Книга: Черные крылья



Черные крылья

Эд Макдональд

Черные крылья

Ed McDonald

Blackwing


© ECM Creative Ltd, 2017

© Дмитрий Могилевцев, перевод, 2018

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Глава 1

Их предупредили. Приспешники оставили лишь пустую квартиру да пару-тройку томиков нелегальной поэзии. На столе объедки, ящики шкафа выдвинуты, содержимое разворошено. Преступники спешно собрали пожитки, которые могли унести, и побежали на восток, в Морок. Давно, когда я еще носил мундир, маршал сказал мне, что в Морок уходят только отчаянные, тупые или жадные. Приспешники были из первых. А я собрал с десяток вторых и третьих и отправился убивать беглецов.

Мы вышли из Валенграда после полудня. День был обычный, смердело сточными ямами, убожеством, скверным концом скверного лета. Предложенные деньги не стоят риска, но я зарабатываю охотой на людей и не намерен тянуть с поимкой. Половина команды – жалкое местное отребье, никогда не бывавшее в Мороке. Они чуть не наложили в штаны, как только мы выехали за узкие городские ворота, и милю спустя уже расспрашивали про джиллингов и дульчеров. Через две мили один из них рыдал. Мои старики посмеивались и успокаивали: мол, вернемся до заката.

Но мы не догнали засранцев и через три дня. Уже никто не смеялся и не успокаивал.

– Они пошли на Пыльную расщелину, – сказал Тнота.

Он повертел круги на астролябии, поднял ее на уровень глаз, чтобы оценить расстояние между лунами.

– Капитан, а я ведь говорил, что туда они и побегут.

– Как в дупу на все сто, – ругнулся я.

Вон следы в песке, мать его. И вправду, прямиком туда.

– Ну дык, – изрек Тнота, ухмыляясь, скаля зубищи: горчично-желтый мазок на лице цвета смолы. – Я-то помню. Ты заявился в бар с бумагами, а я сразу говорю, мол, ставлю на то, что они побегут в ущелье. Значит, мне теперь причитается.

– Даже если б за эту работу прилично платили, ничего тебе не причиталось бы. А нам платят не прилично.

– И кто виноват? Не я выбираю работу, – заявил Тнота.

– Ты прав. Впервые за день. А теперь помолчи и проложи нам курс.

Тнота поднял подзорную трубу к небесам цвета синяка недельной давности. Грязно-золотое, зеленоватое, потрепанно-фиолетовое, уродливое буро-кровавое, будто сгусток мяса, лопнувших капилляров и засохших жиж. Тнота посчитал на пальцах, провел невидимую линию от одного месяца к другому. Трещины в небе не давали о себе знать, в клубящихся облаках лишь пробегал шепоток.

В Мороке все не так. Все неправильно. Скорей бы пристрелить ублюдков и повернуть домой!

Мы ехали через дюны из каменного крошева и песка, мимо черных и красных камней, сухих, как соль. Морок будто дышит. Ощущается, как от него что-то исходит – гнусное, злое. Оно просачивается, напитывает, набивается в десны, и ты чувствуешь яд. Чем дальше от Морока – тем лучше.

Наконец, забрав к юго-востоку по черным пескам, мы нашли труп украденной приспешниками лошади. Ей что-то отгрызло ноги. Приспешники поступили умно: отпустили лошадь на волю, а сами кинулись наутек. Но купленное за лошадь спасение не надолго. Теперь мы их точно догоним. Я видел: мои ребята приосанились, взбодрились. К вечеру на наших седлах появится пара голов, и к закату мы отправимся на запад, к границе и цивилизации.

Я вынул из-под плаща фляжку, потряс. И вспомнил, что это уже в четвертый раз. Само собой, в ней не прибавилось ни капли. Бренди иссякло. У нас осталась только бражка, и той кот наплакал. Морок опасен и отряду тяжеловооруженных солдат. А как выжили двое нетренированных, безоружных и неподготовленных гражданских – загадка. И это еще одна причина побыстрей убираться отсюда.

Следы на песке – как открытая книга. Впереди Пыльная расщелина, узкий шрам в земле, разруб среди кочующих дюн, едкого песка и хрупких камней. Словно молния прочертила по земле точное отражение трещины в небе, увечье сверху донизу мира. От небесной трещины донеслось пронзительное вытье. Мои ветераны схватились за амулеты и колдовские камни. Да, пусть наемники и крутые ребята, но суеверий у них больше, чем у святоши в праздничный день. Все не меньше меня хотят выбраться из Морока. Нервничают. А нервные солдаты портят самую простую работу. Хотя только благодушный идиот удостоил бы мое сборище головорезов слова «солдаты».

Когда мы подъехали к склону, уходящему вниз в темноту, я позвал:

– Ненн, вали сюда.

Та опять жевала смолу. Чавкала. Работала челюстями как заведенная. Зубы – черным-черны. Честное слово, по эту сторону ада точно не найти звука, достающего сильнее.

– И с чего тебе взбрело жевать эту дрянь?

– Все леди ее жуют, – ответила она и пожала плечами.

– С какой стати тебе подражать подлизам какой-нибудь дряхлой герцогини с гнилыми зубами?

– Капитан, мода такая. Что уж поделаешь? Надо блюсти репутацию в обществе.

И с какой стати Ненн вздумала, что хоть кому-то взбредет в голову пялиться на ее зубы? Когда на лице некомплект кое-каких частей, зубы вряд ли привлекут внимание. Чавк-чавк-чавк. А-а, бесполезно. Это все равно что советовать Тноте блюсти целомудрие.

Однако я все равно злобно воззрился на Ненн.

– Капитан, есть работа? – осведомилась она, выплюнув комок смолы.

– Идем вниз. Только мы вдвоем.

– Только мы? – равнодушно осведомилась Ненн.

Притом деревянный нос на ее лице и не дрогнул.

– Их всего двое, и то безоружных. Думаешь, не справимся?

– Я боюсь не их, – ответила Ненн и выплюнула смолу. – Да там что угодно может быть. Сквемы. Дульчеры.

– Или большой горшок золота. А вдруг? Вообще говоря, для дульчеров мы слишком далеко на юге.

– А сквемы?

– Кончай сопли распускать. Руки в ноги и вниз. Если хотим денег, обе головы должны быть в целости. А ты же знаешь, как парни работают. Суду только дай повод не платить. А народ у нас увлекающийся. Помнишь, что случилось в Сноске?

Теперь кривиться пришлось Ненн.

– Да уж, помню.

Сноск для всех стал скверным воспоминанием. Потерять деньги за такую работу из-за придирок. Честное слово, я по сей день считаю, что из тех кусков можно было сложить вполне узнаваемое лицо.

– Вот и хорошо. Взбодрись и собирайся.

Я спрыгнул наземь. Ноги болели от езды, в крестце стреляло. Лет десять назад такого и в помине не было. Нет привычки подолгу торчать в седле. Теряешь форму. Я всегда повторяю себе, что именно теряю форму, а не старею. Тнота вылез из седла, чтобы помочь мне собраться. Он старше меня. И я не пускаю его в стычки. Хотя это лишь потому, что от него в драке не больше проку, чем от парадного шлема. Взявшись за меч, Тнота скорее искалечит себя, чем кого-то другого. Мне внизу нужен злобный проворный ублюдок вроде Ненн. Тнота проверил ремни на моем полудоспехе и зарядил мушкет, пока я выбирал и совал за пояс оружие из притороченного к седлу арсенала. Остановился на коротком широком тесаке и длинном кинжале. Внизу, в ущелье, руку выпростать трудно. Я пару лет тому назад спускался в расщелину. Она не шире закоулка в трущобе.

Ненн в доспехе из вороненой стали выглядела свирепо и боевито. Тнота высек огонь и запалил фитили на мушкетах. Все, артиллерия готова плевать свинцом. Правда, я не намеревался пускать ее в ход. Мушкетная пуля оставляет после себя кровавую кашу. Но, как и сказала Ненн, внизу бывают сквемы. В развороченных кишках земли вообще может оказаться кто и что угодно.

Чем быстрее мы сдернем головы с приспешников и повернем назад, тем лучше.

– Из расщелины можно выбраться лишь в трех местах. Ты помнишь, в каких? – спросил я.

Тнота кивнул и указал: один выход в миле, второй – в полумиле к востоку от первого.

– Отлично. Если мы их спугнем, караульте там, берите их и ждите нас.

– Легкая работка!

– Тнота за начальника! – проревел я.

Похоже, кое-кто даже обратил внимание. И как я, мать его, умудрился найти такое отребье? Двадцать миль в глубь Морока, ни капли бренди и пригоршня швали под рукой. Что-то, мать честная, с моей гребаной жизнью не так.

Вниз идет склон, покрытый щебенкой и древними окаменелыми корнями. Трудно пробираться, когда от стены до стены семь футов, а ты увешан оружием. И темно. Чуть видно, куда поставить ногу. Из-под нее норовят обвалиться потоки крошева, загрохотать в темноту. Мы изо всех сил стараемся двигаться осторожно. Пыльная расщелина глубока. Наверное, потому враг любит назначать ее местом встречи своих шпионов и приспешников. Наши патрули редко подбираются к ней – уж очень далеко в Морок. Но если и заходят, в темноте не шарят. Даже у нынешних офицеров хватает здравого смысла.

Воздух – холодный и отчаянно сухой. Из камня вокруг торчат корни. До Морока здесь стоял тысячелетний лес. Остались только корни, серые и сухие, будто древние кости. В Мороке нет воды. Иногда попадаются нефтяные лужи, но они скорее убивают, чем помогают расти живому.

– Хочу кое в чем признаться, – сообщил я.

– Ты что, вдруг просветлился и уверовал? – осведомилась Ненн.

– Вряд ли.

– Захотел оставить меня одну в темноте?

– С какой стати? – сказал я, огибая большой валун.

Я прислонился к нему, приложился чуть сильнее, чем следовало, – и камень посыпался, будто мел. В Мороке истлевает все.

– Суд заплатит больше, чем я сказал. Не намного, но достаточно, чтобы задуматься.

– Ты соврал насчет платы? – спросила Ненн.

– Я всегда вру насчет платы.

– Засранец.

– Это да. Кажется мне, наши простые приспешники не такие уж и простые.

– Шпионы?

– Нет. А вдруг она «невеста»?

– В Валенграде нет «невест», – подозрительно быстро заверила Ненн.

Мы спустились ниже, и путаница торчащих из стен корней заслонила свет и ветер. Ненн подула на фитиль – кончик засветился ровным красным огнем. Запах горящего фитиля в темноте действовал успокаивающе. Он похож на аромат горящего дерева – но горче, острее.

– Нам заговаривают зубы, – сказал я. – Люди из цитадели в прошлом году нашли одну. Здоровенную, шириной почти в дом. Ее и сожгли прямо в доме, потом сказали – случайный пожар.

Ненн попыталась фыркнуть. Забавный жест для того, у кого нет носа. Прозвучало странно.

– Да чепуха! – буркнула она. – Просто старая толстая шлюха повздорила с каким-нибудь чиновником. Голубокровные шалеют, когда им отказывает девка из простонародья. Поганец сжег бордель, а потом навыдумывал историй.

Ненн верила только в то, во что хотела верить, и ни на унцию больше.

– В любом случае, если внизу «невеста», я своих к ней подпускать не хочу. Ты ж знаешь, что может случиться.

– С чего ты взял, что сможешь противиться «невесте» лучше них?

– Ни с чего. Но я верю в то, что ты, не обращая на меня внимания, разнесешь ей к чертям башку, – выговорил я тихо.

Кривые неровные стены расщелины глушат звук – но осторожность не помешает.

– Мне показалось, или ты и в самом деле просил не портить лицо?

Я свирепо – и бесполезно – уставился на нее. В темноте все равно не видно ни зги.

– Если она – «невеста», просто разнеси ей гребаную голову. Поняла?

– Так точно, капитан Галхэрроу, сэр! Сэр, я разнесу ей гребаную голову. Но обидно, что вся работа тогда впустую.

– Да, обидно. Но альтернатива хуже. Впрочем, если они меченые, деньги мы получим в любом случае.

Я поскользнулся на гальке, Ненн протянула руку – поддержать. Камни с грохотом покатились вниз. Мы замерли. Если клиенты все еще внизу, надо поосторожнее. Болтовня отвлекает. Заткнуться и пораскинуть мозгами. Впереди поворот. Я вскинул мушкет, шагнул. Снова расщелина, ничего больше. Медленный дымок фитиля вился позади в затхлом воздухе. Это к лучшему. Ветер мог бы унести запах вперед, предупредить. Его ни с чем не перепутаешь. А если впереди «невеста», лучше брать ее внезапно.

– Посмотри, свет, – прошептала Ненн.

Из-за следующего поворота сиял бледный, неестественный свет фоса. Я начал красться – насколько это вообще возможно для человека моего веса и габаритов. Наверное, стоило в юности усерднее учиться танцам. Ненн двигалась куда проворней. Чем-то она напоминала бродячих котов из подворотни – поджарая, жилистые мышцы-пружины, вся – шипение и когти. Она шагнула за поворот с мушкетом на изготовку.

Я уже ожидал, что она выстрелит. Но Ненн замерла, и я ступил за нею. Расщелина расширялась, не намного, но пятнадцать футов – почти что площадь для парада, когда торчишь в тесной земной щели. Приспешники устроили уютное лежбище из кучи старых одеял, притащили палки, но не успели развести костер. Рядом лежала пустая бутыль. Светился, мерцая, маленький фонарь. Батарея – виток фоса – уже почти иссякла.

Наша добыча сидела, привалившись спиной к скале. Оба мертвее мертвого. Выпученные глаза, распяленные рты. Сидят рядышком, словно пара жутких марионеток в ожидании кукловода. Живой женщина показалась бы заурядной: уже немолодая, каштановые волосы под белым чепцом, морщинки в уголках голубых глаз. Смерть сделала ее интересной. Я внимательно рассматривал засохшую, растрескавшуюся кровь на лице и платье. Она лилась изо рта, ушей, носа. С мужчиной то же самое. На его униформе – кровь, смешанная с пылью и грязью Морока.

Мне остро, до свербежа в нутре, захотелось удрать. Никаких ран, только масса крови. Давненько я не видал такого. Твари Морока свирепы, но они убивают как звери. С беглецами расправились жестоко, но аккуратно – словно те сидели и ждали, пока их прикончат.

– Да, достало их, – заключила Ненн.

У нее поразительный талант говорить банальности.

– Эта тварь еще может быть поблизости, – указал я.

Непонятно, что за тварь, но она сделала работу за нас. Я втянул ноздрями дым фитиля. Резко и едко. Приятно.

– Она уже далеко. Кровь засохла несколько часов назад, – заключила Ненн, опустила мушкет, уселась на валун и странно уставилась на приспешников. Давненько я не видел ее такой. Но в чем дело, спрашивать не хотелось. Я нашел небольшую седельную сумку и покопался в содержимом. Может, удастся что-то сбагрить маршалу или суду, заработать хоть сколько. А-а, нищие. Банки с соленой рыбой, пригоршня монет – не хватит на приличную ставку. Ни тебе тайных поручений, ни карты вражеских туннелей, ни списка шпионов и приспешников Валенграда. Женщина – «талант», работала на фос-мельнице, он – лейтенант, служил в артиллерийской роте. Оба унесли в могилу причины, по каким решили расстаться с человечеством и удрать в Морок. И мы с Ненн стоим в этой могиле.

Черт, ну что за дерьмо! Столько времени, сил, судебных денег – и все коту под хвост. И жизни этих тупых голодранцев тоже коту под хвост. Идиотам воды хватило бы на полпути через Морок, не больше, не говоря уже про дорогу к империи. Сплошное кошачье подхвостье.

Время драть головы и когти.

И тут я кое-что разглядел на песке у моих ног. И застыл. И глядел, не в силах пошевелиться, прислушиваясь.

– Надо убираться! Прямо сейчас!

– В чем дело? – отозвалась Ненн, копающаяся в карманах.

– Надо!

Она уловила страх в моем голосе. Посмотрела, заметила отпечаток. Такой маленький. Странно пугаться такого – только если не знать, кто его оставил. Твою мать. Ненн уставилась на меня, раскрыв рот.

– Руби головы, – прошептал я, – и быстро. Мать твою, со всех рук!

В этом мире хватает дерьма. И среди худшего – те, кто похож на людей. В особенности те, кто околачивается в Мороке. Хуже всего гости издалека, с востока. Конечно, вмятинка, похожая на отпечаток детской ноги, могла получиться случайно. Скажем, от ветра. Но ее мог оставить «малыш».

Я едва дышал. По шее сползла капля пота. Я весь превратился в слух, стискивая мушкет – крепко, чтобы унять дрожь в пальцах.

– Давай скорей, – прошипел я.

Ненн умеет работать, в особенности когда можно потерять деньги, за которые три дня дышали пылью Морока. Она вынула меч и занялась мясницким делом. Я ощупал ствол, проверил, сойдется ли фитиль с запальной полкой. В ущелье все казалось спокойным, неподвижным. Ненн пилила и резала, орудуя словно машина. Я снова проверил почву. Всего один отпечаток в половину размера взрослой ноги. У обоих приспешников ступни намного больше.

– Еще быстрее, – прошипел я.

– Готово, – объявила Ненн, отдирая последние лоскуты.

Ей долго придется отмываться.

– Они всегда тяжелей, чем я ожидаю, – заключила Ненн, показывая мне трофеи.

Отлично, лица целехоньки.

– Не тряси ими так. Уважай мертвых.

– Мне три раза наплевать на приспешников, – сообщила она и харкнула на безголовое тело. – Им так надоело человечество, они так хотят заделаться драджами. Вот и я с ними не по-человечески.

– Хватит. Пойдем отсюда.

Мы завернули головы в старое одеяло. Пусть кровь и успела высохнуть, это еще ничего не значит. Тот, кто грохнул приспешников, может околачиваться поблизости. Моя рубашка взмокла под доспехом.

Мы вернулись по собственным следам в устье расщелины, вскарабкались по осыпи, подгоняемые страхом, но удерживаемые осторожностью. Головы болтались в самодельном мешке на моем поясе. Да, Ненн права: тяжелые. Но мы все равно очень быстро лезли по мешанине щебня и окаменелых кореньев. Я постоянно оглядывался и оттого поскальзывался. Бешено колотилось сердце, к глотке подкатывала тошнота. Не удивлюсь, если снаружи нас ждут не компаньоны, а разодранные трупы. Пришлось напомнить себе, что кровь была засохшей. Убийца сделал работу и ушел.



Фу, зря боялся. Мои засранцы радостно заорали, завидев нас с окровавленным мешком.

– Все гладко? – спросил Тнота.

Я сделал вид, что не расслышал, и заорал:

– Отъезжаем! В седла, шевелите вонючими задницами! Кто через полминуты не в седле, остается здесь!

Радость улетучилась. У меня никудышная команда, но настроение они хватают с лету. Ненн чуть не с земли запрыгнула в седло. Народ не представлял, что нас так напугало. И не надо ему знать.

– Как думаешь, сможем к вечеру добраться до станции? – спросил я Тноту.

– Вряд ли. Мы самое малое в шестнадцати стандартных милях от границы. Восходит красная луна, она кривит нормальные маршруты. Если хочешь идти прямо на запад, мне нужно час прокладывать маршрут.

– Потом проложишь, – решил я и, верный слову, сунул ноги в стремена и погнал галопом.

Я скакал, глядя на запад, пока не скрылась из виду Пыльная расщелина, и потом до тех пор, пока лошади не выбились из сил.

– Капитан, нужно остановиться, пока я не потерял все ориентиры, – не унимался Тнота. – Вы же знаете, что бывает с потерявшимися.

Я неохотно замедлился до шага, и через полмили мы остановились.

– Побыстрее! – приказал я. – Проложи самый скорый путь домой.

Находить дорогу в Мороке тяжело. Без хорошего навигатора можно гнать изо всех сил и через три дня обнаружить, что описал полный круг. И это еще одна причина, по какой я не пускаю Тноту в стычки. Неизменны в Мороке лишь три луны: красная, золотая и синяя. Наверное, они слишком далеко, чтобы их отравила сочащаяся из земли ядовитая магия.

Я пошел отлить за камень и, уже застегиваясь, почувствовал, как закололо с внутренней стороны левого предплечья. Застегнулся до конца и сказал себе, что почудилось.

Увы, нет. Становится горячо. Уже не перепутаешь. Черт возьми. Нашел же время и место!

В последний раз Воронья Лапа давал о себе знать пять лет назад. Я уже и подумывал, может, старый ублюдок забыл про меня? Глупости, конечно. Вот оно, живое доказательство. Я же его пешка. Старикан просто ждал удобного случая, чтобы походить мной.

Я ушел за дюну, закатал рукав. На моей руке много чернил – памятки в зеленом, черном и синем цвете, маленький череп за каждого друга, оставленного в Мороке. Уйма гребаных черепов. Уже всех и не упомню. Но греться начали не они – а в мельчайших подробностях вытатуированный ворон, уместившийся среди грубых солдатских наколок. Стало больно. Зашипели, брызжа, вскипевшие чернила. Я выдернул ремень и наложил жгут на плечо. По опыту знаю: понадобится.

– Давай же! – прорычал я сквозь зубы. – Лезь – и покончим с этим!

Кожа натянулась, словно что-то пыталось выдраться из-под нее. Рука затряслась. От второго рывка стало больней, чем от ожога. Плоть покраснела, зашипела. Пошел дым. Я скривился, заскрипел зубами, зажмурился. Кожа натянулась до предела. Ворон лез наружу. Кожа лопнула. Здоровенная сучья птица! Она выпросталась сквозь разодранное мясо и кожу, липкая и красная, как новорожденный, вскочила на камень и уставилась на меня черными глазами-бусинами.

Я стиснул зубы, терпя боль. Нет смысла показывать слабость. От Вороньей Лапы не дождешься сочувствия.

Я поклонился птице. Безымянные не боги. Но они так далеко от смертных, что разница не существенна. И боги, и Безымянные любят ставить людей на колени. И говорить нет смысла. Воронья Лапа никогда не слушает меня. Может, птица вообще не способна слушать. Явилась, чтобы прокаркать свое, и точка. Ворон раззявил клюв, и послышался голос – флегматичный, мертвый, будто каменный скрежет.

– Галхэрроу! – яростно заскрежетал камень. – На Двенадцатую станцию! Она должна выжить! Черт тебя дери, не подведи!

Липкий ворон косо посмотрел на меня, затем воззрился наземь, словно обычная птица в поисках червей. Может, выговорившись, ворон и стал обычной птицей? Но вскоре он дернулся, застыл, глаза полыхнули огнем, из клюва пошел дым – и птица свалилась замертво. Я вытер кровь с предплечья. Рана исчезла, но боль осталась. Рисунок ворона вернулся на место, но выцвел, будто татуировки старика. Со временем краска вернется.

– Перемена плана, – сообщил я, вернувшись к своим. – Мы идем на Двенадцатую станцию.

Пара недоумевающих взглядов, и все. И замечательно. Играть в «я начальник, ты дурак» гораздо сложнее, когда сам не представляешь, зачем тебе гнать куда-то людей.

Тнота глянул на луны. Холодная голубая Клада ушла за горизонт. Бронзовые трещины разбили небо на бесцветные куски. Тнота лизнул палец, проверил ветер, опустился на колени, провел пальцами по грубому песку.

– Капитан, Двенадцатая – не ближайшая. Не успеем до темноты. Можно сначала выбраться из Морока, а потом двинуть на юг по рокаде.

– Это самый быстрый путь?

– Самый быстрый – прямой. Но я ж сказал, не успеем из Морока до темноты.

– Тнота, самый быстрый. И если я до темноты увижу кружку эля в моей руке, ты получишь вторую долю.

Тнота ухмыльнулся:

– Капитан, так точно, самый быстрый.

Глава 2

Лошади выбились из сил, хотя мы не загоняли их. Они сами поторапливались, желая выбраться из гиблого места. Лошади – умные твари.

Две луны нырнули за разные горизонты. В ночном небе блестел только сапфировый тонкий полумесяц Клады. Мы подъезжали к Двенадцатой. Тнота проложил странный рискованный маршрут сквозь дюны, заросшие длинной стеклянной травой, но мы управились и вышли с целыми руками и ногами. Пусть старина Тнота и безобиден как овца, но он мог бы стать штурманом самого маршала, если б не был таким дегенератом. Мы оставили за спиной ворчливое вытье расколотого неба и яркий свет бронзовых трещин на нем и нырнули в знакомую ночь к западу от Морока.

Двенадцатая сияла. Морок перед ней обшаривала пара прожекторов, питаемых фосом. Луч одного поймал нас и не выпускал, пока мы не подъехали. Из-за парапета выглянула унылая равнодушная физиономия. Двенадцатая – обыкновенная крепость, такая же, как четыре дюжины ее сестер, рассыпанных вдоль границы: высокие каменные стены, большие пушки, узкие бойницы, смрад навоза. Все как обычно.

– Шутовской колпак, – задумчиво изрекла Ненн.

Я удивленно посмотрел на нее. Она показала вверх.

– Они всегда мне напоминали его. Ну, балки проекторов. Они как четыре языка с бубенчиками на шутовской шляпе.

Я проследил за ее пальцем. Из верхушки главной башни цитадели торчали четыре огромных черных железных кронштейна, изогнутых словно паучьи ноги, освещенных снизу тусклым желтым светом. У них были даже черные круглые набалдашники на оконечностях. Силуэт огромного дурацкого колпака на фоне багровеющего неба.

– Вряд ли шутки у этой штуковины очень смешные, – заметил я.

– Я бы не сказала, – ухмыльнувшись, возразила Ненн, притом лукаво щурясь, будто кошка, запустившая когти в мышь. – Разве не забавно видеть, как драджи топают к границе и дружно превращаются в пыль? Та еще шуточка.

– Нет, не забавно. У тебя странное чувство юмора. А теперь заткнись-ка, мне нужно придумать, что сказать начальнику станции. И, мать же твою, кончай жевать эту гадость!

Ненн не обратила внимания. Любит она болтать, держа комок смолы за щекой. Хотя, когда ты с кем-то столько времени из передряги в передрягу и столько раз напиваешься в стельку, становишься терпимей к нарушению субординации. Кое-кто подумывал, что мы любовники – мол, два сапога пара, а точнее, две живописные рожи. Ненн говаривала, что она-то на самом деле сущее золотце и покорительница сердец, но меня как-то не радовали и ее привычка плеваться во все стороны, и суровое хамство. А ее физиономия с деревянным носом уж точно не вдохновит художников. Хотя и от моей личности уж точно не сомлеют придворные дамы. Я надышался песком дюжины песчаных бурь и выпил больше огненной воды, чем обычные люди – колодезной. Правда, мне можно сделать комплимент насчет похожей на наковальню нижней челюсти. Колотили по ней изрядно, а она выдержала. В общем, понятно, отчего многим кажется, будто мы созданы друг для друга.

Пришлось объезжать всю крепость с западной стороны. У станций нет ворот в сторону Морока. Они поставлены для того, чтобы все восточное на востоке и оставалось – а в особенности твари, когда-то бывшие людьми. Одним богам ведомо, что с ними делает Морок.

Из оконца посреди створки выглянул сержант, лениво зевнул, обдал нас перегаром – но я показал печать, и с ленивой хари улетучилось высокомерие. Железный диск с эмблемой «Черных крыльев» сильно действует на солдатню. Нас не любят. Для многих мы просто охотники за головами, наемники, способные за деньги прикончить или отдать на пытки невинных. А еще солдат раздражает то, что нам не нужно полировать пуговицы и маршировать. Солдаты плюются и зовут нас «крысами» – за глаза, конечно. Но больше всего доблестные воины боятся того, что однажды «Черные крылья» прилетят за ними. У всех есть скелеты в чулане.

– Может, знаешь, есть тут женщины из шишек? Офицеры, знать? – спросил я.

– Простите, сэр, я не знаю, я только заступил на вахту. Хотя во дворе есть пышные кареты. Наверное, приехал кто-то из верхних.

Я криво посмотрел на него. Форма мятая, будто натянута впопыхах. Пояс вообще не застегнут. Похоже, с тех пор как я ходил по этим дорожкам, армия изрядно распустилась. Несмотря на многолетнее презрение к офицерству, во мне воспрянул прежний служака, и я рявкнул:

– Сержант! Если вы несете вахту у ворот, то обязаны знать о посторонних в крепости!

Он обиделся. Конечно, он должен пропускать типов с железной эмблемой, но я не его командир, и терпеть всякое дерьмо от меня он не обязан. Хотя, конечно, большие и вонючие скелеты в чулане бывают и у сержантов, а страх делает людей на редкость терпимыми.

– Послушайте, у меня сын всю ночь с мокрым кашлем, – буркнул сержант. – Наверное, не протянет и недели. Моя жена прям заходится. Хотите мне еще добра на душу навалить? Ну так идите жалуйтесь капитану… В общем, ребята, заезжайте. Харчевня прямо за воротами. Но осторожней с красным элем – у народа от него понос.

Я решил не указывать на то, что детям запрещено входить на станции приграничья. Да, не стоит валить добро на душу.

– Покажите список прибывших, – приказал я.

Сержант пожал плечами, поежился, будто хотел сказать, что я напускаю холодного воздуху и надо поскорей закрыть ворота. Я взял гроссбух, полистал.

Прибывшие в карете гости явно не вписали себя. Да уж, с полнотой записей тут проблемы тоже. Я пробежался по списку. Меня интересовала не только подопечная Вороньей Лапы. Я надеялся увидеть безобразный почерк Малдона. Но в книге за последние пару месяцев – только караваны снабжения, смены вахты да случайные шлюхи.

Пока магия не съела его мозг, Глек Малдон был моим другом и артиллерией нашей команды. Он был отличным парнем – ну для того, кто убивает людей за деньги. Дюжину раз выезжал вместе со мной в Морок, а потом залаял на луну и угодил в богадельню. Однако спиннерам уровня Малдона стены психушки не помеха. Он вырвался. И теперь он на свободе – безумный и очень опасный. Конечно, уж вряд ли бы он заявился сюда и уж тем более записался в книге визитов. Но я все равно спросил сержанта.

– Скажите, может, вы видели мужчину, приезжего: высокого, лет пятидесяти, с темно-русыми волосами, поседевшими на висках?

– Я б не сказал, что припоминаю вот такого… а как зовут?

– Глек Малдон, спиннер из Валенграда. Говорит будто помешанный.

Сержант покачал головой и взял гроссбух так, будто я залез туда без спросу и нагадил.

– Нет, волшебных типов не было уже давно.

Я поблагодарил, хотя и не совсем искренне. Конечно, Малдону не было никакого особенного повода бежать именно сюда, на юг. Хотя он куда угодно мог бежать. Все лучше, чем торчать там, куда его заперли в Валенграде. Я вздохнул и мысленно вычеркнул Малдона из списка ближайших забот. Жалко. Я по нему скучал.

Ворота с лязгом захлопнулись. Сержант взялся за тяжелую лебедку, и решетка медленно поползла вниз. Мать его, не люблю, когда меня запирают за стенами.

– Капитан, купишь мне такую шикарную тачку? – осведомилась Ненн, и я посмотрел в сторону стойла.

А, Ненн заметила карету на рессорах. В подобных чудесах ездят те самые леди, которых не прельстить моим портретом. Колесам явно нужен ремонт – они для мощеных бульваров, а не для убогих приграничных дорог. Кузов выкрашен голубым, на нем золотые завитушки. Хозяин наверняка с толстым кошельком. А может, хозяйка – та самая, за кем меня послал Воронья Лапа.

– Когда начнешь меня слушаться, тогда и стану покупать тебе всякие подарки, – сообщил я женщине-головорезу.

– И что же принесло сливки общества на Двенадцатую станцию? – подумала вслух Ненн.

Она знатных любила не больше моего.

– Ну да, приятного тут мало, – согласился я. – Еда – дерьмо, постели еще хуже, а как глянешь на восток, мир плывет перед глазами. Проблема в том, что чем ты голубей по крови, тем меньше толку в голове. Наверное, какая-нибудь дура решила пожаловать деньги на оборону отчизны и захотела присмотреться к приграничной жизни. Думаю, один взгляд за границу, запашок Морока – и бедняжка побежит без оглядки.

Ненн всегда любила послушать, как я костерю голубую кровь. Любить мне ее не за что. Мой опыт общения с аристократией навряд ли приятнее, чем у Ненн.

Я отправил ребят на ночлег. Они уж отыщут где нахлебаться, наораться песен и проиграться друг дружке. Ну и пусть – лишь бы не дрались и не воровали. Народу нужно выпить, стряхнуть дрожь Морока. После того как выберешься из-под расколотого неба, всегда пробирает дрожь. Наверное, тамошняя магия, пролезшая в тело, так выходит. А может, и нет. Безымянные не говорят, отчего их магия действует на нас так, а не иначе. А спросить их никто не отважится.

В Мороке виноват Воронья Лапа – конечно, если Безымянных вообще можно винить в чем-либо. Разве могут их упрекать жалкие смертные? Кое-кто молится Безымянным, словно они боги. Но если Воронья Лапа – бог, то этот мир не стоит и ломаного гроша. Безымянные уже два столетия воюют с Глубинными королями и их империей, Старой Дхьярой, – и чего добились? Моря слез и груды костей, желтеющих под песками Морока. У нас даже не перемирие, а затишье от изнурения. А королевства за нами даже не понимают, что единственная защита от Глубинных королей – это Машина и приграничные станции. Не понимают, насколько мы близки к эшафоту, как затянуты петли вокруг наших шей. Но мой хозяин не смирится с поражением, даже если ему придется пожертвовать всеми мужчинами, женщинами и детьми Дортмарка. А Воронья Лапа уж пожертвует, никаких сомнений. Он это доказал, выжигая Морок.

Мне навстречу выступила целая бригада администраторов, клерков и прислуги. Все вещали про занятость коммандера. Я не обращал внимания и протискивался мимо. Воля Вороньей Лапы. Он не терпит промедления. Безымянные не потратят и крупицы энергии на пустяк. Они берегут свои силы пуще золотого запаса. Я почти прорвался в кабинет, но уткнулся в группку солдат, пригрозивших мне подвалом и цепями. Я порычал на солдат. Это не улучшило их настроения и не помогло мне пройти.

«Черные крылья» – организация небольшая, если нас вообще можно назвать организацией. У нас нет рангов, нет общей цели. Я знал имена еще семи капитанов – но три имени были фальшивыми, да и остальные, возможно, тоже. Я и мои ребята были тайной рукой Вороньей Лапы, его глазами и кулаками. Мы работали там, куда не доставала армия, исполняли тайные приказы Безымянных, когда те удосуживались приказывать. Пять лет я работал без прямого приказа. Полная свобода, доставай деньги как хочешь. Я водил в Морок нанятых головорезов, народ немногим лучше уличных бандитов – а скорее, и хуже. Клеркам следовало бы из кожи вон лезть, чтобы угодить мне, но Воронья Лапа уже давно не являл себя, и страх перед Безымянными малость затух.

Но Воронья Лапа вернулся – а с ним и страх.

– И что у него за неотложная херня? – осведомился я.

– Видите вон те кареты? – спросил нисколько не устрашенный капитан в изумительно чистенькой униформе; щеголь словно никогда не выходил на улицу. – Коммандер с дьяволицей, уже два часа она ставит здесь все на уши. Она – спиннер из самых сливок, сестра графа, родственница княгини Эроно.

Он смерил меня взглядом. Может, у меня и «черные крылья» на плечах, но они под трехдневным слоем грязи и пыли. Я потный, изо рта воняет фунтом лакрицы, сжеванным в Мороке. В общем, мы договорились, что капитан пошлет за мной, когда его начальник договорит с леди. А еще мне предложили вымыться перед аудиенцией. В ответ я посоветовал, куда засовывать такие советы.

В общем, пробиться к цели способа не было – разве что проломить дюжину черепов. Но даже приказ Вороньей Лапы – не повод грохать народ направо и налево. Ну, по крайней мере, раз таинственная подопечная Вороньей Лапы у высокого начальства, покамест она в безопасности.

– А что за голубокровная? – спросил я.

Капитан не особо хотел общаться, но ему нравилось изображать знающего и умудренного.

– Если не ошибаюсь, некая леди Танза, – ответил он, пожав плечами.



Меня словно хряснули молотом в грудь. Я отшатнулся, судорожно сглотнул. Мысли побежали во все стороны сразу.

– Э-э… Эзабет Танза? Женщина моего возраста, с каштановыми волосами?

– Имя то. Но как выглядит – не представляю. Она в наметке до глаз, как в обычае на юге.

Дрожь Морока, наконец, пробрала меня. Это точно дрожь. Что еще в самом деле? Я пошел к квартирмейстеру, взял лакричный корень и, жуя его, направился на крышу. Солодка, полбутылки бренди и холодный ночной воздух – нет лучше лекарства.

Всегда лучше лезть наверх, если хочешь прояснить голову. На верхних уровнях стеклянные лампы горят вполнакала, коридоры и лестницы – в унылом полумраке. Кое-кто из князей халтурит, это уж точно. Теперь они качают серебро в шелка, виноградники, мраморные паласы и роскошь для любовниц, а не в станции. Человеческая память коротка. Вдали от границы легко забыть, что нас по-прежнему люто хотят истребить, и мешает тому лишь Машина Нолла. Мы не победили Глубинных королей. Мы даже и близко не подошли к победе. Они – ураган, а нам повезло отыскать зонтик. Восемьдесят лет мира – пустяк для них. Они были древними задолго до того, как положили глаз на нашу землю.

Я прошел мимо широкой двустворчатой двери. Поперек нее – тяжелые железные цепи, массивные замки. Сработал старый командирский инстинкт – и я остановился у двери. За ней комната управления проекторами – тем, что Ненн обозвала языками шутовского колпака. Оттуда включают Машину Нолла. На цепи тонкий слой пыли. Машину не досматривали уже давно. А ведь когда драджи или их хозяева пойдут через Морок, Машина – единственное средство защиты. Это знает любой ребенок.

Во времена прадеда моего прадеда, когда дхьяранские легионы и Глубинные короли одерживали победу за победой и шли на последний оплот – девять тогда еще свободных городов, – Воронья Лапа открыл Сердце пустоты. Черт знает что это такое: оружие, стихийное бедствие или заклятие. Честно говоря, и узнавать неохота. Налицо то, что оно оказалось на редкость дерьмовым. Мир такого не видел – и, надеюсь, больше не увидит никогда. Сердце Пустоты выжгло землю и родило Морок, раскололо небо, засыпало все ядовитой пылью. Пылали горы, кипели поля, реки превращались в камень. Там были наши города Адрогорск и Клир. В один лютый миг сосредоточия богатства, учености и ремесла пали случайными жертвами чудовищного урагана. Города расплавились, сгорели, их горожан изуродовала, убила магия. Глубинные короли откатились, ошеломленные, раненые – но не побежденные. Они собрали силы – и война закипела на землях, ставших Мороком. Армиям королей не было счету, силы изнуренного Дортмарка быстро таяли. Мы бы не выстояли. Но поколение юношей и девушек ценою своих жизней выиграло нужное время, и другой Безымянный, Нолл, построил у границы Машину. Она уничтожила короля Нивиаса и снова отбросила драджей. Война утихла, воцарилось подобие мира, поддерживаемого Машиной и станциями: сторожевыми постами, с которых мы можем активировать Машину, если Глубинные короли пошлют войска в Морок. Они попробовали один раз, еще до моего рождения. Машина выжгла новые кратеры в Мороке. Больше короли не пытались. А теперь Машина позабыта, в пыли. Коммандер станции – болван. Как он сможет активировать Машину, когда увидит войско под стенами? Если волки приучились бояться пращи, это не значит, что можно не таскать с собой камни.

Местный начальник уже достал меня тем, что не изволил принять всего лишь бродягу, капитана «черных крыльев». А теперь еще и замки́ на Машине. Вернувшись, я уж точно доложу маршалу. Доносчиков никто не любит, но перспектива увидеть драджей на пороге не шутка. Здешний коммандер – идиот. Конечно, донос на него – мелочная месть за то, что заставил меня ждать. Но я с возрастом делаюсь все мелочней и злее, и все меньше меня это волнует.

Я дышал ночным воздухом высоко над стенами и потягивал горячительное из бутылки. Честно говоря, оно могло быть и получше. И подешевле. Солнце село. Голубой свет Клады делал ночь прохладной и таинственно-сумрачной. Из Морока время от времени доносился хруст, треск – двигалась и стонала земля. В тускнеющем свете еще были различимы края больших кратеров, свидетельство сокрушительной мощи, какую Машина готова обрушить на любую армию, возымевшую дерзость и глупость подступить к границе. Именно здесь, на линии станций-крепостей, застряла вековая война. Бешенство стихии, остановившей войну, оставило глубокие шрамы на Мороке. Там отравленная пыль до сих пор убивает все живое.

«Глек, ты где? – подумал я. – Ты до сих пор бродишь? Что осталось от твоего рассудка?»

Умная часть меня – та, что увела меня из гибнущего Адрогорска и хранила мою голову на плечах двадцать лет вылазок в Морок, – сказала, что я взываю к мертвецу. Глек Малдон захотел странного. А может, он и вовсе свихнулся. Такое бывает со спиннерами. По меркам колдунов, Глек был хорошим человеком. Он пошел не на север. И не на запад. Похоже, и не на юг. Я глянул на щедрую россыпь черепов на моей левой руке и высмотрел место для еще одного.

Эзабет, мать ее, Танза. Уж эти воспоминания точно не хотелось будить. С тех пор как я сидел за одним столом с ней, улетел не один десяток лет. Я всегда старался забыть, начисто вытереть эти воспоминания. Но вот тебе и двадцать лет за спиной, жена, дети, годы охоты среди отравленного кошмара – ее имя все равно как удар под дых. Нет сомнений, отконвоировать в Валенград нужно именно ее. Если б у Вороньей Лапы были хоть какие-то человеческие чувства, я б подумал, что он, мать его, глумится надо мной.

Из таверны донеслось пьяное завывание. Пришедшие с вахты вояки голосили о моряке, оставившем дома симпатичную невесту и отправившемся тонуть. Хотя до моря – черт-те сколько.

Я раскурил толстую сигару, выдохнул облако дыма. Пить, курить, жевать лакрицу. И забыть. Загнать все в далекую даль, словно не было и не случилось. Я про нее и краем уха с тех пор не слышал. Наверное же, у нее муж и дети. С какой стати ее принесло на станцию? И думать не хочется.

Как ни печально, скорее всего, она просто не узнает меня. Двадцать лет. Другое имя. Сломанный нос, щеки и челюсть в шрамах. Кто б подумал, что прежний мальчик в кружевах зарабатывает на жизнь охотой за головами.

Я выбросил окурок за стену, отхлебнул, посмотрел вниз. Сержант у ворот потянулся, зевнул. Тепло летнего вечера быстро улетало в пустыню. Бедняга водрузил одеяло на плечи. Пьяные заголосили громче и, как ни удивительно, фальшивей прежнего. Привратник сидел на стуле и дрожал. Скверная, скучная и одинокая работенка. Я б на его месте напился вдрызг. Или заснул. А может, и то и другое.

Из крепости вышел мальчонка и покатил к сержанту пивной бочонок. Паренек вовсе не походил на умирающего. Бочонок, судя по виду, был нелегкий. Да, о детях в крепости тоже придется доложить. Станции, по идее, только форпосты. Никаких семей. Но с годами все распустилось. Сперва просто шлюхи, затем шлюхи становятся женами, от шлюх и от жен – дети, и уже это не станции, а гарнизонные городишки. Неужто здесь не помнят, когда и как дрались с драджами в Мороке? По мне, так почти вчера.

Мальчишка остановился в нескольких шагах. Сержант встал, сурово посмотрел на него. Мальчик заговорил, указал на бочонок. Сержант задрожал, но затем послушно взял бочонок и поставил его у решетки.

В свете тусклых надвратных ламп я вдруг заметил: из ушей, носа, глаз сержанта льется кровь. Он вышиб пробку, и высыпался темный порошок. Солдат раскрыл рот. С лица в порох капала кровь.

Мать честная! Я похолодел. Ребенок – не человек, а «малыш» – бросился наутек. Я тоже кинулся бежать. Сержант протянул руку и разбил лампу. Та выбросила сноп искр. Они так лениво полетели вниз – белые, красивые, яркие.

Я прижал ладони к ушам.

Ворота взорвались.

Глава 3

Ладони не слишком помогли. Грохнуло оглушительно. Волна горячего воздуха чуть не сшибла с ног. В голове зазвенел отзвук жути, полыхнувшей и ушедшей в тишину.

Пару мгновений никто не шевелился – а затем будто во всех молотком вколотили жизнь.

Часовой кинулся к сирене, закрутил рукоять. Та воспротивилась, сыпнула ржавчиной, но все же поддалась усилию, зашипел фос, и по всей Двенадцатой станции завыли сирены. Напарник часового кинулся вниз по лестнице, оставив мушкет. Я подобрал оружие.

– Порох и пули? – заорал я крутящему рычаг солдату.

Все вокруг казалось таким тусклым, далеким. Часовой выглядел неотесанным молокососом. Таким еще рано в армию. Он перестал крутить рычаг, сдернул с себя патронташ, кинул мне.

Мелкий ублюдок внизу подошел обозреть дело своих рук. Выглядел он лет на десять, но был, конечно же, намного старше. Он ухмыльнулся, глядя на разбитую решетку. С искореженных петель свисали ошметки дерева. В зареве пожара лицо «малыша» казалось дьявольским.

Я зарядил споро: надорвал патрон, высыпал толику на полку, остальное – в ствол, затем туда же бумагу, сверху – свинцовый шар, стукнул пару раз прикладом, чтобы утрамбовалось, надломил стеклянную колбу лампы, хлынувшим потоком энергии поджег фитиль.

Слишком долго!

Ублюдка уже и след простыл. Но это не значит, что не в кого стрелять.

Сквозь ворота пошли драджи в полном боевом облачении, с поднятыми щитами и опущенными копьями, безносые, пустоглазые. Командир – впереди, на нем – алая тряпка. Он остановился, выйдя за дым и горящие обломки. Наверное, ожидал сопротивления. Все-таки, приграничная станция, солдаты. Хоть кто-то должен выйти навстречу. А ворота взяли без боя. Даже на пустом лице драджа я различил замешательство.

Они ожидали драки. Ну что ж, я и начну.

Я прицелился низко, желая попасть в голову и зная, что отдача подбросит ствол. Я помолился и нажал спуск.

Мушкет рявкнул и выбросил облако дыма. Я помахал рукой, разгоняя его, чтобы посмотреть на дело своих рук. Удачный выстрел: командир драджей зашатался, в груди – дыра, в спине – еще больше, с кулак, ребра торчат наружу, по всему двору – обломки костей. Хотя мушкет поди заряди, дыры он делает – любо-дорого глянуть. Драдж, шатаясь, подошел к стене, уперся, осел наземь. Его подчиненные посмотрели на меня и подняли арбалеты. Я шлепнулся, надо мной просвистели полдюжины болтов. Все пошли высоко – но молокосос свалился, визжа, с болтом в ноге.

Из крепости выскочили трое солдат, кинулись к воротам, развернулись и помчались назад.

Ну что за солдаты, мать их за ногу?! Распущенность, халатность, годы бездействия. Да они даже не держали нормальной ночной вахты! Враги темной волной хлынули за ворота, на ходу сбрасывая плащи, вынимая оружие. Черт, что же делать? Самому руки в ноги? Отчаянным усилием я загнал страх назад, в его вонючий подвал. Если я сейчас потеряю голову – конец. Сколько их? Они режут всех без разбору: и солдат, и гражданских. Вон им подвернулся ошарашенный юнец с кузнечными щипцами, вон – женщина с ведрами, прижавшаяся к стене. Женщина швырнула одно в драджа. Тот мимоходом отмахнулся, по-кошачьи прыгнул, брызнуло красным.

Драджи зачистили двор, потом взялись за крепость.

– Духи добра, духи милосердия, спасите наши души, – пробормотал часовой.

Я швырнул ему мушкет и кинулся по лестнице в крепость.

– Марш отбивать надвратную башню! – заорал я на растерявшихся часовых, отчаянно пытавшихся зарядить мушкеты.

Расслышали они приказ или нет, не знаю. Я ответа не ждал, помчался по коридорам. Мое железо осталось с моим багажом, но у Двенадцатой начальник голубых кровей, а они любят развешивать оружие по стенам. Я сдернул старый меч с гардой-крестовиной, попробовал пальцем острие.

Туповато.

Но сойдет.

Я подхватил с другой стены обтянутый кожей кулачный щит и помчался к лестнице. Внизу орали, лязгало железо.

Если потеряем станцию – потеряем и контроль над Машиной Нолла. Но страх покинул меня, остался где-то далеко, в стороне. Может, он собирался догнать потом? Мне представились легионы, десятки тысяч серолицых, пустоглазых тварей, бегущих через Морок к Двенадцатой станции. Мы никогда не могли тягаться с драджами в поле. Их сдерживал только страх перед Машиной. Потеряем Двенадцатую – проиграем войну.

А это невозможно. Немыслимо.

Внизу пронзительно завизжали. Я такие крики слышал. Кто-то лишился руки или ноги. Я побежал, перескакивая через три ступеньки, вылетел за поворот, не рассчитал, врезался в стену. Передо мной царил ад. На полу – два трупа. Один – наш, другой – их. Оба – месиво ножевых ран. Двор зачищен, враги прорубаются на верхние уровни. Парочка безносых, с серой липкой шкурой, приперла солдата к стене и доканчивает короткими мечами. Несчастный уже труп, но драджи не унимаются, свирепо тычут и тычут железом. Наверное, им приятно. Хотя по лицам трудно что-то понять.

Я хотел незаметно проскользнуть в боковой коридор, но впереди возникла Ненн. С нее капала чья-то кровь, зубы оскалены, в глазах – настоящее адское пламя. Да уж, моя Ненн – боец хоть куда, и вправду самый свирепый и крутой по эту сторону ада. В правой – меч, в левой – кинжал. Наверное, драджи к ней не слишком серьезно отнеслись. Баба с мечом. Глупый предрассудок. Понял свою ошибку только один. Второй ударил – и свалился с раскроенным черепом. Уцелевший захотел устроить дуэль, но я подошел сзади, сделал пару дырок, и он сполз на пол по моему мечу.

– Что тут за хрень? – спросила Ненн.

– Вулкан с дерьмом в процессе извержения. Где остальные? Где Тнота?

– Пришлось их оставить.

Она тяжело дышит, раскраснелась, взмокла от пота.

– Я пробилась вверх по лестнице. Их оттеснили в кладовые.

– Прикинула, сколько их?

– По мне, так их с тысячу.

Я вытер с рук кровь драджа, ощупал языком зубы, покачал головой.

– Столько б не пробралось незаметно. По мне, их больше полусотни, но меньше ста. Короче, мы еще не проиграли. Пошли!

Солдаты бегали туда-сюда по коридорам, полупьяные, неотесанные, перепуганные и без командиров. Наверняка здешняя шантрапа и не видывала драджа вблизи. А те – зрелище не для слабонервных.

– Нужно спускаться и драться вместе с гарнизоном, – без энтузиазма заключил я.

Я не люблю драться без гонорара, но если Двенадцатая канет, то мы все – в глубоком дерьме. Ненн решительно покачала головой, схватилась за ручку лестничной двери и потянула, закрывая, а затем уложила поперек пыльную балку засова. Если крепость строят умные люди, на лестницах обязательно будут глухие двери. Двенадцатую строили очень умные.

– Не туда, – сказала Ненн. – В кухне их десяток, если не убежали, конечно. Какого хрена им тут надо?

– Пытаются пробиться к управлению Машиной, чего еще? – буркнул я.

– С полусотней? А как они удержат крепость? Я не полководец, но даже мне очевидно.

За дверью топот. Не поймешь, друг или враг. Но крики и визг стихли, а это крайне дурной признак.

– Ладно, потом поразмыслим о причинах. Сейчас главное не грохнуться, – заключил я, и мы пошли назад, в мой коридор.

На следующей лестнице мы услышали голоса снизу: жужжащее пощелкивание и выдохи. Стародхьярское наречие. Эту дверь мы тоже закрыли, попробовали третий путь.

– Капитан, у нас плоховато с выбором, – предупредила Ненн.

Я это уже понял и сообщил:

– Нужно выбираться отсюда.

– Значит, не идем вниз?

Черт, что делать? Кровь бешено стучит в полуоглохшие уши. Враг держит ворота и методично зачищает крепость. Моя команда непонятно где и, возможно, уже мертва.

– Если сдохнем, нам не заплатят, – заметил я.

За углом мы наткнулись на группку драджей, взбегавших по лестнице. Нас двое, их четверо. Дрянной расклад. Я не дерусь в меньшинстве, и уж тем более за проигранное дело. Я б кинулся наутек – но первый бросился на меня.

Глубинный король лишь недавно обратил его. Все драджи сначала были людьми. Этот еще мог сойти за человека. Фермерская стать, пустые глаза зачарованного, вокруг запястий и щиколоток – лоскуты молитвенных лент. Хлоп, хрясь – и готово. Всего пара секунд разумной жестокости. Я не стал дожидаться, пока он поймет, что умер. Пока он падал, я пырнул еще два раза, а затем отступил, пригнувшись и выставив щит, но драджи не нападали. Ненн тихонько гортанно зарычала – и я увидел за ней тень.

Мальчишка был пухленький, маленький даже для десятилетнего и совсем нормальный с виду. Ненн жутко, отчаянно закричала, будто с ней делали кое-что пострашнее зверства, учиненного мною с умирающим драджем. Я развернулся бежать, но в мой разум врезалось заклятие, укравшее силу у ног. Я упал на колени. Словно ползучая холодная лярва, прилетевший от «малыша» лед полез в мое существо, в мои мысли, в мою волю и, наверное, – если у меня была душа, – прямо в душу. За глазами будто надували пузырь, из носу потекла кровь. Я очень живо представил, как умирали несчастные беглецы в Пыльной расщелине.

«Малыш» всмотрелся в мой разум, ледяной червь въелся в мою память – я заорал, скорчился от боли и выметал лужу бурой блевотины.

Абсурдно, но я тогда пожалел зря изведенного виски. Поднявшееся из ледяной заокеанской глубины черное зло обволокло мои кости, пробрало до мозга. Марионеткой на черных струнах я поднялся навстречу повелителю.

«Малыш» коротко пострижен, пухлые щечки, болтающийся на плечах камзол на два размера больше нужного, брюки продраны на коленках. Прям король голодранцев. Рот искривлен в жуткой презрительной ухмылке, в глазах – голодная, жадная жестокость.

Я сейчас умру. Это точно. Притом очень больно.

– Я хочу леди! – объявил «малыш».

Голос капризный, тоненький – но тон, холодная властность в голосе изобличают возраст. Магия схватила меня за глотку и душу. Я зарычал, собрал силы – но черта с два поборешься с «малышом». Ненн задыхалась. Невидимая рука медленно сдавливала ей горло. Он уже сковал нас чарами, и осталось только сдыхать – жутко и больно. Холодный червь шевелился в мозгу, заставил содрогнуться, рухнуть на пол безвольной кучей мяса и костей.

Он ворошил мою память. Вот первая сигара. А вот я впервые обгорел на солнце. Вот я еду в запряженной ослом тележке на рынок. Червь метался в памяти, что-то искал.

– Где она?

Мошонку стиснуло. Выстрелило болью в позвоночник – невидимые руки начали скручивать его. Червь метался в моем разуме, кости скрипели и выворачивались в суставах.

Мне повезло: я ничего не знал. А то бы сознался в чем угодно.

По другому коридору примчались несчастные безымянные герои. Лейтенант и кучка храбрецов бросились в атаку, не понимая, с кем имеют дело. Они выпалили из мушкетов и смогли грохнуть драджа. Затем «малыш» посмотрел на них.

Давление ослабло, червь выскользнул из рассудка. Я подхватил оружие и Ненн, бросился прочь по коридору, к лестнице. За спиной заорали – наши спасители осознали свою ошибку.

Где-то под нами – снова крики и лязг железа. Это хорошо. Значит, пока еще мы не проиграли. Но у меня на уме было только спасение личной шкуры. Подальше от чудовищного ублюдка и его магии! «Малыши» умирают, как и все мы, но чтобы их прикончить, нужно много народу, много удачи и внезапность. Если клятый шкет увидит нападающих раньше времени – пиши пропало. В общем, дерись, если можешь выиграть, а если нет – удирай. Хороший рецепт выживания.

Вот и комната Машины. Кто-то уже должен быть внутри, тянуть за рычаги, готовить к бою. Если напали на станцию, наверняка через Морок маршируют сотни тысяч. Но, должно быть, назначенные работать с Машиной уже мертвы. Нужно отыскать ключи, пустить оружие в ход. Когда потянут за последний рычаг, все в двадцати милях на восток от станции покроет огонь, по сравнению с которым ад – просто летний вечер. Я неприятно провозился полминуты, тряся и дергая, обдирая шкуру с ладоней, затем плюнул и оставил цепи в покое. Я уж точно отправлю в ад того, кто додумался закрыть Машину на цепь. А если этот кретин уже сдох – что скорее всего – я отыщу его труп и всласть попинаю.

Драджи шли по пятам. Похоже, их посетили те же мысли, что и нас. Кабинет коммандера тут неподалеку, дверь закрыта изнутри. Драджи выскочили в коридор у нас за спиной, «малыш» капризно верещал, отдавая приказы.

– Мать вашу, впустите! – заорал я, не особо надеясь на ответ. – Мы вам не гребаные драджи!!

Я шлепнул ладонью по двери. Черт! Мы в тупике. Драджи двинулись к нам, занося мечи и топоры. Я пнул дверь. Ударил ногу.

И тут в замке заскреблось.

– Быстрей! – заорал я.

Драджи осторожно приближались. Я отбил удар и отсек руку нанесшему его. Коридор узкий, напасть на нас может только один. Раненый отшатнулся, стараясь отойти, но Ненн не любила упускать подранков. Она сделала низкий выпад, потянула клинок – и отсекла ногу выше колена.

Сзади крикнули:

– Ложись!

Я учуял нутром, как за спиной вспыхнуло пламя. Многолетний опыт подсказал: там заряженный и готовый выпалить спиннер. Мы с Ненн рухнули наземь и прикрыли глаза. Разумная тактика, когда поблизости маг. И он учинил лютую жуть. Когда мы открыли глаза, в коридоре валялись лишь ошметки горелых драджей. Один, разорванный пополам, стонал от боли.

Мы вскочили и шмыгнули в комнату. Захлопывая дверь, я оглянулся. В коридор выбегали драджи.

Кабинет – мрачная роскошь, полировка, полки с книгами в кожаных переплетах, похоже, никогда не читанными, непомерное кресло, огромный стол красного дерева – и то, и другое слишком мало для лепечущей колоссальной туши недоумка, который, похоже, и был здешним коммандером. Слизкая белая шкура, пирамиды сальных складок – вот украшения идиота, отдавшего свою крепость. Он уставился на меня, разевая пасть, будто рыба. Экстравагантная кружевная рубашка взмокла от пота. Свинья. Гребаное позорище, а не солдат. Его компаньон, только что грохнувший шестерых дхьярских вояк, – крошечное создание, тоненькое, как щепка, пять футов с нулем, в плаще густо-синего цвета с капюшоном. Когда я увидел ее лицо, меня словно шарахнуло магией – да покрепче чар «малыша».

Эзабет Танза. Она выглядела в точности так, как двадцать лет назад: гладкая кожа, тонкие черты юной девушки без единого намека на годы. Ошеломительная, рвущая душу красота. Совершенней только богини. Она должна была уже седеть – но выглядела, будто не состарилась и на день. Выбивающиеся из-под капюшона пряди – шелковистый блеск. Хотя где-то под нами дрались и умирали люди, я застыл с открытым ртом, словно идиот.

Эзабет глянула на меня в замешательстве, тут же пришла в себя и перевела взгляд на Ненн.

– Я надеялась, вас будет больше, – сказала Эзабет.

А вот голос постарел. Стал властным, привычным к приказам.

– Сколько есть, – сказал я.

Она отвернулась, а когда снова посмотрела на меня, на ее лице была синяя полотняная маска, открывавшая только глаза.

– Что делать? – взвыл коммандер.

– Что по уставу положено, – огрызнулся я. – Приказ маршала границы Венцера. Никаких соплей. Если атакуют – активировать Машину Нолла. Дайте мне ключ!

– Да что там происходит? – провизжал он.

Эта свинья буквально описалась со страху. Трудно осуждать за такое в текущих обстоятельствах, но этого типа я просто возненавидел. Мне остро захотелось пощупать железом его жиры. Но тип еще нужен. Я осмотрелся. Никаких выходов. Кабинет – настоящая ловушка.

– Меч есть? – спросил я.

Он заморгал, крутя головой, будто ему и в голову не приходило искать оружие. На стене висела изукрашенная штуковина с золотой рукояткой. Тип пошел, снял ее. Он держал меч, словно мешок дерьма. Вряд ли коммандер вообще брал оружие в руки с тех пор, как получил его. Администратор, жертва гроссбуха. Такого ставят заведовать складами, а не клятой приграничной станцией. Слишком долго мы жили в мире, из вояк превратились в кашу. Я велел мешку дерьма не соваться под руку. Если начнем махать железом – покалечит себя, а не врагов.

За дверью послышался топот множества ног, лязг, разноголосый гомон. Драджи знали, что делают. В моей голове начало проясняться.

– Миледи, они хотят забрать вас, – сказал я.

– Пусть попробуют.

Да уж, дерзко.

– У вас канистры есть? – спросил я.

– Нет.

– У вас вряд ли много осталось.

– Почти ничего, – согласилась она. – У меня нет боевого опыта. Я не воин.

Она встала у окна, быстро чертя пальцами в воздухе яркие линии, изо всех сил вытягивая лунный свет. Чтобы полностью зарядиться, ей нужен станок и долгие часы работы. Мясорубка в коридоре наверняка забрала почти все запасы фоса, но Эзабет старалась собрать хоть что-то за оставшиеся секунды.

Среди невнятного дхьяранского гомона послышался визгливый повелительный голосок. Скверно. «Малыш» уже здесь. Даже с полными канистрами спиннер не чета «малышу». Магия у них разная, и «малыш» намного сильнее. Стандартная офицерская инструкция для Пограничья гласила: не лезть к «малышу» без трех спиннеров. А у нас одна, и та почти без света. Чуть полезней пустых ножен.

Пока я задавал себе бесполезные вопросы, Ненн обвалила на дверь книжную полку. Тогда я помог ей перевернуть и вторую. Да, у нас были другие планы на будущую жизнь – но все меняется со временем.

– Мы умрем! – завизжал коммандер, судорожно обмахиваясь, словно веером, официальными бумагами.

Пот катился с него градом.

Я не расслышал того, что Ненн посоветовала коммандеру. Дверь содрогнулась от удара. Затряслась обваленная мебель. Наверное, драджи соорудили таран и захотели в гости.

– Надеюсь, ты готова? – спросил я у Ненн, пытаясь ободрительно усмехнуться.

Получилась глумливая ухмылка. Выражение на лице Ненн было не лучше.

– Капитан, я б не сказала, что хотела закончить именно так, – заметила она и харкнула на дорогую книгу.

Что-то тяжелое снова врезалось в дверь. Но баррикада выдержала.

– Я всегда думала, что кончусь от чего-нибудь тупого, вроде сифилиса или холеры. Или от порченого мяса. От чего-нибудь нормального, дурацкого, понимаешь?

Я кивнул. Раньше у нас всегда была лазейка, возможность удрать. В критических ситуациях я бросал все и драпал, отказывался драться в безнадежном раскладе. Потому и живой до сих пор. А теперь наши мозги раскурочит мелкий ублюдок всего лишь потому, что мы не там остановились на ночь. Как-то оно нечестно.

В дверь грохнули снова. Снаружи загомонили, оживленно заспорили, стихли – и затем стол и полки, приваленные к двери, начали слегка искрить и задымились.

– Вот и поехали, – заключил я. – Хочу прихватить с собой хотя бы одного.

– Мне лучше будет с двумя, – сказала Ненн и стянула деревянный нос, чтобы легче дышалось.

По крайней мере я умру вместе с Ненн – а это уже немало.

Баррикада стала размягчаться, раскисать, у самой двери потекла. Гребаная магия. Коммандер зарыдал – большие жирные слезы катились по его тупой жирной роже. Я чуть не стукнул его.

Эзабет прошла через комнату, сдернула покрывало, открыла пустую хрустальную призму на бронзовом пьедестале.

– У вас есть коммуникатор? – изумленно и зло спросила Эзабет.

– И вы не сообщили Совету? – выдохнул я.

– Все случилось так быстро, – пропищал коммандер. – Я не могу послать сообщение, я не знаю как. Может только «талант».

Невыносимо зачесались кулаки. Сейчас бы расплющить эту жирную тупую рожу!

– Кажется, времени на сообщения не осталось, – заметил я.

Эзабет покачала головой. Она смотрела под кристалл. По его постаменту вились медные и бронзовые провода.

– Не осталось, – согласилась она. – Но коммуникатор требует огромного количества света. Вы можете выдернуть кристалл?

Я подошел, сунул снизу меч и без труда выдернул прозрачный камень. Из разобранной машинерии засверкал жаркий белый свет. Эзабет накрыла дыру ладонью. Та засветилась, потом – вся рука. Сквозь нее плыл ослепительный, великолепный фос.

– Если можешь сделать что-нибудь – делай сейчас! – рыкнула Ненн.

Полки превращались в лужи холодного жидкого дерева. Дверь – то же самое. Магия «малыша».

Нет времени думать о том, что же творит наш спиннер. Последняя полка превратилась в комок слизи и шлепнулась в деревянную лужу. Дверь рухнула внутрь. За порог прыгнули драджи, и мы встретили их сталью. Ненн завизжала, рубя и полосуя. Я колол, резал, сек. Но их было много, а нас всего двое. Упал замертво один драдж – на его место ступил другой.

От Эзабет полыхнуло ярчайшим светом. Он вырвался из-за моей спины. Драджи мимо воли заслонили руками свои пустые зенки – и я раскроил руку одному, ударил щитом в лицо другому. Отчего-то свалилась на пол Ненн. За дверью я заметил «малыша» – крохотного и разъяренного.

Он провизжал что-то на дхьяранском. Наверное, «Убейте эту суку!» Его голос прозвучал так по-детски, что во мне шевельнулась жалость. Но его солдаты не могли и глянуть в нашу сторону из-за невыносимого света. Самый храбрый попробовал двинуться, но я отпихнул его, раскроив физиономию. Остальные попятились. «Малыш» поднял руки, послал к нам своих мозговых червей – но удивительное сияние обессилело чары.

«Малыш» завизжал от ярости, завертел головой, отыскивая выход. Напрасно. Я успел заглянуть «малышу» в глаза. И мне показалось, вопреки всякому здравому разумению, что он меня узнал.

А затем мир превратился в обжигающий свет.

Звуки пропали. Все исчезло, пол под ногами тоже, я врезался лицом в книгу. Пронеслась жуткая мысль о том, что я умер, что мне наврали. Что это за смерть такая, когда целую вечность в белизне, способный думать, но не в силах говорить и двигаться? А вокруг – ничего, кроме бледной пустоты?

Но я почуял жареное мясо и понял, что жив.

Я не впервые нюхаю подгорелую человечину. В Адрогорске жег людей кипящим маслом. На допросах приходится учинять всякое, иногда и самому тяжело вынести. Но теперь воняло намного хуже.

Я перекатился на спину. Глаза болели. Голова тоже, и сильнее. Начал обрисовываться мир вокруг. Я уцепился за стол, уперся, поднялся на ноги. Вокруг так тихо и глухо. Никто не разговаривает, не кричит и не стонет.

Я пошарил по слишком яркому полу, нащупал свой меч. Не различить, кого тут нужно колоть, в глазах белым-бело. Я прислонился к стене, выждал.

Коммандер умер. Дхьяранские вояки – тоже, но коммандер был мертвей. Драджи лежали, как положено грохнутым: растопырив руки-ноги, выпучив зенки. У некоторых дырки от меча. Это моя работа. Другие будто спят, разве что совсем не шевелятся и глаза открытые и остекленевшие. Я никогда не видел у спиннеров того, что учинила леди Танза. Такого не сумел бы и Глек Малдон.

Источником лютой вони оказался коммандер. От него остался почернелый дымящийся скелет, прикрытый обгорелыми лохмотьями, гордо восседающий в кресле. А по останкам и не скажешь, какой был боров всего пару минут назад. То, что сотворила Эзабет, выжгло его, будто свечу.

Хм, а «малыша»-то и не видно. Ублюдки-колдуны. Они-то всегда придумают лазейку.

Эзабет Танза лежала рядом с хрупкими, как уголь, костями коммандера Двенадцатой станции. От руки скелета отпало несколько фаланг. Кости застучали по полу. Ненн еще не пришла в себя. Она сидела, прислонившись к стене, но как-то криво. Я понял, что свалила ее не вспышка света.

Я за секунду оказался рядом, попытался схватить за руку, прижатую к пояснице. Ненн посмотрела на меня. У нее такие красивые карие глаза. А между ними – дыра на месте носа. Ненн стиснула зубы от боли. Похоже, она еще не решила: злиться или бояться. Но злость-таки взяла свое.

– Гребаный скот достал меня перед тем, как сдохнуть, – процедила она, выдавливая слова из боли, как масло из оливок. – Я ткнула ему в лицо, а ублюдок не обратил внимания, ударил снизу. Мать его. Рихальт, этот скот меня грохнул.

– Еще нет, – сказал я. – Мы тебя починим.

– Ха, – выговорила Ненн, зажмурилась, запрокинула голову. – Грохнули как пить дать. Мать его, так болит.

– Дай посмотрю.

– Смотри.

Я глянул – и пожалел об этом. Попало низко. Не зацепило ничего, ведущего к быстрой смерти. Колотая рана. Я поискал сделавшее ее железо, нашел меч на пять дюймов в крови. Если повезет, Ненн умрет от потери крови. Это милосердно. Если не повезет – впереди медленная мучительная смерть от гангрены, боль, гной и смрад, почерневшая плоть. Худший вид смерти. Лучше уж сгореть в колдовстве.

Ненн заметила, что я тереблю рукоять кинжала, и посмотрела мне в глаза.

– Давай, – прохрипела она.

Ненн протянула руку – и от касания ее холодных скользких пальцев я вздрогнул и выпустил кинжал.

– Нет. Мы тебя починим, – сказал я.

– Куда там? – выговорила она.

Меж ее пальцев сочилась кровь. Ненн с трудом выдавливала слова.

– Мы оба знаем, что дальше. Долго умирать. Больно.

– Саравор починит.

– Нет, – проскрипела Ненн, – не этот ублюдок. Ни за что.

– Я разве давал тебе выбор? Ты будешь жить.

– У него очень дорого. Очень.

– У меня кредит, – соврал я.

Ненн права. Цены у Саравора еще те. Но ведь речь о жизни моего друга. Нет, моей сестры. Я найду, как заплатить. Если не брезгуешь ничем, способ всегда найдется. А брезговать я бросил уже давно. Если выродок Саравор сумеет залатать мою Ненн, получит все, что захочет.

Я на всякий случай отпихнул меч подальше. Лучше не искушать. Ненн – она такая.

Вокруг все спокойно. Больше никаких драджей.

– Надо посмотреть, кто еще выжил, – сказал я.

За дырой на месте двери – пустота и тишина. Вся станция в темноте. Похоже, магия Эзабет забрала весь фос из ламп.

Я подошел к ней. Ну, еще жива. И в сознании, но совсем без сил. Свет в кабинете почти угас. Она высосала весь чертов фос из всей станции. Я помог Эзабет приподняться, привалиться спиной к стене. Леди Танза с трудом разлепила веки, посмотрела на меня. Мне показалось, я различил сквозь маску ее улыбку. Даже среди безумия и вражеских трупов, с руками в крови, с самым верным и давним другом, умирающим на грязном полу, я не мог оторвать взгляд. Я потерялся, заплутал в своей юности.

– Мастер Галхэрроу, как странно повстречать вас здесь, – рассеянно выговорила Эзабет заплетающимся языком. – Мы сейчас поедем кататься?

Как пьяная. Она засмеялась. Голос будто из треснувшего бокала. К моей глотке подкатил комок, и мутно, тяжело заныло сердце.

– Тебя ранило? – спросил я.

– Нет. Спасибо, я не хочу кататься. Я лучше немного посплю. Мастер Галхэрроу, спасибо.

Она закрыла глаза и уснула.

Гарнизон дрался – но, честно говоря, из рук вон. Точнее сказать, «отдавался в забой». Повсюду трупы. Одни кончались на месте, другие отползали к стене и сдыхали там. А кое на ком – ни метины, будто высосало жизнь. Похоже, магия Танзы не всегда выбирала драджей. Ну, это неудивительно, когда выпускают за раз весь фос станции. Девочка Эзабет умудрилась вызвать мощь, которая впечатлила бы и Воронью Лапу. Хотя кто его знает.

Живые обнаружились только на нижних этажах. Первые найденные выли и скулили. Пара дхьяранских вояк, оба уже не жильцы. Один пытался подползти к двери на брюхе. С такими темпами он управился бы к весне. Прежде чем кончать их, я хотел узнать, сколько выжило моих людей.

Тнота жив, а с ним и Пискун, еще дюжина поваров и гарнизонных солдат, спрятавшихся на кухне и основательно забаррикадировавшихся.

– Большой Пес шепнул мне, что ты справился, – сообщил Тнота, когда я их выпустил.

Потом Тнота уставился в потолок, коснулся пальцами губ и век.

– Ну конечно. Мы ж с ним договорились, – сказал я. – Кто из наших уже всё?

– Проще сказать, кто не всё. Ида сделала ноги, как только увидела первого драджа. Не уверен, что она успела слинять.

Тнота вздохнул. На нем самом ни царапины. Наверное же, он первый оказался в подвале и, скорее всего, вообще не вытягивал свой нож.

– Ты видел Ненн? Как я понял, она пошла искать тебя.

– Ее здорово потрепали. Наверное, скоро умрет, – выговорил я, отчаянно стараясь сделать голос суровым и твердым.

Но чертовы слова все равно дрожали. Тнота меня раскусил. Он долго пробыл рядом со мной и хорошо представлял, какой толщины у меня шкура.

– Иди к ней. Я разберусь со здешним дерьмом.

– Нет! Приготовь ту шикарную карету снаружи. Мы везем Ненн в Валенград. Заявимся в гости к Рукоделу.

Смуглое лицо Тноты почернело. Его вера запрещала подобные вещи, не говоря уже про здравый смысл.

– Не вязался бы ты снова с этой тварью, – мрачно посоветовал он. – Он подарков не дарит.

– А я не сижу и не смотрю, как умирает Ненн. Готовь карету. Как только я принесу Ненн вниз, мы уезжаем.

Совру, если скажу, что перспектива визита к Саравору не пугает меня. Но лучше об этом сейчас не думать. Впереди куча хлопот. А Саравор – лютая сволочь. Он сдерет втрое больше того, что я могу заплатить, и потребует еще чего-нибудь. Но бывает время, когда надо делать глупости и платить за них, – потому что иначе не захочешь жить.

Глава 4

Я полжизни провел на границе. Повидал много людей. Кто-то приходил и уходил, кто-то приходил и умирал. Те, кто оставался, не всегда бывали приятными попутчиками. Когда впервые теряешь друга, кажется, все меняется, прежнее разбилось, ушло. Когда теряешь много друзей, понимаешь – ты уже другой, но каким был прежде, не помнишь. Иногда читаешь некролог засранца, который тебя однажды обжулил за игровой доской, и честно радуешься тому, что он напоролся на перо или попал на зуб дульчеру. Но иногда – не часто, но все же – при жизни не дашь за человека и ломаного гроша, а после его смерти хочешь разнести ворота в преисподнюю, чтоб выдрать его оттуда.

Я хотел вернуть Ненн. Пусть она свирепая, сварливая и головорез почище любого пирата, но она – мой головорез. Не ей, мать ее, подыхать от простой раны в живот.

