила Бархата с тревогой в голосе.

Мы все трое потупили глаза.

– Встречались с ней, – призналась я, как старшая, смущённо теребя свой хвост. – И кажется, сболтнули лишнее.

Я думала, что на этот раз Бархата уж точно рассердится. Но она смотрела на нас тёплыми серыми глазами… полными любви.

Я осмелела, сотворила верёвочную лестницу, и мы с братом забрались в лодку. Плед влетел следом.

– Теперь мне можно трогаться в путь? – спросила Бархата.

– В Замок Временных Крыльев! – скомандовал Гном.

Вокруг Замка-завода клубились призраки. Им не сиделось внутри, за стенами, и они летали рядом, но были готовы в любой момент спрятаться, если появится Сорокопут.

Рыжая девочка, Князь, в этот раз не встречала нас вместе с жуткими химерами.

Наша лодка приземлилась во внутреннем дворе замка. Сегодня сам Царь стоял на лестнице в башню. Бархата посмотрела на него, но ничего не сказала.

Царь не походил на остальных призраков. В его высокой широкоплечей фигуре не было лёгкости, и он тяжело ступал по земле.

Царь приблизился к лодке и подал руку Бархате. Но она легко выпрыгнула сама.

– Есть новости? – спросила его Бархата.

Царь расстегнул зелёный плащ. У основания его шеи, почти в ямке между ключицами, висел красный медальон, словно насосавшийся кровью комар. Где-то я его уже видела… Ганс. Когда он коснулся тела Подсолнух и поплыли видения – в руках у мальчика… Этого мальчика не было тогда на совете, но мы встретили его на лестнице… Подорожник Воров.

Я заметила на медальоне трещину и прядку рыжих волос. Бархата тоже не сводила взгляда с медальона.

– Подорожника, который сотворил медальон, больше нет с нами, – пояснил Царь.

– Но медальон не исчез, только треснул? – Бархата явно недоумевала.

– Его магия – на крови.

Бархата сцепила длинные пальцы в замок.

– Есть шансы?

– Мне помогли, но средство действует медленно. Надеюсь, успеет.

Тут во двор влетел призрак с клювом чумного доктора. В этот раз он был без шляпы, и коричнево-белая маска обтягивала его череп. В чёрных глазницах я ничего не увидела. Любят призраки эффектные обличья.

– Она идёт, – сказал чумной доктор. – Но пока далеко. Будто выжидает.

Я переглянулась с Гномом и поняла.

– Она ждёт, пока подорожники уйдут домой, – глухо пролепетала я.

Царь посмотрел на меня бордовым взглядом и кивнул:

– Это похоже на правду.

Да, Сорокопут не желала зла человеческим детям. Лучший способ обезопасить их – это дождаться, когда кончится ночь.

– Бархата, мы не говорили ей, где находится Замок-завод, – подёргал Гном Бархату за многослойную юбку, чтобы привлечь внимание.

Бархата смотрела на Царя, словно впервые видела его. Она перевела взгляд на Гнома.

– Водянистый Лес недалеко отсюда. Несложно найти замок, если ты Сорокопут.

И она снова посмотрела на Царя.

– Твои корни?

– Кажется, в опасности, – кивнул Царь.

В небе показалась тень гигантской птицы и зависла над нами. Я прижалась к Бархате, но это оказалась всего лишь Ищу.

Она спустилась к нам во внутренний двор.

– Приближается.

– Пора её встретить, – сказал Царь.

Бархата схватила Царя за руку.

– Ты уверен?

Он хмыкнул, одаривая её взглядом бордово-вишнёвых глаз.

– Конечно. Она же идёт за мной.

– Я пойду с тобой! – решила Бархата.

– Бархата! – воскликнули мы с Гномом одновременно.

Но сегодня призракам было не до подорожников. Они зашли в центральную залу замка и через парадные ворота вышли на Каменный Луг.

Мы с Гномом поплелись следом.

На лугу прибавилось наставников с подорожниками. Я заметила Барсиу и её Маугли. Они подошли к нам, и Плед повис на матери.

– Кажется, будет весёлая ночь, – хихикнул Маугли.

– Она подождёт, пока мы уйдём, – мрачно ответила я.

– Тогда нападём первыми? – предложил Маугли.

– Бесполезно, – сдался даже мой отчаянный брат. – Она улетит от нас и вернётся днём.

– Ты же можешь сотворить клетку? – не сдавался Маугли.

– Которая растает, когда посветлеет горизонт.

Мы отошли от мальчика. Разговаривать не хотелось.

– Сорокопут обещала не трогать призраков, кроме Царя. Но Бархата будет с ним, – сказал Гном то, что вертелось у меня в голове.

– Это всё из-за нас, из-за нашей жестокости, – ответила я. – Мы рассказали ей о Царе. Что мы натворили!

– Полетели к ней снова! – решил Гном.

Мы бросились обратно во внутренний двор, но тут неожиданно возникла Бархата. А мы-то думали, что она занята.

– Больше никаких полётов. Плед рассказал. Вы тут ничем не поможете. Это дело призраков.

– Это дело СамСветов! – возмутился Гном.

И даже я в отчаянии крикнула:

– Не зря у нас есть таланты! Мы поможем!

Но Бархата была непреклонна и продолжала стоять на нашем пути. Мы повернули назад.

Вот бы ковёр-самолёт, как тогда, когда я боялась ступать на следы и Плед понёс нас к звёздам. Или лодку. Надо постараться. Обычно это происходит непроизвольно. Пожалуйста! Я закрыла глаза. Но нет, всё-таки лодка для меня была пока недоступна.

– И как это я сотворила целый замок? – вздохнула я.

– Кстати о замках! – воскликнул Гном. – Ты помнишь второе название этого Замка-завода?

– Замок Временных Крыльев? – ответила я, пока не понимая, что задумал брат.

