Книга: Прыжок с кульбитом и валидолом



Прыжок с кульбитом и валидолом

Сербский

Прыжок с кульбитом и валидолом

Пролог,

в котором наступило утро

Утро наступило с мерзким дребезгом.

Сон растаял на самом интересном месте, исчез стремительно, пренебрегая записью воспоминаний. Такая уж оперативная память моего сна: короткая, не сохраняется ничего. А на паузу не поставишь, нет такой опции у гаджета сновидений. Впрочем, бог с ними, снами, вряд ли сыщешь там чего полезного.

Дребезг нарастал, и отработанным движением я смахнул будильник с прикроватной тумбы. Мой личный враг незамедлительно заткнулся, только звякнул на прощание. Можно себя похвалить, с закрытыми глазами мастер попал точно в цель. Давнишний ритуал в себе нес мало смысла, ведь сон ушел и больше не вернется. Однако насилие над будильником системно повторялось.

Следующим сложным элементом программы значился номер под названием «подъем». Он был хорошо обкатан, но не всегда удавался, наказывая провалом за легкомысленный подход. Поэтому я собрался, прислушиваясь к себе: может, где-то штормит?

Штормило, конечно, но в пределах нормы. Колики в правом боку не вызывали страха, а ноющая боль с левой стороны грудины давно стала частью тела. Ощущения не несли новизны, были привычными, и я решился — поднял себя с постели.

Покряхтел, даже помахал руками, изображая слабое подобие утренней зарядки. Приседать не стал, и так сойдет. Теплый душ смыл смутные ночные эмоции, но бодрости добавил мало. Будильнику в этом смысле можно только позавидовать, там простая замена элементов питания продлевает жизнь на год. Собственное самочувствие таким постоянством не блистало, изношенное здоровье давно хромало на обе ноги. И замена батареек мне не светит, скорее, здесь будет дальняя дорога со светом в конце тоннеля. Шестьдесят четыре года, солидный возраст, впору подводить итоги.

Кстати, разрешите представиться: Антон Бережной, пенсионер, лучший в мире укротитель будильников. Давно живу на этом свете, всякое повидал. Поэтому мне принадлежит рекорд по количеству перечиненной бытовой техники. С техникой дружу, будильники ненавижу. Нет, крикливые часы в жизни нужны, это понятно. Но острую неприязнь к ним продолжаю испытывать, такое вот единство и борьба противоположностей. Ничего не поделаешь, вынужден с этим мириться, потому как имею простой грех, люблю поспать с утра.

Я не пью, не курю и ни с кем не встречаюсь вечерами, поскольку такое вредно в моем возрасте. А работать не вредно, это даже полезно для оплаты коммунальных расходов и бензина. Еще у меня имеется внучка Маруся, у которой растет мой правнук Антон. У годовалого парня полно потребностей, а денег нет. Поэтому я хожу на работу каждый день, в соответствии с лозунгом о матче при любой погоде. Надо держаться и, что бесит, выглядеть прилично, дабы не пугать людей.

Зеркало ванной комнаты, второй мой личный враг, отразило мрачную физиономию хронического алкоголика. Мешки под мутными глазами прямо указывали на жесткое похмелье после разнузданной оргии. Хотя лет сто прошла с тех пор, как алкоголь вовнутрь этого организма попадал. Не помню уже, когда такое было. Я даже вкус пива забыл, и не склероз тому виной. Самое печальное, что вкус пива не помню, но не очень-то и хотелось.

Помянув недобрым словом пегую щетину, кошмарным полем вымахавшую за ночь, я выплюнул зубную пасту вместе с металлическим привкусом во рту, который преследовал меня с самого пробуждения. Все, хватит, обязательная программа закончена. И бритву сегодня включать не стану, кому я в этой жизни нужен? Пусть незавидность моей физиономии выглядит модной небритостью.

Возле холодильника кошка дожидалась завтрака. Она сидела у пустого блюдца, укоризненно поглядывая в мою сторону. Слава богу, эта задача не представляла сложностей при наличии запасов на полке. Более серьезным показался прогиб с пакетом кошачьего корма, сопровождающийся стоном и ржавым хрустом шестеренок в пояснице.

А за окном зарождался новый летний день. Солнечный диск еще таился за крышами, только готовился к прыжку, однако не подвергал сомнению свое светлое будущее. Солнце твердо знало: день наступит непременно, невзирая на капризы погоды.

Безо всякой радости за восход светила, меня ожидала череда привычных дел — поджарка тостов, заливка сливок в кофемашину, измерение кровяного давления и поедание горсти таблеток, заготовленных с вечера. Уверенности в очередном дне у меня не было. А что касается завтрашнего то, честно говоря, была твердая неуверенность.

Привычно скрутил крышечку с пузырька валокордина, одновременно ополаскивая над раковиной стакан. Случайно локтем коснулся тихо жужжащей кофемашины, и тело как молнией пронзило. Основательно тряхнуло, будто через руку в сердце горящая стрела пролетела.

— Вот это меня жахнуло! — мелькнула в голове ошарашенная мысль. — Серьезненько так током приложило, до звездочек в глазах…

Полыхнув яркой вспышкой, настенный светильник глухо хлопнул сгоревшей лампочкой. Ноги подкосились, я медленно сполз вниз по стенке холодильника. Грудь нестерпимо жгло огнем, левая рука онемела. Правая, слава богу, работала, и зачем-то коснулась кошки. Муркнув, та перестала хрустеть своим кормом. Замерла сфинксом, уставившись пристальным взглядом в мое лицо.

Черт, а дома-то никого больше нет. Кричи не кричи — бесполезно. Вот влип, словно кур в ощип! Давно живу один на хозяйстве, жена как уехала в прошлом году проведать внуков, да так и прижилась в семье дочки. Похоже, навсегда…

Один из телефонов, пробиваясь сквозь шум в ушах, издевательски заголосил вдали. Странно, в последнее время мне редко звонят. Если кому и нужен бедный пенсионер в этой жизни, так это только денег занять.

— Нелепая ситуация, однако, — медленно отключаясь, я раскладывал все по полочкам. — Подняться не достает сил, а телефона в кармане нет. В спальне они все. Как обычно, на кровати валяются. Что же это было? Наверное, сосед, гадюка, опять принялся за свое, воровать электричество. А ведь его предупреждали на собрании подъезда…

Сознание тихо угасало. Электронные часы, висящие над телевизором, бесстрастно фиксировали время происшествия: семь часов утра. Вместе с крупными цифрами «7:01» бледнели звездочки перед глазами, проваливаясь в густую темноту.

Глава первая,

в которой утро наступило снова

Утро наступило с жарким дыханием в шею.

Было тяжко, потно, тошно, и очень хотелось пить. Язык распух, умоляя о чем-то прохладном, вроде кефира или простокваши. Еще организм требовал все бросить, и немедленно найти туалет. Я заворочался, но груз на груди подняться не дозволил.

Разлепив глаз, я увидел перед собой яблоки. Много, целую россыпь. Яблоки качались на ветках совсем рядом, над головой, только руку протяни. Чуть выше, левее и правее, везде зеленели грозди мелких шаров. Вдруг пришло понимание — этот сорт зовется «белый налив».

Хрупкое девичье плечо мешало обзору. Вместе с ним я приподнялся, раскрывая второй глаз. Раскладушка покачнулась подо мной, скрипнув ржавыми пружинами. Но это были всего лишь простые, хоть и странные звуки, а вот открывшаяся картина заставила обомлеть: мое тело, накрытое мелкой девчонкой, пребывало в яблоневом саду. Облаченное в темные брюки и светлую рубашку, тело это выглядело как-то непривычно. Такую форму одежды, чисто офисный черно-белый дресс-код, я не использовал в гардеробе последние сто лет.