Мы потащили ее в расписной гребаный экипаж. Ненн материлась так, что у святош душа пошла бы кровавыми пузырями. Правда, я испугался, когда проклятия сменились стонами и гримасами.

– Меньше б ты жрала хера, – посоветовал я. – Тяжелая, мать твою.

Она оскалилась в ответ. Мол, я б тебе отвесила, мне б только отдышаться.

Тнота открыл дверь. Ну, целый зал внутри. На восемь человек, и лавандой пахнет. Когда мы водрузили Ненн на сиденье, она заорала. Да, не самая надежная койка, чтобы отдавать концы. Ну, какая есть. Надо ехать быстро, а рессоры на карете куда лучше, чем подвеска военных колымаг.

– До Валенграда вдоль границы – три дня, – сказал я Тноте. – Надо двигать. Найди нам лошадей. Если кто скажет слово…

Я сперва подумал: пусть Тнота адресует их ко мне. Но, мать его, у меня еще столько дел.

– …Тогда грохай их.

Тнота ухмыльнулся. Ухмылка редко покидала его лицо. Он, наверное, лыбился бы и тогда, когда по станции топтались бы самолично Глубинные короли.


Двенадцатая все еще не могла прийти в себя. Повсюду слонялись выжившие солдаты и гражданские, не веря своим глазам и ушам. Понятное дело, я и сам бы не поверил такому. Офицеров почти не осталось, от коммандера можно было прикуривать. Никто на станции не служил по-настоящему. Большинство несчастных недорослей-солдат впервые увидели, как убивают людей. Конечно, дома все забивали скот, и даже самые зеленые видели трупы: детей и бабушек, не переживших холодную зиму, соседей, не переживших летних эпидемий. В нашем мире привычно умирать. Однако видеть дядьку, кончающегося от чахотки, совсем не то, что своих братьев по казарме, которых на твоих глазах вспарывает серокожее чудовище, явившееся из ниоткуда.

Я присел на корточки у лежащего во дворе драджа. Все они не похожи друг на друга. Все были людьми до того, как короли изменили их и сделали частью своего плана. Этот уже совсем не человек. Лицо без носа, гладкое, как стеклянный шар, кожа пятнистая, ржаво-серая, глаза большие, круглые, почти целиком – зрачок. Глаза твари, рожденной в ледяной тьме. Драдж еще носил лохмотья человеческой одежды, но поверх нее – недавно выделанные доспехи из хорошей стали, сворованной у побежденных. Я снял шлем, начал искать метку. Она всегда есть. В конце концов, пришлось раздеть труп: перерезать ремни доспехов, обнажить липкую дряблую плоть рук и ног. Оказалось – женщина. Метка обнаружилась на заднице: иероглиф намного сложнее знаков нашего письма. Непонятно, как их наносят. Ведь и не тату, и не клеймо, хотя назначение такое же. Каждый Глубинный король по-своему метил своих созданий. Какое они имели отношение к магии, мы не знали. Но по ним можно определить, кто устроил атаку на крепость. Оказалось, Шавада. По нашу сторону границы ненавидели всех Глубинных королей, но Шаваду еще и презирали больше всех. Филон слыл самым изощренным тактиком, Иддин – самым могущественным, у Акрадиуса – самое большое войско, но Шавада в жестокости переплюнул всех.

Надо как можно скорее сообщить Вороньей Лапе.

Я снова побрел через станцию. Кровь на стенах и на полу. Повсюду валяются тела пустоглазых вояк. Их пока не решались трогать. А они воняли так, что перешибали смрад опорожненных человеческих кишок. Я вернулся в кабинет коммандера и, не обращая внимания на дымящиеся останки, проверил коммуникатор.

Ничего. Танза высосала весь сок и попутно расплавила провода. Наверное, батареи для фоса не в лучшем состоянии.

– Мне нужно в Валенград, – хрипло прошептала Эзабет.

Я едва разобрал приглушенные тканью слова и опустился на колени, чтобы убрать маску. Эзабет повернула голову, попыталась оттолкнуть мою руку.

– Оставь, не надо.

Какая глупость. Ну ладно. У меня не было сил спорить.

Воронья Лапа послал меня сюда, чтобы Эзабет выжила. Откуда-то он знал об опасности. Интересно как? Хотя гадать о том, как Безымянные узнают о наших делах, – все равно что предсказывать ветер. А ведь я чуть не завалил дело. Я почти не помог ей, а за свои старания заплатил жизнями восьмерых, включая нового парнишку. Он так боялся Морока. Наверное, боялся и на станции. А нам всем было наплевать.

– Я туда и еду, – сообщил я. – В общем, мы все-таки поедем кататься.

Она не возражала, потому что потеряла сознание.

Я притащил обеспамятевшую леди во двор. Да, иные щиты и то тяжелей. Тнота хорошо улаживает дела. Они с Пискуном запрягали лошадей: полдюжины широкогрудых тварюг с неровными белыми пятнами на черных носах. Я уложил леди Танза на скамейке напротив Ненн.

– Мне ехать с этой ведьмой? – проскрипела Ненн.

Лицо красное, катится пот. Скверно.

– Тебе было наплевать на то, что Глек спиннер.

– А ему было наплевать на то, что он родился с серебряной ложкой в заднице. Если ведьма начнет корчить леди, выпинаю из кареты.

– Это ее карета.

– А дохну в ней я! Не хватало еще, помирая, книксен делать.

Ненн выглядела полумертвой – и, похоже, на самом деле была. Но еще находила силы огрызаться. Значит, надежда есть. Может, мы и успеем к Саравору, до того как Ненн убьет отрава, рожденная ее же телом. Вот когда Ненн затихнет – тогда дело швах.

Перед отъездом я нашел капитана, не пустившего меня к коммандеру всего несколько часов назад. Капитана слегка ранили, но он сумел собрать остатки гарнизона и выбить драджей из ворот. Глядишь ты, он вышел вовсе не таким уж бесполезным, каким показался сначала. Двое его лучших людей уже скакали на север, к Тринадцатой станции, чтобы запросить подкреплений и отправить по коммуникатору сообщение в Валенград. Ох и приятный выйдет сюрприз Маршалу границы Венцеру. Честное слово, хотел бы я сам принести чудесные новости Железному козлу и посмотреть на его лицо. Хотя, может, пошлю ему рапорт, когда вернусь. А пока пусть разбирается армия.


Я гнал карету почти без передыха. Дорога была донельзя ухабистая, пассажиры кривились от боли. Мы катили на север по рокаде. На запад – Дортмарк: фермы, поля, города, леса, жизнь. На восток: пустые рыжие пески и расколотое небо Морока. Мы шли вдоль границы, разделившей миры.

Конь сдох прямо в упряжи. Мы обрезали постромки и погнали оставшихся еще сильнее. В десяти милях от Валенграда забрызгал пеной еще один, грохнулся наземь и сломал ноги третьему. Трое оставшихся, хотя и мощные зверюги, карету тянуть не могли. Мы повстречали купеческий караван, и я забрал их коней. Купцы не сопротивлялись, никого убивать не пришлось.

Я беспощадно нахлестывал новых коней. Вот показался город: заводы и фабрики изрыгают дым, ночь расцветили тысячи фос-огней. Над цитаделью сияет багровым пламенем сквозь едкий туман слово «МУЖЕСТВО». С востока отравленная пустыня вплотную подступала к огромным стенам Валенграда. Но теперь Морок был не самым жутким в моей жизни.

Мать его.

Глава 5

У каждого большого города есть своя Помойка. Собери достаточно крыш за одной стеной, и все дерьмо с отбросами найдет себе какое-нибудь место. Бедняки, калеки, иностранцы, отверженные – все собьются в кучу, чтобы не дать растоптать себя поодиночке. Успешные люди ненавидят такой сброд хотя бы за то, что бедолаги поневоле вызывают сочувствие. Но туда стекаются и опасные, покрытые шрамами типы, жестокие и хитрые. Они восседают на дерьме и раздают ему приказы, отправляя на заработки легионы шлюх, прокаженных, воров и мошенников, суетливые отряды вонючей нищеты. Думаю, вы понимаете, про что я. В таких местах одна помощь – святоши, но и те беспомощно пожимают плечами. В городе-крепости Валенграде, центральном узле приграничной обороны, мы зовем нагромождение сырых, убогих зданий и сырых, убогих созданий Помойкой. Туда мы и отвезли Ненн. А где еще обитать чародею, колдующему с человечьим мясом?

Нелепая голубая с золотом карета вызвала много нездорового интереса. Но здравый смысл и меч, лежащий у меня на коленях, брали верх. Я без помех прогнал умирающих коней между бойнями, воняющими свежей кровью, вдоль ряда доходных домов. Нищие и безработные наемники быстро убирались с дороги. Я и не думал тормозить. Подумаешь, придавим ноги какому-нибудь вялому любителю белой травы. Минуты были дороже золотой пыли. Я хорошо знал путь к дыре Саравора, и вот она – торчит между кварталами доходных домов, такая же сообразная и подходящая этому месту, как, например, крысиная нора в нашей карете.

Я натянул вожжи, спрыгнул и тут же забарабанил кулаком по двери. Открыл мне серокожий ребенок. Меня будто ткнули под дых, я схватился за меч – и только тогда понял, что передо мной не «малыш» и уж точно не угроза, но лишь больной слепой человечек. Переносицу закрывают бинты, на месте глаз – мокрые пятна. Я не знал, что Саравор колдует и с детьми. На мгновение отвращение почти пересилило здравый смысл, мне захотелось уйти. Но куда? В Валенграде всего горстка магов. А мне не поможет ни один, обученный работать со светом. Я не знаю, легальны ли сараворские трюки. Но на них уж точно не дадут гранта в университете Леннисграда.

Ребенок молчал. М-да, смысл слепого привратника не очень понятен. Я сказал, что Рихальт Галхэрроу явился с визитом к Саравору. Дитя мгновенно растворилось в сумерках, словно было их частью. Когда я открыл дверь кареты, исчезли все сомнения насчет визита к Саравору. Из аллей Помойки несется жуткая вонь, но от смрада из гниющего брюха Ненн все местные запахи забились в дыры и норы. Удивительно, как не задохнулась Эзабет, запертая внутри. Но она – к счастью – проспала всю дорогу.

– Ненн конец, – сказал Тнота. – Горячка и бред. Несет чушь. У нее остался час. Потом всё, каюк.

– Тогда помолимся за то, чтобы Саравор оказался дома, – пожелал я, взялся за свой край носилок и, стараясь не дышать, понес Ненн за дверь.

– Тебе не обязательно это делать, – указал Тнота, уставившись на меня своими желтыми зенками.

Он всегда норовит залезть мне прямо в совесть.

– Большой Пес говорит: если слишком поздно – то слишком поздно. Есть цена, которую нельзя платить.

Мы дюжину раз заговаривали об этом, когда гнали коней к Валенграду. И я задумался. И решил, что иногда лучше не думать, а действовать.

– Она бы сделала то же самое для меня.

Тнота фыркнул.

– Не успел бы ты остыть, как она бы выдрала золотые зубы из твоего рта.

Шутка, конечно. Но не смешная.

Мы притащили Ненн в приемную. Когда-то особняк Саравора был купеческим домом. В изрядно запущенной приемной было темно, пахло плесенью. Колдун не из тех, кто любит развлекать гостей.

– Поставь себе предел и не иди дальше, – посоветовал Тнота.

Я покачал головой, приложил палец к губам. В этом месте стены могли иметь уши – причем, что не часто случается, в самом прямом смысле.

Вернулся слепой ребенок и указал мне одному идти за ним. Не знаю, на самом ли деле ребенок был слеп, или это Саравор специально изобразил, чтобы выбить меня из колеи перед разговором. Наверное же, колдун знал, что мы едем к нему. Хоть он и не Безымянный, не стоит его недооценивать. Нож – не меч, но режет не хуже.

Мастерская колдуна на втором этаже. Там горько и едко воняет дымом белой травы, хотя пока ничего не курится. На столах – кучи инструментов и пятна, о которых лучше и не думать. Вдоль стен – длинные полки, лиловые занавески скрывают содержимое. Одна – несомненно, нарочно – отдернута. В банках зелено-желтой жижи – несвежее на вид мясо, в ванночке, похоже, человеческие пальцы. На свободном от полок пространстве – полотна с аккуратными детальными рисунками человеческого нутра – университетские анатомические пособия.

Саравор еще не пришел. Мальчик попросил меня подождать. Я забарабанил пальцами. Времени нет на показуху и демонстрацию того, кто здесь главный. Я уселся за верстак почище и постарался глядеть только на то, что не останется в памяти кошмаром.

Наконец явился чародей, принюхиваясь, точно борзая.

– Осадок фоса, – заявил он, еще не выйдя из-за угла. – На тебе он будто слой дерьма. Видно, ты ввязался в серьезную разборку магов.

Саравор вышел из лестничной клетки, улыбаясь, словно фокусник из цирка. Грудь голая, ребра выпирают из-под пестрой шкуры, на плечах – полотенце. Шкура частью черная, частью белая, частью золотистая. Никто не знал, откуда чародей родом. Один глаз небесно-голубой, второй цвета моря, словно хозяин пытался подогнать цвета, но малость промахнулся. Тощее тело совершенно без волос, кожа – лоскутное одеяло всех рас: бледное плечо северянина, черный как ночь бицепс, живот, словно янтарь Пайра. Я ростом шесть с половиной футов, но Саравор изрядно за семь.

– Было дело, – согласился я. – И у меня проблема.

– Вижу. Отчего б тебе не присесть и не выпить со старым другом?

Саравор не был мне другом, но дела мы вели не в первый раз. Он сел по другую сторону верстака, выбрал бутыль и пару деревянных мензурок. Их чародей понюхал, решая, стоит ли мыть после того, что в них было раньше, и налил. Когда он раскупорил бренди, мои силы противиться сразу иссякли. Мензурка, которую он подпихнул ко мне, была со следами зубов на краю. Да, в доме чародея везде чудеса.

– Ну ты и смердишь фосом, – сказал Саравор. – Сильная штука, право слово. Небось, колупался в камере Машины Нолла?

– Нет. Беда на юге.

– Беда?

– С «малышом», – уточнил я. – Но повезло, с гарнизоном оказался спиннер. Она сотворила что-то жуткое. Я такого раньше не видел. И оно изжарило кучу драджей.

– Драджи у самой границы и нападают на Дортмарк? – произнес Саравор и попытался изобразить крайнее удивление на своем пестром лоскутном лице.

Получилось не очень. Сработали мускулы только на одной части лица, потому вид получился безумный. Ну, наверное, в этом виноваты не только мускулы. Саравор не славился здравым рассудком.

– Ты от меня этого не слышал, – предупредил я. – Думаю, маршал зажмет новости, пока не отыщет время созвать всех князей на официальный совет. Это не разведка боем. Похоже, что-то планируется.

– Но ты рассказываешь мне? – осведомился Саравор, улыбаясь.

Его улыбка – цвета янтаря, холодная и жесткая.

– Мне нужно одолжение. Информация – в подарок. Ради взаимного доверия.

Саравор кивнул. Чародеи любят золото, но знание – гораздо больше. Мы чокнулись. Я выпил. Пойло на зависть. Хорошие для чародеев времена, раз позволяют себе такое. Народ уже не помнит полномерной войны, но поток увечий никогда не иссякает: кому надо отремонтировать пробитое плечо, кому – расплющенные пальцы.

– Рихальт, мы хорошо вели дела, – заметил Саравор, доливая в мензурки. – Я уже знаю, о чем ты попросишь. У тебя женщина с гнилью в животе. Я чую это даже под вонью фоса на тебе. Работа нелегкая даже для такого спеца в искусстве исцеления, как я.

Искусство исцеления, надо же. Сильно сказано. Я постарался сохранить невозмутимый вид. Я уже дважды договаривался с чародеем, но не в такой гадкой передряге. И тогда у меня была монета. Оба раза хлопоты не стоили того. Молович поймал стрелу в глотку через две недели после того, как его заштопал колдун. Если уж Ненн выживет, я постараюсь блюсти ее получше, чем Моловича.

– Мне в кредит, – сказал я.

Полубелый, полузолотой рот Саравора скривился в пародии на улыбку.

– Да брось! Неужели ты в самом деле клянчишь?

– Я не клянчу. Я прошу. Дай мне кредит. Ты же знаешь: я заплачу́.

– Хм, – невозмутимо изрек Саравор. – Хочешь сказать, что ты связался с «малышами» и светокрутами. Ну, положим, я дам тебе кредит. Но ты же не мясник, который, самое худшее, оттяпает себе тесаком палец. Ты дышишь пылью Морока и первым лезешь в пролом. А вдруг тебя грохнут?

Он покачал головой.

– Пустое предложение. Я не работаю даром.

– Ты же знаешь, у меня нет времени спорить, – сказал я. – Давай к делу. Сколько я тебе должен за нее?

У двери зашуршали. Еще одно серое дитя с паучьими тонкими руками, чересчур большеглазое. Не слепое – но глаза придавали лицу гротескно-пустое выражение. Лет восемь – десять от роду. Саравор осмотрелся и гортанно проклекотал что-то мальчишке на незнакомом языке. Мальчик даже не глянул на колдуна, повернулся и ушел восвояси.

– Сын? – спросил я.

– В некотором роде я ответственен за его появление, – выдал Саравор, и его губы скривились, будто в попытке улыбнуться.

Мне улыбаться не хотелось. Я чуть удержался от того, чтобы встать и уйти. Слуга этот мальчишка или нет – мне какое дело? Я не законник, чтобы стараться очистить мир. Я просто хочу, чтобы Ненн выжила.

Мы начали торговаться. Я попытался, во всяком случае. Саравор выставил условия. Я поспорил, колдун не прогнулся ни на йоту, я согласился. К тому времени, когда мы закончили, он уже не улыбался. Претензия на дружелюбие рассыпалась, ушла в смрад белой травы, цеплявшейся за углы комнаты. Я уверен, что в Валенграде нет худшего человека, чем Саравор. Это уж точно. Правда, я в точности не уверен, что он все еще человек. Потому – хрен с ним.

Я согласился оставить Ненн на его попечении до тех пор, пока он не пришлет весточку. Я не спросил как. А он не спросил, как меня найти.

Гребаные колдуны.

Глава 6

Я проснулся в серых сумерках дотлевающего дня. Изнеможение выкрало память о том, как я добрался до квартиры. Если меня принесли эльфы, то они явно оказались ленивы и не вычистили жилище. Из Валенграда я уезжал в спешке, позабыл опорожнить ночной горшок, так что воняло, в буквальном смысле, дерьмово. Открывая окно, я смутно припомнил, что велел Тноте разобраться с каретой и лошадьми. Наверное, я имел в виду поставить в какое-нибудь городское стойло. Зная Тноту, можно не сомневаться: он загнал добро за пару кружек эля и чью-нибудь задницу.

Проспал я целый день. Когда наконец решительно ступил наружу, по сырым улицам полз фабричный смог. Я уже потерял кучу времени.

К тому времени как я выбрался из халупы Саравора, леди Танза исчезла. По дороге она едва могла приподняться, чуть прихлебывала воду, ничего не ела. А потом испарилась посреди Помойки. Мне будто кулаком под дых. Я почти вообразил себе разговоры о былых временах, о месяцах, пролетевших так быстро. Мы были почти дети. Леди Танза, похоже, не любит романтические воспоминания. И к лучшему.

Я шел через город, открытые двери таверн зазывали меня, манили, будто сирены. Я собрал волю в кулак, противясь аромату темного эля, чарующей песне, способной завести мой корабль на скалы. Сквозь сумрак впереди сияла цитадель, и слова на ней призывали мужаться.

Я снимал небольшой кабинет невдалеке от цитадели. По пути заглянул туда. Ключ едва поворачивался в замке, дверь разбухла и заклинила. С потолка текло, на полу – лужа. Пахнуло плесенью. Но в последние дни я нюхал и похуже. Под дверью – несколько писем. Они промокли, чернила расплылись. Я сел в кривоногое потрепанное кресло и занялся корреспонденцией.

Когда я заключил сделку с Вороньей Лапой и получил метку ворона, то уже знал: должность капитана в «Черных крыльях» – совсем не мед и даже не сахар. Отчего Воронья Лапа выбрал меня? Ну, я умею то, что ему нужно, и не склонен умирать попусту. А это важно для колдовской братии. Он – маг. Но не Эзабет или Глек Малдон, и даже не чудище Саравор. По сравнению с Вороньей Лапой они – дети. Нет, скорее даже – мыши. Сотня Эзабет не смогла бы его даже поторопить. Глек однажды объяснял мне, что колдунам надо откуда-то тянуть энергию, но у Безымянных, настоящих магов, энергия родится изнутри, она всегда растет, прибывает. Они бережно хранят ее, без крайней надобности не используют ни капли. Энергия растет до колоссального уровня и позволяет совершать чудеса или вызывать катастрофы. А для грязной повседневной работы нужны семь капитанов «Черных крыльев». Семь болванов, достаточно глупых, чтобы принять предложение Безымянного.

Изредка он вспоминал о том, что полезно подбрасывать мне деньги. Лет десять тому назад он оставил на моем пороге в грязном мешке пару золотых кирпичей. Но в общем, деньги для Вороньей Лапы были чем-то сугубо человеческим, мелким и недостойным внимания. Он бы не обратил внимания и на протекающую крышу. И не понял бы, отчего она меня беспокоит.

Я был ответственен только перед ним – конечно, если он вдруг появлялся. Задача моя простая: защищать границу, выискивать плевелы – тех, кто крадет, берет взятки, отлынивает, – отлавливать «среброязыких», управляться с «невестами», затыкать пророков всех мастей. А пока Воронья Лапа не подбросил мне очередной бесценный артефакт, я кормился от судов. Они неплохо платили за головы предателей. Есть марка Глубинных королей – нет вопросов. Хотя капитан «Черных крыльев» не воинское звание, пограничный устав предписывал всем офицерам рангом ниже полковника уступать мне дорогу. Те, кто не уступал, недолго оставались в своем звании.

Первое письмо было с просьбой возглавить конгрегацию верующих на очередном сборище Птичьего братства. Эти идиоты организовали секту, верящую в то, что Воронья Лапа – воплощение духа милосердия, а я, соответственно, его пророк. Все знали, что капитаны работают на Воронью Лапу, но идиоты даже не представляли, до какой степени маг владеет своими избранниками. Даже солдатне Безымянные казались наполовину мифом, чем-то бесконечно удаленным, как императоры древности. Птичье братство просило уже в третий раз. Единственная причина, по какой я еще не придавил их, это сам Воронья Лапа. Наверное, ему бы эти дуралеи показались забавными.

Второе письмо – анонимка о потенциальных приспешниках и сектантах в купеческом квартале. Анонимок я получал много. Большинство – порождение зависти и злобы. Однако стоит проверить. Я спрятал письмо в карман, на потом.

Напоследок – счет за аренду лошадей, которых пришлось оставить на Двенадцатой станции. Я скривился. Только этого еще и не хватало. Я скомкал счет, швырнул на холодную каминную решетку и направился к цитадели.

– Маршала нет, – сообщила секретарша.

А я-то помылся, надел чистую белую рубаху, свой лучший кожаный жилет. Но, судя по презрению на секретарском личике, она не оценила усилий. Ее униформа чуть не лучилась безукоризненностью, сверкали пуговицы. Наверное, она думала, что из нее лучший солдат, чем из меня. Но я скорее поклонюсь Шаваде и попрошу клеймить меня, чем снова надену униформу Великого союза Дортмарка. Секретарша не попросила удостоверения или значка. Даже штабные сучки с уважением глядят на мою высоту, ширину и мускулистость и не хотят обижать понапрасну.

– Где он?

– Поехал на юг вдоль границы.

Понятно, старик отправился на Двенадцатую станцию сам. Ну конечно, как еще. Он поднялся с самых низов и, сколько бы орденов и званий ни вешали на его костлявую грудь, оставался настоящим солдатом. Но все-таки Венцер – старик. Он отправился с баржей по каналу, а не на карете по ухабистой, выматывающей душу дороге. Вернется маршал лишь через несколько дней. Я попросил у секретарши перо и чернила и сел за длинный рапорт обо всем произошедшем на Двенадцатой. Больше никому такую информацию доверить нельзя. А я-то, дурак, уже подумывал о том, что Воронья Лапа про меня забыл и оставил, наконец, в покое. Зарабатывать на хлеб чужими жизнями – не шибко приятное дело, но деньги есть деньги, а из таверн меня пока не гонят. В отличие от одной неблагодарной суки, даже не сказавшей «спасибо» за ускоренную доставку в город.

Но главное – она выжила. Поступил приказ, я его исполнил. Если леди Танза решила в одиночку шляться по Помойке, ее дело. Она может постоять за себя. Я свое дело сделал, остальное к черту.

Мысли о колдунах вернули меня к приспешникам, найденным в Пыльной расщелине. Женщина была «талантом», очень слабым спиннером, и работала на большой мануфактуре фоса. Скверно. Одно дело, когда каретник или кузнец попадется «невесте», сдуреет и решит, что пешка в легионах Глубинных королей – лучшее жизненное призвание. Совсем другое дело, когда на крючок цепляют «талантов».

Воронья Лапа молчал пять лет. Лучше б он промолчал еще пятьдесят. Я б лучше заполз в таверну, раздобыл бутылочку подешевле и постарался изо всех сил не думать про то, что сотворил с Ненн. Но чертова птица на руке требовала шевелить задницей. Я хорошо помню, что стало с капитаном «Черных крыльев», не выполнившим задание. Воронья Лапа растянул забаву на несколько дней. К счастью, меня он заставил смотреть на свои шутки всего день.

Надо идти с визитом на мануфактуру фоса, а значит, в гости к ясновельможным князьям. Измена не растет сама по себе, она пускает корни в плодородном месте. Ей нужны продажность, жадность и ложь. Чтобы Машина не осталась грудой хорошо смазанного железа и работала, нужна армия «талантов», добывающих фос. На моем веку впервые «талант» подалась в приспешницы. Ее голова лежит в моем мешке, немая навсегда. Все нужно разузнавать самому. Ее звали Лесси. Ничем не примечательная женщина. Они с мужем читали запрещенные стихи, полную лжи еретическую книгу «Песни глубины». Когда люди забивают себе голову мрачной чушью, с ними начинается странное. Они творят несуразное, настроение скачет. Наверняка хозяйка фабрики, княгиня Эроно, заметила неладное. Лесси могла повлиять на другие «таланты», а это очень опасно. Пусть у Эроно и королевская кровь, отвечать ей все равно придется.

Мануфактура фоса в Валенграде выдавала на-гора не так уж много. Насколько я разбираюсь в плетении света, есть места, где это легче и эффективней. Выработка зависит от удаленности от лун, атмосферного давления и прочего. Суть в том, что место для мануфактуры обычно бывает одно хорошее на сотню миль в округе. Именно потому Нолл воздвиг Машину именно здесь и построил вокруг нее Валенград. И пусть ядро Машины лежит под цитаделью и отлично защищено, мануфактура фоса – на окраине. Прочие фабрики лязгают, скрежещут и вообще хорошо слышны. Плетение фоса требует покоя. Оно – искусство, и лучше его держать подальше от суеты.

Я подъехал к широким куполам мануфактуры на закате. Перед ней вяло колыхались два флага: с храмом о девяти колоннах, символизирующим Великий союз свободных городов Дортмарка, и с личным гербом княгини Эроно Хайренградской. Союз возник в те дни, когда Глубинные короли привели сюда армии, желая подчинить западные земли. Свободных городов было девять – до тех пор пока оружие Вороньей Лапы не испепелило Адрогорск и Клир. Семь оставшихся избрали по князю-электору. Электоры выбирали великого князя. Число голосов, которыми располагал каждый электор, зависело от количества людей и припасов, поставляемых городом каждый год на границу. Союз был создан ради общей обороны и погряз в коррупции и бюрократии, как любое политическое устройство. Великого князя всегда выбирали из Леннисграда, поскольку там могли позволить самые жирные взятки и поставляли больше всего солдат. Князья большей частью пеклись только о самих себе, сидели далеко на западе в мраморных виллах и думали о тихих солнечных днях посреди садов и виноградников да о прелестях очередной наложницы. Среди ожиревшего дерьма княгиня Эроно сияла как путеводный маяк. Она понимала, какое зло пришло в наш мир, и всегда вставала на его пути.

В последнее время моя жизнь стала непрерывной чередой попыток пробиться к начальству сквозь кордон заносчивых пешек. Но на этот раз секретарь оказался на удивление деловит и расторопен. Он включил коммуникатор, выстучал послание. Зазвонил колокольчик, и за мной пришли.

– Оставьте меч в приемной, – велел пришедший.

Он был поменьше меня, не такой широкий в плечах, да и старше – но вид имел обветренный, побитый жизнью и очень опасный. Череп выскоблен до синевы, усы завиваются наружу, словно бычьи рога. Пальцы, принявшие мою перевязь и ножны с кинжалом, толсты и крепки. Мясник. И малость смахивает на бульдога. На вояке прорезной камзол на синей шелковой подкладке, на левой стороне груди вышито имя «Станнард».

– Будьте добры, следуйте за мной и, пожалуйста, не трогайте ничего, – сказал Станнард и повел меня на мануфактуру.

Да уж, вежливо. И яснее некуда, что не просит, но приказывает.

В главном зале полно машин, но людей всего горстка. Зал огромный, я таких и в замках не видывал. По меньшей мере две сотни шагов в длину, ширина – половина того. Свет только от лун. Под трубами – многие ряды ткацких станков для фоса. В трубах системы огромных линз, собирающих свет и фокусирующих на станках. Остальной зал погружен в темноту, пол едва различим.

– А где же работники? – спросил я.

Мой голос пусто и безжизненно прозвучал в огромном зале.

– Глаза есть? – осведомился Станнард. – Так смотри.

Да, за станками сидели «таланты» – слабо одаренные спиннеры. Они носили толстые очки с системой линз, чтобы лучше различать оттенок света, извлекаемого из воздуха. «Таланты» словно играли на невидимых арфах, вытягивали разноцветные световые нити, мотали их на катушки-батареи по бокам станков. Люди работали внимательно, упорно и методично, отделяя красное от синего, золотое от белого. Не слишком впечатляющая магия, да я и видывал ее раньше. Но разноцветные нити, появляющиеся будто из ниоткуда, привораживали взгляд. Здесь запасалась энергия, питающая фонари Валенграда и коммуникаторы, отправляющие сообщения на пограничные станции. Даже большие общественные печи в Стойлах были с системой зажигания от фоса, собранного здесь.

Но я пришел не за зрелищем и не за светом. Мы прошли мимо «талантов», словно призраки. Люди целиком погрузились в работу, не отрывали взгляда от живого фоса меж пальцами. Все – моложе тридцати. Способности проявлялись, как правило, около двадцати. А работа на мануфактуре быстро изнашивала тела и разум. На свет лун нельзя смотреть слишком долго. Потом – финал. А «таланты» обычно и так искалечены. В лучшем случае обожжены лишь ладони или пальцы. Но бывает и гораздо хуже. Когда человек обнаруживает в себе силу, она прорывается мощным сиянием и жаром, беспощадным к носителю. Но меня не пугают шрамы. Я видывал всякие.

Мне не очень понравилось то, что пустовал каждый пятый станок. Скажем прямо: мне стало не по себе. Было тихо. Лишь изредка слышалось звяканье либо щелчки, когда поворачивали колесо либо ставили новую катушку. Станнард провел меня между машинами. На ходу я провел пальцем по шестеренкам. Пыль. Толстый слой. Часть машин закрыта брезентом. Здесь, поблизости от Машины Нолла, рабочих должно быть больше всего. Отчего же их нет? Бессмыслица.

– Вот кабинет княгини Эроно, – сообщил Станнард.

У двери на часах стоял его сверстник с широким тесаком на поясе.

– Если хоть дернешься и нас встревожишь – вспорем быстрее, чем свинью на празднике, – заверил Станнард. – Понятно? Вообще хоть как: грубым словом, грубыми манерами или просто дохнешь не так.

– Очень страшно, – сухо ответил я. – Похоже, вы, ребята, из бывшей Синей бригады Эроно. Из той, которая до плена княгини. И чем же вас наградили за годы верной службы? Сделали лакеями у ворот?

– Служить княгине – всегда честь, – прищурившись, ответил Станнард.

Наверняка он считал себя донельзя крутым. А я ж размером больше. Не понравилось старику.

– Сделали теми, кому тебя спровадить в ад – раз плюнуть. Потому придержи язык и поосторожней. Понял, старина?

– Вот и ладно, – согласился я.

Честно говоря, я был доволен тем, что у Эроно такие верные слуги. Из всех валенградских шишек она одна – кремень и сила. В общем, я зашел в кабинет к живой легенде.

Стены – панели темного дерева, вдоль них полированные доспехи. По сравнению с ними тощая морщинистая женщина за столом казалась крохотной. Узкое жесткое лицо, ввалившиеся щеки, седина полусотни лет над воротником из шелка и кружев. Единственный глаз, яркий и живой, смотрит прямо в меня, во второй глазнице – уродливый узел плоти. Шрамы как палые листья на лице – глубокие, мелкие. Драджи изуродовали ее.

Княгиня улыбнулась мне. «Черные крылья» и железная печать не пугали ее. Мне было позволено искать диссидентов и приспешников где угодно, но даже «Черные крылья» склонялись перед княжеским титулом.

– Ваша милость, я очень благодарен за аудиенцию, – глубоко поклонившись, сказал я.

– Капитан Галхэрроу, не нужно заискивать. Мы оба служим народу. Не угодно ли присесть?

Я сел в кресло с высокой спинкой напротив княгини. Ну и стол у нее! Колоссальная полированная глыба из цельного куска дерева. С портретов на стенах глядят княжеские предки.

– Я ожидала вас, – сообщила княгиня.

Она вынула из сумочки полотняный мешок и швырнула. Тяжело, сочно звякнув, он приземлился на столе подле меня.

– Я не торгуюсь. Думаю, вы не пожалуетесь на мою скупость.

Я пришел, чтобы спросить о ее «талантах», совращенных Глубинными королями. Я ожидал отрицания, гнева, проклятий. Вашу мать, но взятка?

– Я, конечно, серебро люблю, – заметил я. – Но, ваша милость, что вы пытаетесь купить?

– Галхэрроу, у вас мне покупать нечего.

Ох, как она покачала на языке мое имя. Будто пробовала на вкус. В ее глазах мелькнул смех.

– Это плата за ваши услуги моей кузине.

– Вашей кузине?

– Троюродной, если точнее. Леди Танза. Она сообщила, что вы благополучно вернули ее домой.

Я и не думал, что Эзабет – родственница Эроно, пусть и отдаленная. Забавно, но мои родители никогда не рассказывали про это. Может, они хотели посмотреть, как мы поладим, не подмешивая в отношения политику?

– Ваша милость, где она сейчас?

– У ее брата, графа Дантри, есть небольшое имение в городе. Я подумала, вы ищете компенсации за хлопоты.

– Нет, ваша милость, я здесь не из-за денег, – заверил я.

Но мешочек не отпихнул.

– А я слыхала, что вы беретесь за любую работу при условии достаточной платы. Не спешите оскорбляться. Деньги – масло, смазывающее колеса этого мира. А поворачивают их такие, как вы. Прошу, примите в знак моей благодарности. Эзабет – странная женщина. Но я довольна тем, что она пережила такое тяжкое испытание. Впрочем, раз вы явились не за деньгами, что еще я могу сделать для вас?

Да, будет непросто.

– Я здесь по делам «Черных крыльев». Я выследил в Мороке двух приспешников. Одна – «талант», работавший на вашей мануфактуре. Имя – Лесси. Вы знали ее?

Эроно покачала головой.

– Что-то смутно знакомое. Но я не знаю и половины «талантов», работающих сейчас на фабрике. Они поступают, переводятся.

Княгиня включила коммуникатор и попросила клерка прислать кого-нибудь.

– Немного их сегодня на работе, – заметил я.

– В хранилищах избыток фоса. Больше, чем нужно Валенграду.

– А разве закон не требует от слабых спиннеров работать на мануфактуре фоса? – заметил я.

Не обвинение, конечно, но взгляд княгини посуровел.

– Простите, ваша милость, но в зале так много пустых мест. Я не инженер, но знаю: Машина Нолла требует постоянного притока фоса, чтобы оставаться в рабочем состоянии. Мне кажется, разумно заполнить все рабочие места, особенно в ночь, когда восходят все три луны.

– Капитан, я не только управляю этой мануфактурой и еще тремя в окрестностях Хайренграда, но я к тому же и главный советник Общества инженеров эфира. Машина – моя ответственность. Не тревожьтесь о ней.

– Маршалу известно о том, что большая часть мануфактуры в темноте? – не отставал я.

– Капитан, вы испытываете мое терпение. Я не указываю вам, как охотиться на людей в Мороке. Думаю, едва ли вам стоит сомневаться в моем управлении мануфактурой. Стоит ли мне объяснять вам то, как расположение лун вызывает нежелательную интерференцию? Возможно, в будущем у вас найдется время, вы получите ученую степень в области лунаризма, и тогда мы сможем сравнить наши подходы. А до тех пор я не вижу смысла отчитываться перед вами. Немногие из живущих дали Дортмарку столько, сколько дала я.

Она ткнула пальцем в пустую глазницу.

– Уж поверьте мне, я понимаю, как важно снабжать Машину.

Но меня авторитетом не задавить.

– Ваша милость, я не сомневаюсь в вашей самоотверженности. Но на Двенадцатой станции все работает вполовину мощности, фоса не хватает – а на мануфактуре пусто. Отчего станции на голодном пайке, когда в Валенграде избыток?

– Да, Эзабет рассказывала то же самое, – хмурясь, выговорила княгиня. – Это нужно расследовать.

Явился клерк с толстым гроссбухом.

– У нас работала «талант» по имени Лесси? – спросила княгиня.

– Да, ваша милость. По-видимому, она перевелась на мануфактуру в Леннисграде.

Княгиня кивнула, клерк исчез.

– Сколько «талантов» покинуло вас в прошлом году?

– Как вы сказали сами, закон велит «талантам» работать на мануфактурах. Нужно питать Машину, а она прожорлива. Но людям трудно глядеть каждый день на расколотое небо, слышать вой и стоны Морока. Тяжело слышать и видеть знаки своей смертности и слабости, знать, что так близко те, кто жаждут уничтожить нас. «Таланты» часто переводятся на другие мануфактуры.

– Лесси не перевелась, – заметил я. – Она пошла прямо в Морок. Все свое знание она забрала с собой в могилу. Но я хочу знать, как завербовали ее и мужа. Если в городе есть «невеста», я хочу видеть ее голову на колу. Если в городе есть «среброязыкий», я хочу видеть его болтающимся на Хеклгэйт. Если враги добираются до ваших «талантов», значит, гниль забралась слишком далеко.

Повисло тяжелое мрачное молчание. Я ни в чем не обвинял княгиню – но было ясно, к чему клоню. Она медленно вдохнула, затем ее черты смягчились.

– Капитан, я проведу расследование. Я защищаю границу, как и вы. Я понимаю, какую цену мы заплатим за победу драджей.

Она вызывающе посмотрела на меня. Я промолчал. Эроно дралась с драджами десять лет, водила свою знаменитую Синюю бригаду глубоко в Морок, истребляя вражеские отряды, не позволяя устроить форпосты и закрепиться. Но однажды бригада попала в засаду и погибла, а Эроно взяли в плен. Ее пытали, искалечили ногу и вырвали глаз. Историю ее бегства до сих пор пересказывают в тавернах.

– …Ваша милость, благодарю вас, – наконец сказал я. – Я оставлю адрес вашему клерку. Если вы что-либо узнаете, пожалуйста, сообщите мне.

Я встал, подошел к двери, открыл ее, обернулся и спросил:

– Да, кстати, Глек Малдон в свое время служил в Синей бригаде?

– Глек Малдон был хорошим человеком и отличным спиннером, – сказала княгиня. – Насколько мне известно, вы были друзьями.

– Были какие-нибудь новости о нем с тех пор, как он убежал из Мод?

– Увы, если бы. Когда спиннер теряет разум – это всегда трагедия. В особенности с талантом Глека. К сожалению, он всегда любил крайности.

Что да, то да. Любил. Я поклонился и повернулся.

– Капитан? Мне всегда было любопытно, отчего вы не возвращаетесь в армию. Маршал Венцер с радостью даст вам звание. Отчего вы влачите жалкую жизнь среди грязи и отбросов, охотясь за преступниками?

Я не обернулся к ней, но застыл в дверях. А что тут ответишь?

– Ваша милость, доброй ночи.

Станнард сопроводил меня до выхода, а когда клерк вручил мне меч, заметил:

– Если надумаешь прийти сюда еще раз и донимать княгиню, мой тебе совет: передумай. У нее и так хватает врагов в Мороке.

Старая коренастая сволочь вздумала мне вежливо пригрозить. Я ему лениво улыбнулся. Такие кривые ухмылки доводят до белого каления тех, у кого проблемы с воображением.

– Я как озабоченный порядком и законностью гражданин исполняю свой долг, – поведал я.

– Может, не стоит быть таким уж озабоченным? Мы, ветераны, очень заботимся о нашей княгине. Если ты станешь совать нос и пачкать, мы с тобой поговорим по душам. Понял, старина?

Обычно я не трачу слов на кретинов. Не стал и на этот раз.

Глава 7

Спустя три часа после рассвета я направился в Уиллоуз – фальшивое место, полное фальшивых людей. До того я посетил цирюльника, придал себе видимость респектабельности и лишь потом решился пересечь ров, отделяющий простонародный Валенград от квартала, содержащего постоянно меняющееся стадо валенградской знати. Бульвары Уиллоуз шириной в три с лишком кареты, везде чистенько, никаких бродячих свиней и собак. Слуга в тщательной униформе идет с тачкой и лопатой, собирает конский навоз. В Уиллоуз даже дерьмовозы выглядят элегантно.

Резиденция графов Танза – чудовищное нагромождение ненужных башенок и донельзя ухоженных розовых садов. Хрупкий с виду дворецкий проводил меня внутрь и спросил, можно ли забрать меч. Я отказался. Он прокашлялся и вопросительно посмотрел на меня. Стало ясно, что с мечом на боку я никуда не пойду. Я не вполне понимал и сам, чего добиваюсь, нанося визит графской сестре. Но ведь она мне обязана кое-чем. Я спас ей жизнь, Ненн заплатила за ее жизнь дырой в брюхе, а еще графская сестра исчезла двадцать лет назад, не сказав и слова. А я думал, что достоин хотя бы прощания. Оказалось, нет.

– Я спросил, примет ли она вас, но, похоже, она меня не услышала, – доложил дворецкий.

Похоже, у него выдался скверный денек: пятна пота у воротника, потеки у взмокших подмышек.

– Сэр, честно говоря, мне кажется, что она не совсем здорова. Быть может, вы убедите ее обратиться к врачу?

Я ожидал найти ее бледной, изможденной и, возможно, умирающей. Но сон в настоящей постели, похоже, здорово помог. В столовой за табльдотом могло усесться по две дюжины людей с каждой стороны, и даже по тридцать, если прижать локти. На стенах – портреты благородных предков в старомодных кружевных жабо, с потолка свисают узорные железные канделябры со светильниками на фосе. На высоком потолке – стеклянные панели, чтобы свободно проходил лунный свет. Эзабет сидела за столом под такой панелью и глядела на разбросанные по столу бумаги. Леди Танза была в длинном белом платье с вышитыми поблескивающими золотыми цветами, но отчего-то напялила прежние светло-синие капюшон и маску-наметку. За бумагами – остатки обильного завтрака, кости и корки.

– Леди, мне очень приятно найти вас в добром здравии, – выговорил я, стараясь не казаться обиженным. – Когда вы исчезли, я сильно встревожился.

Эзабет глянула на меня, потерла кулаком глаза. Рука была искалечена: не хватало четвертого и пятого пальцев. Похоже, давнее увечье. Странно, что я не заметил его по дороге в Валенград. Интересно, что к этой руке тяжело присматриваться, она словно не в фокусе.

– Да, само собой, – подтвердила Эзабет и снова уткнулась взглядом в бумаги.

Я заметил среди них таблицы движения лун, причем часть таблиц была на страницах, выдранных из книг. На листах бумаги – математические формулы, графики и диаграммы. Но их смысл вряд ли доступен тому, кто лишь мельком пробежался по лунаризму в университетском курсе.

Я подождал. Быть может, она скажет мне хоть что-нибудь еще? Ну хотя бы поблагодарит за спасение жизни. Или заметит, что раз мы уже не в смертельной опасности, можно и поговорить.

Она молчала, словно забыла о моем существовании.

– Разрешите мне принести свои благодарности за то, что вы сделали на Двенадцатой станции, – сам не понимая зачем, выпалил я.

– Я сделала глупость, – сухо произнесла леди Танза, не глядя на меня.

– Вы спасли нас!

– Сомневаюсь, что коммандер разделил бы ваши восторги, – сказала она, затем выпрямилась и резко отодвинула бумаги.

Несколько листов полетели, трепыхаясь, на пол.

– Это бесполезно. Я не могу. Не хватает данных. Мне нужны его бумаги, а они сгорели. И что мне делать? Вы знаете? Скажите, вы знаете?

Она впилась в меня взглядом, полным страсти. Мой бог, может, она помешалась от своего спиннерства? Я никогда не слышал ни о чем подобном тому, что она учинила на станции. Никто такого не делал. Может, Эзабет перенапряглась и сошла с ума?

– Леди, я не понимаю, о чем вы.

– Само собой, – заключила она и снова уставилась в бумаги, схватила астрономическую таблицу, приподняла, рассматривая. – И я не понимаю. А я ведь специалист. У меня были его бумаги. Теперь они пепел. Но я не понимала их, даже когда глядела воочию. И что у нас в итоге?

– Мне понятнее не стало, – заметил я и уселся напротив Эзабет.

Она, похоже, не заметила, схватила перо, макнула в чернила и принялась лихорадочно черкать по листу, брызгая и размазывая написанное. Да уж, леди спешит.

– Леди, что за бумаги сгорели? – осведомился я.

– Вот это они все и хотели узнать. За ними и пришел «малыш». Конечно, рассказать вам я не могу. Я пока никому не могу рассказать. Вдруг я ошиблась? Ни к чему поднимать панику. Но я не ошиблась.

Она втянула воздух, уставилась на меня из щели между капюшоном и маской.

– Вы напились? – презрительно спросила она. – В такое время? Как ужасно. Капитан, вы чего о себе думаете?

Я застыл. Ей не приходилось смотреть в лица, чувствовать запах крови. Не приходилось видеть, как Морок выставляет призраки собственных жены и детей, показывает их смерть, когда посчитает, что может застать врасплох. Такого леди Танза не видела.

Мать твою, да, я пью, когда захочу, и точка.

– Леди, это всего лишь имбирное пиво, – заверил я. Но Эзабет уже не смотрела на меня.

Конечно, я соврал. Сначала темное пиво, затем бренди, чтобы согнать дрожь Морока. Уже три дня, как выбрались, а у меня еще дрожь. Конечно, она самая, а что еще?

– Не выношу пьяных, – заметила она, качая головой, и записала что-то вроде математической формулы после нескольких вводных фраз.

Кажется, она описывала линии светового плетения. Сложность вычислений была намного выше моего понимания и знания математики. Эзабет докончила страницу, остановилась, с минуту рассматривала написанное. Затем зарычала страшней дикой кошки, в момент разодрала бумагу и швырнула клочки в воздух.

– У меня они были, а теперь сгорели, – пожаловалась она. – Я не помню их. Совсем не помню. И что теперь?

Она свихнулась. И сердита. И сильнее любого боевого спиннера. И очень опасна. А таких запирают в Мод, валенградской богадельне, как Глека Малдона. Только его тамошние стены не удержали. Может, и леди Танза окажется там. Время безжалостно ко всем нам. Моя летняя любовь, беззаботная красивая девушка, обижена судьбой еще горше меня. Ее тоже мотало и било и оставило больной и сломленной. Мое сердце зашлось от жалости. Но мой ущербный здравый смысл все-таки удержал мою руку и язык.

– Леди, может, вы послушаете мой совет? Вы слишком многое пережили за последние дни. Отдохните. Может, и выпейте чего-нибудь, успокойтесь. Ваша работа подождет.

Она посмотрела на меня, точно на полоумного, тоненько безумно хохотнула, затрясла головой.

– Да, уроки мудрости от пьяницы. Мне точно следует записать их. Включить в мемуары. Капитан, спасибо. Если мне потребуется найти дешевый бренди поутру, я обязательно спрошу вас.

Я едва задавил готовую вырваться колкость, даже затаил дыхание от усилия, сдерживаясь. А потом, застыдившись, отвернулся.

Похоже, Эзабет не обратила внимания на то, что я встал, неотрывно глядя на формулы и графики. Да, я исполнил приказ Вороньей Лапы, доставил Эзабет в Валенград. Я не понимаю, зачем она вообще понадобилась Вороньей Лапе, но ему, конечно, виднее. Безымянные ничего не объясняют нам. Заиграют на дудочке, и – иди, пляши.

Я обернулся всего один раз. Вокруг нее вились обрывки страниц. Бумаги она извела сотни на две марок. А ведь мне нечего сказать ей. Я ничем не интересен ей. Просто меня одолели давние детские грезы, глупые и наивные. Эта женщина – не та девчушка, которая пела для меня и танцевала на летнем лугу. Черная, крепкая и циничная часть моего разума всплыла, разогнала муть, заставила выпрямиться и снова поднять щит. Эта женщина – всего лишь почти незнакомый спиннер, и безумный притом. Мое задание выполнено. Все кончилось.

Но, черт его дери, в глубине души я знал: не кончилось. И не кончится никогда.

Глава 8

Небо плакало долгими острыми осколками кошмаров. Начиналось очередное холодное утро. К счастью, дождь унялся. Я шлепал по мостовой, окутанной огромной ледяной тенью Машины. Я решил вернуть свой кабинет в рабочее состояние. Впереди ожидали работа и счета. Деньгами, полученными за головы приспешников, я заплатил плотнику и паре дворовых мальчишек, чтобы привели место в порядок, а сам отправился задабривать банки, которым задолжал больше всего. Деньги Эроно жгли мне карман и мучили совесть. Нет, в банк я их не понесу. Я выполнил свой долг, расспросил княгиню. Но деньги все равно кажутся взяткой. Да плевать! Я должен Саравору до черта и больше, тут уж не до порядочности.

Когда я вернулся, то обнаружил, что один из голодранцев удрал с моим оловянным подсвечником. Но тот стоил меньше, чем я планировал заплатить голодранцу. Плотник заделал дыры в потолке, мальчишки отодрали плесень со стен. Дешевая рабочая сила. Я отдал причитающееся Тноте и Пискуну. Они остались на станции. Долю Ненн я оставил себе. Суд заплатил хорошо, но даже с деньгами Эроно мне еще оставалось очень много до первого платежа Саравору. Нужно вложить большую часть денег в новую работу.

И потому я пил кофе. Мать его, кофе. Ни капли крепкого. Гребаный кофе.

Что за жизнь.

Саравор – насущная проблема. Я не жалел о сделке, но ее последствия уже давили на душу. Плевать на банки. Главное – заплатить пестрому чудовищу. Ненн не в деле, большинство моих обычных работников лежит в общей могиле Двенадцатой станции. Мне нужны люди. Я взялся за опасную и дорогую работу, и мне, черт возьми, нужны правильные люди.

Сперва я обошел таверны, где околачивались безработные солдаты. Обычно место в станционном гарнизоне не могли найти либо совсем уж неспособные, либо типы со скелетами на чердаке. Ко мне подошел старик – но он не смог бы справиться и со щенком, не говоря уже про паникующих дезертиров. Однако я пожалел старика и проставил ему. Следующей оказалась крепкая с виду женщина, но со сломанной ступней. Я сказал, что, если женщина не может бегать, она не может и драться. Она разозлилась и принялась теребить кинжал. Когда она его выдернула, началась катавасия и поломанная мебель. В общем, пришлось спешно искать другую таверну.

В конце концов я остановился на долговой тюрьме. Оно кажется нечестным искать арестантов, когда на свободе хватает честных любителей убийства за деньги, но у солдат проблем с долгами всегда больше, чем с врагами, а игра чаще доводит до ручки, чем набивает кошельки. Я нашел десяток желающих выплатить долги за свою долю от работы. Кое-кто даже побывал в Мороке.

Когда неделя подошла к концу, я сказал Тноте, вырезающему на моем столе профиль своего божка:

– У нас работа. Собирай всех. Ничего огнестрельного. Выезжаем через час.

– Где берем лошадей? – поинтересовался он.

– Их дает княгиня Эроно. Но не хочет ввязывать цитадель, подставляет наши задницы.

– Она думает, что солдаты Железного козла разверещат на всю округу?

– Попалась большая рыба. Княгиня хочет, чтобы ее оприходовали со знанием дела. Служивые все запорют.

Я вытянул свои полудоспехи из-под плаща. Может, надеть? Увы, при ближайшем рассмотрении оказалось, что порвано два ремня. В большинстве случаев плохо сидящие доспехи хуже, чем вообще никаких.

– Нужно новое снаряжение, – сообщил я.

– Так попроси своего босса о новой дотации. Может, он пошлет тебе корону с бриллиантами, бесценную вазу или шикарную девку. В общем, то, что мы могли бы продать.

– Если он покажется – обязательно попрошу.

– А Большой Пес сказал мне, что босс недавно наведывался к тебе. Может, он и направил нас к Двенадцатой, а не прямиком домой, – заметил Тнота, не глядя на меня, царапая на столе. – Думаешь, оно того стоило?

Я подумал о Ненн, о том, что я купил для нее и сколько еще придется заплатить. Я не представлял, откуда я возьму сто тысяч марок.

– А что в этом мире стоит жизни? Ладно, нам пора. Нужно выдать одну невесту замуж за топор.


Когда впереди работа, которая может оказаться опасной, мудрый капитан посылает вперед новичков.

Молот сшиб замок с двери, расколол доски. Два рекрута выбили ногами обломки и резво кинулись вниз в ярко освещенный подвал. Оттуда донеслись испуганные возгласы, визг. Я запустил вперед шестерых, эдакий благородный авангард. Ступеньки скрипели под моими ногами. Я не стал вынимать тесак. Внизу и так слишком много обнаженных клинков. Даже слишком много, на мой взгляд, да и в руках я держать такие не люблю.

Внизу верещала дюжина голых, насмерть перепуганных сектантов, притиснувшись к унылым подвальным стенам. На низком потолке – световые трубки. Свет фоса всегда бледный, восковой, холодный. На ногах и руках сектантов – молитвенные ленты-амулеты. Кое у кого еще осталась эрекция, хотя, само собой, вид тяжеловооруженных солдат не очень способствует половому возбуждению. Женщины попытались прикрыться, за исключением одной, томно раскинувшейся на коврах и подушках во всей своей дряблой ожирелой красе. Огромная, расплывшаяся, она царила в подвале. По всему телу – растяжки, будто пятна на тигровой шкуре, словно кожа едва справлялась и удерживала пухнущее пульсирующее содержимое. Женщина улыбнулась. Мой нос был запечатан воском и хлопком – но я сдуру посмотрел на эту улыбку.

Похоть нахлынула волной. Ох, эти горы плоти, праздник здоровья и плодородия, а вовсе не обжорства и мерзости. Из-под ее колыхающихся рук так эротично капал пот, складки плоти на шее охраняли горло, начавшее издавать чувственное, волнующее урчание. «Невеста» выбрала меня как самого большого и сильного из врагов. Она хотела меня. Если б я смог обонять ее сладкий, пряно-коричный запах, я бы весь с потрохами отдался ей. Я и сейчас с трудом удерживался от того, чтобы не броситься на нее.

Голова «невесты» брызнула и разлетелась надвое – Пискун рубанул по ней топором. «Невеста» замахала руками с толстыми пальцами-сосисками. Пискун разозлился и отрубил одну. Булькающее урчание продолжалось, пока Пискун не отрубил голову целиком. Тело трепыхалось и трясло кровоточащим обрубком еще минуту. Когда оно перестало корчиться в агонии, мокрый от крови Пискун ухмыльнулся мне и поднял за вшивые волосы отрубленную голову. Я заправил на место непорядок в штанах и кивнул победителю. За особо опасную работу Пискуну причиталась особая доля. Без Ненн только ему и можно поручить «невесту».

– Святые духи, да какое вы имеете право вламываться сюда? Что вы наделали? – завопил мужчина, изображая ярость и пытаясь содрать молитвенные амулеты.

– Похоже, вы – граф Дигада, – заметил я.

Он высокий, тощий, борода намаслена, искусно завита. На макушке – изрядная залысина. Всего в подвале шестеро мужчин и пять женщин, большинство с кожей цвета пирского янтаря, животы и сиськи – обвисшие, дряблые. Ни за кого в борделе не дали бы больше пары медяков.

Мои люди выстроили любителей оргии у кирпичной стены. Я вытащил заглушки из носа – и тут же пожалел. Запах «невесты» еще густо висел в воздухе, хотя и быстро прокисал. В подвале стояла только старая мебель, отодвинутая к стенам, чтобы освободить место для забав. На полу – странный символ. Граф попытался схватить штаны, но Пискун легонько ткнул его мечом. Все, кроме моих людей, похоже, готовы были обделаться. Не дай бог. Придется нюхать еще и их дерьмо. В подвале и так густо намешано человеческих жиж. Тошнота подкатывала к глотке. К сожалению, я не в первый раз потрошу подобные выгребные ямы.

– Во имя Союза, что вы, по-вашему, вздумали? Кто вы? Маршал всех вас протащит на веревках и повесит на Хеклгэйт! Слышите, повесит!

Высокий парень – но я намного выше и шире. К тому же я все-таки надел доспехи. Стальная шкура помогает устрашающе выглядеть. Так что запала у графа хватило ненамного, он отшатнулся, вжался в стену.

– Ваши угрозы впечатлили бы меня больше, если бы мы только что не раскромсали на части «невесту». Вы все под арестом как дхьяранские приспешники и за отправление нелегальных культов Глубины. Я провижу дюжину повешений в самое ближайшее время. Хотя можно сохранить время и силы и покончить со всем прямо сейчас. Граф, как вы насчет покончить?

Я сунул пальцы за пояс, показывая, насколько я ценю графские угрозы.

– Мы не могли сопротивляться! Маршал ведь помилует нас? Я только ради секса! – захныкал южанин.

Хнычь не хнычь. Не поможет. Приспешников всегда больше среди южан. Глубинные короли пока не смогли продвинуться до Фраки, но наводнили ее миссионерами, вещавшими о том, что власть королей – настоящее господне пришествие. Глубинные короли – не люди, это уж точно, но они хорошо знают, как склонять к себе людей.

– Да, вы – несчастная жертва сектантской оргии, – подтвердил я. – По меркам Венцера, все сектанты – предатели. А предатели должны висеть в петле.

Бедолаги знали, что по уши увязли в дерьме. Но я их нисколечко не жалел. Без «невесты» они остались бы потными стареющими болванами. Но тот, в кого хоть раз запустила когти «невеста», уже не сможет высвободиться полностью. Мучимый тоской, он примется искать новый культ и новую «невесту».

Они – любимый способ Глубинных королей находить шпионов в наших городах. Сначала «невесты» выглядят молодыми женщинами. Наверное, изначально они и есть молодые женщины. Они медленно выстраивают сеть приверженцев. Магия «невест» притягательней белой травы, влечет сильнее пыльцы. Люди приходят сами и приводят друзей, сеть разрастается, «невеста» делается частью проповедницей, частью похотливой хищницей. Вместе с влиянием растет и ее тело. Эта «невеста» разрослась как гора. Наверное, она здесь далеко не первый месяц. Ведь успела заграбастать целого графа!

– Вы не можете! – взмолился граф.

Увы ему – мы можем. И еще как.

– Поплачьте перед маршалом – если, конечно, он явится посмотреть на казнь, – посоветовал я.

Женщина сердито зашипела на меня. Но я не разозлился. Женщин жалко. Мужчины, соблазненные «невестой», знали, что она такое. Даже когда она целиком подчиняла их, не было нужды приводить своих жен и дочерей. Я ненавидел тех, кто мог так искалечить мозги своим женщинам. Куда не глянь, ведь просто несчастные глупые жертвы. Увы.

– Не одевать их, – приказал я. – Оставьте молитвенные амулеты у них на ногах и руках. Проведите сектантов по улицам. Маршал хочет, чтобы предателей показывали людям.

Мои головорезы одного за другим выпихнули бедолаг на улицу, выстроили шеренгой. Печальная череда потраченных впустую жизней. Что за ирония судьбы! Мои вершители правосудия сами прямиком из каталажки.

Я вышел из подвала последним. Снаружи ожидали Эроно и Станнард. Княгиня стояла, опершись на трость, Станнард – на рукоятку алебарды. До города – две мили. Для оргий граф купил большую старую ферму. Голые сектанты слегка замерзнут по дороге в Валенград, но, в общем, вечер не такой уж и холодный. А вот мошкара, кишащая в высокой траве, на них отыграется уж точно.

– Капитан, надеюсь, вы довольны результатом? – осведомилась княгиня.

Я поклонился – в кои-то веки искренне. Мне хотелось извиниться перед Эроно. Я стал подозревать ее, увидев полупустую мануфактуру. Но теперь не сомневался в княгине. Взять «невесту» – огромная удача. Жаль, что большинство призовых денег уйдет княгине. Наверное, я слишком долго занимаюсь сыском. Потому и начал видеть врагов среди величайших наших героев.

– Большая рыбка попалась, – заметил я. – Откуда вы узнали про нее?

– Я отправила моих людей выяснить, что произошло с мужем Лесси, офицером-артиллеристом. Он покинул Четвертую станцию вскоре после того, как Лесси ушла с моей мануфактуры. Открылись его связи с графом Дигада.

– Пришлось допросить с пристрастием пару его горничных, – добавил Станнард. – В конце концов они разверещались. И неплохо вышло.

Он хлопнул ладонью по кулаку. Сразу видно: человек доволен работой. А испещренное шрамами лицо Эроно осталось пустым и мертвым, как Морок.

Да, ее люди не слишком-то милосердны. Но жестокость принесла плоды – и какие!

– Здорово, – согласился я. – Мы раскрыли и выловили целую сеть. Границе нечасто удается радоваться победам. Но сегодня мы уж точно отыграли фигуру.

Да и деньги остаются деньгами, сколько бы их ни было. Недурное начало для первого платежа Саравору. Если так пойдет и дальше, я через год не только останусь с глазами, но и с «Черными крыльями» и, черт возьми, с целой и невредимой границей.

Глава 9

Тнота жил за пару кварталов от меня, в Стойле. Лило как из ведра. Я, шатаясь от полбочонка бренди внутри, частью нес, частью тащил Тноту домой. Вторая половина бочонка была в Тноте. Я пытался выглядеть внимательным и боевитым – пусть еще и не полночь, мало ли что? Но удавалось не очень. Однако я сподобился затащить его домой и обнаружил там фраканца, не говорившего на дорте. Фраканец помог мне занести Тноту внутрь. У того частенько бывали земляки – то ли наезжающие родственники, то ли случайные постельные приятели. Я не спрашивал, а он не рассказывал. Мы уложили Тноту на кровать, окруженную дюжинами длиннолицых статуй смутных песьих очертаний. Он собирал эти напоминания о далекой южной стране, покупал их, где только видел, словно хотел однажды вернуть их на законное место во Фраку.

– Не совать, пока спит, – сурово предупредил я молодого фраканца.

Тот не понял. Ну, что поделаешь? Надо убираться восвояси.

Я побрел домой. Дождь разогнал ночных торговцев снедью, потому я не смог загрузить желудок. Взошел по лестнице к своей квартире на четвертом этаже, заметив маленькие мокрые отпечатки. Похоже, впереди шел ребенок. Но в этом доме, насколько я знаю, нет детей. Мой пьяный разум заверил, что если это «малыш», то я ему надеру уши и суну железо между глаз. Ха, как будто я смог бы такое трезвый. Однако я положил ладонь на рукоять десятидюймового ножа и попытался двигаться тише. Честно скажу: красться при моих размерах трудно, в особенности когда зальешь в них столько дешевейшего пойла. С таким же успехом можно было обвязаться чайниками и сплясать джигу. Я добрался доверху, грохоча чуть потише крепостной батареи.

А там меня покинул дар речи.

Не знаю, откуда она добыла стул. В этом коридоре моя квартира одна. А стул – не мой. Наверное, уже долго сидит. Непонятно кто – в капюшоне и при маске. Нет, капюшон вспоминается. Как ее там? Эгглебат? Эзальда?

Что-то вроде того. Имена трудно проходят сквозь алкогольный туман.

– Ты чего сидишь здесь? – осведомился я.

Под ней была лужица – накапало с толстого дождевика на плечах. Темные глаза блестели в бледном свете фоса.

– У меня нет твоей кареты, – признался я.

– Ты пьян, – сказала женщина и встала.

– А ты мне пройти не даешь, – возразил я.

Раз я не смог нормально огрызнуться, значит, она права. Я вдупель пьян. Я прибрел к двери и зашарил по карманам, пытаясь отыскать ключи. Нелегкая задача.

– Открыто, – сообщила то ли Эзраберта, то ли Энерва. – Наверное, ты забыл закрыть.

Она повернула ручку и показала, что и в самом деле не замкнуто.

– Не смей открывать мою дверь, – пожелал я.

Даже мне, пьяному, сказанное показалось глупостью. Я протиснулся в дверь и забрел в унылое собрание скопившегося за годы хлама.

На мою квартиру неприятно смотреть, в ней неприятно находиться и уж тем более жить. Спальня, кухня, гостиная – все в одном. Но, по крайней мере, нужник отдельно. В ноздри хлестнула волна вони: отсыревшая старая одежда, немытая посуда, едкий запах плесени на стенах. Честно говоря, я не живу здесь подолгу, да и бываю редко. С прохудившейся крыши капает на пятнистый деревянный пол. А мне и плевать. Я пьян. Так, наверное, каждую ночь. Сейчас повсюду течет и протекает, мать его.

– Приятное место, – заметила Эгглетон.

– Наверное, не привыкла к таким, а? – спросил я, забыв, зачем она явилась сюда.

Кстати, она сказала зачем? Или не сказала? Мать его, не вспомнить. Ради потрахаться? Но во мне таком мало толку. А вдруг она принесла бренди?

– Мне нужно поговорить с тобой, – сухо сказала она, заходя в квартиру.

Она постаралась ни к чему не притронуться.

– Говори, а я, если ты не против, посплю, – разрешил я.

Затем я приковылял к постели, плюхнулся на нее и принялся стягивать сапог.

– Это важно, – сказала женщина. – Жизненно важно.

– Поспать – вот что важно, – сообщил я.

Чертов сапог. Отчего их делают такими тугими?

– Не выношу пьяных, – процедила она.

Ее голос хлестнул будто кнут. Ну отчего так трудно стянуть хренов сапог? Я ж раньше снимал их без всяких проблем.

– Тогда свали, – посоветовал я.

Да, хамлю. Мать ее, неужто я и пригласил ее? Наверное, под наметкой личико смазливое на зависть. Скотина я. Надо сказать что-нибудь. Извиниться, да. Вроде того. Она подходит ко мне – медленно, с опаской, будто я шальной зверь и могу цапнуть. Ну да. Хоть я этим не исчерпываюсь. Ага, я не снял перевязь с мечом, и сапоги застряли в ней. А с чего я расстегнул, но не снял? Я прижал ладони к глазам. Мать твою, как мерзко быть беспомощным с перепою.

К моему лбу прижались маленькие нежные пальцы.

– Будет больно. Чуть-чуть, – прошептала она.

Наверное, болело бы не чуть-чуть, если бы я соображал хоть что-то. Но спустя пару секунд я стал трезвей стеклышка, и вот тогда заболело. Мать твою, и как! Вспыхнуло ослепительное бело-золотое сияние, словно лампа на шесть катушек. Оно слепило и через закрытые веки. Меня окатило огнем, ядовитый жар хлынул с головы до ног, а потом назад. Я содрогнулся и шлепнулся на кровать. Притом я шмякнулся затылком о стену и от удара вдруг понял с кристальной ясностью: Эзабет Танза только что полностью выгнала из меня алкоголь.

– Что за хрень ты сотворила? – промямлил я.

Рот словно залит бренди, но оно отчего-то на вкус будто рвота.

– Отлично, – одобрила Эзабет. – Теперь думаем нормально?

Она отступила на шаг, уперла руки в бока. Всего пяти футов ростом – но словно заполнила собой всю комнату. Под тяжелым плащом я заметил синее платье. Внезапно просветленный и здравый, словно сестра-монашка, я захотел, чтобы Эзабет наконец сняла маску и показала лицо.

– Ты меня протрезвила? – спросил я.

Она рассматривала небольшой стальной приборчик, прикрепленный к поясу. Приборчик походил на фляжку для бренди, но я знал: это канистра для фоса, футляр для портативной катушки.

– Мне придется потратить две ночи на плетение, чтобы возместить фос, потраченный на твои мозги, – раздраженно сообщила она.

Хм, я ее не просил. Я и не представлял, что спиннер может употреблять фос на такое. Но те всегда богаты на сюрпризы. Она потратила на меня тысячи две марок. И это самое малое. Хорошая плата за толику внимания.

Наверное, я давно не видел свое логово трезвым. Ох ты, мать честная. В какой же отхожей яме я живу! Хоть бы в голову пришло прибраться…

В мойке батарея немытых тарелок, по всем столам, полу и стульям – куча старых оглодков: несъедобных закрайков пирога, заплесневелых горбушек, миска не съеденного супа – или туда просто кто-то наблевал? Белье на постели не меняли с год. А может, и больше. Все воняло.

– Чего ты пришла?

– Мне нужна твоя помощь. Ты сейчас трезв? Можешь говорить?

– Кажется, ты об этом основательно позаботилась, – ответил я, встал с постели и пошел к умывальнику.

Я пару раз качнул насос. Бочку на крыше наполнил дождь, и в мою чашку полилась хорошая его доза. Странно пить воду в такое время ночи.

– Отчего б тебе не снять маску? – предложил я. – Было бы удобнее.

Конечно, я думал про ее удобство. И вовсе не хотел видеть ее лицо. С какой стати, правда.

Она заколебалась.

– Я могу выглядеть не такой, какой ты меня помнишь.

– Я не то чтобы запомнил твое лицо, – соврал я.

Хоть я видел его совсем недолго, я мог бы написать его маслом, если потребуется. Хотя маслом я писать не умею. Но не важно. В общем, я очень хотел видеть ее лицо. Когда она потянулась к застежке, я заметил легкую дрожь в ее пальцах. Эзабет откинула платок и открыла лицо точь-в-точь как тогда, на станции. И как двадцать четыре года назад. Нежность совершенной юности, элегантности, красоты. Мне сдавило глотку, стиснуло сердце. Господи! Я сглотнул. Ей же почти как и мне – а она словно шестнадцатилетняя. Та, кто сидела напротив меня за столом столько лет назад.

Эзабет отчего-то встревожилась, но тут же снова расслабилась и сказала:

– Спасибо. Иногда так приятно снять ее.

Затем она откинула капюшон, открыв пышную буйную гриву каштановых волос, прямо лучащуюся жизнью. Понятно же, отчего она так пленила меня давным-давно, в наивной юности. Годы не коснулись ее – ни единого седого волоска, ни морщинки.

Она спихнула мою старую грязную рубаху на пол, села за стол.

– Зачем ты вообще ее носишь?

Она замялась снова.

– …Э-э, придворная мода. Высший свет предпочитает скромность.

Хм, это мода тридцатилетней давности, и то в лучшем случае. Моя бабка носила наметку. Правда, я в последнее время не шибко интересуюсь корсажами и турнюрами.

– Чего тебе нужно?

– Я ищу Глека Малдона, – ответила она. – Мне сказали, ты знаешь его.

Да уж, прямиком к делу. Удивительно.

– Знал, – сказал я.

– Знал или знаешь?

– Я же сказал, знал. Он мертв.

Невозмутимое лицо Эзабет чуть дрогнуло.

– Ты уверен?

– Когда он удрал, послали за мной. Мне предложили кучу денег за возвращение Глека. А я и так искал его. Но в городе его нет, и ни на одной дороге его не было. То есть он ушел туда, где дорог нет. Значит, на восток. А если он ушел на восток – он мертв. А ты что, охотница за психами, подрядилась вернуть бедолагу в Мод? Что-то вроде «пошли спиннера ловить спиннера»?

– Нет, – выговорила она и нахмурилась. – Я помогала ему в исследованиях. Мне нужно отыскать его.

– Удачи, – пожелал я. – Меня просили найти Глека, и я перевернул каждый чертов камень, который только мог вообразить. Хочешь знать, что, по-моему, случилось? Он разнес себя в клочки, пытаясь выбраться из Мод.

Сосредоточившись, я отпил воду из стакана. В ней ощущался привкус металла и химии из фильтра.

– Он был твоим другом?

Я вздохнул, уселся поудобнее. Голову словно кололи ножом. Эзабет выжгла фосом алкоголь и оставила меня с гребаным похмельем.

– Здесь, на границе, люди иногда больше чем друзья. Глека приписали к моему батальону, когда я еще служил под маршалом. Глек был заносчивый наглый засранец, причем старше меня. Ему не нравилось, что я командую. Но когда твою задницу спасают несколько раз, поневоле проникнешься уважением. Потом я ушел из армии, сделался «Черным крылом». Иногда мне требовался спиннер. Глек был как живая наемная пушка. Хотя он не особо хотел денег. Ему просто нравилось взрывать и разносить в клочья. Все-таки лучший боевой спиннер Валенграда. Верней, был лучшим, пока не съехал с роликов. Последние два года было заметно, как он съезжает. Я виделся с ним все реже и реже.

– Мне очень жаль твоего друга, – сказала Эзабет.

Да, она из тех редких людей, кто говорит «мне жаль», – и видишь, что они по-настоящему скорбят о потере.

– Нам всем чего-то жаль, – сказал я. – В чем ты помогала ему?

Эзабет стиснула одетый в перчатку трехпалый кулачок, прижала к губам, посмотрела на меня, и в ее глазах отчетливо обозначился вопрос: можно ли тебе доверять, капитан? Я отчаянно хотел ее доверия.

– Если не хочешь – не говори, – заметил я.

– Так или иначе, ты – капитан «Черных крыльев», – сказала она. – А до того – солдат. Вся твоя жизнь посвящена охране границы.

– Ну, так мне выпали карты. И я играю с ними.

Она фыркнула.

– Ладно. В общем, у меня есть крайне важная информация, касающаяся защиты границы. Верней, отсутствия этой защиты. Верней, у меня была информация – до того, как я потеряла ее. Целые месяцы работы. Одни вычисления заняли полгода.

Она забормотала что-то едва слышное, загибая пальцы. Кажется, она перестала видеть, где она и с кем. Так же было и с Глеком. Если она еще не двинулась, то уж точно недалеко.

– А что если б я сказала тебе: Машина Нолла больше не работает? – вдруг выговорила она.

В комнате внезапно стало холодней. Намного. Я оцепенел и только немо глядел на Эзабет. Она ожидала, нахмурившись.

– Я бы назвал тебя еретичкой, – выпрямившись, ответил я. – А если бы я услышал такое на улице, то отправил бы тебя в белую камеру по обвинению в подстрекательстве.

– Малдон первым обнаружил беду. Он пришел ко мне, потому что читал мои с братом ранние работы и мою диссертацию о рефракции света.

Эзабет встала, подошла к окну, покрытому коркой грязи, посмотрела сквозь нее на синие и красные городские огни.

– Ты знаешь, сколько нужно стандартных катушечных батарей, чтобы активировать Машину?

– Нужно спросить кого-нибудь из Общества инженеров эфира, – предположил я.

– Я спросила. Они солгали. Глек сумел раздобыть оригинальные схемы. По ним нужно семьсот двенадцать тысяч полностью заряженных катушек. На вычисление этого у нас и ушло полгода. А я потеряла расчеты на Двенадцатой станции.

Она криво усмехнулась.

– Я не могу повторить их одна.

– И что? – осведомился я.