– Да! Здесь есть Комната Полётов, а в ней крыльев сколько захочешь! – Гном запрыгал на месте, в одиночестве радуясь своему плану, смысл которого ещё не дошёл до меня.

– Да, но как это нам поможет?

– Мы их притянем! Мы же так близко! – сказал Гном. – Мы же СамСветы! Самому свету доступно всё, помнишь? Этот мир можно погладить, как кошку, он оберегает нас.

Да, Гном сразу поверил в то, что мы сам свет, в первую встречу с Бархатой. И нисколько не сомневался в этом. Он просто верил и не думал об ограничениях. Загонять себя в рамки – это по моей части. Но сейчас я изо всех сил старалась поверить Гному и не думать о невозможном. Возможно всё!

Мы побежали к той башне, откуда вылетали крылатые призраки.

Притянуть крылья. Какой-то пустяк, всего лишь притянуть крылья.

Гном застыл, гипнотизируя башню тёмными глазами-жуками, нахмурившись, сжав губы в тонкую полоску. Я наблюдала за ним.

И чудо! У него получилось! Два тёмных сизых крыла затрепетали за спиной брата! Эх, вот бы мне быть такой лёгкой! Не оглядываться, не тревожиться, а мечтать и быть уверенной в себе. Может, это истинный талант Гнома?

– Ну что же ты! – сказал брат. – Давай, полетели!

Он самодовольно улыбался.

– Не получается! – рассердилась я и зашмыгала носом.

В детстве я была той ещё плаксой.

– Ладно, жди меня тут, – сказал Гном.

Я подумала, что он полетит к Сорокопуту один, и даже облегчённо вздохнула. Но Гном легко вспорхнул и стал набирать высоту, заглядывая в окна башни. Наконец он завис над одним, юркнул внутрь и через пару минут скинул мне два крыла.

Зелёные, мшисто-мышистые. Они кружили, падая, словно осенние листья. Я повернулась к ним спиной, и крылья сами прикрепились к моим лопаткам, словно так и было задумано. Да, так, скорее всего, и задумал Гном.

– Теперь в путь! – скомандовал младший брат.

И мы полетели. Я парила совсем близко к земле: мне эта затея не нравилась, но, раз напортачили, надо исправлять.

Гном летел выше и быстрее – и первым заметил Сорокопута. Она не спеша шла, поглядывая на небо. Её мантия краснела, как сигнал светофора. Таким темпом она не скоро доберётся до замка. Хотя, скорее всего, Сорокопут просто гуляет и ждёт, когда мир-убежище покинут дети. Тогда уж на крыльях Сорокопута она вмиг окажется у цели.

Небо стало светлеть. Всё-таки мы долго собирались. Ой-ой.

Сорокопут заметила нас, но продолжала медленно двигаться нам навстречу. Птица за её спиной проявилась: серые крылья и чёрный крючковатый клюв.

Мы подлетели ближе и приземлись перед противником. Враг призраков поглядела на нас золотыми глазами, обогнула и продолжила свой путь. Мы, обескураженные, двинулись за ней. На небе стали проявляться следы. Времени совсем мало.

– Оставь призраков в покое! – воинственно крикнул Гном.

– Им нужен мудрый правитель, – спокойно ответила Сорокопут.

– Твою подругу убил СамСвет! – решила наконец сказать я правду.

Сорокопут замерла на секунду, а потом продолжила путь.

– В этом мире больше нет порядка. Подсолнух защищала меня, а я её не защитила. Здесь не хватает справедливости. Теперь справедливостью буду я.

– Это неправильно! – возмутился Гном.

В бриджах, удлинённой рубахе и шарфике он был похож на Маленького принца… который хотел спасти свою планету.

Следы стали ярче, приглашая нас домой.

– Вам пора, иначе останетесь тут навсегда. Вам нечего терять? – спросила Сорокопут.

Мы с братом переглянулись.

– Есть что терять, – зло сказал Гном. – И в Задорожье, и в Тёмном Уголке!

Но как же выбрать, какой мир важнее?

– Я постараюсь без жертв. Я же знаю, что если тронуть ваших наставников, то вы не сможете вернуться, – решила подбодрить нас Сорокопут.

– Почему ты не исчезаешь? Как ты живёшь без наставника? – возмутился Гном. – Ты говоришь о справедливости, но где она?!

– У меня тоже есть наставник, – зловеще улыбнулась девочка. – Вот же он!

И птица за её спиной взмахнула крыльями.

– У меня две души, поэтому я и наставник, и СамСвет. Всё честно.

– Как так – две души? – не понял Гном.

– Не всё ли равно? – отмахнулась Сорокопут. – Здесь возможно всё. Я решила так.

– А что с твоим телом? – как всегда, брат был прямолинеен: что на уме, то и на языке.

– Мне не интересно, а вот вы можете себя потерять, если не поторопитесь, – заботливо напомнила Сорокопут.

Но мы медлили. Отчасти мы сами заварили эту кашу. Как же бросить Тёмный Уголок? Что с ним будет завтра? Может, мы тут в последний раз?

– Всё, надоели, – сказал Сорокопут. – Кыш!

Не успела я опомниться, как небольшой вихрь подхватил меня и выкинул на Дорогу. В этот момент я поняла, насколько Сорокопут сильнее нас и почему его так боятся призраки. Мы бы ни за что его не победили.

Анжела Князь

Просто запись 25

Письма на чердак

Я проснулась рано. Герман спал, обхватив мою кисть. На коже бордово-красные порезы, словно строчки жуткой истории. Это рассказ Германа самому себе о боли, о страхе, о переживаниях. Душевные раны, которые обрели форму. Но эти порезы… Бесполезно пролитая кровь, которая не оживит рисунок, не подарит цветок. И я не могу их исцелить. Герман бесит. Даже сейчас, когда так нежно сопит, словно израненный херувим.

– Хватит спать!

На меня плюхнулось что-то холодное и мягкое. Через секунду я поняла:

– Змейкот!