Девчонка тоже забыла раздеться, даже туфелек не сбросила. Именно она дышала мне в шею так жарко, что я проснулся. Стоп, а что значит «проснулся»? Я же умер только что, меня током убило! Или молния через сердце тоже приснилось? Это ж надо такое придумать — сон во сне…

В глубине сознания проскочила догадка, что я вознесся на небеса. Вот так, впрямую, без очереди, минуя чистилище. Наверно, в жизни случается и не такое. Или я забыл, что заранее обо всем договорился? Может быть. Честно говоря, я весьма пронырливый тип, и мне частенько приходилось прокручивать разные комбинации. Умею решать вопросы, лавировать среди проблем, и находить меж разных вариантов нужные решения. Знакомых в этом городе много, подмазал кого надо. Те подсуетились, и замолвили за меня словечко. Хм…

Впрочем, какая разница, бесплатно или возмездно? Важен факт: я в раю. Сердце стучит ровно, бок не болит. Все хорошо, как в Эдеме, только пить хочется. В раю, насколько я осведомлен, пить не принято. Как и закусывать, впрочем. А у меня в животе бурчит. Одна маленькая куриная нога была бы очень кстати, а если с хлебом и банкой мацони… Или в раю все-таки подают пищу? Кажется, так написано: «свежие плоды этих садов будут склоняться низко». Свежие плоды склоняются, это факт, но яблоки совсем мелкие, и зеленые еще!

Господи, да что я о мирском да низменном? Зациклился совсем. Тщетная суета, эти фрукты и простокваша несчастная. Стыдно. Нет, чтобы полюбоваться природой чудесной. Тишина вокруг полная, только птички райские кудахчут, и вдали орут райские коты. Пастораль, одним словом. Тишь да благодать! Ангелов с херувимами, правда, не видно, может, загуляли где, или спят еще. А так один в один — райские кущи. Никаких сомнений.

Грех жаловаться, но условия, конечно, скромные. Божественная сень есть, а вот шатра не наблюдается. Прямо говоря, сервис не ахти, максимум три звезды. Вместо матраца, выстланного снизу парчой — раскладушка скрипучая. Удобства во дворе, и сортир вон в кустах деревянный… Но обижаться нечего, более качественные хоромы мне не по чину. Да о чем говорить, радоваться надо: это рай и положенная мне девственница. В смысле, положенная на меня. Пока что одна, на сорок девственниц моих добродетелей явно не хватило.

Правда, подобающую мне чашу вина белого, что не лишает разума, девчонка выхлестала — хмельное амбре ощущалось ясно. А где самые вкусные райские блюда, мне дарованные? Куриная ножка от райской птицы, например, или мацони… Тоже девчонка подъела? Еще, по слухам, в раю должны звучать прекрасные райские голоса и звуки. Я прислушался: где-то далеко невнятно гремела сортировочная станция. Хм…

Поразмыслив немного, я заметил брешь в логических построениях. Что за чушь лезет в голову? Придумал тоже, рай, ад… Так не бывает. Глупости это все, религиозная пропаганда! Нет жизни после смерти, это исключено. Просто какой-то безумный шутник затащил меня в летний сад, нарядил краденое тело в похоронные брюки с ритуальными башмаками, а потом еще пьяненькую гурию сверху подбросил. Винищем от нее несет прилично, такое ощущение, что не только опоили бедняжку, но и ведром шампанского облили. Если это прикол такой, то шутка мне сразу не нравится, имейте в виду, кто слышит. И за фокусы кому-то придется ответить!

Желающих принять вину поблизости не оказалось, но крайних я нашел сам. Оказывается, все время, пока шла религиозная пропаганда, мой взгляд изучал кончики пальцев.

— Стоп! Твердые мозоли от струн. Откуда? — поинтересовался сам у себя. — Интересное дело, когда я играл на гитаре последний раз? При царе Горохе, наверно, самому удивительно. Ногти аккуратно стриженные, тонкие, светлые. Хм… Эта странность не нравилась мне все больше.

Девчонка равномерно дышала в шею, мешая сосредоточиться. Я сжал пальцы в кулак, покрутил перед глазами, исследуя создавшуюся композицию. Однозначно чужие ногти это, не мои. А рука? Моя морщинистая длань с седыми волосами, и давно покрылась пигментными пятнами. А здесь что за лапка аристократа?! Гладкая кожа бывает только у молодых. Ладно, штаны не мои. Ладно, бог с ним. Но как эти паразиты умудрились руку мне подменить, непонятно. Зачем выдумали этот сад с яблоками, девчонку в нарядном пышном платье? Если я чего-то не понимаю, это не означает, что нет сути. В чем смысл данной акции?

— Соберись, — сделал я себе предложение. — Тряпка, соберись! Забудь о девчонке! Раскинь мозгами, дабы спокойно распутать узлы. Один за другим, по порядку. Надо понять, что здесь происходит.

Поставленная задача показалась необычайной настолько, что я снова прикрыл веки, чтобы принюхаться. Диковинные запахи окутывали меня облаком давно забытых ароматов. Кроме шампанского, от платья пахло сладким девичьим потом. Этот запах был сильным, но не перебивал коктейль из яблок, мальв и вскопанной земли. Даже перегар, которым тянуло от девчонки, не портил дух юности и свежести. И еще ясно слышалось слабое благовоние, похожее на «Шанель номер пять». А это откуда здесь, господи? Вообще с моим обонянием происходило что-то удивительное. Уже лет тридцать прошло, как хроническая аллергия полностью, с корнем, отбила нюх, а тут такое обостренное ощущение благоуханий…

Повторный осмотр места происшествия показал, что обстановка изменилась. Теперь чужая ладонь не моего тела покоилась на девичьих ягодицах. И если левая закинулась за голову, то правая рука нашла себе покой точно на круглой попке. Уверенно так, по-хозяйски нашла, но без всякой задней мысли. Видимо, потому что так ей удобно. Глупо указывать чужой руке, где лежать, и не буду, ведь надо же ей где-то приткнуться?

Странно, рука не моя, но упругость девичьего тела чувствует. Каким-то образом тактильные ощущения чужой ладони передаются мне в мозг. И это еще не все — чужим телом через чужую рубашку ясно воспринимаю тепло ее груди и живота. Девичий живот равномерно дышит, и это сбивает мысли начисто.

— Так, соберись! Все странно и печально, кроме этого контакта. Такое тепло мне нравится, это позитив. Следует взять его за привычку, — подумал я, осмысливая новые ощущения. — Надо заставить себя просыпаться каждое утро вот так, с крепкими женскими ягодицами в руках.

Внезапно в мои размышления влезла другая, чужая часть моего сознания. Она выдала паническую мысль:

— А если мама увидит?

— Чего? — замер я.

— Чего-чего, — передразнила меня голос из чужой части меня. Потом терпеливо пояснил: — Вот выйдет сейчас мама из дому, а я здесь! Под Веркой, на раскладушке в саду валяюсь!

Немного оправившись от шока, я резонно возразил:

— Какая еще мама? Совсем охренел? Мне шестьдесят четыре года, поздно уже маму бояться. Да и нет ее давно, царство небесное, господи прости. Кстати, а кто такая Верка?

Не дожидаясь ответа, я решительно встал, ибо мочевой пузырь терпеть более не мог. Только сначала сдвинул девчонку, а потом перевалился на другую сторону, в траву. Пружины раскладушки отчаянно заскрипели, однако маневр выдержали. Верка не проснулась, лишь вздохнула жалобно.

Будучи совершенно чужим, молодое тело легко меня слушалось, и даже знало, куда следует идти. Когда с огромным облегчением я вернулся из кустиков, Верка слабо ворочалась, вольготно устраиваясь на моем месте. Правду говорят, что совесть находится под мочевым пузырем — сбегал в кустики, и на душе легче стало. Но не только это сделал, еще руки помыл. И бог наградил: на кухонном столе сразу нашлась банка простокваши. Как вовремя, спасибо, господи!

Нагнувшись над раскладушкой, я вгляделся в девичье лицо. И узнал. В мгновение сложилась полная картина: это же Верка Радина из десятого «Б»! Ишь как разлеглась на моей раскладушке, пьяница такая… Это мой дом, где мы жили сорок шесть лет назад. Отсюда я ходил в школу, хороводился тут с пацанами и девчонками.

Яркий пласт воспоминаний вывалился резко, как будто это было вчера — портвейн «три семерки», горячие губы Алены, гладкие коленки и влажный жар меж загорелых ног… Вот на этой скамейке, рядом с которой стоит раскладушка, я ее целовал, а она притворно прекословила, вяло отгоняя жадные руки.

Деревянный туалет «типа сортир» возле угольного сарая, и душ рядом с ним, навес над кухонной плитой — все эти мощные строения я сколотил прошлым летом собственными руками. Отец только доски подносил и кривые гвозди выравнивал. Руки у меня с детства правильно росли, со столярным и слесарным инструментом дружили.