– В последние шесть лет Ордену поставили только сто двенадцать тысяч катушек. Это малая часть необходимой энергии.

Мне совсем не понравилось услышанное. Я не шутил про белую камеру. Именно с такой предательской ложью все время выступали сектанты. Валенград живет в хрупком равновесии. Над ним – воющее небо, смрад оскверненных песков. В умах легко рождается отчаяние и подозрения. То и дело возникают секты, проповедующие скорую гибель. Но я невольно вспомнил пустые станки на мануфактуре Эроно. Я вспомнил цепи на двери в комнату управления на Двенадцатой станции и ее сумрачные коридоры. Я потер свои пересохшие раздраженные глаза. Слишком уж я устал. А проблем и без того выше крыши.

– И отчего, по-твоему, они лгут?

– Отчего вообще люди лгут? – сказала Эзабет. – Может, жадность. Или власть. Князья загоняют «таланты» до того, что у тех разум лопается и рассыпается, как стекло. И ради чего? Ради ламп? Духовок на фосе? Для очистителей воды? Князья оправдывают все нуждами Машины. Мол, только крошечная часть фоса идет на общественные нужды. Но фос производят повсюду – а сюда он не попадает.

– У тебя есть доказательства или ты предполагаешь?

Она запнулась, но посмотрела на меня решительно и гордо.

– Перед тем как исчезнуть, Глек отправил мне письмо: малопонятная, местами вообще бессмысленная болтовня о том, как разрешить парадокс. Глек открыл что-то про Машину, но отказался писать об этом. И пропал через день после отправки письма. Мне нужно найти Глека.

Я не знал, что и поделать.

Я помнил эту женщину юной, легкой и беззаботной. Осталось лишь ее далекое эхо, но мечтавший о ней мальчик еще жил во мне. А с другой стороны тянулась мрачная тень. Я – «Черное крыло». И это я весь. Я так выбрал. Я посылал людей на виселицу за меньшее, чем сейчас наговорила Эзабет.

Быть «Черным крылом» не значит носить униформу и выполнять приказы. «Черные крылья» живут своим разумом и нюхом. А нюх говорил мне: слушай.

Если Эзабет права, дело не просто в угнетении и обмане нескольких тысяч «талантов». Если она права, то Машина стоит без энергии, бесполезная и беззащитная. А значит, беззащитны мы все. Глубинным королям нечего бояться. То есть Великий союз Дортмарка полностью и бесповоротно грохнут, если только враг вздумает дохнуть в нашу сторону. Воронья Лапа и Леди Волн вдвоем не выстоят против шести Глубинных королей.

– Кто еще знает об этом? – спросил я.

– Завтра маршал Венцер вернется в город и состоится совет мастеров Ордена инженеров эфира. Посмотрим, что они скажут тогда.

Эзабет покачала головой:

– Мне так долго пришлось уговаривать, молить о встрече. Бюрократия просто не пускала меня к ним.

Мое нутро чуть не кричало в уши, мол, помоги ей. Рассудок его давил и загонял на место. Сеять раскол и панику – не шутка. Прощать такое до добра не доведет. Я уж точно не стал бы сдерживаться, явись кто другой с подобной злой и опасной чушью.

– Ты себе заработаешь на петлю, – заметил я. – Я не для того тебя тащил сюда, чтобы вешать своими руками. Я должен тебе за работу на Двенадцатой, но это не повод терпеть ересь.

Она не обратила внимания. Наивная идеалистка! Пусть она изображает невозмутимость, я-то вижу: внутри она чуть не подпрыгивает, ей не терпится в дело, объявить все и всем.

– «Таланты» страдают на мануфактурах, – сказала она. – Прямо сейчас, пока мы разговариваем, они истекают кровью, чахнут, умирают.

Она принялась застегивать плащ – аккуратно, но резко, дергано. Дождь все так же стучал за окном.

– Я должна отыскать Малдона. Если ты выяснишь хоть что-нибудь или найдешь, пожалуйста, свяжись со мной. Я в своем доме, в Уиллоуз.

Она ушла. Я приглушил свет и лег на мерзкую вонючую постель. Внешне я оставался спокойным, но сердце прямо грохотало, колотясь о ребра. Цепи, мать их. Всякий раз, закрывая глаза, я видел чертовы цепи на двери Машины.

Глек был не в себе задолго до того, как его объявили безумцем. До того как он поджег ту несчастную портняжную лавку. Что он отыскал? Что узнал?

Да, проблемы. И самая близкая – прямо перед носом. Как же, мать его, уснуть, когда трезвый?

Глава 10

В дверь били кулаками, и я понял, что уже не сплю. Ненавижу, когда кулаком в дверь. Наверное, когда-нибудь смерть придет ко мне и разбудит именно так, чтобы я помучился, просыпаясь перед нею. Смерть – она подлая мелочная скотина.

Посыльный уронил в мои руки письмо и был таков. Маршал границы Венцер вернулся и жаждал меня видеть. Самое гребаное время, так его перетак. Я натянул лучшую одежду. Не сказать, чтобы очень свежую, но рубашка большей частью белая, в кожаном дублете не слишком много дырок, а брюки почти подходят к чулкам. Конечно, ничего придворного и модного, но даже наемнику стоит блюсти марку.

Цитадель огромна, она царит над городом. Строение примыкает к большой обводной стене, равно загораживающей богатство, нищету и казармы от близкого Морока. Цитадель Венцера – сердце границы, а под ней лежит трещащее разрядами сердце Машины Нолла. Цитадель – символ упорства и противостояния, гениальности, магии, вплетенной в машину.

На пути к маршальскому кабинету слишком много ступенек.

– Тебе туда сейчас точно не стоит, – загородив проход, сказал мне стражник, боевой спиннер с тяжелыми канистрами фоса, притороченными к поясу.

– Я выгляжу как тип, наносящий визиты вежливости? – осведомился я.

– Выглядишь ты как дерьмо, – ответил спиннер.

Да, венцеровские маги такие. Никто им не указ. Конечно, здорово быть магом и тянуть свет с месяца. Но, ей-же-ей, иногда думаешь: добросовестному пекарю и то лучше живется, чем капитану непонятно кого.

– С этим трудно спорить, – согласился я. – Кто у него?

– Леди Волн, – скривившись, сообщил маг.

У меня пробежал холодок по спине.

– Ты мне лапшу вешаешь? – усомнился я.

Тот покачал головой. В его лице не было и тени улыбки.

По всей границе – может, пара сотен среднего разряда колдунов, не считая несчастных рабов-«талантов». И отчего-то все они стремглав перлись в мою жизнь. Раньше Леди Волн никогда не покидала своего острова-крепости Пайр. Холод и Песнобег мертвы, Нолл и Мелкая Могила исчезли многие годы назад. Она и Воронья Лапа – последние из Безымянных. И вот я стою, отделенный от самой странной из них всего лишь стеной и дубовой панелью.

– Меня всегда удивляло, отчего их зовут Безымянными, – поделился сомнениями спиннер. – У них же есть имена.

– Думаешь, они настоящие? Думаешь, кто-то назвал своего новорожденного сынишку Воронья Лапа? Или Мелкая Могила? Это не их имена. Просто мы так зовем их.

– У всех есть имена, – проворчал спиннер.

Хм, дружок, этот раунд выиграл я. И почувствовал себя немного лучше. Посмотрел на ворона, примостившегося среди обычных татуировок на моей руке. Кожа шелушится, словно после солнечного ожога. Ворон почти такой же темный, как раньше.

Я уже принялся изобретать повод для того, чтобы поковылять вниз по бесконечным лестницам. Меня удерживала только презрительная ухмылка колдуна. И тут наконец меня позвали.

Железный Козел сидел в кресле, где свободно поместился бы второй такой же, как он. Я-то видел его по стойке «смирно» на парадах и формальных инспекциях, но, в общем, Венцер не выносил церемоний. Он продвинулся в званиях тогда, когда вовсю кипела война на границе и обучение офицеров значило пять недель отпуска в колледже и неизбежную и неприятную смерть на фронте. Будущий маршал проломил стены Витески, а потом удрал из самых когтей Шавады. Тогда Глубинный король повел целый легион через пол-Морока в погоню за Венцером. Великие князья засыпали маршала золотом и самоцветами из шахт в колониях на западе, но внутри Венцер оставался добровольцем-рядовым, злобным и отчаянным куском пушечного мяса, привыкшим неделями месить грязь. У него не хватало пальцев, половины уха и большинства зубов с левой стороны. Ну, никто из нас не остается красивым навсегда. А кое-кто никогда и не был красивым.

У Венцера в руке большая металлическая чашка. Наверное же, не молоко он из нее пьет. Старик выглядел усталым. Хуже – изнуренным. Интересно, он спал сегодня? На столе хаос: стопки документов, блокноты, папки, гроссбухи, тарелка с нетронутой едой, нож для бумаги, загнанный острием в дерево. Обычно Железный Козел гораздо аккуратней – и суровее. Несмотря на увечья и возраст, превративший каждый клочок маршальской шкуры в коллекцию морщин, раньше от Венцера так и веяло суровой мощной энергией. Когда маршал шел через лес, казалось, сзади рождается пустота и туда засасывает палые листья. Прежний острый ум в глазах – но плоть усохла, сжалась. Даже «таланты», прикованные к своим креслам на мануфактуре, и то выглядели здоровее.

Гребаные колдуны. Что делают с человеком!

– Не беспокойся. Она уже ушла, – прошепелявил маршал.

Зубов нет, обвисшие губы. Одни говорили, маршала лягнул конь. Другие – что в лицо срикошетило заклятие «малыша». Дхьяра не раз и не два пыталась захватить Венцера живьем. Они даже послали Шаваду – а Глубинные короли не любят рисковать, идя в Морок.

Да, наша живая легенда выглядит сегодня прискорбно, несмотря на широкополую красную шляпу. Кстати, я никогда не видел его без шляпы. Она стала символом его ранга, и в куда большей мере, чем свисающие с эполетов побрякушки.

– В самом деле? – спросил я.

– Она никогда не приходит надолго. Ненавидит оставлять свой остров больше чем на пару минут. Галхэрроу, считай, тебе повезло, что не приходится иметь дело еще и с ней. От этого ничего хорошего.

Я только кивнул. Я его понимаю. Немногим известно о моей связи с Вороньей Лапой. Для населения «Черные крылья» были бандой охотников за монстрами и шпионами, следователями с особым разрешением вырезать гниль и прижигать рану. Да, страшные люди, но ведь просто люди. А что еще думать народу? Правду я открыл лишь считанной горсти людей. Венцер, Ненн, Тнота и Малдон знали, насколько глубоко Безымянный вогнал в меня когти. Из шести прочих капитанов я встречался только с четырьмя. И не пылал желанием встречаться еще с двумя.

Венцер махнул в сторону кресла и указал на полупустую бутыль на столе. Я поблагодарил и налил себе стопку ярко-желтой жидкости консистенции молока.

– Абрикосовый шнапс, – поведал Венцер. – Семьдесят марок за дозу. Князь Вайтланда прислал мне две дюжины бутылок. Солдат он не шлет, откупается выпивкой.

– Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок, – заметил я.

Маршал хохотнул, залпом выпил. Со мной ему было спокойно, как и мне с ним. Мы давно знали друг друга.

– Кажется мне, кого-то надо поздравлять. Княгиня Эроно доложила мне о том, что ты управился с «невестой» в мое отсутствие. А я чуял: есть она где-то в городе. И кто бы заподозрил графа Дигада! Он всегда казался таким благоразумным и воздержанным.

– Сейчас он кажется трупом, – заметил я.

– Да, жизнь – нелегкая штука, – изрек маршал.

Между нами пролегло многое: и скверно пролитая кровь, и ошибки. Но, несмотря ни на что, маршал разговаривал со мной как с равным.

– Всегда была – и будет, – согласился я.

Маршал выпрямился.

– Мне следовало уйти в отставку многие годы назад. У меня четыре поместья в четырех княжествах. Хозяева поместий – мои сыновья. Они молоды и, надеюсь, крепки. В последний раз я видел их совсем карапузами. Если бы их теперь выстроить, я, наверное, и не различил бы.

Престарелые сентиментальные маршалы спьяну – постыдное зрелище.

– Кстати, у меня рапорт, – заметил я, желая непринужденно сменить тему.

– Я его читал. И расспросил о том, что случилось на Двенадцатой. Говорят, ты там впечатляюще поработал.

– Да, прикончил пару драджей.

– Само собой. Галхэрроу, настали черные времена. «Малыши» обнаглели настолько, что лезут в крепость и убивают моих солдат. Скверные времена.

– А почему закрыта комната управления Машиной? – не удержавшись, спросил я. – Драджи напали на границу, а Машина не действует. Почему?

– По моему приказу. И так на всех станциях вдоль границы.

– Сэр, при всем моем уважении, какого гребаного хрена?

Венцер вздохнул, потер кривые, распухшие от старости пальцы.

– Галхэрроу, ты – уникум. Ты сам захотел дерьмовейшей работы во всем Мороке: охотиться за дезертирами, вешать приспешников, вырывать мужей у плачущих жен, рубить головы монстрам. Ты отказываешься от всякой моей помощи. Ты ж знаешь, что мог бы нормально получать, иметь должность в цитадели, свою команду и жалованье. И больше никакой ловли беглецов, чтобы свести концы с концами.

Святые духи, как мне нужны деньги! Но есть обещание, которое дал сам себе. И клятва. И своя гордость на кону. Есть то, ради чего стоит помучиться.

– Всякий раз, когда мы видимся, мне предлагают должность и жалованье.

– Да, и всякий раз ты демонстративно плюешь на них, – сказал Венцер, тыча в меня костлявым пальцем. – А все потому, что не хочешь носить униформу. Тебе не приходило в голову, что «Черное крыло» лучше послужило бы республике, если б не жило ремеслом наемников?

– Я уже был частью армейской машины. Нам обоим известно, чем это обернулось. Дерьмово оно вышло и для меня, и для Тороло Манконо. И для его жены с детьми. «Черные крылья» живут как живут – и ладно. А вообще, какое это имеет отношение к Двенадцатой станции?

Опять мы теребим старое. Да я скорей провалюсь в ад, чем снова окажусь под приказами князей.

– Ты что думаешь о Джеррике, бывшем коммандере Двенадцатой? Компетентный офицер? Самоотверженный? Сильный?

– Никчемный обжора. И дурак, – ответил я.

– Хотя дух милосердия призывает говорить о мертвых или хорошо, или ничего, скажу прямо: я рад тому, что могу заменить Джеррика. Место свое он купил. Ты ж этому не удивишься, правда? В конце концов, твой отец купил тебе батальон. Князья шлют мне своих ублюдков и племянников, младших умственно отсталых отпрысков и самых бездарных кузенов. Я не могу доверить Машину Нолла их трясущимся пальцам. Ты сам знаешь, чем может обернуться ложная тревога и каковы последствия. Потому я запер Машину, но дал коммуникаторы. Если через Морок пойдут войска, Машину задействуют отсюда, от самого ее сердца. Я не доверю ее рычаги никому, кроме самого себя.

Да, прозвучало очень даже здраво. Главное в маршале Венцере – способность двигать людей и мир вокруг себя, заставлять их работать как надо, даже если они дерьмо и мусор.

– Нолл хотел не так, – указал я.

– Он исчез, – ворчливо возразил маршал. – Если он вздумает вернуться, пусть поправит меня. А до того здесь я и моя граница, за которую я в ответе.

Да, Железный Козел не любил Безымянных и уж точно не боялся их. Мало в этом мире настолько бесстрашных людей.

– Кстати, ты знаешь, что Эзабет Танза собирается предложить сегодня на совете?

Старик застиг меня врасплох. С чего подобные вопросы? Он даже не захотел расспросить меня про чертова негодяя-«малыша», про удивительное заклятие Эзабет Танза и как мы буквально чудом не потеряли станцию.

– Это не мое дело, – сухо ответил я, и был прав.

– Как я понимаю, она заходила к тебе в гости прошлой ночью, – заметил маршал.

– За ней хвост? Зачем?

– Если б я хотел, чтобы ты мне задавал вопросы, я б с порога швырнул тебе свою шляпу. Теперь я спрашиваю – ты отвечаешь. Итак, она пришла к тебе в квартиру?

Да, редкое событие. Венцер уже много лет не тряс передо мной маршальскими регалиями. В последний раз это случилось, когда я в уличной драке расквасил нос бригадиру и маршалу пришлось устроить мне головомойку. А теперь… ну, мешки под глазами, визит Леди Волн. Старика здорово укатало. От общества Безымянной у кого угодно заболит голова, а Леди далеко не такая обходительная, как Нолл. По-моему, он лучший из них всех. То бишь когда он расправляется с недругами, пытки длятся всего день-другой. С тех пор как он пропал, с двумя оставшимися все хуже и хуже. Некоторые говорят, они вовсе свихнулись.

Венцер допрашивал в той же манере, в какой управлял армией: точно, просто, аккуратно. Я чувствовал себя мелким торговцем белой дурью, которого поймали с поличным и колют. Чего Танза хотела? О чем говорила? Как долго оставалась? Упоминала ли свою работу? Зачем она искала меня?

Я ступил в маршальский кабинет, не имея ни малейшего желания покрывать Эзабет. Пусть я и «Черное крыло», Венцер – маршал границы, и он по статусу старше любого, кроме князей, но даже и те склонялись перед маршальской мудростью и знаниями во всем, касающемся границы. А Эзабет поставила ее под угрозу. Если уж сдавать безумную магичку, то сейчас.

Я не сказал маршалу ни слова.

– Пусть она всего лишь школяр среднего калибра, но все-таки спиннер, и она опасна, – заметил Венцер, когда исчерпал список вопросов. – Мне кажется, безумие света, завладевшее Глеком Малдоном, разрушило и ее разум. Она подстрекает к смуте, создает проблемы, злит не тех людей. Если она распространит слухи о своих нелепых открытиях, город взбунтуется. Несомненно, она рехнулась – целиком ли, частью ли, уже не суть. Но она родственница княгини Эроно. Я не могу посадить леди Танза под замок без веской причины. Если она снова придет к тебе по какому бы ни было поводу – сообщи мне. Галхэрроу, ты сделаешь это ради меня?

– Сэр, если вы хотите информацию о «малышах» на ваших станциях – пожалуйста, обращайтесь ко мне. Если вы хотите узнать о красивых девочках – матроны с Шелковой улицы помогут вам лучше меня. Простите, у меня много работы.

– Когда я занял это кресло, капитанов «Черных крыльев» уважали, – холодно произнес маршал. – Люди со связями и положением старались удостоиться железной печати. А что сейчас? Ты, Силпур, Василов – всего лишь палачи с громким именем.

Я встал. Мне еще не позволили удалиться, но для меня разговор с маршалом закончился. Железный Козел выждал пару секунд, затем махнул рукой – мол, ступай.

Когда я уже взялся за дверную ручку, он холодно добавил:

– Ты низко пал. Не жалеешь о своем выборе, когда заканчивается выпивка?

– Когда понимаешь, что карабкался в гору, сплошь состоящую из дерьма, падать как-то веселее, – сказал я и открыл дверь.

В нее ворвался клерк, оператор коммуникатора. Парень не обратил на меня внимания и, не утруждая себя отдать честь, кинулся к маршалу, на ходу разворачивая длинный рулон бумаги, испещренный точками и тире. Парень с юга, похоже, из Пайра, но кожа его теперь стала светлее моей и лоснилась от пота.

– Видите? Видите? – проблеял клерк.

– Да, я вижу чертовски длинное послание, – раздраженно выговорил Венцер. – О чем там говорится?

– Оно от маршала Вехзеля, станция Три-шесть. Короли вошли в Морок! Глубинные короли! Целых двое! Шавада и Филон идут на запад с войском!

Венцер поглядел на меня. А верней, за мою спину, где столпились любопытные клерки.

– Немедленно созывайте Командный совет. Мне наплевать, спят они, гадят или трахают своих коней. Доставить их сюда немедленно!

Глава 11

Детишки нынче пошли пугливые.

Совет у Венцера протекал, как моя крыша, и я выведал буквально все. Драджи пошли занимать заброшенные селения в Мороке. Такого количества войск не видывали уже лет двадцать. Понятно, планируется что-то большое. По слухам, несомненно, сомнительным, армия стотысячная. По донесениям разведчиков, не менее сомнительным, драджи строят дорогу. Хуже того, Филон и Шавада явились самолично. Уже давно никто из Глубинных королей не рисковал углубляться в Морок, и вот тебе.

То есть дня два придется иметь дело с паникой на улицах.

Но все обойдется. У нас есть Машина. Пусть драджи гуляют в своей песочнице, строят дороги и всем скопом залезут в огромную кучу живого студня, обитающего на севере под песками. Дортмарку начхать. Три раза. Морок искорежит дорогу. Однажды драджи уложат очередной камень и увидят, что он рядом с камнем, уложенным неделю назад. С Мороком шутки плохи. И пусть Глубинные короли бегают и трясут железом. Они никогда не сунутся в зону боя Машины. Все будет в порядке.

Я сидел дома, вертя в голове так и эдак крамольные слова Эзабет. По улице рекой текла напыщенная солдатня, и не меньше – клерков, слуг, конюхов, торговцев и шлюх. Все спешили на север, топали за гружеными повозками и баржами, медленно ползущими по забитым каналам. Похоже, Венцер послал к границе три четверти сил Валенграда: оба дивизиона тяжелой кавалерии, лучшие полки наемников и почти всю регулярную армию. В последние десять лет я не видел такой мобилизации. Когда солдаты ушли, город сжался, как выдоенная сиська.

– Ты что-то учинила со мной, и я теперь не могу напиться, – пожаловался я явившейся на пороге Эзабет.

Она закуталась в длинный черный плащ с опущенным капюшоном, на лице – маска. А я нутром чуял: леди Танза явится еще раз, как без того? Она обвела взглядом комнату. Наверное, заметила, что я сложил в кучу пустые бутылки, и белье теперь выстиранное.

– Оно выветрится со временем, – сообщила Эзабет вместо извинения.

Она бросила взгляд на мои доспехи, разложенные на столе. Я как раз чистил кирасу, а заодно кинжал, меч и мушкет. Чертова маска! И не поймешь, что думает благородная леди. Но ощущалось: леди Танза глядит на капитана сверху вниз. Жалеет. А я, мать твою, как мальчишка, хотел повидать ее снова. Надеялся. Я – кретин. Она ведь даже не нравится мне. Она как желание выдавить прыщ. Хочется до невозможности, хотя знаешь, что потом неделю будешь выглядеть полным придурком.

Эзабет стояла посреди квартиры. Надо сказать, у меня не слишком уж воняло с тех пор, как простыни побывали у прачек, а груда старой одежды большей частью пошла в огонь. Да, женщины побуждают делать странное.

– И зачем ты здесь после полуночи? – осведомился я.

– Мне нужно, чтобы ты помог мне вломиться в дом Глека Малдона.

Я уставился на нее, моргая. Эзабет заколебалась, но затем решительно протянула руку и отцепила маску. Меня поразила удивительная свежесть и красота ее лица.

– Дом Глека принадлежит тем, кому он отписал его по завещанию. Наверное, его бастардам. Он, может, был бабником и полоумным, но еще честным человеком. Его дом – не мое дело.

Слова с трудом ложились на язык. Как же так? За двадцать лет она не постарела ни на минуту, а я для своих лет почти развалина.

– Ты – «Черное крыло». Захочешь – и станет твое дело, – рассеянно заметила Эзабет.

– Те, кто злоупотребляет властью, недолго ею владеют. Я не омрачу недоверием память Глека. Это было бы предательством. Пусть он и свихнулся, но был верен Дортмарку до мозга костей.

Я добавил про себя, что если помогу Эзабет, то стану ее соучастником в крамоле и ереси.

Эзабет гордо выпрямилась, задрала подбородок.

– Люди говорят, ты сделаешь что угодно за должную цену.

– Люди – засранцы.

Хм, если моя репутация и в самом деле на таком градусе, то я в чем-то серьезно напутал. Я всегда гордился тем, что моя команда ведет себя достойно, пусть ее и составляют вшивые головорезы. Да, мы брали деньги за работу палача, но ведь всем нужно есть и пить. Однако даже у наемников есть своя мораль. В общем, надо срочно менять тему, пока разговор не скатился в неприятное. Стыдно, мать его.

– Несомненно, а князья и маршалы – прежде всего, – согласилась Эзабет. – Княгиня Эроно пообещала расследовать несуразности с поставкой фоса, но я сомневаюсь в том, что она выполнит обещание. Она не верит мне. Я не знала, что она теперь сидит во внутреннем совете Ордена инженеров эфира. Я не знаю, насколько можно доверять ей. Я в тупике. Мне нужны оригинальные материалы Малдона – то, на чем он основывался. Когда мой брат вернется из Морока, мы состыкуем результаты и, может быть, покажем князьям, а потом… Ну, я не знаю, что потом. Но результаты нужно показать!

– Ты уже обсуждала свои результаты с Орденом?

Брови Эзабет сошлись, как боевые порядки.

– С Орденом беда. Они ведь не спиннеры, но бюрократы и счетоводы. Они озабочены только поставками фоса с мануфактур. Все остальное им безразлично. Я потребовала доступа к бумагам Малдона, а мне ответили, что, дескать, они собственность Ордена, а девка из университета хочет забрать себе годы капиталовложений. Болваны. Они не понимают, с чем имеют дело.

– Ты хочешь, чтобы я в это все поверил? – заметил я. – Ты хочешь, чтобы я помог тебе обмануть Орден, обойти самого Венцера. И все лишь потому, что…

Я вовремя умолк.

Лишь потому, что мы знали друг друга целую вечность тому назад.

Скверная сделка. За нее плачу только я. Может, я и агент Вороньей Лапы, но для Эзабет я всего лишь наемник. Все ее чувства ко мне – если они вообще были, конечно, – похоронены под годами пыли и пригоршней безумия.

Она покачала головой:

– Я не рассчитываю на слепое доверие. Я заплачу́ до начала дела. Приведи меня к дому Глека, помоги тихо вломиться внутрь и постой на страже, пока я обыщу дом. Я управлюсь быстро.

– Ты знаешь, что маршал приставил к тебе хвост?

– Не сегодня. Я отправила этих неуклюжих свиней вслед за моей иллюзией к стене.

Да, немногие спиннеры способны на такое. Эзабет – редкость, тут ничего не попишешь.

– И ты выбрала меня для этой работы, потому что…

Эзабет вынула маленький, но тяжелый кошель и отсчитала монеты. Десять увесистых золотых дисков, каждый – по пятьдесят марок. Они так развратно сверкали в свете фос-фонаря.

– Потому что у меня есть деньги, а из всех моих знакомых только ты умеешь вламываться в чужие дома.

Домушничество не входит в число моих профессиональных навыков, но ради Эзабет я готов постараться.


Огромный деревянный особняк Малдона вздымался тремя этажами над лабиринтом грязных улочек и закоулков, куда не совались приличные люди. Глек мог бы жить во Уиллоуз, если бы переваривал собратьев по благородству, но Глек их терпеть не мог и потому поселился в трущобе, посреди квартала, где дерьмо валялось на улице, а мерцающие фос-лампы лукаво сулили клиенту девочек, стволы и куш за игральным столом.

– Ты уверен, что здесь нет ночной стражи? – спросила Эзабет.

– Не уверен. Но вряд ли. Если сюда и забредают городовые, то исключительно днем.

Мы прошли мимо фасада, высматривая, нет ли признаков жизни, но на улице было тихо и спокойно, как на луне. Я думал, залезть внутрь без шума будет непросто. Однако нам повезло: слуга оставил окно чуть приоткрытым. Оно было не на первом этаже, но я подсадил Эзабет. Поразительно, какая она проворная. Она беззвучно скользнула в окно и мягко приземлилась в комнате. А мне как? Я – тип громоздкий и могу заверить без ложной скромности, что я сильнее многих громоздких типов. И я не слишком тренировал умение беззвучно протискивать свою тушу сквозь узкие проходы. Не мое занятие.

Где-то вдали на улице зашумело, я вздрогнул, но тут в дверях появилась Эзабет и помахала мне.

– Повезло – они оставили ее открытой, – пробормотал я.

– Нет, не оставили, – заметила Эзабет. – Кто-то взломал ее.

Я скривился. Зря – в темноте все равно не видно. Жаль. Если уж кому и ломать добро Глека, то точно мне.

Свет тускло сочился из фос-фонаря в трехпалой руке Эзабет. Раньше я не бывал в обсерватории Малдона, просторном квадратном зале с высоченным потолком-куполом. В купол вмонтированы огромные линзы, посреди пола на рельсах – ткацкий фос-станок.

– Поразительно! – благоговейно протянула изумленная Эзабет. – Это же модификация модели «Тимус шесть»! А зачем эти узлы? Наверное, фильтруют помехи… А дополнительные тяги? Всего должно быть девять, а у него двенадцать плюс перекрестие. Но зачем?

Она как заведенная бормотала о восьмифутовом ткацком станке для фоса. Я почти ничего не понимал. Наверное, кто-то чувствует себя так же, когда я, воодушевившись, объясняю разницу между бренди Вайтланда и Леннисграда.

– …И эти рельсы! – воскликнула Эзабет. – Весь станок можно передвигать по залу, подстраиваясь под разные линзы в зависимости от того, какие взошли луны.

У нее перехватило дыхание, она прижала руку к груди:

– Великолепно!

– Ну да, – согласился я. – Только мы здесь не за тем. Нужно поторапливаться.

Эзабет не хотела оставлять величественный станок и его огнеупорную, вытесанную из камня камеру, но я заставил леди Танза шевелиться. Мы прошли сквозь облицованный панелями коридор в гостиную, оттуда – к задней лестнице. Я увидел полупустую бутылку лучшего леннисградского бренди на столе. Эх, оно и в самом деле так отличается от вайтландского…

Думаю, Глек не был бы в претензии на меня, если бы дела с Саравором пошли совсем плохо и я бы захотел ограбить особняк друга. Мертвый Глек не пожалуется, а живой мне изрядно должен за время и силы, потраченные на его поиски.

Да уж, логика наемника.

– Что это? – прошептала Эзабет сквозь вуаль.

– Я ничего не слышал, – сказал я.

По правде говоря, я и не слушал. Эзабет приказала мне замереть, и вот тогда я отчетливо различил тихий скрип половицы над головой.

– Может, ночная стража?

– Вряд ли. Скорее это тот, кто оставил открытым окно, – ответил я.

Эзабет опустила платок и принюхалась. Я не особо различаю запахи. Мой нос слишком часто перекраивали, его хрящи перепутались причудливее, чем совесть священника. Однако разило мощно, и в мои ноздри тоже пробилась кислая прогорклая вонь, словно от кувшинов с протухшей рыбой, какую базарные торгаши сбывают за мелочь вечером жаркого рыночного дня.

Я не люблю загадок. Во всяком случае, до тех пор, пока не суну им нож под ребра.

– Хочешь убраться отсюда? – шепотом осведомился я.

– А ты? – спросила она, вызывающе глядя на меня и возвращая платок на место.

Я почти ухмыльнулся ей.

Мы взошли по лестнице на третий этаж, и я услышал такой знакомый шелест разгорающегося огня, а затем почуял запах горелой бумаги и едкую вонь горелого масла. Да черт возьми, это же ворвань! Мы явились прямо к поджогу.

Из дверей в библиотеку Малдона уже валил дым. Многие дома этого города целиком поместились бы там, где Глек хранил книги, – почти на всем верхнем этаже. Я притормозил у двери, заглянул внутрь. Кто-то сбросил книги с полок, собрал в кучи на полу и обильно полил ворванью. Вокруг стояли пустые фляги из-под нее, будто карликовый народец, молящийся кострам. Между самыми большими кучами среди дыма виднелось два силуэта.

Они увидели меня. А я – их. И сразу понял: дружбы не будет.

Пламя трещало и шипело, оранжевые языки плясали по книгам. Оно высвечивало людей со спины. Я почти не различал лиц, но заметил, как один ухватил со стола тяжелый военный арбалет. Не охотничий инструмент, не дуэльную игрушку благородного сословия, но ударный пехотный кулак, штуку, способную проделать дыру в увешанном доспехами рыцарском коне. Я был слишком далеко, чтобы остановить стрелка, и слишком близко, чтобы уклониться. Я кинулся – но знал, что поздно. Если стрелок хоть немного умеет обращаться с оружием, мне хана. Болт из этой штуки пришпилит меня к стене, и я сгорю вместе с домом.

Сейчас он спустит крючок. Конечно, парень целит прямо в меня, я же такой здоровенный, угроза – я, а не крохотная Эзабет. Но стрелок развернул арбалет, и я успел пригнуться, спрятаться за столом.

Стрелок нажал на спуск. Тетива звонко шлепнула о перекладину. Уклониться на таком расстоянии невозможно. Болт не остановить даже кирасой из лучшей вайтландской стали. Не могу смотреть! Я закрыл глаза, ожидая вскрик, отчаянный визг.

И ничего не услышал.

Я открыл глаза.

Болт остановился, дрожа и крутясь в пустоте в паре футов от груди Эзабет. Тетива арбалета еще гудела. Глаза Эзабет сделались ошалелыми, тело тряслось, на острие болта плясали шипящие искры, словно его терли о точильный круг. Она направила энергию фоса против импульса тяжелой арбалетной стрелы. Наверное же, сдержать ее стоило огромного количества магии. Стрелок, мужчина в палаческом колпаке, застыл от изумления.

– Ну мать моя, – выговорил он.

Болт взорвался. Острие разлетелось, окатив дверную раму дюжинами крохотных накаленных докрасна осколков. Древко превратилось в облако пыли и щепок. Эзабет отлетела, хряснулась спиной о стену и обвалилась на пол.

Прыть, тренировка и привычка бить, не раздумывая, делают человека крайне опасным. Я вскочил на ноги раньше, чем Эзабет коснулась пола. Не обращая внимания на стрелка, я кинулся на его приятеля, пытающегося вытащить меч. Дилетант. Умные люди вытаскивают железо на приличном расстоянии от соперника. Иначе тот – если он не дурак, конечно, – поступит, как я: схватит за руку прежде, чем меч покинет ножны. Я врезался в беднягу, отбил в сторону его правую руку, выдернул кинжал, припер болвана к шкафу, дважды пырнул, потом ударил в плечо. Меч так и остался в ножнах.

У стрелка голова сработала лучше, чем у его умирающего напарника. Стрелок понял, что перезарядить не успеет, швырнул в меня тяжеленным арбалетом и угодил в локоть. Мать моя, больно! Не успел я перевести дух, как палач-стрелок вытащил рапиру и встал в стойку. Я выпустил из рук его напарника. Тот осел, хлюпая и постанывая. Похоже, я разок попал в легкое. Прощай, мешок с дерьмом.

Палач-стрелок заколебался. Видно, то ли магия Эзабет, то ли быстрая и страшная кончина партнера выбила нашего героя из колеи. Но глядел он спокойно, прищурившись, рука не дрожала. И двигался он со знанием дела, не тратил дыхания на слова. Мастер. Я вытащил меч его напарника – тесак с гардой в виде ракушки. Тесак был на полфута короче рапиры, но я всегда предпочитаю рубить чем-нибудь тяжелым, а не колоть шилом.

В общем-то рапира против тесака – игра очень опасная. Рапира длинней, проворный фехтовальщик может сделать выпад и уйти, так и не попав под удар противника. С другой стороны, в тесной схватке у рапиры нет шансов. Я вертел тесаком, все время двигался, не давал угадать, когда и куда ударю. Мне всего лишь нужно подойти на удар, и тогда тяжелый короткий клинок разнесет все и вся. Мы метались по полу, усыпанному книгами, подступали, отходили, делали выпады и финты, стараясь обмануть соперника, заставить раскрыться, заманить в смертельную ловушку. Вам скажут, рапира – король дуэли. Ну, люди говорят много глупостей. А когда они пытаются им следовать, попадаются таким, как я.

Дерьмо! Дым все гуще, не видно ни зги. От книжных куч – яркое, высокое желтое пламя, целые башни дрожащего золота.

– Кто тебя послал? – крикнул я.

Стрелок-палач не ответил. Он отмахивался от дыма свободной рукой, все время крутил острием рапиры. Упорный парень, опытный и осторожный. Такие опаснее всего. Нужно бояться не шумного задиру, а тихого, спокойного бойца, умеющего выждать момент.

На полу всхлипывал и хлюпал, умирая, тот, по которому я прошелся ножом. Стрелок решился глянуть на него, закусил губу. Разозлился. На голых предплечьях – изящная татуировка переплетенных шипастых роз. Парень напрягся. Я приготовился.

Он кинулся на меня.

Я отбил удар, но опоздал. Тесак не коснулся лезвия рапиры, а оно уже взлетело вверх и ударило оттуда. Я отчаянно, неуклюже парировал. Мне повезло, я отбил рапиру вбок, прыгнул, рубанул, рассекая черный дым. Но то ли стрелок оказался быстрее, чем я думал, то ли я запутался в дыму – в общем, промазал.

– Капитан, нет нужды нам обоим умирать здесь, – выговорил он.

В моих ушах стучала кровь. Уже занялся ковер, шторы у окон – словно огненные арки, пламя угнездилось на книжных полках. Ноги пекло даже сквозь штаны.

– Мне – нет. Тебе – да, – сказал я.

– Сколько б тебе ни заплатили, оно того не стоит.

– Не все меряется деньгами, – процедил я.

Того не стоит, да? Эзабет лежит мешком у дверей после того, как ублюдок в маске палача попытался загнать ей стрелу в грудь. Эзабет едва спаслась. Внутри, где-то вместо сердца, кипел раскаленный клубок ярости, страха и боли. Я хотел видеть катящуюся по полу голову. Его голову.

Увы, судьба обычно обманывает нас и никогда не оплачивает долги. Чертов поджигатель понял, что в огромном библиотечном зале должен быть другой выход, и помчался к нему. Выход вел в другое крыло дома. Я хотел кинуться в погоню, но ведь Эзабет беспомощна, а огонь подобрался близко. Тип в палаческой маске только глянул на меня и был таков.

– Капитан, пожар, – просипела Эзабет.

Пламя лезло повсюду, карабкалось по столу, пожирало бумагу.

– Тут уж ничего не поделаешь, – заключил я и наклонился, чтобы поднять Эзабет.

Та оттолкнула меня.

– Спаси хоть что-нибудь! Скорее!

Моя первая жертва завыла громче. Пламя подобралось к пропитанной ворванью одежде. Наверное, у него семья. Любимая женщина. Наверное же, он и не представлял, что закончит вот так. Ну, беда не моя. Он сам выбрал себе кончину от огня и стали.

Конечно, обгорать из-за гребаной бумаги глупо. Но выражение на лице Эзабет…

Даже за маской я видел страх и тоску в ее глазах. Черт возьми, ну болван я. Болван.

А ведь она – полубезумная злобная сука, совершенно не уважающая меня.

Но эта здравая мысль и не подумала прийти в мою голову. Я помчался сквозь огонь к тлеющему столу, зачерпнул столько переплетенных в кожу блокнотов и бумаги, сколько смог. Между блокнотами лежали листы древней вощеной бумаги, покрытые едва различимыми синими линиями, – желтые, старые, наверное, совершенно бесполезные, но времени выбирать не было. Я выбросил все, что успел, в коридор, и закрыл дверь, отгораживаясь от жара и черного дыма, режущего глаза. Я поднял Эзабет, блокноты и прочее и поспешил прочь из дому. Вышли мы не из той двери, в которую вошли. Я не выпускал меча из рук на тот случай, если ублюдок в колпаке подкарауливает нас, желая закончить дело, но трусливый скот удрал. Сделал работу и смылся.

Когда мы выбрались, уже занялась крыша. Если ветер разнесет угли, вокруг запылает все.

Как только Эзабет смогла идти, я привел ее в свою крохотную провонявшую пещеру, стыдясь пуще прежнего. Я усадил леди Танза в кресло, вымыл руки, вычистил кинжал, вытер его промасленной ветошью. Тесак я швырнул в шкаф. Ничего примечательного, обыкновенное безликое армейское железо. В городе таких тысячи. Их сбывают и закладывают в ломбарды отставные вояки.

– Все пропало, – выговорила Эзабет.

Мне показалось, она сейчас расплачется. Но нет, глаза сухие, ясные и отчаянные, испуганные. Я уже видел ее такой. Черт побери!

– Может, что-нибудь найдется в этих записях, – сказал я, указывая на трофеи.

Хотя что может найтись в дюжине случайных книжек? Я налил чашку воды для Эзабет, налил еще одну для себя, хотя я ненавижу воду.

– Они хотели уничтожить все, – сказала Эзабет. – Ты понимаешь, что это значит?

Я пожал плечами. Ну да, наверное.

– Кто-то не хочет, чтобы я получила данные Малдона. Тут уж точно что-то нечисто. Непременно.

– Ну, теперь все сгорело.

– Завтра я пойду прямо к маршалу!

Да, мы такие твердые и решительные. И совсем беспомощные от усталости.

– Здорово ты со стрелой. Впечатляет, – заметил я.

– Да, – прошептала она.

Что да, то да. Неловко выходит. И ощущаешь себя последним кретином.

– Тебе надо отдохнуть. Поспи сегодня здесь, – предложил я.

Она запротестовала, но я поднял ее, будто котенка, и уложил на мои свежестиранные простыни. Эзабет не унималась, но язык заплетался, слова делались все тише и неразборчивей, а потом она захрапела – на удивление, громко для такого крохотного тела.

А я понял, что сделал выбор – вопреки здравому смыслу, закону и моей сделке с вороном. Я выбрал, и отчего-то сделанная глупость не казалась такой уж мрачной. Думаю, на самом деле и выбора-то не было. Зовите это мальчишеской наивностью, интуицией, идиотизмом – да пожалуйста. Просто с того мига, как я увидел Эзабет снова, я стал рядом с ней. Права она или нет – я за нее. Я убедился: ей хотят помешать. Сегодня враги пытались убить ее. Возможно, они попытаются еще раз.

Я сел лицом к двери, уложив меч на колени.

Что ж, пусть попробуют.

Глава 12

Я с трудом разлепил веки. В кресле спать скверно. Все затекает и болит.

Эзабет не было. Она ушла в ночи, словно раскаявшаяся в измене жена. Мне стало обидно и горько, будто она и в самом деле была моей сбежавшей женой.

Ее деньги красовались на столе, как дешевая шлюха в витрине. Дерьмовый у них вид, честное слово, даром что золото. И будто в душу смотрят с укоризной. Я плюнул, напялил плащ и поплелся на холод.

– Большой Пес говорит, тебе не стоит опять мешаться со сливками, – заключил Тнота, когда я описал ему свои горести.

Хоть был всего час пополудни, Тнота уже раскупорил бочонок темного эля. Было бы грубостью не разделить его с другом.

– Оно подозрительно, когда ты свой совет вкладываешь в божьи уста, – заметил я, взгромоздив ноги в сапогах на лавку.

– Капитан, какая разница, откуда добрый совет? – сонно зевая и почесывая темное пятно на животе, спросила Ненн. – Наверное же, ты с нее недурно забашлял.

– Ну да.

Хорошие новости: Ненн снова на ногах, на пузе – клякса, но никаких дыр и вони. Ненн притащила в буром бумажном пакете груду красных перечных стручков, вынула один и зачавкала, пожирая вместе с семенами. Я поморщился. Она заметила, пожала плечами и запихала в рот еще один.

– Ну, что поделать? С тех пор как заштопали, мне только их и охота. Во рту гребаный вулкан.

Она протянула здоровенный стручок мне. Я вежливо уклонился.

– Ну, по крайней мере, твои свидетели не станут болтать на всех перекрестках, – указал Тнота. – Однако лучше бы тебе вымыть руки.

Он прав. Под ногтями – слой запекшейся крови. Совать нож между ребер – грязная работа.

– Есть хоть малейший шанс, что пырнутый вылез из дому? – осведомилась по обыкновению прагматичная Ненн.

– Нет. Он сгорел, – удовлетворенно сообщил я.

Сгореть – скверный конец. Но мое сострадание целиком уходит на сирот и щенков. И в моем списке претендентов на сочувствие они гораздо выше поджигателей и засранцев.

– Но другой тип, который с татуировкой роз на руках, знаком со мной. Ну, или, по крайней мере, смог распознать.

– Как ты определил?

– Он назвал меня капитаном. Может, случайно обмолвился.

– Тебя знает всякий, кто хоть малость околачивался в Валенграде последние двадцать лет, – заметила Ненн и сочно чихнула, брызнув из носу перечной жижей.

Затем Ненн снова вгрызлась в перец.

– Ребята с Помойки, солдаты, наемники. Мать их, даже торгаши в лавках.

– Для торгаша он слишком ловко вертел железом. Эти типы не грабили, они пришли в дом Глека, чтобы уничтожить. А там книг на многие тысячи. Такие места идут жечь только по приказу. И я хочу знать, чьему приказу.

– Тебе ведьма заплатила или ты нюхаешь по собственному почину? – кисло взглянув на меня, осведомилась Ненн.

Затем она плюхнулась на скамью и щедро налила себе эля.

Эх, красотка Ненн злится. Так и хочется вздыбить шерсть и зашипеть на нее, уйдя в глухую оборону.

– Всегда стоит знать, с кем дерешься. Ты ж знаешь, как у меня с неоконченными делами.

– Поскорей им нож под ребро, – вставил Тнота, всегда готовый помочь.

– Или топор. Или костер. Да наплевать что, лишь бы закончить. К тому же скоты сожгли дотла дом Глека. Хороший дом. Если Глек вернется, будет очень недоволен.

Мы немного потрепались об этом. Когда пьешь посреди дня, легко забыться за болтовней. А Глек был одним из нас. Будь он в городе, возможно, сидел бы сейчас за нашим столом.

Из задней комнаты вывалился гологрудый юнец-фраканец, той же крови, что и Тнота, с такой же курчавой жесткой черной шевелюрой, но вдвое моложе моего напарника. Юнец пробормотал что-то на гортанном гнусавом фраканском, раздраженный Тнота гаркнул в ответ. Фраканец пожал плечами и скрылся из виду. Мы с Ненн переглянулись. Мы давно уже перестали расспрашивать Тноту про его нескончаемый поток разнообразных гостей. Иные фраканские обычаи ни за что не понять.

– Может, мне поискать Эзабет? – предположил я.

– Ты и без того по уши в ее нужнике, – сварливо заметила Ненн.

Из ее глаз струились слезы. От перечного духа мне щипало ноздри, хоть я и не прикасался к едким плодам. Чокнутая сука. Магическое лечение иногда всерьез меняет людей.

– Я знаю, ты сливки не перевариваешь. Но я нутром чую: ей надо помочь. Она ведь работала с Глеком. Мне вроде как и должно лезть в ее нужник.

– Оставь ты в покое трехпалую суку. От нее тебе всех благ, что дождь из дерьма, – не унималась Ненн.

Она то стискивала зубы, то с шипением втягивала воздух, чтобы охладить рот. Она никогда не любила знать, но Эзабет она, похоже, ненавидела.

– Я никогда не видел сливки, годные на что-нибудь дельное, – заметил Тнота, чтобы помирить меня с Ненн, и, желтозубо ухмыльнувшись, добавил: – Глядя на капитана, легко и забыть, какие титьки его вскормили.

Я не говорил им, что уже давно знал Эзабет. Для них она оставалась знатной бабой, чью карету мы самовольно изъяли. А я пытался напомнить себе, что и для меня она, в сущности, то же самое. И не важно то, что она прекрасна, могущественна, с нервами и волей, что стальные канаты. Не важно то, что рядом с ней меня словно несет на крыльях. Она богата, гениальна, ослепительна, энергична. Этим утром она сядет за свои теоремы, а я упьюсь еще до девяти утра в компании с южанином-извращенцем и безносой волчицей.

– Думаешь, твоя подружка настучит Железному Козлу о том, что это ты спалил дом Глека? – осведомилась Ненн, вытирая слезы.

– Мать его, нет! Чем меньше он знает, тем лучше. Да и когда я его видел в последний, раз, выглядел он хреново. Наверное, не выдерживает старик.

– Я его не виню, – заметил Тнота, потягиваясь и обдавая нас ароматом подмышек. – Маршал Вехзель с ребятами на Три-Шесть, наверное, уже обделались кирпичами. Думаешь, оно правда? Ну, про поход драджей через Морок?

Я покачал головой. Но не нашел силы сказать вслух.


Я провел день, обходя информаторов в Помойке, стараясь выведать хоть что-то о человеке с татуировками роз на руках. После впустую потраченного дня и порции вранья я возвращался домой под темнеющим небом и с удивлением увидел нищего мальчишку. Он шел ко мне. Нищие дети обычно прячутся по ночам, что весьма разумно. Я не люблю детей. Они напоминают мне о том, что у меня могло быть, и что у меня отняли.

Мальчишка шел прямо ко мне. Я сперва принял его за девочку, но затем распознал одного из маленьких слуг Саравора. Серое лицо, в глазах – ни капли страха. Паренек протянул руку, будто хотел передать мне что-то. Я остановился, сглотнул и подставил ладонь.

Ребенок уронил в нее голову скворца, затем ушел в темноту. Не стоит удивляться их бесстрашию. Любой страх улицы – ничто по сравнению с адом, куда эти дети возвращаются как домой.

На меня глядели мертвые птичьи глаза. Затем из клюва вырвалось тонкое пронзительное чириканье:

– Десять дней до первого платежа! Двадцать тысяч монетой или банковским векселем!

– А хоть как-то отсрочить можно? – пробормотал я.

Я не ожидал ответа, но птичья голова сумела выпихнуть из себя еще одно слово:

– Нет.

Черт возьми, похоже, она ухмылялась!

Глава 13

Прошла унылая неделя вонючего серого дождя и дешевой выпивки. За мной пришли люди Эроно.

– Тебя хотят видеть, – проинформировал меня Станнард. – Будь добр, не заставляй княгиню ждать.

Мне не нравился Станнард. Слишком уж он много извел воска на усы и слишком многое мнил о себе. Доверенное лицо княгини, надо же. Любитель выпятить дряхлеющую грудь. Мне захотелось послать его подальше.

Но я поехал с ним. Забрался в карету, раздираемый тревогой. Может, княгиня даст мне работу? Мне отчаянно нужны деньги, чтобы заплатить Саравору. А может, она узнала, что я был в доме Глека в ночь пожара? Я прямо ощущал, как судьба играет в орлянку над моей головой.

На пути через город карета подпрыгивала, толкала и пихала меня. Я думал, меня повезут на мануфактуру, но мы направлялись в Уиллоуз. Я увидел через окно резиденцию Танза: везде занавешено, в доме ни огонька.

– Будь добр, приведи себя в порядок, – посоветовал Станнард. – От тебя смердит так, будто ты неделю просидел в самой гнусной таверне.

Пугающе точное замечание. Остаток пути мы проделали в дружелюбном молчании. Нет смысла тратить слова на хама-выскочку.

Дорога в Уиллоуз оказалась не лучше любой прочей, то есть я ощущал каждый ухаб и колдобину, а выпивка в моих кишках переливалась, словно вода в трюме.

По сравнению с валенградской резиденцией Эроно, особняк Танза – просто убогая халупа. Огромные белые колонны в классическом стиле выстроились вдоль фасада, шириной превышающего длину иных улиц. Статуи полуголых забытых божков в драматичных позах стояли над лабиринтами из подстриженных кустов и клумбами с поздними летними цветами. Я правильно догадался насчет полированных древних доспехов, стоящих на страже устланных красными коврами коридоров, и глазеющих в никуда портретов высочайших предков.

Любопытно, что князья в свое удовольствие воздвигают себе памятники, в то время как Венцер отчаянно выцарапывает отовсюду солдат, снаряжение и припасы.

– Ты уже знаешь правила, – предупредил Станнард, впуская меня. – Только заикнись не так, и я окажусь подле тебя с полудюжиной ребят. Понял?

Я не обратил на него внимания. Похоже, он принимал за власть и силу возможность рычать и грозить. Люди его калибра не понимают, что настоящая власть действует молча. Такие, как маршал Венцер, не орут на врагов, пытаясь их запугать, но спокойно объясняют ближайшие перспективы. Врагам остается либо сдаться, либо вдруг обнаружить себя сокрушенными и раздавленными, сведенными к нулю безжалостной эффективностью противника. И никакого хвастовства победой, глумления над побежденными. Настоящая сила показывает себя в полном пренебрежении теми, кто восстает против нее.

Княгиня восседала в кабинете под собственным огромным портретом. Картина маслом показывала Эроно в расцвете сил, с парой здоровых глаз, саблей через плечо и свитком в левой руке. Аллегория военной силы и учености, двух краеугольных камней княжеской власти. На заднем плане – изувеченная земля Морока. Живопись не слишком хорошо передала ощущение бесконечной глубины яростных накаленно-бронзовых расколов неба, их живость и ужас. Хотя кто сможет передать такое?

– Капитан, пожалуйста, садитесь, – предложила княгиня.

Я сел.

– Ваша милость, чем я могу служить вам?

– Моя кузина исчезла. Бесследно. Три дня назад она не вернулась домой. Слуги ожидали ее к ужину, она не явилась. Я глубоко озабочена тем, что могло случиться с нею.

Мое сердце сдавило ледяными тисками. Я изо всех сил старался казаться равнодушным и невозмутимым. Мать честная, всего неделю назад в доме Глека поджигатель выстрелил в нее из арбалета. А вдруг палач-стрелок решил закончить работу?

– Ваша милость, мне неизвестно, где она.

– Конечно, нет. Но у вас большой опыт охоты на людей. Люди, которым я плачу, старались отыскать ее. Станнард и его братья по оружию из старой бригады отлично исполняют приказы. Но с инициативой у них проблемы. Если вы сможете отыскать и спасти ее, будете прилично вознаграждены.

Княгиня откинулась на спинку кресла, уставилась на меня уцелевшим глазом – ярким, немигающим.

– А если кто-либо повредил ей, привезите обидчиков мне. Я уж постараюсь, чтобы они осознали глубину своей ошибки. Никому не позволено посягать на мой род.

Я без труда выторговал немалую цену за свои услуги. Эроно швырялась деньгами, будто опилками. Но важнее денег была доверенность действовать от ее имени. А это добавляет кулаку изрядного веса. С такой бумагой в кармане я мог заставить целый полк станцевать стриптиз. Конечно, едва ли мне захочется этого, но все-таки. Я согласился связаться с нею, как только появятся хоть какие-то новости. Когда я покинул дворец, изломанное небо Морока испустило долгий вибрирующий вой, отдающийся чуть ли не в кишках.


Люди всегда думают, что их сложно отыскать. На самом деле человек – раб привычек. Основные наши потребности одинаковы: нам нужно есть, искать убежище, спать, пить, испражняться. Все наши дела загнаны в рамку нужд. Следует всего лишь выяснить то, что отличает искомого человека от его соплеменников, вскрыть слабости, выдающие скорейший путь к нему. Я не слишком хорошо знал Эзабет, но не сомневался: слабостей хватает.

Я не верил в то, что кто-то добрался до нее втайне от Эроно. Эзабет осторожная, предприимчивая, с могущественной магией. Эзабет не поддалась бы тихо и мирно, без взрывов, огня и шума. А об этом бы разнеслись слухи, которые даже простак вроде Станнарда без труда бы разведал. То есть либо Эзабет застали врасплох, либо – что более вероятно, – она исчезла по собственному почину.

У нее были враги, но она могла обратиться к кузине за помощью и защитой. Только князь Аденауэр и маршал Венцер могли потягаться с Эроно в Валенграде. А ветераны Синей бригады – крепкие ребята. С какой стати Эзабет исчезать? Деньги Эроно – это здорово, конечно. Но я уже расставил точки над «и» и стал бы искать Эзабет с оплатой или без.

Когда хочешь выследить, начинать следует с дома. Эзабет недолго жила в Валенграде, но тем не менее в усадьбе Танза есть слуги. Мы нанесли им визит.

Горбатая старуха с нервным тиком не слишком хотела впускать нас. Пришлось вовремя сунуть сапог в дверь. Я заставил старуху созвать остальных: садовника, повара и двух горничных. Все поглядывали на нас с неприязнью, разозленные вторжением, но протестовать никто не осмелился.

– Я могу сказать вам только то, что сказала людям княгини, – заявила горбунья. – Госпожа ушла рано поутру, как обычно, и не вернулась И больше тут рассказывать не о чем.

Станнард с камарильей наверняка пытались надавить, заставить разговориться. Но ветераны Синей бригады – солдафоны, не слишком обремененные мыслями. Станнарду не понять того, как мыслит Эзабет.

Не прошло и десяти минут, как я обнаружил закрытый ящик в ее комнате. Бумаги там оказались вполне ожидаемые: масса рукописей, аккуратные строчки ровным почерком, черные чернила. Ничего интересного: диаграммы лунных орбит, вычисления, теоретические выкладки. Но отыскались и письма, прошлогодние и более ранние. Никаких благоглупостей и вежливостей, лишь обращение по имени и все та же галиматья о фосе, но каждое письмо подписано инициалами «О. Л.». Мало, но зацепка ценная.

– Ненн, отыщи мне список всех спиннеров Валенграда и найди в нем типа с инициалами О. Л. Если не отыщешь никого, бери список «талантов». Вряд ли многие понимают всю эту заумь с фосом. Кажется, у Эзабет все-таки есть приятель.

Когда Ненн ушла, я взялся за очередную бумагу из стопки. Ага, памфлет, какие оставляют на дверях церквей и на перекрестках. Ничего необычного. И святоши, и проповедники, и торгаши пользуются ими для рекламы контор. Но это памфлет необычный. Называется «Рабы Машины». Ба, знакомые слова!

– «Таланты» вынуждают работать до тех пор, пока их рассудок не трескается, как стекло. Их жизни принесены в жертву стяжательству и алчности.

На памфлете стояла дата. Завтра.

Ох же ты, твою мать…

Я скомкал бумагу в кулаке. Эзабет не подобрала памфлет. Она сама написала его. Она хочет выбросить всякую осторожность с крепостной стены. Если памфлет выйдет на улицы, мне еще раз заплатят за то, чтобы отыскать Эзабет, но притащить ее не домой, а прямо на виселицу. А я уже по уши в дерьме и не могу этого позволить.

Вот это полноразмерная хрень. Наверное, я чуть ли не единственный человек в этом городе, верящий в то, что Эзабет еще не свихнулась от передозировки фоса. Я всего лишь считал ее слегка сдвинутой. Ее надо остановить.

Следы не всегда оставляют ногами. Я знал, куда идти и где искать.


Чернила на странице смазаны. Обычное дело для мелкотиражных памфлетчиков, торопящихся выплеснуть полуграмотные откровения безразличной публике. Я шел через город. Холодный ветер хлестал лицо. Я был комком нервов, и злоба расползалась вокруг, будто мускусная вонь. На памфлете гордо значилось имя печатника: Питер Дитвин. Просто чудо, что он согласился оставить свое имя на такой писанине. Эзабет назвала князей предателями, распродающими запас фоса, должный идти в Машину. Эзабет писала про горькую участь «талантов», про их муки. Эзабет обвинила Венцера в заговоре. Если памфлет окажется на улице, Питер Дитвин угодит в самые глубокие и мрачные камеры цитадели – если, конечно, его связь со смертным бытием выдержит переезд туда.

Типография лязгала и клацала, фос питал печатный пресс, двигал страницы с ровными рядками набора. Когда я вошел, меня никто не окликнул. Трое молодых парней сосредоточенно составляли набор, пара рабочих занималась прессом. Ожидая, пока парни закончат страницу, я взял свежеотпечатанный лист нового издания. Рецепт пирога из перченой баранины от матушки Эгги. Одни духи знают, какую прибыль можно извлечь из таких рецептов, когда всех овец погнали на Три Шесть для пропитания армии Венцера. Но издатели печатают все, за что им платят.

Однако всякой жадности есть предел, и Питер Дитвин скоро узнает его.

Наконец меня заметил мужчина с руками от кончиков пальцев до локтя черными от типографской краски. Он подошел ко мне. На его невзрачном худом лице обозначилась тревога.

– Сэр, чем могу помочь?

– Я ищу Питера Дитвина.

Похоже, ему не нравилась ни ширина моих плеч, ни тесак на боку, а когда Питер заметил шеврон «Черных крыльев» на моем плече, то побледнел как труп.

– Э-это я, – выговорил он. – Ч-чем могу быть полезен?

– Я – капитан Галхэрроу, по делу княгини Эроно. Не так давно к вам приходила женщина. Знатная, в перчатках и при маске. Леди Танза.

От упоминания о княгине парень задрожал, при имени Танза сжался. Он уже хорошо понял, что я не клиент. Страх на его лице грозил перерасти в панику. В общем, я пришел по адресу. Сейчас бедняга начнет оправдываться.

– Мне кажется, я не знаю никого с таким именем, – все же выдавил из себя он.

– Странно, – драматично вздохнув, изрек я. – Наверное, кто-то другой прошмыгнул в типографию и стал печатать вот это.

Я показал памфлет, на котором стояло имя печатника. Очевидно, Питер сразу узнал свое творение. В его глазах промелькнул дикий ужас. Питер понимал, что именно он напечатал и куда оно загонит его.

Парни у пресса встревожились, почуяв неладное.

– Не стоит устраивать сцену, – посоветовал я. – Вы не под арестом. И они тоже. Пока еще нет.

Питер отчаянно ухватился за намек на снисхождение и торопливо предложил:

– Давайте пройдем в мой кабинет!

Дверь закрылась, встала на пути встревоженных взглядов. Питер коснулся пальцами глаз, вздрогнул, тряхнул головой.

– Я хочу, чтобы ее милость знала: я ввязался в это дело не по своей воле. Я понимаю, насколько это неправильно, ну, в памфлете. Но как я могу отказать родственнице княгини? Сестре графа? Она заверила, что у нее высочайшее разрешение.

– И вы напечатали.

Питер кивнул, стиснув шапку в руках. Бедняга. Управляться с прессом – нелегкий труд. Хоть ему немного за сорок, выглядит отощавшим и замученным. Но в таком возрасте дрожать от страха, право же, неприлично.

– Ну, понимаете, она заплатила вперед. Это редко. Даже очень. Знаете, большинство клиентов, они хотят видеть конечный, э-э, продукт. Известное дело, чернила плывут, бумага мнется, текст не пропечатывается и всякое такое. А леди заплатила.

– Сколько напечатано копий? – негромко и спокойно осведомился я.

Когда хочешь расколоть человека, важно правильно оценить его. Угрозы и насилие действуют на запирающихся. С Питером же требовалась аккуратность. Он сам лез из кожи вон, чтобы все выложить. Пот проторил дорожки в пыли на его лице. Конечно, княгиня Эроно куда гуманней многих сильных мира сего, но даже она без колебаний отправила бы Питера на виселицу – в особенности если он говорит правду. Люди, способные сносить оскорбления, не становятся князьями. Питер леденел от ужаса, чувствуя, что с каждым словом все глубже закапывает себя в дерьмо. И, честно говоря, был прав.

– Мы сделали две сотни, а потом я опомнился и отказался продолжать без письма из цитадели. Сэр, я знаю, я был не прав. Теперь все вижу ясно. Мне не следовало доверять женщине, не показывающей лица.

А ведь бедняга прав. Наконец-то он прозрел, в отличие от некоего капитана. Эх, черт его дери!

– Что случилась с отпечатанными? – спросил я.

– Уничтожены. Я швырнул их в огонь. Я не думал, что осталась хоть одна копия. А можно мне спросить… откуда она, а?

Мне показалось, что от страха бедный Питер способен кинуться на бумагу, пытаясь уничтожить доказательство рокового промаха. Потому я свернул памфлет и спрятал в карман от греха подальше.

– Вы отдаете себе отчет в том, что написано в памфлете? – спросил я.

– Да, сэр.

– Тогда расскажите мне.

– Сэр?

– Расскажите мне, что же именно вы напечатали.

Питер сжался, затрясся – но не осмелился ослушаться.

– Там говорилось, что фос с мануфактур, в общем, не идет в Машину Нолла. А князья угнетают «таланты» и тайно направляют фос на свои нужды. В памфлете их называли «продажными гиенами войны».

Он сглотнул.

– Конечно же, я не поверил! Я никогда не сомневался в Нолле, Ордене и князьях. Ведь я – добропорядочный подданный, я плачу налоги, я верный.

Я позволил ему выговориться про свою невинность и добропорядочность, не стал обвинять или оправдывать. Я пришел не за ним. Он допустил промах, но не был предателем. И к тому же, он помог Эзабет, что добавило ему в моем мнении.

– Она знает, что вы уничтожили копии?

– Да. Когда за ними явился мальчик-посыльный, я сообщил, что и не печатал их. К тому времени они уже сгорели. Столько испорченной отличной бумаги! И мне же пришлось за нее платить…

– Что за мальчик? – спросил я.

– Слуга, но не ее. На куртке – эмблема Ордена инженеров эфира. Капитан, пожалуйста, обратите внимание: у нее есть друзья в самом Ордене. Я и подумал, как странно, ведь памфлет против работы Ордена, но я ведь простой печатник…

Ага. Вот оно самое. Имени Питер не знал, но дальше все и так легче легкого. Я сказал несчастному печатнику, что с него штраф в две тысячи марок. Не слишком большая плата за то, чтобы избегнуть гнева Эроно. Бедолага кинулся за деньгами, будто счастливое дитя. Наверное же, дела шли неплохо, раз у него под руками в сундуке оказалась такая сумма. Взамен я позволил Питеру сжечь памфлет. Две тысячи марок за сожжение бумажки. Я сказал, что доставлю деньги княгине от его имени. Он поблагодарил. Конечно, он не знал, что эти деньги пойдут в уплату Саравору, но я оставил печатника Питера Дитвина в счастливом неведении.


Орден инженеров эфира – собрание ученых, инженеров-механиков и мастеров работы с металлом, на чьи плечи возложена почти священная обязанность поддерживать работу Машины. Хотя великое оружие задумал и построил Безымянный, он оставил повседневный уход и ремонт на попечение армии подчиненных. Орден имел немалый престиж, и лучшие из лучших Леннисградского университета боролись за честь облачиться в зеленые одежды инженеров эфира. Физики, спиннеры, математики, исследователи всех видов и родов искали ме́ста в Ордене, чтобы приобщиться к тайным писаниям, оставленным Ноллом вместе с инструкциями по работе с огромной Машиной.

В большинстве своем члены ордена были невыносимо высокомерными снобами.

За информацией я отправился в цитадель. Можно было обратиться к Эроно, но я пока не хотел сообщать ей о том, что затеяла ее родственница и с кем. Конечно, написанное в памфлете могло оказаться сплошным безумием, но мое нутро подсказывало: не все тут просто. А если не просто, то дело касается уже не одной Эзабет, но и «Черных крыльев». И все же трудно представить Эроно в роли алчной угнетательницы. У нее денег больше, чем шрамов. А их тоже преизрядно. Если мы и смотрим на мир по-разному, то прежде всего потому, что драджи вырвали ей глаз, а не из-за ее жадности. Эроно целиком очистилась от подозрений, когда вызнала и рассказала мне про «невесту». Однако, если вдуматься основательнее, что-то не клеилось. Граф Дигада был осторожным, верней, предельно осторожным, а княгиня раскрыла его секту в считанные дни. Чтобы настолько разрастись, «невеста» должна была жить здесь многие годы. Хотя, возможно, меня попросту злит то, что княгиня намного умнее и способнее меня в охоте за людьми и нелюдями. Но все же слишком уж оно просто. Во всяком случае, сколько бы мне ни платили, лучше пока поискать Эзабет самому.

Прежде всего надо убедиться, что она жива и здорова. Затем следует убедить ее не заниматься саморазрушением. Если бы она выпустила памфлеты, ее не защитили бы ни родственники, ни знатность. Венцер расценил бы ее выходку как предательство, враждебную пропаганду, подрывающую мораль. С бедой на станции Три Шесть и войсками драджей солдатский дух стал ценнейшим ресурсом. Железный Козел не колебался бы ни секунды, подписывая приказ о казни.

Все-таки, Орден – сборище помпезных тщеславных клоунов. Чтобы отметить честь членства, имена вписывали роскошными завитушками в здоровенный гроссбух. Всего за четверть часа я отыскал типа с инициалами «О. Л.». Еще через десять минут просмотра регистрационных книг я отыскал адрес. На одиннадцатой минуте я уже выходил наружу.


Судя по дому Отто Линдрика, Орден немало платил своим шарлатанам. Дом не такой роскошный, как у Глека, но часть города куда лучше. Долой церемонии: я не стал звонить в колокольчик у низкой ограды, но просто перемахнул ее. Окна дома светились фос-светом.

Я грохнул кулаком в дверь. Раз, и два, и три. После пятого удара меж оконными занавесками мелькнуло лицо. Я грохнул еще раз – для пущего впечатления.

Мне открыло дверь несуразное прыщавое существо, покинувшее детство, но покуда еще никуда не прибывшее. Его щеки и лоб усеивали свирепые белоголовые прыщи. Судя по кровоподтекам, бедный недоросль ожесточенно давил их.

– Твой хозяин здесь?

– Нет, на работе, – ответил недоросль.

– Ты его сын или любовник? – осведомился я.

– Сэр, я его ученик.

– Надеюсь, он не будет против того, чтобы я выбил из тебя кое-какие сведения?

– Сэр, – промямлил он и, похоже, захотел прикрыть тяжелую дубовую дверь.

Но я уже слишком далеко ступил в проем, а четырнадцать лет дали недорослю только худобу и прыщи. Я пропихнулся внутрь и заметил толстяка, выглядывающего из-за другой двери. Толстяк кинулся наутек – стареющий, дряблый, рыхлый. Он не успел закрыть дверь на засов. Я отшвырнул бедолагу к стене. Толстяк замахал пухлыми руками, я ткнул кулаком в жирное брюхо.

Когда хозяин свалился на пол, ученик заорал, выхватил из камина кочергу, затем замер, посмотрел на мой тесак, снова на кочергу.

Железка с лязгом свалилась на пол.

Линдрик отчаянно пытался вдохнуть. Я вздернул его на ноги и пихнул в кресло. Ну, жирдяй. Точно яблоко. Я искренне презираю тех, кто бессмысленно портит данные им тела обжорством и ленью. Ну, с таким тюфяком дело пойдет легко.

– Эй, парень, садись-ка, или я тебя, мать твою, заставлю сесть, – посоветовал я недорослю.

Тот послушно сел.

Когда я стянул перчатки, Линдрик наконец смог вдохнуть. Перчатки у меня стандартные, военные, с железом на костяшках. Такими слишком уж легко покалечить. А я пока не хотел калечить толстяка.

– Ну что, чувствуешь себя виноватым? – осведомился я.

Отто выглядел напуганным до смерти. И был прав. Я ухватил его за голову, повернул, чтобы хорошенько рассмотреть лицо. Чисто выбритый, в очечках, на темени остатки темно-рыжей шевелюры.

– М-да, – изрек я. – Начнем со знакомства. Я капитан «Черных крыльев» Рихальт Галхэрроу. Я пришел сюда, чтобы выбивать из тебя все твое дерьмище, до тех пор пока ты не скажешь нужное. Итак, первый большой вопрос: где Эзабет Танза?

– Я не знаю, кто это, – ответил Отто Линдрик.

Я стукнул его кулаком. Легонько. Мне уже случалось ломать себе кисти в драке, и я не хотел рисковать. Линдрик, похоже, твердолобый. Но вялый. От удара он едва не скатился со стула.

– Оставьте его в покое! – закричал недоросль. – Я вызову олдермена!

– Давай вызывай. Я здесь с полномочиями от княгини, так что иди созывай всех гребаных олдерменов. Может, тогда мы все вместе пойдем в гости к Питеру Дитвину и его печатному станку.

Недоросль заткнулся.

Я спрашивал, Линдрик лгал. Говорил, что не знает Эзабет, Дитвина и печатный пресс. Утверждал, что невиновен. По его лицу потекла кровь от ссадин выше и ниже глаз, один из которых начал опухать. Я выбил Линдрику зубы, раскровянил ухо. Слабая, неуверенная часть моего рассудка начала тихо шептать насчет глупой ошибки и самоуверенности. А может, я и вправду напортачил, а Линдрик не врет? Я отогнал сомнения. В пыточной камере им не место. Нужно верить в то, что истина где-то рядом.

Я схватил Отто за глотку. Его глаза жутко выпучились, когда я выдернул этот жирный подтекающий пузырь со стула.

– Твое время кончается, – прорычал я и надавил. – Если ты не скажешь, что сделал с ней, то я отдам тебя людям Эроно. А для них то, что я делаю с тобой, – любовный массаж.

Я сдавил чуть сильнее.

– У них раскаленное железо. Дыба. Ножи. Так что пожалей себя и расскажи, что знаешь.

– Он все расскажет, – внезапно выпалил недоросль. – Не бейте его!

Я шлепнул Отто на стул.

– Парень, ты готов рассказать мне? – осведомился я.

Линдрик затряс головой, но недоросль уже созрел. И выдал бы все с потрохами – но тут открылась дверь и явилась Эзабет Танза собственной персоной.

Мягко говоря, я остолбенел.

– Капитан Галхэрроу? – удивленно выговорила она.

Затем она увидела, в каком состоянии Линдрик, вскрикнула и бросилась к нему.

– Что случилось? Кто сделал с тобой такое?

Ситуация быстро стала крайне неловкой. Недоросль, которого, как оказалось, зовут Дестран, тут же выложил все. Эзабет не обрадовалась. Совсем. Обрабатывая пухнущее лицо Линдрика, она то и дело свирепо поглядывала на меня.

– Я уже начала думать, что ваша репутация головореза – клевета. Но, увы, мой оптимизм был столь наивен! Капитан, вы так глубоко пали! В вас не осталось ничего от того человека, кем вы могли стать!

Я скривился. Это удар ниже пояса. Хотя бедняге Отто сейчас гораздо больнее.

– Немногие оправдывают надежды юности, – процедил я.

Затем я предложил переговорить с глазу на глаз. Но Эзабет не захотела оставить Линдрика, упорно протирала ему лицо мокрой тряпкой. Попутно Эзабет не раз и не два посоветовала мне убираться.

– Хорошо, я скажу просто и прямо, – наконец пообещал я. – Немедленно идите к княгине Эроно. Она отнюдь не радуется тому, что исчезла ее родственница.

– Скажите ей, что я в порядке. У меня много работы.

– Какой же? Может, предавать границу и разносить изменнические слухи?

Эзабет гордо вздернула подбородок, что было заметно и через маску.

– Нет! Говорить людям правду!

– У вас никаких доказательств. Одни теории, – сказал я. – Всего лишь отвлеченные идеи и стрелки на бумаге. Они не спасут от виселицы. Я потакал вам в деле с домом Малдона. Но всему есть предел. Самое малое, вы загоните себя в тюрьму. А скорей всего, вас просто убьют.

Эзабет и Отто понимающе переглянулись.

– Это уже может быть совершенно не важным, – сказала она.


– Капитан, что вам известно о Машине?

В гостиной было холодно. Недоросль принес кофе. Я не притронулся к нему. Я стоял, глядя на Эзабет.

– Я знаю то же, что и все. Машина – оружие. Если драджи заходят в поле обстрела, кто-нибудь дергает за рычаг. Проекторы поворачиваются. Драджи горят. Все радуются.

– Вы знаете хоть немного о том, как работает Машина? – спросила Эзабет.

– Ей нужен фос, это известно всем. Машина огромна. Орден инженеров эфира ухаживает за ее наземными частями: проекторами, проводниками энергии, милями кабелей между станциями. Но ядро Машины под цитаделью. Там никто не бывал с тех пор, как Нолл запечатал его. Орден держит там охрану, по сути, чисто церемониальную. Нолл защитил сердцевину своими чарами, непроницаемыми для нас.

– Как работает ядро Машины, не знает даже Орден, – сказала Эзабет. – По крайней мере раньше никто не знал. До тех пор пока Глек Малдон не отыскал это.

Она вытащила большой лист смятой пожелтевшей бумаги и расстелила его на столе. Лист покрывали тысячи пересекающихся тонких синих линий. На их пересечениях были аккуратно и плотно выписаны цифры и уравнения. Рисунок напоминал самоцвет с тысячью граней. По краям – изящные строчки незнакомых крохотных букв. В углу диаграмма обведена красными чернилами, такими яркими и свежими на выцветшем чертеже. Края обожжены. Эту бумагу я подхватил со стола, когда мы убегали из горящего дома Глека.