Полупризрак перепрыгнул на мою кровать.

– Как ты нашёл меня? И что ты тут делаешь? Ведь уже утро! – воскликнула я ошарашенно.

Герман проснулся и сел позади меня, протирая сонные глаза. Я вскочила, словно ошпаренная.

– Что ты тут делаешь? – спросил Герман.

Невозмутимый Герман-льдинка.

– Пришёл за ней, – ответил Змейкот и поглядел на меня. – Она же мой СамСвет, и сейчас она мне ох как нужна. Да и всему Тёмному Уголку.

– Тебя не испепелит солнце? – встревоженно спросила я, косясь на жёлтое тёплое пятно на шторе.

– Нет, я же полупризрак. Я могу находиться тут и днём. Не люблю Задорожье, но случай критический.

– Я же не твой СамСвет, – заметила я. – Да и вообще не подорожник больше. Забыл?

Змейкот, словно толстая ящерица, пробежал по кровати туда-сюда.

– Не подорожник, да. Дороги твоей больше нет. Но, может, всё ещё СамСвет. Нам нужно торопиться. Бука нашёл Германа, но не смог до вас достучаться: вы так крепко спали, охраняя друг друга. Вернулся он ни с чем, и я вызвался сам. Не люблю вмешиваться в чужие дела, но тут и я могу остаться без дома: Сорокопут идёт на Замок-завод.

Мой Волк.

– Что нужно делать? – Я была готова на всё.

– Я думал, ты скажешь! – Змейкот покрутил головой, словно надеясь найти ответ в моей комнате. – Есть тысяча способов попасть в Тёмный Уголок.

Я покосилась на Германа. Точно нет. Его способ не для меня.

– Скажи хоть один!

– Во всех трудных ситуациях надо искать чердак. Ответы спрятаны именно на них, – сказал Змейкот философски.

Да уж, только загадок мне сейчас не хватало. Хотя…

Чердак. Змейкот.

Точно! Всё сходится! Это может быть только в одном месте!

– Поехали к твоему отцу, Герман, ты же собирался, – скомандовала я.

– Что? – не понял Герман. – При чём тут мой папа?

– Не папа, дурья башка, там чердак с ответами!

И я, прихватив одежду, вылетела из комнаты, но остановилась на пороге и метнулась обратно к Герману. Тёмный Уголок, конечно, важен, но Герман тоже.

Он сидел, откинувшись к стене, прикрыв розовые штаны одеялом, и ошарашенно смотрел на меня светлыми глазами. Я присела на край кровати, на одно колено, схватила Германа за руки, вытянула их и зашептала.

– Что ты делаешь? Исцеляешь? – ухмыльнулся Герман.

– Не мешай! – шикнула я. – Так. Тридцать один – на левой и десять – на правой. И чтобы больше не прибавлялось. Буду считать!

– Вообще-то тридцать два, – заметил Герман. – И, кстати, ты ужасно смотришься в этой ночнушке. У моей бабушки похожая, но всё-таки симпатичнее.

– И это говорит мне мальчишка в девчачьих штанах! – уязвлённая, воскликнула я, вскочила и вылетела из комнаты.

От ночнушки надо избавиться!

Через десять минут мы стояли на остановке. Змейкота я запихала в рюкзак, разрешив ему высовывать только голову. Да уж, любители кошек меня не поймут. В клуб точно не примут с таким страшилищем. Хотя кто знает этих кошатников.

Мы залезли в маршрутку.

– Котёнок! – запищал какой-то малыш, с трудом шевелящийся в своём зимнем комбинезоне.

Змейкот зашипел, и я похлопала его по голове. Не очень нежно, а скорее с надеждой утрамбовать в рюкзак поглубже. Но Змейкот упорно не утрамбовывался, а с любопытством вертел головой. Полупрозрачный хвост вылез сквозь материю рюкзака, и я хлопнула по нему – призрачная сущность, словно струйка ледяной воды, прошла через мою ладонь. Да уж, поездка обещает быть интересной. Надеюсь, котик всё-таки будет благоразумен и не решит прогуляться.

Воскресная утренняя маршрутка бойко катила по полупустым дорогам города.

Мой Волк. Возможно, я скоро опять тебя увижу.

Если бы мама узнала о моей любви, что бы она сказала? Да и вообще, что это за любовь такая? С ним не сходить на свидание, не построить семью, не дожить до старости, в конце концов. Где мои инстинкты, которые должны подсказать мне подходящую пару для сохранения рода человеческого? Почему я полюбила именно его?

А почему мама полюбила папу? Он сбежал сразу, как узнал, что у них будет ребёнок. Испугался ответственности, испугался семьи, испугался меня? Раньше я думала, что виновата. Но нет. Он бы всё равно ушёл.

И вот я – веду себя, как мама. Видно, у меня это в крови – отчаянно влюбляться. Мне бы искать такого же надёжного, как Алексей. Но чувство самосохранения отключилось. Разуму нет места, когда речь идёт о любви. Любовь – как свет. Как лунный свет на лужах. И в любви свои свечки, светлячки и СамСветы. Сама любовь, которая не требует взаимности. Любовь ради самого чувства.

И меня не волнует уже, что ты чувствуешь ко мне, Мой Волк. Мне важно, что чувствую я. И я иду на помощь. Я наполнена светом, и любовью, и верой, вся до кончиков пальцев.

Я обязательно приду, Мой Волк.

Герман посмотрел на меня, словно впервые увидел, а я сидела и улыбалась.

Мы приехали, я выскочила из маршрутки с рюкзаком наперевес, в расстёгнутой куртке и устремилась во дворы. Вот он – «Арт-чердак мечтателей», украшенный граффити: «Просто лунный свет на лужах». Если это не здесь, то нигде.