Вот та веранда — тоже моих рук дело и моя личная территория, но жить я предпочитаю в саду. А Вера живет на соседней улице, наши дворы соединяются задами, где разбиты огороды. Она учится в параллельном классе. Вернее, училась, как и я, кстати. Вчера в школе был выпускной вечер, потом мы шатались по набережной, где девчонка ушаталась в хлам.

— Надо Верку домой вести, — с тревогой сообщил голос другой части меня. — Светает.

— Погодь, браток, давай сначала разберемся, — я решил расставить все точки над «и». — Какой сегодня день?

— Воскресенье.

— Да это понятно, — с досадой на себя за неточно поставленный вопрос крякнул я. — Точная дата?

— Так это, — задумалась другая часть меня. — Совсем точная?

Наступила пустая тишина, только где-то вдали орали дикие коты.

А парень явно тормозит, видимо, аутист. Или долго с девчонкой в вине купался. Я терпеливо ждал. Наконец он родил:

— Двадцатое июня тысяча девятьсот семьдесят первого года.

— Ни хрена себе, — я слегка обалдел от давности даты. — Вот это занесло меня в даль невиданную… А может, все проще? Например, вчера с вами я на набережной накушался?



— Все может быть, — философски отозвался голос. — Там все перепились, в конце концов.

— Ладно, но если мы вместе гуляли… — злясь на себя, запнулся в раздумии. — Может, ты помнишь, кто я?

— А сам, значит, забыл? — съехидничал голос моими интонациями.

— Сомневаюсь, — пришлось честно признаться. — Ни в чем уже не уверен.

Легкое опьянение каким-то образом проникло от парня ко мне в сознание. Я даже ощущал, как в животе качается выпитое накануне вино. Выпито не мной, но чувствуется…

— А как скажу, когда тебя не вижу? — возмутился голос. — Не вижу ничего, ты же в голове сидишь!

— Стоп, давай рассуждать логически, — с сожалением заглянул в опустевшую банку, где только что было полно кислого молока. — Я сижу у тебя в голове, тело тоже твое. В животе булькает твое шампанское. А где моя голова? У каждого человека должна быть своя голова! Это аксиома.

— Чего? — другая часть меня ощутимо зависла.

— Есть вещи, с которыми лучше не спорить, парень, — вздохнул я. — Иначе мир рухнет.

В подтверждение этой гипотезы мы прошлись до холодильника, где в два глотка выхлестали бутылку кефира. Странно, но в чужой голове сразу просветлело. Каким-то образом я ощутил, что и у другой части меня голос повеселел.

— Слушай, а может, ты Верку возьмешь? — с надеждой поинтересовался он. — Ей все равно, она в полном керосине. Смотри, какая симпатичная!

— Попка хорошая, — засомневался я. — А сисек нет.

— Вырастут! — заторопился голос. — Какие ее годы? Ты только не бухай, как она, или хотя бы закусывай иногда. Да и зачем тебе сиськи, у тебя ж голос мужской!

— Я подумаю.

Такие обещания давать несложно. Веские и солидные, они сотрясают воздух и ни к чему не обязывают. А что, съезжать с темы мне не привыкать. В прошлой жизни умел красиво и дипломатично уйти в сторону… Между тем предложенная конструкция несколько напрягала: девица с попкой, но без сисек, и с моим голосом. Что же это получится? Но вопрос Антону задал другой.

— Кстати, а ты кто?

— Антон Бережной, ученик десятого «В» класса, — вежливо представилась другая часть меня.

Ничего неожиданного голос не сообщил, только я почему-то вздрогнул.

— Живу здесь, это моя жизнь, — буркнул он и добавил с обидой: — А ты влез в голову без спроса!

— Тебе семнадцать лет? — уточнил на всякий случай, хотя было ясно и так.

— Осенью восемнадцать будет, — голос другой части меня выдал ожидаемый ответ. — А ты кто?

— Мог бы и догадаться уже, — с горькой иронией проворчал я. — Тоже Антон Бережной. Для тебя Антон Михайлович, поскольку мне шестьдесят четыре года. Живу на Чехова, в собственной квартире. Вот там я только что умер.

— Так ты умер?!

— Выходит, так. А как иначе я бы сюда попал? — излагал факты так, как видел их. — Током убило, а потом меня закинуло в твою голову.

— И что мы будем с этим делать? — озадачилась другая часть меня.

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — отрезал я. — А для начала отнесем девчонку домой.


Местные пешеходы протоптали заметные тропинки по нашим огородам. Многим знающим людям бежать напрямую было сподручней и ближе, чем по улице делать крюк в обход квартала. Мои родители ходокам не возражали, традиция сложилась задолго до нас, в доисторические времена.

Антон с Веркой по тропинке двигались с трудом. Вернее, двигался я, а они просто путались под ногами, особенно девчонка. Пьянчужку толком растолкать не удалось, она буровила чего-то невнятное, хихикала, икала шампанским, только без пузырьков, и еле шевелилась. Вера не выглядела коровой, скорее она была мелкой и худой, но какой-то вес в ней все же был. Постоянно засыпая на ходу, девчонка всем этим мелким телом наваливалась на меня. Приходилось шикать на нее и встряхивать. В конце концов, тропинка вывела нас во двор, где посреди просторной площадки возвышалась тетя Нина. В длинной ночной рубашке она светилась белым привидением.

— Так, — зловещим шепотом прошипела тетя Нина, затаптывая сигарету. — Явились, голубки?

Вроде простой вопрос, в принципе риторический. Однако Вера встрепенулась, икнула утробно, и в момент протрезвела. Затем она принялась ошарашено озираться.

— Мама? — рассмотрев привидение, промямлила она в смятении. — А чего ты тут?

— Шалаву в дом, — коротко бросила тетя Нина. А когда мы с Антоном бодро выполнили команду, добавила: — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Кобель мартовский.

В заключительное слово она вложила столько презрения, что хватило бы на банду негодяев. Голос другой части меня собрался что-то пролепетать в свое оправдание, но я мудро предложил ему заткнуться. Несмотря на то, что мартовских кобелей не бывает, переговорный процесс сейчас бессмыслен. Он может привести лишь к эскалации напряженности. Во избежание конфликта следует отступить на запасные позиции, что я проделал максимально быстро.

Небо на глазах светлело. Предрассветная тишина была звенящей и безмятежной, только где-то вдали хороводились коты, а за ними железнодорожная станция лязгала сцепками под невнятное бормотание диспетчера. После предложения остыть, Антон затих и не отзывался. Подумаешь, большое дело…

У рукомойника, приколоченного к стене сарая, я умылся после трудного путешествия и, наконец, скинул эти ужасные башмаки. Со второй попытки штаны с рубашкой удалось аккуратно сложить на скамейке. Все-таки ночью это тело высосало немало винной продукции…

Из угольного сарая выступил сибирский котяра по прозвищу Лапа. С придушенной мышкой в зубах он независимо прошествовал мимо. Члены семьи для него — всего лишь младшие члены стаи, где верховодит, естественно, он. Ну, в те моменты, когда мамы нет на горизонте. Кот выложил добычу на крыльцо летней кухни и, сверкнув желтыми глазами, замер сфинксом. Он всегда приносил сюда мышей, ожидая справедливого вознаграждения.

Если Лапа здесь, значит, скоро выйдет мама. Кот точно знал, когда она проснется. Где-то я читал, что коты видят грядущее, безошибочно определяя предстоящие события по одним им известным признакам. Так что заслуженный приз, — мясо или рыбу, неважно, — кот получит обязательно. А может быть, в честь праздника, ему перепадет вкуснятина, невероятное лакомство — кусочек докторской колбасы. Обмана при обмене еще не было.

Хлопая крыльями, заорал петух, и тут же из-за крыши дома показался край солнца.

— И шестикрылый серафим на перепутье мне явился, — пробормотал я рассеяно.

Солнечный диск вяло разгорался, обещая ясный день. В траве что-то блеснуло. Мне пришлось нагнуться, чтобы поднять пузырек темного стекла.

— Что это? — спросила другая часть меня.

— Лекарство от сердца, валокордин.

Знакомый пузырек… На белой этикетке, в левом верхнем углу, чернела надпись «годен до 2021 года».