– Это должно что-то значить для меня? – осведомился я.

– Это оригинальная схема ядра Машины работы самого Нолла.

Ничего себе заявка! Ну да, оно выглядит древним. А кое-кто из Безымянных любит марать бумагу. Леди Волн опубликовала целую гору восхваляющих сонетов и поэм в свою честь. Мне довелось читать военный трактат Холода. Однако он мало что смыслил в военном деле. В конце концов после донельзя грубого промаха его окружили и прикончили. Он слишком мало понимал людей, чтобы судить об их стратегиях.

Если Эзабет права, этой схеме нет цены. Князья зарезали бы собственных бабушек ради нее. И даже ради ее крохотного куска.

– Черт возьми, как он сумел наложить лапу на такое? – изумился я.

– Я б очень хотела его расспросить. Знаешь, что за язык? – спросила Эзабет, указывая на непонятные символы вдоль краев. – Это тет. На нем не разговаривают уже десять веков. Его находят только на статуях в северных горах и на музейных экспонатах. Я не могу его прочесть, но понимаю числа и схему. Здесь изображена матрица Песнобега. Пересечения представляют зеркала и призмы. Рефракторы. Линии – пути распространения фоса. Сначала он расфокусируется и потом опять соберется воедино, интерферируя с собой, усиливаясь, увеличиваясь. Энергия сотни батарей превращается в энергию тысячи.

– Может, я здесь и не самый образованный человек, но я все-таки окончил университет, – заметил я. – Разве закон сохранения не запрещает подобные трюки?

– Да. Он справедлив для большинства матриц данного типа. Но матрица Песнобега не совсем обычная. Ты знаешь, кем он был?

Я полез в память. Что-то мне рассказывали на лекциях по истории. Мне не приходилось так напрягать мозги последние пару лет. Чертова яйцеголовая леди Танза.

– Он был Безымянным. Глубинные короли убили его еще до того, как Нолл обрушил на них Машину. Победа над Песнобегом позволила Глубинным королям напасть на границу, – ответил я с искренней, но не вполне заслуженной радостью.

– Правильно. А еще Песнобег – отец всякого нашего понимания фоса. А заодно и большей части современной математики и физики. Когда тебе много сотен лет, есть время как следует заниматься наукой. Песнобег оставил нам парадокс, так и не решенный до сих пор. При разряде фоса всегда следует энергетическая отдача. Помнишь, что случилось с незадачливым коммандером Джерриком на Двенадцатой станции? Мне нужно было сфокусировать отдачу фоса, а Джеррик оказался самой подходящей, стабильной и дешевой мишенью. Точно так же фос-канистры спиннеров детонируют отдачу фоса наружу при высокой мощности потребленного света. Отдача фос-сети уходит в тепло, в общественные печи и тому подобное.

– Ага, понимаю, – поддакнул я.

– С количеством фоса отдача растет экспоненциально. К примеру, когда расходуется две сотни катушек, отдача равна приблизительно двум сотням. С четырьмя сотнями отдача втрое больше. С шестью сотнями – в двенадцать раз.

– Но как тогда Машина управляется с отдачей? Машина ведь потребляет просто гору фоса!

– Вот тут самая красота. Парадокс Песнобега дает возможность использовать отдачу, чтобы поднять мощность. Этот эффект нарушает все известные – и сформулированные Песнобегом же – законы физики. Нолл использовал парадокс для создания Машины. Он выковал оружие, позволяющее простому человеку высвободить божественную мощь нажатием рычага.

В моей юности не хватило времени для продвинутой степени по математике. Но Отто кивал так, будто целиком понимал и одобрял. Наверное же, эта парочка знает лучше.

– И в чем проблема? – спросил я.

Отто перестал кивать и, открыв рот, уставился в пол. Пришел Дестран и долил в нетронутые чашки кофе. Эзабет горделиво задрала подбородок.

– Я перепроверила уравнения матрицы Песнобега. Я писала их целых два дня. Имейте в виду, они намного сложнее всего, с чем мне приходилось иметь дело раньше. Но я справилась и вычислила, что для матрицы размера Машины эффективная работа требует в точности семьсот двенадцать тысяч стандартных катушек фоса в год. Видите теперь? Это же в точности столько, сколько по инструкции Ордена должно скармливать Машине. При таких масштабах случайное совпадение немыслимо. То есть у нас именно схема ядра Машины.

– Ну, должна же она как-то работать. А в чем проблема? – сказал я.

– В этом, – ответила Эзабет и ткнула пальцем в пересечение пяти линий, обведенное свежими красными чернилами. – Малдон нашел это пересечение. Я удалила его из вычислительной схемы и снова просчитала матрицу. Если отказывает этот узел, рушится вся цепь. Свет не будет переотражаться. Понимаешь?

Я не понимал, но пожал плечами.

– Тогда поверь мне на слово. Без этой части вычисления идут по-другому. Тогда они дают, что матрица может принять всего лишь сто двенадцать тысяч катушек.

– Что составляет в точности количество фоса, поставляемое Машине в последние шесть лет. Надо думать, Малдон проверил все без исключения узлы на матрице, чтобы обнаружить этот, – добавил Отто.

Затем он запустил пальцы в рот, пошатал недовыбитый мною зуб и скривился.

– Капитан, вы понимаете, что это значит? – тихо спросила Эзабет.

Они позволили мне переварить это в тишине. Так. То, что подразумевают эти двое, идет далеко за границы жадности и угнетения. Если они правы, то Глек Малдон открыл истинное состояние Машины. А она умирает.

– Это чьих-то рук дело? – спросил я. – Саботаж?

– Маловероятно, – твердо ответил Отто. – Мы же говорим о ядре Машины. Ее создали Безымянные, а Нолл оградил единственный вход самой своей чудовищной магией. А не заглянув внутрь, не определишь, что портить.

– Все же порча не исключена, – возразил я. – Ведь Орден дает Машине только то, что она может переварить. А кто управляет потоком фоса в ядро?

Мысль о том, что предатель мог пробраться в сердце Машины, была как жидкое холодное железо в жилах, тяжелое и черное.

– Я не уверен, что знаю, – прикусив губу, ответил Отто. – Орден бдительно охраняет свои секреты. В его внутренний совет входят три главных инженера, главный библиотекарь, князь Аденауэр и княгиня Эроно, а еще маршал Венцер и два главных лунариста. Кто-то из них и контролирует поток. То есть хотя бы один из совета знает о проблеме.

– Но действовать они не хотят, – указала Эзабет. – Они не хотят даже слушать.

– А что выдаст Машина на ста двенадцати тысячах катушек? – спросил я. – Если прямо сейчас нажать на рычаг, с нынешней запасенной энергией, чего ожидать от Машины?

– А вот это самое худшее, – ответила Эзабет. – В увечную матрицу можно закачать фос, но при спуске она поведет себя не по расчетам. Представьте повозку, несущуюся под гору. А теперь представьте, что исчезло одно колесо. Повозка не покатится медленнее. В лучшем случае она быстро остановится. А в худшем она потеряет управление, закувыркается, выкинет все содержимое. Если активировать Машину на неполной мощности, она может попросту не включиться. А может высвободить всю мощность на Валенград. Если отдача придется на город, ста двадцати тысяч катушек хватит с лихвой, чтобы дотла выжечь его. Но, конечно, я всего лишь предполагаю. Я никогда не видела выброса света в таких масштабах. Никто не видел. Чем больше соберешь света, тем необычнее он себя ведет.

– То есть включение Машины может убить всех нас?

– Да.

Я подхватил чашку с кофе, мелкими глотками опорожнил ее и потянулся за добавкой. Конечно, в совете вряд ли отыщется предатель. Но вдруг? Тогда мы все летим прямиком в драконью пасть.

– Кто еще знает об этом? – спросил я.

– Пока никто, кроме нас, – ответила Эзабет. – Я должна еще раз встать перед Орденом. Он должен помочь мне проникнуть в ядро Машины и все проверить. Капитан Галхэрроу, помогите мне. Используйте свое влияние для того, чтобы доставить меня к ядру Машины.

Я молча сидел, глядя на ворона, вытатуированного на моей руке. Сейчас чертовски подходящее время для того, чтобы вылезти наружу. А у меня к Вороньей Лапе много вопросов. На самом ли деле мы трупы или это только мне кажется? Машина была нашей единственной защитой от Глубинных королей и их бесчисленных рабов.

– Как бы ты мог помочь нам сейчас, – подумал я. – В Морок зашла сотня тысяч драджей, а наше единственное настоящее оружие на последнем издыхании. Тащись сюда, мать твою! Это же твоя война. И мы ее проигрываем.

Глава 14

Мы пили кофе на террасе. Над городом висело тусклое предутреннее небо. Восходила только одна луна, Эала. Ее золотистый свет казался слабым и пыльным. Конец лета выдался прохладным.

– Скоро будут расставлены все точки над «и», – задумчиво выговорила Эзабет.

– Моя леди, над чем? – осведомился я.

– Над всем этим, – ответила она, обведя рукой панораму крыш окутанного туманом города. – Век назад здесь были только пастбища и холмы. Разве что какая-нибудь крохотная деревенька. Эта война тянется слишком долго. Скоро она окончится.

– Вы говорите это с оптимизмом.

– Честно говоря, я в замешательстве, – пожав плечами, сказала Эзабет. – Я не хочу, чтобы выиграли Глубинные короли. Но я иногда думаю: а разве у нас жизнь лучше? Мы выжаты досуха. Мы должны непрестанно бросать все новых людей и оружие на крохотную, залитую кровью полоску земли. В этом году Риока отбрасывает слишком длинные тени. Земля не уродит. Будут голод и бунты.

– Но Валенград пока живет, – сказал я.

– Конечно. Ведь князья знают: или они посылают людей и припасы на границу, или теряют свои владения, титулы и богатства. Князья исполняют предписанное – но не на гран больше. Все остальное они хранят в закромах. Никакой благотворительности, о милосердии и сострадании к людям нет и речи. Иногда мне тяжело понять, за что же мы сражаемся.

– Да, временами и в самом деле сомневаешься, – согласился я. – Будто это вовсе и не твоя война. Пусть бы Короли и Безымянные сошлись где-нибудь посреди Морока да и покончили с этим. Когда думаешь о них, вся наша суета кажется бессмысленной. Однако я не хочу становиться драджем. Это уж точно.

– Есть секты, желающие сдаться Глубинным королям. Почему люди хотят превратиться в чудовищ? – спросила Эзабет.

– Ну, драджи не все выглядят как чудовища. Не все делаются серыми. Есть разные краски, есть драджи яркие и живые. Кое-кто ничем на вид не отличается от меня или вас. Драджи, которых вы видели на Двенадцатой станции, – стандартная солдатская порода: выносливые, с толстой шкурой, мало пьют. Короли будто сделали их специально для Морока. Но если пересечь его и глянуть на земли Старой Дхьяры, увидишь другое. Там есть и художники, и философы, и умелые мастера.

– Вы их видели?

– Я видел многое.

– Это и лишило вас жалости? Бедный Отто все еще лежит в постели. А его ученик не может прийти в себя.

– В Мороке жалость убивает людей. В Мороке быстро узнаешь, что мораль выдерживает песчаные бури, облака стрел и магию «малышей» ничуть не лучше плоти.

– Капитан, ваша душа окаменела.

– Да.

– Вы когда-нибудь хотели бы быть другим?

– Я хотел бы, чтобы все было по-другому, – ответил я.

На мгновение на меня нахлынула память о том лете, о нас, беспечных детях на речном берегу, смеющихся, сдувающих пух с одуванчиков. Я будто снова стал юным, словно тысячи жизни не вытекли чужой кровью из-под ногтей, словно Эзабет не была изменницей, и, скорее всего, сумасшедшей.

– …Хорошо, если бы здесь был мой брат, – наконец сказала она. – Он – наш семейный философ. Однако мне сейчас его математика пригодилась бы больше, чем его представления о морали. Но он где-то в Мороке.

– Он солдат?

– Нет, – ответила она и рассмеялась. – Хотя, наверное, служба могла бы ему понравиться.

Смех странно звучал сквозь маску.

– Пройти даже десяток шагов по Мороку требует немалого мужества. Он, должно быть, отважный человек.

– Просто он считает, что его дело стоит риска. Хотя, наверное, это и есть отвага.

– А как насчет вас? Ведь вы рискуете своим именем, честью и жизнью. Зачем?

Эзабет отвернулась, всматриваясь, и наконец указала на мануфактуру Эроно, едва видневшуюся за краем города.

– В городах-государствах сто тридцать три больших и малых мануфактур фоса. Они дают нам свет, тепло, очистители воды, коммуникаторы. Но мы забываем о том, что за каждой ниткой энергии – человек у ткацкого станка. «Таланты» работают ночь за ночью до тех пор, пока не ломаются их тела и рассудки. Затем кто-нибудь приставляет им пистолет к затылку и высылает семье то, что здесь считается компенсацией за потерю любимого человека. Я помогала Малдону, потому что хотела помочь «талантам». Я хотела удостовериться в том, что их жертва не напрасна.

– То, что делают с «талантами», не нравится никому, – согласился я. – Но разве есть выбор?

Эзабет покачала головой.

– У меня была подруга в университете. Ее звали Тесса. Простолюдинка, но поразительно умная и талантливая. Она выиграла стипендию на обучение. И потом у нее случилась вспышка. Выплеск магии прямо в аудитории. Чепуха. Тесса всего лишь подпалила себе бровь. А на следующий день за ней пришли и, как того требовал закон, увезли ее на мануфактуру.

Эзабет охватила себя руками, поежилась.

– Тесса продержалась всего четыре года. Хоронить было почти нечего. Она превратилась в иссохший скелет. Она не узнавала родителей. Свет забрал у нее даже их.

У меня не очень с умением утешать и сочувствовать. Я просто кивнул.

– Я не настолько наивна, чтобы не понимать значение работы «талантов», – сказала Эзабет. – Многие отдали свои жизни за то, чтобы стояла граница. Но нельзя разбрасываться жизнями для того, чтобы набить карманы богатеев!

Поддерживаемый пятнисто-угреватым учеником, явился Отто Линдрик. Он не выказал особой радости, обнаружив меня в своем доме. Я его за то не виню.

Эзабет объяснила, как они познакомились с Линдриком. Он перевелся в город из провинциальной мануфактуры после смерти прежнего бухгалтера Ордена. Обстоятельства гибели были подозрительными. А когда Линдрика сделали ответственным за поставку катушек с провинциальных мануфактур к ядру Машины, он обнаружил расхождение в снабжении фосом. Линдрик открыл их Малдону, выдающемуся спиннеру, эксперту по фосу, известному своей нелюбовью к правящей верхушке. Отто доверял Малдону. Линдрик не представлял то, что откроет Малдон, и что открытие сделает с его рассудком.

– Вы не сказали княгине Эроно, где леди Танза, – с удивлением констатировал Линдрик.

– Это да. Я просто отправился домой и как следует поразмыслил. Деньги нужны, это да, но судьба и дела Эзабет нужнее и важнее. Я не привык бить в спину, в особенности спящих и беспомощных, – процедил я. – Если я подумаю, что вы работаете на врага, я приду к вам в открытую.

Эх, хорошо сказано и к месту. Хотя вранье, конечно. Я бил в спину беспомощных и спящих не раз и не два.

– Кто-то могущественный послал поджигателей в дом Малдона. – Продолжил я. – И потому я не могу доверять никому. Мы пойдем медленно и уверенно. Мы исключим возможности одну за другой, а не понесемся сломя голову навстречу пушкам.

– Орден отказался собраться для того, чтобы снова слушать Эзабет, – сообщил Линдрик.

– Маршал Венцер тоже отказался давать мне аудиенцию, – добавила Эзабет. – Даже кузина, хотя и уверяет, что разделяет мои опасения, не помогает ничем. Раз они отказываются слушать, я пойду напролом. Если мне не оставят другого выбора, я обнародую свои результаты.

– Я понимаю ваше нетерпение, – выдержав паузу, произнес я. – У вас и в самом деле может быть что-то сногсшибательное. А может, все и не так, и вы ошиблись с вычислениями. Не мне судить. Но если вы опубликуете, как думаете, что ваши слова сделают с людьми?

– Люди должны знать, – сурово отрезала Эзабет.

Да уж, гибкость, как у лома.

– Ни хрена люди не должны знать, – сообщил я ей. – Даже если это правда, хоть я и, мать его, надеюсь, что все это лажа. Нельзя такое говорить обычным людям. У них нет мозгов воспринять такое.

– Вы совсем не уважаете своих соотечественников? – холодно осведомился Линдрик.

Я уловил иронию и намек на то, что я вчера учинил с бухгалтером Ордена.

– Люди – овцы, – поведал ему я. – Они делают то, что им скажут. Они верят в то, во что хотят верить, или в то, что больше всего пугает их. Если им не нравится очевидное, они отвергают либо игнорируют его. Я не виню людей за это. Оно естественно. Я не могу сказать им, что они глупцы. Они не понимают, что они – овцы. Откуда ж им понять? Овцам не дано уразуметь, насколько пастух умнее их.

– Вы говорите как Безымянный, – произнесла Эзабет ледяным голосом.

– Хм, ну да. Мне довелось провести время с парочкой. С ними рано или поздно понимаешь: кем и чем бы они ни были, они – намного больше нас с вами. Неизмеримо больше. Мы думаем днями и месяцами, они – столетиями. Безымянные играют в очень долгие игры. Возможно, это из-за их бессмертия. А может, так уж они устроены.

– Вы настолько доверяете им? Вы в них уверены? – спросила Эзабет.

– Я уверен в них ровно настолько, насколько мне нужно.

Повисло тяжелое молчание.

– А может, настало время поверить в другое? – спросила она. – Безымянные подвели нас. Бросили в час нужды. Я не верю в явление Вороньей Лапы. Он мог увидеть беду с Машиной и отправиться искать новых союзников за океан. Может, и Леди Волн отправится вместе с ним, и оба примутся воевать, набрав новых пешек. Да, как вы и сказали, они думают веками, а не месяцами. Какая разница для Безымянных, выживем мы или умрем?

Леди Танза злится. И, что самое печальное, имеет повод. Как-то оно уж слишком похоже на правду, причем крайне неприятную.

– Тогда нам полный конец, – заметил я. – Но к чему раздувать панику и зарабатывать себе виселицу?

– К тому, что истина важна людям! Она – больше и важнее, чем я!

– В этом мире масса того, что больше вас, – сострил я.

Но Эзабет не рассмеялась. Линдрик тоже. А вот Ненн рассмеялась бы. Жаль, что ее здесь нет.

– Что нужно, чтобы убедить совет в вашей правоте? – спросил я.

Эзабет задумалась, потерла обрубки пальцев.

– …доступ к ядру Машины, – задумчиво выговорила она.

– Туда никто не может проникнуть. Даже Воронья Лапа, – заметил я.

– Откуда вам знать? – спросила Эзабет.

Я знал, потому что Воронья Лапа сам сказал мне несколько лет назад. Но об этом я не стал распространяться, лишь пожал плечами. Эзабет глянула на мою руку, склонила голову, словно прислушиваясь, затем сощурилась.

– А, так вы принадлежите ему!

Я попытался отодвинуться, но в мою руку вцепились восемь маленьких крепких пальцев. Их прикосновение сковало меня куда прочней, чем злобный ледяной взгляд леди Танза. Я позволил ей перевернуть мою руку, прочертить кончиками пальцев татуировку с вороном. Мне будто снова стало шестнадцать, и я увидел ту Эзабет, в легком летнем платье, всю из льняного кружева и ветра. Тогда она гладила мою руку, щекотала, а я с наслаждением терпел. Мы лежали в траве рука об руку и глядели в небо. Мы отчаянно хотели соприкоснуться, ощутить друг друга, а поблизости сидела и вышивала угрюмая дуэнья. Жестокая забава: свести детей, чтобы посмотреть, заинтересуются ли они друг другом, а потом не позволять им поддаться ни единому естественному желанию.

Воспоминание отрезвило меня, и я отдернул руку. Тот подававший надежды мальчик давно пропал. Он умер и погребен под горой вонючих трупов и такого зла, от которого почернело бы даже небо Морока.

– Я никому не принадлежу! – огрызнулся я.

Но не убедил Эзабет.

– Ядро лежит под цитаделью. Даже Воронья Лапа не знает, как сломать замок. Там куча панелей, их нужно задействовать в определенной последовательности. Ошибешься – сгоришь. Никто не пройдет внутрь без Нолла. Вам следовало бы знать это.

– Конечно, я знаю. Но без Малдона я в тупике, – сказала она. – Мне нужно узнать то, что знал он. Если Орден не ответит мне, я должна сама пройти к ядру и проверить. Я не говорю, что могу исправить сделанное Безымянным, но я попробую. У меня больше шансов, чем у любого другого во всем Союзе.

– Орден никогда не разрешит вам, – указал я.

– Конечно, нет! – воскликнула Эзабет и грохнула кулаком по столу. – Болваны мешают мне на каждом шагу! Однако плевать мне на их разрешения!

Ее маска сдвинулась – Эзабет усмехнулась.

– Я пройду внутрь. Или они откроют мне дверь, или я проломлю себе новую!

Глава 15

Я проснулся от рвущей боли в руке, невыносимого жара и ощущения того, что со мной учиняют скверное. Я заорал, схватился за руку и заскрежетал зубами. Плоть на руке вспучилась, боль проткнула тело. Кожа лопнула. Выбравшаяся наружу тварь никак не могла бы уместиться в моей руке. Ее гладкие черные перья лоснились от моей крови, хлынувшей на простыню. Я отчаянно старался не заорать снова.

Ворон распростер крылья, разинул клюв и заорал так, что затряслась кровать:

– ВЫТАЩИ ЕЕ!!!

Голос с вороньей хрипотцой – но ярость очевидно человеческая.

– ВЫТАЩИ ЕЕ!!! ВЫТАЩИ ЕЕ!!!

Я бы предпочел более членораздельное послание, но Воронья Лапа не удостоил меня подробностями. Ворон пару раз хлопнул крыльями, озадаченно огляделся: мол, куда это меня занесло? Я решил, что посланию уже конец, и вышиб тварь с кровати. Пару секунд спустя глаза ворона полыхнули огнем, из-под крыльев пошел дым, струей вырвался из клюва. Ворон осел на пол. Я схватился за руку и выругался сквозь стиснутые зубы. Гребаные птицы! Гребаные колдуны!

Я скатился с кровати. Рана на руке закроется сама, но кровь и жижа на простынях никуда, мать их, не денутся. Я обмотал руку тряпкой и напялил первую подвернувшуюся одежду. Нельзя терять время. Действуй решительно, двигайся быстро, соображай на ходу. Я глянул на оружие в шкафу. Тесак – хорошая, практичная вещь. Но я взял длинный меч. Он не столько оружие, сколько предупреждение. Человек не цепляет на себя длинный меч, если не хочет располовинить кого-нибудь. Воронья Лапа редко посылает на задания, не требующие разлучать людей с их жизненно важными частями.

Конечно, оно бы помогло, если бы Безымянный сообщил, куда идти и кого я должен вытаскивать. Впрочем, понятно кого, тут не ошибешься. Я побежал к ближайшему стойлу, нанял коня и упряжь за непомерно высокую цену. По пути я заглянул к Ненн и забарабанил кулаком в дверь. Ненн выглянула из окна, увидела мою экипировку и выскочила, вооруженная до зубов. Она ничего не спрашивала, – наверное, посмотрела на то, как я стискиваю зубы. Ненн уселась за моей спиной.

Сначала я направился к Линдрику. Там оказалось темно и пусто. И никаких следов насилия. Я попробовал и переднюю, и заднюю двери, поколотил немного по ним. Безрезультатно. Никого дома. Ненн нахмурилась. Но я ничего не стал объяснять. Потом мы отправились в Уиллоуз.

Там все как обычно. Охрана на мосту через канал помахала нам руками – мол, проезжайте. Слуги несли по улицам закрытые корзины, катили запечатанные бочонки. Мы скакали по улицам к огромному особняку Эроно. Конюх взял мою лошадь, затем нерешительно выговорил:

– Сэр, вы вряд ли найдете работу сегодня. У нас тут скверное дело.

Что за дело, у конюха я выяснять не стал. Я отыскал дворецкого, покрасневшего и донельзя запыхавшегося. Ему было очень неуютно в жестком накрахмаленном воротнике. Зря отыскал. Надо было идти прямо к Эроно.

– Мне нужно видеть княгиню! – потребовал я и окинул его фирменным мрачным взглядом, сулящим лютую погибель.

Дворецкий посмотрел на меня, на железо за поясом, затем настойчиво попросил меня разоружиться, а Ненн – подождать в приемной. Ненн согласилась, и дворецкий повел меня по коридорам.

– Сэр, вы поранили руку? – осведомился он.

– Ничего страшного, заживет, – отмахнулся я.

Тонкая тряпка промокла, кровавое пятно уже побурело. Вороньей Лапе наплевать, что он творит со своими избранниками. Руку будто жгло каленым железом. Но страшней боли была ярость в голосе Безымянного.

Княгиня сидела в огромном кабинете, чью стену целиком занимало огромное окно. Перед нею лежали толстые стопки бумаг. Окно глядело на запад, в сторону, противоположную Мороку. Конечно, если есть возможность, лучше видеть голубое небо. Княгиня выглядела старой. Кожа в морщинах, бледные губы плотно сжаты. Дворецкий провел меня внутрь и ушел. Вход был со стороны слепого глаза княгини, и она меня не замечала.

– Ваша милость, – произнес я и поклонился.

Эроно обернулась, окинула меня взглядом, затем указала на стул. Княгиня казалась усталой и раздраженной.

– Полагаю, раз вы здесь, вы уже прослышали?

– Ваша милость, я предпочел бы услышать от вас, – осторожно выбирая слова, произнес я.

– Эзабет появилась сегодня утром в резиденции ее семьи. Только духам известно, где пряталась моя кузина. Ее взяли люди маршала, объявили опасной сумасшедшей и посадили в Мод.

Отчего-то я не удивился. Но внутри родилась холодная пустота. И безжалостная, очевидная правда: я помог посадить Эзабет туда. Я мог бы спрятать ее и запереть, а вместо того я подстрекал ее.

– Она пошла спокойно?

– О нет, – вздохнув, ответила Эроно. – Она была готова сжечь всех. Вокруг ее кровати стояли боевые емкости и портативные катушки. Одни духи знают, откуда она добыла столько запасов. Однако солдаты были готовы. Они профессионалы. С ними было достаточно магов. Они справились.

В моей голове суетилось и барахталось слишком много мыслей сразу. Я сглотнул, попытался сосредоточиться, выловить хотя бы одну.

– Э-э, – выговорил я и умолк, не найдя слов.

Эроно посмотрела на меня и сказала:

– Вы с такими трудами вывезли ее с Двенадцатой станции. Полагаю, обнаружить то, что она совершенно безумна, наверняка большое разочарование для вас.

– Да, ваша милость, – кивнув, согласился я.

Ну конечно, я очень разочарован. Что еще?

– Одним духам известно, где она пропадала последние дни. У меня тут часть ее бумаг. Кое-что из написанного, мягко говоря, не кажется здравым.

Княгиня устало улыбнулась.

– Я прочту вам кое-что. Если я не ошибаюсь, это называется «Ступени Нолла»: «Сердце черно, ледяное оно, только песне пробиться дано». Это детский стишок. Вы помните его?

Меня словно окатили холодной водой, вынули из жизни что-то большое. Ну, будто я узнал, что никто на самом деле не видел святых духов, хотя все напропалую уверяли, мол, они взаправду есть. Когда узнал, что все россказни про духов и веру – полная чушь.

Конечно, я знал стишок. Бессмысленная считалочка, какие напевают малышам. Меня ей научила мама. Дальше там говорилось: «Днем не умру, а ночью усну, только малыш достанет луну».

– Я знаю, – ответил я и закрыл ладонью лицо.

Да, чертова чушь. Но ведь Глек Малдон, хотя и сошел с ума, был тем не менее прав!

– Я надеялась, что она опомнится и остановится, не успеет зайти слишком далеко, – угрюмо сказала Эроно. – Я не потеряла надежду даже тогда, когда Эзабет перед всем Советом обозвала меня заговорщицей. Теперь, по крайней мере, она не сможет повредить себе.

– Что с ней случится теперь?

– Она останется в Мод. Возможно, и к лучшему.

Я прикусил губу. Этого нельзя позволить. Я видел Эзабет рассеянной, не замечающей меня, почти одержимой, лихорадочно черкающей по бумаге. Я усомнился. Но я видел леди Танза и спокойной, методичной, чудесной. Конечно, фортуна переменчива и заносит куда угодно. Но в Мод Эзабет уж точно занесло зря. Она ищет ответы – как и я.

– Ваша милость, вы, я полагаю, могли бы использовать ваше влияние, чтобы вытащить леди Танза оттуда? Возможно, лучше было бы отправить ее в спокойное место, где о ней позаботились бы тщательней, как пристало даме ее положения?

– Обстоятельства не позволяют мне, – ответила Эроно. – Эзабет была слишком активной. И громкой. Якобы она пыталась опубликовать пораженческий, изменнический текст. Если я сейчас вмешаюсь, это будет означать, что я встала на ее сторону. Вы можете представить, чем это обернется для меня, если обвинения окажутся справедливыми. Эзабет забрали в Мод. Судя по ее писанине, ей сделали милость. Содержа ее в сумасшедшем доме, я, по крайней мере, смогу защитить ее. По закону, безумцев нельзя судить.

– Ваша милость, вы верите в то, что она затевала измену?

Я ступал по очень тонкому льду. Вряд ли Эзабет выдала то, что я помогал ей. Мне самому никак нельзя даже намекать на то, что я могу быть ее союзником.

Эроно глянула на дверь, чтобы удостовериться, что она закрыта.

– Искренне признаюсь вам: хотя моя кузина, возможно, и потеряла рассудок, я очень надеялась на то, что она сумеет окончить свое исследование. Результаты могли бы быть очень любопытными.

Эроно пожала плечами:

– Но что сделано – то сделано. Совершены ошибки. Я приложу усилия к тому, чтобы об Эзабет хорошо заботились. Возможно, она сумеет продолжить исследование за безопасными стенами Мод. Вы только представьте, а вдруг она права?

Я уже не сомневался в том, что она права. Уверенность сидела во мне крепче, чем тошный ком в глотке. Недаром явился Воронья Лапа. Он заставил меня помочь ей на Двенадцатой, потому что Эзабет важна.

Все. Я стасовал карты и набрал в руку. Я готов играть. И пусть у противников карты куда сильней. Но я буду играть не в их игру.

Я попрощался и ушел.


– Столько суеты из-за мелкой ведьмы? – осведомилась Ненн, когда мы торопились назад, в город.

– Похоже, да.

– И что в ней особенного?

– Она кое-что выяснила. Важное. То, что кое-кому не нравится. Мать их всех к черту, мы должны вытащить нашу ведьму.

Наверное, Ненн очень скверно глянула на меня. Конечно, у меня на затылке нет глаз, но она слишком уж стиснула пальцы, держащиеся за мою рубаху. Ненн никогда не любила голубую кровь, не хотела и пальцем шевелить ради знатных шишек. Может, я и зря взял ее с собой. Однако мне нужна Ненн. Так что уж лучше ехать поосторожнее.

Мод – старое здание, старше большинства валенградских построек. Два этажа, толстые каменные стены. Над высокими двухстворчатыми дверями – имя основателя, давно умершего полковника. Мод не всегда был домом умалишенных, но Валенград остро нуждался в месте, куда можно прятать безумцев.

Медбратья и врачи Мод носили длинные зеленые халаты и коричневые передники, аккуратные перчатки и небольшие тканевые маски, словно безумие – заразная хворь. Возможно, оно и вправду заразно. Это уж точно объяснило бы мои кое-какие недавние дела. А Ненн заметила, что со всеми этими прикрытыми харями Эзабет будет чувствовать себя как своя, родная. Да, в точку.

Я показал толстой хозяйке письмо Эроно. Хозяйка удивилась, но впустила. Она меня знала. Мне уже приходилось бывать здесь.

– Когда здесь гостил Малдон, мы приготовили для него особые покои, – ковыляя рядом с нами, радостно поведала хозяйка. – Мы полностью заложили кирпичами окна. Мы, знаете, ожидали, что он долго пробудет с нами, а он мог позволить себе комфорт, так что мы согласились заплатить каменщикам. Мы держали Малдона в уютных темных комнатах, ожидая конца работ, а когда все уже было готово, Малдон взял и сбежал. Такая растрата!

Да, растрата. И не только денег.

У двери стояла охрана: заурядно выглядящие люди в черных униформах цитадели. Они не слишком обрадовались нам, но здесь распоряжалась хозяйка. Интересно, как долго они намерены торчать у двери? Вряд ли в Мод ставят постоянную охрану даже к особо знатным пациентам.

За дверью обнаружились покои гораздо комфортнее моей квартиры: толстые мохнатые ковры, чудесные гобелены с деяниями святых духов. Мебель добротная, но старая. Должно быть, ее продал по дешевке кто-то знатный, вдоволь хлебнувший приграничной жизни и решивший сбежать от нее подальше, на запад. Комнату освещали только масляные лампы. Горевшая в них ворвань мерзко воняла. Зато ее свет нельзя сплести. Только свет лун поддается плетению. Искусственный свет дает лишь тошноту. Толстуха-хозяйка замялась. Ей очень хотелось послушать наш разговор. Я попросил оставить нас наедине, и она нехотя удалилась.

Из боковой двери вышла Эзабет, поправляя маску, похоже, раздраженная неожиданным вторжением.

– Они меня взяли, – сердито и обиженно пожаловалась леди Танза. – Как вы посоветовали, я вернулась в свой дом, а на следующее утро проснулась с мечом у глотки.

– Пардон, – изрек я.

Я мог бы сказать, что предупреждал ее, но какой толк? И выглядела она совсем не такой подавленной и угнетенной, как следовало, судя по обстоятельствам. На ней было элегантное кирпично-оранжевое платье до колен, отороченное черным, высокие сапоги.

– Я помню вас, – посмотрев на Ненн, сказала Эзабет. – Вы были на Двенадцатой станции. Вы сражались вместе с капитаном. Я благодарна вам за помощь.

Ненн лишь пожала плечами. Грубо с ее стороны. Конечно, если кого-то объявляют безумной, трудно относиться к ней, будто к графине. Но, судя по выражению лица Ненн, та намеренно была грубее обычного.

– Мне нужно вытащить вас отсюда. Приказ сверху, – сообщил я.

– От маршала Венцера? – спросила Эзабет.

– Выше, – ответил я и погладил руку.

Она еще болела, несмотря на то что кожа сделалась гладкой и целой. Я никогда не понимал работу магии. Рука не исцелилась – она стала как раньше. Будто раны и не бывало.

– И выше, и ниже одновременно, – пробормотала Эзабет.

Я кивнул.

– Оба вы свихнутые, – резюмировала Ненн и плюхнулась в кресло.

Моя Ненн не любит, когда говорят про непонятное. Она, конечно, многого не понимает, но привыкла к тому, что все непонятности – от меня.

Эзабет сощурилась, криво усмехнулась.

– Видите? Если и он на моей стороне, значит, я права.

– Вряд ли он на чьей-нибудь стороне, кроме своей собственной, – сказал я. – Вас надо вытаскивать. Как мы это можем сделать?

– Не бойтесь, я скоро выйду наружу. Моя кузина разъярится. Я ожидала, что она немедленно освободит меня. Она не станет долго терпеть оскорбление своему роду. Вы же знаете мою кузину.

А, так вот почему она такая беззаботная. А если подумать про бездействие Эроно, про то, как она удивительно легко согласилась поместить Эзабет в богадельню…

– Я б на вашем месте не ожидал помощи с той стороны. Эроно выгодно держать вас взаперти. Ваши идеи опасны. Для владелицы мануфактур и советника Ордена ваши дела и слова – сущий яд. Эроно больше нельзя считать нашим союзником.

– Нашим? – немедленно переспросила Эзабет.

Клянусь, я различил лукавую кошачью усмешку под платком.

– Нашим? – свирепо глядя, повторила Ненн.

Судя по тому, как она скривилась, это была попытка наморщить нос. Верней, деревянный протез на его месте.

– Да неважно, – отмахнулся я, вздохнул и сказал. – Мне нужно, чтобы вы покинули это место. Я могу вытащить вас – если хотите.

Я положил руку на рукоять меча. Древний, всем понятный жест. Знак готовности красить стены алым. Эзабет посмотрела мне в глаза и решительно заявила:

– И не думайте! Никакого убийства невинных. Предположим, вы зарубите охрану у двери и пробьетесь через здешний персонал. И что дальше? Я не смогу представить свою работу ни маршалу, ни верхушке Ордена. Вообще никому. Я стану опасной преступницей, беглянкой. Меня следует освободить легально. Я работаю кое над чем и уже близка к завершению. А они хотят похоронить мое исследование.

Она яростно уставилась на стену:

– Они хоронят меня!

Я снова подумал о нелепом детском стишке, про который сказала Эроно. «Сердце черно, ледяное оно». Хоть бы я был уверен в том, что поступаю правильно. Однако сказано – значит, надо делать. Приказ Вороньей Лапы. Даже если Эзабет не хочет, даже если я стану преступником – я пробью путь и вытащу ее. Если б Воронья Лапа приказал мне отрубить свои же руки, я бы попробовал. Ему нельзя не подчиниться.

– Разве ты не знатная шишка? – кисло осведомилась Ненн.

– Брат леди Танза – граф Танза, – сообщил я.

– Пусть он тебя и освободит, – пожав плечами, заметила Ненн.

Мне кажется, она искренне считала, что знатным позволено все что угодно. Но в ее словах все же было зерно истины.

– Мод все-таки не тюрьма, – заметил я. – Пусть они говорят, что вы сошли с ума, но если брат настоит взять вас под свою опеку, никто не сможет возражать. Свободу гулять по городу вы не получите, но сможете вырваться отсюда.

– Да, – согласилась Эзабет. – Но он сейчас в Мороке. Пару месяцев назад он отправился туда, чтобы помочь Малдону с вычислениями, а потом поехал изучать кратер Холода.

Повисла напряженная тишина. Ненн уставилась на меня. Я потупился. Ненн не унималась. В конце концов я таки заглянул ей в глаза.

– Капитан, не надо, – кратко и сурово посоветовала она.

Сам не знаю почему, но я ухмыльнулся. Мимо воли. Наверное, чтобы поддразнить Ненн. Мы с ней всегда так.

– А может, надо? – спросил я.

– Ты свихнулся, как и она.

– Возможно. И нам все-таки надо.

Я посмотрел на Эзабет. Оно лучше, что по приказу Вороньей Лапы. Иначе бы я взялся и сам. Эта провонявшая ворванью нора – не место для моей леди. Вообще для любой леди.

Я одернул себя. Мать твою, как заносит.

– И куда ж нам надо? – спросила Ненн.

– Я знаю кратер Холода. Я был там раньше. Если Тнота хорошо сориентируется по лунам, мы управимся за неделю, туда и обратно. Конечно, если поедем быстро и нас не грохнут по пути туда. И по пути обратно. Что думаешь?

– Петух ты, – изрекла Ненн.

– Как насчет недели?

Она задумалась. Пять лет назад мы провели дрянное лето в потасовках вокруг кратера.

– Дерьмо. Но сделать можно, – заключила она.

Так и решили. Никто и никогда не хочет добровольно тащиться в Морок, но иногда судьба плюет на тебя, и ты летишь вслед за плевком.

– А другая твоя проблема? – сердито осведомилась Ненн. – Ну, та, когда ты или отдаешь душу, или тебе отрежут яйца? Капитан, не надо так, будто у тебя все гладко и по шерсти. У тебя нет времени шляться по Мороку.

– Иногда нужно просто задвинуть проблемы подальше.

– А они не задвинутся! Особенно такие, как должок Саравору. Немаленький такой должок. Да, Тнота рассказал мне. Ты с ним разберись, а не лети в Морок, потому что…

Она осеклась. Видно, одернула себя в последний момент, удержалась и не стала выдавать красочного и емкого описания Эзабет. Да уж, яснее ясного, как моя подруга относится к потенциально свихнувшейся леди Танза.

– Саравор, – со вкусом выговорила Эзабет, будто катала на языке каплю старого вина. – Я его знаю. Мне его, хм, рекомендовали однажды. Давно. Я слышала много плохого о нем. Вы ему должны?

Сам я бы не признался. Загнал бы глубоко в нутро и держал там и не выдал Эзабет то, какую я сделку заключил с пестрым куском поганейшего зла. Вообще-то я не верю в добро и зло. Но последнее и вправду существует отдельно от людей, и Саравор – его чистейший образчик. Таких, как он, я больше не встречал. И то, что я с ним вообще повелся, отнюдь мне не комплимент.

– Капитан заплатил, чтобы спасти мою жизнь, – сообщила Ненн, гордо выпрямилась и задрала рубаху, показав бледно-бурую кляксу на животе. – Он меня вытащил, а сам залез по уши в долги и вылезти не может. Ему нужно завтра заплатить двадцать тысяч марок, а не то Саравор, мать его, опечалится. А если он опечалится, весело не будет никому.

– Ненн, хватит, – буркнул я, раздосадованный и тупо сконфуженный. – Что и кому я должен – мое дело, а не чье-нибудь. Я уже собрал пятнадцать тысяч. Я надеялся, что оно не дойдет до такого, но я могу заложить свои доспехи и наскрести нужное. Уж пять тысяч я за них выручу. Они старые, но стоят, самое малое, десять. Ну, надеюсь.

– Пять тысяч? – произнесла Эзабет, встала, пошла к дальней стене и вернулась с пером и бумагой. – Я дам деньги – платеж вперед за возвращение моего брата. Он оставил мне фамильную печать. Вот чек на банк «Остков и сыновья». Они выплатят.

– Это который с каменными шарами на входе и всяким красивеньким? Ей-богу, они нам очень обрадуются, – изрекла Ненн.

Честно говоря, они не обрадовались. Совсем. Они чуть кипятком не писали, увидев чек. Но все-таки выдали. И я остался на плаву.

Еще живым и целым.

Глава 16

Я послал Ненн к Тноте предупредить: пусть встретят меня в «Колоколе» после визита к Саравору. Мои карманы обвисли от золота и серебра. Я и сам почти не верил в то, что мне удалось выкрутиться. Иногда подваливает и капитану Галхэрроу. Не все же время, в самом-то деле, быть неудачником.

Помойка, по обыкновению, мерзкая донельзя. Из окон машут руками уродливые шлюхи с язвами на губах, с обвисшими морщинистыми сиськами. Уголовно выглядящие молодцы щеголяют в распахнутых рубахах, гордо показывая тощий мускулистый живот. А уж детей-карманников как мух вокруг дерьма. Для них оружие – вызов. Ограбить солдата вроде меня – значит сразу заработать репутацию. Первой попробовала девчушка едва за десять лет. Я стукнул ее так, что она отлетела в канаву. Остальные предпочли держаться подальше. Я жалею детей – но не когда они пытаются меня обокрасть. Рука, раздающая милостыню, с такой же легкостью раздает и оплеухи.

Как обычно, дверь открыл жуткий серокожий ребенок. Я сказал, что подожду в прихожей, и уселся на вытертую старую софу цвета порченых оливок. Воняло сыростью, словно в доме никто не жил. Мне как-то доводилось читать про морских существ, притворяющихся растениями, чтобы заманить добычу. Я б не удивился, если бы весь дом Саравора оказался подвохом, злой тварью, ожидающей, чтоб заглотнуть меня.

Явился колдун, бледнее обычного. По крайней мере светлые куски его кожи выглядели светлее прежнего. Человека трудно оценить, когда его шкура всех цветов радуги. Саравор принес бутылку водки, как если бы мы были старыми приятелями и я пришел его проведать. Я все-таки взял предложенную стопку.

– Принес деньги? – весело спросил колдун.

– А ты сомневался? – весело ответил я и выложил на стол монеты: стопки жирных толстых кругляшей.

Саравор обвел монеты взглядом.

– Да, сомневался, – признал он.

Странно, но в его голосе не слышалось разочарования. Он зашарил своими несуразно длинными суставчатыми пальцами, проверяя, считая и оценивая марки. Когда он удовлетворился, то позвал серое дитя, ссыпавшее деньги в большой мешок. Двадцать тысяч марок – не состояние. Но простому солдату ради них надо пахать целый год. Многие убивают и за меньшее.

– Пока мы в расчете, – сказал я. – Может, заплачу тебе второй взнос, когда вернусь. Если успею, то через месяц, так?

– Вернусь? Что-то мне не нравится, как оно звучит, – хмурясь, заметил Саравор. – Ты куда направляешься?

– Работа в Мороке. Уж поверь, мне оно тоже не нравится.

– Ах, там же сквемы, – воскликнул Саравор в притворном ужасе. – Дульчеры. И даже джиллинги могут заесть до смерти, и это не говоря про оживившихся драджей. Сама земля может раскрыться и заглотить тебя целиком. По мне, так оно скверно для моего бизнеса.

– Ну да. И что, мать его, поделать? – осведомился я и опрокинул в себя стопку.

Ох, пробрало. Вкус жуткий, но работу делает, и это чувствуется.

– Ну, трудно. А может, и не так уж, – задумчиво заметил колдун. – Слушай, Рихальт, мне нравится то, как ты стараешься для меня. А если ты побежишь в Морок, я могу тебя никогда больше не увидеть. И что тогда со мной?

– А мне какое дело? Первый платеж у тебя. Второй пойдет так же. Чего тут еще говорить?

Я встал. Саравор – тоже. Все семь с половиной футов. Ему пришлось нагнуться, чтобы не стукнуть лысым теменем в потолок. Как это неприятно, когда я – не самый высокий в комнате.

– У меня есть предложение, – сообщил колдун.

– Не заинтересован, – заметил я.

– А может, заинтересуешься? Я тебе скину пятнадцать тысяч.

Хм, честно говоря, я был заинтересован. Но принимать какие угодно предложения от лоскутного колдовского ублюдка – глупо. И унизительно. Хм.

– Ну, говори, – сказал я.

– Ох Рихальт, ты такой угрюмый, все время дуешься. У меня все просто. Давай я наложу на тебя небольшой наговор, чтобы я знал, где ты, – а главное, узнал в случае чего о твоей смерти. И твой долг уменьшится. А если ты глупо умрешь за какое-нибудь безнадежное правое дело, я смогу взыскать недоимку с твоего наследства.

Он широко улыбнулся, открыв ряды белоснежных зубов. Похоже, их больше, чем должно быть у человека.

– К чему сделки? – осведомился я. – Зачем тебе вообще деньги? Тебе они не нужны. Ты их не тратишь. Какого хрена тебе надо дергать нас за поводок?

– Говорят, землю вертят именно деньги. Но ты прав: для меня они не слишком важны. Я их даже не считаю. Но я думал, что уж ты меня сможешь понять. Ведь «Черное крыло» и тому подобное.

– Увы, мне все надо объяснять.

– Что любой человек по-настоящему хочет в жизни? Возможность ею управлять. Есть единственная настоящая ценность – власть. И сила. Фермеры подчиняют землю своей воле. Знать подчиняет фермеров и кланяется князьям. Все кланяются Безымянным, но даже те не могут победить Глубинных королей. Но зачем власть? Ради того, чтобы указывать фермерам, как им огораживать поля и растить бобы? Бессмысленно. Мы все просто хотим управлять миром вокруг, власти ради. В этом я не слишком отличаюсь от твоего господина.

– Отличаешься, – сказал я. – Может, ты и настоящий император Помойки. Но для Безымянного ты не важнее блохи. Ты не Безымянный.

– Пока нет, – жемчужно сверкнув зубами, сказал Саравор.

– Так ты хочешь стать, как они? В самом деле?

Саравор махнул рукой – мол, давай к делу.

– Сегодня я хочу только заключить маленькую сделку с тобой.

Как будто сделки с колдунами бывают маленькими. Но когда ты уже влез по уши, чего еще опасаться? Я поразмыслил. И решил.

– Половина долга. Скостишь – и можешь следить за мной.

– Хорошо, займемся! – с раздражающим самодовольством объявил колдун, и мы принялись торговаться.

Мы согласились на двадцати тысячах. Большая сумма. Я согласился.

– Ладно, готово, – подытожил я и поднялся, чтобы уйти.

– Один момент, – улыбаясь, заметил Саравор.

Я не успел отпрянуть – он упер свой длинный узловатый палец в мою грудь.


Я помню: меня словно ударили о стену. В меня вторглось что-то темное, жуткое. Оно ползло вниз по моей глотке. Наверное, я заорал – но никто не побежит на помощь, услышав жуткие звуки из логова Саравора. Нечто проникло в меня, угнездилось в груди, приобрело форму и сменило цвет на тускло-серебряный. В моем воображении оно предстало серебряным чешуйчатым драконом, свернувшимся вокруг моего сердца, – холодным, прозрачным, спящим, – но очень живым.

Когда я пришел в себя и смог встать, колдуна уже не было поблизости. Дверь на улицу была открыта нараспашку, указывая, куда идти. Шатаясь, я побрел прочь, не понимая, что же случилось, но будучи уверенным: я умудрился сделать все гораздо хуже.


По должности капитана «Черных крыльев» я имел право ехать в Морок, когда заблагорассудится. Хотя эта привилегия едва ли осмысленна. Достаточно отъехать малость на юг или на север, подальше от валенградских стен, и – пожалуйста, Морок перед тобой. Кто в здравом уме потащится туда?

Прямо из Валенграда в Морок ведут лишь одни ворота. Стены города – сорок футов камней и щебенки, насыпанных с расчетом на пушки и магию. Ворота – узкий проезд, с трудом поместятся два едущих рядом всадника. Они намеренно сделаны такими, предназначены не пускать дхьяранцев, а не делать удобным движение в город и из него.

Я притормозил перед ними, осматривая провиант, навьюченный на нанятых лошадей, проверяя снаряжение. Мы ждали вести от Эзабет. Она пожелала выслать письмо брату и считала, что сможет доставить его до нашего отбытия.

– Капитан, сегодня отлично выглядишь, – заметила Ненн.

Как и я, она была в полудоспехе: отличная защита в критических местах и подвижность в прочих. В седельных чехлах и вьюках висели алебарды, мечи, мушкеты и припасы. Я искренне надеялся на то, что арсенал не придется пускать в ход. Но в Мороке сталью приходится успокаивать не только драджей. И на то стали нужно много. Рядом торчал угрюмый Пискун. Как же, призовых ему не заплатят. У человека больше жадности, чем здравого смысла.

Появился Отто Линдрик с тощим учеником верхом на паре ослов. Я нахмурился, Отто скривился. Оно не удивительно, глядя на желто-фиолетовое месиво, в которое я превратил лицо Линдрика. Хорошо, хоть на вид испортилось оно не слишком.

– Я из Мод, – доложил он. – Трудно поверить, но мне сказали, что вам можно доверять.

По-прежнему кривясь, он достал из мантии кожаный футляр, но мне не отдал.

– Это для ее брата? – протянув руку, спросил я.

– Капитан, вы и в самом деле на ее стороне? Вы уже показали мне цвет вашего кулака. И размахивали вы им ради ее врагов.

– Я размахиваю им только ради себя. И ради денег, которые мне платят. А теперь мне платит она.

– Может, тебя утешит то, что капитан выбивает дерьмо из народа только за гонорар, – заметила Ненн и изрыгнула черную слюну в направлении Линдрика.

– Заткнись, – посоветовал я.

Иногда от Ненн один вред. Она нисколько не смутилась, достала кувшин с лакрицей и демонстративно запихала в рот свежую порцию. Дестран что-то прошептал на ухо господину, опасливо косясь на нас. А парнишка-то продувной. И выглядит, будто из Помойки, а не из Уиллоуз. Отто спокойно посовещался с ним.

– Откуда мне знать, что вы не доставите письмо прямиком к княгине Эроно? – спросил Линдрик.

– Никак вам того не знать. Но мы собираемся за графом Дантри Танза, и наш общий друг просил отдать письмо мне. Я могу привезти письмо, могу и не привезти. Если вы не хотите его отдавать, что же, оно – не главная цель экспедиции. Можете сами поехать с нами и лично вручить его в руки. Неделя в Мороке пойдет вам на пользу. Стряхнете немного жирка.

Линдрик размышлял две секунды. Затем он препоручил письмо ученику, и тот робко вручил его мне. Как только оно оказалось в моих пальцах, он стукнул осла пятками и заспешил прочь. Отто же остался понаблюдать за нашим отъездом. Я отправил Ненн и Тноту вперед и сказал Линдрику:

– В общем, прошу прощения за лицо.

– Вы извиняетесь, но, если вам понадобится, вы без колебаний изобьете меня снова.

– Я солдат. А с солдатами оно именно так. Если сможете, присмотрите за девушкой. Она не настолько сильна, какой желает казаться перед вами.

– Вы зря умаляете ее. Я редко встречал женщин с такой сильной волей, – сказал Линдрик.

– Я знаю. Она уверила вас в том, что может встать против князей и королей. Но однажды она не пойдет дальше – как и все мы.

– Капитан, а вы? Как далеко зайдете вы?

– Если уж взялся, то от начала и дотуда, докуда смогу, – невесело усмехнувшись, ответил я.

– Капитан, зачем вы это делаете?

– Мне платят, – ответил я.

– И все? Ведь вы не верите в ее выводы. И в ее веру.

Я смерил Линдрика взглядом с головы до пят. Однако как же я недооценил его! Прежнее хныканье и униженные мольбы были искусной игрой. В Отто Линдрике жила тайная уверенная сила – как незаметная стороннему взгляду стальная отвага леди Эзабет Танза. Мне отчего-то совсем не захотелось превращать его во врага.

– Присмотрите за ней, – попросил я и поехал в темноту.

Глава 17

Морок начинался всего в полумиле от крепостных стен. Во время закладки фундамента города он не был так близко, но яд расползся, как пагубная плесень. Лошади ржали, вздрагивали, упрямились. Они чуяли неестественный ужас земли, куда их гнали хозяева. Мы тихо уговаривали коней, кормили их сахаром. Успокоить тех непросто. Лошади ощущают разлитую в воздухе магию, сущность искаженного мира. Она подступает колотьем в коже, словно от солнечного ожога. Все кажется чересчур тесным, сдвинутым не туда и не так. Затем появляется раздражение в глотке, в легких. Тело не хочет вдыхать воздух Морока. В глазах плывет, словно видишь лишь обманчивый мираж. Такое со мной только в Мороке. И за то я готов искренне благодарить святых духов и любую прочую хрень, готовую слушать меня.

Поначалу дорога оставалась легкой. Морок решил лечь перед нами песчаной равниной. Ни растений, ни деревьев – только рыже-бурый песок и островки блестящего черного камня, усеивающие равнину, словно капли смолы. Их лучше не касаться. В Мороке вообще лучше ничего не касаться без крайней надобности. Тнота и Ненн молчали. Они уже много раз выезжали в Морок. Для них чудеса Морока не новость. Тнота посматривал на небо, сверял положения лун по астролябии, высчитывая дорогу к кратеру Холода. Равнина сменилась пологими холмами, огни Валенграда скрылись из виду. Там и сям в низинах виднелись кучи камней, наверное, когда-то бывшие стенами сараев или сельской усадьбы. Какой именно – уже не узнать. Они могли переместиться на сотни миль с тех пор, как оружие Вороньей Лапы раскололо небо и родило Морок. А как именно переместиться, никто не имел понятия.

– Капитан, зачем мы это делаем? Это же не работа «Черных крыльев», – заметила Ненн, когда мы проезжали высохшее речное русло.

Теперь там – ни капли воды.

– Кажется, это важно, – сказал я.

– А-а, капитан запал на юбку.

Так, надо ступать осторожно. Моя Ненн на взводе.

– Рядовая Ненн, даже если и так, – не твое дело, – я подбирал слова.

– Рисковать нами ради траха? Да?

– Ты рискуешь своей шеей, потому что за тобой больше одолжений, чем непроставленного пива. А чтоб расквитаться за непроставленное пиво, тебе придется купить пивоварню.

– Тише, – попросил Тнота. – Мы же в Мороке. Никаких разговоров без крайней надобности. Тут слушают.

Старина Тнота, как всегда, пытается помирить и дает дельные советы. А мы с Ненн отличаемся редкой неспособностью к ним прислушиваться.

– Она делает что-то важное, – заметил я. – Я получил приказы сверху. Не от Эроно – с самого верху. Ты же понимаешь, что такое на самом деле «Черные крылья». Я уже долго нанимаю тебя, и ты знаешь: когда ворон каркает, мы делаем. Не выбирая, что и как.

– Ты уверен?

– Да, – соврал я.

– Вот же дерьмо, – процедила Ненн. – Он не являлся уже годы. Я думала, ты покончил с поганой птицей.

Я пришпорил коня, чтобы выехать вперед и тем закончить разговор. Я посмотрел вверх, на трещины, расколовшие небо цвета кровоподтека. Может, Ненн и права, и не стоило вмешивать ее. В трещины лился накаленный бело-бронзовый свет, будто сквозь них проглядывали небеса. Хотя трудно представить небеса, снизошедшие до освещения Морока. Словно в такт моим мыслям, трещины испустили жуткий раненый вопль, пронзительную жалобу, полную боли и отчаяния. Мой хозяин потребовал сделать все возможное для освобождения Эзабет. Восемьдесят лет назад он обрушил Сердце пустоты на земли, принадлежавшие городам Адрогорск и Клир. Никто не знает, сколько тысяч людей погибло ради того, чтобы отогнать Глубинных королей. Кое-кто думает, что князья вроде Эроно безжалостные и равнодушные. Но по сравнению с Безымянными она ягненок. Если бы Воронья Лапа приказал мне пересечь десять океанов, чтобы найти вянущий цветок, я бы тут же отправился в путь.

Ближе к вечеру я заметил что-то большое на северо-востоке. Слишком далеко, чтобы хорошо рассмотреть, но отчетливо различались большие крылья и длинный хвост. Никто из нас не видел ничего подобного. Мы притаились, надеясь, что тварь не обратит на нас внимания. Она улетела на север и скрылась из виду.

Стемнело, и взошла Риока, красная луна. В Мороке не бывает темно, даже если не всходят луны. Свет из трещин не гаснет никогда. Риока бросила кровавую тень на рыжие пески. Мы отыскали укрытие среди черных скал, разровняли песок, распределили вахты и улеглись. Я вызвался караулить первым, взяв свою норму рома и пару лакричных палочек. Нет ничего скучнее, чем стоять на страже по ночам в мирное время, но в Мороке ночь редко бывает мирной. Конь всхрапнул и предупредил меня о плоской двенадцатиногой твари в фут высотой, полфута шириной, с торчащими впереди головы насекомьими усиками и неприятно человеческими глазами. Тварь направилась к Тноте. Я проткнул ее нижним концом алебарды и отшвырнул подальше. Я никогда раньше не видел такого и, наверное, уже не увижу. Пришлось повозиться, отчищая древко от липкой темной дряни, вылившейся из проломанного панциря. Когда пришел мой черед отдыхать, я не мог заснуть. Я лежал, прислушиваясь к ночным звукам. Трудно забыться, когда знаешь, что такие чудища шарят в кроваво-серебристом свете здешней ночи.

Как только посветлело, мы оседлали лошадей и поехали, поедая завтрак на ходу. Красная луна закатилась, ее место заняли золотая на юге и синяя на западе.

– Хорошо для навигации, – мрачно заметил Тнота, сверяясь с астролябией.

Он заглянул в истрепанный блокнот, полный стрелок и диаграмм, без единого слова. Тноте он достался по наследству от навигатора, двадцать лет бродившего по пескам Морока. С утра Тнота был не в духе.

– Чего держишься за кинжал? – осведомился я.

– Ничего особенного. Может, Морок меня пробирает больше обычного, – раздумчиво ответил он. – Рихальт, мы стареем. Прямо кости ноют.

– Да брось мутить, – посоветовал я. – Стареем, мать его за ногу. Мне едва за сорок.

– Ну, мне тоже столько и еще полдесятка сверху. Когда ты еще видел человека в моих годах на такой работе? Всего один день в седле – и моя спина кричит караул. Вся, от плеч до чертовой задницы.

– Если учесть, сколько работает твоя чертова задница, то она должна быть жестче седла.

– Точно подмечено, – согласилась Ненн.

– Да чтоб вам обоим прыщ на хер, – пожелал Тнота и пожал плечами. – Ко мне пришел парнишка из Пайра, один из этих, янтарнокожих, с большими газельими глазами. Я толком и не знал, чего ему хочется, так что просто захотел попробовать то и се. Я его обратил в свою веру. Если бы мы не таскались тут, я бы его сейчас объезжал, словно дикого пони. Запрыгнул бы и крепко держался.

– Обратил в свою веру, – повторил я и мимо воли улыбнулся. – В церковь истинной развратной чешежопицы.

– Капитан, это единственная гребаная церковь, которая мне известна, – ухмыльнувшись, поддакнул Тнота и, поглядев на Ненн, добавил: – Попробуй когда-нибудь, не пожалеешь. Я слыхал, у тебя там где-то здоровенный хер.

– Если б он и был, я б его совала в места получше, чем твоя вонючая задница, – угрюмо огрызнулась Ненн.

Тнота, видя, что шутка не пошла, не стал развивать тему.

Как и ожидалось, вскоре мы подъехали к местному лугу. Трава Морока прозрачная, из чего-то вроде стекла. Когда идешь сквозь нее, она звенит. Звук разносится на мили, хотя в Мороке почти не бывает ветра. Трава растет по колено, кажется гладкой, но, когда идешь сквозь нее, она ломается, а обломанные листья острее бритвы. Человек не замечает порезов, пока не ощутит льющуюся по ногам кровь. Я хорошо помнил проход через траву. Потому мы объехали ее за несколько миль.

– Капитан! – позвала Ненн.

Она отхлебнула из фляги, затем указала рукой назад. Я прищурился. Хм, что-то есть, но не разглядишь. Размытые пятнышки вдалеке.

– Может быть, всадники. Темная мелочь во-он там. Но толком не вижу.

– Может, маршальский патруль? – предположил я.

– Может.

– Или?

– Или драджи шляются ближе обычного. Или что-то еще, – она пожала плечами.

Тнота тоже не мог разглядеть на таком расстоянии.

– Сколько их?

– Трудно сказать. Похоже, немного, – ответила Ненн.

– Вряд ли это заскучавшие друзья, – заметил я. – Надо спешить. Следите за западом и оставайтесь настороже.

Трава сменилась пустыней, впереди показалось ущелье. Тнота присвистнул, посмотрел на луны и нахмурился.

– Ущелье сдвинулось. Оно должно быть в часе на восток.

Я заглянул за край: глубина в две сотни футов, снизу идет сухой горячий воздух. Весь Морок рассекали такие ущелья, словно огромные ножевые порезы. Надо как-то спуститься и подняться.

– Далеко южный край? Можно ее объехать?

– Возможно, но придется через траву, – ответил Тнота.

– Значит, исключено. Ищем склон.

Мы поехали на север вдоль ущелья. Ненн больше не замечала пятнышек вдалеке. Может, она видела дульчера или тварей-насекомых, вроде тех, что я прибил прошлой ночью, но разросшихся до размера коня. В Мороке были твари, заслужившие себе имена, вроде дульчеров и сквемов, но множество других, виденных людьми всего раз или два, остались безымянными. К примеру, Кими Хольст, состоявший в должности капитана «Черных крыльев» в Валенграде до меня, рассказал, что однажды видел покрытого глазами человека двенадцати футов ростом, который просто орал и бежал, падал, вставал, и снова орал. Кими он не показался опасным, но действовал на нервы. Несчастному гиганту позволили убежать, вопя от неведомого ужаса. Думаю, я бы его прикончил. Все в Мороке раньше было чем-то другим, как и драджи. Их сделали из людей. Многие драджи и выглядят совсем как люди. Когда магия вгрызается в человека, удалить ее непросто. Она увечит и сводит с ума. Пораженных здешней магией милосерднее просто отправить в преисподнюю. Правда, Кими был обычно налит дерьмом по уши, и, возможно, он гиганта выдумал, как и многое другое. Морок отобрал у капитана обе ноги.

Я усилием воли отбросил дурные воспоминания и попытался сосредоточиться на дороге. Мы нашли спуск, затем шли милю по дну ущелья до узкой полки, выводящей наверх. Мы вели лошадей в поводу. Впереди я увидел призраков. В Мороке случаются и они. Красивая молодая женщина из знатной семьи с парой чудесных детишек на руках. Она хохотала, швыряя детей в пропасть, а затем прыгнула сама. Я давно узнал, что эти призраки на самом деле вовсе не призраки. Магия Морока лезет в разум, выуживает самое яркое и страшное, вытаскивает на свет и корежит, извращает, превращает в жуткий спектакль. Ведь она не может знать, как было на самом деле. Ведь я не видел, как умерли моя жена и дети.

– Не мое, – заметила Ненн, глядя на кувыркающихся в воздухе призрачных детей.

– Очевидно, и не мое тоже, – отозвался Тнота.

Его призраки были темнокожими мужчинами. Он не питал интереса к бледнокожим женщинам и их отпрыскам.

– Это моя жена и дети, – сказал я.

– Вот дерьмо, – сказала Ненн. – Капитан, извини.

– Не твоя вина, – сказал я.

Погано на душе. Я сделал вид, что мне безразлично, но видеть такое всегда больно.

– И не твоя тоже, – сказал Тнота и по-дружески положил мне руку на плечо.

Я стряхнул ее.

– Ты прав, так что перестань смотреть на меня так, будто у меня только что издох любимый котенок. Поехали. Нам еще долго.

Хорошо бы хоть когда и самому поверить в свои слова. Бесчисленная ложь давно соткала вокруг нас плотную оболочку. Морок пытается обмануть нас – но мы с этим справляемся гораздо лучше него.

У меня защипало в глазах. Наверное, пыль. Тут она злая.

Снова ложь, ложь и ложь…

Глава 18

– Джиллинги, – сообщил Тнота.

Уже третий день в Мороке. Я ожидал их раньше. Мы миновали озеро, воняющее кислотой, с серебристой пленкой на поверхности. За нами пару миль тащился призрак деда Тноты, бормочущий на южном языке, полном щелканья и шипения. К счастью, ничего горше не случилось, пейзаж радовал привычной монотонностью: песчаные дюны да черные скалы.

– Ненавижу ублюдков, – выговорила Ненн.

Любой, шлявшийся в Морок, ненавидел джиллингов.

Мы ехали сквозь ущелье, когда эти твари вылезли из нор в скале. Красные, голые, безволосые, желтоглазые – они заковыляли к нам. Пузатая мелочь. Самые большие – двух футов ростом. На руках и ногах всего по два пальца, широких, с острым когтем.

– Господин, добрый вечер, желаете хорошо провести время? – спросил один комичным фальцетом.

Вот только двойной ряд остроконечных зубов отнюдь не располагал к смеху.

– Дороги – ни к черту, а правительству все равно, – подхватил второй.

– Господин, добрый вечер, желаете хорошо провести время? – повторил третий.

Их собралось много. Штук пятнадцать. Тревожно. Джиллинги трусливы и не станут атаковать того, кто их заметил издали. Но когда их много, они смелеют.

– Гребаные уроды, – определила Ненн.

Один подобрался слишком близко к ее лошади. Ненн пнула тварь древком алебарды, и джиллинг с визгом укатился прочь.

– Капитан, сколько фраз вы слышали от них? – спросил Тнота.

– Только пять, – ответил я, расчехляя алебарду.

Джиллинги пошли за нами, держась на безопасном расстоянии. Они не побеспокоят, пока мы не устроимся на ночлег. Желтая слизь на их зубах – сильное обезболивающее. Говорят, самая частая причина смерти в Мороке – когда джиллинги отъедают людям ноги во сне. А еще говорили, что Кими Хольст так и потерял свои.

– Я слышал «добрый вечер» и «дороги», – заметил Тнота. – Еще были «Он хороший парень, только не зли его» и «семьдесят три, семьдесят два».

Он нахмурился:

– Но вот не припомню других.

Все джиллинги знали в точности те же самые фразы, всего шесть, и произносили их так, будто понимали. Хотя на самом деле они не понимали ничего, лишь бессмысленно повторяли реплики, доставшиеся от прошлого. Наверное, когда волна силы, посланная Сердцем пустоты, разодрала реальность, каких-то бедолаг поймало и перекорежило, и их случайные слова перетекли в уродливые тела джиллингов. Непонятным образом слова распространились среди них. Сердце пустоты обрушили на мир восемьдесят лет назад. Но кто знает, может, джиллинги не стареют?

– А я слышала от них: «Если не сложишь на подветренной стороне, зимой не будет проку», – добавила Ненн.

– Этого я никогда не слышал, – заметил я.

– А шестая фраза? – спросил Тнота.

Я вздохнул. Я слышал ее лишь однажды ночью, в начале отступления от Адрогорска, когда драджи шли по пятам и наседали.

– Они сказали: «Помилуй нас, святой дух». Они такое говорят нечасто. Кто знает, отчего они говорят вообще? Гребаные недомерки.

Я замахнулся древком топора на тварь, слишком уж подобравшуюся к лошадиной ноге. Джиллинг отскочил, непрестанно вереща, что кто-то «хороший парень».

Я не рассказал всего. Целиком фраза звучала так: «Помилуй нас, святой дух. Безымянные предали нас. Смерть грядет». Сейчас не самое подходящее время для таких цитат.

Перед тем как остановиться на ночь, мы поймали несколько джиллингов, прикончили их и развесили пузатые красные тельца на окрестных скалах. Старый проверенный метод отпугнуть ублюдков – но, увы, не вполне надежный. Мы легли и прижались друг к другу, отчасти из-за тепла, отчасти потому, что так легче наблюдать сразу за двумя. Клада и Эала стояли высоко в ночном небе, разливая призрачный свет. В Мороке всегда трудно уснуть, но мы как-то справились. Сколько сон не отгоняй, он в конце концов обязательно догонит. Проснулись мы с целыми руками и ногами. Хорошее начало трудового дня, что да, то да. На завтрак пошли холодная колбаса и сухой горох, залитые водкой и бражкой. На десерт – лакрица.

Я ощущал, как внутри меня копится чужое: магия, неправильность всего и вся. Оно лезет в одежду, в руки и ноги, свербит в глазах, наполняет вонью весь мир. В кожу будто впитывается липкое сало. Чужое всегда рядом, за плечом. Чужим дышишь, обоняешь его и, помимо воли, становишься его частью. Как же Воронья Лапа сумел такое? Никто не знает, что такое «Сердце пустоты», но что из него вышло, видели все. Воронья Лапа нашел его? Или сделал сам? Если сделал, почему не повторил в тот мрачный день, когда Глубинные короли снова пошли в атаку? Морок – памятник его неразборчивой жестокости и мощи, надмогильный камень десяткам тысяч принесенных в жертву гражданских и солдат. А заодно и напоминание Глубинным королям о том, что Безымянные тоже могучи. Быть может, затем Воронья Лапа и создал Морок?

На четвертый день перед нами из тумана выплыл кратер Холода. Еще утро, но наше дыхание вырывалось белым паром из ртов. Кратер предстал пятном черноты. Когда подъехали ближе, различили края.

Кратер диаметром почти в три мили, глубиной в центре около двухсот футов. Дно покрыто грубой серебристой пылью, напоминающей металлические опилки. Мы уже знали, что от нее лучше держаться подальше. У тех, кто ее касался, на коже открывались болезненные гноящиеся язвы. От кратера вообще лучше держаться подальше, как от большинства прочих красот Морока. Я глубоко вдохнул, втянул отравленный воздух. Да, успели ровно по плану. Я плюнул вязкой от пыли слюной. Спустя пару секунд мой плевок отрастил ноги и побежал вниз, в кратер.

– Хватаем кадра – и тут же назад, – предложила Ненн.

Я кивнул, соглашаясь. Торчать здесь даже лишнюю минуту бессмысленно и опасно.

Над бастионом, возведенным у самого края кратера, висели флаги Великого союза. В Мороке мало проку строить, поскольку местность то и дело менялась. Но некоторые места всегда оставались там же: например, руины Адрогорска и Клира и Пыльное ущелье. На юге не сходила с места Бесконечная пустошь. Лунная навигация была возможна только между ними, опорами и маяками в движущемся безумии. Потому солдаты Дортмарка и сумели построить что-то вроде форта близ кратера. Примитивная постройка, лишь кучи камней, уложенных в низкие стены, но по меркам Морока – шедевр зодчества. Флаги висели на длинных жердях, воткнутых посреди форта. Несомненно, часовые уже заметили нас и ждали, взведя курки.

Навстречу нам вышло пятеро солдат. Они совсем не обрадовались, увидев капитана «Черных крыльев». Мы въехали в форт под визгливое нытье собирателей влаги. Как снаружи, так и внутри: уложенные кое-как глыбы, дыры замазаны землей, полотняные крыши. Жилище не ахти – но предохранит от джиллингов и ползучих ночных тварей. Визг исходил от батареи черных стальных цилиндров с широкими, тонкими, как бумага, серебряными дисками, вытягивающими доступную влагу из воздуха. В Мороке нет родников и рек, а если бы и были, я бы не стал из них пить. Экстракторы влаги работали на фосе. Старая технология. Ее применяли на кораблях несколько веков назад. Морок заставил ее вспомнить. Донельзя раздражающий звук. И ведь он не смолкает ни днем ни ночью.

Скорей бы мы убрались отсюда.

– Долго вы тут? – спросил я сержанта.

– Слишком долго. Уже два месяца.

– Кстати, тут мимо не проходил спиннер по имени Глек Малдон?

Да уж, к месту вопрос. Но, все-таки, а вдруг?

– Глек? Не-а, не было его. К нам недавно прибыло пополнение. Говорят, у Глека световая слепота.

– Да, наверное, – согласился я. – Ну, спросить не помешает.

Мы отвели лошадей на конюшню и отправились к майору Бернсту. Он показался слишком уж молодым для такого чина и поста. Симпатичный юноша с напомаженными усиками, но с налитыми кровью глазами. Похоже, стены не слишком успокаивали. Капитан Бернст явно недосыпал. Он поинтересовался лишь тем, почему мы здесь, собираемся ли поедать его припасы и привезли ли свежие распоряжения.

– Чего Венцер не отзывает вас? – спросил я. – Драджи идут с севера. Им не составит труда захватить вас.

– Мы стационарный патруль. Не даем драджам незаметно проскользнуть в нашу часть Морока, – серьезно сказал Бернст.

Похоже, он недавно из университета, с купленным офицерским патентом и совсем без опыта. Готов спорить: если бы мог, парнишка тут же содрал с себя полумесяцы и вернулся к академическому золоту.

– Много их видели? – спросил я.

Хм, я здесь не ради войны, но любопытствую помимо воли. Старые привычки трудно умирают.

– Больше, чем хотелось бы, – ответил майор. – Их разведчики подбираются к самому кратеру. Понемногу, не больше десятка зараз. Мы пару раз отгоняли их. Стычек не было, но видеть драджей всегда нерадостно.

– Что да, то да, – согласился я.

– Как там дела на западе? – тоскливо спросил он.

Я заверил, что все отлично. Да уж, вранье просто на все сто.

– Я за графом Танза, – объяснил я. – Лучше всего, если я его подхвачу прямо сейчас и мы отбудем до полудня.

– Только духи святые и знают, к чему его занесло сюда, – качая головой, сказал майор. – Вы найдете графа и его людей у кратера. Они там занимаются своими делами. Хорошо, что вы заберете его. А то бы его наверняка сожрали сквемы или он свалился бы в какую-нибудь яму.

– Хотите совет? – предложил я. – Держите лошадей под седлом и готовыми к отъезду. Еще до конца года сюда явится армия драджей. А может, и со дня на день.

– Если я оставлю пост без прямого приказа, маршал выдубит мою задницу.

Увы, он прав. А меня, скорее всего, наймут, чтобы поймать и привезти на суд.