Я глубоко вдохнула и открыла дверь. В маленьком помещении оказалась только лестница, а все стены были расписаны звёздно-сверкающим ночным небом: тёмно-синее и фиолетовое, розовое и золотое. Я стала подниматься, пока не упёрлась в дверь, а когда открыла, оказалась в небольшой комнате со скошенными стенами. Чердак.

В комнате толпилась разномастная мебель: полосато-жёлтый диванчик, маленькие столики, венские стулья и беспарные кресла. В одном углу часть пола прикрывал старый ковёр с выцветшим орнаментом, в другом – на верёвке висели букеты высохших цветов, а посередине, во фронтоне, белело солнечным светом круглое окно. Слева от него находилась небольшая барная стойка. С потолочных балок свешивались гирлянды лампочек на длинных шнурах, на столиках стояли светлые высохшие растения в горшочках. А ещё тут были сундуки, манекен, патефон и маленькая женщина, пушистые русые волосы которой были убраны со лба ободком с кошачьими ушками. Завидев меня, хозяйка чердака скользнула за барную стойку, но я успела разглядеть её интересное клетчатое бохо-платье с подшитым к поясу подолом, из-под которого выглядывала чёрная нижняя юбка.

– Доброе утро! – сказала я. – Вы работаете?

Змейкот вывернулся из рюкзака, ящерицей скользнул к барной стойке и взобрался на столешницу.

– Не просто работаем, а уже заждались тебя, – сказала хозяйка и почесала Змейкота за ушком.

Ничего не понимаю.

– Присаживайся, я сейчас приготовлю тебе напиток.

Я огляделась. Подсесть к барной стойке? Ну уж нет.

Я подошла к столику у окна, сняла куртку и повесила её на раритетную деревянную вешалку, одёрнула рукава зелёного свитера и села на венский стул.

Змейкот соскользнул с барной стойки и лёг на кремово-золотистое пыльное кресло напротив. С ним мне всё-таки было спокойнее. И я только сейчас поняла, что Герман с нами не зашёл.

Женщина, напевая себе под нос, звенела склянками и что-то смешивала. Я украдкой наблюдала за ней. Она была, наверное, раза в два старше меня. В таком возрасте ободок с кошачьими ушками носить уже несолидно. А впрочем, на чердаках можно всё. Чердаки хранят коробки с маскарадом.

– Меня зовут Алиса, – взглянула на меня хозяйка.

– Анжела, – ответно представилась я, ощущая себя не в кафе, а в гостях.

– Князь, – кивнула Алиса.

Я зыркнула на Змейкота: наверняка он разболтал.

Алиса тем временем достала маленький круглый поднос, поставила на него высокий бокал с синей жидкостью и танцующей походкой понесла его мне.

Праздник Новых Встреч и синяя клубника.

Алиса, радушно улыбаясь, поставила перед моим носом напиток. Моё лицо не излучало такой радости.

– Что это?

Одно дело – пить что-то во сне, и совсем другое – наяву. Ладно, Тёмному Уголку я могу простить странные напитки, но в Задорожье живёт моё тело, и мне надо его беречь и не баловаться подозрительными коктейлями, подаваемыми загадочными незнакомками. Хотя, кажется, всё смешалось. На улице светит солнце, а в полумраке чердака Змейкот смотрит на меня тёмными зелёно-коричневыми глазами. Сегодня тайный мир выплыл из укрытия и нашёл меня.

Чтобы я его спасла.

– О! Тут много чего! – защебетала Алиса. – Цветок привидений, синяя ягода Тёмного Уголка…

Я подозрительно сощурилась.

– Из Тёмного Уголка ничего нельзя принести.

– Почему ты так решила? – хитро улыбнулась Алиса. – Призраки же похищают высушенные букеты и уносят их. По осени от них спасу нет! А я цветы заготавливаю не для их веселья! И сплошь редкие!

– Не буду заставлять тебя гадать, – подал голос Змейкот. – Я могу кое-что заимствовать из Тёмного Уголка и приносить в Задорожье.

– Как?

– Во рту, голова же у меня не призрачная, – осуждающе посмотрел на меня Змейкот, словно я заставляла его проговаривать очевидные вещи.

– Мерзость! – скривилась я, по-новому взглянув на коктейль.

– Я их помыла, – быстро сказала Алиса.

– Спасибо, – буркнула я.

– И выпив этот напиток, по закону сохранения гармонии, ты должна вернуться в Тёмный Уголок. Потому что нельзя просто так что-то взять из мира, не предложив что-то взамен или не вернув это, – закончил Змейкот. – И я бы посоветовал тебе поторопиться. Не хочу остаться без дома.

Да, и правда.

– Подумай о важном, о главном, – сказала Алиса. – Это поможет.

Она подхватила Змейкота, села в кресло и посадила полупризрака на стол передо мной. Змейкот свернулся клубочком, а Алиса, подперев руками подбородок, стала глядеть на меня болотными глазами.

Ладно, пора собраться и идти на помощь. Я заглянула в синюю глубину бокала.

Так, подумать о важном.

Луна в лужах, глаза-вишни и ощущение, что я ему нужна.

– А ты тщеславна, – вдруг прервал мою медитацию Змейкот.

Я отвлеклась от синей воды и сердито поглядела на полупризрака.

– Вообще-то я тут стараюсь твой дом спасти, – колко заметила я.

– Я же полупризрак, могу делать что хочу и говорить что думаю. А вот тебе нужны лишь те, кому сама ты малоинтересна.

Зачем он это говорит, особенно сейчас? Я хочу к Моему Волку и думаю о нём. Я хочу в Тёмный Уголок. Но я не такая, как считает Змейкот. Я ценю тех, кто любит меня: и маму, и бабушку, и Джин, и даже Алексея. Я ценю наше лето, и нашу деревню, и нагретые доски, и мятую клубнику в молоке. Я люблю и посиделки в кафе с подругами, и мамины блины, и город свой со сказочными местами, типа арт-чердака. Я люблю Тёмный Уголок, но и Задорожье люблю. Не хочется жить в одном мире, когда доступно множество миров. Я вижу вокруг Задорожье, но внутри меня – Тёмный Уголок. Глупый Сорокопут. Зачем ты выбираешь мир, когда можно не выбирать? Ты хочешь спрятаться, но не забирай себе всё. Ты страдаешь, и я хочу помочь тебе.