— Ничего себе! — воскликнула другая часть меня. — Что бы это значило?

— Разберемся, — сонным голосом пообещал я, расправляя простынку.

Едва голова коснулась подушки, как черное одеяло, сотканное из густой темноты, потащило меня в пустоту.

Глава вторая,

в которой утро продолжается с утра

Утро выложило солнце на подоконник, заставляя прищуриться.

Я пошевелился, кошка недоуменно мяукнула. Забыв о хрустящем корме, она уставилась мне в лицо расширенными глазами. Ее явно что-то беспокоило, и это «что-то» наверняка сидело сейчас перед ней. Не понимаешь, киса? Я тоже в шоке.

На кухне мало что изменилось, крупные цифры «7:03» светились на стене.

Привалившись спиной к холодильнику, я сидел на кухонном паркете, коридор терялся в темноте. Кофемашина молчала, красный светодиод телевизора не горел. Выходит, когда меня шандарахнуло молнией, выбило пробки?

Кажется, времени прошло совсем ничего, несколько мгновений. Это если верить часам. А почему я должен им не верить? У кошки вон блюдце полное. Но какой длинный сон мне успел присниться! Длинный и яркий, очень достоверный. Я посмотрел на пузырек валокордина, зажатый в кулаке, и вспомнил запах девичьего тела. Он теперь будет меня преследовать, и это лучше лекарства от сердца будет! Новые краски ворвались вдруг в заурядную серую жизнь, и очень жаль, что все так быстро кончилось.

Улыбнувшись грустно, легко поднялся — недавно умершее тело слушалось меня без напряга. Пощелкал тумблерами электрощитка в прихожей. Оглянулся: везде, кроме кухни, зажегся свет. Ну да, там же лампочка перегорела. А вот микроволновка исправно пискнула, и кофемашина бодро зажужжала.

Из зеркала ванной комнаты на меня смотрело знакомое лицо с седой щетиной, только без желтизны в глазах, и с легким румянцем. Я хмыкнул, включил бритву, а потом хорошенько умылся. Седой пожилой мужчина в зеркале стал окончательно похож на человека. Причем живого человека, а не ходячий полутруп: спину не ломило, голова ясная, в боку тишина. Что же это делается, люди добрые?!

Телефон отыскался в спальне, на своем обычном месте. Пролистав список контактов, я выбрал номер подходящего друга. Не в том смысле друга, как верного товарища, а как в телевикторине «звонок другу».

Григорий Балала трудился в городском ГАИ рядовым сотрудником. Но делал это много лет, и поэтому знал в городе множество людей. Он был способен решить любой вопрос, в чем я имел возможность убедиться не один раз.

— Гриша, привет, — сказал я в трубку. — У меня проблема.

— Михалыч, как жизнь, — радостно закричал он. — А я тебя вспоминал!

— Надеюсь, не в нецензурном стиле? — усмехнулся в ответ.

— О чем ты говоришь! — Григорий заржал. — Но давай сначала твой вопрос обсудим. Излагай, только быстро, на дежурстве.

— Да, Гриша, буду краток. Дело вот в чем: меня током ударило, пять минут назад.

— Серьезно? — смешинки из голоса исчезли.

— Жахнуло прилично, сознание потерял. Ненадолго, правда.

Вот здесь я лукавил. Дома меня не было долго, часа два, это как минимум. И в эти два часа втрамбовалась масса событий, впечатлений и ярких красок. Один девичий пот чего стоит, слаще любых духов… Теперь, чтобы вернуться на ту сторону и прикоснуться к настоящей жизни, я готов был засунуть два пальца в розетку. Прямо сейчас, немедленно. Но прежде следовало разобраться в проблеме, отчего это произошло.

— Как это произошло? — начал допрос Григорий.

— На кухне завтрак готовил. Стакан под кран подставил, и в этот момент все случилось.

— Скорую вызвал?

— А смысл? — удивился я. — Ничего не болит, чувствую себя нормально, хожу по квартире.

— Это сейчас не болит, — возразил Григорий. — А кто знает, что будет завтра? Нет, ты прекращай геройствовать, иди на диван, полежи.

— Послушай, я тебе звоню не на здоровье пожаловаться, — мягко прекратил я бессмысленную болтовню. — Мне надо понять, что произошло и кто виноват.

— Так-так, так-так, — было слышно, как Гриша плямкает губами. — А потом?

— Что потом?

— Ну, разберемся, кто виноват, и что потом?

— А потом наказать виновных, — жестко отрезал я. — Я против моей насильственной смерти, знаешь ли. И хочу умереть от естественных причин, а не от злого умысла.

— Вас понял, — пробормотал Григорий. — Нужен звонок другу. Тебе перезвоню через пять минут, никуда не уходи.


Гриша перезвонил быстро, как обещал.

— Включи почту, я тебе отправил образец протокола. Принтер работает? Отлично. Еще там подробная инструкция. Ничего особенного, но прочитай внимательно. А теперь слушай и запоминай: через час к тебе придет капитан полиции. Он не вашего района, но это неважно. Он как бы случайно проходил мимо, и ты обратился к нему за помощью. Понял? Полицейский обязан отреагировать, напишет рапорт своему начальству, дело закрутится. Еще к тебе придет доктор. Он настоящий врач, знает, что такое электротравма, и как это диагностировать. Окажет тебе первую медицинскую помощь.

— Зачем мне помощь? — возмутился было я, но Гриша меня осадил.

— Так надо! Тебе хреново, помираешь, и все такое. Еще придет электрик. Не из вашего ЖЭКа, правильный электрик. Будет разбираться с электричеством. И, наконец, придет пожарник. Ваш, районный. Осмотрит на предмет возгорания. Все понятно?

— Да вроде никаких вопросов, — пробурчал я. — Кроме одного. Сколько это будет мне стоить?

— Не дороже денег. И вообще, потом сочтемся.

— Гриша, ты знаешь, я здесь скромно живу, не шикую…

— Я сказал — потом. Слушай дальше. Было бы неплохо позвать кого-нибудь из ЖЭКа, но ничего, обойдемся. Соседей пригласим протокол подписать, и хватит. Кстати, у них тоже замеры сделать надо. Все понятно? Тогда до связи.

Гриша отключился, а я направился завтракать. Утро длинное какое-то выдалось, неправильное, проголодался основательно. Кофе был горячий, тосты вкусные, а сыр оказался пряным и острым. Насыщенный и яркий вкус сыра полностью соответствовал рекламному слогану, что показалось мне просто невероятным.

Посуду мыл без всякого опасения, даже с надеждой, что раковина снова долбанет током. Не сбылось. Тогда я распечатал бумаги из почты, улегся с ними на диван, якобы почитать, и мгновенно уснул.

Пузырек валокордина был крепко зажат в левом кулаке.

Глава третья,

в которой (не удивляйся, читатель) утро продолжается снова

Солнце прокралось через яблоневые ветки и кольнуло в глаз. Накопив сил, оно выпрыгнуло из-за горизонта именно для этого.

Я принюхался: подушка хранила девичий запах, а к букету остальных ароматов добавился запах дыма. Как же здесь здорово! Всегда ценишь то, что потерял навсегда. А я потерял, забыв об этом, а сейчас нашел снова. И еще в левом кулаке я ощущал верный пузырек, а в правой руке обнаружился лист бумаги — свеженький, пахнущий принтером, образец протокола. Честно его начал дома читать, да не осилил. Проблем нет, здесь дочитаю, на свежем воздухе.

Невысокая женская фигурка возилась у плиты летней кухни, задобрив ту мелкорублеными дровами. Узнавание хлестнуло громче электрического тока, сердце дрогнуло. Господи, это же мама! По щеке покатилась слеза. Солнце виновато, наверное, оно вовсю кололось своими шпильками.

До меня вдруг дошло, что мама всегда готовила завтрак для меня. Нет, семейство тоже кушало, но старалась она именно для сына. И только сейчас я осознал эту простую и очевидную истину особенно остро.

— Это мама? — спросил я робко.

— Ну да, — несколько удивленно отозвалась другая часть меня. — А добрая поленница под навесом у сарая — моя заслуга.

— Не помешает еще подрубить, — пробормотал я, медленно разжимая левый кулак.

Пузырек валокордина выпал из рук.

— Так и путешествуете вместе? — догадался Антон.

— Хочешь это обсудить? — ответил любимым вопросом психоаналитика.