Я оставил коня с Ненн и Тнотой и отправился на поиски брата Эзабет. Я смутно помнил его. Ему было то ли шесть, то ли семь, когда его семья навещала мою. Меня свела с ума и ослепила его сестра, так что я почти не обращал на мальчишку внимания. С тех пор прошло двадцать лет. Интересно, кого эти годы вылепили из мальчишки?

Первое впечатление оказалось не самым лучшим.

Они хлопотали у бронзового треножника с тремя приборами на нем. Младший поддерживал приборы, старший сидел на корточках и подгребал землю к ножке. Сидящий был лет на двадцать старше меня, с коричневой от загара кожей, седой. Потрепанная ливрея болталась на тощем теле. Наверное, она была впору до Морока. Месяц на пайках почти без воды сушит человека. Стоящий – наверное, сам граф – вполне пошел бы по части интересов Тноты: стройный, долголягий, с волнистой русой шевелюрой. Я знаю вдохновенных идиотов, которые были бы от нее без ума. Несмотря на жизнь в Мороке, граф был чисто выбрит и аристократично элегантен. Правда, кружева на рукавах и вороте пятисотмарковой рубашки изодрались и запятнались от работы в грязи и пыли. Граф посмотрел на меня и попросил:

– Добрый человек, не могли бы вы немного помочь Глосту?

Ну вот отчего мне хочется дать в морду первому же встреченному аристократу? Ладно, штатных офицеров еще можно терпеть, хотя еще те сволочи. Но вот всякая поместная голубая кровь так и просит кулака в нос.

– Граф Дантри, у нас нет времени, – сообщил я. – Мы уезжаем. У меня приказ доставить вас в город.

Не совсем так, конечно. Но и не вполне ложь.

– В Валенград? Сегодня? Невозможно, – удивленно сказал он.

И нахмурил тонкое аристократичное личико. Наверное, пытался вспомнить, где видел меня раньше. Конечно, сверху все кажутся одинаковыми. Хотя мои размеры запоминаются. И мое уродство тоже.

– Сэр, он недавно прибыл. Он не из солдат станции, – почтительно указал слуга.

Он встал, поморщился от боли. Суставы. Слишком он старый для этих краев. Хотя кто для них молодой?

– Рядовой, я не могу сейчас, – сказал граф. – У меня слишком много работы.

– Я капитан, – указал я. – И давайте-ка уйдем от ветра. Лучше вернуться в форт. Дело касается вашей сестры.

С юга поземка несла пыль и песок, заметала в кратер. С любой стороны ветер всегда дует только в кратер, никогда из него.

Дантри помрачнел и скривился. Затем на его лице проступила обычная, искренняя человеческая тревога. Я отказался говорить до тех пор, пока не вернемся в форт и не спрячемся за стенами. Когда мы возвращались, нам в спины холодно смеялось расколотое небо.

– Говорите! – сказал Дантри. – С ней все в порядке? Она здорова?

– В некотором смысле, – ответил я.

Лучше, если бы слуга не слушал. Но что уж тут поделаешь. Надо играть по графским правилам. Эзабет посадили в Мод за безумие. Вытащить ее оттуда мог лишь Дантри.

– Неужели моя кузина, княгиня Эроно, не захотела прекратить эту глупость? – с возмущением спросил граф.

Я подумал о записях Эзабет, о детском стишке среди немыслимых расчетов. «Сердце черно, ледяное оно, только песне пробиться дано». Чепуха. Но странная.

– Княгиня считает, что не должна вмешиваться в частные дела Ордена. Ее положение обязывает. Либо она сама себя обязывает. Так или иначе, она и пальцем не шевельнет.

– Она была так добра и рада помочь, когда я жил с ней, – обиженно воскликнул Дантри.

Ну точно впервые влюбленный мальчик, узнавший, что его девочка целуется со всеми подряд.

– Политика – всегда тонна дерьма, – утешил я.

– Простите, сэр, я не осведомился о вашем имени, – прищурившись, выговорил Дантри.

– Капитан Рихальт Галхэрроу. «Черные крылья».

Он поколебался только секунду, затем протянул руку и пожал мою.

– А что такого сделала Эзабет? За что ее посадили в Мод? И при чем здесь вы?

Я не стал вдаваться ни в какие детали. Нет смысла усложнять жизнь.

– Не важно, – указал я. – Важно доставить вас в город как можно скорее. Я знаю вашу сестру. Она хочет, чтобы вы вытащили ее. Что бы вы ни делали здесь – бросьте. Оно того не стоит. Ваша сестра – стоит.

Я вынул письмо и отдал графу. Граф прочел и замер, ошарашенный. Затем он попросил слугу отойти. Глост аж скривился – но приказ выполнил.

– Вы знаете, что здесь написано? – спросил граф.

– Я не читал его. Но я представляю. Фос. Машина. Ядро. Парадоксы. Оно?

Дантри кивнул. Он еще дважды перечитал письмо, затем разодрал его на клочки не больше ногтя. Основательный подход. Дантри показался совсем потерянным. И, к моему смущению, по его щеке покатилась слеза. Он и не попытался ее смахнуть. Холеное породистое лицо – как открытая книга. Видно все от и до. Да, он не сделает карьеры политика, несмотря на знатность. Мягкотелый. Его порвут в клочья старые гиены на тронах, Эроно и Адэнауэры. Даже маршал Венцер просто разжует и выплюнет.

– О боже мой! Я этого и боялся. Всегда, – выговорил он.

– Вытрите сопли и седлайте коня, – посоветовал я. – Назад дорога долгая и не самая простая.

Дантри потер лоб, ладонями – глаза.

– Мне нужен еще день. Обязательно. Позвольте мне снять последние данные. Я планировал снимать данные по фосу еще неделю или две, но что уж тут поделаешь? Однако этой ночью я обязан замерить поток фоса. Впервые все три луны взойдут на северо-западе. Затем я и здесь.

Он очень серьезно посмотрел на меня.

– Я не могу уехать, не закончив эту работу. Если бы моя сестра была здесь, она бы согласилась.

– Не уверен, – заметил я.

– Капитан, я уверен, – твердо сказал Дантри. – Моя работа здесь – всего лишь помощь ей. Она гений. Я – всего лишь математик и астроном.

Переспорить его я не смог. Связать и перекинуть через седло – тоже не выход. Значит, еще один день в Мороке. Ладно. Одной смертельной глупостью больше, только и всего.

Глава 19

Ночь в Мороке.

Я вырос среди оливковых рощ и виноградников в поместье отца. Там никогда не смолкали цикады, и ночь полнилась звуком и жизнью. Я не скучал по стрекоту цикад в городе, но здесь, в глухомани, я затосковал по ним. В Мороке есть насекомые: черные жуки с твердым панцирем, ядовитые краснобрюхие пауки, порхающие твари, сосущие кровь. Все они молчаливы. Но небо, казалось, ночью охотнее изливало свою боль. Причитания неслись сквозь трещины в реальности и мешались с сухим шелестом ветра. Я стоял на краю кратера и методично, тщательно посасывал толстую сигару, время от времени отхлебывая из карманной фляжки – увы, почти уже пустой. Дантри с Глостом возились с бронзовыми инструментами у самого края.

– Последнее? – осведомился я, когда Дантри принялся юстировать оптику.

– Нет. Еще одно после этого, – ответил граф.

Старый слуга выглядел донельзя измотанным. Дантри, кажется, того не замечал. Он не слишком походил на свою сестру. Ее-то и в лучшее время было трудно выносить. А он, хоть и голубых кровей, но вовсе не плох. Роднила его с сестрой только всепоглощающая страсть к работе.

Я подошел, сдвинул сигару в угол рта и предложил фляжку Глосту.

– Сэр, спасибо, но пока я на работе – нет, – робко выговорил он.

Да, жизнь на коленях делает такое с людьми. Чертовски глупо отказываться от дармовой выпивки, а уж втрое глупее – когда ты в Мороке.

– Почему б вам не отправиться в форт и не отдохнуть? – поинтересовался я. – Я могу сам помочь с прибором.

В лице старика мелькнула радость. Но его хозяин даже не оторвал взгляд от прибора.

– Капитан, работа тонкая, а Глост – специалист, – пояснил граф.

– Не беспокойтесь, мои пальцы деликатнее, чем выглядят, – сказал я, приглядываясь к прибору. – Кстати, вы не скорректировали нижние линзы, чтобы учесть изолированность Риоки. У вас все засветится красным.

Дантри поглядел на меня, хмурясь, затем осмотрел аппарат.

– О боги, вы правы! Капитан, я и не думал, что вы – лунарист.

– Я и не лунарист. Просто мне довелось повозиться пару раз с подобным устройством.

Наконец, убедившись в моей компетентности, Дантри позволил слуге уйти.

– Как же вам случилось изучать небо? – осведомился граф, подхватывая толстую тетрадь в кожаном переплете.

Дантри принялся расчерчивать таблицу: движения быстрые, точные. Страницу заполнили тонкие закорючки чисел.

– Я не изучал. Мне случилось подхватить кое-что там и сям.

– Ну конечно, вы же учились в Леннисградском университете, – заметил Дантри.

– Откуда вы знаете? – хмурясь, спросил я.

Дантри покраснел – а может, не более чем свет Риоки заиграл на щеках.

– Просто догадка, – неубедительно солгал он.

Я решил, что лучше сменить тему. Мое прошлое – словно жестокая, вовсе не мудрая, злая старуха, и для всех лучше, если бы она поскорее оказалась в могиле. Повернуть разговор легче легкого – Дантри обожал говорить про свою работу.

– Что вы с сестрой пытаетесь выяснить? – спросил я.

– Глек Малдон хотел лучше понять это место. Он думал, это поможет ему в исследовании. Я вызвался помочь.

– Мне кажется, это не самое благоразумное решение.

– Вы же знаете о парадоксе Песнобега? – спросил он.

– Чем больше сжигаешь фоса, тем больше нужно поглотить отдачи. В конце концов энергия отдачи превышает изначально отданную, и для поглощения отдачи нужен резервуар бесконечной вместимости. Парадокс Песнобега позволяет обойти проблему, используя отдачу как источник энергии и не поглощая ее. Как-то так.

– А-а, вы и в самом деле сведущий человек, – счастливо объявил Дантри. – Ну хорошо, капитан, скажите, что вы видите перед собой?

Перед нами лежала серебристо-серая чаша пустоты. Кратер Холода. А в нем – лишь пустота. О чем я и сказал.

– Что же создало кратер? – подсказал Дантри.

– Здесь умер Холод.

– Да, – подтвердил граф. – Больше двухсот лет назад он возглавил отчаянную атаку на дхьяранскую орду, задержал ее и позволил своим людям спастись. За это он заплатил жизнью… Что не так?

Судя по лицу графа, ему не очень понравилась моя ухмылка.

– Этому вас учат в Хейренмарке? – риторически спросил я. – Не так оно было. Совсем. Вам бы стоило послушать здешних ветеранов. Они уж точно расскажут то, чему не учат в университетах. Холод был Безымянным, а не каким-то бесшабашным усатым кавалеристом, понесшимся сломя голову на погибель. Он был высокомерный, заносчивый, гребаный болван, загнавший себя в ловушку. Он командовал четырьмя тысячами конных рыцарей – Орденом открытых дверей. Беда с Холодом случилась еще в самом начале войны, задолго до Морока. Разведчики донесли, что поблизости встала лагерем тысяча дхьяранского ополчения, и Холод, не дожидаясь прочих Безымянных, пошел на дело сам. Но там оказалась не тысяча, а десять, и с четырьмя Глубинными королями. Холод попался. Короли перебили его людей, сплели сеть душ и затем сломили его. Короли проламывались сквозь его защиту три дня. Но проломались. А когда они убили его, остался кратер.

– Однако в военной академии его достижения известны куда более, чем неудачи, – хмурясь, заметил Дантри.

– Он был Безымянным. Тогда мы не могли себе позволить потерять его. И, черт возьми, нам совсем худо без него сейчас. Короли как-то сумели добраться до Песнобега и, похоже, вышибли Мелкую Могилу и Нолла.

– Да, – тихо подтвердил Дантри. – И потому мы здесь. Нолла нет с нами, запустить Машину некому, и мы не знаем, можно ли активировать машину, не разрушив все вокруг, конечно, если ее вообще можно активировать. Нам выпало жить в скверное время, раз наша единственная надежда – непонятное чудовище. Машина – не подарок духа милосердия. Машина – орудие жуткого разрушения. Страшнее и злее творения не бывало.

Я пожал плечами. Симпатии к драджам я не ощущал. Если бы у меня была сотня Машин, я б тут же спустил их все на империю, а после бы прикурил от ее углей.

Дантри повернул небольшой циферблат, прищурился, глядя на сочащийся сквозь линзы свет, образовавший сложный узор на бронзовой пластине, исчерченной линиями и окружностями, сделал заметку в толстой тетради, затем снова посмотрел на небо.

– Так отчего мы здесь? – напомнил я.

– Когда умирал Песнобег и прочие Безымянные, не было детонации, – указал граф. – Если бы была, мы бы узнали. По кратерам.

– Наверное же.

– А куда они подевались? После смерти Холода мощно выплеснулась энергия, крупнейшая отдача нашего времени. Конечно, не фос. Магия Безымянных из другого источника. Чем бы он ни был, по прикидкам Эзабет, отдача должна быть сравнима с обычной от фоса. Эзабет полагала, что запас энергии Безымянных образуется сходно с тем, как энергия запасается при плетении света. Глек Малдон приезжал сюда. Он полагал, что свет ведет себя странно вблизи кратера, и это следует изучить.

Граф встал, потянулся.

– Пойдемте, мне нужно снять показания с последнего треножника.

Я подхватил алебарду, сел на коня и поехал вдоль края. Песок на дне отсвечивал гладким, мягким серебром, навевал мысли о магии, отравившей, исказившей, расколовшей мир. Даже Сердце пустоты не смогло сдвинуть могилу Безымянного. Даже для чудовищного оружия рана в земле оказалась слишком глубокой. Насколько же ничтожными и бессмысленными мы должны казаться великим колдунам? Мы для них – пыль.

– Капитан, отчего вы сделались таким? – спросил Дантри.

– Пришлось, вот и сделался.

Он нахмурился, очевидно решая, сказать или нет.

– Давайте уже выкладывайте начистоту, – заметил я.

Но он решил сменить тему.

– Спасибо за то, что помогли нам. И в особенности за сестру. С ней трудно временами.

– Мне платят, и это главное, – сказал я.

И не соврал. Ну, почти.

– Конечно, – сухо согласился Дантри.

Он гордо выпрямился в седле и деловито сообщил:

– Наши финансы уже не те, что раньше, но я позабочусь о том, чтобы мы когда-нибудь смогли заплатить вам за помощь.

Мы подъехали к приборам. Я осмотрелся, убедился в том, что мы здесь одни. Ночь спокойная, только временами плач неба мешается с шелестом ветра.

– Честно говоря, я не стану скучать по этому месту, – задумчиво выговорил Дантри, возясь с прибором. – Иногда кажется, будто душит сам воздух. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю. После возвращения вас будет трясти неделю. А может, и дольше. Зависит от того, сколько времени вы впитывали здешнюю отраву.

– Сегодня в форт прибыл обоз с припасами, – сообщил граф.

Да, я днем видел, как они подъезжали. Возможно, те самые всадники, которых заметила Ненн. И угораздило же меня не свериться с графиком транспортов.

– Знаете, что они привезли? – спросил Дантри.

– Надо думать, запасные фильтры для экстракторов влаги. И пайки: солонину, сухари. Может, если уж очень повезло, немного водки.

– Нет. Они привезли бобы. Кучу мешков с бобами.

Он недоуменно покачал головой:

– Столько опасностей в Мороке: и твари, и магия, и внезапно раскрывающиеся под ногами трещины. Люди все это прошли, рискуя на каждом шагу, и ради чего? Ради бобов? Какая чепуха! Война, страдания, ужас. Все это – безумие, противоестественное, ядовитое. С ним нужно покончить.

– Кончится оно само. И финала только два, – заметил я, поправляя линзы.

Дантри глянул, вернул их на место и не стал упрекать меня за ошибку.

– Наверное, в одном из них мы все превращаемся в драджей?

– В обоих, – уточнил я. – Разница лишь в том, произойдет это в наше время или после нашей смерти. Не стоит заблуждаться. Рано или поздно Глубинные короли обязательно выиграют. Их семеро, а у нас осталось лишь двое Безымянных. Глубинные короли уже выиграли. Они всего лишь ожидают, пока падет наша последняя защита. Если ты – бессмертный бог, какой смысл торопиться и рисковать? У них впереди вечность. Они уже попробовали проломиться, и Воронья Лапа спустил на них Сердце пустоты.

– А что такое это Сердце?

– Ни малейшего понятия, – искренне ответил я.

– Если их били раньше, их можно побить и снова! – с мальчишеским пылом воскликнул Дантри. – Ведь кто-то же в древние времена сумел заточить королей на дне океана.

– А теперь Воронья Лапа обезумел, – пожав плечами, заметил я. – Леди Волн не желает покидать свой остров. К тому же она нужна именно там, иначе драджи наделают кораблей и придут морем. Мы все просто отыгрываем время, надеясь, что успеем состариться и умереть без королевской печати на теле.

Дантри вздрогнул и снова уставился в прибор.

Мы закончили и направились к сомнительным удобствам форта. На сторожевой вышке сидел часовой с тяжелым арбалетом на коленях. Часовой закричал, веля назвать пароль. Я посоветовал часовому заняться любовью с самим собой. Тот захохотал и велел открывать ворота.

Ненн с Тнотой резались в шашки с парой солдат, вконец отощавшим парнем и чуть лучше выглядящей женщиной. Играть было особенно не на что. Кто потащит деньги в Морок? Играли на пряжки, порции виски, вахты и наряды, чашки сухих бобов. Похоже, Ненн выигрывала. Перед ней лежала горка хлама.

– Поднимаю, – сказал солдат.

Лицом он походил на умирающего от голода мула. Он отцепил серьгу, дешевый кусок олова, но все же лучше, чем ничего. Женщина тоже подняла. Ненн пожертвовала две шашки, чтобы не платить. Тнота посмотрел на доску, затем на меня. Играл он на удивление скверно, но то ли улыбалась удача, то ли противники допустили серьезные просчеты, и в его позиции за два хода достигался выигрыш над всеми тремя оппонентами. Скорее всего, Тнота и Ненн сговорились, решив поделить выигрыш. Да, такие вот они засранцы. Тнота ухмыльнулся, угадав мои мысли, и добавил в банк пару засушенных дорожных сухарей.

Второй ход Тнота запорол, но выправился на четвертом и гордо сгреб добычу. Солдаты кисло кривились.

Дантри околачивался неподалеку. Женщина оторвала взгляд от доски и, похоже, только сейчас заметила графа. Женщины обычно меняются, когда вдруг видят объект своих симпатий. Я сотни раз наблюдал, как уличные девки и метрессы в тавернах изображают это при виде клиента. Словно в задницу прыснули холодной водой: сразу спинка ровная, глазки блещут. Женщина улыбнулась благородному графу. Может, из-за его нелепых соломенных кудрей или из-за смазливого личика. Ну да, Дантри из тех, кого женщины провожают взглядом.

– Присоединяйтесь к нам. Сыграйте, – предложила она.

– Но я не знаю правил, – признался он.

Неудивительно. Шашки – не самая аристократическая игра.

– Я вам покажу, – пообещала она и дерзко похлопала по земле рядом с собой.

Дантри немного поколебался: садиться или нет. Все-таки голая земля, грязь. Но женщина молода и симпатична, а в соревновании между грязью и симпатичной молодостью последняя почти всегда выигрывает.

– Капитан, хотите? – предложила Ненн и так же похлопала по земле рядом с собой.

Я отклонил приглашение.

– Я помогу отвезти и упаковать, – предложил я, кивая в сторону навьюченных на лошадь приборов.

Граф поблагодарил, и я отправился к его апартаментам. Если можно так назвать, конечно, четыре голые каменные стены и парусину над головой. Хотя, надо думать, ему выделили лучшую комнату форта. Я подвел лошадь прямо к двери, открыл ее и обнаружил внутри Глоста, упаковывающего вещи хозяина. Глост помог мне сгрузить пять бронзовых треножников и надежно завьючить тетрадь. Замученный бедолага. Из него буквально чуть ли не сыпался песок.

– Вы не думали о том, что не худо бы уже и отойти от дел? – спросил я.

– Извините, но я – должник, – признался мне несчастный старик. – Старый граф Танза, отец Дантри, выкупил мои долги. А они были очень велики. Мне платят не так много, собрать и рассчитаться я никогда не смогу. Но я не в обиде. Граф вытащил меня из долговой тюрьмы. Я бы умер там, если бы не он.

– Как долго вы уже в семье?

– О, сэр, добрых тридцать лет. Должен признаться, лучшие мои годы, да. Сэр, я знаю, что выгляжу старым, но служить молодому графу – замечательно. Конечно, последние несколько недель были не совсем легкими.

Он робко глянул на меня, но не отважился заговорить, отвел взгляд.

– Что такое? – спросил я.

– Сэр, мы встречались раньше, очень давно.

– В самом деле?

– Да, сэр. В поместье ваших родителей. Конечно, вас тогда звали по-другому, но я не забыл вас. Вы были таким приятным юношей, мы все возлагали такие надежды на вас и молодую госпожу.

Я похолодел. Кое-что лучше оставить надежно похороненным в прошлом. Маршал Венцер и княгиня Эроно знали, кем я был, но, кроме них, мало кто мог распознать в нынешнем капитане «Черных крыльев» того юношу. Конечно, само по себе не так уж важно, что Глост помнил меня мальчишкой – но ведь он наверняка знал, что я совершил.

– Вы рассказали Дантри?

– Нет, сэр. Я понимаю, что после произошедшего с Тороло Манконо вы не желаете лишней огласки.

– Отлично. И не рассказывайте ему.

– Нет, сэр.

Тнота и Ненн знали о том, что я был кем-то до того, как стать их капитаном, но мы никогда не разговаривали об этом. Оба пришли ко мне уже после того, как я покинул армию. После катастрофы в Адрогорске я пообещал себе никогда больше не командовать в регулярной армии. Она платит за кровь и слезы, в сущности, ими же. А это скверный обмен.

А ведь Глост мог и знать, отчего не состоялся мой брак с Эзабет. Вот и способ наконец выяснить, что же я сделал не так. Я всегда твердил себе, что вина не моя и Эзабет я нравился. Наверное, дело в семейном положении либо политике. Может, кто-то из князей приказал ей выйти замуж за другого. Глост уж знает, была замужем она или нет. Я-то изо всех сил старался не выяснять. Ей не стать моей женой, и я не хочу знать о том, что она жена кого-то другого.

Я попытался спросить, но слова застряли в глотке.

В комнате была кровать, сложенная из старых тесаных камней, с парой одеял поверх них. Глост расстелил себе спальный мешок на полу.

Уложив приборы, я посоветовал старику:

– Ложитесь на кровать. Кажется мне, граф сегодня ночью не придет.

Глост робко улыбнулся и расстелил спальник поверх одеял.

– Эх, здорово быть молодым, – сказал слуга.

Да уж, трудно не согласиться.

Я оставил его наедине с сомнительным удобством каменной кровати и вышел справить нужду. А выйдя из нужника, приметил знакомое лицо в толпе типов в синих униформах, разгружавших вьючных мулов. Новоприбывшие – сплошь суровые ветераны, лица в шрамах. Хм, мне кажется, Синяя бригада предпочла бы другие занятия на пенсии. Старики, пусть и прославленные, – не лучшие солдаты для Морока. Парочка выглядела совсем скверно после двух здешних суток. У бедняг уже тряслись руки.

Станнард – в иссиня-черном, отлично смазанном полудоспехе. Завидев меня, вояка сощурился.

– Приятель, и ты здесь. Приятная неожиданность.

– Я тоже не ожидал тебя увидеть. Я думал, вы, знаменитости Синей бригады, уже не лазите в нашу грязь.

– И я так думал, – поморщившись, признался Станнард. – Я и не надеялся снова лезть в грязь. Но силы Валенграда на севере, на станции Три-шесть, а оставшиеся в городе слишком зелены для того, чтобы идти в Морок до самого кратера. Знаешь, что мы привезли?

Он раздраженно махнул рукой в сторону фургона.

– Гребаные бобы. Мы рискуем жизнью, дышим отравой, и для чего? Мать его, поверить трудно.

– Да уж, – согласился я.

Действительно, поверить трудно. Бобы. И прямо к форту на кратере. И как раз тогда, когда там некий капитан Галхэрроу.

– Наверное, они сгребли всех наемников для такой работы? – спросил Станнард.

– Должно быть, – туманно ответил я.

Скверные новости. Я не хотел, чтобы княгиня Эроно узнала о моей вылазке и намерении привезти графа домой. Но раз дюжина головорезов княгини внезапно повезла бобы в Морок, надо думать, она уже знает.

– Я слыхал, твою любовницу отправили в Мод, – сообщил Станнард.

Я смолчал. Зачесались пальцы. Но лучше не давать воли рукам. Тут кто-то из «синих» кстати заорал, требуя помощи в разгрузке бобов.

– Мы завтра отправляемся в Валенград, – добавил Станнард. – Лично я к тебе не питаю особо теплых чувств, но в Мороке чем больше – тем лучше. Присоединяйся к нам.

– Я подумаю, – соврал я.

Уходя, я прямо чувствовал лопатками взгляд Станнарда. Черт бы его драл. Совпадение? Ребята княгини в двух днях пути от города, посреди Морока. И рядом со мной. Ненн сразу уловила мою тревогу.

– Беда?

– Похоже.

Я рассказал ей и Тноте, в чем дело.

– Думаешь, они говорят правду про доставку бобов? – спросила она.

– Совпадение из тех, от которых уж больно чешется задница. Куда запропастился наш граф?

– Ушел с той девкой, – зевая, ответила Ненн.

– Знаешь куда?

– Нет.

– Я бы хотел уехать сегодня ночью.

Тнота покачал головой.

– Капитан, ты же знаешь: я не сориентируюсь до рассвета. Можно забрести в траву или, того хуже, на восток.

– Думаешь, нужно торчать тут до рассвета?

– Ну, мне не кажется, что нам что-то грозит здесь.

В общем, если тебе предложат провалиться в ад или ехать наугад в Морок, лучше выбрать ад. Дольше проживешь. В аду, по крайней мере, знаешь, где ты. Мы приехали с запада, но это не значит, что наши следы ведут на запад. Пусть ты нутром чуешь дерьмо вокруг себя, но если навигатор говорит, что надо торчать на месте, – надо торчать.

Я согласился выехать на рассвете.

Спал я в тесной, переполненной народом норе, причем тревожно и скверно. Просыпаясь, я видел сквозь брезент сияние бронзовой трещины в небе, неизбежное, словно приговор. А оно протяжно, скрипуче ныло, кровоточило плачем – утренняя побудка Морока. Ненн протянула мне кружку воды – затхлой, с мертвым железистым вкусом, нелепой, как шутка невпопад. Жижа из экстрактора. Как раз под настроение.

Я встал, напялил доспехи. Все, никаких соплей по окрестностям. Солнце вылезло из-за горизонта. Правда, не совсем понятно, восточного ли. Я пошел искать Дантри. Где он был ночью, неизвестно. Потому я пошел к его комнате, постучал в хлипкую дверь и не услышал ответа.

– Эй, Глост! – позвал я. – Просыпайся. Надо двигать.

Пару секунд – ничего в ответ. А затем тоненький голос пропищал:

– Господин, добрый вечер, желаете хорошо провести время?

Я мгновенно разнес дверь в щепы, ввалился в комнату и зашатался, стараясь сохранить равновесие, оскалившись от изумления. Святые духи! Кровь на полу. На стенах. На брезенте. Останки Глоста – почти уже голые кости – лежали на каменной кровати. Среди кровищи и ошметков сидела пара липких блестящих джиллингов с огромными раздувшимися животами. Красные скользкие твари, под стать заплескавшей стены и пол жиже. Наверное, Глост спал. Он не проснулся, пока его жрали, пока, чавкая, отдирали его плоть.

Джиллинги поглядели на меня. Один еще дожевывал плечо.

– Семьдесят три, семьдесят два, – предложил один.

– Господин, добрый вечер, желаете хорошо провести время? – добавил второй.

Я вытащил меч. Джиллинги завопили и попытались отползти, но их животы так раздулись от мяса старого слуги, что твари едва могли шевелиться. Я выместил на уродах свою злобу и ужас.

Голова и лицо Глоста остались почти нетронутыми. Старик умер спокойным и безмятежным. Отрава в слюне джиллингов настолько сильна, что человек не чувствует, как его пожирают заживо. Но все-таки чертовски скверная смерть.

Я очень крепко зажмурился, стиснул кулаки. Я хотел завопить, швырнуть мой гнев навстречу небу. Но я подавил ярость, стиснул ее в кулак, приказал себе успокоиться и шевелить мозгами. Я почти не знал старика. Но он помнил мое имя. А даже если бы и не помнил, разве годится человеку быть разодранным в клочья и стать жратвой гребаных мелких ублюдков?

Когда я открыл глаза, то дышал уже почти ровно. И тогда я заметил дыру, аккуратно проделанную в брезенте. Никаких сомнений: кто-то прорезал треугольную прореху и пустил сквозь нее тварей. Никак иначе они не попали бы внутрь. Джиллинги не лазают по стенам и не имеют ножей, пригодных для резки плотного брезента. Мелких скотов использовали в качестве живого оружия против Дантри. Глост – случайная жертва.

Я побежал. Но когда я отыскал Ненн с Тнотой, они уже справились найти графа, целого и невредимого, хотя и слегка усталого. Я не стал церемониться и предупреждать о том, что человек, известный графу всю графскую жизнь, только что съеден заживо. Да и времени не было. Я отвел графа к его комнате.

Дантри оказался крепче, чем я думал. Он побелел, сблевал – но не потерял сознания. Потом он заплакал. Мы дали ему время прийти в себя, никому не рассказали и, как только Тнота определил курс, выехали из форта.

Я обернулся и увидел Станнарда. Он стоял, сложив руки на широкой груди, на фоне кровавого рассветного зарева и глядел нам вслед. Я вспомнил, где я уже видел эту коренастую фигуру на фоне огня. Станнард тогда был в капюшоне, библиотеку заполнял дым, но проведенная в убийствах жизнь приучает хорошенько рассматривать и оценивать тех, кого хочешь прикончить, даже в ночном сумраке. Я не впервые захотел прикончить Станнарда. Увы, жизнь часто будит наши страсти, но так и не дает утолить их.

Глава 20

«Синие» не поехали за нами. И Морок, похоже, уважил боль и потерю Дантри и оставил нас в покое. Пара скучных дней, и мы увидели стены Валенграда. Крикливые багрово-красные буквы на цитадели объявляли: «Мужество». И мы ехали к ним в настороженном молчании. Дантри наконец перестал всхлипывать. Смерть слуги подействовала на него с неожиданной силой. Может, под маской лоска и манер еще остался человек.

– Надо ехать прямо к моей сестре, – объявил граф.

Он пытался держаться в седле прямо и гордо. Получалось не очень.

– Сразу нельзя, – посоветовал я. – Цирюльник, ванная, портной. Если хотите действовать графским авторитетом, надо выглядеть графом.

Дантри задумался над моим советом, скребя русую поросль на щеках.

– Ты выглядишь дерьмовато, – поспешила на помощь Ненн.

Дантри подергал за грязный, засаленный рукав своей рубашки и в конце концов согласился.

– Но сначала банк, потом баня, – предупредил он. – Нужно раздобыть денег. Думаю, банк выдаст мне кредит под залог земель. Страшно подумать, где теперь томится Бет.

Когда мы въехали в туннель ворот Валенграда, в моей груди шевельнулось чужое: серебристо, гибко, по-змеиному.

– Добро пожаловать домой, – прошелестел в рассудке скрипучий шепоток.

Мой взгляд, помимо воли, повернулся к серокожему ребенку, одному из созданий Саравора, поджидавшему в закоулке. Мальчишка убедился в том, что я его заметил, и скользнул в сумрак.

– Драджей видали? – спросил лейтенант у ворот.

– Там – нет. Есть новости с севера?

– Плохие, – ответил он. – Драджи приближаются. Железный Козел отправил половину нашего контингента на Три-Шесть.

Я сказал лейтенанту спасибо и отправился восвояси. Без половины населения город казался вымершим.

Мы оставили бронзовые инструменты графа в моей квартире. Я обдумал и отбросил идею немедля ехать к Эроно и объявить о своем присутствии. Ведь она бросила в беде Танза, чтобы не рисковать своим положением, а после событий в форте я совсем растерялся. Эроно – герой. Кроме Венцера, ни у кого в Пограничье нет таких заслуг и такой карьеры. Но ведь кто-то послал Станнарда убивать. А кому предан этот ублюдок, сомнений нет.

Я думал об этом и так и этак – но ничего связного не придумал.

В квартире я скинул доспехи и подхватил мешочек лакрицы. Твердая сухая гадость. Но дрожь Морока уже подступает. Кожа стала липкой, заболело нёбо. Мы пожевали лакрицу, заглянули в таверну, изрядно выпили пива и поели горячего: тушеных свежих овощей в мясном соусе с ломтями пышного мягкого хлеба. Простая еда, но после недели солонины и бобов я уписал свое за минуты. А пиво помогло этому улечься в желудке. Нет ничего лучше пива, чтобы сбить дрожь.

Я услал Ненн с Тнотой домой, а сам пошел с графом в банк. Я предложил Дантри свою чистую рубашку, но все мои были безнадежно велики для его тощего тела. Себя я щедро полил духами и прихорошился, но эффект Морока не скроешь под новым жилетом и брюками. Мы еще неделю будет выглядеть как черт-те что. Я надел перевязь с мечом. Мои нервы разыгрались настолько, что я прицепил к поясу и кулачный щит. Что ж, когда я взял деньги Эзабет, ее война стала моей. А воевать я люблю хорошо подготовленным. Движимый этой мыслью, я вдобавок спрятал еще и пару пистолетов под жилет.

Когда Дантри показал свое кольцо, нас впустили в банк, но на этом удача иссякла. Управляющий по кредитам безрадостно посмотрел на нас, и я отчаянно попытался прикинуться слугой. Ведь какой граф без свиты? Управляющий вспомнил Дантри, но спокойней не сделался. Конечно, иногда люди вблизи меня очень нервничают, и я их за то не виню. Но теперь дело было не во мне.

– Что значит «исчерпан»? – спросил граф. – У меня немалые владения вблизи Херайнграда! Вы не можете отказать мне в кредите!

– Граф Танза, мне очень жаль, – посетовал управляющий. – У меня указ из главного управления.

Управляющий показал графу лист бумаги. Я заглянул через плечо. Там и в самом деле значилось, что семье Танза не должно предоставлять кредит до тех пор, пока не будут разъяснены некоторые не упомянутые в письме обстоятельства. Дантри оскорбился, заспорил. Управляющий лишь беспомощно развел руками.

– Мой господин, извините, я могу всего лишь написать в управление. Может, они допустили ошибку? Но здесь и сейчас, как видите, не в моей власти дать вам кредит.

– Ваш банк больше не работает с моей семьей, – свирепо объявил граф. – Мы вели дела полсотни лет, и вдруг со мной обращаются как с мошенником из подворотни! Вы больше не увидите ни единой нашей монеты, по крайней мере, пока я жив. Всего хорошего!

Мы картинно и очень аристократично покинули банк, перешли улицу и пошли в следующий. А потом в следующий. В четвертый раз мы на то же самое письмо глядеть не стали.

– Я не могу понять, – пожаловался Дантри. – Неужели всего за неделю моего отсутствия дела в поместьях так испортились? Невозможно!

– Да, невозможно, – подтвердил я. – Я снимал деньги с вашего счета перед отъездом в Морок. Кто-то просто закрыл вам счета.

– Но кто?

– В городе Валенграде есть только трое с подобной властью над банками: маршал, княгиня Эроно и князь Аденауэр. Хотя Орден инженеров эфира тоже может, если постарается. Наверняка это аварийный план на случай, если не удастся прикончить вас в Мороке. Но чего же, черт побери, они желают добиться? Мать честная, мы же все на одной стороне! Если бы они хотели заткнуть вашу сестру, то попросту повесили бы ее. Ведь они уже показали, что могут убивать. Какая бессмыслица.

Я подумывал над тем, чтобы употребить письмо Эроно и выдавить деньги из банка, но вряд ли тамошние клерки поддадутся на что-нибудь без официальной печати городских властей. А моя черная железная печать, увы, уже давно потеряла всякое уважение у банков. Мне кредит уж точно не дадут.

Пусть нет кредита, предприимчивый человек всегда отыщет средства. Мы пошли в Стойла, нашли приличный ломбард и взяли залог на четверть стоимости двух колец Дантри. Он прямо побелел от возмущения при мысли о том, что нам предложили настолько убогую сумму, но ее хватило на то, чтобы помыться, побриться и одеть Дантри по последнему писку моды. Парень улыбался как пьяный, глядя на кружева. Пришлось напомнить, что мы спешим по делам. И вот тогда наконец до меня дошло то, что вернуть Эзабет будет очень непросто. Тот, кто послал Станнарда убить Дантри, уж наверняка постарался как следует закрыть Эзабет.

Станнард действовал не по собственному почину. Может, он уже с меткой, прельстился чарами «невесты» или обещаниями сектантов? Нет, очень уж он мелкая сошка. Его рука держала нож, но кто стоял за двигавшей его волей? Выходит, самый вероятный враг – графиня Эроно. Но это же вовсе нелепо! Она презирает драджей. Они поймали, изувечили ее, вырвали глаз. Она привела меня к «невесте». Эроно ничего не выиграет, вредя Пограничью или своей родне. Но единственный, кто, кроме нее, мог послать Станнарда в Морок, – маршал. Мы с ним грызлись не раз, но я любил старика. Не может быть, чтобы графиня или маршал.

Я потер глаза. Да уж, проблемы. Лично я предпочитаю задачки попроще: те, которые можно разрешить хорошим пушечным залпом.

Толстая баба, начальница Мод, посмотрела на нас так, будто давно ждала. Она заранее напялила балахон святых сестер, а рядом с ней торчало полдюжины подручных: все сплошь молодые здоровяки с неприятным взглядом. Они обычно не носят дубинок. Но теперь все были с дубьем.

Похоже, мы всюду опаздываем.

– Добрый день, святая сестра, – вежливо поприветствовал граф. – Я хотел бы видеть мою сестру, Эзабет Танза. Пожалуйста, немедленно проводите меня к ней.

– Мой господин, боюсь, это невозможно, – сообщила матрона.

– Святая сестра, вы знаете, кто я? – прищурившись, тихо и холодно осведомился граф.

– Граф Танза, я знаю. Но состояние вашей сестры крайне сложное. Нам пришлось переместить ее на нижние уровни, чтобы не дать повредить себе.

– Вы сунули ее в погреб? – процедил я.

Люди с дубинками вздрогнули и сурово уставились на меня, пытаясь угрожающе выглядеть. Получилось не очень убедительно.

– Ее состояние ухудшилось, она совсем потеряла рассудок, – сказала матрона. – Она пускала слюни, жевала балдахин, пыталась заколдовать служителей. Сэр, ей совсем плохо. Ради ее безопасности и безопасности других пациентов нам пришлось отправить ее вниз.

– Я требую немедленно проводить меня к ней! – воскликнул побелевший граф.

Бедняга заглотал наживку и крючок с ней. Я же не поверил ни единому слову.

– Простите, мой господин, но после бегства последнего побывавшего здесь «спиннера» нам приказано не допускать никого, кроме наших замечательных врачей. Это вопрос безопасности. Бегство Малдона принесло столько вреда, что теперь все инструкции по обращению со «спиннерами» мы получаем прямо из цитадели.

– От маршала? – рявкнул я.

– Из Управления городской безопасности. Но да, оно под началом маршала.

– Когда я приходил сюда неделю назад, Эзабет еще не была в подвале, – указал я.

– Ее состояние ухудшилось очень быстро, – сказала толстуха.

В ее голосе слышалось сожаление, но я не покупаюсь на такой дешевый развод. Я чую ложь так же отчетливо, как выходящую из наших пор грязь Морока. Мои руки начали трястись, пришлось ухватиться за пояс.

– Это безобразие! – закричал Дантри.

Я ухватил его под локоть и вывел из Мод. Бессмысленно спорить и кричать, когда не можешь добиться своего. Многие не понимают этого. Они кричат и бушуют, чтобы потом с чистой совестью заявить: мол, они сделали все возможное. Если бы в Мод не ожидали ссоры и драки, не собрали бы типов с дубьем.

Честно говоря, выйдя наружу, я чуть не рычал от злости. Конечно, я мог бы расшвырять ублюдков, выместить раздражение на них, вышибить дверь камеры и явиться принцем на белом коне. Но зачем? Наша цель – добраться до ядра Машины. Преступникам и беглецам это существенно труднее. Прежде чем заниматься импровизациями, лучше испробовать все официальные пути. Пока возможно, надо играть по чужим правилам.

– Осталось только одно место, – заключил я. – Цитадель. Надо взять прямо за горло.

– А если именно цитадель и против нас? – усомнился Дантри. – Нас могут просто посадить под замок. Или даже застрелить!

– Значит, мы умрем немного раньше, только и всего. Если нас продал сам Железный Козел, тогда все уже утонуло в дерьме.

И мы пошли в цитадель.

Ха, надо же, какой сюрприз. Мать их, административная ерунда на каждом шагу. Я-то не в тех чинах, чтобы требовать аудиенции с маршалом, а Дантри – не в армии и не имеет формальных прав. Конечно, голубая кровь у нас значит многое, но перед маршалом она как плевок на полу. Маршалу границы Венцеру кланяются князья. Они понимают, кому обязаны сиюминутным выживанием. Но я очень доходчиво объяснил, что нам нужно видеть кого-нибудь из Управления городской безопасности. Я сопроводил объяснение своей лучшей кривой ухмылкой, наводящей на мысли об убийствах и психопатах. Обычно после нее люди старались поскорее ублажить меня, либо, по крайней мере, убраться подальше. Клерк засеменил прочь, пообещав отыскать начальство.

– Похоже, и здесь тупик, – заметил Дантри, когда мы сидели и ожидали в приятно обставленной приемной.

На стенах висели дешевые, пропахшие табачной вонью гобелены. Раздражающе жужжала и мигала лампа.

– Конечно, лучше, если бы здесь была Эзабет, а не я. Я, само собой, понимаю, что только так оно и могло получиться, но просто она намного решительней меня. Она бы знала, что делать. В любой переделке.

– Вправду? – сказал я.

Он вяло улыбнулся. Похоже, дрожь Морока уже вошла в полную силу. У парня тряслись руки на подлокотниках.

Мы прождали час, потом пошли жаловаться на несерьезность такого обращения с графом. Через сорок минут мы пожаловались снова. Я заподозрил, что где-то в комнате неподалеку сидит начальство и отчаянно решает, что же с нами делать. Стрелка часов добралась до пяти, и тогда к нам наконец явился клерк. До нас хочет снизойти сам Хайнрих Аденауэр, старший советник Управления городской безопасности.

– Княжеская кровь? – спросил я.

– Если не ошибаюсь, это внебрачный сын, – пояснил граф. – Я не имел удовольствия встретиться с ним. Но уверен, он поможет нам.

– Думаете, если у кого-то голубая кровь, то он обязательно бросится спасать нас? Что-то сомневаюсь.

– В чем бы ни обвиняли Эзабет, Хайнрих и я – потомки старых родов. Первейшей знати. Среди нас есть свой кодекс чести. Хотя мы можем ссориться из-за должностей и денег, всегда подразумевается, что в личных делах мы помогаем друг другу.

– А-а, это чтобы без помех вести гребаную жизнь без забот и бед?

– Капитан, мне не нравится ваш тон. Вы не выказываете уважения ко мне. Я из древнего рода. Я граф.

Он запнулся. Наверное, вовремя одумался и не стал требовать, чтобы я титуловал его. Я-то еще нужен ему, так что пришлось обуздать раненую гордыню.

Клерк объявил о приходе Хайнриха Аденауэра. Тот оказался сухим и тощим до такой степени, будто питался сплошь благородными ароматами, считая само помещение еды в рот оскорблением вкуса. Похоже, несмотря на абсурдно крикливое придворное облачение, он не намного моложе Дантри. Да, нынешняя мода впечатляет: огромный гульфик, шляпа вышита драгоценными камнями, ткань дублета прямо вопит о своей цене. Единственная часть костюма, пригодная для жизни, – рапира. Простая сталь, чашка гарды вся в царапинах от частого употребления. Маленькие крысьи глазки прямо горят от возбуждения, тонкое личико обрамлено черными кудрями. Знавал я приятных в общении уродов, знавал и ублюдочных красавцев. В последнюю категорию благородный Хайнрих уж точно не попадает и вряд когда-либо угодит в первую. Он привел с собой и разряженную благородную парочку: девицу в красном шелковом платье и высоких сапогах, мужчину в коричневом кожаном жилете. А-а, я знаю таких: профессиональные прилипалы, добровольная свита. Омела придворного света.

– Граф Танза, мне так жаль, что вам пришлось ждать, – заявил Хайнрих, прямо источая лживость.

Я сразу понял, что разговор пойдет скверно – еще до его начала мне пришлось напомнить себе, что нельзя увечить знатного ублюдка. Надо отдать должное Дантри. Он начал без обиняков, ясно и спокойно описал положение дел и дал понять, что имеет полное право стать опекуном сестры.

– Вдобавок содержание моей сестры – финансовое бремя для цитадели, – добавил граф.

Удачный ход. Указать прямой путь к кошельку – разумный путь к успеху переговоров.

– Увезти мою сестру в поместье, думаю, будет наилучшим выходом для всех нас. Понятно, что жизнь в Пограничье – не для нее.

– А, ну да, конечно, – изрек Хайнрих. – Но, милый граф, если бы все было так просто. Боюсь, риск слишком велик. Но я понимаю ваше положение, как же не понимать.

Его слова просто истекали издевкой. Он будто объяснял маленькому ребенку. Дантри был знатней и выше незаконного сына Аденауэра, тот знал это – и нагло дерзил.

– Да, нынче тяжелые времена. Я знаю, у вас проблемы с банками. Очень сочувствую. Правда. Но пока леди Танза лучше сидеть там, где она не может проявлять себя, э-э, так неприлично. Это будет наилучшим выходом для всех нас, не правда ли?

– Нет, сэр, я серьезно считаю, что это не будет наилучшим выходом, – очень холодно и отчетливо выговорил Дантри. – Я считаю это оскорблением моему дому и моей чести. Моя сестра заключена, словно уличный вор. Ее хотя б судили?

– Мой любезный сэр, ну какой тут суд? Да женщина настолько не в себе…

Хайнрих замялся в поисках слов, подходящих его элегантности. Он не то чтобы очевидно глумился – но и не старался скрыть презрение. Он хотел оскорбить Дантри, но боялся высказаться прямо в лицо. Хайнрих кашлянул в ладонь и растянул губы в кривой ленивой ухмылке.

– В общем, вы понимаете. Она совершенно безумна.

Дантри не понимал, что его водят за нос. Граф покраснел как закат.

– Сэр, ваши слова можно принять за оскорбление.

– Поговорите лучше с тем, кто не такой совершенный засранец, – предложил я.

– Придержи язык! – прошипел Хайнрих, и в его глазах вспыхнула настоящая искренняя ярость. – Я прикажу – и тебя выпорют!

Конечно, княжеский ублюдок – это немало. Но он не представляет, с кем говорит. Я для него графский слуга, а не «Черное крыло». И пока я не хотел просвещать бастарда. Пара прилипал самодовольно заулыбалась, что-то прочирикала. Конечно, удовольствие знать, что незнакомого человека могут выпороть. Жизнь течет в нужную сторону, все отлично и весело. Я не обратил на дуралеев внимания.

– Сэр, вам лучше придержать свой язык, – посоветовал Дантри. – Клянусь духом милосердия, таким поведением вы позорите своего отца! Я пришел сюда попросить помощи в спасении благородной дамы от унизительного жестокого мучения, чтобы дать ей заботу и уход, приличествующий ее положению. Ваша честь как джентльмена должна обязать вас помочь мне.

Хайнрих Аденауэр долго молча глядел на графа. Затем бастард полез в дублет, вытащил позолоченные часы, проверил время, подышал на стекло, повозил часы по дублету и вернул в карман. Прилипалы не отрывали от ублюдка глаз. А тот принялся рассматривать свои ногти.

– …Граф Танза, я не хотел говорить вам. Но, похоже, у меня нет выбора. Ваша сестра предлагала себя всем и каждому работнику Мод, выставляя свои оголенные женские части и настаивая, чтобы ее трахали по очереди. Она наклонялась, выставляя оголенную заднюю часть…

Мне не хотелось останавливать графа. Меня бы порадовал звучный шлепок графской ладони по лицу ублюдка. Но я видел, к чему все идет, и успел поймать руку Дантри. Хайнрих сощурился. Он выглядел почти разочарованным.

Пришла стража, чтобы проводить нас наружу. Встреча закончилась.


Потом мы стояли снаружи и курили сигары. Дантри тянул жадно, быстро, стараясь успокоиться.

– Он вас провоцировал, – заметил я.

– Мне не следовало выходить из себя, – смущенно признался граф. – Но его грубость непереносима. Наглая мелкая сволочь! Я всажу фут стали в его глотку и отправлю в ад!

– Хотя я бы с удовольствием посмотрел на дуэль, она не вытащит вашу сестру из Мод, – указал я.

Дантри заходил взад-вперед по улице, бормоча проклятия и тыча в воздух. Я не мешал. Надо выпустить пар. Хорошо, что я вовремя схватил его за руку. Мне как-то случалось драться на дуэли. Я выиграл, но лучше от того не стало.

Наконец Дантри смахнул свою нелепую шевелюру с глаз, подошел ко мне, плюхнулся рядом на ступеньку.

– Как вы думаете, есть хоть какая-то вероятность того, что она и вправду… ну, в общем…

– Я вам зубы выбью за подобную чушь, – пообещал я. – Как можно верить? Вас же очевидно вели за нос. Бастард хотел, чтобы вы ударили его. Он даже привел свидетелей надежности ради, хотя хватило бы и отпечатка ладони на лице. А-а, святые духи, кто-то там очень не хочет, чтобы ваша сестра вышла наружу.

– Но кто? – беспомощно спросил Дантри.

Он выглядел совсем больным. Последствия Морока и страх за сестру доламывали его.

– Но ведь все, что мы делали с сестрой, – ради Союза. Для пользы всех нас. Мы же пытаемся защитить Дортмарк. Разве они не видят?

Я стряхнул пепел с сигары. Черт, как трясется рука. Срочно нужен новый мешок лакрицы. А лучше новая жизнь где-нибудь подальше отсюда. Но куда денешься, пока Эзабет торчит в подвале?

– Дело в том, что выяснила Эзабет. Они не хотят огласки, – сказал я и подумал, что они-то не хотят, а вот Воронья Лапа наверняка хочет.

Он послал меня за ней на Двенадцатую, а теперь велит мне вытащить из ямы, которую Эзабет сама же себе и выкопала. А ведь она – создание света. Жутко и подумать, как она там, одна в темноте. Такое любую женщину сведет с ума.

Надо спешить.

Глава 21

Эль был поганый. А настроение – еще гаже. Я сидел за столом с забытой шашечной доской напротив Тноты, Ненн и бледного графа, глядел в кружку и молчал. А что тут скажешь? Смердело дымом белого листа. Злой, резкий запах. Вкус краха. Ни надежды, ни выхода. Я оторвался от кружки и обозрел человеческий мусор, пьющий в «Колоколе». Черт, мы теперь такие же. Сапог к сапогу. Я-то всегда ощущал себя выше других. Ну, я ведь капитан, положение обязывает, да и голубую кровь до конца из жил не вытравишь, сколько не убеждай себя в обратном. В «Колоколе» пили вояки: бывшие солдаты, нынешние наемники и бродяги. Большинство ни к чему не годно. Иначе они были бы уже на станции Три-Шесть, готовясь отражать самое большое нашествие со времен Машины. Остались подсаженные на лист, больные, хромые, трусы и слишком тупые для того, чтобы держать пику и строй.

Я оказался ни к чему не годным, как и они.

– Как думаешь, Станнард уже вернулся в Валенград? – спросила Ненн.

Тнота почесал задницу, затем понюхал пальцы.

– Мы намного опередили их. Но он мог, если у них приличный навигатор.

– И что тогда? – поинтересовалась Ненн.

Хороший вопрос. Я прямо нутром чую, как однажды утром ко мне вломятся люди Эроно и вывалят кучу придуманных обвинений. Я встал на проигрывающую сторону. Если я стал врагом княгини, то мое приятельство с Венцером не спасет. Маршал вообще может быть не на моей стороне. Хотя какие глупости! С чего ему быть мне врагом? Да я двадцать лет слушал его приказы.

Ворон на моей руке оставался сухим и блеклым, в струпьях и трещинах. Хоть бы чертова птица вылезла снова и сказала мне, что делать. «Вытащи ее!» – не самая подробная инструкция. Но если бы Воронья Лапа не хотел по-настоящему вызволить Эзабет из сумасшедшего дома, не потратил бы силу на ворона. Безымянным понадобятся все силы без остатка, когда Глубинные короли придут к границе.

– Похоже, я так и так в глубокой заднице, – резюмировал я.

– Завтра я снова попытаюсь вызволить ее, – сказал Дантри.

Он был в полнейшем унынии. Оно понятно. Нас обложили и опережают на каждом шагу. Враги постоянно разгадывают наш следующий ход.

– Результат будет такой же хреновый, как и сегодня, – предсказал я. – Похоже, они очень хотят убрать вашу сестру подальше, чтобы не мешала. Мы уже пытались сыграть на легальности задержания, на статусе вашей сестры. И без толку. Что-то здесь не клеится. Если бы они думали, что Эзабет – предатель, она бы уже болталась на Хеклгейт. Но она ведь не там. Почему?

– Нелегко подвесить голубую кровь, – заметила Ненн.

Она метнула на графа взгляд, где читалось желание то ли прикончить его, то ли трахнуть, а возможно, и то и другое вместе.

– Граф Дигада не согласился бы. Правда, то, что от него осталось, вряд ли кому-то что-то расскажет, – указал я. – Шишки на самом верху очень постарались заткнуть Эзабет рот, но притом оставить ее в живых. Но какого хрена им это надо?

Над столом снова повисла неловкая тишина. Выпивка не очень помогала настроению, но, в общем, если есть возможность выпить, – отчего нет? Я вспомнил, как Эзабет лила свет в меня, выжигая пьянь. Мать честная, я прямо из кожи вон лезу, стараясь угодить женщине, которая для меня давно чужая. И что на меня нашло? Конечно, я давно уже одинок, и вот явился призрак из юности, во мне сразу потеплело, я потянулся и взял приманку. И пусть она полоумная сука, утопающий хватается за любую травину.

Рявкнул мушкет – кружка в моей руке взорвалась тучей обломков. Тут же из другого окна прилетела еще одна пуля. Мы бросились на пол. Клиенты нырнули под столы, сбрасывая кружки и тарелки. Я прикрыл голову руками – хотя разве они остановят свинец? – и застыл, ожидая. Но больше не стреляли. В зале воцарилась гробовая тишина. В окна поплыли облака порохового дыма.

С меня лилась кровь. Осколки кружки исцарапали подбородок и пальцы. Впрочем, мелочи. Подсохнет за день-два. Болезненно хотелось вытащить меч и кинуться наружу, разбираться со стрелками. Но это до крайности глупо. Либо стрелки побросали оружие и кинулись наутек, либо выжидают, пока кто-нибудь выскочит и бросится разбираться. Так что лучше пока не высовываться и держать меч наготове.

В тишине прорезался пронзительный крик. Я на секунду зажмурился, не желая видеть, насколько оно страшно. Мать его, но ведь нужно открыть глаза и смотреть.

Ниже плеча рука Тноты свисала, как набитый камнями носок, – месиво разодранной плоти и дробленой кости. Тнота свалился на пол, вопя, брызжа кровью из прорех в изувеченной руке.

Ненн сработала быстро: зажала артерию, наложила жгут.

– Ему хирурга – и срочно!

Я сидел как пьяный, не в силах запихнуть в голову и переварить увиденное. Меня уже не мучило желание вскочить и драться. Я видел только боль на лице друга. В голове медленно, холодно кликали шестеренки.

– Он не вытянет, – пробормотал я.

– Твою мать, попробуй! – рыкнула Ненн.

– Попробуй, капитан, пожалуйста! – взмолился Тнота, выкатив глаза.

Те болваны, кто не выдержал и выскочил навстречу стрелкам, теперь возвращались, растерянно разводя руками. Мы в «Колоколе» завсегдатаи, здешний народ знал Тноту. Пара мальчишек-проститутов принесла бутылку виски и бинт, начала хлопотать с кошмаром, еще пару минут назад бывшим здоровой рукой.

Мое сердце будто стиснули в кулак. Тнота никогда никому не навредил. Это не его война. Я затянул его в дерьмо и грязь, и вот как оно обернулось. Отчего-то мне казалось, что тащиться в Морок – это совсем не то же самое. Там твари хотят пожрать тебя просто от голода. Здесь пули летели в меня и Дантри, и мы остались живы лишь потому, что убийцы дерьмово целились. Тнота поймал мой взгляд, будто спрашивая, что я могу сделать для него.

– Дантри, ребята, найдите ему хирурга. Толкового, с Коппер-стрит. Если не захотят оперировать без денег, грозите.

Я вынул пистолеты и вложил в трясущиеся руки Дантри.

– Не останавливайтесь ни перед чем! Сделайте это. Ненн, ты со мной.

– Капитан, куда мы?

Я поднялся на ноги, ощущая, как судьба вихрится вокруг меня, будто река.

– Нам только что швырнули фигуры прямо в лицо. Мы больше не играем по чужим правилам.

Глава 22

Мод был старым еще тогда, когда главной заботой Дортмарка были свары племенных вождей. Древняя кладка кое-где еще сохранилась. Из выщербленных серых кирпичин торчали желваки кремня.

Когда я, пылая яростью, вломился в Мод, матрона-хозяйка побелела.

– Ты знаешь, зачем я здесь, – процедил я. – Где женщина?

Похоже, она хотела ссориться, спорить, требовать официальные бумаги. Как будто мало меча в моей руке. В конце концов инстинкт самосохранения победил бюрократическое рвение, и святая сестра приказала типу со связкой ключей открыть камеру Эзабет.

– Я не пойду к этой безумной ведьме! – дрожащим голосом выговорил он.

Чиновники повсюду любят думать, что их форма и положение дают им авторитет и власть, за которыми можно спрятаться, представив, что отгородился от мира. Но это работает лишь в том случае, если другие играют по правилам.

– Вонючий пес, это ты про леди Эзабет Танза? – прорычал я.

А потом то ли из общей взвинченности, то ли из ярости, затуманившей рассудок, я схватил его за шиворот и швырнул за его собственный стол. Бумажки полетели во все стороны. Тип грохнулся об пол и замер. Я подхватил его ключи, и мы с Ненн отправились к Эзабет. Не думаю, что тип вздумал бы не выпустить нас. Матрона промолчала. Дело-то в том, что она всего лишь хотела тихо-мирно заниматься своей богадельней. И в общем-то не делала ничего плохого – если ее не вынуждали, конечно. Но ей не повезло замешаться в дела наемников и князей. Думаю, она мигом спустила бы на нас своих костоломов, но Ненн – чертова кошка с мечом, а сталь выиграет у дубины, даже если бы мы были на последнем издыхании.

Мы шли быстро. На верхних этажах камер содержали либо слегка помешанных, либо тех, у кого богатые родственники. Комнаты, можно сказать, чистые, их обитатели вольны бродить почти всюду – при условии, что не пытаются покинуть Мод. В гостиной старик чудесно играл на виоле, а женщина, вырвавшая пальцами свои волосы, кивала лысиной, сидя у его ног. В коридоре мы увидели детей. Я удивился. Как узнаешь, сошли ли дети с ума? Они же всегда бестолково ведут себя. А может, это дети безумцев? Во всяком случае, на верхних этажах было спокойно и мирно.

А вот внизу, где содержали по-настоящему опасных, – другое дело. Если сумасшедший вредил людям, с ним поступали по общему закону, невзирая на болезнь. Убийство есть убийство, пусть и случайное, а тяжелое ранение, загноившееся и погубившее – тоже, по сути, убийство. Потому по-настоящему буйных выживало немного. Шумели на нижних этажах в основном те, кто вредил самому себе. Из-за одной закрытой двери непрерывно доносились приглушенные вопли, полные лютой боли, из-за другой – хриплый шепот, непрестанная мольба отдать детей. Туннели отшвыривали звуки назад, к издававшим их, эхо вторило безумным воплям, как отчаянная молитва.

Эзабет держали на уровень ниже самых опасных психов.

Ее комнату освещала единственная тусклая труба под потолком. Я открыл дверь и остолбенел. Мать честная! Как тут воняет! Я провел немало времени в откровенно дерьмовых местах, отдал должное откапыванию и закапыванию нужников – как же без них в армии? – но так гнусно не смердело нигде. Пол мокрый, стены в грязи.

– Идите сюда, быстро, – приказала Эзабет и не думая поворачиваться к нам. – Поднимите меня!

Мягко говоря, неожиданная реакция.

– Настало время вытащить вас отсюда, – сказал я. – Пойдемте. У нас мало времени.

– Не сейчас. Быстро, поднимите меня ближе к потолку!

– Да что за хрень у вас на уме? – спросил я.

Эх, а может, они не так уж и не правы? Черт возьми, а вдруг она действительно свихнулась, и я поставил все на глупую надежду?

– Я лучше вижу, если дверь наружу открыта, – указала Эзабет. – У тебя есть свет?

Она поправила вуаль и обернулась. Ее глаза блестели в сумраке. Я посмотрел на потолок и только тогда понял, чем же заинтересована леди Танза.

Издали оно казалось потеками грязи, но вблизи в рисунке обнаружилась некая структура. Хм, стены и потолок были покрыты грубо намалеванными диаграммами, графиками движения лун, расчетами, выкладками и время от времени несколькими строчками текста.

– Что это?

– В этой камере держали Глека Малдона, – объяснила Эзабет. – Он записывал свои выкладки на стенах. Я поняла бо́льшую часть, но мои глаза не различают того, что на потолке. Можете поднять меня?

– Чем это написано?

– Дерьмом. Большей частью. Наверное, он смешал его с мочой, произведя подобие чернил. Наверное, у него был стул, раз он смог писать на потолке. Но милосердные братья увидели, что Глек мажет потолок экскрементами, и отняли стул. А теперь поднимите меня.

Ну, смрад теперь понятен. Нас окружает заботливо размазанный по стенам и потолку кал.

– Может, вы думаете, что меня сюда запустили по доброй воле? – осведомился я.

Мы уже жили на заемном времени. Пусть закон и на моей стороне, но закон не управляет солдатами – а матрона, несомненно, уже послала за ними.

– Капитан, поднимите меня!

Я заколебался. Меня обуял внезапный страх куда жутче всего, что я испытывал в Мороке. Голубое платье Эзабет было в грязи и смердело, но я не потому судорожно сглотнул, кладя руку на ее талию. Эзабет потупилась и снова попросила поднять ее. Я поднимал ее не в первый раз – но все равно мои плечи пронизала дрожь. Я целиком держал ее – Эзабет Танзу – в руках и посадил на плечо, словно ручную птицу. Ненн скривилась, глядя на нас, и подняла лампу. Из коридора эхо несло вопли умалишенных. Эзабет тщательно изучала вычисления, намалеванные дерьмом на потолке, и проговаривала цифры, запечатлевая их в памяти.

– Капитан, кто-то идет, – предупредила Ненн.

Я тоже услышал шаги.

– Время вышло, – оповестил я.

– Да, опустите меня. Я прочла. Но, знаете, оно кажется бессмысленным.

В ее голосе слышались обида и разочарование.

– Алгоритм обрывается. Я не понимаю. Я была уверена в том, что расчет ведет в другом направлении. Ничего тут не работает. Наверное, я что-то упустила.

– Время смываться, – повторила Ненн. – Капитан, если она не захочет, – бросай безумную суку.

Из коридора доносился топот. Много ног. В сапогах. Я вдруг понял, что недооценил решительность матроны. Она очень быстро собрала костоломов.

Мы вышли из вонючей камеры. Перед нами явились работники Мод. Они были с дубинами и выглядели не очень дружелюбно.

– Сэр, мы не можем позволить вам забрать заключенную, – указал главный – средних лет, с редеющей седой шевелюрой, аккуратной бородкой.

– Я не знал, что вы держите здесь заключенных. Мне казалось, Мод – больница, – заметил я.

Всего девять, все моложе меня. Но настолько, чтобы не уметь обращаться с дубьем.

– У меня приказ самой княгини Эроно. Леди Танза может покинуть Мод только с личного разрешения княгини. У вас нет ее разрешения. Сэр, я отнюдь не хочу вам мешать и навлекать на себя гнев благородных особ, но у меня, право же, нет другого выхода. Моя госпожа, пожалуйста, вернитесь в камеру.

– Мы уходим, – сообщил я. – Ненн, если кто-то встанет на пути, – режь. Это приказ капитана «Черных крыльев». Скоты, убирайтесь отсюда. Я действую по приказу Вороньей Лапы.

Мне не часто доводилось козырять именем своего патрона. Если уж дело дойдет до трибунала, сомневаюсь, что Воронья Лапа явится ко мне на помощь. Но, кроме него, у меня уже нет козырей. Без боя у меня Эзабет не заберут. Ненн оскалилась. Работники занесли дубинки. Я не стал вынимать тесак из ножен. К чему? Ненн – боец, убийца, кровавая хладнокровная сука. Для нее прорубить дорогу через толпу таких болванов – обыденная работа. Для них даже стоять перед ней – смертельный ужас. Дубинки хороши против безумцев и престарелых, закрытых в здешние клетки. Бить безоружных совсем не то, что драться всерьез.

Работники попятились от Ненн.

– Быть может, мы просто терпеливо подождем, пока свяжутся с княгиней? – предложил главный.

Его коллеги оживленно закивали. Ненн зашипела, будто огромная кошка.

– Простите меня, сэр, это нижний уровень? – вдруг спросил мальчик.

Он стоял за работниками у основания лестницы и в тусклом свете фос-трубок казался смутно знакомым. Коротко постриженные волосы, большие, на удивление голубые, глаза.

– Парень, катись, – мимоходом велел главный и снова попытался воззвать к нашему здравому смыслу. – Я уверен, дело просто в бюрократических формальностях…

Он замолк на полуслове, будто ухваченный за горло. Все его тело содрогнулось в конвульсии. Затем так же задрожал и другой работник, словно к его плечам приделали нити и он превратился в огромную марионетку, безжалостно понукаемую кукловодом. Еще один рухнул наземь, раздирая себе лицо.

Нет, это не маленький мальчик. Я понял, отчего он знаком мне. Я встречал его на Двенадцатой станции.

В туннеле хлестнуло черной магией, и пара работников, вереща, свалилась наземь, не в силах держаться на отказавших ногах. Главный и пара ближних к нему, дергаясь, кинулись к нам. Куклы с дубинками, послушные воле отыскавшей нас твари. Ненн отбила неуклюжий удар и располосовала работника, вспорола шею и разрубила ключицу, стряхнула дергающееся тело с кривого клинка, отрубила руку главному и, набираясь уверенности, снесла голову третьему. Его тело упало, дергаясь, все еще пытаясь ударить дубинкой. Я поймал безрукого главаря и швырнул его к оставшимся на ногах. Сквозь тех пронесся второй разряд черной магии, рассекший одного пополам. Этот разряд летел в Эзабет, но, достигнув ее, рассыпался ворохом ярких искр. Она зашаталась от удара. Видимо, она все-таки сохранила толику фоса – но его вряд ли хватит надолго.

«Малыш» тяжело дышал. Магия и ему далась непросто. Я вынул нож и швырнул в мелкого ублюдка, но на пути успел встать костолом. Уцелевшие, еще способные кричать, дружно заорали, прикрывая руками головы и приседая: они понимали, что попали между двух огней и вряд ли выживут.

Ненн отбила очередного порабощенного «малышом», а я заметил дверь дальше по коридору, за ней – лестницу. Эзабет прислонилась к стене и осела. Если «малышу» уже с трудом давалась магия, то отбивать ее стоило Эзабет намного больше. Я взвалил ее на плечо, и мы кинулись к дверям. Эзабет показалась мне легче полевой мыши, сплошь сухие косточки и кожа. «Малыш» швырнул нам вслед заклятие. С потолка посыпались пыль и каменные обломки. Ненн скользнула за порог и – молодчина! – захлопнула дверь за собой. Мы полезли вверх по сырым ступеням. Наверху дверь оказалась закрытой, и я, холодея, мгновенно представил, что мы оказались в тупике перед смертоносной тварью, идущей снизу. Без магии Эзабет у нас ни единого шанса против «малыша». Но Ненн грохнула плечом в дверь, и та рассыпалась ворохом гнилых досок. Безумцы по другую ее сторону глазели на нас, разинув рты, – но послушно расступились перед окровавленным мечом Ненн. Я приказал разбегаться, но психи не шелохнулись, пуча глаза и бессвязно гомоня.

Когда мы выбрались во двор, явились люди Эроно. Вперед выступил чиновного вида хлыщ в выглаженной накрахмаленной униформе с чем-то вроде ордера на арест в руках.

– Эй, вы! – провозгласил он.

Затем его взгляд упал на окровавленный меч в руках Ненн. Солдаты хлыща подняли пики, но тут из кареты вышел усатый мужчина в расшитом золотом дублете. Ба, старый знакомец! Боевой спиннер Ровель, проживший на границе не меньше моего.

– Капитан, не надо проблем, – сказал Ровель и пустил искру света между пальцами. – Оставь девушку. Это приказ самой Эроно.

– Там «малыш»! – заорала Ненн. – Прямо в гребаном Мод!

Она махнула мечом. Ближайший солдат нервно отступил. Последовало замешательство, но с ним быстро покончил разряд магии, расшвырявший солдат. По крайней мере пару из них расшвыряло в буквальном смысле, кровавыми ошметками. Нас уберег только плохой прицел уставшего «малыша». Боевой спиннер Ровель перевел недоумевающий взгляд с нас на демоническое дитя у дверей Мод в тридцати футах от нас. Спиннер явно не мог поверить своим глазам. Магия лилась с кожи «малыша», словно золотой пар.

Ровель ударил, «малыш» ударил в ответ. Мир взорвался какофонией света и тьмы. Магия выдирала брусчатку с мостовой и крошила стенные кирпичи. Солдаты побежали. Побежали и мы, и не останавливались, пока звуки боя не остались далеко за спиной.

Как я узнал много позже, Ровель здорово дрался – до тех пор пока «малыш» не оторвал ему голову.

Глава 23

Мне нравится многое. А больше всего – быстрый конь и запасец золота, чтобы убраться подальше от границы и зажить спокойно. Увы, такого не предвидится. Я бы вполне удовольствовался кружкой пива и старой клячей, но фортуна – мелочная сука. Мы прятались у Ненн до тех пор, пока Эзабет не пришла в себя, а потом рискнули отправиться в город. Тот жался, прятался и притворялся мертвым. Ставни закрыты, двери на запорах. Конные патрули едут по улицам, руки солдат дрожат на рукоятях сабель, в цитадели воет сирена. В городе бродит «малыш», и бравые солдаты отчаянно хотят не повстречать его. Патруль спросил, не видели ли мы детей, и сразу проворно ускакал. Само собой, нас никто не искал – это с «малышом»-то на свободе. Наверное же, Венцер собрал всех доступных боевых спиннеров и отправил на охоту. Конечно, они могут найти чертову тварь, если очень повезет, но выслеживать монстра в городе – это моя работа. Маги к ней не слишком способны. Затеряться в городе – раз плюнуть. Всадники на улицах – просто спектакль для горожан.

Раньше дом Отто Линдрика казался мне богаче. При свете дня его сад оказался запущенным, клумбы почти скрылись среди травы, с оконных рам слезала краска. Удивительно. Отто казался мне человеком, пекущимся о приличной внешности.

Нервно озираясь, в дверях появился молодой Дестран, лицо – просто взрыв багровых прыщей. Да, молодость – нелегкое испытание. Тело будто становится врагом, загоняя человека во взрослость. Бедный подросток испуганно осмотрел группу испещренных шрамами, укрытых масками, окровавленных людей перед собой и нерешительно махнул рукой, приглашая внутрь.

– О моя леди! – вскричал Линдрик, размахивая пухлыми ручками, шевеля пальчиками. – Когда я услышал новости, то опасался самого худшего! О, будьте благословенны, святые духи, о радость!

Он обнял ее и намочил платье на плече жирными слезками. Отто был в придворном облачении, в обширно расшитой, изобилующей кружевами рубашке, бывшей в моде, наверное, лет пятьдесят назад. Лысеющая макушка инженера пряталась под фиолетовым колпачком. Отто даже не глянул на меня с Ненн.

– Мне нужны бумага, чернила, компасы, линейка, карты лунных циклов, – кратко указала Эзабет, прерывая поток любезностей. – Глек оставил все для меня, все записал – но если я прямо сейчас не перенесу на бумагу, оно уйдет из памяти.

– Конечно! – заверил Отто, проводя нас внутрь, хоть наверняка не понимал, о чем говорит Эзабет. – Но сначала расскажите мне, что случилось в Мод. Город в полном беспорядке. Пробегал глашатай, оповестил о том, что там какая-то битва.

– Они тебе расскажут, – отмахнулась Эзабет. – Бумагу и чернила.

Да, вот так отнеслась леди Танза к самому пугающему вторжению за последнюю сотню лет. Для нее главное – ее чертовы каракули. Просто чудесно.

Отто провел нас в кабинет – тот самый, где я оставил отметины на инженерском лице. Мне стало совестно. Наверное, бедолага ежится, впуская меня в дом. Эзабет получила желаемое, уселась за стол и принялась работать.

– Как Тнота? – спросил я, приготовившись услышать худшее.

– Живой. Но ему плохо, – ответил Дантри. – Я нашел хирурга, согласившегося оперировать под мое слово.

Я кивнул. Мать честная, если б я открыл рот, то, наверное, заорал бы от радости. Уж что хирурги Валенграда умеют, так это ампутировать. Тнота в хороших руках. У него есть шанс. У меня внутри будто подвесили свинцовую гирю. Дух святой милосердный, мать твою, не попусти…

Дантри казался глубоко потрясенным. Сестра велела ему молчать и услала нас подальше. Ученик провел нас в приемную с шикарными мягкими креслами и изобилием подушек и подушечек, переходящим все границы. Прямо развратная роскошь, чего не скажешь при взгляде на дом снаружи. Внутри дома Отто все казалось новым, редко пользованным – эдакая картинка для случайных гостей. Тележка для напитков уставлена кувшинами и аккуратными рядками стаканов.

– Мы можем говорить прямо и просто? – осведомился я. – В доме еще есть слуги?

– В доме только я и Дестран, – ответил Отто. – Хотите кофе, чай?

Какая образцовая вежливость! Он даже попытался улыбнуться, но болезненно поморщился – улыбка уткнулась в распухший синяк, оставленный моим кулаком. Зато взгляд свысока получился отменный. Немногие могут такое с типом моего роста. Наверное, Линдрик решил уповать на моральное превосходство.

– А что-нибудь покрепче есть? – спросил я.

– От вас пахнет, – укорил он. – Вы уже достаточно выпили сегодня, а у нас еще работа.

– Что за мелочная месть – отказать человеку в выпивке, – буркнул я, глядя на жидкость в кувшинах и отчаянно желая ее.

От них исходил теплый золотой свет, ласково разливался по столу. Отто посмотрел на меня с жалостью.

– Капитан Галхэрроу, я не питаю к вам зла и даже не виню за это, – сказал он и указал на уродство, произведенное мной на его лице: месиво багрово-черных синяков и кровоподтеков, незажившие порезы.

Дантри глядел на меня, открыв рот. Я кривился и молчал.