И я выпила синий коктейль, похожий на маленькое Воровское Озеро.

Сорокопут

Письма на чердак

Дети перед сном думают о тайных мирах, дети гуляют под сверкающим небом Тёмного Уголка и под утро возвращаются в Задорожье, рисуют карандашами, воображают сказочные миры и мечтают о чудесах.

Она же давно не ребёнок, она рано узнала болото – тайный мир её Чудовища. Из болота нет выхода наружу, здесь его царство. Но если нет дверей, то можно создать свою – и убежать, освободиться, спрятаться в Тёмном Уголке.

Она перехитрила Чудовище. Она убегала по ступеням и перед его носом захлопывала дверь. Сорокопутом она улетала из болота. Тот, кто с крыльями, не тонет.

Но испачкаться может.

Год за годом она соскребала чешуйки налипшей грязи, стирала прошлое, меняла мысли, притворялась, что просто живёт.

А потом Чудовище вновь появилось, мелькнуло в толпе людей крупной фигурой.

Запах дешёвых сигарет и пота из детства.

Наверное, она сама виновата в том, что происходило.

В том, что произошло.

Была слишком беспечной, много смеялась или что-то ещё. Боялась сказать, боялась, что придётся опять переехать, а маме больше работать.

Но от Чудовища пряталась в своём безопасном месте. Просто улетала и захлопывала дверь.

Десять-девять: быстрее вниз.

Восемь-семь: бежать из собственного тела.

Шесть-пять: неважно, что творится снаружи.

Четыре-три: главное, что внутри.

Два-один: улететь, Чудовище не поймает.

Дверь, а за ней мир-убежище.

Мама заметила синяки.

Они уехали, и стало легче. Оказывается, можно было не терпеть.

Но вот Чудовище вновь на её пути.

Нет, никогда, никакой больше встречи с ним. Лучше сразу уйти в безопасное место. Уйти к Подсолнух. Она будет прятаться, пока об этом месте никто не узнает, и не разлучится с подругой, пока никому о ней не скажет.

Так она думала.

Но снова пришли и снова отняли.

Только новые противники не поняли, кто она. Они такие же глупые, как Чудовище. Она не беззащитная и не слабая. Здесь она сила и справедливость. Виновные понесут наказание. Она поселится в замке и будет приглядывать за Тёмным Уголком. Хранитель мира-убежища.

Дороги появились, и дети ушли, дети проснулись. А она осталась.

Она не хотела торопиться, у неё весь день впереди. Но скоро встреча с врагами. Она не боится, она гораздо сильнее их. И это такое прекрасное чувство. Быть уверенной в себе.

Вот и замок. Металлический, оплетённый лестницами, с двумя башнями. Призраки снуют, забиваясь в него, словно пчёлы в улей. Пусть знают, что она не шутит.

Сорокопут взмахнула руками, поднимая воронку смерча из Воровского Озера и обрушивая её на ближайшую башню, сметая верхний этаж. Посыпались камни, лестницы повисли, ведя теперь в никуда, трубы, словно порванные вены, разметались в стороны.

Пусть знают, что она серьёзно настроена. Пусть примут её как царицу Тёмного Уголка.

Призраки заметались. Но от замка отделились двое. Крылатая белая лошадь, которую она уже встречала, и мужчина на расправленных железных крыльях, словно у ангела-киборга. Сорокопут впилась в него золотистыми глазами.

Вот её цель.

Чудовищ нужно убивать.

Анжела Князь

Просто запись 26

Письма на чердак

Я не сразу признала Комнату Полётов. Потолка не было, над головой только пасмурное серо-голубое небо. День Тёмного Уголка. Оказывается, он существует. Такой скромненький и блёклый, не то что сверкающая волшебная ночь в блёстках и светлячках.

Пока за моей спиной знакомо росли белые крылья, я выглянула в окно, чтобы оценить ситуацию.

Вот Сорокопут. Неспешно идёт, всё ближе. Наполовину девочка, наполовину птица. Красная мантия тянется за ней кровавой дорогой. На голове убор из перьев, будто она из индейского племени. Птица же словно внутри тела, как в клетке не по размеру, торчат только крылья и клюв.

Индеец-Сорокопут вышла на тропу войны.

А Царь и Царица стоят, отлетев от замка, и ждут девочку-чудовище.

Мой Волк.

Я лечу! Вот бы всё получилось! Подсолнух, ты нам нужна!

Я слетела вниз, пролетела над лугом, над Сорокопутом, которая проводила меня взглядом, по-птичьи дёргано вертя головой. Я развернулась и полетела к Моему Волку.

Спикировала вниз, прямо к нему. Царь следил за мной. И во взгляде его, кажется, была надежда. Я обхватила его шею руками, на мгновение зависнув в воздухе.

Сейчас я думаю, что могла бы его поцеловать.

Бред. Это я на страницах дневника такая смелая. А тогда я заглянула в его глаза. Тёмные, бордовые, словно глинтвейн. И так близко, что в его зрачках я видела, как плещутся мои собственные маленькие отражения.

А он смотрел на меня с теплотой и облегчением. Он ждал меня. Это была лучшая награда.

Я скользнула взглядом к его шее и у её основания, в ямке между ключицами, увидела то, что искала, – медальон.

Амулетное Дерево пыталась уничтожить его: мой яркий рыжий волос проникал внутрь, и медальон покрылся сеткой трещин, но всё ещё держался.

Не переживай, Мурка, я вернулась, я помогу.

Коснулась ногами земли, придвинулась к Моему Волку и прильнула губами к медальону. Только бы всё получилось.