— Ты приходишь сюда с пузырьком второй раз, — сразу попал в точку Антон.

Что ж, пусть рассуждает. А я послушаю. Так получилось, что постоянно солирую здесь, задвигая его вглубь сцены, на место припевки. Хорошо это или плохо, еще предстоит понять.

— У тебя наверняка есть одежда, — продолжил он. — Уж трусы — точно. Но ничего такого сюда не проходит. Или ты живешь там без белья?

— Белье у меня есть. И более модное, — пробормотал я, трогая семейные сатиновые трусы. — А это что?!

— Утренняя эрекция, — недоуменно ответил Антон. — Забыл, что ли?

Забыл! Стыдно признаться парню, но я и о сексе забыл.

Когда это было последний раз? На Новый год, кажется, с соседкой Ритой. Романтично так, под елкой. Однако новогодние елочные украшения звенели очень недолго. Скомкано как-то все прошло, и то с помощью мощных медицинских препаратов для мужчин.

— Антон, а вот за это проси что хочешь, — растрогано прошептал я, из-под резинки трусов разглядывая чудо дивное, утреннюю эрекцию.

— Так уж и все? — ехидно уточнил он.

— Умолять буду, чтоб ты взял!

— Я подумаю… А еще ты притащил лист бумаги. Не модные трусы, жаль конечно, однако на размышления наталкивает.

— Да, Антон, еще как наталкивает, — я засмеялся в предвкушении новых возможностей. — Листок важен так же, как молодецкий задор. Ты понял? Я могу носить сюда вещи.


Мама, прищурив взгляд, от кухни помахала рукой:

— Сынок, завтрак на столе!

Она ласково улыбалась, вытирая руки полотенцем. Мама всегда была доброй и улыбчивой, со всеми непременно уживалась. Разговаривала тихо, очень редко повышая голос. Должно было случиться что-то невероятное, чтобы она вспылила. Помнится, когда я зимой провалился под лед, мама не только кричала, она еще и дралась. Рыдая, высказала мне все, что знал о себе точно, и о чем не догадывался. Пока отец стаскивал с меня обледеневшую одежду, ему, за компанию, тоже прилетел подзатыльник. Получив указание «выпороть паршивца как сидорову козу», он даже ремень офицерский свой в чулане разыскал. Но сначала отец растер меня спиртом, и заставил выпить полстакана огненной воды. Удивительное дело, но на следующий день я проснулся огурчиком.

— Бог помог, — убежденно заметил Антон. — Даже насморка не выскочило.

Бог помог, конечно, только из проруби вылез я сам. Как течением не утянуло, можно одним чудом объяснить. А ребята не помогли, отбежали подальше. Винить их не стал — бросились бы спасать, могли всей группой под лед уйти. Однако дружеские отношения треснули весенним льдом, в эту компанию меня больше не тянуло. Ну и мама, конечно, повлияла своеобразно, когда коньки запретила категорически. Она их даже из дома унесла.



— Да, — согласилась другая часть меня. — Нехорошо тогда получилось.

Но нет худа без добра. Потеряв коньки, я всерьез увлекся гитарой. Так-то и раньше неплохо играл, но теперь записался в кружок, а дома в любую свободную минуту мучил несчастный инструмент. Походя собрал ламповый усилитель, присобачил его к кинаповской колонке. На деку гитары установил самодельный звукосниматель, слепленный из высокоомных наушников. Получилось неплохо. Журнал «Радио» рулит! Параллельно я поднял владение балалайкой. Наслушавшись вражеских музыкальных радиостанций, попробовал блюзовые квадраты на балалайке, и сам обалдел от возможностей инструмента. Первоначально меня подтолкнула мама, с детства поющая народные песни и отлично владеющая разными инструментами — барабанами, гармошкой, балалайкой, мандолиной и даже домброй. Я начал вникать в теорию, а преподаватель кружка практику направил. Сильно помог, нагружая сложными домашними заданиями. Потом я оснастил мамину балалайку звукоснимателем, и в доме стало два электрических инструмента. Ей мощное звучание понравилось, мы потом частенько репетировали дуэтом.

Мой авторитет на улице вырос до небес, ребята и девчата вечерами ломились к нам в дом, чтобы «послушать музыку». Весной, как потеплело, я вынес гитару на улицу и, обладая слабым, но задушевным голосом, моментально стал местной звездой. Все девчонки оказались моими, они выстраивались в очередь, чтобы записаться на свидание. Завистники и обманутые любовники постоянно угрожали расправой, иногда били, а недавно даже слегка подрезали, но это так, издержки славы.

Звезду заметили в школе, пригласили в школьный ансамбль, а потом я пошел на повышение — в оркестр при клубе гипсового завода. Это был высочайший уровень районного масштаба, весь поселок тусил там на танцах.

— В твоих воспоминаниях слышна ирония, — с обидой заметила другая часть меня.

— А ты еще не слышал, как вырос мой уровень за сорок шесть лет, — парировал я. — Вот придем на репетицию, и я устрою вам закат разума на гей-параде!

— А что такое «гей-парад»?

— Ну, это мы тоже обсудим, но позже, после завтрака, — ответил я, умываясь.


Полевого супа на курином бульоне, с крупой и картошкой, в моем рационе не было лет сорок. Со свистом втянув обжигающее варево, я блаженно зажмурился. Сложная гамма ярких, необычайно острых ощущений захлестнула вкусовые рецепторы языка.

— Кайф! — счастливым голосом подтвердила другая часть меня.

— Я бы сказал больше: полный улет, — откусив солидный кусок хлеба, я оторвал ногу от вареной курицы.

— Посолить! — подсказала другая часть меня, и своевременный совет был немедленно исполнен.

Короткая жизнь в этом мире подарила столько впечатлений, что я не переживал за двадцать лет. И следует заметить — еще не вечер!

— Хорошо сидим, а, Антон? — никакого дискомфорта от соседа в голове не ощущалось. А ничего тут странного нет, ведь это же я, только сорок шесть лет разницы.

Зеленый лук, петрушка и соль крупного помола замечательно сочеталась с горячей, исходящей паром куриной ногой. Еще на столе меня дожидалась тарелка тонко порезанной брынзы и отдельно — армянский лаваш. Но это на десерт, если влезет.

Лишив курицу второй ноги, я встал из-за стола, чтобы налить молока в кружку. Каждое утро козье молоко нам приносила тетя Римма с Третьей улицы. Если дома никого не было, она оставляла стеклянную банку на кухонном столе, и забирала вчерашнюю посуду. Деньги за товар мама закладывала внутрь, в платочке. Еще тетя Римма носила козий сыр, но только по воскресеньям — каждый день такое нам было дорого, не по карману.

Покончив с легким завтраком, я задумался, переводя взгляд со своего несколько вздувшегося живота на чугунок с вареной картошкой. Он уже слегка остыл, дышал горячим паром, но не так яростно.

— Чего ждем? — вкрадчиво спросила другая часть меня. — Забыл, где вилки лежат? Так мне не трудно напомнить, в буфете! А сливочное масло, кстати, в холодильнике.

— Как прошел вечер? — улыбаясь, на кухню заглянула мама.

— Сначала в школе были танцы, а потом поехали на набережную, — вклинился в разговор Антон, и правильно сделал. — Гуляли, веселились, катались на кораблике. Под утро разошлись по домам.

— Что, и драку не заказывали? — мама усмехнулась.

— Обошлось, — честно доложил Антон. — Отдельные уроды нашлись, конечно, но их быстро успокоили без меня.

— Ой, чуть не забыла, — вскинулась мама. — Отцу на работу позвони, он тебя пожалел, будить не стал.

Отцу позвонить надо обязательно! Хотя бы для того, чтобы просто услышать его голос. Вот доем картошку, и сбегаю к больнице. Там телефон-автомат редко ломают.

Антон молча согласился.

— Вчера приходила к школе. Посмотреть, как вы танцуете, — у мамы увлажнились глаза. — Ребята такие солидные в костюмах, на девочках белые платья, лучше бальных. Как время пролетело, совсем взрослые…

— Боже, какая она молодая! — внезапно дошло до меня. — Сколько же ей сейчас? Антону семнадцать, значит, слегка за сорок. Женщина в расцвете сил, дай бог здоровья. И я помогу, Антон, ты не сомневайся.