– Вы следовали приказам, – добавил Отто. – Как подобает хорошему солдату. И послушной ищейке.

– Вы тоже мне не очень нравитесь, – сказал я.

Мы уселись, Дестран принес кофе. Если верить графу, чудесный кофе, богатый ровный вкус, но для меня весь кофе совершенно одинаковый. Он – не выпивка, а значит, все равно что грязь из канавы. Я рассказал о нашем бегстве из Мод, и оно на вкус было еще горше кофе.

– «Малыш» в Валенграде, – простонал Линдрик. – Я никогда и не представлял такого!

– Теперь представляете, – сказал я и потер глаза. – Сегодня умерло много людей. А до заката вдовы заплачут еще о многих. И в сиротских домах прибавится детей.

– Тяжелая, но необходимая плата за то, чтобы правда вышла на свет, – серьезно выговорил Линдрик.

И так безучастно, словно подсчитывал грошовые прибыли и убытки. Я снова окинул взглядом невероятную парочку: низенький толстый Линдрик, переменчивый и совершенно непроницаемый, и его несуразный ученик, сплошь неуклюжие руки и ноги, скверная кожа. Он поежился под моим взглядом, явно ощущая себя неловко в собственной шкуре. Такой подростковый жест. Сейчас юнцам живется не слаще, чем таким, как я.

Дестрану вряд ли больше четырнадцати, а вот возраст Линдрика трудно оценить. Очень странные глаза: слишком яркие и молодые, но одновременно в них светится спокойное знание, мудрость. Даже старость. Вот он сидит, похлебывая кофе, рядом с головорезом, недавно забившим его до полусмерти, – и никакой ненависти. Я никогда не встречал людей, так легко прощающих зло, способных так здраво и трезво оценить выгоды и забывать обиду ради них. Я не ощущал никакого желания отомстить, будто все произошедшее ничуть не коснулось его. Будто ему было искренне наплевать на все, учиненное мной.

– Вы чертовски рискуете, принимая нас, – сказал я, желая выдавить из Отто хоть какие-то эмоции.

Это его спокойное самодовольство невыносимо. Как ему такое удается?

– Может, для вас я и не выгляжу героем, – заметил он. – Но я понимаю, зачем Эзабет нужны ответы и зачем они нужны всем нам. Я свел ее с Глеком Малдоном, еще ничего не зная о ней, – кроме, конечно, ее работ по оптимизации фос-технологии.

Он вздохнул и добавил:

– Если бы не я, вы бы не замешались в неприятную историю с Машиной и ее энергией.

Я глянул на татуировку ворона. Где ты, Безымянный ублюдок, в каких краях шляешься? Ты нужен нам здесь. Тебе показалась важной Эзабет. А я не могу понять почему. Через Морок идут сто тысяч драджей, строя крепости по пути. Глубинные короли идут так, будто они потеряли всякий страх перед нашим оружием, а Воронья Лапа все поставил на одну женщину, прячущую лицо?

– Но Эроно из нашего рода, – удивленно выговорил Дантри. – Я просто не могу поверить, что она захотела навредить нам. Она же наняла капитана Галхэрроу, чтобы помочь моей сестре, помочь нам. Нам следует идти к ней.

Отто очень устало и печально посмотрел на графа. И тогда я понял, что Линдрик – совсем не сельский бухгалтер, смотрящий, разинув рот, на чужой мир князей и пажей. Толстяк жестче старой солонины. Жесткий, как настоящий солдат границы. Человек, способный вытерпеть взбучку и не обидеться, потому что обида ему помешает. Таких я стараюсь прикончить первыми, а уж потом размышлять над их характерами.

– Граф Танза, мне крайне приятно познакомиться с вами, – выговорил Линдрик. – Жаль, что мы не встретились раньше, в более благоприятной обстановке. Я много слышал о вашем выдающемся математическом таланте.

– Господин инженер, я тоже слышал много замечательного о вас, – сказал граф.

Да, спокойная вежливость Линдрика заразительна. Он верно оценил то, как лучше подойти к гордому молодому аристократу. Гребаный умник. Слишком уж головастый.

– Разумеется, я понимаю, что княгиня – ваша родственница, и довольно близкая, но спросите себя, почему она не похлопотала об освобождении вашей сестры, – заметил Отто.

– Неужели она в обиде на мою сестру? – удивился Дантри. – Но за что?

– Мой дорогой граф, вы задаете не те вопросы.

– Суть в том, чего она хочет, – сказал я. – Вот чего хотите вы?

– А чего хочет любой из нас? – спросил Линдрик. – Разумеется, безопасности для городов. Безопасности для моей жены и детей там, на западе. Я хочу, чтобы граница простояла еще тысячу лет или хотя бы до тех пор, пока Глубинные короли не обратятся друг против друга и не уничтожат себя. Чего еще можно хотеть?

– Эзабет считает, что у нее появились данные для работы, – заметил я. – И она хочет получить доступ к ядру Машины.

– Этого не может получить никто, – указал Линдрик. – Нолл постарался запереть его. Там механизм, который не может открыть даже Орден. Набор панелей. Их нужно нажимать в определенном порядке. В каком – неизвестно. Те, кто пробовал угадать, а верней, то, что осталось от них, – похоронены за стенами цитадели. Нолл позаботился о том, чтобы никакой враг не вздумал покопаться в ядре Машины. Сделанное там не для смертных глаз.

– Но ведь Нолл исчез, – заметил я.

Отто кивнул.

– А после его исчезновения – или смерти – или еще чего там с ним стало, люди вроде Глека Малдона начали задавать вопросы и раскопали старые расчеты. Когда секрет хранил сам Нолл, никто не спрашивал. Но теперь его нет, любопытство растет. Малдон захотел знание Нолла. А знание – опаснее всего. Дестран, верно?

– Да, учитель, – подтвердил юнец. – Знание – сила.

– Они заставили умолкнуть Глека Малдона. А теперь пришли за Эзабет, – сказал Отто.

Мне отчаянно захотелось выпить. Кожа покрылась липким потом. Так всегда бывает, когда я слишком долго не заглядываю в бутылку. Я подошел к тележке и налил себе стакан пойла. Оно оказалось донельзя гнусным. Как можно человеку в таком положении пить лютое дерьмо? Правда, для меня оно в самый раз.

– Если б они хотели просто заткнуть ей рот, могли бы не изощряться, – заметил я. – Отправили бы ее под трибунал за измену и раскол. Питер Дитвин был бы свидетелем. В Мод Эзабет оказалась совершенно беззащитной. Дантри дважды пытались убить. А ее – ни разу. Почему?

– Человека можно убить. Но вот идею – нет, – сказал Отто. – Объявив Эзабет безумной, они не только заткнули ей рот, но и обесценили все ее находки. То же самое сделали и с бедным Глеком. Но я подозреваю, что он и в самом деле начал терять себя к тому времени, когда его решили обезвредить.

– Но если Эзабет умрет, богохульство умрет с ней, – указал я.

Линдрик покачал головой.

– Идеи живучи. Представьте, что Эзабет умерла при загадочных обстоятельствах. Представьте скандал, внимание к ее работе. Из Морока вызывают Дантри, он начинает расследование. Может, он сумеет найти доказательства, достаточные для суда. Может, отправит на дыбу весь персонал Мод, чтобы выудить правду.

– Не отправлю, – сказал Дантри, и я ему поверил.

Мягкотелый.

– Но они-то этого не знают, – указал Линдрик, сочувственно хлопая графа по плечу, словно утешая пса, лишенного косточки. – А шумихи они хотят меньше всего. Пока Эзабет живет безумной – ее идеи и слова будут бредом. Если она погибнет, ее работа перейдет к любому другому спиннеру, достаточно умному и дерзкому, чтобы перенять эстафету.

– То есть, чтобы все шито-крыто и тихо, – подытожил я.

– А главное – легально, – добавил Линдрик. – И у них все прекрасно работало до тех пор, пока не стало ясно: Эзабет не удержать в Мод. Дантри имеет все законные права забрать Эзабет, и потому его пытались убить сначала в Мороке, потом здесь, провоцируя на дуэль с Хайнрихом Аденауэром. А он, при всем его клоунском виде, настоящий дьявол с рапирой. А когда провалились изящные планы, графа попытались застрелить в жалкой пивнушке.

– «Колокол» вовсе не жалкая пивнушка, – огрызнулась Ненн.

– Это не просто попытка княгини Эроно заткнуть рот Эзабет, – тяжело выговорил я. – И это не только маршал Венцер. Тут все трое: и княгиня, и маршал, и князь Аденауэр. И проклятый духами Орден. И, наверное, каждая гребаная шишка Валенграда.

Я откинулся на спинку кресла, закрыл лицо ладонью. Политика. Как я ненавижу это дерьмо! Я ненавидел ее еще тогда, когда носил вычурное имя, когда впервые встретил Эзабет и мы бежали вместе по лугу. Я ненавидел политику и тогда, когда впервые взял офицерский патент, а офицеры фыркали друг на друга, стараясь или высмеять меня, или подружиться со мной. Я ненавидел политику, когда моя жена усердно передавала в письмах клочки сплетен, которые могли бы, по ее мнению, помочь мне с карьерой. Я ненавидел политику, когда стал генералом, ненавидел ее, когда умер Тороло Манконо. Я потерял свой пост, свое имя и жену, но вот я, теперешний, кручусь в дерьмовом котле политики вместе со всеми остальными. Только Безымянные способны заварить кашу хуже, чем политики.

Мать честная, как же надо поговорить с Вороньей Лапой! Я ненавидел его и за то, что он такое, и за то, что он учинил со мной – но мне нужен старый колдун. Давно я уже не хотел по-настоящему переговорить с пернатым ублюдком.

Линдрик пристально посмотрел на меня.

– Капитан, скажите мне: если бы решать пришлось вам, вы бы позволили Эзабет продолжать исследования? Если бы явились драджи – а они уже идут, – попытались бы вы запустить Машину, даже зная, что колеса повозки могут отлететь? Рискнули бы вы уничтожением Дортмарка? А может, разрушением целого мира?

Я не смог ответить. И оно к лучшему.

– Глубинные короли уже подозревают, – вместо того сказал я. – И потому идут. Прямо сейчас. Они ведут свои легионы и обвалятся на нас волной железа и огня. Так что пусть Эзабет быстрее управляется со своей теорией. У нас почти не осталось времени.

Глава 24

Нечем заняться. Эзабет безвылазно сидит, выскребая на бумаге скрытую мудрость, почерпнутую из говенных записей Малдона. Ненн снует между окнами, выглядывает в щели ставень, словно ожидая солдат, явившихся арестовать нас. Но на улице спокойно и мирно. Я принял ванну, смыл пот и кровь. В доме были нагреватели на фосе. Личный проект Отто. Интересно, как там Тнота? Жив ли он? Если новости скверные, не хотелось бы их узнавать, по крайней мере, сейчас.

Вечерело. Дестран принес овощной суп с хлебом, и мы уселись за столом, как страннейшая семейка. Сперва мы попытались общаться, но разговор скоро утих. Все погрузились в собственные мрачные мысли. Я не знал, что делать. Не моя ответственность, не мои возможности. Я свое сделал. Эзабет спасена, жива и здорова. А это немало. Это должно что-то значить.

Сейчас все поменялось, за мою голову наверняка назначена цена.

Смеркалось. Настало время Линдрику идти на мануфактуру. Если он не покажется на работе, его хватятся. Я пообещал, что позабочусь об Эзабет, и Отто ушел. Конечно, он принял нас в своем доме, не держал зла, но что-то в нем мне по-прежнему упорно не нравилось. Что б он ни говорил – я не доверял коротышке. Доверять слишком умным всегда глупо. Доверять я мог всего четырем людям в этом мире. Трое из них сейчас в этом доме. А четвертый либо заигрывает с хирургом, либо пасется с Большим Псом на небесах. Какая же бедному Тноте выпала монета? Жив ли он?

Я стоял на лестничной площадке третьего этажа и глядел в окно на Газерс. Это квартал новых богатеев, там тихо по вечерам. С труб вился дым многих сотен очагов, унося к небу молитвы голодных и нищих Валенграда. На каждый особняк, подобный линдриковскому, приходится тысяча голодных ртов в трущобах. Валенград – дрянное место. Его не стоит спасать. Мне не нужно спасать его. Даже если бы я хотел его спасти, мне нечем. Его уже никто не может спасти.

– О чем ты думаешь? – спросила Ненн.

Хотя она и невзлюбила Эзабет, но говорила тихо, чтобы не разбудить ее, спящую в соседней комнате. Правда, Эзабет сейчас не разбудил бы и залп из полусотни пушек. Дантри принес чай и обнаружил ее, перемазанную чернилами, храпящей за столом.

– Я думаю, что дела зашли уже далеко за наше разумение, – ответил я. – Нужен Безымянный. Если «малыши» свободно разгуливают по Валенграду, все куда хуже, чем мы полагали. «Малыш» осмелился лезть на станцию – уже погано. Но если он после того зашел в город…

Я покачал головой.

– Но если тварь уже вызнала про то, что Машина полетела к чертям, чего тогда хотеть от твоей знатной плюгавой куклы?

Ну вот не знаю, отчего меня до сих пор удивляет, с какой быстротой умеет соображать Ненн. Но удивляет всегда.

– Хороший вопрос.

– Ты и в самом деле считаешь, что здесь замешан Венцер?

– Не уверен. И это наша ближайшая забота – проверить, залез ли Железный Козел в дерьмо, или его используют, как всех нас. Ненн, мы все – марионетки. Кто-то дергает за ниточки. Не важно, кто именно, князья или маги. Рано или поздно им надоест и они обрежут нитки.

– Капитан, ты снова так говоришь.

– Как?

– Будто ты должен управлять всем миром и злишься из-за того, что тебе не дают.

Она усмехнулась мне. У меня на мгновение стало легче на душе. Я даже улыбнулся в ответ. У Ненн была пачка тонких сигар, и мы скурили их, глядя на то, как растут тени и тускнеет небо. Мы глядели на запад и не видели расколотых, в кровавых синяках небес Морока. И это замечательно. Иногда так хочется видеть настоящее, не испорченное, правдивое небо.

– Нам нужно еще одно Сердце пустоты, – сказал я. – Машина Нолла – не выход. И никогда им не была. Она просто повязка на ране. Теперь кровь потекла снова, и если Воронья Лапа не найдет выхода, грохнут нас всех.

– Капитан, мы-то можем уйти. Мы ничем не повязаны. Махнем на запад, сядем на корабль в Остмарке, посмотрим, что за морем. Может, остепенимся, обзаведемся фермой. Или отправимся куда-нибудь убивать людей. Туда, где нет «невест», «малышей» и Глубинных ублюдков. Или ты думаешь, что Глубинные короли с Безымянными есть и за морем?

– Думаю, там хватает своих проблем. А если придется остаться и драться здесь, ты согласишься?

– А ты?

Я не ответил. А что скажешь? Всего на границе меньше сорока тысяч. Дхьяра может выставить намного больше. Да и чи́сла не играют никакой роли, если явятся сами Короли. Когда ребенок давит ногой муравьев, ему все равно, сколько их в гнезде.

Я стряхнул пепел и подумал о том, насколько гнусный бренди у Линдрика. Я упился им до потери равновесия, но не до желания крушить все вокруг. А жаль. Мне хотелось.

Дестран приготовил для нас уютные комнаты, но сон не шел. Признаюсь, я долго боролся с совестью перед тем, как пойти на поиски остатков бренди. Но по пути к лестнице я прошел мимо комнаты Эзабет. За открытой дверью виднелась пустая кровать. Если Эзабет не за столом, значит, наверху. Город спит. Настало время колдунов и злодеев. Эзабет – спиннер. Ну а я…

Я нашел путь на крышу и ступил на верхнюю террасу. Эзабет сидела у дальнего края. Она светилась в ночной мгле. Ее руки танцевали, чертили воздух, тянули яркие нити разноцветного света, словно праздничные ленты. Риока стояла в зените, Клада и Эала оставались полузакрытыми. Свет мерцал зеленью, пурпуром, золотом, багрянцем в пальцах Эзабет и словно застывал, отпечатывался в глазу, даже когда нити тускнели. Эзабет ткала фос, но такого тканья я не видел никогда. Спиннеры всего лишь собирают его в катушки. Все тело Эзабет, казалось, купалось в энергии. Поразительно. Сверхчеловечно.

Когда мне стукнуло двенадцать, родители свозили меня в дом музыки, во Фроск. Мы плыли туда на корабле две недели. В конце мы с братом просто сходили с ума от нетерпения. Леди Довара вышла на сцену в платье из ярких белых алмазов, тысячи камней сверкали, как звезды, в свете фоса. На леди был высокий воротник, разноцветный, словно павлиний хвост, возвышавшийся над головой, будто корона из сапфиров и изумрудов. Когда леди взялась за виолу, собравшиеся в зале благородные лорды и леди – а там были даже князья – благоговейно умолкли. Спустя несколько минут половина их плакала, а другая дрожала, отчаянно пытаясь сдержать рыдания.

Честно скажу: по сравнению с тканьем Эзабет игра леди Довара – дешевое цирковое фиглярство. Я никогда не понимал, что такое настоящая красота, до тех пор пока не вышел на крышу и не увидел сотканную из света женщину, собирающую краски из лунного сияния. Эзабет была как ослепительный призрак, волшебный дух, принадлежащий не к грубому и земному, но к миру фантазий и мечты. Мое сердце застыло. Я упал в этот свет раз и навсегда. В ее тканье не было ничего неестественного, ее работе не помогали грубые земные приспособления. Лишь изящный, невесомый, волшебный, невероятный танец рук, песня света – самая правдивая и искренняя из всего, что я знал.

– Эзабет, – чуть слышно выдохнул я.

Я хотел не позвать ее – но восславить, помолиться ей. Я не думал, что она меня услышит, но она услышала и повернулась ко мне. Окутывающее ее сияние угасло, ленты света рассыпались. Тьма хлынула мне в глаза, и я заморгал, ослепленный, слыша, как она шуршит и возится. Когда вернулось зрение, Эзабет уже была полностью одета и в вуали. Свет почти оставил ее – лишь чуть-чуть светилась кожа.

– Что вы делаете здесь? – холодно спросила она.

Я искал слова – и не мог уловить их. Мне сперло глотку, словно после дюжины миль бегом.

– Простите, я не хотел помешать. Но ваше тканье – я никогда не видел такого раньше.

– Я разработала эту технику в прошлом году, – смущенно пояснила Эзабет.

Она нервничает. А я чувствую себя хуже, чем если бы меня застигли подглядывающим за ней в ванной.

– Я уже вытянула весь фос, который могу удержать без катушки, – добавила Эзабет. – Надо спускаться.

Я только сейчас ощутил холод. Да, лето кончилось. Последние месяцы не оставили ничего от былого тепла. С Морока дул пронзительный ветер, на востоке змеящиеся паутиной трещины в небе истекали бледным золотисто-бронзовым огнем. Эзабет посмотрела мне в глаза. Где-то далеко пытался петь ночной пьянчужка. Плакал ребенок.

– Мне не хватало вас, – выговорил я первое, что пришло в голову. – Когда вас закрыли, мне очень не хватало вас. Простите.

– Капитан, вы мне ничего не должны. А в особенности извинений, – спокойно, равнодушно и холодно выговорила она. – Ваша помощь нам превыше всяких ожиданий. Когда-нибудь я постараюсь вернуть вам долг.

Не слова – кусок стали.

– Леди, вы мне не должны ничего. Совсем, – сказал я и захотел выдать все, вывернуться наизнанку.

И не смог. Слишком много лет горечи и прикушенных губ, слишком много стаканов дрянного пойла, слишком много жизней, утекших меж моих пальцев. Такой, как я, не мог выговорить слова, рвущиеся наружу из нутра, из сердца. Я больше не гожусь для таких слов. Не могу присвоить их. Бросить эти слова ей – значит бросить тень моей неудачи и поражения.

– Я приложу все усилия, чтобы вы с братом пережили эту беду. Я обещаю. И в этом, моя леди Танза, позвольте мне служить вам всецело.

– Зовите меня Эзабет.

– Леди, я более не считаюсь благородным.

– Лишь потому, что вы отказались от своего титула. Зачем?

Старая, больная память вцепилась в душу сонмом когтистых рук. Они хотели меня, они тянули вниз и уволокли бы меня в темноту, если бы я позволил им. Я много лет отчаянно пытался держаться вдали от них. А иногда позволял уволочь.

– После катастрофы в Адрогорске, после того, что я учинил с Тороло Манконо на той дуэли, я недостоин быть благородным. У моего рода не осталось выбора. Они отказались от меня. Я их не виню.

– И вы взяли новое имя, попытались начать заново.

– Вы говорите так, будто я совершил подвиг воли и преодолел. Нет, на самом деле я просто упорно цеплялся за жизнь. Она продолжалась, я приспосабливался. Я отправился в Адрогорск благородным офицером. Когда я вернулся, во мне не осталось ничего благородного.

– Думаете, вы так уж сильно изменились? – спросила Эзабет.

Ее глаза сияли. Интересно, что с ее лицом под вуалью? Она смеется?

– Я… изменился, – выдавил я. – Очень.

– Я тоже. Мы знали друг друга детьми. Я рада, что познакомилась с вами тогда. Лето – время детей, а не таких, как мы.

– Каких?

– Покрытых шрамами.

– Вы имеете в виду вашу руку? – спросил я.

Эзабет спрятала трехпалую руку за спину и отступила на шаг. Пропасть между нами, которую я так хотел перейти, росла. Мы обменивались словами, должными утешить и успокоить, но отчего-то они лишь умножали горечь.

– Не только рука. Вся я, – ответила Эзабет. – Под этой вуалью – только шрамы. Вы просто не понимаете.

– Но это же неправда!

Я отчетливо помнил ее лицо, свежее и прекраснее, даже чем в юности. Сильное, дерзкое, прекрасное лицо. Но ко мне медленно и тяжело подошло понимание. Я не хотел говорить об этом, не хотел убеждаться в том, что это правда. Я чувствовал себя так, будто долго вертелся, будто закружилась голова и мир потерял смысл, словно меня ударили в лицо, словно я напился до такой степени, что мир швырнул меня в канаву и оставил там лежать одиноким и замерзшим. Нет, оно было еще хуже.

– Ты видел ложь, – прошептала Эзабет. – Плетение света. Иллюзию. Я перепугалась, увидев тебя в коридоре. Драджи подошли так близко. Я подумала, что, если покажу тебе лицо твоей давней любви, ты поможешь мне. Защитишь меня. Спасешь. Мне была нужна твоя помощь.

Она отвернулась.

– Пожалуйста, не сердись на меня. Но я не та, кем ты считаешь меня. Когда ко мне впервые пришел свет, сияние выжгло половину усадьбы. Я два года пролежала в постели, с обожженной кожей, в гноящихся язвах. Отец нанял всех хирургов, врачей и аптекарей, каких мог, чтобы я не умерла. Но никаких «фиксеров». Отец возненавидел магию и то, что она сделала со мной. И меня вытащили из смерти. Меня кормили через воронку. Я помнила только боль. Когда пришел свет, отгорела половина руки. Остальное лучше не видеть никому. Маска не из скромности. Это ради тех, кто рядом. Никто не должен видеть ужас под ней.

– Мне все равно, – сказал я.

– Если бы ты видел меня без маски, ты бы так не сказал.

Я не знал, что ответить. Стоял молча. Молчала и она.

– Прости, – наконец выговорил я. – Твой несчастный случай… ведь потому расторгли все, ну, с нами? Потому все сорвалось?

– Сияние пришло через месяц после того, как я вернулась домой. Никто не знал, выживу ли я. Но сомнений не было: если я и выживу, то останусь чудовищно уродливой. Нечестно было бы предлагать меня тебе. Ты бы отказался.

– Не отказался бы.

– Вряд ли, – выговорила она.

Ее голос задрожал. Мне показалось, она вот-вот заплачет. Но она стиснула волю в кулак и загнала дрожь глубоко внутрь.

– Ты отказался бы. И имел бы на то полное право. Тебе нашли настоящую жену. Ту, с которой ты мог быть счастлив.

– Я никогда не был счастлив.

– А говорили, был. У тебя были дети.

– Они умерли, – сказал я.

– Я знаю.

– Меня заставили взять жену, шестнадцатилетнюю девочку. У моей семьи было имя, у нее – деньги. Я почти не знал ее. Тогда я заботился лишь о том, чтобы заработать репутацию блестящего офицера, сделать карьеру и полировать медали. Я хотел доказать, что стою купленного родителями офицерского патента.

Я покачал головой:

– Мне следовало лучше смотреть на то, что у меня в руках. А я позволил ему утечь сквозь пальцы.

– Никто не живет без сожалений. В особенности здесь, под этим небом.

Моя память – как свинец на плечах. На моей правой руке среди зеленых черепов – три полураскрывшихся цветка. Моя память. Чтобы не потерять, даже когда очень захочешь.

– Она подарила мне детей, а я был слишком молод и слишком занят собой, чтобы оценить дар. Она выпрыгнула с башни в ночь летнего солнцестояния. Но убил мою жену стыд, и задолго до того. Ты знаешь эту историю. Все ее знают.

– Вина не на тебе, – сказала Эзабет. – Не ты потребовал дуэль. Лишь святые духи могут судить тебя.

– Иногда я думаю, что лучше бы я позволил Тороло Манконо убить себя. Той ночью выжил я, но не выжило мое имя. Наше имя. Имя моих детей. Наверное, когда моя жена спрыгнула, она взяла их с собой из мести. Ведь я сделал ее отверженной. Женой монстра.

– Ты виновен в ее решениях настолько же, насколько и в моих, – заметила Эзабет.

С ее пальцев сорвались искры света, лениво поплыли в ночь. Эзабет не первая говорила мне это и не последняя, кому я не поверил. Она нерешительно потянулась ко мне, опустила руку.

– Это было страшно и жестоко. Дети ни в чем не виноваты. Но не ты выбрал их судьбу.

– Я всегда пытался делать то, что должен. И я бы отдал все, чтобы вернуть их. Я сожалею не об их смертях. Мы рождаемся, бежим наперегонки со смертью, а она все равно догоняет нас. Я жалею о напрасно потерянных годах. Я мог быть отцом и мужем, а вместо того просиживал на границе. Мне было легче глядеть на расколотое небо, чем на робкую надежду в глазах жены. Всякий раз, когда я был с ней, я хотел, чтобы вместо нее была ты. Я хотел, чтобы мы снова были вместе. Я хотел того, что уже ушло.

– Мы были всего лишь детьми, – сказала Эзабет.

В ее голосе не было горечи, отравившей каждое мое слово, – лишь зрелая мудрость и усталость.

– Детьми среди лета. Фантазиями. Мечтами.

– Отчего же оно до сих пор как самое настоящее и живое? – тяжело выговорил я.

Эзабет выпрямилась, гордо вздернула укрытый платком подбородок – гибкая и сильная, как стальной клинок. Она излучала силу так же, как ее кожа – свет.

– Я не та девочка. И ты – не тот мальчишка. Мы изменились. Изменился мир. Ты помнишь девчушку в юбке, носившуюся за бабочками и звавшую кроликов по именам. Я помню мальчугана, лучившегося от гордости, норовившего показать мне, как здорово умеет ездить на лошади, всякий раз причесывавшегося, когда думал, что я не смотрю. А что мы сейчас? Я – изуродованная полусумасшедшая колдунья. Ты – горький пропойца с руками по локоть в крови. Жизнь жестоко обошлась с нами, вылив нашу юность в такие страшные формы. Но прошлого не вернуть. Мы – то, что мы есть сейчас. Для нас больше нет лета. Приближается финал. Мы знаем, каким он будет: страх и смерть, дхьяранские солдаты, топчущие наши поля, метки Глубинных королей на людях. Мужайся. Не надо поддаваться мыслям о лете. Никто из нас не может позволить их себе.

Я стоял безголосый, как труп трехнедельной давности. Новые оскорбления разбередили старые раны. Конечно, она права. Я больше не тот безудержно веселый, наивный мальчишка, не видящий ничего вокруг, кроме нее. Я сменил имя и стал другим. Она сменила лицо и стала другой. Если дать лжи время, она может завладеть жизнью.

Наши маски превратились в настоящие лица.

Эзабет с вызовом глядела на меня. Попробуй оспорь!

Я не оспорил. Глуповатая мечта о любви стала холодной и жесткой, как чугун. Пусть она засохнет, рассыплется, умрет. Мечта наивного дуралея. Лучше уж вернуться к прежнему себе. У наемного убийцы всегда много работы.

Глава 25

Я думал, что покончил с мечтами о военной карьере, славе доблестных атак и восторгах знати. Эта куча козьего дерьма давным-давно похоронена вместе с моей женой и детьми. Десять лет я копошился в грязи с людьми, которых с удовольствием грохнул бы, вместо того чтобы здороваться. Я брался за самую бессмысленную, грязную, нудную работу и добывал достаточно, чтобы беспробудно пить в грязном закуте под протекающей крышей. Я больше не хотел мешаться в великие стратагемы генералов, интриги знати и ежедневный кровавый кошмар на фронте.

Но нам не всегда удается то, чего мы хотим. В моем случае – почти никогда.

На рассвете Дантри осторожно выбрался из дома, а когда вернулся, сообщил, что Тнота еще жив. Хирург удалил месиво, оставшееся от руки, и Тнота сейчас мечется в лихорадке. Он или выживет, или умрет, и никто ничего тут поделать не сможет.

– Привези его ко мне, – шепнул серебряный змей Саравора. Или у меня разыгралось воображение?

– Нет, – прямо ответила помрачневшая Ненн, тронув свой живот. – Я тебе не позволю.

Я ее послушал.

Мне надо было встретиться с Венцером. Не важно, к чему его склонили Эроно с Аденауэром, не важно, что эта пара управляла денежным потоком, плывущим через город. Я давно знал маршала. Он щит, сдерживающий королей и их бесчисленные легионы. Он – человек чести. Пусть я плюнул на свою честь, нарушив закон, но в приграничье нет человека лучше Венцера. Мне хотелось в это верить. Надо же надежде цепляться хоть за что-нибудь?

Остается Эроно. Лишь у нее достаточно власти, чтобы задействовать столь многое против нас. Я не хотел верить, но доказательства налицо. Она не поддержала Эзабет на совете. Княгиня отправила меня охотиться за Эзабет, когда та исчезла. Эроно послала Станнарда в Морок, ее солдаты объявились в Мод. Она не нуждается в деньгах, и потому дело не в нелегальной прибыли. Эроно не хочет смерти Эзабет. Эроно хочет, чтобы Эзабет продолжала исследование, но сидя в Мод.

К станции Три-шесть приближается войско, какого не видели уже четыре поколения. Княгиня ищет доказательств того, что Машина не сработает.

Может, княгиня собирается заключить сделку с врагом? Стать первой крысой, бегущей с корабля? Или она просто запуталась, неверно оценила ситуацию? Эроно ведь чертова героиня. Мне сделалось грязно на душе при одной мысли о предательстве княгини. Но если не она, то кто?

Надо идти к Венцеру и все рассказать ему. Пусть сам увидит и поймет. Пусть он возьмет Эзабет под свою защиту. Нападение «малыша» на Мод уж точно доказало мою правоту. Хм, мне придется встать перед маршалом и настаивать на том, чтобы он поверил пьянчуге, отказывающемуся надеть армейскую форму. А этот пьянчуга обвиняет самую уважаемую леди княжеского сословия. Мне нужно сказать маршалу, что он не видит измену у себя под носом, что один из наших величайших военачальников и героев пытался убить свою родню и вместо того убил постороннего.

Мне нужно сказать, что вопреки всякому здравому смыслу княгиня Эроно Херайнградская поступает во вред Пограничью.

Мне повезет, если не угожу в белые камеры.

А если я сумею убедить, что тогда? Эзабет нужен доступ к ядру Машины. Леди Волн по-прежнему на Пайре. Можно сообщиться с ней через коммуникатор, умолить ее явиться, спасти нас. Я уже знал, что она не ответит. Но, провались оно пропадом, нужно попытаться!

Мной двигали мечты и беспомощная надежда, слепая вера в то, что последняя карта и есть нужный козырь. Чертовски невыгодный расклад, но больше на руках ничего нет.

Мимо – на запад, подальше от Морока, – стуча по мостовой, медленно тащатся три запряженные мулами телеги. На них знакомые тускло-зеленые мешки. В таких перевозят трупы. На облучках сидят унылые усталые солдаты.

– Кого грохнули? – спросил я.

– Большой патруль. Лейтенант Мирков и полсотни его людей. Они зашли всего на двадцать миль. Почти в поле обзора с гребаных стен, – ответил солдат.

– Какой батальон? – крикнул я в спину.

– Одиннадцатый, – обернувшись, крикнул солдат.

Одиннадцатый. Сплошь молодняк, детский сад, зеленый, как планктон. Меня продрало морозом. Трупы уложили тесно, как пайки в кладовке. Если короли отправляют разъезды так близко к Валенграду, значит, дела еще хуже, чем я думал. Драджи прямо подстрекают нас выйти и сразиться.

Может, так оно и есть на самом деле.

У Венцера только десять тысяч в Валенграде. Остальные ушли на Три-шесть. Святые духи, что за дерьмо.

Я уныло побрел к цитадели. Заморосил легкий дождь, приятный после душной сырости. Мои мысли все возвращались к Тноте. Ведь он один из немногих моих старых друзей. Настоящих друзей. Мушкетная пуля предназначалась Дантри. Тнота ни при чем, но я впутал его.

Я слишком погрузился в свои мысли – и слишком поздно заметил, куда зашел.

– Капитан Галхэрроу, старина, можно на пару слов?

Я чуть не столкнулся лоб в лоб с ублюдком Станнардом. Он нарочно? Или дурацкий, мать его, случай? Скотина в длинной шинели, застегнутой на одну верхнюю пуговицу. А руки не в рукавах, спрятаны. Будто чертов плащ. Крайне нелепый способ носить шинель. Хотя отлично скрывает то, что под ней.

– Я по делу к маршалу, – почти не соврал я. – Если твоя хозяйка хочет меня, пусть поговорит с ним.

Станнард пошел рядом. У меня прямо зачесались кулаки. Когда работа – доставлять людям неприятности, начинаешь их предчувствовать. Что-то не так.

Я остановился и посмотрел на Станнарда.

– Ты же знаешь, княгиня не любит отказов. Как-то оно любопытно получается, мы с тобой все время пересекаемся, – улыбаясь, выговорил он.

Фальшивая улыбка. Волчья.

– Мы отправили тебя искать женщину. А теперь мы ищем ее сами, а она у тебя. Где она?

– Хочешь ведьму и ее брата? Они в какой-то таверне в Пайксе. Отправились пить. Наверное, в «Открытую бочку». А где они сейчас – да хрен их знает.

– Ты и в самом деле хочешь испытать мое терпение? – елейно улыбаясь, выговорил Станнард.

До чего поганая гримаса! Будто говорит, что вот сейчас я сделаю тебе больно и буду тому радоваться.

Наконец я заметил остальную банду в княжеских цветах, торчащую в конце улицы. Я глубоко вдохнул, пытаясь привести мысли в порядок и четко рассудить. Проверил подходы, глянул назад.

Парочка болталась сзади, пытаясь выглядеть непринужденно и не подходить слишком близко. Надо же, не хотели меня спугнуть. Профессиональные вояки, не какой-нибудь уличный сброд. Они сумели окружить, но притом все носили одинаковые балахоны и выделялись среди толпы, как невеста на свадьбе. Солдафоны. Вон у одного торчит из-под пальто рукоятка меча. Никто не таскает с собой длинный меч, если не намерен его использовать. Тесак на моем боку вполовину короче, заточен с одной стороны, куда легче и быстрее меча. Но тут уже никакой разницы. Никакое фехтование не поможет, если ты против пятерых. Я это понимаю. Станнард это понимает – как и все его люди.

– Давай будет откровенными друг с другом, – предложил Станнард, как один здравомыслящий человек другому.

Я то и дело поглядывал на парочку в конце улицы. Те блюли дистанцию.

– Ты сэкономишь нам массу времени, если приведешь меня к ним, чтобы я мог безопасно отвести их к княгине.

А, так она решила действовать напрямик, решительно и быстро. Политика кончилась, маски разваливаются. Наверное, она поняла, что я догадаюсь, завидев ее людей первыми прибывшими в Мод. Если сейчас на Эзабет наложит лапу сам Венцер, он уже не выпустит ее, понимая ее важность, и не даст в обиду. Но если обоих Танза возьмут головорезы княгини, Дантри не переживет закат, а что они учинят с Эзабет, страшно даже и представить.

– У меня встречное предложение, – сообщил я, криво ухмыляясь на манер Станнарда. – Ты сейчас идешь лесом, а я иду к маршалу. Я больше не работаю на Эроно.

– Приятель, – выговорил Станнард и потянулся схватить меня.

Его левая рука отодвинула полу шинели, и я увидел нож в правой. Дальнейшее случилось само по себе. У меня сработал отточенный годами рефлекс. Вот Станнард тянется ко мне, а вот он уже отшатнулся, вопя, и его лицо брызжет кровью. На сером лезвии тесака, выдернутого одним движением, яркие потеки крови. Когда надо рубить, нет времени думать. Один удар – и кто-то из двоих труп.

Станнард отступил на пару шагов, схватившись за разрубленную щеку, шатаясь, истошно воя. Я решил не рисковать и сделать ему дыру меж ребер, но ублюдок был в доспехах, и мой клинок соскользнул. Прочая Синяя бригада ожила и проворно понеслась ко мне, откидывая полы шинелей и вытаскивая сталь.

Я побежал.

Впереди открылся закоулок, я бросился в него, увидел деревянную изгородь высотой по плечо, положился на халтурную плотницкую работу и гниль, врезался, разнес в щепы, посыпавшиеся на меня, покатился, вскочил, весь с головы до пят в липкой грязи. Солдафоны мчались с железом наперевес, двое – с длинными мечами, остальные с тесаками. Все сбросили шинели, открыв форму Эроно. Тут решать нечего. Драться с такой оравой все равно что цепляться с «малышом». Чистое самоубийство.

Я не шибко хорошо бегаю, но, удирая от погони, могу творить чудеса. Я помчался по Лум-стрит, выскочил на плотно забитую дорогу. Люди шарахались в стороны – то ли из-за окровавленного меча в руке, то ли потому, что я отшвыривал особо медлительных. Одна девка покатилась кувырком, раскидывая подштанники из бельевой корзины. По ним тут же протопала вся орава Станнарда. Мне вслед орали, веля остановиться. Прохожие оттого шарахались еще проворнее, не желая вставать на пути окровавленного железа.

Я прыгнул за угол, выбежал на Танк-лэйн и только тогда понял: в конце – каменная стена, арка ворот, а подле них на страже – пара солдат Венцера. Я побежал туда, осознавая свою глупость, но что уже поделать? Надо рискнуть.

– Помогите! – заорал я. – Эти ублюдки хотят убить меня!

Солдаты и без того перепугались, видя окровавленный меч в моей руке, опустили алебарды, выставили навстречу длинные стальные шипы.

– Они бегут за мной! – заорал я, повернулся спиной к солдатам и стал в стойку, рассчитывая, что пара алебард и армейская форма помогут унять пыл команды Станнарда.

Показались вояки Эроно. Они тяжело дышали, парочка едва держалась на ногах, хватая воздух. У меня самого легкие горели огнем. Мать его, нельзя столько курить. Я посмотрел ближайшему типу в глаза, показал тесак – мол, глянь-ка на кровь твоего приятеля. И ухмыльнулся. Надо сказать, вышло до крайности глупо.

– Именем княгини Эроно Хайренградской я арестовываю этого человека за попытку убийства, – произнес тип.

А до меня дошло, как оно все выглядит со стороны венцеровских солдат.

В мою спину уткнулось острие алебарды.

– Меч наземь! – скомандовал стражник. – Нож тоже.

А что еще он может сказать? Я выгляжу гражданским, и притом уродом. Тесак в крови, рубашка в крови, а передо мной люди княгини в синей с золотом униформе, гербами Хайренграда на груди, с хитрыми завитушками, вышитыми золотом на манжетах и воротниках.

Вот дерьмо.

Солдаты любят выдать безоружному все то, что не могли выдать вооруженным. Я не простоял на коленях и пары секунд, как на меня обвалился шквал тумаков и зуботычин. Я не видел, но, кажется, ребята Венцера добавили пару раз древками алебард. Заразы, ведь не представляют, за что меня арестовывают и кто я, но солдатам платят не за то, чтобы они думали сами. Те, кто не думает, и есть самые лучшие в солдатском деле.

Было больно.

Веревки у них не нашлось. Они связали мне руки за спиной моим же ремнем, нахлобучили чей-то капюшон. Меня знает много важных людей. Нельзя запросто вести по улицам капитана «Черных крыльев», не привлекая внимания, а вот непонятного верзилу-пьянчугу – пожалуйста. Понятное дело, тащат протрезвиться.

– Хорошая штучка, – заметил вояка, засовывая мой нож в карман.

Мне нравился этот нож. Мне его подарил Тнота. Я обязательно верну свое, после того как прикончу всех этих ублюдков.

– Мы его забираем, – объявил тип солдатам.

А те и рады сбыть проблему с рук, пусть и без положенных формальностей, и вручить арестанта людям княгини. Я попытался заговорить, солдат ударил меня в лицо. Он неуклюже и вяло ткнул кулаком, но даже слабый тычок в лицо – все-таки тычок в лицо. В общем, тут больше искать нечего. Даже если бы я чудом убедил солдат в том, что меня желает убить княгиня Эроно и что она хочет убить даже свою родню, эта храбрая парочка все равно отправила бы меня с людьми Эроно. Если кого-то оставили сторожить дыру в стене в то время, когда на город идет вся мощь Дхьяранской империи, то уж точно не за избыток умственных способностей.

Меня вели по городу осторожно и без лишнего насилия. Банда Станнарда – сплошь старики, ветераны. Такие лучше справляются с работой, не требующей огласки: не треплются почем зря, не паникуют попусту. Молодежь любит драку ради драки и готова превратить пленного в месиво просто ради удовольствия. Но те, кто продержался на работе столько, сколько седые ветераны «Синей бригады», дела не портят. Крепкие ребята, профессионалы. Я бы нанял таких, если бы они искали работу на «Черных крыльях».

Меня провели по крутой лестнице, запихнули в тесную карету. Я не мог нормально сидеть из-за связанных за спиной рук. Внутри пахло лавандой и благовонным маслом. «Синий» плюхнулся на сиденье рядом со мной. Черт, и так ведь мало места. Капюшон исчез с моей головы.

Напротив меня сидела одноглазая княгиня.

– Капитан, мне сообщили, что вы пытались убить Станнарда, – сказала она вместо приветствия.

Ее единственный глаз был холоден и ясен. Княгиня держала в руке длинный тонкий стилет, задумчиво вела пальцами по причудливой гравировке на клинке. Конечно, увечье лишило княгиню сил, но в ней до сих пор осталось достаточно сноровки и твердости, чтобы проткнуть стальным шилом безоружного связанного пленника. Княгиня постучала в крышу, карета тронулась.

– Черт возьми, я надеялся, что у меня получилось, – выговорил я.

Я не отвел взгляда. Пусть видит, что я не из тех, кто готов наложить в штаны, и не ощущаю никакой вины за собой. Хотя я очень хорошо представлял, на что способна княгиня. И потому она пугала меня куда больше, чем все ее головорезы.

Она не стала тянуть.

– Где Эзабет и Дантри?

– Они в безопасности.

– Вы натворили много нехорошего, похищая ее, – сообщила Эроно, и ее изуродованное лицо скривилось в недовольной гримасе. – Наделали много шума. И взбудоражили многих.

Мы уставились друг на друга. Княгиня молчала. Ее глаз казался совершенно пустым, бездушным, мертвым. Меня захлестнула черная ненависть.

– Что они предложили вам? – спросил я. – Я не верю в то, что это просто золото. Чем вас подкупили Глубинные короли? Обещанием вернуть глаз? Сделать вас бессмертной? Чего же вы хотите настолько, что готовы продать все, мать его, человечество?

Эроно позволила себе скупую усмешку. Княгиня отнюдь не собиралась бледнеть и хвататься за сердце от моего изобличающего монолога, подобно злодею в площадной комедии.

– Капитан Галхэрроу, вы подозреваетесь в государственном преступлении. Вы средь бела дня напали на моего слугу, чему есть две дюжины свидетелей. Вы вторглись в Мод, перебили персонал, загнали в ловушку боевого спиннера Ровеля. Ваш допрос начнется в самом скором времени.

– За это я вас отправлю на плаху, – с натугой выговорил я.

Мои губы были разбиты и распухли. Эроно не удостоила вниманием мою угрозу.

Я выглянул в окно. Карета катилась, подпрыгивая на ухабах, отнюдь не в цитадель и не в княжескую резиденцию в Уиллоуз. Само собой, к чему тащить пленников в свое роскошное гнездо и пугать слуг? Пленников отвозят в тихий городской закоулок, где все охотно закрывают глаза на странности господ. Небольшой особнячок, снятый на чужое имя, годящийся для грязной работы с каленым железом и пилой. Я знавал такие места и, мягко говоря, опасался за будущее своих рук, ног, пальцев и прочих телесных выростов.

Я не спускал глаз с улицы. А вдруг замечу кого-нибудь из своих? Ненн, Пискуна, хотя бы Линдрика. Да сгодился бы любой, способный собрать ради меня дюжину головорезов. Хотя что они смогут против княгини Хайренградской? Но лучше цепляться хоть за какую-то надежду. Мне случалось полагаться на расклады и похуже. Правда, я всегда проигрывал.

– Знаете, мы могли бы покончить с этим быстро и безболезненно, – заметила княгиня.

Затем она замолчала, задумчиво играя со стилетом, перекидывая его из руки в руку, позволяя мне повариться в сомнениях.

– Галхэрроу, честно говоря, я вас понимаю – несмотря даже на вашу вчерашнюю крайне раздражающую ломку дров. Вы хотите трахать свою первую любовь. Хотя, конечно, ваше желание выглядит отчасти странно. Она страшна, как дух тоски: шрамы, увечья и тому подобное. Но у каждого есть свой фетиш. Мне, например, всегда нравились негры.

Она хохотнула.

– Станнард с особым удовольствием вырвет из вас всю нужную информацию. А для меня ваши страдания не самоцель. Мне просто нужна ваша пассия. Если вы скажете мне, где она, я тут же выкину вас на улицу и отправлюсь восвояси. Я не накажу вас за нападение на моих людей. Как вы уже могли убедиться из опыта наших с вами отношений, я прагматична. Я даже могу простить ваши нелепые обвинения.

Черт, она настолько права, что становится не по себе. И за кого же я, собственно говоря, дерусь? Эзабет рассказала мне, как оно на самом деле. И в моей душе родился эдакий тихонький шепоток, настойчиво твердящий, что я поддерживаю проигрывающих. Ведь так легко и просто поверить этому шепотку.

Интересно, многие ли из тех, кого я отправил на виселицу, начинали с внимания к похожим тихим шепоткам?

Эх, Эроно, наш великий военный герой, владелец мануфактур, советник Ордена инженеров эфира, командир Синей бригады. Княгиня приняла Эзабет с распростертыми объятиями, а когда я явился с вопросами, отвлекла меня серебром. Мануфактуры княгини производили лишь пятую часть от нормы, а Машина не могла принять и того. Княгиня могла запретить Эзабет доступ к ядру Машины и лишить Дантри кредита в банках. Эроно всегда хотела прибрать Эзабет под свое крыло. Когда та исчезла, княгиня отправила на поиски меня. Но если княгиня хотела успеха исследований Эзабет, зачем было жечь дом Малдона?

Я ничего так и не смог придумать. Болела голова, мысли путал нацеленный стилет. В этой головоломке не хватает важнейших кусков.

– Они давным-давно смылись, – сказал я. – Я посадил их на быстрых коней и велел убираться к дьяволу из города. Они выехали отсюда шесть часов назад. Куда они направились – я не представляю. Вы упустили свой шанс.

– К сожалению, такой поворот событий окажется очень печальным для вас, – заметила Эроно. – Мне придется жечь вас, резать, разнимать на части иными способами до тех пор, пока вы не скажете мне, где можно отыскать Дантри и Эзабет. Конечно, вполне возможно, что вы не знаете на самом деле. В таком случае вас придется мучить до тех пор, пока вы не угадаете правильно либо скончаетесь. К сожалению для вас, процесс может занять несколько дней. Возможно, вас в конце концов убьет инфекция, но до тех пор, пока Эзабет Танза не окажется снова под моей защитой, у меня нет выбора. Я буду считать, что вы лжете мне… Кстати, мы уже приехали.

Карета остановилась. Я услышал, как спрыгивают наземь солдаты. Мы оказались где-то в жилой части города. Я увидел мастерскую, напротив – заброшенную баню. Я не узнал местность. Люди Эроно снова напялили шинели и плащи, скрывая грязно-серым и бурым золото и синеву униформ. Княгиня завернулась в плащ и спряталась под длиннополой шляпой, чтобы пройти шесть футов до двери пустующей кузни. В ее кирпичных стенах еще держался запах угля и разогретого металла. Из кузни исчезло все ценное: наковальни, инструменты, мебель. Остались только исцарапанные, прокопченные стены и потолок, разоренная пустая печь.

Солдаты закрыли дверь, и на минуту все погрузилось в кромешную тьму. Затем зажглись лампы. Здравая часть моего рассудка отчаянно убеждала сдаться и рассказать все. Я знаю из богатого личного опыта, что такое пытка. Но до сих пор я был с другой стороны раскаленной кочерги. Я не считаю себя добрым человеком. А злые люди на войне совершают много гнусностей. Кто для меня Эзабет Танза? Она не моя жена и никогда ею не будет. Дантри – хороший парнишка, но я уже сделал для него что мог. И больше, чем нужно. В общем, это не моя война.

Хм, да ведь война-то всегда моя.

В кузне не нашлось стульев, но хватало столбов и отыскалось ведро. Сгодится для такого, как я. Меня усадили, связали руки за столбом, заставили выпрямиться. Так легче добраться до всего важного в теле. Я бы и сам так обращался с пленным.

Надо мной встала княгиня. Ее единственный глаз – холодный, мерзкий – глядел на меня со смесью злобы и восхищения. Впрочем, восхищение мне наверняка привиделось. Я всегда слишком многое мнил о себе.

С другой стороны, мне кажется, что в глубине души я нравился Эроно. Она искренне хотела бы взять меня в свою команду. Если бы дела повернулись чуть по-другому, я бы наверняка оказался у нее под рукой.

– Галхэрроу, мы хотим одного и того же, – сказала княгиня. – Я не поврежу Эзабет. Я делала все только ради ее безопасности. Я же привела вас к «невесте», и притом к очень важной. Это же для вас чертовски большая удача. Разве это для вас не доказательство моей лояльности?

Я молчал.

– Последний шанс, – предупредила княгиня. – Мне важно узнать как можно скорее. Скажите, и не придется заниматься утомительным процессом вырезания из вас правды.

– Эроно, катись к дьяволу! – буркнул я. – Не то чтобы я любил Эзабет. Я поставил крест на себе уже давным-давно. Меня всегда возили мордой по грязи, а когда жизнь настолько дерьмова и пуста, как моя, ее перестаешь ценить. Ты знаешь, зачем я буду терпеть до тех пор, пока ты не сломаешь меня?

– Ну же, просветите меня, – выговорила княгиня, натягивая замшевую перчатку.

Я заметил блеск бронзы на костяшках. Да, старомодная штука.

– Я знаю, где они, – сказал я. – А каждая минута и час, отобранные у тебя, это минута, отданная им, чтобы они оказались где-нибудь в другом месте. Мне не нужно держаться вечно. Мне нужно продержаться до тех пор, пока они не уйдут.

Хрясь.

Бронза кастета врезалась в мою голову. Для глубокой старухи тычок поразительный. Кожа лопнула, голова мотнулась, в мозг будто плеснули холодной болью. Голова затряслась, по лицу потекло горячее, одновременно цепенящее и жгучее. Я ослеп, перепугался за свое зрение и не сразу понял, что меня выворачивает наизнанку. Я спохватился, когда обнаружил, что не могу дышать. Пришлось выхаркать из глотки ком блевотины.

Зрение потихоньку вернулось, мир снова стал четким. Пара людей Эроно уже загружала дрова в печь.

– Скажи мне, где найти Эзабет Танза, – холодно выговорила княгиня.

– Трахай себя в аду, – посоветовал я.

Следующий удар кастетом не получился. Я успел ощутить, как мой мозг бьется о стенки черепа, а потом Эроно уже не смогла ничего спросить. Эта дура вчистую выключила меня.

Глава 26

Чувства возвращались постепенно. Я не очень хотел их возвращения. После удара кастетом голова разрывалась от боли, слева будто яростно вкапывались чем-то острым в череп, а хуже всего – прямо над виском. Такое бывает, когда бьют в голову куском железа. Сначала приходит глубокая саднящая боль, потом – тошнота, все плывет перед глазами. Не открывая глаз, я по боли в руках понял, что только веревка на них, удерживаемая столбом, не дает мне завалиться вперед. Я смог сосредоточиться, прислушаться, и понял, что неподалеку всего один человек. Я различал его шаги. Потрескивали поленья в печи, пышущей жаром. Я не шевелился. Лучше прикинуться мертвым. Трупы бессмысленно пытать.

Потерять сознание от удара – лучшее, что только могло приключиться со мной здесь. Редко когда это идет на пользу. Спасибо Эроно. И за смердящую блевотиной одежду тоже.

– Можешь выходить. Я услала всех прочь, – выговорила Эроно.

– Надо быстрее. Очень быстро, – произнес чей-то смутно знакомый голос.

Детский голос. Мне словно насыпали льда в желудок, и пришлось собрать все силы в кулак, чтобы не дернуться ненароком.

Да не может быть…

– Можешь разбудить его? – спросила Эроно.

– Я могу выпотрошить его разум, но тот спиннер нелегко дался мне. Ровель был силен. Мне нужно собрать силы. А этот быстро сознается. Галхэрроу – пустой болтун. Покажи ему настоящую боль, он сразу посыплется.

Мальчишечий голос, еще до мутации. Голос ребенка. «Малыша». Того самого, с Двенадцатой станции, того же, кто гнался за нами в Мод. Такие голоса не забываются. Они приходят в кошмарах, отравляют мысли. Но, как ни странно, в голосе звучало что-то до боли знакомое.

Тревожно слышать, что у «малыша» есть мнение насчет меня. Хотя мне сейчас лучше тревожиться совсем о другом.

Эроно снюхалась с тварью Глубинных королей! И потому у нее планы на Эзабет либо Дантри, а может, сразу на обоих. Я и представить не мог, что Эроно – приспешница. Ведь княгиня – благороднейших кровей, хозяйка одного из богатейших городов Союза. Какая бессмыслица!

– Мне нужна эта женщина, – сказал «малыш». – Господин не потерпит неудачи, ты же знаешь.

– Да, я знаю. Но они никуда не денутся. В Валенграде у них нет союзников. Я об этом позаботилась, поставила своих людей у всех ворот. Наша добыча никуда не денется, все мои силы направлены на розыски, уж поверь мне.

– Если она умрет, ее гений умрет вместе с ней, – свирепо процедил «малыш». – Я не могу этого допустить. Пусть она всего лишь спиннер, но проверить все для нас может лишь она. Она должна проверить, бьется ли еще сердце Машины Нолла, безопасна ли дорога для королей.

– По-настоящему проверить можно, лишь проникнув к ядру, – сказала Эроно. – Без того у нас не более чем неполная теория. Но Венцер не допускает к ядру даже меня, а за его стражей еще и охранные заклятия Нолла. Сквозь них не пробьешься.

– Пока нет, – раздраженно уточнил «малыш», прямо излучавший нетерпение и злость. – Но я найду способ, даже если мне придется сжечь весь город вокруг. А до того господин будет считать, что лишь теория этой женщины даст ему уверенность. Потому позаботьтесь о ее должной разработке.

– Тебе следовало позволить мне вырезать правду из этой девки, – упрекнула Эроно.

– Нет, – отказал «малыш». – Если огонь Машины еще жив, тебе важно сохранить свое место. Пусть час победы не сегодня. Но он непременно придет. Господин вечен. Он готов подождать.

Оба ненадолго замолчали. Кто-то пошевелил в очаге кочергой. Зашуршал пепел, что-то обвалилось, посыпались искры. Значит, жить мне осталось всего ничего. Сейчас кто-нибудь поймет, что я уже очнулся, и меня снова начнут увечить. Вот уж типичный пример бесполезного предвидения.

– Возвращаются мои люди, – предупредила Эроно. – Тебе нужно идти.

– Выжги информацию из этого типа прямо сейчас, – прошипел «малыш». – Мое терпение лопается. Терпение моего короля тоже. Ты должна взять ее до заката, иначе мы рискуем вообще потерять ее. Все, я ушел.

Где-то закрылась дверь. Затем лязгнули, открываясь и закрываясь снова, створки главных дверей.

– Новости? – спросила княгиня.

– Ваша милость, они не в цитадели и не в Уиллоуз, – ответил солдат. – Где бы они ни были, они залегли и сидят очень тихо. Я поставил на дело всех ваших соглядатаев, но с ними мы разузнаем не скоро. Если хотите быстрее, пусть повизжит этот тип.

– Хорошо, займись, – вздохнув, разрешила Эроно. – У меня не хватает на него терпения.

На мою голову обрушилось ведро воды, смердящей блевотиной. Наверное, зачерпнули из сточной канавы снаружи. Вода попала мне в нос. Я пытался изображать труп, но мою голову резко вздернули.

– Ваша милость, да он уже очнулся. Старина, да ты уже в себе, правда?

Знакомый голос.

Сильные мозолистые пальцы ухватили меня за бороду, дернули вверх. Я открыл глаза и первым делом увидел розы на колючих стеблях, обвившие мускулистое предплечье. Я уже видел их. Перед глазами возникло расплывчатое пятно, вскоре превратившееся в уродливую харю. Станнарду зашили лицо. Оно распухло, покраснело, сочилось кровью. Ублюдок похлопал меня по щеке, приятельски подмигнул.

– Гребаный ты идиот! – прорычал я. – Эроно работает на драджей!

– Знаешь, твое дерьмо звучало бы убедительней, если бы я не застукал тебя с ведьмой за попыткой грабежа в доме Малдона, – заметил Станнард. – Мы пришли позаботиться о том, чтобы его богохульство не попало в чужие руки, и что увидели? Ты явился ограбить чертово колдовское логово.

Станнард цедил слова, стараясь поменьше шевелить губами, чтобы не дергать аккуратно зашитую щеку.

– Знаешь, я весь горю нетерпением, – доверительно сообщил он и отошел сунуть кочергу в огонь.

Ожидая пытки, предвкушая чужую боль, Станнард принялся напевать под нос – бессвязно, невпопад, просто чтобы унять нетерпение. Открылась дверь, и явилась банда его приспешников, древних ублюдков, спешащих посмотреть на мучительство. Изрядная толпа, человек двадцать. Парочку я узнал. Я видел их то ли в доме Эроно в Уиллоуз, то ли в тавернах. Они пристроились поблизости и выпивали, передавая кружку друг другу.

– Слушайте, вы мне, случаем, не уделите глоточек? – осведомился я.

Те с отвращением посмотрели на меня и продолжили пить. Интересно, как долго они служили Эроно? Сколько темных делишек провернули по ее приказу в городских закоулках? Скольких Отто Линдриков били по лицу, как я? Да, если бы судьба развернулась чуть иначе, я бы сейчас пил с ребятами Эроно. Пугающая мысль. Но меня гораздо сильнее пугает то, что начнется через несколько минут.

Трусливая моя часть настойчиво твердила, что сейчас самое время колоться. Я оттягивал неизбежное, как мог. Но теперь передо мной смердела печь, пожиравшая уголь и превращавшая черные железные прутья в ярко-алые. Меня колотило от ужаса. Да я не должен Танза ровно ничего. Я уже наделал для них дерьма выше крыши. Все, пора признаваться, выкладывать начистоту, надеясь уберечься от поджаривания. Я слишком часто слышал вонь горелого мяса – и от пушечного огня, и от магии боевых спиннеров, и на моих собственных допросах.

Станнард пошевелил прутья. У меня от лютого страха навернулись слезы на глаза. Только идиот не леденеет от ужаса перед пыткой. Выдержать невозможно. Я-то знаю. Я обязательно сломаюсь. Вопрос только в том, сколько тычков раскаленной кочергой я выдержу перед тем, как боль заслонит все остальное. Может, всего-то один. В армии даже не пытаются учить тому, как держаться на пытке. Все бессмысленно. В конце концов сломается любой – со слезами, мольбами и криками. Так уж оно работает.

Мне следовало сдаться – но я не сдавался. Сам не понимаю отчего.

Оконечность кочерги засветилась красным. Нет, пока еще рано. Станнард знал свое дело. Наверняка не в первый раз играл в палача. Эроно сидела с отстраненным выражением на лице, блуждала в мыслях. Приятно знать, что замучить меня до смерти сейчас не самое главное для нее. Я чуял запах накаляющегося металла. От него в воздухе становится сухо и пусто, как в кузне. Наверняка от боли и страха я тронусь рассудком. Возможно, навсегда. Я задумался над тем, что мне следовало сделать с моей жизнью. Да, она полна бед и поражений – но ведь есть и парочка побед. На меня полагалось много людей. Пожалуй, слишком много для моих невеликих талантов. Командовать многими – не по мне. У меня нет генеральских талантов. Я был слишком молод, старался изо всех сил. Но мертвым безразличны старания. Они усыпали путь отступления из Адрогорска. Теперь там лишь обглоданные дочиста кости и черепа под бронзовым небом.

Самую злую беду я принес своим детям. Ведь их убило мое поражение под Адрогорском. Конечно, не прямо. Поражения – дело не такое уж необычное. В то время Адрогорск был стратегически важен. По крайней мере мы так считали. Мы четыре месяца держали его, сидя посреди Морока, в руинах когда-то прекрасного города, славного искусствами и роскошью. Оружие Вороньей Лапы превратило город в кучу щебня. Мы уцепились за них, принялись строить укрепления, делать крепость. Драджам оно не понравилось, они выслали армию. Мы могли отбить их. По крайней мере могли попытаться. Три дня мы терпели пушечный огонь и заклятия «малышей». Генерал получил стрелу в плечо. Раздробленная кость породила лихорадку, за пару дней рана почернела и запахла гнилью. Один генеральский заместитель погиб на стене, отбивая штурм, другого убила взорвавшаяся пушка. Командиры уходили один за другим, пока на гребаном верху не оказался я, всего лишь бригадир. Потом с коммуникатора пришло послание от Вороньей Лапы. Мол, идет сам Филон, и мы рискуем попасть в свару между колдунами. Воронья Лапа решил, что куча щебня не стоит того, чтобы из-за нее дрались Безымянный с Глубинным королем, и я приказал отступать. Я не знал, что вторая армия драджей ждала в засаде, и она обрушилась на нас по дороге к Сорок первой станции.

Девять тысяч трупов сильно давят на совесть. Но они были солдатами, да и я их, честно говоря, не любил.

А вот дети давят куда сильнее. Я спасся и вернулся. Тороло Манконо назвал меня трусливым некомпетентным болваном, и я прикончил Тороло всего лишь за его злые опрометчивые слова и мою обиженную гордыню. Когда о позоре узнала моя жена, она унесла жизни моих малышей вместе с собой. Не смогла вынести бесчестья и груза стыда. А я так и не увидел мальчика, рожденного, когда я вернулся на фронт, к мечтам о золотых эполетах, триумфах и славе. Нося форму, я погубил тысячи. Скинув ее, я продолжил губить десятки. Но, несмотря на все смерти, на всю брызгавшую в лицо кровь, на вопли терзаемых и убиваемых мной бедолаг, сильнее всего давила смерть ребенка, которого я так и не увидел.

Наш мир зол и жесток со своими детьми. В нем живут тьма, жадность, боль и обман. Чтобы найти еду и место в мире, приходится лезть сквозь колючую чащу, кишащую хищными тварями. А они рано или поздно попробуют на зуб твою обветшалую плоть. И все же в ярких глазах всякого ребенка есть искра, возможность великой доброты и счастья. Возможность жизни, которую стоит прожить. Эта искра заслуживает попытки. Хотя большинство детей оказываются такими же бесполезными и бессмысленными, как и породившие их родители, хотя земная жестокость вынуждает большинство ступить в грязь и кровь, иногда бывают и те, кто научается видеть красоту и не отпускает ее во мрак.

У меня не получилось. Но у кого-нибудь может получиться. Есть надежда, пока держится граница. Вашу мать, я буду держаться до последнего.

Станнард пошел ко мне с раскаленной кочергой в руках, бело-желтой от жара. Я стиснул зубы, вжался затылком в столб. Как я ненавидел этого ублюдка! Во мне кипела вся злоба и ярость, весь мрак, скопившийся за годы, загнанный в самые глубины души. Жаль, что я не оставил Станнарду на роже памятку поглубже и побольнее. Ну, сейчас уж он поквитается всласть.

– Где Эзабет Танза? – спросила издали Эроно.

Ее служка терпеливо ждал моего отказа, чтобы получить позволение и начать пытку.

Вдруг зажглись фос-светильники, залили кузню бледным ярким светом. Под потолком еще осталось несколько стеклянных трубок.

– Вы же сказали, что генератора нет, – раздраженно заметила Эроно. – А я вижу, что он есть. Скажите на милость, зачем мы сидели в темноте?

Взглянув на потолок, Станнард почесал свой подтекающий рубец. Стеклянные трубки никуда не вели. Из их обломанных краев, вихрясь, вытекал фос. Обычно он течет как вода или пар, потому для него и нужны трубки, но здесь свет остановился у краев, свернулся, будто ленивая змея. Озадаченный мучитель раскрыл рот, чтобы помочь работе мысли, но княгине было наплевать на странности фоса.

– Где Эзабет Танза? – повторила она.

– Я здесь! – раскатился зычный грохочущий голос.

Головорезы княгини вскочили, хватаясь за рукояти мечей. Глаз княгини странно развернулся в глазнице.

Дверь взорвалась. Ее не сорвали с петель, а превратили в облако острой щепы, полетевшее внутрь стаей разозленных шершней. В руки Станнарда воткнулась дюжина дюймовых щепок. Он взвизгнул, выронил кочергу, заслонил лицо. Два десятка собратьев-головорезов повторили его трусливый жест.

В дыру хлынул невыносимо яркий дневной свет, и в обрамлении ослепительного сияния явился до боли знакомый силуэт. Ненн. Она вбежала, пригнувшись, с заряженной аркебузой в руках. Та рявкнула, выметнула дым, и «синий» полетел на пол. Затем Ненн кинулась сквозь облако дыма, шипя от ярости фурией во плоти, и обрушилась на людей княгини.

Первым ей попался опытный вояка. По всему было видно, что он повоевал в Мороке и знал, как работать железом. Но моя Ненн – стихийное бедствие. Она рубанула тесаком, отбила чужой клинок вниз, выпад – и тесак вошел в череп над виском. Солдат свалился, вопя, еще не мертвый, но уже и не очень живой.

– Защитите меня! – закричала Эроно, забыв о капитане Галхэрроу.

В дверях появились люди с нацеленными аркебузами, дали залп, потом еще один. На таком расстоянии трудно промахнуться. То ли четверо, то ли пятеро солдат полетели наземь, брызжа кровью и обломками ребер, вылезших через спину. В кузне повисло облако порохового дыма, густеющее с каждым выстрелом. Я насчитал с дюжину вспышек пороха на полках.

Отстрелявшись, напавшие кинулись врукопашную. Свет фоса угас так же внезапно, как и явился, люди секли и кололи друг друга в дыму и чаде, рассеиваемом лишь багровым заревом углей в печи. Обо мне никто не вспоминал. В сумраке метались тени, били, дергались, люди кричали, корчились, валились на пол. Мой несостоявшийся мучитель при первом же выстреле выпустил кочергу, схватился за меч, ринулся в сечу и принялся пластать налево и направо. Он скрылся в клубах дыма, рыча и пытаясь кого-нибудь расчленить.

– Босс, помоги-ка нам, – изрек возникший передо мной Пискун.

Притом он одарил меня совершенно идиотской улыбкой от уха до уха. Ни дать ни взять деревенский дурачок. Впрочем, он и вправду такой.

Он поелозил ножом, и в моих освобожденных запястьях вспыхнула боль. Пискун кинул мне кинжал, по-кретински загоготал и скрылся в хаосе, выискивая жертву.

Вот и настало время поквитаться самому. Здешняя банда предателей сейчас поймет, отчего не стоит даже по приказу князей, «малышей» с Глубинными королями или самих чертовых духов цепляться с капитаном «Черных крыльев».

К первому я подскочил со спины и трижды вогнал в шею кинжал. Солдат рухнул, я подхватил его меч. Хорошее оружие, но лишь чуть полезнее чайника, если не видишь, откуда прыгает враг. Второй возился с моим парнем. Оба схватили друг друга за правые руки и качались, стараясь высвободиться. Я рубанул, снес полголовы. Парня окатило алой жижей с ног до головы. Я ухмыльнулся. Свой ухмыльнулся в ответ и кинулся на новую жертву.

Я отыскал Станнарда.

Тот уже успел окровавить меч – видно, прикончил кого-то, получил взамен порез на предплечье, но своей прыти не унял. Ублюдок уставился на меня с лютой злобой. Понятно, раз не удалось потыкать горячим железом, так хоть холодным. Но ты у меня, сволочь, быстрой смертью не обойдешься.

Атаковал он мощно, давя и силой, и техникой. Клинок полетел со свистом. Я шагнул вправо, подставил меч, отклоняя удар. Фехтование – это искусство непрерывного движения, и мой меч тут же ушел вверх, целя в голову. Станнард среагировал мгновенно, инстинктивно отклонился вправо и отбил мой меч так же, как я только что отбил его. Сталь врезалась в сталь, выбив сноп искр. Я отбил удар, рубанув высоко и наискось, – Станнард чуть успел остановить острие, летящее в лицо. Он смешался на мгновение – и поплатился. Я отбил его меч вниз, ударил и попал. Станнард сдавленно охнул – в животе засел фут стали.

Все произошло почти мгновенно, за шесть-семь биений сердца. Когда враги шалеют от ненависти и ярости, нет времени на финты, квинты и терции. В свалке боишься ножа в спину больше, чем меча в лицо. Станнард посмотрел мне в глаза и замахнулся. Раз бессмысленно защищаться, так лучше забрать врага с собой. А человек, распаленный яростью, способен снести голову и с железом в кишках. Я навалился на Станнарда, обхватил, вдохнул полной грудью аромат немытой подмышки. Мы шлепнулись наземь, я откатился в сторону, а Станнард остался лежать, беспомощно тыча мечом по сторонам. Все, конец. Ублюдку уже не подняться.

Меня подхватили, вздернули на ноги, я сжал кулаки – но вовремя узнал Ненн. Она свирепо ухмылялась, распаленная, как тигрица. Я обнял ее и прижал к себе так, что захрустели ребра.

В кузне висел чад горелого пороха и фитилей, почти перекрывавший вонь крови и трупов. Под ногами хлюпало липкое месиво. Булькали и хрипели умирающие, кто-то плакал, держась за отрубленную ногу. Я осмотрел победителей, едва различимых сквозь дым. Есть и мои ребята, но есть и незнакомые. Откуда они взялись и как нашли меня?

М-да. Слишком много вопросов. Ответы могут подождать. Ненн мрачно ухмылялась мне. Пискун шипел от боли, щупая порез на ключице. Ничего страшного, выживет. В строю осталось семеро моих. Четыре трупа, трое тяжелых. Нет времени проверять, выживут или нет. Граф стоял с рапирой в руке и тяжело дышал.

– Привет, Танза, – сказал я.

– Здравствуйте, капитан.

– Как оно?

– Я убил двоих, – безучастно выговорил он и указал на пару окровавленных тел.

Похоже, одного уже прошило мушкетной пулей перед тем, как Дантри проткнул его рапирой, но какая разница? Главное, живой враг стал мертвым.

Эзабет стояла в дверях с мушкетом в руках. Дымился зажженный фитиль. Но, похоже, она так и не выстрелила. На ее плече сидела и каркала ворона. За спиной Эзабет, на улице, было черным-черно от воронья.

– Ко мне явились птицы, – сказала Эзабет. – Я поняла, что он прислал их.

Я посмотрел на свою татуировку. Честно говоря, я не питал никакой благодарности к Вороньей Лапе. Еще один должок Безымянному. Хотя приятно знать, что он все еще заботится обо мне.

– Что нам делать с ней? – спросил Дантри.

Ох, уж больно ты, парень, серьезен для юнца без единой морщинки. Ты это брось. И не гляди так на нашу героиню Эроно Хайренградскую, забившуюся в дальний угол. Та застыла, уставившись на разномастное сборище наемников, ее глаз лихорадочно крутился в глазнице, словно пытался выбраться наружу.

– Вы про нее? – осведомился я, поднимая раскаленную кочергу. – С ней мы учиним очень много очень плохого.

– Пусть она и преступница, вы не можете поднять руку на электора Дортмарка, – сказал Дантри. – К тому же она наша кузина.

– Она изменница. И чертова лгунья, – сказал я. – Тут был «малыш» и очень мило беседовал с вашей дорогой кузиной.

Я сощурился. Меня трясло от злобы, сводило зубы от ненависти. Страх не просто оставляет человека. Страху нужно другое место, нужно выместиться, излиться. Большинство вымещает его на каком-нибудь попавшемся под руку бедолаге. Я в общем-то такой же, как и большинство.

Я посмотрел на дымящийся конец кочерги. Ситуация перевернулась всего за пару наполненных вонью, грохотом и лязгом минут. Железо даже не перестало светиться. Мне захотелось засунуть его Эроно в задницу до упора. Пусть старая сволочь зажарится изнутри.

Эроно стояла неподвижно, прижавшись к стене, не пыталась бежать или молить о пощаде и не обращала на меня никакого внимания. Стояла, выпрямившись, будто окоченелый труп.

– У нас мало времени, – сказал я. – Сейчас кто-нибудь оповестит олдерменов, а я не хочу, чтобы сюда совали нос эти дебилы.


Я пошел к Эроно с мечом и кочергой в руках. Меч я держал острием вниз, оно чертило по полу, издавая приятное скрежещущее позвякивание, так хорошо звучащее на фоне стонов и криков. Со мной вместе пошли Ненн и Дантри с Эзабет. Остальные либо лежали в крови, либо предпочли не соваться. Похоже, Ненн не предупредила, кого собирается грохать. Наши ребята только сейчас поняли, что прикончили последние остатки «Синей бригады».

– В общем, вы продали нас вчистую и залезли в одну гребаную постель с «малышом», – сказал я княгине Эроно. – Он отправился готовиться к чему-то. К чему именно?

Она ничего не ответила, будто и не слышала меня.

– С ней что-то не так, – заметила Эзабет.

Лицо княгини стало зеленовато-серым. Глаз задергался, будто вырываясь из глазницы.

– Да что за хрень? – процедила Ненн и сплюнула. – Оно мне не нравится. Капитан, прошу разрешения грохнуть скотину прямо сейчас.

– Рядовой, отставить, – спокойно отказал я. – Эроно? Вы слышите меня? Вы, эдакая дрянь, просыпайтесь!

Я шагнул вперед и занес ладонь для увесистой оплеухи.

Чмокнув и хлюпнув, глаз Эроно вылез из орбиты. За ним потянулся белый бугристый вырост. Глаз содрогнулся раз, другой, третий, вылезая по дюйму, наконец выскользнул весь и шлепнулся на пол. Княгиня осела. Мы глядели на жирного слизня, белесую гнусную личинку, извивающуюся на полу. Похоже, глаз на оконечности твари продолжал видеть.

Кузню заполнила лютая вонь гораздо хуже кислого порохового смрада и смердения умирающих. У всех к горлу подкатила тошнота. Воняло чем-то давно умершим, разложившимся, распавшимся на смрадные ошметки. Зловоние гнилой смерти. Только у одного колдуна магия несла с собой такую гнусь.

– Шавада! – выдохнула Эзабет.