И медальон раскололся от моего поцелуя, заполняя всё вокруг сферой холодного света, словно выпустили луну.

Царица отпрянула, но Мой Волк крепко держал меня. Я зажмурилась. Вот мой тайный мир длиною в минуту. Мой мир-убежище в его руках.

Но свечение погасло, и я открыла глаза. Рядом стояла Подсолнух. А ещё какой-то призрак спешно уползал к Царице.

Корни освобождены, и из лунного света Подсолнух соткала себе обличье. Здесь бы радость да поздравления, но Подсолнух глядела вперёд с болью.

Мой Волк сделал шаг назад, отстраняясь от меня. Мой тайный мир ушёл в тень, а проблемы всё ещё остались.

Подсолнух посмотрела на нас.

– С возвращением, – сказал Царь. – Теперь поможешь нам с той, кого пригрела?

Подсолнух опять посмотрела вперёд. Уголки её рта низко опустились, и маленькое личико с большими глазами словно сразу постарело. Я её понимала: сама видела Сорокопута в её лучшие дни – милая кудрявая девчонка. И что теперь – бледная, вся острая, как птица, с пепельными прямыми волосами, чёрной маской на глазах и с жуткой тенью Сорокопута за спиной. То ещё зрелище.

Девочка-птица остановилась, красная мантия её резко выделялась на фоне серо-мшисто-белого пейзажа. Наверное, прикидывает, не мираж ли Подсолнух. Если она жила у призраков, то должна знать о миражах.

– Она пришла за мной? – спросила Подсолнух Царя.

– Не хочется тебя разочаровывать, но нет, – хмыкнул он. – Она пришла править.

Подсолнух опять посмотрела на моего наставника. Она едва доставала ему до плеч и сурово глядела снизу вверх.

– Вы поступили неправильно в тот день, но и она сейчас неправа. – Подсолнух сделала паузу и добавила: – Пойдём к ней.

Царь кивнул. Крылатая лошадь тем временем успокоила второго призрака-бедолагу. Студенистый комок потёк в сторону замка, а Ищу присоединилась к нам.

– Иди обратно, – сказал Царь.

– Ну уж нет, – возразила Царица. – Я не брошу тебя.

– Со мной Подсолнух, мой СамСвет и, – хмыкнул Царь, – пророчество, что я потеряю корни. Сорокопут непредсказуема, я не хочу тобой рисковать. Она ведь, будем честны, пришла за мной. В мой замок. А замок выбрал меня, и я должен его защищать. Иначе какой же я хозяин?

Хозяин.

Ищу перебирала копытами, звонко цокая по камням.

– Всё её внимание – ко мне, – продолжал разъяснять Царь. – Если она исполнит свой приговор, то крыльев в замке не появится до следующего хозяина. Но останешься ты, и лодки, и Белый Рог.

– Ты боишься, что замок выберет её? – поняла Ищу.

Царь кивнул.

– Я слишком хорошо знаю свой замок. Но я рад, что ты приказала Бархате остаться и пошла со мной. Теперь и твой черёд отступить.

Ищу вздохнула и сдалась:

– Я возвращаюсь и призову лодки, но надеюсь, они нам не понадобятся.

И полетела в сторону Замка-завода. А мы двинулись в противоположную сторону.

Сорокопут – всего лишь девочка. На вид даже младше меня. Мне не угрожает опасность, но почему я так трясусь? Геройства хватило ненадолго.

Подсолнух шла чуть впереди, стараясь заслонить своей тонкой фигуркой большого Царя. Сорокопут не двигалась, но крылья за спиной у неё были расправлены.

Мы подошли и остановились. Подсолнух и Сорокопут глядели друг на друга одинаковыми золотыми глазами. Я видела враждебность девочки и замешательство Подсолнух. А вот Царя я больше не чувствовала. Ведь я уже не его подорожник. Нет, прочь эти мысли. Я всегда буду его СамСветом. Всегда буду его защищать.

Но вот Подсолнух нарушила молчание.

– Может, ты думаешь, что я – не я, что я мираж. Но миражи живут день, а я помню всё, что случилось с нами. Помню, как пришла к тебе в первый раз и размазала твой рисунок. С цветком – моим тёзкой.

Рот Сорокопута страдальчески скривился, крылья опали, и она бросилась в объятия Подсолнух. Призрак прижала её к себе, чуть развернулась боком и поверх головы девочки посмотрела на Царя. На чьей она стороне? На нашей, на стороне Сорокопута? Наверное, она просто на стороне Тёмного Уголка.

– Мы вернули Подсолнух, пора и тебе возвращаться, – заметил Царь.

Сорокопут отпрянула от подруги и золотыми глазами встретилась с вишнёвыми.

– За Подсолнух, конечно, спасибо. Но вы просто исправили свою ошибку. Я помогу этому миру стать добрее и правильнее.

– Художница… – начала было Подсолнух.

Но Сорокопут её перебила:

– Я не хочу, чтобы тебя у меня опять отняли, не хочу бояться. В мире-убежище СамСветы не должны испытывать страх. А они напугали меня. Это неправильно. Я хочу справедливости. Так и будет. Больше никаких Воров.

Она сделала шаг назад, отдаляясь от нас, от Подсолнух. Сейчас Сорокопута в ней было больше, чем Художницы.

– Девочка, правящая призраками? – с сомнением заметил Царь.

– Не девочка, – поправила она. – Сорокопут. Я сама себе СамСвет и сама себе наставница. У меня две души и два таланта. А ещё сила справедливости.

Да уж, многовато для одной девчонки. А у меня даже замка нет.

Теперь мой черёд пробовать. Я решительно подошла к измученной девчонке и взяла её ладони в свои. Сорокопут взглянула на меня с удивлением. Не смотри на меня так, я сама удивлена, но надеюсь, что мой целительный талант коснётся и твоего израненного сердца. Порезы твои не видны, как у Германа, но внутри ты вся стонешь от боли.