— А когда мама умрет?

Неожиданный вопрос задал парень. А чего, собственно, скрывать? Антон должен знать все. Более того, мне надо передать ему базу данных полностью, без купюр. И хорошее и плохое, важное и бесполезное. Все. Пусть другие учатся на собственных ошибках, Антон будет учиться на моих. Если я уйду, мой жизненный опыт в любом случае ему пригодится.

И моим путем он не пойдет. Зачем? Я уже прошел эту дорогу, и она скоро станет ему известна. Все расскажу подробно. Жить своей жизнью ему будет в сто раз интересней. А если мне доведется остаться с ним… будет совсем здорово. Ведь вдвоем в самом деле веселей.

— Мама умрет нескоро, — я задумался, вспоминая дату, венки у креста и немногочисленных заплаканных родственников. — В возрасте восьмидесяти двух лет она тихо уйдет во сне.

— А папа?

— Отец годом раньше, — я судорожно сглотнул. — Инфаркт.

— Дату своей смерти я знаю, — тихо сказал Антон. — Но, слава богу, об этом думать еще рано. Да, Михалыч?

— Верно мыслите, товарищ, — я допил молоко и сыто икнул.

— А что за девушку в белом платье ты привел с собой? — мама хитро прищурилась.

— Ух ты, — подумал я обескуражено. — Граница бдит, пограничник не спит! Давай, Антон, выкручивайся… А я подремлю пять минут.

— Да это Вера Радина, мы гуляли вместе, потом она домой пошла.

— А как же Алена? — мама не отступала.

— С Аленой тоже гуляли, — отмахнулся Антон. — Мы там все гуляли, я тебе уже рассказывал.

И он плавно съехал на тему подготовительных курсов к институту. Мама живо начала излагать свое мнение, а тем временем я выложил свои соображения:

— Твоя жизнь изменилась вчера — у меня был несколько иной выпускной вечер. Вернее, другое окончание: я проводил Алену домой, и под утро лег спать.

— Алену? — удивился Антон. — А как же Верка?

— Никакой Верки тут не было! Понимаешь? Пошли изменения, Тоха.

— Это плохо?

— А бог его знает. Увидим.

— А что было сегодня, или завтра… вообще, помнишь?

— Не очень подробно. Кажется, весь день я отсыпался, валяясь с гитарой. А потом — месяц занятий без перерыва и отдыха. Учебники, курсы, снова учебники, сплошные серые будни. Алене тоже было некогда, так что вспомнить нечего.

— Интересно, что теперь будет? Как думаешь?

— Старая жизнь вчера закончилась, сегодня началась новая, вот что важно, как факт, — я подумал немного. — И мне это нравится, черт возьми! Я постепенно впитываю твою юность и энергию.

— Молодецкий задор?

Все-таки он ехидина.

— Да, а что? И задор, — я говорил серьезно. — У меня появилось желание жить, как это ни банально это звучит. Жить полной жизнью, понимаешь? Спасибо тебе.

— Да ладно!

— И, надеюсь, что и ты от меня чего-то получаешь. А?

— Да, — пробормотала другая часть меня. — Ответы на некоторые вопросы сами в голове появляются, сейчас только дошло. Приходят без твоей помощи, понимаешь?


После завтрака настало время изучить свое новое тело. Точнее, не новое, а старое… И не мое. И не изучить, а вспомнить. Тьфу, совсем запутался. Назовем просто: вспомнить молодость.

Из высокого зеркала антикварного шифоньера на меня смотрел обычный семнадцатилетний паренек среднего роста. Местами потемневшая амальгама не мешала понять, что на улице таких, с карими глазами да темными волосами, каждый второй. А оттопыренные уши и ровный нос — у каждого первого. Слегка пухлые, четко очерченные губы. С краю лба имели место парочка угрей и один прыщик, которые были немедленно ликвидированы, без всякой жалости.

Умиляли гладкие щеки, покрытые едва заметным, выгоревшим на солнце пухом. Я помнить забыл, как может выглядеть собственное лицо, лишенное растительности. Что ж, будем привыкать. Слава богу, усики под носом уже проклюнулись, но как-то робко, совершенно не требуя бритья. И чем старое зеркало радовало особенно, так это полным отсутствием пучков волос, торчащих из ушей.

Да, в молодости у меня тоже была гладкая кожа, плоский живот с кубиками и тонкая талия. А вот плечи, наоборот, широкие. Мышцы в норме — дельтовидные сформированы, бицепсы четно обозначены. Не качок, но и хиляком назвать трудно. Нормальная фигура у Антона, тут за себя не стыдно. Конечно, на турнике постоянно подтягивается, уже года три мучает этот снаряд. Ноги крепкие, спасибо секции вольной борьбы. Теперь, правда, это в прошлом, травма мениска вычеркнула нас из списка будущих мастеров. Переживем.

Я отошел от шкафа, спустил трусы — мужское достоинство выглядело солидно. Еще вчера это был вялый, куцый сморчок, спрятавшийся в шапке седых волос, а теперь настоящий красавец! Солидный элемент тела, ожидающий массы впечатлений в этом настоящем.

И мы этим новым элементом мир перевернем, как рычагом. Да, а что? Главное, ребята, сердцем не стареть! Вернулась утренняя эрекция, и только за этот уверенный взгляд вверх, безо всяких раздумий, стоит перебираться сюда на постоянное место жительства.

Раскрыв двери шкафа, я нашел повседневную одежду, подобрал пару носков в куче стираных. Надевать не стал, кинул на тахту. Взгляд зацепился за галстук — единственный, он же парадный. Я хмыкнул, плотно затягивая его на голой шее. Нацепил на запястье часы «Командирские», подарок отца. Выудил из ящика стола самодельное стальное колечко и «гайку», босяцкий перстень, выточенный из настоящей бронзовой гайки.

— Так-так, — заинтересованно крякнул Антон. — А ты знаешь, у мамы еще бусы есть.

— Хорошая мысль, — согласился я, и пошлепал по комнатам в одних трусах, чтобы хорошенько пограбить мамины богатства.

Оторвался по полной программе: надел кружевной пояс для чулок с подвязками и красный гипюровый бюстгальтер из этого комплекта. Поверх галстука накинул золотую цепочку с крупной брошью в разноцветных стекляшках. Накрутил на шею связку бус, а кисти и бицепсы облепил браслетами, которых оказалось десятка два. Потом, махнув рукой, накрасил губы, брови и ресницы. Густо так намазал, не жалея маминой косметики.

— Зачем тебе румяна?! — спохватился Антон. — Не надо!

— Надо, Федя, — ответил я, цепляя на уши клипсы. — Следственный эксперимент проводится в полном объеме.

И добавил по паре клипс на верхушки каждого уха — место было, ушами бог не обидел.

— Ты еще кольца женские надень! — простонал Антон в надежде, что ирония меня остановит.

— А почему нет? — обрезал я его, украшая пальцы ювелирными изделиями плотно, сколько влезет.

Потом я провел ревизию в тайном схроне отца. Он, наивный, думал, что надежно спрятал тощую пачку денег с парой бутылок коньяка. Ага!

Коньяк нам с мамой без надобности, а вот деньги мы перехватывали до получки регулярно, втихаря и втайне друг от друга. Сейчас я забрал одну бутылку и две купюры.

— Надо проверить, как переносятся вещи в желудке, — я оглянулся в поисках предмета, подходящего для проглатывания.

— Шпаги здесь нет! — закричал Антон плачущим шепотом. — И вообще, я возражаю!

— Ладно, тогда попугая возьму, — я полез в клетку. — Интересно, проходят ли ко мне в квартиру живые существа?

— Это же Кеша! — вскричал Антон. — Ты что, фашист? Он мне как член семьи!

— Мне тоже, — кивнул я. А волнистый попугай Кеша спокойно вертел головой, торчащей из кулака, такие фокусы ему были привычны. — Не пройдет со мной, на веранде полетает, главное дверь не забыть закрыть. А пройдет — обратно принесу, и девочку для пары ему еще придумаю. Там с этим просто.

— Честно?! — сопротивление Антона заколебалось.

Маме было жалко денег на попугаиху для Кеши, а когда она чего-то не хотела, добиться было невозможно.

— Светленькую. Или темненькую?

— Бери обеих, потом сам выберет!