Ненн отшатнулась, отступила на пару шагов. А брат и сестра Танза не шелохнулись. Однако крепкие же у них нервы. Я не двинулся, потому что оцепенел от изумления.

– Гребаные колдуны, – выдавил я.

– Наконец я свободна, – прошептала безглазая княгиня.

Она сухо, скрипуче закашлялась, прижала ладонь ко рту, а когда отняла, ладонь была в красных каплях.

– Спасибо вам. Спасибо. Наконец-то.

– Кузина? – выговорила Эзабет, опускаясь рядом с ней на колени.

Эзабет осторожно, нежно коснулась лица старой княгини, и меня кольнула странная, абсурдная ревность. Я б скорее хряснул кулаком. Мне захотелось сделать хоть что-то злое и решительное. Я подхватил старое ведро и накрыл им тварь с глазом, пытающуюся уползти. Та стукнулась в край, сдвинула ведро, пытаясь выбраться. Я для надежности поставил сверху ногу. Это вам не просто магические трюки, пусть и калибра «малышей». Это колдовство самого Глубинного короля, и я не позволю ему так запросто сбежать.

– Они поймали меня в Мороке, – простонала Эроно. – Они вынули мои глаза и вставили тварь и отправили меня назад. Я так долго была их куклой. Мне так жаль…

– Молчите, – посоветовала Эзабет. – Мы отыщем для вас врача.

– Нет, я умираю, – выдохнула княгиня. – Уже скоро. Я чувствую. Магия, крепившая мою жизнь, возвращается к хозяину. Он все видел через эту тварь… и позволил ей управлять мною. Он управлял с тех пор, как поймал меня… там, в Мороке… устроил ловушку.

– Отдыхайте, – посоветовала Эзабет.

– Нет, – прошептала Эроно.

Ее руки зашарили вслепую, схватили Эзабет за капюшон.

– «Малыш»… он хочет напасть. Они все хотят напасть. Здесь. Они верят… Машина Нолла больше не служит нам. Они знают, что в ней больше нет силы. Но хотят, чтобы ты доказала это.

– Как они узнали? – спросила Эзабет, взяв старуху за руки, высвободив свои волосы из ее пальцев.

– Они использовали меня…

Я слышал боль в ее дыхании, ощущал, как мучительно ей набирать в легкие воздух. Я слышал такое раньше у умирающих. Я попытался пожалеть княгиню – и почему-то не смог.

– Орден хотел, чтобы я… подделала ведомость снабжения фосом. Чтобы шпионы Дхьяры поверили в исправность Машины. Чтобы уменьшить запас до уровня, который еще принимает Машина… Сделать вид. Но Венцер не говорил зачем… А когда пришла ты и сказала, что у тебя доказательства… Что Машина не работает… Ты дала Шаваде все нужное. Потому они пошли. И придут сюда. И пройдут. Скажи Венцеру…

Мы так и не узнали, что Эроно хотела передать Венцеру. Княгиня умерла.

Глава 27

Я ухмыльнулся трупу Станнарда и потрепал его по щеке, перед тем как заняться серьезными делами.

Маршал границы не обрадовался мне.

– Я думал, тебя прикончили в Мод, – хмурясь, буркнул он.

– Не слишком похоже, – сказал я.

– Ты наделал новых врагов, – заметил он, пробегая глазами торопливо накарябанные донесения.

– Список может оказаться короче, чем вы думаете, – сообщил я, аккуратно опуская на пол запечатанную и прикрытую банку, и сел напротив кучи расчетных листов, актов реквизиции и контрактов, усеивавших маршальский стол.

Маршал оторвался от доноса.

– Галхэрроу, скажи, отчего мне тебя не арестовать, не судить и не повесить до заката? Я даю тебе пять минут своего времени на то, чтобы ты смог убедить меня не убивать тебя сегодня.

– Княгиня Эроно многие годы была марионеткой Шавады. Теперь она мертва, по городу свободно гуляет «малыш», а войско драджей марширует прямо к нашим стенам.

Железный Козел наконец опустил монокль, скривился и посмотрел на меня поверх бумажного хаоса.

– Галхэрроу, что ты учинил на этот раз? – осведомился он, со свистом втянув воздух сквозь дыры от зубов.

Я заметил, что оставшиеся зубы имеют явственный фиолетовый оттенок. День еще не склонился к вечеру, а маршал уже выпил. Среди бумаг обвиняющим пальцем торчала откупоренная бутыль лакричного ликера. Солдат во мне захотел укорить маршала, пьяница – присоединиться.

Но я задавил обоих.

– Я прикончил кое-кого.

Взгляд Венцера резко похолодел. На маршальском столе блестела кнопка, большая полусфера из слоновой кости в бронзовой оправе. Сигнализация. Если нажать, влетит боевой спиннер и, скорее всего, зажарит меня, не тратя времени на вопросы. Я и сам не понял, отчего взялся заигрывать со смертью. Наверное, я слишком устал, истомился без глотка-другого крепкой дряни и где-то по дороге растерял способность бояться.

Мы молча уставились друг на друга.

– Так ты убил Эроно?!

– Технически, полагаю, убил ее Шавада. Но да, я отчасти ответственен за ее смерть.

– Капитан, мое терпение меньше, чем кажется, – рявкнул Венцер. – Тебе нравится говорить загадками? Так вот, у тебя всего пара секунд, чтобы объяснить, почему тебя не заковать в кандалы прямо сейчас.

Я объяснил – кратко и емко. Железный Козел слушал и облизывал фиолетовые пятна на зубах. Похоже, он уже много лет не топился в бутылке. Когда у человека настоящие проблемы с выпивкой – как у меня, – он хитрит и прячется. Не сосет дерьмо, что делает пристрастие очевидным для всех, но пьет тихо, скрытно, уверяя притом себя, что может завязать в любое время, но вот сегодня можно и еще недельку можно, – в общем, пока не пройдут скверные времена. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что пролетело уже десять лет, а ты по-прежнему мальчик по самым дерьмовым побегушкам за мизерную плату.

Венцер – жалкий дилетант в науке плавания в бутылке.

Договорив, я водрузил банку на стол и сдернул с нее тряпку. Жирный глаз-слизень корчился и тыкался в стенки, пытаясь выбраться наружу. Похоже, глаз на его оконечности уже не видел. Интересно, Эроно ощущала, как хвост твари елозит в черепе, щекочет мозг? От этой мысли подкатила тошнота. Хорошо, хоть мертвая вонь твари не просачивается наружу. Я закупорил банку пробкой и залил края воском.

– Шавада, – указал я, кладя ладонь на крышку.

Я побаивался, что, несмотря на все предосторожности, тварь может вышибить пробку и кинуться на маршала. Конечно, приносить такое в сердце цитадели – большой риск. Но маршала следовало убедить как можно скорее.

– Конечно, не весь, но часть его, – уточнил я. – Шавада запустил когти в Эроно уже много лет назад, еще когда ее поймали в Мороке. Шавада знает все то, что знала Эроно.

За годы службы на границе Венцер повидал много жуткой дряни. К примеру, целый год колдовской лихорадки, когда люди засмеивались до смерти, ломали себе ребра в спазмах хохота. Да и вопящие и бормочущие джиллинги – тоже зрелище не для слабонервных. Чтобы вынести общение с Безымянными, а в особенности с Вороньей Лапой, надо иметь крайне устойчивый рассудок. Венцер не вскрикнул, не отпрянул при виде глазастого слизня. Только сглотнул пару раз. Похоже, до него не сразу дошел масштаб предательства. Когда маршал смог заговорить, его голос сделался едва различимым шепотом:

– Где тело?

– Мои люди держат ее в «Колоколе». Пришлось кончить много ее ребят. Жаль. Они просто попали под раздачу, но у нас не было выбора.

Венцер наконец взял себя в руки, покачал головой:

– Расскажи!

Я рассказал. И добавил, что не понимаю одного: как же Маршал границы умудрился вступить в заговор с Эроно для убийства графа Дантри Танза?

– За такое обвинение ты можешь оказаться в кандалах или в колодках. Или вообще трупом, – холодно выговорил маршал.

– Возможно. Но мы ведь оба знаем, что вы такого не сделаете. Я вам нравлюсь.

– Святые духи, Галхэрроу, ну ты и самоуверенный ублюдок. План придумал Аденауэр. Эзабет Танза сеяла смуту. Из-за титула люди прислушивались к ней. Надо было что-то делать.

Он печально покачал головой.

– Вы хотели убить Дантри из-за того, что его сестра наделала слишком много шума? – осведомился я.

– Разве ты не видишь? Это был блеф! Мы блефуем уже много лет.

– Вы имеете в виду Машину Нолла? Она ведь неисправна, так?

– Она перестала работать с тех пор, как Нолл покинул нас. С ее постройки минуло уже восемьдесят лет, но мы так и не поняли, как она устроена. Послушно следовали его инструкциям, качали в ядро под цитаделью на миллионы марок фоса, а когда Нолл исчез, фос потек назад. Машина отторгла его. Орден изощрялся как мог, но так и не нашел причину. Мы держали неудачу в секрете. О ней знали считаные единицы: глаза Ордена, пять старейших инженеров. Обнаружившие аварию техники исчезли далеко на западе. Все. О нашей беде не знали даже князья. Галхэрроу, шпионы повсюду.

– А как узнала Эроно?

– Я сказал ей, – ответил маршал.

Он встал, подошел к окну высотой во всю стену, глядевшему на бронзовое, в кроваво-огненных синяках небо Морока.

– Мы нуждались в ней. Точнее, нуждались в ее фосе. Когда мы узнали, что ядро не принимает прежние объемы топлива, пришлось сократить закупки. Что бы мы сделали с таким количеством сырой энергии, сосредоточенной магии? Сначала выходом был Глек Малдон. Он поглощал фос и выпускал его в Морок. Глек оперировал количествами, какие и не снились нормальному спиннеру. Думаю, это его сломало. И уничтожило.

– Что-то я сомневаюсь, – заметил я. – Но прошу, продолжайте.

– Нам пришлось сократить поставки. На мануфактурах работало слишком много «талантов», а у нас не хватало спиннеров, чтобы использовать энергию. И продать нельзя – покупатели быстро поймут, что фос в абсурдном избытке. Возникнут вопросы. Мануфактуры Эроно давали треть фоса, потребляемого Машиной при Нолле. Мы боялись, что в Орден проник шпион, а Машину испортили непонятным образом. Я ввел Эроно в высшие круги Ордена, попросил подделать записи, тайно перенаправить поток производимого фоса, словно бы она попросту наживалась на продаже. В общем, все в точности как говорила Эзабет. И в самом деле, кое-кто из князей полагает, что они по собственному почину наживаются на фосе. Все обтяпывают делишки, скрывая друг от друга. Конечно, Эроно согласилась.

Венцер опустился в огромное маршальское кресло. Оно сделало его карликом, песчинкой, кучкой обтянутых кожей костей, заждавшихся могилы. Воля, может, и стальная, но вот несущая ее плоть обветшала. Хотя с чего мне судить о внешности маршала? Кастет Эроно оставил меня далеко не красавцем. Мое лицо посинело, почернело, распухло и отзывалось болью на малейшее касание. Однако жизнь на границе приучает к чему угодно. Маршал и не подумал спросить, как меня угораздило разукрасить себя.

– И как оно с обоими Танза?

– У тебя слабость к бабам со шрамами, – заметил маршал.

Наверное, масштаб моих новостей еще укладывался в голове Венцера, потому что он налил себе дозу. А мне не предложил. Хотя мне, в кои-то веки, и не хотелось выпить. Надо думать, где-то в аду сильно похолодало.

– Малдон очень хорошо отзывался о леди Танза до тех пор, пока фос не свел его с ума. Но оба оказались полоумными, чего никто поначалу и не подозревал. Слишком много фоса выжигает разум, как солнце – глаза. Я боялся за рассудок Глека и позвал независимых экспертов: спиннеров, инженеров Ордена, даже университетского мага. Знаешь, что они мне сказали?

Он замолчал, снова наполняя стакан.

– Безумие. Чушь. Лютая глупость. Ни один не понял вычислений. В их основе – нелепейший детский стишок. А потом Глек заговорил про Машину. Мол, он отчасти понял ее принцип. Малдон однажды заявился сюда и сообщил, что мы все обречены. Мол, он разрешил парадокс. Бессмысленный, бессвязный лепет.

– Люди Эроно сожгли дом Глека, – заметил я. – Я не сразу понял зачем, но теперь все встало на свои места.

– Ну давай рассказывай.

– Эроно хотела, чтобы Эзабет доказала ущербность Машины. Но княгиня не хотела рисковать, допуская Эзабет к документам, оставшимся от самого Нолла. Их следовало уничтожить на тот случай, если бы кто-нибудь смог по ним восстановить Машину.

– Хм, княгиня убедила нас в том, что пожар начала Эзабет. Что она перестала владеть собой, как и Малдон. И потому ее стоит нейтрализовать.

Венцер покачал головой. На этот раз он не стал возиться со стаканом – глотнул прямо из бутылки.

– Эроно всегда хотела, чтобы Танза продолжала исследования, – холодно и тихо выговорил маршал. – Княгиня говорила, пусть работает, но втихую, без огласки. Мол, пусть Эзабет поработает в Мод. А вдруг получит что-нибудь полезное?

Венцер невесело рассмеялся.

– Теперь все понятно. Она отлично все продумала. Если Дантри умрет, Эроно станет опекуном Эзабет и сможет сколько угодно держать ее в Мод, пока не добудет доказательства для Шавады. Но, видишь ли, я-то уже знаю. Я уже пытался три года назад. Я зашел в комнату управления и потянул за рычаг. И ничего не произошло. Вообще ничего.

Я замер, ошарашенный, раскрыв рот, будто рыба на песке. Так он знал! Он уже несколько лет держал гребаную тайну внутри. И медленно умирал, сгибался под непосильной ношей. И тащил ее ради всех нас.

– Они всегда хотели доказательства, что Машина не работает, – заметил я. – Глубинные короли не рискнут тащить свои жалкие шкуры к границе, если не уверены в состоянии Машины. А когда они будут знать точно…

– Да. Когда они будут знать, что наше главное оружие бездействует, Глубинные короли явятся во всей темной мощи.

– Да, – согласился я. – У нас на руках изрядная потасовка.

– Потасовка? – скривившись, повторил Венцер.

В его голосе прозвучали неприятные истеричные нотки.

– Нет, Галхэрроу. Потасовки не будет. Мы все держались на тайне. Теперь ее нет. Игра окончена. Машина Нолла – единственное, что сдерживало королей.

– У нас есть стены, пушки, мечи и водка, – сурово и холодно сказал я. – Да, мать мою, самое то для потасовки!

– С кем? С огромной армией драджей? У них легионы и боевые колдуны. Глубинных королей шесть, а у нас только Воронья Лапа и Леди Волн. Если мы, конечно, еще можем рассчитывать на них. С тех пор как землю выжгло Сердце пустоты, сдерживала их только Машина Нолла, наше единственное настоящее оружие.

Похоже, командир уже сдался. Черт, надо как-то встряхнуть и подбодрить старика.

– Разве единственное? У нас же целая армия. Сколько у нас людей, включая ополчение? Сорок пять, пятьдесят тысяч?

– Тридцать две тысячи, размазанные по всей границе, – вздохнув, ответил Венцер. – Двадцать тысяч на Три-шесть, шесть тысяч здесь, остальные на станциях. Ох, мой добрый капитан Галхэрроу, ты же и в самом деле не понимаешь, кто мы и что мы. К нам идут самые настоящие Глубинные короли, и мы ровно ничего не можем поделать с ними. Даже собранные в одном месте тридцать две тысячи нам не помогут. Коммуникаторы на севере насчитали двести тысяч драджей, идущих через Морок. Знаешь, почему они еще не обвалились на нас? Они строят дорогу через Морок. Гребаную дорогу шириной в полмили, на насыпи, мощеную камнем. Короли гонят больше инженеров, чем солдат. Короли знают, что с нами покончено, потому и не шлют солдат в атаку. К чему торопиться? Короли были древними уже тогда, когда родился Воронья Лапа. Они могут подождать до тех пор, пока не рассеются последние сомнения насчет Машины. Королей сдерживает лишь их осторожность. А мы уже проиграли.

– Еще нет, – возразил я. – Позвольте Эзабет пройти к ядру Машины. Вдруг Эзабет сумеет поправить испорченное? Попытка не пытка.

– Я отдам приказ. Пусть пробует. Думаешь, я не пробовал сам? Я потерял шестнадцать старших инженеров Ордена в попытках проникнуть к ядру. Галхэрроу, все кончено. Это понимает даже твой хозяин.

– Я не верю, – заговорил я, но Венцер прервал меня.

– Ты не видел всех донесений. Я не рассказал про худшее. Даже если стены Три-шесть выдержат орду драджей, даже если князья соберут еще сто тысяч солдат и пошлют на границу, Дхьяра больше не боится нас. На нас идут сами Глубинные короли. Лично. Настоящие колдуны появятся на нашей стороне Морока. Шавада, Филон. А теперь доносят, что явятся и Акрадиус с Иддином. Они сметут нас, прихлопнут как мух. У нас остались пушки, стены и полубезумный старый Безымянный, который смылся к чертовым духам как раз тогда, когда больше всего нужен. Все наше оружие бессильно против Глубинных королей, решивших наконец отомстить за Сердце пустоты.

Глава 28

Я не имел понятия о том, сколько бесполезных, бессмысленных недель ожидания осталось до того, как дхьяранская армия покатится по новой дороге к стенам Три-шесть и Глубинные короли превратят их в щебень. Я подумывал убежать как можно дальше на запад и сесть на корабль. Я ведь могу добраться до Испии, до государств Искалии, даже до дикарей Ангола, туда, где не будет ни единого драджа. Ведь можно отыскать Воронью Лапу и встать под его руку, где бы он, черт его дери, ни был. Не то чтобы я воспылал любовью к Безымянным, но ведь только они способны противостоять королям. Остальным приходится бежать.

Но я не убежал, а взялся готовиться к драке.

Железный Козел, как обычно, предложил мне батальон. Я, как обычно, отмахнулся от предложения и занялся поисками работы для своей вшивой бесполезной банды бродяг, вырвиглазов и вандалов. Тнота болел. Я зашел к нему и обнаружил старого приятеля без сознания на мокрой от пота постели. Но хирург сказал, что бедняга время от времени приходит в себя. Однако лихорадка не унималась. Я подумал, что Тнота скоро умрет, и не смог заставить себя зайти снова.

Теперь Эзабет и Дантри были в относительной безопасности. Они поселились в доме Отто Линдрика и взялись совместно за дешифровку уравнений Малдона. Когда у меня выдавалась минутка, свободная от затаскивания дезертиров на виселицу, я наведывался к инженеру. Встречался со мной только Дантри, хотя я знал, что Эзабет тоже в доме. Граф объяснил, что она слишком занята и ее лучше не тревожить. Я понимал, что граф врет, он понимал, что я понимаю.

– Ну, передавайте ей привет от меня, – сказал я как-то после очередной попытки встретиться с ней и направился к двери.

– Капитан, постойте, – попросил Дантри. – Я не знаю, что произошло между вами, не понимаю, в чем дело. Но Эзабет плачет. Все время.

– Эта женщина крепче чертова железа.

– Но она плачет.

– Ну, дела нынче плохи, – выдавил я.

– Я знаю. Но она никогда раньше не плакала.

– И потому я должен радоваться?

– Не знаю. Наверное, нет. Но я подумал, что вам лучше знать.


С Три-шесть пришло известие: партия разведчиков подобралась к войскам Шавады и оценила численность, после чего коммуникаторы бешено затараторили, прося больше людей, больше пушек, больше гребаных боевых спиннеров. Как будто на границе их бездонный запас.

Я пришел домой с затуманенной головой и странно пустыми карманами. Вряд ли я мог настолько проиграться в шашки. И вот, в довершение всех моих бед, на порог ступил парнишка с серой кожей и оранжевыми совиными глазами. Мелкий бес от Саравора. Мальчишка молча протянул мне коробку размером с человечью голову, завернутую в коричневую бумагу и перевязанную бечевкой. Я взял, внутри что-то перекатилось.

– От Саравора? – спросил я.

Мальчишка кивнул.

– А мне обязательно нужно смотреть, что внутри?

Мальчишка не ответил – то ли не понял вопроса, то ли не счел нужным отвечать.

– Хочешь зайти, посидеть немного?

Он покачал головой. Малыши пестрого колдуна немые. Я подумал, есть ли вообще у них язык, и содрогнулся от омерзения. Парнишка пошел прочь.

– Постой, – позвал я.

Он обернулся, но не стал смотреть мне в глаза.

– Если я убью твоего хозяина, ты станешь счастливее?

Мальчик пару секунд стоял неподвижно, затем покачал головой – совершенно безучастно, механически. Потом он повернулся и ушел. Я, хмурясь, глядел ему вслед. Может, он не видел лучшей жизни и ему просто не с чем сравнивать? А может, у него странная привязанность к колдуну, какая иногда рождается между рабом и хозяином? Или жизнь с извращенным больным ублюдком все-таки лучше жизни уличного бродяжки? Хотя это трудно представить.

В коробке оказалась отрезанная голова. Я посмотрел на нее без удивления. Таким меня уже не впечатлить. Я поставил голову на стол. Сухая морщинистая кожа старика. Но волосы еще темные и длинные, как у юноши. Старик умер чисто выбритым, кожу вокруг разреза аккуратно зашили.

– И что мне с этим делать? – спросил я.

Мертвецкие веки задрожали, открылись. Я ожидал чего-то подобного, потому сел в кресло, откинулся на спинку и спросил:

– Чего хочешь?

– Галхэрроу, я хочу мои деньги, – ответил Саравор.

Глава повернулись в глазницах, уставились на меня. Но челюсть не двинулась. Изо рта вырывалось шипение, складываясь в слова, – словно выходили газы из трупа.

– Я достану твои гребаные деньги.

– Галхэрроу, ты мне нравишься. Ты мне даешь работу, приносишь плоть, чтобы чинить и лепить ее.

– Я думаю, что ты еще хуже драджей.

Голова протяжно зашипела. Наверное, рассмеялась.

– Ты мне нравишься, но, когда речь о делах, я забываю о своих пристрастиях. Часы тикают. Пришло известие, что многие из нас тут не задержатся. Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока меня пригласят ко двору Глубинных королей. Потому я переношу дату твоего расчета. Галхэрроу, достань мне деньги, или тебе придется худо. Надеюсь, ты не забыл, что я владею тобой?

– Ты, гребаный кусок дерьма, ты не владеешь мной…

Несомненно, обзывать мага – дурная идея. Серебряный дракон в моей груди пошевелился, приподнял рогатую голову и плюнул огнем.

Трудно в точности описать мои ощущения. Но представьте, что ваша кожа вдруг растянулась и обвисла, стала вроде плаща, но по-прежнему присоединена к вам. А теперь представьте, что титан схватил в ладонь кусок вашей кожи и упорно крутит, и всего вас крутит и ломает. Вы весь перекореженный, но кожа отчего-то не рвется. Наконец, представьте, что эта кожа и рука титана – у вас внутри, и это ваше сердце так терзают и крутят. Пол вдруг поднимается и ударяет по носу, потому что вы на мгновение потеряли сознание и грохнулись наземь. Кстати, свидание с полом не метафора. Я и в самом деле отключился.

– Галхэрроу, заплати мне, – прошипел Саравор из мертвецкого рта. – Заплати мне поскорее, иначе я возьму свое твоей плотью или душой. Мне сгодится и то и другое. Я тебя жду.

Глава 29

Дождь лил как из гребаного ведра, прямо смывал с лестницы. Наверху ветер подхватил плащ, затрепал, задергал, волосы прилипли к лицу. Вдалеке ревела гроза. Бронзовое небо Морока отзывалось диким воем, расщелины полыхали белым огнем.

– Ты здесь всю ночь? – спросил я у бедолаги-часового, выскочившего из будки.

– Не по своей воле, – ответил тот, сплевывая дождем. – Приятель, если у тебя хоть капля здравого смысла в башке – вали отсюда.

В самом деле, зачем я приперся сюда? Дождь промочил насквозь мой плащ, дублет, рубашку, добрался до белья, леденил руки даже сквозь толстые кожаные перчатки. Я глядел в Морок, окутанный быстро густеющим сумраком, уперев руки в парапет, и моргал, чтобы стряхнуть воду с век. Сперва по лицу текла только вода, потом еще и слезы. Со мной такое редко. Слишком уж накопилось всякого дерьма внутри. Я не плакал с тех пор, как умерли мои дети. Не было повода. Хотя, может, я плакал вовсе не из-за них и жены, а только из-за себя. С тех пор внутри ссохлось, стало тверже мореного дуба, и я уверился, что мне на все и всех наплевать. Мне и в самом деле много лет удавалось изображать прожженного циника. Я суетился днем, разбивал головы и вколачивал понятия всякой дряни, напивался к ночи, в голове не оставалось ничего, кроме желания обвалиться на подушку, и чтобы мир не качался вокруг. Никаких тяжелых мыслей. Я опустился настолько, что наплевал и на достоинство, и на гордость, и на всякую надежду. Они стали чужды моей жизни – как и большинство людей вокруг. К чему думать о недостижимом?

Эзабет Танза разбила меня. Она не дала мне надежду, всего лишь разбудила детскую фантазию. Но она показала то, чего я хотел больше очередной бутылки. Я никогда всерьез не думал, что Эзабет может стать моей. К чему самообман? Но было так хорошо вдруг снова помечтать, потосковать о том, что могло бы быть. Оттого чувствуешь себя живым.

А теперь я не нужен ей. Все промелькнуло, сгинуло, и вот я стою, промокший насквозь, на темной стене Валенграда и выплакиваю десятилетие боли, отчаяния, отвращения и ненависти к себе в лютую бурю, которой по-настоящему наплевать. Пусть вернется черная глухая пустота внутри, снова завладеет местом, которое занимала Эзабет. Мне нужна дыра в сердце, чтобы снова ощутить себя цельным. А еще я, помимо воли, хотел причинить Эзабет боль. Пусть ей станет, как мне! И за эти мысли я ненавидел себя еще больше.

А мои слезы и отчаяние, словно магия, вдруг призвали ее.

Я не сразу узнал Эзабет в сером человечке, качающемся под ветром, пробирающемся вдоль стены. Полы плаща дико трепыхались за ней, будто пойманный демон.

– Капитан Галхэрроу! – крикнула она.

Я едва различил крик за ревом бури. Эзабет посмотрела мне в глаза. С ее маски стекал дождь.

– Какого черта ты здесь делаешь?! – заорал я, стараясь перекричать ураган.

– Твои люди сказали искать тебя здесь, потому что ты поднимаешься сюда каждый день с тех пор, как мы говорили там, на крыше. Я хотела повидать тебя.

– Я здесь, и ты повидала меня. Чего ты хочешь?

– Я хочу попросить.

Попросить. Меня. О духи, да я ведь люблю тебя. Черт, нет, это ты заставила меня полюбить тебя. Я тебя ненавижу. Попроси – откажу. Да ты у меня не допросишься и прошлогоднего снега. Но попроси – и я отдам тебе весь мир.

– Чего ты хочешь попросить?

Она холодно глядела на меня несколько секунд, затем потянулась искалеченной рукой, надвинула глубже капюшон.

– Твоего прощения.

По небу раскатился гром, вынуждая кричать еще громче.

– Я не сказала раньше из гордости. Я тебе обязана. Прости за то, что я сделала с тобой. Я не имела права.

– Я мог умереть из-за того, что ты пустила фос мне в глаза.

– Я знаю.

– Ты заставила меня плясать под твою дудку, как последнего дуралея.

– Я понимаю.

– В самом деле? И как же ты можешь понять? – крикнул я и отвернулся.

Похоже, дождь следил за моим настроением. Как ни удивительно, но он сделался тяжелее и жестче прежнего. В стену врубались капли размером с грецкий орех. Пара дежурных солдат взялись обходить бочки с порохом, проверяя, надежно ли они укрыты промасленным брезентом, не стоят ли в луже.

– Может, я и не понимаю, – согласилась Эзабет. – Но знаю, что ты сделал очень многое для нас. Ты помог, хотя и не должен был.

– Мне заплатили.

– Я не верю в то, что это единственная причина.

– Ну, рядом с тобой и сам не знаешь, во что верить.

Эзабет умолкла, и мы оба уставились в Морок. Магия иллюзии еще действовала, несмотря на то что Эзабет растратила почти всю силу в драке с людьми Эроно. Но хотя я и знал про обман, мне все равно хотелось быть рядом с Эзабет. В общем, такой я болван в квадрате.

– Ты – не он, – наконец выговорила она.

– Кто?

– Не тот, кем пытаешься быть: твердокаменный убийца, пьяница, безразличный к боли, солдафон, приятель головорезов и маньяков. Ты отчаянно пытаешься быть таким, но ты не такой.

– Ты так думаешь? И кто же я, черт возьми?

– Не знаю. Возможно, никто не знает. Ты злой, иногда жестокий. Для разных людей у тебя разный голос. Ты думаешь, что, когда разговариваешь как твои наемники, делаешься одним из них? Нет, не делаешься. Ты сильный и храбрый, за твоим цинизмом видно сочувствие. Если бы ты был плохим, мы бы пожалели о встрече с тобой и я бы вдвойне пожалела о том, что обманула тебя магией. Но я не жалею.

– Я думал, что ты пришла сюда просить прощения, – выговорил я, выплюнув дождевую воду изо рта.

Мать твою, ну до чего тупое место для сердечных разговоров!

– Я тоже думала. И думаю. Хотя, может, мне не так уж и жаль, как представлялось.

– Да, ты не упустишь случая озарить мою жизнь, – заметил я и отвернулся, глядя на сумрачный багрянец.

Полыхнула молния, озарив пустыню.

Они уже были здесь: тысячи солдат в плащах и капюшонах, черные тени на изломанной равнине в милях отсюда. Солдаты уверенно шли к нам. Дхьяранская империя явилась к нашим стенам, прямо под жерла Машины Нолла, в зону поражения.

М-да, разбитому сердцу придется потерпеть.

Я побежал к ближайшей сигнальной трещотке, сорвал заглушку и крутанул рукоять. Фос потек по сигнальной линии, пару секунд спустя протяжно и нудно завыли сирены, то слабея, то вновь набирая силу. На башнях и стенах вспыхнули фос-прожекторы, метнули пучки света в Морок. Я взглянул на шутовские колпаки Машины Нолла. Они оставались темными и недвижимыми. Как и ожидалось.

Стража выскочила из будок и кинулась к парапету. Раздались проклятия, ругательства, но и пара смешков. Несомненно, веселились те, кто ожидал эффектного выступления от Машины Нолла. Но те, кто складировал порох на стенах, наверное, лучше представляли обстановку.

– Это драджи? – спросила Эзабет.

– Черт возьми, а кто еще? – проворчал я.

Так начался наш конец.

Глава 30

Дождь не унимался. Моя команда уже не один час мерзла и мокла. Но, похоже, никто на погоду не обращал особого внимания, кроме разве что Ненн. Конечно, внизу, под стеной, спокойнее и безопаснее. Там не достанет дерьмо, которым могут швыряться драджи и их колдуны. Но там ни хрена не видно и некого убивать. То ли наши пушки грохают ублюдков тысячами, расшвыривая их по исковерканной земле, то ли мечут в пустоту сорокафунтовые железные чушки – не поймешь. То ли драджи остановились и занялись возведением укреплений, то ли уже идут на приступ с лестницами наготове. Столько их явилось к нам – ни малейшего понятия. Может, пять тысяч, а может, пятьдесят. Меня будоражило, не сиделось на месте – словно десятки невидимых маленьких пальцев скребли изнутри кожу, стараясь выдраться наружу. О том, что там действительно дерутся, можно было судить только по глухому гулу пушек.

Яркий дракончик, обвивший мое сердце, болезненно дернулся. А, Саравор напоминает, чтобы я не спешил гибнуть должником. Спасибо, дорогой. Твои прибыли сейчас для меня в приоритете.

Пушки рокотали вразнобой, не залпами. Канониры перезаряжали как могли. Похоже, это не слишком хороший признак.

– Капитан, нервничаешь? – спросила Ненн.

Она где-то раздобыла приличный шлем, хотя он не подходил к ее разномастному, перечиненному и потрепанному доспеху. На краю панциря – слой ржавчины. Ненн прикрывается и отворачивается, чтобы я не заметил.

– Конечно, нервничаю. Я же не идиот, – ответил я.

Я и в самом деле беспокоюсь перед боем. Ладно, не буду напоминать про панцирь и пугать Ненн. А вот после того как отобьем первый штурм, будет полная инспекция снаряжения.

– Капитан, какого черта мы здесь? Разве это наша работа? – осведомилась Ненн.

– Мы в резерве, – пожав плечами, ответил я. – У тебя есть срочные дела?

– Я слыхала, драджей целая куча.

– Сверху оно так и показалось.

– Сэр, вам не терпится лезть в дерьмо по самые уши?

– Я похож на идиота? Но если потребуется, мы будем драться. А ведь потребуется.

– Капитан, думаете, нам заплатят за риск? – осведомился Пискун.

Он деловито возил острием прямого меча по точильному камню. Привычный визгливый скрежет заглушило дождем, от мокрой стали не летели искры.

– Лучше б они, мать их, заплатили, – процедил я.

Драджи под самой стеной. Немыслимо. Машина Нолла уже должна поливать Морок огнем, выбивая новые кратеры. Люди шептались, что начальство хочет заманить в зону поражения побольше драджей и ради того готово, провались оно пропадом, пожертвовать своими солдатами. Я ощущал себя рядом с этими людьми полным кретином. Ведь я знаю правду и все равно торчу под стеной.

Вскоре грохот пушек дополнился нестройным мушкетным хлопаньем. Правда, в пушечные капониры не засунешь много стрелков. Думаю, драджей все время поливали дождем стрел со стен. Женщины из квартирмейстерской бригады бежали толпой через площадь с тюками стрел в руках. Хотя сейчас толпа превратилась в редкую вереницу. То есть либо стрелы уже не нужны, либо почти все они уже улетели на север, и запасов больше нет.

Пушки все грохотали, а мы все торчали на площади под стеной и стучали зубами, чувствуя, как немеют от холода ноги. Вода лилась со шлемов, стекала ручьями с ребристых наплечников. Пороховая вонь мешалась с дождем, ветер нес в город пушечный чад, и по улицам стелился липкий чадный смог, прибитый ливнем к земле.

– Что там, на стене? – спросил Дантри.

Я не знаю, зачем он прибился к моему отряду, но граф раздобыл подходящее оружие и доспехи и выглядел вполне уместно.

– Ни единой гребаной догадки. Из пушек палят.

– И это всегда так? В смысле, на войне, – сказал Дантри.

– Мокро?

– Ничего не известно. Во время учебы в университете я проходил знаменитые кампании и битвы между князьями, но они все… в общем, я читал про схемы. Обзоры. Там все было понятно. А теперь мы в сотне ярдов от боя, и я ничего не представляю о нем.

– А-а, ну да, оно почти всегда именно так.

– Кажется, донельзя глупое нападение, – заметил граф. – У нас высокие стены, пушки и гарнизон. Чего добиваются дхьяранские командиры?

Я вздохнул.

– Я б сказал, что дело в Машине. Валенград – центр Пограничья. Короли всегда хотели уничтожить Валенград. Здесь ядро Машины. И вот теперь они проверяют, включим мы Машину Нолла или нет. Самое простое – послать армию в десять или пятнадцать тысяч к стенам и посмотреть, дойдут ли. Королям плевать на пушки, но с Машиной игры другие. Короли проверяют, сможем ли мы активировать Машину и уничтожить осаждающих перед тем, как слать остальное войско на Три-шесть.

– Двадцать тысяч как приманку? Проверку? – с ужасом выговорил Дантри.

Двадцать тысяч было самой свежей оценкой пришедшей под стены оравы.

– Поставьте себя на место Королей. Они бессмертны, они не рискуют, как мы. Они хотят Дортмарк, но Машина Нолла уже убила одного из них. Представьте, каким ударом это оказалось для остальных. Они не придут, пока останется хоть малейшая опасность от Машины.

Я понял, что Дантри с сестрой хорошо представляют наше положение.

– Думаете, драджи смогут захватить стены без помощи Королей? – спросил он.

– Это зависит от числа солдат и снаряжения. Они подобрались близко, мы не заметили их на марше. Похоже, их не так много и у них нет тяжелого оружия. Но я могу ошибаться.

Дантри посмотрел на лужу, расползающуюся под нашими ногами. Всего за пару дней лицо графа посуровело и осунулось. И где тот мальчишка, за которым пришлось тащиться в Морок? Но граф еще не набрался опыта и мужества, чтобы отогнать дурманящий страх, отчаяние перед скорой, неизбежной и неотвратимой гибелью. Я похлопал Дантри по плечу. Правда, жест вышел не очень успокаивающим – на графском плече лежали слои шерсти, вареной кожи и латного железа.

Затем я увидел парнишку-офицера, семенящего через площадь с ящиком для свитков в руках. Должно быть, в нем носят приказы, чтобы не промокли по пути на стену. Я помахал рукой, он, хотя и спешил, остановился, и мы торопливо перекрикнулись парой слов сквозь дождь.

– Что снаружи? – проорал я.

– Идиоты пошли с лестницами!

– Отогнали?

– Ни один не дошел до стены. Там несколько тысяч мертвых и раненых!

– Все нормально?

– Бойня! – ухмыльнувшись, крикнул он. – Гробим налево и направо. Пушки рвут в клочья!

С тем он заспешил дальше, шлепая по лужам. Те, кто слышал его слова, весело заголосили, хотя ливень не слишком помогал радоваться.

Но слишком уж оно легко пошло. Дхьяры – не глупцы. Неужели они и в самом деле хотели застать нас врасплох под ливнем? Вряд ли. Глубинные короли и Безымянные готовы швыряться жизнями, чтобы проверять свои догадки и теории, но у драджей есть свои командиры. Короли делают из людей воинов, но не дураков.

К моим людям подошла женщина в плаще.

Я узнал Эзабет, даже не глядя на маску под капюшоном, – леди Танза была чуть повыше ребенка. Когда она повернулась, я увидел на ней полное боевое снаряжение спиннера: пояс с десятью стальными контейнерами для фоса, каждый размером с буханку хлеба. Снаряжение шло Эзабет. С платком на лице она выглядела скорее как Безымянный, а не как один из мечущих заклятия полоумных чудиков. На мгновение наши взгляды встретились, я кивнул. Она кивнула в ответ. Венцер отослал бо́льшую часть армии к Три-шесть. Я не знаю, сколько он оставил в городе боевых спиннеров. Но я видел Эзабет в деле. Она одна стоила больше артиллерийской батареи.

– Леди Танза, это все, что они выдали вам? – спросил я.

– Капитан, у них есть больше, но это все, что я могу унести.

Тяжело расслышать сквозь вуаль и бурю. Я задумался на пару секунд.

– Вы заправились полностью?

– До предела. Но если придется воевать, надолго не хватит. Боевая магия тратит фос, как никакая другая, – сказала она и, глянув на пояс, добавила: – Моего запаса хватит на десять – пятнадцать хороших разрядов.

– Мало, – заключил я. – Если начнется дело, все это сгорит как фейерверк. Ненн! Эй, Ненн, слушай сюда!

Та раздраженно посмотрела на меня.

– Иди на склад и принеси бочку канистр, чтобы Танза хватило огня на всю ночь, если придется.

– Пошли кого-нибудь другого, – посоветовала та, вынула из мешка кусок лакрицы и отломила дозу.

В моей глотке родился рык.

– Рядовая, это приказ! – гаркнул я.

Ненн испепелила меня взглядом и свирепо затопала прочь, расплескивая лужи. Пара ребят сконфуженно уставилась на меня.

– Если я отдаю приказ, ноги в руки и бегом, никаких вопросов! – заорал я на них. – Вашу мать, вы меня слышали?!

Я поглядел на брата с сестрой.

– Это касается и вас. Я говорю – вы делаете, никаких исключений.

Эзабет кивнула, а Дантри даже отдал честь.

Пушки умолкли. То ли дхьяры убрались за зону поражения, то ли кончился порох, то ли драджи стали под самую стену и пушками их уже не достать.

– Мать его, я пошел на стену, – сообщил я. – Осталось недолго.

Вообще говоря, на стене мне быть не положено, но лестницы никто не охранял, я поднялся без помех. Солдаты в черных и золотых униформах стояли большей частью без дела. Над стеной, несмотря на дождь, висел густой едкий дым. Сквозь него светили раскаленные жерла пушек. Я протолкнулся к бойницам, прикрыл глаза и выглянул наружу.

Дхьяры ушли из-под пушек, оставив под стенами вспаханную землю, усыпанную телами. Тысячи трупов, целых и разодранных на части. Некоторые части еще зудели своим дхьяранским зудом, звали на помощь, само собой, напрасно. Тела тех, кто недавно был воинами Дхьяранской империи, укрывали драные серо-бурые тряпки. Исковерканный батальон в старомодных кольчугах и с зазубренными копьями лежал рядом с темнокожими длинноухими бородачами, чьи плосконосые лица были расчерчены полосами ярко-желтой краски. Повсюду валялись кучи щитов и оружия, брошенного убегающей солдатней. Землю усеивали ошметки мяса, руки и ноги, неподалеку на скальном отроге лежало что-то бесформенное, сочащееся красным. Пушечные ядра пропахали длинные борозды, на теле битвы щетиной торчали стрелы.

Самоубийственная атака. Там и сям валялись лестницы, большей частью изломанные. Похоже, они даже не доставали до верха стен. Оставшиеся в относительной целости тела выглядели исхудавшими, даже истощенными. Некоторые почти не отличались от человеческих, другие выглядели бесформенными уродами. У всех – скверное, изношенное снаряжение.

Я напомнил себе, что этих драджей отправили проверять, сработает ли Машина Нолла. Короли выбрали живой мусор и бросили под огонь и сталь, ожидая, что мы обрушим на них наше самое действенное оружие. И хотя, наверное, под стеной лежало тысяч пять трупов, а с нашей стороны – ни единого убитого, битва не казалась выигранной.

Совсем.

Глава 31

Драджи выслали против нас «малышей», и те проплавили дыры в нашей гребаной стене. Драка вышла суровой. Нас выручила Эзабет, обвалившая на магов фос. Мы заткнули дыры трупами.

Мы громоздили их так высоко, как могли, быстро разгружали похоронные повозки. Полезное занятие. Отвлекает живых. Те двигались устало, медленно. Черт возьми, да я у камней в Мороке видывал побольше энергии. Ничто так не выматывает, как драка за свою жизнь. Полностью выкладываешься с каждым ударом – ведь он может оказаться последним.

На стене все затихло – по крайней мере, никто не стрелял. Со стены полезли вниз зеваки, поглядеть на свеженькие проплавленные дыры. Наверху многие солдаты и не подозревали о том, что стена не в порядке. Инженеры оценили, сколько она еще выдержит. Похоже, она еще могла спокойно стоять и с пушками, и с солдатами на ней.

– Нужно разобрать дома и заполнить туннели щебнем, – предложил капитан с шикарным плюмажем на шлеме.

У офицеров забавная особенность: чем меньше людей у них под началом, тем больше здравых мыслей в голове. Я своих людей для работы предлагать не стал, а вместо того спросил:

– Как остальные дыры?

– Их всего пять, – ответил капитан. – Две к северу от вашей обвалились сами. Может, они же и прикончили «малышей», которые их сделали. Самую дальнюю на юге удержали гренадеры «Черного лебедя». В пятой дела пошли плохо.

– Насколько?

– Мы потеряли две сотни людей, загоняя драджей назад, послали три боевых спиннера, чтобы унять «малыша», а он убил двоих. Такой крохотный мальчишка, не больше десятилетнего. Как мой сын.

– Эти мелкие ублюдки гораздо старше, чем выглядят, – указал я.

– Здесь все ваши ребята? – просил капитан.

– Все, что выжили, – ответил я.


Снова потянулось ожидание – как обычно. Таверна на краю площади манила теплом и выпивкой. Я купил моим бочонок эля. Меня опять пробрало, и, чтобы разогнаться, я опрокинул кружечку. Пошло отлично. Ненн кинулась на эль так, будто он собрался скиснуть через пять минут. Я повздыхал, немного пожалел себя, затем постарался не думать вообще ни о чем. Эль – он здорово помогает не думать.

Эзабет с Дантри сидели в углу сами по себе. Многие пытались угостить Эзабет, слали выпивку – все знали, что она творила на стене, но Эзабет отказала всем. Черт возьми, я отродясь не видел спиннера сильнее ее. В конце концов я подсел к ним.

Дантри выглядел унылым, Эзабет – изнуренной и замученной. Она расстелила перед собой бумаги и скребла по ним пером с такой яростью, что прорывала их. Чернила расплывались на сыром листе.

– Выше нос, – посоветовал я. – Мы еще держимся. После такого дня, как сегодняшний, этим могут похвастаться далеко не все.

– Дантри все вывел, – стеклянно и сонно глядя сквозь меня, выговорила Эзабет. – Он разобрал работу Малдона. Столько труда – и все напрасно. Чепуха. Малдон взял детский стишок, формализовал его, похоронил под полудюжиной уравнений, изуродовал до потери вразумительности.

– Может, мы ожидали слишком многого от человека, писавшего своим дерьмом на стенах? – предположил я. – Кстати, какой стишок?

– Тот самый, что Глек послал мне раньше: «Сердце черно, ледяное оно, только песне пробиться дано».

– «Днем не умру, а ночью усну, только малыш достанет луну», – закончил я.

На дерьмовую работу Малдона и так было немного надежды, а оказалось, что написанное – дерьмо не только в буквальном смысле.

– Не стоит пока ничего отбрасывать, – посоветовал я. – Конечно, он мог к тому времени целиком рехнуться. Но ведь он оставил свое послание именно для вас двоих. Я сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме вас, смог бы разгадать его загадку. Не унывайте. Мы еще живы.

– В самом деле?

Хм, мы, вообще говоря, все уже одной ногой там. Но я не люблю, когда так говорят другие.

– Разве у вас нет поводов для радости? – осведомился я. – Венцер дал доступ к ядру Машины. А вы единственная, кто может включить эту штуку.

Она взяла в руки лист бумаги с наброском двери и замкового механизма.

– Как думаешь, если бы мы поняли, как ее открыть, мы бы сидели здесь? Нолл плотно закупорил ее. Наверняка есть математическая последовательность, раскрывающая замок, но какая? Нолл не сказал. Дверь не разрушить. Я потратила три канистры, пытаясь взорвать ее.

Эзабет покачала головой:

– Оставьте меня. Я разгадаю. Я должна.

Перо снова принялось скрипеть по бумаге.

– Как только придете к чему-нибудь – дайте знать, – попросил я. – Я верю, что у вас получится.

Перо замерло. Эзабет невесело глянула на меня и сказала:

– Да уж, наверное, вы верите.

Никто не торопился к нам с приказами или новостями. Мы разузнавали сами, отправляясь по очереди на стену, осматриваясь и докладывая остальным. В общем, мы здорово врезали дхьярам. Я ненавидел драджей. Они были людьми, но стали монстрами, пусть и не всегда по своей воле. Но столько бессмысленных смертей…

Их командир был готов заплатить за Валенград очень многим. Но если солдатня, чьи трупы усеивали землю под стенами, стоит гроши, то гибель «малышей» заставила полководцев Дхьяры призадуматься. Маги стоят дороже целых полков. Похоже, никто не ожидал, что «малыши» не вернутся. Кучи брошенных лестниц у основания стен напоминали лес после бури. Обломки и щепа лежали грудами. Тела вместо листьев, вместо смолы – кровь.

– Пороху больше нет, – прошептал поблизости квартирмейстер. – Велено не стрелять из пушек. Приказ с самого верха.

– И что нам делать, швырять в них пушками? – пробурчал артиллерист.

– Хочешь мой совет? Если они снова пойдут на штурм, садись на лошадь и скачи отсюда во весь опор. Кто знает, что они приготовили на этот раз?

– Ты свихнулся или как? Венцер поставил офицеров на западные ворота. Наружу – только женщин и детей. Поговаривают о том, что оружие раздадут даже в Помойке. Значит, ополчение оттуда полезет к нам на стены.

Подобные разговоры велись повсюду. Мораль портилась быстрее, чем обещания курильщика.

Парапет забрызган кровью. Сегодняшние драджи явились в хорошей броне и с лестницами, достававшими до верха стен. Явилось много, стена длинная, людей мало. Драджи местами все-таки залезли. Пришлось драться врукопашную. Я потерял несколько своих. По слухам, три-четыре сотни вышло из строя на стене, две на улицах. А нас-то всего было несколько тысяч. Чем больше мы теряем, тем больше будем терять при штурме, потому что тяжелей удерживать стену. Я посмотрел на шутовские колпаки эжекторов Машины Нолла, высящихся над цитаделью. Мы слишком долго и слишком сильно верили в нее. А следовало набрать больше людей. Сейчас, в конце, это кажется до банальности очевидным.


Смердело медленной смертью.

Я сидел, охватив руками голову, в комнате, где были только я и он, медленно соскальзывающий во тьму, поджидающую в финале всех нас. Как долго ему осталось? Ведь не определишь. С рождения песок нашей жизни утекает вниз. Жизнь мы крадем у смерти, но судья неумолим и всегда настигает вора. Теперь город научился смотреть на минутную стрелку. Время вышло. Тик-так. У нас остались только минуты.

– Я не знаю, что делать, – выговорил я в тишину провонявшего логова. – Скажи мне, что делать?

В ответ – тишина. Даже дыхание Тноты почти неразличимо. Молчат пушки на стенах. За ставнями – пустая улица. Кажется, весь город онемел. Людям больше нечего сказать друг другу. Слова ушли вместе с надеждой.

Тнота остался один. То ли хирург отправился лечить раненых, то ли проявил благоразумие и удрал подальше. Тноте уже долго не меняли повязку, не поили, вливая воду меж губ. Он нагадил под себя, простыни пожелтели от застарелого пота и слизи. Я сменил бандаж на культе, протиснул воду меж опухших губ. Но я не смог унизить Тноту, переодевая его, словно ребенка. Хотя ему самому уж точно было все равно. Он горел в лихорадке, то просыпаясь, то проваливаясь в забытье.

Вообще, что я делаю здесь, зачем трачу драгоценные минуты? Мне следовало бы поспать, а после воспользоваться услугами всех шлюх, еще практикующих свое ремесло в этом городе. Мне следовало бы проверить снаряжение. А лучше – выскользнуть из западных ворот наружу и галопом помчаться на запад.

Да уж, море возможностей. И все дрянные. Я не знаю, зачем пришел. Не стоило. Когда моих ранят, я не хожу к ним. Они либо возвращаются ко мне, либо идут в землю. Так оно легче. Ощущаешь меньше вины. Ну вот зачем я провожу часы – быть может, последние в моей жизни, – дыша вонью умирающего? Не знаю. Может, мне просто захотелось повидать старого друга. Их у меня осталось немного.

Тнота заворчал, липкие веки с трудом разошлись, открыли щелку. Он чихнул, плаксиво застонал, будто некормленый пес. Бедолага. Я обмакнул тряпку в кувшин с бражкой и приложил к губам Тноты. Он встрепенулся, всосал, точно младенец на руках. Я обмакнул тряпку снова – и он снова впился. Я выжал струйку в рот, но Тнота поперхнулся, закашлялся, разбрызгивая бражку по подбородку. Глаза закрылись, дыхание снова сделалось сиплым, болезненно повизгивающим.

До встречи со мной Тнота был навигатором, причем хорошим. Он мог пойти в армию, если бы хотел. Но не пошел. Тнота – человек простой. Он знает, чего хочет, и добивается, чего хочет. Он ценит простые вещи в этой жизни: пиво, любовь, вытянуть усталые ноги у огня. Я однажды взял Тноту на дело, и с тех пор мы работали вместе. Я и сам толком не понимаю, как нахожу тех, с кем буду рядом годами, – Ненн, Тноту. Что их влечет? Работа на Воронью Лапу не принесет славы и денег. Это долгая и прямая дорога во мрак.

– Извини, – сказал я Тноте. – Ты этого не заслужил. Конечно, никто из нас не придет на последний суд без страха, но ты лучше большинства моих людей. Насколько я знаю, ты никогда никого не убил и не хотел убивать. Это редкость в нашем поганом городе.

Я протер ему лоб мокрой тряпкой. Хорошо, что он сейчас не видит моего лица. Я не смог бы потом смотреть ему в глаза.

– Это моя война. Ты должен был первым удрать из города, когда я полез в дерьмо и началась заваруха. Это не твоя драка. Она никогда не была твоей.

Тнота пошевелился и застонал. То ли он услышал меня, то ли дернулся и застонал от боли. Тнота что-то прошептал. Я наклонился к нему.

– Ты чего-то хочешь?

Он снова разлепил веки и теперь уже увидел меня.

– Стоять, – выдохнул он облаком гнилой сухой вони.

– Ты слишком слаб, ты даже сидеть не сможешь. Лежи. Отдыхай.

– Стоять! – выговорил Тнота, впившись в меня взглядом.

Я никогда не видел в его глазах столько ярости и отчаяния.

– Не сейчас. Когда окрепнешь.

Хоть бы он и в самом деле набрался сил, чтобы снова встать на ноги.

Тнота выпростал левую руку, ухватил меня за волосы, подтянул к себе.

– Ты спросил… что делать… я тебе говорю… стоять. Держаться.

Он выпустил мои волосы, закашлялся. Затем снова провалился в забытье своей медленной смерти.

Глава 32

Они позволили нам отдохнуть ночью и ударили на рассвете. Я проснулся под вытье сирен и вспышки, озаряющие расколотое небо. Кроваво-красная Риока заливала мертвенным светом изуродованный мир.

Передо мной выстроились те, кто пережил ночь дезертирства. Молоденький офицерик с бледным и мокрым от пота лицом робко спросил у меня:

– Сэр, а маршал Венцер активирует сегодня Машину?

– Может, да, а может, и нет, – солгал я.

– Но почему? Отчего она еще не включена?

Я прислушался к вытью сирен. Они голосили синхронно с дыханием моей команды.

– Лучше не спрашивать о том, что в головах у больших шишек, – посоветовал я. – У них свои причины, у нас свое дело. Давайте-ка им заниматься.

Эзабет ждала у подножия ведущей на стену лестницы, снаряженная, увешанная канистрами. Проходя мимо, солдаты отдавали ей честь. Я остановился, заглянул ей в глаза – темные, такие красивые, умные. В них никакого страха, только решимость. Она прогнала мой страх. А когда он ушел, я ощутил, как дракон Саравора насмехается над моей слабостью. Я-то думал, что грозящая всем нам неминуемая погибель заставила пестрого колдуна забыть обо мне. Разве ему помогут деньги, когда падет стена? Саравор, по идее, образцовая первая крыса, бегущая с корабля. Странно, что он еще здесь. Хотя – деньги для него отнюдь не главная цель.

Я предложил Эзабет руку. Она приняла, и мы взошли наверх, как лорд и леди со свитой наемников. Я прямо кожей чуял взгляды. Ну мы и гребаная парочка! Может, ребята обрадуются, видя, как мы спелись. Оно обнадеживает, когда люди думают друг о друге, а не о врагах, – по крайней мере, обнадеживает меня.

День прошел тяжело. На дхьяров лился дождь стрел, пушки погавкали вразнобой, изображая залпы, потом заткнулись. Осмелевшие драджи побросали осадные щиты и кинулись на штурм. В дело снова пошли лестницы. Должно быть, на них извели целый лес где-нибудь в Дхьяре. Драджи стоически, с фанатическим упорством маршировали по полю гниющих трупов и мясных клочьев. Ни один не дрогнул, подходя к стенам. Я никогда не понимал, отчего измененные королями люди любили своих новых хозяев больше, чем Тнота пенисы. А это, знаете ли, изрядно.

Мы дрались. Над парапетом мелькали клинки, лестницы с грохотом валились наземь, молоты и топоры лязгали по шлемам, сыпались валуны и старые кирпичи. Первые драджи шли не по своей воле. «Малыши» запустили в них психочервей, чтобы дать пример остальному пушечному мясу. Я проткнул копьем солдата с остекленевшими пустыми глазами, обреченного на смерть. Среди штурмовавших были и уже мертвые – «малыши» с одинаковой легкостью двигали и живых, и покойников.

Дхьяры шли не волнами, а непрерывным потоком. Мои руки налились свинцом, и я отошел, освободив место молодым и свежим. Я видел, как Дантри отсек топором руку, уцепившуюся за парапет. Пара юнцов перепугалась и побежала со стены вниз. Я видел, как одного из моих новичков схватили уже неживые руки и потащили за стену, к груде трупов внизу.

А неоновые буквы над цитаделью все еще складывались в прежнее: «МУЖЕСТВО».

«Малыши» не хотели подходить близко, помня о вчерашних потерях. Но, должно быть, и они не смели ослушаться приказа. В полдень на нас полетели заклятия. Дюжину моих ребят разодрал на части паренек лет тринадцати – наверно, один из старейших «малышей», обращенный, когда Короли только пришли к власти. Эзабет сцепилась с ним. Его темная магия и вспышки ее лунного света рвали сполохами небо. Заклятия «малыша» выбили еще человек двадцать. Потом Эзабет сковала его, обожгла, и он побежал в Морок, обгорелый, с дымящимися волосами.

Эзабет невероятно дралась. Глухие, сухие вспышки ее разрывной магии выметали целые поля в строю драджей. Трое оставшихся на стене боевых спиннеров Венцера тоже швырялись разрядами, но их сила не шла ни в какое сравнение с мощью Эзабет. Затем один получил стрелу в грудь, а второй и того хуже – ободренный успехом Эзабет, он взялся тягаться с «малышом». Ублюдок тут же получил в мозг психочервей и обратился против своих. Мы бы потеряли стену, если бы не оставшийся безымянным солдат, отважившийся подкрасться сзади и всадить в идиота нож.

Мясорубка продолжалась весь день. Как-то мы сумели ее пережить – побитые, истощенные, усталые. У меня под рукой не осталось в живых никого, кроме Ненн и Дантри. Может, мои погибли. А может, удрали. Как сейчас узнаешь? Драджи отошли. Наверняка их еще многие, многие тысячи. Всех не перебьешь. Вся надежда на то, что у них кончатся лестницы.

На цитадели зажглись буквы: «КОМАНДНЫЙ СОВЕТ».

Я решил пойти и послушать больших шишек. Я не состоял в совете, но в живых осталось мало тех, кто состоял. Честно говоря, в живых вообще осталось мало.

В зале совета царило холодное, тусклое уныние. Никто не хвастался подвигами своих людей и числом убитых драджей. Блеклые, измученные, обескураженные лица.

Шишки поважнее с Венцером во главе сидели за столом. Типы помельче, вроде меня, стояли у стен.

– Маршал, настало время, – сказал генерал Йонович. – Морок кишит дхьяранскими легионами. Более подходящего времени не будет. Вылейте на них огонь. Активируйте Машину Нолла.

– Генерал Йонович прав, – поддакнул полковник. – Маршал, сейчас или никогда. Отчего мы медлим?

– У Вороньей Лапы свои причины, – ответил Венцер. – И не спрашивайте меня о них.

– А для чего мы тут собрались, как не для этого? – сердито спросил Йонович, тощий, симпатичный, убежденный карьерист. – Воронья Лапа сошел с ума! Я сильно удивлюсь, если половина моих людей не превратится в дезертиров в мое отсутствие. Активируйте Машину! У Безымянных могут быть свои причины, но я не хочу попусту умирать здесь!

Все нападали на маршала. Никто не встал на его сторону. Старый лис, окруженный тремя десятками борзых. Упреки и жалобы не давали ему выговорить и слова. Все хотели жить, хотели спастись. Их трудно винить. Они же не знают, что у нас больше нет защиты. А я все равно решил оставаться на стене до последнего.

Венцер перестал вмешиваться, умолк, съежился. Я не видел печальней и жальче зрелища за всю мою жизнь. Он был лучшим солдатом из всех, кого я знал, настоящим героем, воином, гением стратегии, а теперь он превратился в бессильную развалину, измученную болями и недугами старости. Я посмотрел ему в глаза – и тут же отвел взгляд. Думаю, он знал, к чему все идет.

Генерал Йонович встал над ним, протянул руку. Офицеры загомонили, почуяв, что добыча слабеет.

– Отдайте ключ, – потребовал генерал. – Маршал, я очень уважаю вас. Я прослужил под вашим началом двадцать лет. Но теперь, прошу, отдайте ключ.

Генерал не был плохим человеком. Он делал то, что считал правильным. Может, оно и было правильно. Генерал вот так запросто сместил маршала.

– Активируйте, если сможете, – сказал Венцер и протянул генералу тяжелый железный ключ, символизировавший власть над Машиной.

Йонович гордо выпрямился, зная, что теперь он начальник. Остальные жадно глядели на него. Генерал подозвал младшего офицера.

– Информируйте по коммуникатору Три-шесть, что я активирую Машину в полдень.

Лейтенант убежал. Генерал печально посмотрел на бывшего Маршала границы.

– Сэр, мне очень жаль.

– Вам будет жаль немного больше еще до полуночи, – холодно ответил тот.

Офицеры принялись обсуждать приготовления к запуску Машины. Я не мог это слушать, развернулся и ушел. Должно быть, младшие клерки в кабинете снаружи слушали разговоры. Ублюдки хватали все мало-мальски ценное, паковали в наспех сооруженные мешки из плащей и удирали. Думаю, они достаточно поднаторели за время работы, чтобы понять, отчего упрямится маршал. А когда свои затевают свергать своих, самое время пуститься в бега. В конце концов побегут все.

Все, конец. Трудно поверить, но и в самом деле конец всему, что я знал. Конец войне. Время все превращает в пыль, но все надеются, что финал настанет не при них. Кем был я до Границы? И где тот прежний «я»? Как и говорила Эзабет, он канул в небытие. Таким, как я, больше не видать лета. И что делать? Сдаться, встать на колени и ждать, пока изменишься? Служить врагу, с которым воевал столько лет, превратиться в раба и отправиться на завоевание новых земель, чтобы разносить зло? Я скорей сдохну. Чем, собственно, и исчерпываются мои жизненные сценарии.

Я нашел Эзабет, взял ее за искалеченную руку и молча повел на второй этаж таверны, в свободную комнату. Солдаты заухали и радостно загалдели. Наверное, подумали, что я хочу перепихнуться напоследок.

– В чем дело? – спросила Эзабет.

– Они только что выкинули Железного Козла из стойла, – выговорил я, тяжело дыша, раскрасневшийся и потный от бега. – Ублюдки устроили переворот!

Я грохнул кулаком по кровати. Та оказалась неприятно пружинистой.

Эзабет тяжело опустилась в кресло, прикрыв ладонью глаза.

– Может, они не видели другого выхода? Маршал никогда бы не сдался, никогда бы не ушел с границы, даже если это стоило бы ему жизни всех мужчин, женщин и детей пограничья.

– Сдаться уж точно не выход.

– А у нас есть выбор? – спросила она, глянув на меня из-под маски. – Святые духи, я старалась изо всех сил. Но я так и не узнала, как открыть дверь к ядру Машины. Я не могу сломать охранные заклятия Безымянного. Может, если бы у меня было больше времени, ресурсы Ордена, я и смогла бы разгадать… Но здесь и сейчас? Машина Нолла – сплошная ложь. Может, она всегда была лишь ложью.

Я плюхнулся на кровать, охватил голову руками. Так душно и тяжело, жжет глаза, льдом сперло глотку. Я болен, измучен, разочарован. Но я не могу сдаться. На то у меня нет воли. Пока.

– Мне нужны ответы, – сказал я. – Надеюсь, ты поможешь мне добыть их?

– Я сделаю, что смогу.

Как обычно – такая уверенная, спокойная, готовая. Ее сила будто заполнила пустоту во мне – солидная, крепкая, тяжелее и больше самой Эзабет. Я закатал рукав и показал ей ворона. Когти птицы обвились вокруг рукояти меча. Ворон, казалось, излучал угрозу.

– Мне нужно поговорить с Вороньей Лапой. Ты можешь вызвать его?

Эзабет ущипнула мою руку, провела пальцами по бугристой, шелушащейся коже.

– О духи милосердные, зачем он учинил такое с тобой?

– Я заплатил долг. Мне нужно поговорить со стариком. Ты можешь использовать татуировку, чтобы вызвать его?

– Это магия Безымянных. Она совсем не похожа на магию спиннеров. Я не знаю, как справиться с ней.

– А можешь попытаться?

Она задумалась, водя пальцами по контурам татуировки – так легко, осторожно, нежно. На мгновение у меня перехватило дыхание. Она поправила канистру у пояса.

– Я могу выжечь его из тебя, – нерешительно выговорила она. – Но будет больно.

Я снял пояс и наложил жгут на плечо, словно Эзабет собиралась ампутировать мне руку. Что не исключено.

– А что мне терять? – спросил я и посмотрел ей в глаза – холодные, решительные.

Черт, в этих глазах можно утонуть.

Свет полыхнул в мою руку. Эзабет не стала ждать, пока я подготовлюсь, не подала сигнала, но просто взялась за работу. Было больно. Очень. Свитый и загнанный в канистру фос хлынул в мою руку, и, хотя она засияла белым золотом, я отчего-то знал: это свет Клады, холодной, голубой и спокойной. Правда, при такой интенсивности в ее свете не осталось ни прохлады, ни покоя. Загоняя фос в мою руку, Эзабет прямо-таки лучилась им, он шипел, втекая, – и вдруг раздался жуткий звериный рык.

Из моей руки выдралась голова ворона, липкая, злобная и черная как ночь. Глаза-бусины дергались во все стороны. Ворон выпрыгнул наружу. Невидимым разрядом Эзабет смело со стула, она упала и забилась в конвульсиях. Меня отшвырнуло тоже. Здоровенная черная птица кинулась к ней, приземлилась на груди, широко раскинув крылья, раззявив клюв, словно ворота в ад.

– Кто посмел?! – прорычал ворон жутким голосом Вороньей Лапы.

– Господин! – выдохнул я.

Ворон повернул голову. Птичьи глаза всегда одинаковы, но мне показалось, что ворон смотрит на меня с откровенным презрением.

– Галхэрроу?

– Не трогайте ее, – прохрипел я.

Воздух вокруг стал сухим и жарким, как в печи. Легкие горели огнем.

– Она та, за кем вы послали меня. Велели защитить. Вытащить.

Птица посмотрела на меня, склонив голову набок. С ее клюва капала моя кровь, шипела на разогретом дереве пола. Ворон замахал крыльями.

– Чего ты хочешь? У тебя же есть стена, чтобы защищать ее!

– Машина Нолла не работает. Мы все трупы. Помогите нам. Пожалуйста. Прошу вас.

– Никогда не думал, что ты станешь пресмыкаться и елозить, – выговорил Воронья Лапа, и птица испустила три каркающих смешка.

Я поклонился. Кровь стекала из разорванной руки, сочилась по пальцам. Кусок моего мяса пристал к перьям. Ворон подцепил его и проглотил. Эзабет перестало трясти. Она перекатилась на бок.

– Господин, ты оставил нас? – спросил я.

– Мне что, отвечать перед вами? Я не отвечаю ни перед кем! Галхэрроу, заткнись и делай, что приказано. Наглый пьянчуга. И ради чего ты меня отрываешь, когда творятся такие дела? Да я сотру тебя в порошок за наглость!

Я свел ноги вместе, оперся спиной о стену. Жарило так, что пришлось закрыть глаза.

– Не сотрете. Я вам нужен для чего-то. И она тоже.

– Ты смеешь угадывать мои намерения? Ты знаешь, отчего я презираю тебя и всю вашу хныкающую породу? За вашу наглость, за безумную дерзость, за высокомерие. Я был старым, когда еще ваши прабабки сосали материнское молоко. Я дрался с Глубинными королями уже тогда, когда ваша порода еще не научилась говорить. Да ты и представить себе не можешь, сколько веков тянется эта война.

– Без помощи мы все умрем, – сказал я.

– Муравьи рождаются и умирают. Пусть вымрет один муравейник – вид выживет. Вся твоя жизнь, опыт, знания, все, что ты имел или будешь иметь, – просто дуновение ветра над равниной. Мимолетный шорох, почти сон, мгновенно пролетевший и тут же забытый.

Ворон отвернулся, стряхнул с крыльев засохшие ошметки крови и мяса, засеменил к Эзабет. Та приподнялась, села.

– У тебя что, нет работы? – прокаркала птица.

– Она закончена, – дрожащим голосом медленно выговорила Эзабет. – И результат ее таков, что Машина Нолла – ложь.

Ворон, похоже, потерял интерес к Эзабет и повернулся ко мне.

– Сюда идет Шавада. Но он не нападет до тех пор, пока не уверится в своей безопасности. Он еще боится Машины. Задержите его, сколько сможете.

– Шавада? Сюда идет Глубинный король? – пробормотал я.

У меня все заледенело внутри, челюсти чуть двигались. Ворон не ответил. Словно набитое стружками чучело на ветру, он завалился на бок и больше не двигался. Спустя пару секунд он занялся ленивым пламенем, зашипел, затрещал и зачадил. Я посмотрел на свою руку: по-прежнему в крови, но ворон на месте, разорванная плоть затянулась. Весь жар ушел в тело ворона, и в комнате резко похолодало. В глаза будто насыпали песок Морока.

– Ты в порядке? – спросила Эзабет.

Она оправилась быстрее меня. Я пока мог только сидеть и тупо глядеть в пустоту перед собой.

– Шавада, – пробормотал я. – Идет сюда. Глубинный король.

– Я знаю. Мы должны остановить его.

– Мы не сможем, – прошептал я. – Он придет и возьмет нас. Поставит клеймо. Превратит нас в рабов.

Эзабет вытерла простыней кровь с моей руки, потом снова провела пальцами по татуировке ворона.

– Ты когда-нибудь думал о том, что Глубинные короли и Безымянные – две стороны одной монеты? Мне кажется, один из них уже заклеймил тебя.

Что ж, не поспоришь.

Эзабет чистила мою руку, я глядел в окно на полыхающие бронзовые расщелины в небе над Мороком. Что у нас осталось? Пара тысяч солдат, неработающее оружие и один неестественно могучий спиннер. Против Глубинного короля – сущий пустяк. У лягушки и то больше шансов пережить встречу с выдрой. И у мыши – встречу со львом.

Дурной расклад.

Глава 33

Полдень подкатил быстрее, чем я ожидал. Драджи отступили. Пылающие буквы на цитадели объявили всем и вся:

«МАШИНА НОЛЛА УДАРИТ В ПОЛДЕНЬ».

Мне такое объявление показалось не слишком разумным. Хотя не важно. Оно может и помочь: нагонит панику на драджей, заставит отступить. Но так или иначе, до полудня им не уйти из зоны поражения. С другой стороны, они могут от отчаяния плюнуть на все и кинуться на стены, надеясь взять их до того, как мы разнесем все перед крепостью.

А, плевать на все скопом и в отдельности. Мне уже стало все равно.

Эзабет глядела на меня с лестницы, сжимая в руке исчерканные страницы. Я не понял, о чем она думает. Да я и никогда не понимал. И мне надоело не понимать ее. Я высказал все, что думаю о ней и ее манере использовать меня. Верней, почти высказал.

У меня не осталось людей, кроме Ненн и Дантри. Графу я велел идти к сестре и помогать ей. Нам больше пользы от пера в его руке, чем от меча. Хотя меня и злили его наивность и жуткая шевелюра, я знал: если его убьют, мне будет жаль. Очень. А Ненн не убедишь оставить стену и тех, кто еще держался на ней. Интересно, доведется ли увидеть Ненн снова? Время поджимает. Скоро у нас не останется никого и ничего.

Пройти к ядру Машины – наш единственный шанс. На что я надеялся, не понимал и сам. Если уж инженеры Ордена не смогли открыть дверь и умерли подле нее, какие шансы у меня?

Впрочем, сколь угодно малые шансы все же лучше, чем нулевые. И я двинулся к цитадели.

Город молчал. Только скрипели на западном ветру вывески магазинов. Где-то блеяла забытая в сарае коза. Окна заколочены, словно это может остановить драджей и спасти хозяйские кровати со сковородками. А нужно ли драджам вообще людское барахло? Наверное, толком этого не знает никто. Они изменились, превратились в пародию на людей и истово служат своим королям. Я всегда считал, что у драджей нет своей воли, что они марионетки Королей, как и Эроно.

Я поскреб руку. Лучше о таком не думать.

Знакомые места сделались странными. Бани и цирюльни, куда я захаживал уже несколько лет, полдюжины таверн, чьи хозяева наливали мне, не спрашивая, большая ткацкая мастерская и крохотная мануфактура фоса на Тайм-роуд – все они изменились. Чужими стали кирпичи, камень, дерево и солома, даже комья земли. Люди ушли, и дела их рук превратились в бессмысленные сочетания форм. Разумной осталась только цитадель, распростершая над бастионами огромные железные руки антенн. В последний страшный час верным себе осталось лишь то, что сделали не люди.

У входа в цитадель на дороге лежал труп в черно-золотой униформе. В мертвой тишине опустевшего города мое сердце заколотилось, будто колокол. Я потрусил к телу, опустился на колени. Бедняге наискось рассекли грудь, ребра торчали. Остекленевшие глаза глядели на толпящиеся в небе облака.

В цитадель я вошел с мечом в руке. И увидел трупы. Солдаты, чиновники, слуги валялись повсюду, будто шашки, сброшенные с доски. Меховые воротники, брезентовые плащи, униформы. Всех застигли врасплох. Кто-то умер не сразу – на губах кровавые пузыри. Большинство просто порублено на части. Вот полдюжины солдат среди переломанных пик и мушкетов. У меня встали дыбом волосы на голове. Мало кто в этом мире способен на подобное опустошение. Медбратьев в Мод посекла та же сила.

«Малыш».

Я зашел в просторный двор цитадели. Стражники пытались закрыть ворота, но «малыш» проплавил дыру в железной створке, и стражники достались психочервям. В канаве плавала отрубленная рука, у стены лежала женщина-солдат. Рядом с ней мушкет. Надо торопиться. Я так и не составил себе план действий, а когда нет плана, лучше всего приготовиться к драке. Я взял у мертвой оружие, проверил его. Мушкет заряжен и почти готов к стрельбе. Но фитиль остался незажженным – и все, в руках не оружие, а бесполезный кусок железа. И вообще, что за несуразность! Прорва времени на то, чтобы зарядить, целиться неудобно. Однако дыры он делает просто замечательные.

Я поджег фитиль, раздул его, взвел курок. Сердце хочет выскочить из груди. Во рту горячо и сухо, трясутся руки. Не сорвать бы ненароком спуск.

Чтобы идти за «малышом», особых примет не надо. А этот, к тому же, оставил хороший след из трупов. Ублюдок швырялся силой налево и направо. «Малышам» не нужно заряжаться, как спиннерам, но и у королевских магов есть свои пределы. По крайней мере я считал так раньше. Но этот просто неистощим. Я осторожно шагал по коридорам цитадели, заглядывал за углы, суя вперед ствол дымящейся аркебузы. Вот лежит ворох придворных, парочка знатных дам, младший офицер. Этот еще жив – на губах лопаются кровавые пузыри, в глазах ужас. Я оставил юнца умирать и поспешил вниз по лестнице. Вот пара инженеров Ордена, вцепившихся друг другу в глотки. По команде психочервей бедняги удушили друг друга. А вот и заряженный мушкет в руках мертвого солдата. Фитиль еще дымится. Я добавил оружие к своему арсеналу.

Но как мало здесь солдат! Йонович взял власть и отправил всех на стены, забыв, что главная цель врага – не город, а Машина. А генерал оставил ее беззащитной! Какой же болван!

Я спускался все ниже, шел сквозь пустые коридоры и посты, которые никто не охранял. Наконец я достиг зала управления. За ним лежало ядро Машины Нолла.