– Помнишь, как мы встретились с тобой в лесу? Тогда ты запомнилась мне. Это против правил, – я быстро обернулась, посмотрела на Царя и снова на Сорокопута, – но я хочу встретиться с тобой и в Задорожье.

– Но я не собираюсь возвращаться в Задорожье. Моё место здесь, – замотала головой золотоглазая птица. – Здесь она, – показала девочка на Подсолнух. – Ты мне не нужна.

– Зато ты нужна мне.

Она упрямилась, сердилась, но пока не решалась ничего сделать, хотя мы все знали, что беззащитны перед ней. Она поступала благороднее многих: давала нам шанс быть услышанными. Благороднее меня, что уж. Часто ли я давала такие шансы, когда всё зависело от меня?

– Если я нужна тебе, то оставайся здесь, с Сорокопутом, – сказала девочка-птица.

Через моё плечо она всё время бросала взгляд на Царя. Из-за низкого роста выглядывать ей было неудобно, и Сорокопут нервно вскидывала голову, будто забивая подбородком невидимый гвоздь в небо.

– Мы видели твоё прошлое, – отозвался за моей спиной Царь. – Прошлое Сорокопута. У вас на двоих одна память, одно сердце, одна боль. Сорокопута нет, есть только ты.

– Моя подруга, – добавила Подсолнух.

Я отпустила её руки и чуть отодвинулась, открывая её взору Царя и Подсолнух. Но Сорокопут не шевелилась, потому что её подруга стояла рядом с её врагом.

– Я не понимаю тебя, Подсолнух, – тихо сказала она.

Но вдруг я поняла Художницу. Не знаю как. То чудовищное, что когда-то стряслось с этой девочкой, мне было не охватить. Но каким-то шестым чувством, тем инстинктом, который заставляет нас угадывать опасность, тем кусочком этой девочки, осколком её памяти, который я ухватила через перо, я осознала: она боится Царя.

– Я ненавижу тебя! – сказала Сорокопут Царю.

– Я просто призрак, – ответил спокойно Царь, тоже угадывая несказанное. – Моё обличье такое из-за неё, – и он кивнул на меня.

О боже. Я вспыхнула, а Сорокопут пристально посмотрела на меня. Я старалась понять её, а она, в свою очередь, меня.

Я вздохнула и сказала:

– Сильные не только причиняют зло, сильные ещё и защищают.

И я шагнула к Царю, тоже готовая спасать свою Силу, если это потребуется.

Сорокопут больше не смотрела на меня, но буравила взглядом Царя.

– Твоего Чудовища больше нет, – неожиданно сказал Царь.

Сорокопут опять нервно вздёрнула голову, ещё раз стукнув по шляпке невидимого гвоздя.

– Я нашёл и уничтожил его.

Мы с Подсолнух с удивлением посмотрели на Царя. И он всё это время молчал? Сорокопут вся сникла.

– Болото ушло из твоего города.

Царь тяжёлой поступью подошёл к девочке-птице: его широко расправленные крылья мешали ходить. Сорокопут наклонила набок голову. Её золотые глаза мерцали слезами.

Царь протянул руку и положил свою большую ладонь на голову девочки-птицы. Она прикрыла глаза, слёзы пролились, и она вновь посмотрела на Царя… с благодарностью.

Он же убрал руку. Подсолнух быстро подлетела к подруге и обняла её.

– Я всегда буду с тобой. Только не забывай ловец снов, – сказала Подсолнух.

– Ты тоже хочешь, чтобы я ушла? – спросила Сорокопут.

– Ты нужна Задорожью. Ты девочка Задорожья. Не лишай свой мир хорошего человека из-за плохого.

Но как она уйдёт, ведь у неё нет Дороги?

Словно в насмешку над моими мыслями позади Сорокопута появилась дверь.

– Ты был добр ко мне, но несправедлив к Подсолнух, – сказала девочка, обращаясь к Царю.

Какая она всё-таки категоричная, и борьба внутри неё никак не закончится.

– Я, как и ты, просто хотел защитить Тёмный Уголок. И, как и ты, вёл себя неправильно.

Могущественная девочка-Сорокопут вздёрнула бровь, но промолчала. Дверь за её спиной открылась, и она посмотрела на Подсолнух:

– Ловец всегда будет со мной, а я всегда буду ждать тебя.

Сорокопут шагнула в дверной проём, и тут мы словно заглянули в окошко. Где-то там, далеко, в Задорожье, кудрявая девочка в больничной палате открыла глаза.

Врач в белом халате кивнул и сказал медсестре:

– Сообщите матери, что она очнулась.

Девочка растерянно заморгала, озираясь по сторонам, а потом посмотрела прямо на нас. От Сорокопута осталась только еле видимая тень под её медовыми глазами. Бывший СамСвет слегка улыбнулась одним уголком рта и чуть заметно помахала нам пальцами.

Дверь пропала.

Всё закончилось.

Иногда можно не воевать. Иногда можно просто поговорить.

– Ты правда убил её Чудовище? – спросила я у Царя.

– Нет, – ответил он. – Призраки не всесильны. Я не знаю, где его искать. Он где-то бродит, но, скорее всего, далеко. Буду присматривать за ней. Я знаю, как выглядит её Чудовище, – Царь недобро сощурил красные глаза, – и не жажду возвращения Сорокопута.

Пора уходить и мне. Не дело средь бела дня разгуливать в Тёмном Уголке.

Откуда-то возник Змейкот.

– Нам пора, – сказал он.

Я кивнула и посмотрела на Царя.

Теперь мы попрощаемся по-хорошему.

– Спасибо, – сказал Мой Волк, подняв в полуулыбке один уголок рта. Прямо как Сорокопут.

И выглядел он таким же уставшим.

Я опустила взгляд, изучая жёсткие зелёные щитки его плаща, похожие на чешую дракона. Наконец-то ты понял, что я не бесполезна. Правда, поздновато. И тебе нечего мне сказать.