— Согласен, пусть найдет себе лучшую. И мы так будем поступать. Эй, парень, жизнь только начинается, — вертясь перед зеркалом, подбодрил я Антона. — Какие планы?

— Калитку поправить и дров нарубить, — отчитался он.

— А что, и нарубим, — согласился я. — Держись, нас ждут великие дела!

Утро продолжалось. Хорошее и без этого настроение стремительно улучшалось.

Говорят, прежде чем начинать великие дела, следует неплохо передохнуть.

Я улегся на тахту, зажал в кулаке пузырек валокордина, под ним горлышко коньячной бутылки, обернутое парой купюр достоинством три рубля. В другом кулаке у меня вертелся попугай.

Но перед этим надел очки и прицепил на нос бельевую прищепку.

— Мамочки мои, не дай бог, кто увидит… — простонал Антон.

— Штирлиц знал, что проснется через десять минут, — сообщил я Антону. — Заводить будильник его научили еще в разведшколе.

Антон заржал, а я улыбнулся, засыпая.

Черный занавес стремительно мелькнул перед глазами.

Глава четвертая,

в которой утро мечтает закончиться, потому что надоело начинаться

Утро началось с дверного звонка.

Подскочив с дивана, я козочкой поскакал в прихожую. Кого там принесло?

— Звоним, звоним… — хмуро высказал свое возмущение полицейский капитан. — Двери хотели ломать. Стальные?

— Кто-то недавно описывал мне этого офицера, — подумал я, пребывая в растерянности.

Давненько я так хорошо не спал, и крепкий сон все еще держался за меня, туманил сознание. Раздраженно смахнув дурацкую бельевую прищепку, которая зачем-то прицепилась к носу, я недоуменно уставился на капитана. За его спиной переминалась целая делегация: представительный лысый мужик с докторским чемоданом, парень в изысканной спецовке со множеством карманов, и пожарник в форме с майорскими погонами.

В дальней комнате вдруг громко зачирикал попугай, и с низкого старта я рванул, побежал назад лучше лучшего спринтера. Господи, в доме же кошка, охотник на голубей! Успел. Живой Кеша чистил перышки на оконном карнизе, а Алиса, прижав уши, кралась по ковру.

Схватив кошку на руки, облегченно вздохнул. Было бы обидно, успешно завершив эксперимент, потерять по глупости попугая-испытателя. А мне его еще обратно доставить надо, да не одного, а с девочками…

— В эту комнату не заходить! — крикнул я, плотно прикрывая дверь.

Окинув меня странными взглядами, но без лишних разговоров, бригада рассредоточилась по квартире. Парень в спецовке приступил к замерам потенциалов на кухне, капитан с майором, многозначительно переглядываясь, осматривали помещения, а доктор пожелал оказать мне первую медицинскую помощь.

— Ну-с, больной, как мы себя чувствуем? — проворковал он, прилаживая манжету тонометра. — Рассказывайте, что произошло.

— Утро наступило, и я пошел на кухню…

Легкое на помине утро все-таки вытолкало светило из-за крыш домов. Моя квартира одной из первых подвергалась солнечному удару, поэтому шторы обычно задергивались заранее. Я прищурился, проклиная свою забывчивость — раз нет ума, лови солнце в глаз.

— Так, — поощрил меня доктор.

— Вышел на кухню, подставил стакан под кран, ударило током. Потом очнулся, позвонил по телефону, — послушно доложил я. — Все.

Рассказывать о похмельном Антоне и пьяной Верке не стал. Не поймут, однако.

— А зачем вам… такие клипсы? — доктор приложил фонендоскоп к моей груди. — Дышите. Не дышите.

Я подхватился, и рванул в ванную. Пулей долетел, не запыхался.

Да, видок. «Эй, пидорок, ты с каких дорог»? В голову пришел меткий афоризм из песни Сергея Шнурова: «Выборы, выборы, кандидаты пидоры». Не в бровь, а в глаз. И в зеркале позировал вылитый голубой кандидат, к бабке не ходи. Первым делом бросались в глаза клипсы на ушах — крупные, яркие. Они доехали все. На носу краснело пятно от бельевой прищепки, что я в прихожей смахнул. Тоже зачет. Не забыть бы подобрать потом для изучения… Очки пропали — в смысле, не поехали. Краска на лице серьезно поблекла, но видно, что косметикой пользовались. На шее чисто, ни галстука, ни бус, ни золотой цепочки с кулоном. Браслеты выше локтей тоже исчезли, вместе с бюстгальтером. А вот на запястьях железки присутствовали в полном объеме, ниже них — кольца и перстни на пальцах. Часы «Командирские» доехали вместе с ремешком.

А что у меня было в руках, кроме Кеши?

Я выскочил в комнату — пузырек валокордина и бутылка армянского валялись на диване. О чем это говорит? В принципе, эксперимент прошел успешно. Овцы целы, мыши живы. Надо подробно все записать для последующего разбора полетов.


Первым свои выводы доложил электрик.

— Замеры провел. Все в полном порядке. Никаких отклонений от нормы. Приступаю к следующим задачам: найти щитовую, проверить проводку в подвале, обойти соседей. Разрешите выполнять?

— Минуточку, — выдвинулся вперед капитан. — По соседям пойдем вместе, с пожарником. Опрос, протокол, и все такое.

— Идите, — разрешил доктор. — Я тем временем исследую больного.

В его чемодане оказалась масса датчиков и приборчиков, которые, зацепившись за мой вайфай, напечатали гору бумажек из моего принтера.

— Ну что я вам скажу, — примерно через полчаса заявил мне доктор. — Для вашего возраста терпимо. Докладывать детально?

Я пожелал подробный рассказ, без лакун и купюр.

— Не жалейте меня, доктор, — предложил я. — Я выдержу любую правду.

Речь специалиста изобиловала медицинскими терминами, частично мне понятными. Кивая головой, я вынес главное: помирать мне рановато.

— Выводы являются предварительными. Для более полной картины необходимо обследование в стационаре, — демоном-искусителем запел доктор. — У нас современное оборудование, компьютерная диагностика и опытные специалисты.

— Как на сервисе БМВ? — уточнил я.

— Круче, — срезал меня доктор. — КТ, МРТ, УЗИ, рентген. И потом, мы вас подлатаем. Поддержим сердечко, почистим шлаки. С коликами в боку разберемся. Что у вас еще? Давление, геморрой, радикулит? Все подлечим.

— Сколько это будет стоить? — в принципе я был согласен, однако важные детали выяснить стоило. — Условия проживания опишите в двух словах. И надо понять, чем вы там кормите, у меня полно старческих капризов…


Доктор ушел, унося в кармане аванс за лечение в чудесной частной клинике, а делегация расследователей еще не вернулась. Поэтому я решил совершить несколько телефонных звонков. И первый из них — на работу.

— Бригадефюрер, мне нужно сказаться больным, и взять отпуск на десять дней, иначе я сдам, — заявил я в трубку.

— Что случилось? — заржал мой начальник, Миша Анохин.

— Не падайте в обморок, — продолжил я, — но мы все под колпаком у Мюллера.

Миша продолжал ржать:

— Все вы у меня под колпаком! Опять по бабам собрался?

Пятнадцать лет назад Михаил пришел к нам желторотым юнцом. В крупной компании, где я тогда работал директором, сервисный центр по ремонту техники казался незначительным подразделением. А когда компания умерла в конвульсиях, я очутился не у дел. Страдал, перебиваясь случайными заработками. Пенсионера и начинающего алкаша Мишка подобрал, приютил, дал работу мастера по ремонту блендеров и фенов — ему удалось из руин поднять сервисный центр. Я справился, руки у меня всегда ровно росли. Амбициями уже не страдал, время карьерного роста прошло. Жизнь идет по кругу, иногда возвращаясь к началу… Постепенно и другие ремонты освоил, ничего особо сложного не обнаружилось. Оплата здесь сдельная, нет работы — нет денег. Так что мое отсутствие на службе вряд ли кого напряжет или огорчит, а кое-кто даже обрадуется дополнительному заработку. Однако правила хорошего тона требовали уважить начальника.

— Какие бабы? — притворно вздохнул я. Мишка как воду глядел — что-то, кажется, намечается. Но вслух сказал иное: — Я старый добрый человек, про которого распускают слухи. Мне просто надо на недельку лечь в больницу, сердечко починить. Если не возражаешь.