Все солдаты ушли к Мороку воевать с армией Королей. Но даже в самые отчаянные времена Орден держал лучших бойцов на страже у двери в зал управления Машиной. Я их видел: вороненая стальная броня с причудливыми золотыми узорами, мечи со сверкающими львиными головами на рукоятях, алебарды с изукрашенными лезвиями. Теперь куски этого великолепия усеивали пол у входа в зал. Стража исполнила долг: умерла, но не отступила. Двери в зал распахнуты настежь. А подле них валяются обломки костей и обрывки внутренностей – следы последней попытки Ордена защитить Дортмарк.

В зале собрался Командный совет. Шишки хотели включить Машину Нолла и объявили о том на весь мир огромными буквами на цитадели. Болваны сами сообщили «малышу», где их искать, чтобы истребить всех скопом. Невероятный кретинизм.

Внутри воняло куда хуже, чем в коридоре на подступах. Тридцать человек с кишками наружу в затхлом тесном зале. Мало кто успел вытащить меч. Я шел среди человечьего мяса, фитили испускали вьющиеся струйки дыма в смердящий воздух. Вся военная элита в общей могиле у мертвой Машины. Рычаги и циферблаты забрызганы кровью, ошметками мозга, обломками костей. Снаружи «малыш» убивал быстро, эффективно, точными ударами, расчленяя и рассекая. А тут он со злобным наслаждением крушил и кромсал несчастных глупых недоносков. Лиса забралась в курятник и с радостью растерзала перепугавшихся кур.

Я взглянул на уцелевшие обрывки лиц. Самые сливки валенградской армии: майоры, полковники, бригадиры. Судя по мантиям, тут же – полдюжины инженеров Ордена. Среди них были и засранцы, и хорошие люди. А теперь все – рваная плоть, забота уборщиков. Я не нашел среди убитых генерала Йоновича. Осматривая бойню, я обратил внимание на торчащий из пола железный рычаг. Шесть державших его замков раскрыты, рычаг венчает золотой набалдашник в виде руки, протянутой будто для рукопожатия. Этот рычаг должен был активировать проекторы Машины на каждой станции пограничья. На золотой руке – кровавое пятно. И да, рычаг передвинут. Они пытались напоследок включить Машину. Какое же страшное разочарование постигло их перед тем, как зашел «малыш» и перебил всех. Людей рвало на части, а они притом знали, что их жуткая смерть напрасна, что все потеряно и Короли победили.

Я уже понял, что все кончено и не осталось ни малейшей надежды. Но одно дело – умозаключить, а второе – увидеть своими глазами. От бессильной злости и отчаяния у меня чуть не навернулись слезы на глаза. Но я взял себя в руки, скрипнул от злости зубами. На сопли нет времени. Как и никогда не было. Сейчас мне нужно прикончить одного монстра.

Среди чудовищного разрушения мушкеты казались жалкими игрушками, снежками против целой лавины. Тихий голос рассудка, упорно отгоняемый раньше, выбрался наружу и указал, что следовало бы возвращаться. Голос увещевал, советовал прислушаться к собственному нутру, к болящим от напряжения мышцам на шее, к тошному кому, застрявшему где-то у желудка. Голос твердил: это не твоя ответственность, не твоя война. И умолял: «Беги, прошу, беги!»

Но я давно уже приучился не обращать внимания на голос здравого смысла. Единственный выход из зала – лестница за аркой, ведущая глубоко вниз. Там – сердце Машины.

А мое хотело выскочить из груди и убежать.

Идти против «малыша» в одиночку – плохая идея. Но провалиться мне на месте, если я допущу монстра к ядру. Он уже вторгался в мой разум на Двенадцатой станции. Он пытался убить меня и Эзабет. И пусть уже нет времени для надежды, еще осталось время для мести. Меня устроит и эта маленькая победа. Главное – успеть засадить свинцовый шар в мозг. Иногда этого хватает, чтобы убить «малыша». Если что, у меня есть и вторая попытка.

Я шел по кровавым следам под холодным светом фос-ламп. Две пары ног – маленькие и большие. Железные двери лишь ненадолго задержали гостей – двери либо выворотило, либо вообще разметало по кусочкам, усыпавшим тесные коридоры. Цитадель строилась для того, чтобы защитить Машину. Интересно, что сам Нолл имел в виду, строя крепость? Наверное же, он представлял коридоры, заполненные солдатами и боевыми спиннерами? Кривые проходы, лестницы – масса мест, где один солдат с легкостью остановит толпу. Однако Нолл не предвидел близорукую жадность князей. Он надеялся, что люди соблюдут оставленные им правила. Типичная ошибка великих.

Я выглянул за очередной угол, держа мушкет наготове. Никого. Я так привык к рассыпанным повсюду телам, что нервничал от их отсутствия. Конец дороги? Со лба катился пот, щипал глаза. В рот словно насыпали песка, в глотке – комок свинцового льда. Здравый смысл отчаянно вопил: «Это самоубийство!!!» Я в этом не сомневался – но зачем-то шел вперед. Битва проиграна, война окончилась. Драджи выиграли, Дортмарк стал частью Дхьяры. Но отчего-то я не мог смириться.

Я поверю в наше поражение, когда скончаюсь. Да и то не обязательно. Пока могу шипеть и плеваться – я в драке. Я кое-что должен и Эроно, и Тноте, и всем мужчинам, женщинам и детям, отдавшим все до меня. В конце концов от нас остается лишь память. Я лучше сдохну, вопя и кусаясь, чем утону в тихом отчаянии, смирившись с поражением. И, вопреки всему, я продолжал надеяться на Эзабет Танза.

Черт, я еще жив.

Я шмыгнул за очередной угол – и вот оба передо мной. Первый – «малыш», встреченный впервые на Двенадцатой станции, преследовавший нас в Мод, советовавший Эроно замучить меня. Ему прострелили руку, но мелкий ублюдок не обращал внимания. Рядом – длинный тощий генерал Йонович. Оба глядели на огромную круглую дверь, испещренную символами.

– Как же ты можешь не знать? – тихо выговорил «малыш».

Такой странный для маленького тела мудрый усталый голос.

– Никто из нас не знал, – напряженно прошептал Йонович.

– Должен быть способ открыть дверь, – сказал «малыш», шевельнул пальцами, и, неистово вопя, генерал упал на колени.

Кровь полилась из носа, уголков глаз, ушей. Психочерви вгрызлись глубоко. Генерал полностью подчинился.

Под бешеный стук сердца я отступил назад, за угол. Если промажу, если не попаду прямо в центр мозга, то отправлюсь туда же, куда и Командный совет. Пуля в тело, даже в сердце, не остановит тварь. «Малыши» используют свои органы не так, как смертные. Если пуля не в мозг – я разделюсь пополам, как прочие бедолаги на пути к ядру Машины.

– Лорд Шавада требует ответа! – процедил «малыш».

Йонович дико завопил. Я рискнул выглянуть. Генерал бился на полу, словно лосось на берегу, выгибаясь, дергая руками и ногами. Нагрудный знак с полумесяцем свалился с генеральских плеч и покатился по камням пола.

– Я должен знать! Скажи мне!

Вопли стихли. Наверное, «малыш» перегнул палку.

– Вне зависимости от того, какие чары наложил на нее Безымянный, дверь есть дверь, – заключил он. – Должен быть способ открыть ее. Должна быть последовательность.

Круглую дверь покрывали небольшие, в пол-ладони диски, на каждом – вырезанное стилизованное изображение. Всего с полсотни их.

– А что случится, если я наберу не ту последовательность? – осведомился «малыш».

Риторический вопрос. Чудовище нервничает. Настолько сложный магический замок вряд ли вежливо попросит удалиться. Безымянные не славятся гуманностью.

Тук-тук-тук в груди, кап-кап-кап вдоль хребта. Я глубоко вдохнул, проверил, правильно ли установлен фитиль. Надо сделать последний шаг. И выстрелить. Не за Дортмарк, не за Венцера, не за бесчисленные тысячи людей, которых превратят в драджей. Просто вокруг – мой гребаный город и чертова Машина, а «малыш» – гребаный агрессор, язва, грязь на моих стенах.

Я прижал приклад к плечу и шагнул за угол, прицелился ниже, чтобы учесть отдачу.

Бухнул порох на полке, мушкет лягнул меня в плечо, в застоялом воздухе заклубился густой белый дым, полностью закрывший обзор. Я отшвырнул разряженное оружие, подхватил второй мушкет, кинулся вперед. Я попал ублюдку прямо в лицо. Но, судя по крику, «малыш» не сдох. Хоть на месте глаз возникла дыра шириной в ладонь, ее оказалось мало. Он привалился спиной к стене, завыл от боли. Я занес приклад, но тут на меня бросился Йонович. Я заслонился мушкетом, генерал впечатал меня в стену. Сильный человек, настоящий солдат. Но психочерви завладели им целиком. Мы взялись рвать друг у друга мушкет, я хряснул генерала локтем в лицо раз и другой, заставляя бессильно мотаться его голову. Генерал не выпустил мушкет, полез за ножом. Я пнул Йоновича ногой в живот, отшвырнул, прицелился и замешкался. Остался один выстрел, а настоящий враг – не генерал.

«Малыш» вслепую хлестнул заклятием. Оно вспороло камень на стенах. Я умудрился отскочить. «Малыш», вереща от боли и ярости, хлестнул второй раз. Йонович зашатался, затем верхняя часть его торса свалилась на пол. Третье заклятие целиком ушло в коридор. А-а, безглазый выродок, ни черта не видишь? Это тебе за Эроно.

В отчаянии он хлестнул горизонтально – но я вовремя упал. Черт, наверное, хорошо слышно, как мое сердце норовит вылезти изо рта. Оно кажется громче, чем барабаны на крепостной стене.

«Малыш» дышал тяжело и хрипло. Юное лицо – к такому еще не прикасалась бритва – стало болезненно-желтого цвета, на месте глаз – багрово-черное месиво. Пот катился с него ручьями. Он приподнялся, оперся спиной о стену, сел, вытянув ноги. Как он терпит такую боль?

Но и в таком состоянии он запросто может меня располовинить. Я очень медленно и осторожно потянулся за мушкетом.

«Малыш» ощупал свое изуродованное лицо. Он дрожал то ли от боли, то ли от страха, то ли от ярости – а может, от всего вместе. Мои пальцы подползли к прикладу. «Малыш» замер, вслушиваясь.

– Я знаю, что ты еще здесь, – выговорил он. – Мне следовало прикончить тебя, когда ты попался людям Эроно.

Как же он узнал меня вслепую? Ублюдок хотел, чтобы я подал голос, желая определить, где я, и убить.

– Галхэрроу, тебя всегда было тяжело прикончить, – процедил «малыш» и выдавил презрительный смешок. – Чертовски тяжело.

На удивление знакомый голос. Так странно выговаривает, подворачивает слова. Я прищурился, всматриваясь в лицо «малыша».

И понял, что видел его намного раньше драки на Двенадцатой станции. Только оно было на сорок лет старше. И принадлежало моему другу.

– Глек! – мимо воли выдохнул я.

И оцепенел от страха, поняв, что же я натворил.

Но, к моему безмерному удивлению, «малыш» не ударил магией.

– Как хорошо быть рядом со старым другом. Их у меня осталось так немного, – выговорил ребенок.

Да уж, время – безжалостный скульптор. У одних оно отбирает детскую округлость и мягкость, наивную красоту. Другим – дает. Я не нашел Малдона. Его отыскали короли и сделали своей тварью.

– Их у тебя нет вообще, – сказал я.

– Да, наверное. Я бы сказал, что мне жаль, если бы я мог чувствовать жалость. В общем, ничего личного. Просто у меня такая работа.

Он откашлялся, харкнул липким черно-кровавым сгустком крови, затем поднял рукав и показал клеймо Шавады на левом предплечье. Клеймо Вороньей Лапы я тоже носил на левом.

– Что с тобой случилось? – спросил я.

Ну, хуже уже не будет. Отчего бы не разузнать напоследок.

– Случилась жизнь. И смерть, – ответил Глек Малдон. – Но сейчас не время распространяться об этом. Ты мне нужен, чтобы открыть эту дверь. Я же знаю, ты работал с женщиной-спиннером. Ну не смешно ли? Она единственная в этом городе, кто и в самом деле может открыть дверь. Но и ты, наверное, тоже кое-что знаешь.

– Я ни хрена не знаю, – заметил я.

Черт. Вот сейчас и начнется самое дерьмо.

– Хорошо, – сказал Малдон, упершись руками в пол, выпрямляясь. – Вот мы сейчас и проверим.

Я знал, что это значит. Я кинулся за мушкетом, поднял, прицелился и почти нажал на спуск – но тут психочерви ударили в мой разум. Они вцепились, вгрызлись, проникая все глубже в самую суть. Я ощутил в себе Малдона – и что-то огромное и жуткое, стоящее за ним, чудовищную тень, мощь столь великую и древнюю, что она превосходила всякую мораль, человечность и даже понятие о времени. Черви сломали мою волю и принялись ворошить память.

Ребенок поднимает свой первый деревянный меч, просто палку с перекладиной и обмотанной бечевой рукоятью. Ребенок усмехается, замахиваясь на пса. Мать осуждающе качает головой, но отец горд. Он хочет именно такого сына, он с радостью видит, что его надежды оправдываются.

Милая девушка шестнадцати лет с длинными темными волосами лежит в высокой траве на лугу у покосившейся ограды, мир вокруг наполняет солнце и жужжанье насекомых. Девушка чудесно улыбается. На ней длинное льняное платье. А вот эта же девушка собирает маргаритки и плетет венок, чтобы взгромоздить на голову нареченного.

Вот стоит молодая женщина, заляпанная кровью наемника, пытавшегося наложить на нее руки. Командиру следовало бы разозлиться, но он крайне впечатлен ее сноровкой. В ее глазах – тревожное, темное, больное. Ее следует наказать, но вместо того командир спрашивает ее имя. Она отвечает: «Ненн».

– Убирайся из моей головы! – рычу я.

Слова лезут из меня со скрежетом и болью, словно я протыкаю гвоздями свои ноги и руки. Меня рвет. Я всхлипываю.

Психочерви вгрызаются глубже. Они что-то ищут. Я ощущаю, как теряю контроль над собой, Малдон пожирает меня, течет сквозь мое тело, как дым. Он завладел моими руками и ногами, и я оттолкнулся от пола, выпустив оружие, встал. Я бесновался, не имея власти закричать, вопил – но глотка не подчинялась мне.

Юноша принимает свой первый офицерский пост и сияет от гордости ярче, чем начищенные пуговицы на его униформе. За ним наблюдает брат. Маршал Венцер говорит, что от юноши зависит судьба жителей Дортмарка.

Приезжает кузен и сообщает, что жена и дети мертвы, и юноша больше не увидит своей родни. Кузен обвиняет его во всем, плюет на землю у его ног, говорит, что у него больше нет имени. Юноше нечего сказать.

Он не хочет встречаться с ней, озабоченно переминается с ноги на ногу. Говорят, она странная, вся ушла в математику. И что поделать с такой девицей? Он морщится. Открывается дверь, заходят граф и графиня Танза, а за ними – она. У юноши перехватывает дыхание, он цепенеет. Ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать и жить, потому что все переменилось раз и навсегда.

Малдон замурлыкал под нос:

– Сердце черно, ледяное оно, только песне пробиться дано. Конечно, конечно, затем Нолл и оставил им считалочку.

Малдон встал, подошел к двери, зашарил, ощупывая диски. Они были совершенно гладкими. Он снова харкнул кровью и рывком поставил меня на ноги.

– Следует нажимать диски с подходящими изображениями. Прежде всего найди диск с «сердцем».

Я беспомощно осмотрел дверь. Я больше не мог управлять своим телом. На дисках стилизованные, но легко узнаваемые рисунки: солнце, рыба, стул. Я отыскал «сердце», нажал. Диск ушел вниз и остался нажатым.

Малдон зашипел. Он улыбался, несмотря на то что по его изуродованному лицу струилась кровь.

– Отлично! Теперь ищи «черноту».

Я замешкался. Вот что-то похожее на ночь, но это скорее «луна». Ага, вот город и над ним закрывается люк, за которым свет.

Внутри меня пробудилось нечто, ранее спавшее. Оно развернулось, потянулось и напряглось.

Я нажал диск. Он ушел вниз и остался нажатым, как и первый.

– Только осторожно! – предупредил Малдон. – Одна ошибка, и придется начинать заново. Я уверен, что Нолл оставил ловушку для тех, кто ошибется при наборе. А всего комбинаций у замка, – он на секунду запнулся, – больше четырнадцати миллионов.

В моей груди проснулся серебряный дракон Саравора. Он принюхался – если, конечно, клочок магии духа способен принюхиваться. Он ощутил угрозу.

– Что это? – прошипел Малдон, обратив ко мне слепое лицо. – Чья это магия?

– Убирайся! – прошипел во мне голос Саравора, и я не сомневался – «малыш» услышал его. – Он мой! Убирайся!

– Это тело и разум в нем принадлежат мне, – указал Глек. – Ты пожалеешь, что встал на моем пути.

– Нет, – прошептал Саравор. – Пожалеешь ты.

И тут разверзся ад.

Глава 34

Серебряный дракон встал на дыбы, его гладкое безупречное тело излучало свет. Он глядел яростно, но в его клыкастой пасти, в золотом сиянии глаз ощущалась свирепая, безудержная радость. Его нетопырьи крылья из жидкого металла охватили весь мир, на их мерцающей глади плясала радуга. Дракон взревел. Кто же посмел приблизиться ко мне? Посягнуть на добычу?

Он заглотнул ледяной воздух и изрыгнул золотое пламя. Я скорчился в пустоте, ожидая, что меня охватит пылающим облаком, испепелит и развеет.

Мимо меня пронеслись извивающиеся темные твари, жуткие кольчатые туши гниющей сырой тьмы. Психочерви бросились на дракона, раскрыв зубастые пасти, уклоняясь от пламени. Они напали одновременно и покрыли дракона шевелящейся смрадной тьмой. За ними встала гигантская зловещая тень, источающая ужас и смерть. Извивающиеся черви хотели сковать лапы и крылья – но дракон вырвался, полосуя врагов когтями длиной в милю, кроша челюстями сильней землетрясения, опаляя пламенем, ярче звездного. Меня окатило пламенем – но в нем не было жара, по крайней мере, для меня.

Черви сплелись теснее, давя, удушая, впиваясь гранитными зубами. Из-под серебряных чешуй брызгала голубая кровь, из пульсирующих тел мальдоновых червей дождем сыпались ошметки гниющей плоти.

А где был я сам? Я не понимал. Передо мной разворачивалась исполинская битва. Раны наносились и мгновенно затягивались. Твари бешено грызли, терзали, рвали друг друга. Со всех сторон – стены с дверями, за ними коридоры, я могу уйти куда угодно, но здесь нет направлений, нет влево и вправо, вниз и вверх. Пустое место без правил. Это не настоящий мир. Мы все оказались либо в моем разуме, либо в колдовстве, соединившем нас. Мысли летели, как паутинки на ветру. Вокруг искрилась и гасла магия. Я не чувствовал боли, но, должно быть, не имел и тела.

Дракон рухнул на несуществующую землю, придавленный червями, изрыгнул пламя. Мрачная тень за ними молча и с лютой ненавистью глядела на него. Даже без настоящих чувств я ощутил смрад из немыслимо древней гробницы, вонь твари настолько сгнившей и мертвой, что на нее не польстились бы даже трупные мухи.

Шавада.

Я наконец понял, во что превратился Малдон. Он стал всего лишь проводником чужой воли, инструментом господской магии, рукой, протянутой к опасности. В одиночку Саравор не мог победить – ведь он сражался с Глубинным королем, а не с «малышом». Черви запустили клыки в ревнивого дракона, выдрали переднюю лапу.

Но тень встала не только за Малдоном. У Саравора нашлись помощники: полдюжины их, маленьких и серолицых. Они встали в моем рассудке как призраки, мертволицые, с потухшими глазами. Его малолетние слуги? Но отчего они здесь? Как?

Я всегда считал их рабами пестрого колдуна. Но, может, на самом деле это он – их раб?

Я ненавидел Саравора каждой клеточкой тела, каждой мыслью. Но колдун должен был выиграть этот бой. И потому я направился к двери – не настоящей, существующей так же, как дракон и черви, в моем разуме, к картинке, сотканной моим воображением из магии, текущей сквозь мой мозг.

Я прошел сквозь нее, оставив за спиной дерущихся монстров. Малдон силой открыл проход в мой разум – но пройти можно в обе стороны.

Темная комната – не просто с закрытыми окнами, но полностью лишенная света, стылая и страшная. Он всю жизнь исследовал свет, ощущал, как свет льется в тело, превращал его в огонь и иллюзии, в энергию и радость. Сколько времени он сидит здесь? Годы? Здесь нет времени. Он не ест приносимую пищу. Его могут отравить. А он не должен поддаваться, он уже так близок к ответу. Они это знают и потому схватили его.

Открывается дверная решетка. Но пришедший не принес того, в чем узник отчаянно нуждался.

– Спиннер Малдон? – выговорил женский голос.

Знакомый голос. Это княгиня Эроно. Узник служил под ее началом. Он хотел ответить, но не пил уже несколько дней. Язык распух и не хотел слушаться.

– Я хочу помочь тебе, – говорит Эроно. – Мы можем уйти отсюда, но лишь прямо сейчас. Я могу избавить тебя от предателей, желающих пресечь твою работу. Ты пойдешь со мной?

Он кое-как хрипло выдавливает согласие. Она зажигает фос-лампу. Свет неярок, но глазам узника больно. Это не дневной свет, но сияние Риоки, заключенное в кристалл. За решеткой – худое лицо Эроно. Ее глаз выпучен, подрагивает. Она улыбается.

Я в памяти Глека, копаюсь в его прошлом, как он – в моем. Но я не мог управлять поиском, меня тянуло и швыряло потоками чужого разума. Я упал в другое воспоминание.

Он стоит перед одноклассниками, сконфуженный, не способный уловить намек. Ему безразлична поэзия – а одноклассники презрительно глядят на него, издеваются над его неспособностью понять. Игра со словами – забава богатых детишек. К чему мучить слова, загоняя их в сладкозвучные фразы? Математика, науки – другое дело. Ребята передразнивают его, потешно подражают акценту. На это не следует обижаться, но он обижается. Он глядит в окно, пытается не обращать внимания на остальных. Он их ненавидит. За далеким лесом медленно восходит пара лун. Вдруг он видит голубой свет Клады по-другому. Она льет в мир лазурное сияние. Кажется, можно протянуть руку и взять его.

Спотыкаясь и падая, я брел по его памяти. Я провалился в дюжину сцен из жизни – в детство, юность. В одной сцене я увидел себя – молодого, но с невероятно зверским выражением на лице. Я и не представлял, что способен на такое. Я видел шлюху, которую Глек тащил в кровать, видел, как он пинает нищего. Я видел, как он задержался у лавки с зеленью, потому что ему понравилась жена зеленщика. А вот он поздней ночью лихорадочно продирается сквозь математический трактат.

Я безнадежно терялся в чужой жизни и мечтах. Сквозь каждое воспоминание слышался далекий лязг драконьих челюстей, скрежет извивчатых кольчатых тел. Тень укреплялась, детей медленно оттесняло назад.

Он так устал, что едва способен думать. Голод, жажда, изнурение притупили его мысли. Он смутно осознает, что идти в Морок глупо. Но Эроно говорит, что ее люди вскоре встретят его. А у них канистры с фосом. Достаточно канистр, чтобы обеспечить его безопасность. У него нет сил, чтобы тянуть свет самому. Обещание фоса – как посул виски насквозь пропитому пьянице. С запасом света он будет сильным, сможет отомстить. Маршал предал его, загнал в тюрьму, отнял достоинство, заставил ползать в дерьме среди тьмы. Эроно говорит: путь в Морок – единственный способ уйти от погони. Он верит княгине.

Впереди – люди. С их лицами что-то странное. Мозг отказывается работать. Эроно успокаивает. Бояться нечего. Он позволяет сковать себя цепями, связать, надеть повязку на глаза, залить воду в рот. Узник не понимает происходящего, но затем слышит жужжащий говор и осознает: они не люди. Они – чертовы драджи. Уже ничего не поделаешь. Драджи увозят его в Морок.

Я вырвал себя из воспоминаний Малдона. Вокруг меня – серебристые контуры троп и дверей. Вдали верещит дракон, рычат черви. Я попытался не обращать на них внимания, сосредоточиться. Огромная тень посмотрела на меня. Я ощутил чудовищно зловонное дыхание. Он глядел, но был бессилен помешать мне. Я ощущал его ненависть – и хоть раз за всю мою гребаную жизнь понял, что нужно делать.

Я ринулся в глубь памяти.

Это медленно и больно. Его подвесили между кольями на безжалостном солнце Морока. Магия испорченной земли входила в тело сквозь сотни крохотных надрезов. В его глотку лили жгучую дрянь, и он глотал, перхая и захлебываясь, и ощущал, как отрава прожигает нутро.

На день полотняный тент убирают. К узнику не допускают свет лун, не дают плести фос. Мучители не опасаются бегства. В лагере поблизости трое «малышей», глядящих с отвращением и завистью. В их лицах – невероятная, неправдоподобная злоба.

Процесс долог. Каждый день мучители удлиняют веревки. Выпадают волосы, усыхают мышцы, уменьшаются даже кости. Узника меняют, превращают в одного из своих. Он ощущает, как растет магическое ядро в груди, крепнет с каждой дозой жгучей отравы. Но узник еще остается собой. Он надеется освободиться, прикинуться покорным и с помощью чужой черной магии сокрушить палачей. Пусть мучаются так же, как мучался он.

На десятый день пришел сам Шавада. Малдон ощутил его приближение за много миль, почувствовал неимоверную королевскую мощь. Глек забился, задергался, но его тело стало крошечным, как много лет назад. Хотя оно сильнее, выносливее и не стареет, но кажется совершенно чужим. Оно постоянно преобразует себя, оставаясь юным, крошечные, составляющие тело частички постоянно обновляются. Никто не может повредить ему, и время не властно над ним. Малдон получил величайший дар – бессмертие.

Пришел Шавада. Его присутствие – как вторжение в мозг. Оно загрязняет, оскверняет разум. Шавада отделяет чешуйку кожи, крошечную часть своего «я», и отправляет жить в душу Малдона. Того окутывает дикое смятение, пьяный вихрь, бешено крутятся увечные мысли. Струя тьмы пронизывает разум, словно чернила – воду. Малдон воет. У него отняли волю.

Вот он, тот самый момент! Я схватил нить памяти, увидел, как она уходит вдаль, во тьму. Там высилась огромная тень, черное пятно в бескрайней ночи. Гора медленно повернулась – Шавада посмотрел на меня.

Я зашатался. Тяжести его взгляда хватало, чтобы сокрушить меня, стереть в порошок, развеять в пыль. Когда-то я смог посмотреть в лицо Вороньей Лапе – но он всего лишь безумен. Во взгляде Шавады тысячелетняя злоба. Он будто кричал, что Короли пришли в этот мир намного раньше нас, владели миром, и на него у нас нет прав. Короли пострадали от наших рук и теперь хотят вернуть страдание с лихвой. А начнут с меня.

Я ощутил его гнев, жестокость – но ничего больше. Малдон был всего лишь проводником. Шавада не мог сам обрушить на меня свою волю.

– Саравор! – закричал я, ухватив обрывок памяти.

Тот задергался, извиваясь, – серебряная живая веревка в моих несуществующих руках.

Дракон пал. Черви плотно обвились вокруг него, зажали искалеченные, переломанные лапы и крылья, впились клыкастыми пастями в плоть. Шеи сосущих тварей раздулись. Голубая драконья кровь щедро лилась наземь.

Дракон услышал меня, попытался приподнять голову, но черви стиснули длинную шею, погасили пламя.

– Саравор, сюда! – отчаянно крикнул я.

Увы, дракон проиграл. Малдон сделал пестрого колдуна пленником в моем разуме. Дракон сдавленно застонал. Да, тягаться с «малышом» – непростительная, самонадеянная дерзость.

Тень снова посмотрела на меня. Но теперь я не ощутил ненависти – лишь презрение.

Кто-то потянул за мою несуществующую руку. Я посмотрел вниз. Вокруг меня собрались все шестеро серолицых детей. У всех – одинаковое мертвенное безразличие в глазах, словно они не могли и не хотели понять происходящее вокруг. Меня дернули сильнее. Я пожал плечами. Ребенок указал на облако глянцевитой черноты, куда уходила серебряная веревка-воспоминание, затем указал на себя.

– Что? – удивился я.

Ребенок показал на черноту, затем на себя.

– Так ты хочешь это?

Все шестеро нетерпеливо, яростно закивали. Пустые лица скривились в одинаковых улыбках.

– А как я могу дать это вам?

Они синхронно пожали плечами. Огромная тень снова со злобой уставилась на меня и серолицых сирот. Что они за создания, черт их побери? Они хотят черноту, тень хочет, чтобы они ушли, черви почти прикончили дракона и мой безумный сон, а остаток моего разума с трудом справляется с обстановкой. Я протянул руку вдоль веревки-воспоминания на сотню миль и схватил черноту.

Она оказалась живой и ядовитой, корчилась, извивалась. Я ощущал холодную тьму внутри – клочок силы Глубинного короля, ставший моим. Я могу взять его и употребить против моих врагов, стать чародеем, плавить камень, рассекать врагов, будто кукол. Вдруг я смогу перевернуть весь ход войны с драджами? Сокрушить и победить?

– Ну конечно, – шептала магия во мне. – Бери меня, используй!

Она зашипела – игриво, томно, ядовитым голосом прасоблазнительницы. Я хотел ее, а она меня.

Меня снова дернули за руку. Дети хотели эту магию, алкали ее.

Я посмотрел на дракона, скованного толстыми от крови червями. В глазах – отчаяние, мольба.

– Да, – произнес прямо над ухом голос Саравора. – Отдай его мне! Я заберу его у «малыша».

На меня обвалилась злоба Шавады. Меня затрясло. Я вдруг понял, что в реальном мире у меня подогнулись колени и пошла носом кровь. Гнев Шавады колоссален, непереносим.

– Это – мой долг! – закричал я Саравору. – Это все, что я должен тебе. Бери и убирайся к черту из моего тела!

Дети возбужденно закивали.

– Договорились, – заключил Саравор.

Я протянул комок тьмы. Колдун клацнул серебряными клыками и перекусил веревку.

Надо мной взорвалась ненависть, ударила приливной волной. Затем исчезли серолицые дети, дракон стал дымом, черви стали темнотой. Я услышал чье-то хриплое дыхание и не сразу понял, что оно мое. Я открыл глаза, заморгал. С потолка лился тусклый свет фос-трубок. Рядом валялось тело Йоновича. Малдон лежал у стены. Из мушкетных фитилей еще вился дымок. Я вздрогнул, меня вытошнило. Желудок был почти пустым, но все равно было больно.

Я прислушался к себе. Похоже, и в самом деле внутри ничего не осталось. Саравор выполнил условия сделки – убрал дракона. Не было времени думать о том, что же именно я совершил, передав пестрому ублюдку кусок силы самого Шавады. Лучше справляться с неприятностями по очереди.

Я приставил ствол мушкета ко лбу Малдона. А что будет, когда он очнется? Может, Саравор забрал столько чужой силы, что Глек освободился из-под власти Шавады? Вдруг связь разорвана? Мой палец задрожал на спусковом крючке. Проще всего всадить Глеку свинцовый шар в мозг. Так безопасней.

И разумней.

Я сглотнул, глянул поверх ствола. И в изуродованном детском лице, в пухлых щеках, в очертании рта я узнавал бывшего друга. Иногда бывшего лучшим другом. И всегда бывшего товарищем по оружию. Я должен ему кое-что побольше порохового дыма и пули. Я посмотрел на месиво, оставленное мушкетной пулей на месте глаз моего друга. Обломки чистой белой кости выглядывали, словно фарфоровые черепки из склизкой красной грязи.

– Прикончи меня, – прохрипел Малдон.

– Следовало бы, – согласился я.

– Так давай!

Я снова коснулся пальцем спуска. Дым от фитиля щипал глаза. Я стиснул зубы, чувствуя, как по щекам катятся слезы, прижал приклад к плечу.

– Сейчас, – сказал я.

И не выстрелил.

– Мне незачем жить, – сказал Малдон. – К тому же, я видел слишком многое для смертного. Я заглянул в черное сердце тварей, зовущих себя «Глубинными королями». Галхэрроу, ты и представить не можешь, насколько они чудовищны и что сделают, если выиграют. Пожалуйста. Забери мою боль.

– Ты чувствуешь ее?

– Теперь да, – выговорил он очень тихо, будто прошелестел сквозняк в темной гробнице. – Помнишь ту ночь, когда мы раздобыли бутылки «Вайтландского огня» и выпили с бордельными девками над заведением Энхоста? Веселая удалась ночка.

– Ты затащил в постель всех пятерых, – вспомнил я, улыбаясь, но палец с крючка не убрал.

– А ты не захотел и притронуться к ним, – добавил он и закашлялся – хриплым, тяжелым кашлем умирающего.

– Да, были времена.

– А теперь посмотри на меня: изуродованное детское тело, изуродованная жизнь. У меня отняли все.

– Мне жаль, что я не был там и не смог помешать. Они забрали тебя. Я должен был найти тебя раньше.

– Не твоя вина, – сказал он. – А теперь давай кончай.

Он зашевелился, оперся о стену, поднял голову.

– Ну же, скорей.

– Но ведь Машина Нолла, – указал я. – Ее нужно активировать. Сюда идет Шавада.

– Именно, – выговорил Малдон и попытался улыбнуться. – Отчего, по-твоему, я так хочу быть пристреленным? Я не хочу возвращаться к нему. Он и в самом деле идет сюда. Он знает, что Машина не работает.

– А мы можем ее запустить? Есть хоть какой-то способ?

– Может, и есть, – сказал Малдон и пожал плечами. – Дело в парадоксе Песнобега. Машина забирает столько фоса, что, на первый взгляд, работать в принципе не может. Отдача должна быть невероятно велика. Но у меня есть теория на этот счет.

– Что за теория?

– Представь полый шар, у которого внутренняя поверхность – сплошь зеркало. Свет рождается внутри и бесконечно отражается от стенок, не в силах выбраться наружу, пока не проделает дыру. Мне кажется, ядро Машины, в сущности, именно таково.

Надежда. Я не знал ее уже так долго, что испугался, когда она родилась.

– То есть Машина не принимает фос не потому, что испорчена, а потому, что заряжена до предела?

– Возможно.

– Тогда почему она не сработала, когда Йонович потянул за рычаг?

– Я не знаю, – с трудом выговорил Глек.

Его маленькое тело содрогнулось в конвульсии, задрожали руки. Похоже, он отчаянно пытался не сорваться в припадок. Оно неудивительно, когда отстрелена половина лица.

– Шавада послал тебя выяснить?

– Да. Среди высоких чинов Ордена инженеров эфира есть шпион. Он сообщил, что вы близки к разгадке. У Эзабет Танза есть шанс активировать Машину. Ваши Безымянные предали вас и удрали, но Глубинные короли никак не могут избавиться от страха перед Машиной Нолла. С тех пор как Сердце пустоты сожгло землю, повредить им могла лишь Машина. Филон и Акрадиус помнят тогдашнее унижение.

– Шпион? Мы ведь уже посчитались с Эроно.

– Нет. Кто-то другой. Я не знаю кто. Разве это важно сейчас?

Я шагнул вперед и снова приставил ствол ко лбу Малдона. Тот улыбнулся. Наверное, перенесенные пытки, виденные кошмары кого угодно заставили бы радоваться смерти. Да и выбора нет. Что делать в жизни бессмертному слепому ребенку, лишенному магии?

– Глек, прости, – выговорил я.

– Давай скорее!

Конечно, застрелить его – самый разумный выход. Выбора нет. Ну вправду. Так безопасней.

И разумней.

Глава 35

Шатаясь, я выбрел из туннелей под цитаделью. Город был все таким же тихим и мертвым, трупы лежали на прежнем месте. Я проторчал в подземельях не так уж долго, а показалось – сотню лет. В моей бороде запеклась кровь.

В цитадели оказались и живые. Я поймал девушку-посыльную и торопливо начеркал записку Линдрику:

«У Танза и у меня – новые данные. Мы активируем Машину, когда нападут драджи».

Девушка была только рада удрать от побоища. Конечно, на самом-то деле у нас не было почти ничего, но я хотел, чтобы Линдрик поверил в нашу способность запустить Машину.

Я пошел по коридорам наземных ярусов. Кабинеты большей частью пустовали, стража перед ними исчезла. То и дело от меня прятались грабители, тащившие охапками ценные книги, серебряную посуду, канделябры и картины со статуями. Грабители были в униформах. Наверное, клерки с бухгалтерами да пара-тройка солдат. Наверное, они услышали шум внизу, увидели трупы во дворе и решили, что самое время разжиться чем-нибудь напоследок, перед дорогой на запад. Увы, мысль очень разумная.

Железный Козел тоже решил дезертировать, но в другую сторону. Его сухонькое истощенное тело качалось на холодном ветру. На полу грудой лежали алые вельветовые портьеры. Маршал вытянул из них крепежный шнур и перекинул его через потолочную балку, чтобы сделать петлю. Маршальские глаза выпучились, язык высунулся из беззубых десен. Я застыл в дверях, глядя, как ветер шевелит покойника.

О маршале Венцере мне рассказывали невероятные истории еще до того, как я попал на границу. Мол, он настолько гениальный тактик, что за ним гонялись по Мороку сами короли. Он – живая легенда, полководец бесчисленных побед. Под его началом все было лучше: и стрелы летели дальше, и походные костры грели сильнее. Я был готов умереть за него. А теперь он медленно покачивается на безразличном ветру. Просто еще один труп.

Широкополая красная маршальская шляпа лежала на столе. Рядом с ней старик разложил свои самые ценные ценности: кавалерийскую саблю, блестящую золотую булавку с тремя лунами – знак ранга, истрепанный томик популярной любовной поэзии, рядок маленьких портретов – то ли родня, то ли давно умершие старые друзья.

Хотя рукоять сабли была позолочена, а портреты – украшены драгоценными камнями, цена всему выложенному – горсть серебра. Венцер больше всего ценил оставшиеся у него обрывки памяти. А теперь он оставил их непонятно кому и отправился к духам милосердия. Или в ад. Или, что вероятнее всего, он – слишком усталый, старый и отчаявшийся – просто исчез, оставив вдобавок к сувенирам качающийся мешок иссохшего мяса и хрупких костей.

Я перерезал шнур, уложил тело у окна, прикрыл портьерами, будто саваном. Малдон прикончил почти весь Командный совет, а Венцер закончил работу «малыша». С минуту я стоял и глядел в окно. Драджи собирались на очередной штурм. На этот раз они соорудили что-то вроде осадных башен. На них мигали огоньки. А у наших пушек не осталось пороха, чтобы остановить врага.

Я взял шляпу и быстро вышел из кабинета в маршальскую канцелярию. Там коммуникатор выбивал послание из Три-шесть. Я прислушался к череде щелчков и пауз.

Силы Дхьяры наступают. Армия огромна. Оценка: двести тысяч. Ожидаем штурма через два дня. Нам не помогают Безымянные. Запрашиваем срочную активацию Машины Нолла. Силы Дхьяры наступают. Армия огромна. Оценка: двести тысяч. Ожидаем штурма через два дня. Нам не помогают Безымянные.

Коммуникатор упорно повторял одно и то же. За столом сидела перепуганная секретарша и плакала. Красивая секретарша – конечно, если бы не слезы и страх.

– Нас все бросили, – дрожа, пробормотала она. – Сэр, что нам делать? Кто сейчас командует?

Я немного подумал над вопросом. Ответ был очевиден и совсем не нравился мне. Но судьба – та еще сука.

– Вы знаете, как управляться с коммуникатором? – спросил я.

Девушка кивнула. Святые духи, да ей и двадцати нет. Такой ребенок, и остался умирать здесь, с угрюмыми разочарованными стариками.

– Да, сэр.

– Тогда за дело. Нужно отправить сообщение.

Девушка тут же кинулась исполнять, словно приказ оказался чудесным лекарством, исцеляющим душевные раны. Она уселась перед коммуникатором, взялась за рычаг и посмотрела на меня.

И что ей сказать? Что с нами покончено? Что Венцер, все генералы, бригадиры и полковники мертвы? Что Валенград потерял уже половину сил и не может удержать стены? Что Машина Нолла – горькая ложь, фальшивое обещание колдуна, то ли уже погибшего, то ли просто наплевавшего на обещания? Я мог бы послать их подальше, сказать, что их судьба уже не наша проблема, пусть управляются сами. Я мог бы сказать, что теперь уж ясно, чего нам стоило доверие князьям. Я мог бы сказать, что мне жаль, или не жаль вовсе, или что теперь ничего уже не важно.

Я подумал про Эзабет, и мне захотелось, чтобы между нами все произошло иначе. Я подумал о человеке, которого она любила столько лет назад. Я попытался представить то, что сделал бы тот юноша. Молодые знают больше опытных усталых стариков. Молодые видят яснее. Их способность отличать добро от зла не замутнена обидой и злостью. Когда молодой бригадир повел войска из Адрогорска, он поступил так не ради Дортмарка, князей или карьеры. Он хотел спасти друзей, тех мужчин и женщин, кто стоял с ним плечом к плечу. Пусть ему не удалось – но он хотел и сделал все для того. Он не мыслил о стратегиях и судьбах, а видел только своих ближних. Отчего-то я забыл того юношу. Я высоко задрал голову, а увидел только испорченное магией расколотое небо Морока.

Ненн. Тнота. Эзабет. Даже Дантри стоил того, чтобы драться за него.

– Сэр?

– Вы готовы? – спросил я.

– Да, – ответила она и расправила плечи.

Я водрузил себе на голову широкополую маршальскую шляпу, прокашлялся:

– На связи исполняющий обязанности маршала границы Рихальт Галхэрроу. Держите границу. Любой ценой. Держите до последнего.

Глава 36

Я послал человека отыскать Эзабет с Дантри, затем собрал оставшихся командиров в свободном от трупов зале цитадели. Глядеть было не на кого. Никого в настоящих чинах. Лейтенанты, произведенные в бригадиры, сержанты – в капитаны. Они слушали меня, потому что у меня на голове была шляпа Венцера, а на лацкане – его булавка. Сказать мне было в особенности нечего. Я лишь оповестил всех, что надо продержаться до прихода помощи, а она уже близко: великий князь идет с полусотней тысяч солдат. Мне поверили. И неудивительно: что может знать младший армейский офицер?

Я произвел Ненн из рядовых в генералы. Абсурд? Так мы живем в абсурдные времена. Ненн не слишком хорошо считает и едва ли сможет прочитать что-нибудь длиннее своего имени, но уж гонять подчиненных она умеет отменно.

Если б мы не торчали по уши в дерьме, карьера Ненн была бы поводом для здорового хохота.

Я услал всех, кроме Ненн, с приказами держать стену и укрепляться всеми доступными средствами. Я не рассказал ничего ни о машине, ни о Шаваде. Зачем отнимать надежду?

– У нас не хватит людей держать стены, – сказала Ненн. – У нас, самое большее, тысяча парней. И ни стрел, ни пушек. «Красная стая» сделала ноги час назад. «Черные драконы» удрали обстоятельно, по пути ограбив торговые кварталы. Большинство оставшихся – гренадеры «Черного лебедя» и те из регулярных, кто покрепче.

– Спиннеры?

– Все трупы, кроме уродливой суки.

– А если мы укрепимся за стенами цитадели? Как думаешь, там продержимся дольше?

– Какой смысл? – заметила Ненн. – Если мы потеряем город, ради чего держаться? Я же знаю, никакие полсотни тысяч к нам не идут. Драджи спокойно уморят нас голодом, если захотят, конечно. Мы – глупый арьергард. Умники драпают со всех ног и садятся на корабли. Воронья Лапа слинял, а Леди Волн не удержится на своем острове, если Глубинные короли оседлают Дортмарк.

– У тебя есть идеи получше?

– Выслать в Морок леди Танза, навьюченную канистрами, и посмотреть, сумеет ли она взорваться так, чтобы учинился второй кратер Холода.

Мы молча уставились друг на друга. Секретарша сделала вид, что не замечает нас. Злоба повисла в воздухе душным облаком. Взгляд Ненн стал мертвым и холодным. Так смотрят, когда собираются воткнуть в сердце нож.

– Что у тебя не так с Танза? Она же спасла твою и мою жизнь не раз и не два, – спокойно выговорил я.

Надо держать себя в руках. Похоже, Ненн теряет контроль над собой. Стресс.

– Я никогда не видел, чтобы вы перекинулись хотя бы парой слов, – добавил я. – Генерал, в чем дело?

Лицо Ненн – сплошная уродливая злоба. Генерал была без деревянного носа – сняла его, когда пришлось драться врукопашную.

– Ты вряд ли захочешь знать, – ответила она, глядя мне прямо в глаза.

– А если мне нужно?

Мы сверлили друг друга взглядами. Наконец Ненн, прищурившись, выговорила:

– Я простила тебя за то, что ты изувечил меня. Не твоя вина. Несчастный случай. С кем не бывает. Наверное, мне не стоило торчать так близко к тебе. Видишь ли, я пыталась защитить твою спину.

Я кивнул. Я тогда даже не извинился. В жизни всякое дерьмо случается. Хотя извиниться все же стоило.

– Но вот появляется она, идет к тебе, у тебя вышибает мозги, и ты пялишься на нее, будто она сделана из гребаного звездного света.

Я молчал. А что тут скажешь?

– Тнота – не лучший из людей. Иногда он первостатейное дерьмо. Но он умирает за твою новую бабу, дохнет прямо сейчас на дерьмовой постели. Он умирает за тебя, а умирать ему приходится из-за твоей бабы. Для него в этом деле нет даже и дерьмового заработка. Ты попросил у него отдать все – и он отдал. И за что? За полубезумную ведьму, с которой он даже не поговорил?

– Тнота знал, чем рискует. Он один из нас, – указал я.

Надеюсь, он и вправду пока один из нас. Хотя он вполне уже мог откинуться. Я опла́чу его потом – если это «потом» и в самом деле будет.

– Я всегда хотела, чтобы ты стал как один из нас, – сказала Ненн. – Ты сам лезешь в грязь, пьешь, божишься и вообще, будто всех нас понимаешь. Но ты не один из нас. И ты не как мы. Ты родился в золотой рубашке, деньги текли у тебя из задницы, и пусть мы как угодно дохнем и увечимся за тебя, ты всегда выше нас. И смотришь сверху вниз. А эта сука – чертово напоминание о том, что, несмотря на весь наш с тобой пуд соли, ты выкинешь нас в канаву за один кивок твоей гребаной голубой крови.

Я слушал. Иногда оно хорошо, послушать. Я вынул старый окурок из пепельницы, чиркнул спичкой, хорошо затянулся пару раз. Ненн испепеляла меня взглядом с другой стороны стола.

– Ты права, – заверил я. – Ты договорила?

Я предложил окурок ей. Она взяла и сообщила:

– Да, договорила. Маршал, наконец-то ты, мать твою, признался.

– Отлично, генерал. А теперь давай о том, как нам защитить эту гребаную страну.

Пока мы обсуждали, с коммуникатора посыпались сообщения. Да, девушка за этой машиной оказалась очень храброй. Ей первой выпадало узнавать все наихудшее.

Разведчики предсказывают нападение через два дня.

Армия Дхьяры разбила лагерь в трех милях от зоны поражения Машины Нолла.

Замечены знамена Филона, Валаруса, Нексора. Никаких признаков Вороньей Лапы.

Возможностей у нас лишь две: держать стену или отступать в цитадель. Удержим ли мы стену – большой вопрос. Но запираться в цитадели – уж точно смертный приговор.

Дестран, подмастерье Отто Линдрика, принес записку от хозяина. Тот умолял срочно прийти, захватив с собой Эзабет. Я-то понял, что он скоро захочет видеть меня. Интересно, что предательский ублюдок понесет на этот раз? Несомненно, он – предатель, о котором упоминал Глек. Всех прочих Малдон убил.

Но проблема в том, что Линдрик по-настоящему помогал нам, и не раз. Ему доносить Дхьяре об Эзабет – бессмысленно, но если кто-то о ней и доносил, лучше Линдрика кандидатуры не найти.


Этим утром драджи не спешили – не трубили в горны, не подступали к стенам. Они ожидали чего-то. Наверняка их хозяин все еще побаивался Машины. Но если мы так и не включим ее, всякий страх улетучится. Я оставил Эзабет и Дантри записку с просьбой встретиться со мной в доме Линдрика.

– Так ты не удрал с остальными? – сказал я Дестрану по пути к его хозяину.

– Нет, сэр. Мне некуда идти. Мастер Линдрик говорит, что Орден должен оставаться, работать над Машиной.

– Думаешь, это плохая идея?

Он робко, по-детски, пожал плечами.

– Парень, как думаешь, стоит нам сдаться?

– Вы считаете, что это очень плохая идея? – спросил он.

– Ты не представляешь, насколько плохая.

– Сэр, если они выиграют, мы просто станем частью их империи. Разве не так?

– Да, станем. Но лучше не думать об этом.

Дом Линдрика был единственным в округе, из чьих окон лился фос-свет.

– Я нашел! – завидев меня, радостно воскликнул Отто.

Он прямо лучился энтузиазмом, пухлые щеки залил румянец.

– Капитан, мы сможем! У нас получится!

Я водрузил шляпу на голову.

– Я теперь и. о. маршала границы, – холодно сказал я.

Черт, от его щенячьего восторга екнуло внутри – будто раздуло затлевшие угли. Надежда. Но ложная. Наверняка толстяк водит меня за нос.

– И что вы нашли? – осведомился я.

– Вот! – он протянул мне стопку бумаги. – Это недостающее звено, информация, нужная Танза, чтобы активировать Машину. С этим все получится!

Я не ожидал такого. Я думал, Линдрик станет выпытывать про Машину и то, как ее можно включить. А инженер тряс бумагами, будто мечом, способным скосить всех врагов.

– Бумаги Малдона? Откуда вы взяли их?

– Да не Малдона! Оригиналы самого Нолла! Мне пришлось переводить их, но теперь они у нас! Галхэрроу, мы схватили их за глотку!

Текст самого Безымянного? Не полубезумный перевод, а оригинал? Да если бы он был у нас с самого начала, не пришлось бы лезть по самую глотку в дерьмо! Я бы точно рассвирепел, если бы вдруг меня не захлестнула с головой надежда. Я хотел выжить.

Я с трудом взял себя в руки, напомнил себе, что Линдрик может быть врагом и все время сбивать нас с толку. И сейчас он может скармливать нам обнадеживающую ложь, желая отправить по ложному следу, задержать нас до прихода Шавады.

Я подошел к бару Линдрика, налил себе долгожданный и вожделенный стакан бренди и опорожнил его длинными быстрыми глотками. Бр-р, то же самое дешевое мерзкое дерьмо, что и раньше, словно инженер держал его лишь напоказ, ради подходящего цвета жижи в графине.

Мне не стоило так отвлекаться на выпивку.

В мою спину вошел нож. Я охнул, качнулся вперед, упал на столик, перевернул его. Со звоном разлетелись графины, рассыпались на тысячи осколков. Я растерянно оглянулся и увидел стоящего надо мной Дестрана с кухонным ножом в руке. Чертов тощий недоросль, плюнь – и сдует, но железо уравнивает людей. Я вытащил меч. Дестран развернулся и кинулся на Линдрика. Инженер пытался защититься, замахал руками, визжа в ужасе, – но все напрасно. Подросток снова и снова втыкал нож. Брызжущая кровь чертила дуги на обоях. Нож пробил сонную артерию. Отто Линдрик упал.

Я кое-как приподнялся, упираясь коленом в пол. Боль туманила мысли, заслоняла все. Каждое движение – пытка. Дестрану придется миновать меня на пути к двери. Нельзя пропустить его. Я смог вынуть меч из ножен, но чуть держал его от слабости. Пришлось взять его в левую руку. На полу между мной и Дестраном лежали бумаги. Недоросль не сможет подобрать их, не угодив под меч.

– Убирайтесь с дороги, – испуганно выговорил Дестран.

– Парень, зачем ты это делаешь? – кривясь, выговорил я.

По спине стекала горячая, липкая жижа.

– Глубинные короли – боги, – сказал он.

Черт. Да у него горят глаза. Он – двинутый. Пособник. И фанатик к тому же. Его затянули посулами и сексом.

– Уж поверь мне, они не те боги, которых ты хотел бы, – сказал я. – Я знаю. Я встречал одного из них. Брось свою железку.

– Но Линдрик сказал, что Машину можно включить, – неуверенно пробормотал недоросль. – Такое нельзя допустить.

Да, странное противостояние. Ножичек для фруктов против меча, который едва держится в руке. Закружилась голова. Скверно. Надо держаться и удержать его здесь. Он задумался, с ненавистью глядя на меня, – а я дернулся вперед, махнул мечом. Сопляк не подозревал, на что я способен, и я чуть не располовинил ему лицо. Он отпрыгнул, затем понял, что для бегства ему не нужна дверь. Шатаясь, я поднялся, встал на колени, протянул руку – но ухватил лишь пыль. Дестран выскочил в окно и растворился в Валенграде. Чертов мелкий предатель.

Я подтащил себя к Линдрику. Увы, слишком поздно. Он стеклянно глядел в потолок, на губах – нелепая улыбка. Я попытался опустить уголки его рта, но не смог.

Затем пришли Дантри и Эзабет. Она обработала мою рану, закрыла ее магией. Заклятие побежало теплом вдоль спины, восстанавливая мускулы. Мне повезло. Нож был короткий и тупой и не задел ничего принципиально важного. Меня накормили холодным мясом и вином – отличное сочетание для раненого. Увы, послать за Дестраном было некого. Несомненно, мелкий ублюдок уже донес хозяевам. Хотя нет худа без добра – возможно, он выиграл время для нас.

– Вот, смотрите, – сказал я, передавая бумаги Линдрика. – Может, вы что-нибудь и выудите из них и сможете активировать Машину.

Эзабет склонилась над бумагами, нахмурилась. Они с Дантри сели, уткнувшись друг в друга лбами, и забормотали под нос, а я тем временем выпил больше, чем следовало.

Судя по лицу Дантри, что-то было не так. На лице графа – эдакая недоуменная улыбка человека, узнавшего вдруг, что пока он спал, кто-то вывернул наизнанку всю одежду в шкафу. Беднягу полностью сбило с толку.

– И что там? – осведомился я. – Что-нибудь про зеркало?

– Нет. Там чепуха. Все про ту же глупую старую песенку, – ответила Эзабет.

Я недоверчиво покачал головой. Эзабет дала мне бумаги. В самом деле, тот самый бестолковый стишок, которым Малдон пытался открыть дверь к ядру Машины.

– Но почему Линдрик посчитал, что песенка сможет активировать Машину? – спросил я. – Ведь он уже знал ее. Это же пустышка. Чепуха. Одни и те же гребаные тупые стишки снова и снова.

Я полистал бумаги.

– Половина страниц вовсе пустые.

Труп Отто Линдрика издал звук, похожий на смешок, – вышли газы. Эзабет опустилась на колени, погладила голову мертвого инженера.

– Он был хорошим человеком, – печально выговорила она.

– Уже умерло много хороших людей, – сказал я. – А вскоре умрет еще больше. Я могу запустить вас в ядро Машины. Потому Малдон и оставил песенку вам. Это ключ к двери. И это – наш последний шанс.

– Песенка и в самом деле открывает дверь? – спросила Эзабет.

Я видел, как в ее глазах зажглись огоньки надежды, далекие и слабые, как звезды. Она выпрямилась, расправила плечи.

– Думаю, да, – подтвердил я.

– Я пойду одна. Скорее всего, заходить в ядро опасно.

– Оставаться за его пределами тоже. Если что-нибудь пойдет не так, мы все умрем, снаружи или внутри. Мы пойдем все. Сейчас я готов ухватиться за любой шанс, поставить на все и бросить кости в последний раз.

– А как же стена без вас? – спросил Дантри.

– Ненн примет командование и сделает все нужное.

Я вызвал десять солдат и приказал им убить любого, кто попробует пройти вслед за нами к ядру Машины. Солдаты изготовились, зажгли фитили, оголили мечи. Что ж, остается только довериться нашей последней охране. С тем я и двинулся в шелковистый фос-свет подземных коридоров, Дантри с Эзабет поспешили за мной.

Нолл позаботился о безопасности своего оружия. Его можно было активировать с любой станции – по крайней мере, можно было раньше, но ядро лежало глубоко, в сотне футов под крепостью. Цитадель – не просто место, откуда управляют величайшей разрушительной мощью нашего мира, но почти святыня, храм силы, дающей нам надежду.

Я встал у огромной круглой двери и увидел, что нажатые мною диски остались утопленными. Я проверил по бумагам Линдрика правильность стишка и нажал оставшиеся диски. Все оказалось просто. Из-за двери громко щелкнуло, словно выехал язычок замка, зашипел выходящий пар, посыпались искры. Дверь отодвинулась назад, затем откатилась вбок. За ней лестница вела в короткий коридор, в конце которого был вход в огромный зал, пропахший железом и ржавчиной. Потолок – полусфера, от нее, будто колонны, уходят вниз полосы металла. А на них – огромные кольца батарей, покрытых рыхлой ржавчиной, скользкие от плесени и мха. На половине потрескивает статика, остальные пусты и мертвы. Кольца соединены с трубами, уходящими в пол. Интересно, сколько тысяч часов мучились «таланты», чтобы наполнить эти кольца? Столько бесполезной энергии. Впрочем, мы еще посмотрим, бесполезна она или нет.

Сколько же лет сюда никто не заглядывал? Насколько я знаю, дверь не открывалась с окончания постройки. Мы словно зашли в потерянный мир.

Еще одна лестница, уходящая вглубь. На ней холодно, пробирает до костей. Странное ощущение в спине – будто онемела и отнялась. Дантри с Эзабет, похоже, не обращали внимания, говорили о чем-то непонятном из лунаристики.

Впереди показалась огромная двустворчатая дверь. Круглый маховик, открывавший ее, зарос ржавчиной. Дантри выбился из сил, открывая замок, и мне пришлось упереться спиной вместе с графом, чтобы пошевелить засохшие за десятилетия петли. Наконец они заскрежетали, заскрипели и поддались. Створки раскрылись, и мы ступили внутрь.

Зал за нею был куда больше предыдущего – будто собор с высокой башней, под потолком-куполом – переплетение стальных труб, железных тросов, бронзовых проводов. Там и тут светили неяркие фос-огни, заливая зал мягким холодным сиянием.

Вот оно, ядро Машины Нолла. И оно пустое. Только в центре зала стоит маленькая каменная миска на пьедестале.

– Что за черт? – выговорил я.

Мой голос раскатился, отразился эхом от стен.

– Тут ничего нет, – сказал Дантри.

Зал подхватил его голос, повторил слова: «Ничего, ничего, ничего…»

– Он пуст. Это даже не машина. Это вообще ничего.

– Ничего, ничего, ничего…

– Это была ложь, – произнесла Эзабет.

Ее красивый, сильный, чудесный голос будто треснул с этим словом.

– Все было ложью.

«Ничего, ничего, ничего… ложью, ложью, ложью…»

Я прошел к центру зала. На гладких плитах пола – паутинный узор бронзовой проволоки, неимоверно причудливый и запутанный. Я посмотрел на каменную миску. Может быть, мы что-то просмотрели? Знать ставит такие миски в роскошных садах роскошных особняков, чтобы купались птицы. Никаких рычагов, приводов, колесиков. Просто гладкий, грубо вытесанный камень. В миске лежал ссохшийся черный комок чего-то, когда-то бывшего живым, – древний, хрупкий, будто старый скелет в парадной гробнице. Я чуть тронул его пальцем, и половина осыпалась пылью, стала ничем. Увы, нашего спасения здесь нет.

В зале стояло несколько странных предметов, столь же несуразных и неуместных, как и столб с миской: бочка с черной, затхлой морской водой, лохань с раскрошившимися птичьими черепами, гроб, заполненный мелкой серой пылью. Я заглянул всюду, пытаясь отыскать что-нибудь полезное, угадать часть великой Машины, но все казалось лишь зряшным мусором, отбросами магического ремесла.

Брат с сестрой поговорили, поискали у стен – и ничего не обнаружили. Зачем провода и к чему каменная миска, оба Танза не поняли.

Пустота. Ноль.

Почти час мы ходили, шарили и глядели, толкали стены, искали рычаг, кнопку – хоть что-нибудь. Наконец Дантри уныло потер закоченевшие руки. Он выглядел совершенно растерянным, измученным и разбитым. Глупая модная шевелюра свисала путаными космами. Все, финал. Он пошел ва-банк и проиграл. Бросил кость, а не выпала и единица – кость упала со стола и развалилась на части, и их пожрали псы.

– Я возвращаюсь на стену, – сказал граф. – Это было бесполезно, бесполезно и теперь. Все впустую.

Он пошел вверх по лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустом зале. Я вытащил плоскую фляжку с лучшим бренди, какое нашлось в цитадели. Первое, что я сделал, продвинувшись в начальники, – раздобыл приличную выпивку.

– Можно мне? – спросила Эзабет, протянув здоровую руку к фляжке.

– Я думал, ты не выносишь алкоголя, – заметил я, но отдал фляжку.

– А какая сейчас разница? – сказала Эзабет.

Она отвернулась, чтобы приподнять маску и выпить, глотнула, поперхнулась, немного разбрызгала. Да, маловато опыта с огненной водой.

– А когда вообще была разница? – осведомился я.

– Когда-то была, – твердо сказала она. – Мы дрались, потому что она была. Рихальт Галхэрроу, ты любишь делать вид, что тебе наплевать, но на самом деле тебе вовсе не наплевать. Для тебя всегда была разница. Потому ты еще здесь.

– Не совсем, – заметил я. – Я здесь, потому что я кое-чего хотел.

Я забрал флягу, положил ее в каменную миску. Женщина, повелевавшая словами неба, смущенно потупилась.

– Я не понимаю тебя, – выговорила она.

– Что тут понимать?

– Ты и сам не понимаешь.

– Так давай я объясню, – предложил я. – Вот мы сейчас в тупике, в самом конце. По-нашему не вышло, мы проиграли. Печально, мать его, но правда. Потому самое время сказать: я люблю тебя. Наверное, я всегда любил тебя. Я полюбил тебя, когда мы были еще детьми, и любил с тех пор. Я подумал, что надо тебе сказать, прежде чем нас всех грохнут и развеют в пух и прах.

– А что тут любить? – выговорила она и всхлипнула. – Ты не видел меня. Ты не знаешь, какой ужас под моим платком. Во мне нет женственности. Я уродливая.

Я подошел к ней. Мои руки легли на ее плечи, повернули ко мне. Такая маленькая и так дрожит от моего прикосновения. Ее не испугали драджи, не испугала магия. Чего бояться теперь? Мы, люди, такие странные и хрупкие. Я хотел сказать хоть что-нибудь – и не смог.

– Я видел, как ты стояла на стене, – наконец выговорил я. – Я видел твое мужество на Двенадцатой, твою стальную волю, твою мощь. Говоришь, в тебе ничего женственного? Ты же не изящная и бесполезная расписная ваза. Ты – чертова львица, сильнейшее творение из живущих. И в тебе ничего, кроме женственности.

Мои руки обняли ее, притянули. Дрожала теперь не только она.

– Я вся в шрамах, – тихо выговорила она, но сопротивляться не стала.

Ее нога прижалась к моей. Эзабет смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. Ее взгляд был полон таким же желанием и тоской, как и мой.

– Я хочу тебя всю, – сказал я. – Пусть нам осталось немного, но, пока мы живы, я хочу, чтобы ты была моей. А я уже твой.

– Я всегда была твоей, – чуть слышно прошептала она.

Я потянулся снять маску. Эзабет инстинктивно вскинула руку, защищаясь, потом заплакала. Я опустил ее руку, отвел ткань. Впервые пришедший свет не был милосерден к Эзабет Танза. Наверное, всякий скверно воспитанный ребенок глазел бы на нее, разинув рот. Слишком гладкая кожа, бесформенная плоть. Да, уродство. Шрамы. На мгновение мне показалось: она отпрянет. Она задрожала, схватилась за мою одежду, заставляя себя остаться на месте. У всех нас есть демоны. Эзабет пестовала своих многие годы.

– Я хочу в темноте, – сказала она.

– Нет. Я хочу видеть тебя. Мне все равно.

Я заглушил протесты, прижав ее губы к моим. От прикосновения она обмякла, затем крепко прижалась ко мне. Было странно касаться ее изуродованных губ и щек. Но я сказал правду. Мне было все равно. Тела – всего лишь тела. Мое – уродливое, узловатое, изрезанное, изношенное беспорядочной жизнью. Мне повезло, что я не боялся так своего тела, как Эзабет.

Большая часть ее левой половины – в шрамах, правая половина – как у всякой женщины. Я снял капюшон. Длинные каштановые волосы справа – и голая кожа слева. Левая рука исковеркана, искалечена. А мне все равно. Шрамы – история ее мощи, и они прекрасны. Наши одежды стали убогой постелью на холодном полу. Они спали, оставив нас нагими, замерзшими и бледными друг перед другом. Мы легли, и нашим согласно двигавшимся телам стало жарко. Я попытался сдержать себя, быть нежнее и осторожнее, но, когда мы замерли, наконец выбившись из сил, потные и взмыленные, крики нашей страсти еще метались под куполом. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись – уж больно потешно звучало наше эхо. Хорошо хоть когда-нибудь посмеяться от сердца. Я давно уже не слышал искреннего смеха.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– И я тебя, – ответила она.

Я мог бы пролежать так часы, прижав ее голову к своей груди, гладя ее спину, – но время не собиралось ждать нас. Драджи тоже. Мы медленно, робко оделись, словно натягивали вместе с одеждой прежние страхи и недоверие. Когда очередь дошла до маски, Эзабет повертела ее в пальцах – и уронила на пол. Я улыбнулся и кивнул. Отлично. Больше никаких масок.

Мы сидели в тишине, не в силах поверить в обретенное нами. Мы нашли то, что так долго не позволялось нам обоим.

И как же можно после этого умереть?

Глава 37

Моя рука запылала болью, будто под кожей вспыхнуло солнце.

– Ну, нашел же время, – процедил я.

Чертов ворон выдрался из меня и захлопал крыльями, кропя моей кровью и ошметками мяса бронзовые провода в полу. Птица посмотрела на меня, на Эзабет, затем неуклюже взлетела на каменную миску.

– Идет Шавада! – прокаркал ворон.

– Прямо сейчас?

– Сейчас!

Клятый ворон был больше обычного, полнее телом. Наверное, в него влилось больше силы Безымянного. Моя кровь шлепнулась в миску.

– Надо идти руководить обороной, – сказал я, вставая.

Рука Эзабет вцепилась в мою.

– Бессмысленно, – прокаркал ворон. – Идет Шавада.

Зал, наверное, в сотне футов под землей, но мы все равно услышали приход Короля. Пол содрогнулся, сверху посыпалась пыль, вдали раскатился грохот.

– Что это? – спросил я.

– Шавада только что разнес в щебень полмили стены, – прокаркал ворон. – Он идет сюда, чтобы самому проверить Машину.

Птица склонила голову набок и добавила:

– Филон с Акрадиусом готовятся идти на штурм Три-шесть.

– И зачем ты пришел сюда теперь? – с обидой спросил я. – Уже слишком поздно. Ты покинул нас. А мы все время нуждались в твоей помощи. С тобой у нас все могло бы получиться.

– Ха! Галхэрроу, ты так уверен, что все знаешь и понимаешь? Что за высокомерие! Что за дерзость! Потому ты мне и нравишься. Потому тебя избрали – за тупое упрямство и живучесть. Упорство и выносливость – вот что главное. Нолл предложил Сильпура. Он вдвое умнее тебя. Но ему не хватило бы твоего упорства, чтобы докончить работу.

– Я не докончил никакой работы, – сказал я, но ворон уже не слушал, потеряв ко мне интерес.

Он склонил голову набок, прислушиваясь. Эзабет принялась за мою руку: срезала полоски с платья, обернула вокруг предплечья. Рана не прекратила кровоточить и болела так, как только может болеть рука, из которой вылезла здоровенная тварюга. Воронья Лапа, похоже, потерял к нам всякий интерес. Зачем он тут? Явился поглазеть на наш итог? Любопытно, можно ли свернуть проклятой птице шею, чтоб позлить полоумного старика?

– Нам убегать? – спросила Эзабет.

Я улыбнулся со всей нежностью, на какую был способен, и взял ее окровавленные руки в свои. Она прочла все на моем лице. Убегать некуда и незачем. Нет такого места, где можно было бы и стоило бы прятаться. Драджи разнесут свою чуму по Дортмарку, а затем в страны за морем.

– Господин, почему ты не сражался с ними? – спросил я.

Воронья Лапа помолчал несколько секунд, затем повернулся ко мне.

– Галхэрроу, что происходит, когда сражаются два колдуна? – спросил он.

– Кто-то из них погибает, – ответил я.

– Неверно! Неверно совсем! Вспомни высокомерного дурака Холода. Он был заносчивый, как и ты. Потребовались усилия четырех Глубинных королей, чтобы сломать его. Защищаться легко, нападать гораздо труднее. Потребуется четверо Безымянных, чтобы уничтожить сущность одного Глубинного короля. Как ты думаешь, они покорно лягут перед нами и попросят превратить их в ничто? Как ты думаешь, отчего мы строим такое изощренное оружие против них?

И что скажешь на такое? Выходит, мы были обречены на поражение с самого начала. Птица возилась в миске, превратив ее иссохшее содержимое в пыль.

– И ты не можешь запустить Машину? – спросил я.

– Она – работа Нолла, а не моя, – раздраженно ответил Воронья Лапа. – Ты знаешь, что по-настоящему поразительно во всем этом? А то, что хоть кто-то поверил, будто спиннеры и «таланты» смогут произвести достаточно энергии для Машины. В катушках у нас над головой столько фоса, что можно было бы освещать весь Валенград тысячу лет. Но чтобы активировать Машину самого Нолла, притом светом, который тащат из воздуха мужчины и женщины? Если выговорить такое вслух, самому смешно.

– Что же тогда такое Машина? – спросила Эзабет. – Что ее питает?

– Подумай! – каркнул Безымянный, перевалился с лапы на лапу. – Чтобы работало такое оружие, мало вороха катушек с запасенным фосом. Нужно что-нибудь гораздо большее. Давай, спиннер, шевели мозгами. Скажи мне, что может дать энергию?

– Ничего не может, – брякнул я и понял, что ошибся.

Ворон такой самодовольный, с таким удовольствием объясняет, подталкивает нас к ответу.

– Смерть одного из вас, – ответила Эзабет. – Уничтожение Безымянного. Кратер Холода. Когда его убили, от взрыва образовалась дыра в милю диаметром… Постойте, так вы хотите пожертвовать жизнью, чтобы дать энергию Машине?

Аватар Безымянного взорвался хохотом. Птица так хохотала, что опрокинулась на спину, молотя перепачканными кровью крыльями, дрыгая лапами. Мерзкий издевательский смех – внезапно оборвавшийся, когда сверху докатился грохот сильнее прежнего. Нас обдал дождь из пыли, присыпавший ворона.

– Это внешняя стена цитадели, – деловито сообщил он. – Попытайтесь не лезть под руку, если хотите выжить.

Пол сотрясся опять. Зал наполнился чудовищной вонью, шедшей клубами, будто пар от кипящего котла, намного гнуснее смрада, вырвавшегося из глаза Эроно, гораздо тошнотворнее, чем в моем кошмаре. Эта вонь чего-то лишенного жизни, радости, сострадания, это отравленный дух эгоизма, летаргии, жадности, превратившейся в инстинкт, несказанное зло, вытекшее в мир.

У меня пошла носом кровь. Голова сейчас будто взорвется. Эзабет задрожала. Близость Глубинного короля – чудовищная тяжесть и боль. Люди не созданы для того, чтобы смотреть в лицо богам.

Шавада ступил в зал.

Он был не в человеческом обличье, не живое творение, но тьма. Трудно увидеть, что он такое, уместить в человеческие ощущения и слова. Во тьме – сгущение в форме человекоподобной фигуры футов десяти ростом, широкой, как бык. Два глаза в кулак величиной, бездонные провалы в черноту, обшаривали зал. Хотя никакое людское оружие не могло повредить Глубинному королю, сгущенную тьму облекали древние стальные доспехи, сплошь покрытые тончайшей причудливой гравировкой. Кто мог ранить Шаваду? Разве что демон или бог, или такой же по силе колдун. Но чем бы ни был Шавада, его близость обрушилась на меня, будто конь на полном скаку.

Я упал на колени, Эзабет тоже, в невольном жесте покорности. Глубинный король раззявил темный провал. Раздавшийся голос пронизывал могильным холодным ужасом до костей. Такие звуки издают чудовищные твари из океанских глубин, ненавидящие свет и мир.

Лязгнули доспехи, прикрывающие пустоту. Шавада вошел.

– Столько лет мы страшились всего лишь этого? – произнес он.

Я слыхал легенды о нем – и не верил им. Сейчас я бы тоже отверг их, но лишь потому, что они не передавали и малой доли невообразимого ужаса.

Чудовище посмотрело поверх нас, скорчившихся на полу. Оно попросту не замечало нашего присутствия, ничтожного, не стоящего ни малейшего внимания. С чего бы ему глядеть на нас? Для него мы как вши. Он только что разодрал полмили стены, убил многие сотни, взмахнув рукой. А может, поставить на последний шанс? Ткнуть мечом во тьму, надеясь отыскать мистическое слабое место? Конечно, вряд ли оно убьет Шаваду. Он не падет и от тысячи мечей. Но стоит хоть бы плюнуть ему в морду напоследок. Я всегда мечтал умереть, сражаясь.

Приспешники верят, что Глубинные короли – боги. Глядя на монстра передо мной, я и сам мог поверить в это. Как же мы надеялись противостоять ему? От мерзкого смрада мой желудок сворачивался в ком. Я едва мог дышать.

Взгляд Шавады скользнул по ворону, прыгающему по стенам, полу, бочке в углу.

– Как это возможно? – выговорил он. – Здесь же ничего нет.

Он посмотрел на пьедестал и подошел – а скорее, подплыл – к нему, протянул руку, осторожно поднял кусочек иссохшего праха. Мертвенно-белый, словно личинка, язык выскользнул изо рта, коснулся черной пыли. Темные провалы-глаза стали шире.

– Песнобег?

В чудовищном голосе послышалась нотка удивления.

– Вот что они сделали с тобой.

У двери негромко хлопнуло. Там появился призрак – бескровный, но воплощенный в теле. Отто Линдрик. Раны исчезли, он помолодел, хотя остался по-прежнему пухлым и низкорослым – и, похоже, совершенно не боялся твари, заполонившей зал.

Линдрик зашел, будто в свой кабинет.

– Ты! – прорычал Шавада. – Где ты прятался все эти годы?

– А, там и сям. Но большей частью здесь, – улыбаясь, ответил Линдрик.

Мне никогда не нравилась его улыбка.

– Ты прятался? Ха, ты затаился, как слизняк! Ты знал, что когда-нибудь твоя Машина предаст тебя. Ты пришел посмотреть, как я сокрушаю твой народ?

Наконец в моем мозгу щелкнуло, и недостающий кусок встал на место. Меня обманули. Всех нас обманули. Линдрик, который вовсе не был Линдриком, снисходительно улыбнулся демону теней.

– Моя прекрасная Машина отнюдь не предала меня. Видишь ли, у нее просто кончилось питание. Не может же сердца Песнобега хватить навсегда. Но теперь проблема питания решена. И за это большое тебе спасибо.

– Ты всегда говоришь загадками, – хрипло прорычал Шавада из тьмы. – Старик, посмотри в лицо правде: твое время вышло. У тебя не хватит сил. В одиночку ты не сможешь ничего.

– Да, конечно, – с легкостью согласился Нолл. – Но разве я тут один? Видишь ли, придумал все это Воронья Лапа. Нам было нужно сердце, но их так запросто не отыскать. К счастью, никому из нас не нравился Песнобег, и хотя он противился, боюсь, мы злоупотребили его положением. Отчаянные времена, отчаянные меры.