Неожиданно я резко наклонилась вперёд, сама ужасаясь своей смелости, но Мой Волк выставил руку и прижал указательный палец к моим губам.

И улыбнулся.

Какая я всё-таки дура!

Вспыхнув, подхватила Змейкота на руки и рванула прочь по Каменному Лугу. Жаль, что Сорокопут прихватила с собой свою дверь.

Хотя что я теряю. Ведь больше никогда его не увижу. Поэтому я обернулась и крикнула:

– Я навсегда твой СамСвет! Зови, если снова угодишь в передрягу!

Царь хмыкнул:

– Хорошо.

Прощай, Мой Волк.

И я снова очутилась на чердаке.

Шушу и Гном

Письмо 15

Письма на чердак

Здравствуй, Бархата.

Пока решалась судьба Тёмного Уголка, мы сидели за партами в школе, чистили снег во дворе маленькими лопатами, делали уроки. Мама готовила суп, тихо разговаривая на кухне сама с собой, а я рисовала клетчатого дракона на краешке листа, чуть сдвинув тетрадь по математике. Плед лежал на моей кровати, свесив мордочку – две пуговицы, пришитые красными нитками, и бусинку-нос.

Гном наконец не выдержал и шепнул мне:

– Пойдём на чердак.

– Нельзя же! – тихо возмутилась я.

Зимой нам не разрешали играть на чердаке.

– Пойдём, – настаивал Гном.

И я кивнула.

– Мам, мы на улицу! Можно? – крикнул Гном, пока я надевала тёплые штаны.

– А уроки сделали?

– Математика осталась. Можно попозже доделать?

Мама возникла на пороге детской, поглядела на нас и сдалась.

– Только недолго.

Заканчивался февраль. Скоро весна, а там и лето, и новые игры на чердаке. Темнело с каждым днём позже, но света с неба всё ещё выдавали мало. Солнечный волк, ещё совсем волчонок, сидел в своей норе и редко показывал нос.

Паутины в углах чердачной комнатки покрылись инеем. Раскладушка без покрывала и подушек негостеприимно была сложена и прислонена к стене.

– Если Бархата захочет вернуться, ей здесь не будет уютно, – вздохнул Гном.

Он заглянул под перевёрнутый ящик, куда мы летом спрятали наше первое письмо для Бархаты. Письма не было.

Я вышла из чердачной комнатки, порылась в коробках и вернулась с несколькими пыльными книгами.

– Это ей вместо цветов. Чтобы скрасить последние холодные зимние вечера, а летом вернёмся мы.

Я положила книги на ящик.

– А весна? Про весну ты забыла! – привязался дотошный Гном.

– Мы вернёмся, как только станет тепло. И тогда наступит лето, независимо от даты в календаре, – решила я.

Я долго не могла уснуть в тот вечер, комкала плед и боялась перемен в Тёмном Уголке. Нельзя, чтобы им правил человек. Тогда он превратится в Задорожье. Будут законы, правила и никаких тайн. Мир-убежище исчезнет. Призраки бессильны против детей, а мы бессильны против утра.

Но Тёмный Уголок встретил нас привычной нарядной ночью, Зелёным замком, беспечными мышками, улыбчивой Бархатой и счастливым Пледом-драконом.

Наш путь тогда ещё не закончился, мы ходили по лунным следам и знали то, о чём не догадывались взрослые.

Есть место, где мы всегда можем спрятаться. И это место всегда нас ждёт.

Благодарности

Письма на чердак

Однажды, когда мне было примерно шесть, а брату – пять лет, я рассказала ему первую историю о Бархате. О доброй мудрой призрачной девушке, которая живёт на нашем чердаке и знает всё на свете. С тех пор Бархата всегда со мной, и я по-прежнему пишу ей письма.

Спасибо моему брату Серёжке за все наши игры, ежевечерние сказки перед сном, за маленькие ритуалы и за Бархату, конечно. Ты слушал мои истории ещё до того, как я научилась их записывать. И Питером Грю я стала с твоей лёгкой руки. Поэтому я рада, что на обложке это имя.

Спасибо моему мужу Тимуру за любовь ко мне и всему, что я создаю. За веру в меня и в моё творчество. За терпение! И прости за вечное: «Прочитай, пожалуйста, в тысячный раз эту главу, я там, в середине, изменила два слова».

Спасибо моей подруге Кристе за то, что принимаешь меня такой, какая я есть, за твоё убеждение, что «ненормальность» – это положительная черта характера.

Вы трое – мой мир-убежище, мой «чердак», который прячет меня от невзгод. Я люблю вас.

Спасибо Алёне Щербаковой за добрые слова в нужный момент. Твоё одобрение для меня много значит. И, конечно, спасибо за заветное «книгу издадут» – исполнение детской мечты.

Спасибо ведущему редактору Ирине Рожновой. Ты волшебная! Спасибо тебе за чуткость, за бережное отношение к этой Истории, за все твои милые заметки на полях «Чердака», которые поднимали мне настроение на весь день.

Спасибо Марине Козинаки за тепло. Ты – свет и вдохновение!

Спасибо моим первым читателям на сайте wattpad. За ваши отзывы, рисунки, стихи и особенно за ваши волшебные истории из детства.

Спасибо Темному Уголку. Что бы ни происходило вокруг, я знаю, что всегда могу спрятаться.

Снежана Питер Грю
Письма на чердак

1

Перри Брюс, Майя Салавиц. Мальчик, которого растили как собаку. И другие истории из блокнота детского психиатра. АСТ, 2015.

2

Здесь Художница перефразировала цитату из книги Брюса Перри и Майи Салавиц «Мальчик, которого растили как собаку. И другие истории из блокнота детского психиатра»: «Никто не знал, где это место. Никто не мог пойти туда со мной. Никто не мог сделать мне там больно». (Примеч. ред.)


на главную | моя полка | | Письма на чердак |     цвет текста