— Серьезное что?

— Да нет, профилактика и техосмотр, — здесь мне врать не пришлось.

— Денег дать? — Мишка всегда говорил кратко и по делу.

— Если можно, дай аванс. И брось мою зарплату на карточку, — согласился я. — Спасибо.

Едва решился этот вопрос, как позвонил Гриша.

— Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи? — вкрадчиво спросил он.

— Помогли! — обрадовал его я. — Они еще работают, но вижу, что молодцы. Ты знаешь, у меня в этом городе полно полезных знакомых. И судьи есть, и прокуроры, и даже начальник тюрьмы. А следователя нет! Гриша, мне нужен фактический материал, а дальше мои убийцы не раз пожалеют.

— Будет, — солидно ответил тот.

— Спасибо, Гриша, я твой должник, — искренне отреагировал я.

— Ты сказал, я услышал! — голос реально стал грустным. — Михалыч, у меня горе.

— Что случилось?

— Стиралка сдохла.

— И сколько было старушке? — усмехнулся я.

— Десять лет.

— Ого! Купи новую.

— Ты когда был в магазине последний раз? — возмутился он. — Цены видел? Тем более, сейчас так не делают, сплошная халтура, а здесь барабан из нержавейки как новый!

— Понял, — я задумался. — Опорный подшипник менять, двигатель менять, помпу, наверно, тоже. Ну, еще резинки и по мелочам. Ладно, оживим старуху до состояния юности.

— Михалыч, ты волшебник! Скока денег?

— Денег не возьму. И скажи, что я должен за вызов бригады.

— А теперь ничего не должен!

— Ну вот и поговорили. Тогда до связи, мастер тебе позвонит сегодня.


Бригада по расследованию моего убийства хороших вестей не принесла. Потенциалы везде оказались в норме. Блин, а я так надеялся!

— Что же теперь делать? — расстроился я. — Шандарахнуло ведь реально…

— Работать дальше, — солидно предложил электрик. — Завтра не найдем — будем перепроверять постоянно. Но это за отдельную плату.

— Работайте дальше, — моментально решил я. — Оплата будет. И вот еще что, меня в больницу переводят. Ключи от квартиры оставлю у соседки, и предупрежу, вас пустят в любое время. А что с пожаром?

— У вас в квартире и на лестничной клетке противопожарные нормы соблюдены, — доложился пожарник. — Нарушений нет. Так что моя миссия выполнена. Завтра, конечно, пришлю инспектора, но вас это не касается. Будем ваш ЖЭК дрюкать, там есть за что.

— А полиция?

— Протокол мы заполнили, соседей опросили, заявление ваше подшили, — коротко высказался полицейский капитан. — Если электрик что найдет — сразу вызывайте. Будем составлять новый протокол. А пока, к сожалению… для уголовного преследования оснований нет. Всего хорошего.

Я залез в интернет, где качнул массу полезной информации по профилактике рака груди. Потом быстренько собрался, и помчался в зоомагазин — девочку для Кеши покупать. Ну и еще чего по мелочам. Мне очень хотелось быстрее вернуться к Антону с различными новыми предметами — для продолжения эксперимента.

Мой «Рено», скучающий у дома, завелся легко. Раньше я владел джипом «БМВ», но пришлось продать. Кажется, я уже говорил, почему — жизнь резко повернулась однажды, если не задом, то боком точно.

По дороге набрал Николая Уварова, с которым мы учились вместе сорок шесть лет назад. Он мог быть в курсе судьбы Веры Радиной, ведь в школе парень пытался за ней ухаживать. Вера ворвалась в жизнь Антона неожиданно не только для него, но и для меня. И это вызывало беспокойство за текущую жизнь парня — появление девчонки этой ночью было ярким примером начавшихся во время моей смерти изменений.

Не было Веры со мной на набережной в мой выпускной вечер! Я гулял с Аленой ночью и потом еще полгода, пока она не вышла замуж. А про Веру краем уха слышал только, что осенью она уехала в Таганрог. И никогда потом я этой девушкой не интересовался, как и многими другими, если они не попадались на глаза.

Традиционные встречи одноклассников я пропускал, хотя постоянно приглашения получал, дружить ни с кем особенно не дружил. Сразу после окончания школы мы переехали в центр, я поступил в ВУЗ. И вскоре пошел служить, вылетев из института глупо, по любви. Отмазка от армии в те годы считалась делом постыдным, недостойным. У отца и мысли не возникло договориться, а ведь военком мог, отца хорошо знал, воевали вместе. Потом, после службы, мне стало не до оркестра гипсового завода, и не встреч со знакомыми на поселке — работал много, женился, да еще на заочном факультете учился.

Так что Коля мне мог помочь — если не сразу рассказать о судьбе Веры, то хотя бы по своим каналам узнать. Он всю жизнь провел в какой-то спецслужбе, дослужился до полковника. Такое узнать мне сложно, ему раз плюнуть.

Изредка мы встречались в бильярдной «Алькасар», что на Буденновском, в последнее время все реже. Мы не стали приятелями, не доросли. Застыли на уровне давних знакомых, партнеров по любимой игре. Болтали за игрой мало, но за много лет кое-какая информация о нем собралась. Уваров иногда комментировал громкие политические события с интересными деталями, что говорило о доступе к закрытой информации.

— Здравствуй, Коля, — сказал я. — Удобно говорить?

Ему было удобно, и я продолжил:

— Редко стали видеться. Ты когда был на бильярде последний раз?

— Я себя стал забывать, — засмеялся он. — А ты говоришь: бильярд!

— Я из спиртного сейчас пью исключительно валокордин.

— Аналогично, — хмыкнул он. — Только корвалол.

— Ты знаешь, я нашел дома бутылку армянского коньяка 1968 года.

— Это редкая вещь, — осторожно сказал Коля. — Завидую.

В их среде такие намеки означали приглашение к приватному разговору.

— А ты приходи, дам понюхать, — усмехнулся я.

— Соблазнительное предложение, — тот с явным сожалением вздохнул. — Но не сейчас, имеются неотложные дела. Перезвоню позже, ладно?

Глава пятая,

в которой утро уже не думает закончиться, потому что устало страдать

Утро набирало силу. Солнце поднялось прилично и, отпихивая девичью фигуру, изо всех сил лезло в раскрытую дверь веранды. Я прищурился.

— Антон? — на пороге замерла Алена, изумленно хлопая глазами.

Они и так у нее были немалыми, но сейчас расширились до круглых шаров. Девичьи ноги от потрясения подкосились, она осела, благо тумбочка рядом оказалась.

Мой необычный вид выбил из нее заранее заготовленные слова, и ясноокой блондинке потребовалось какое-то время, чтобы собрать мысли в кучу.

— Это Алена, — на всякий случай напомнил Антон.

Он думает, я забыл? Нет, такое не забывается. Первая в моей жизни девушка, в ногах у которой хотелось валяться. И потом во снах она часто манила своими глазами, желанная и восхитительная, сорок шесть лет не такой уж большой срок.

— А сюда она шла, чтобы найти виновного в своей пропаже на набережной. Как думаешь? — предположил я.

— К бабушке не ходи, — кивнул он.

— По идее, ты обязан был с утра прибежать к ее порогу, чтобы юлить и извиваться. Лепетать глупости, а потом упасть к ногам с мольбами о прощении. В результате вопрос, куда она сама пропала, растаял бы как дым. Однако ты не прибежал, она обеспокоилась. А может, кто-то видел тебя с Веркой, как вы из такси вылезали. Впрочем, неважно. Сейчас мы ее сами спросим. Можно действовать?

— Можно, — пробурчал Антон. — Только осторожно.

Однако действовать не пришлось — вдруг включился навигатор, прикрученный к руке.

— Примите вправо! — закричал он нервно. — Поверните налево! Остановись, мерзавец, я тебе сказал!

Мой навигатор давно заряжен голосом Жириновского, это развлекает на дороге. Но на Алену лидер партии ЛДПР произвел странное впечатление — она обмякла, закатила глаза, и брякнулась с тумбочки на пол.

— Так, Антон, подожди, — предупреждая суету с охами, я снял с груди птичью клетку. Огляделся. — Посмотрим, что доехало.

В обратную дорогу я хотел прихватить много чего полезного для анализа, но не все удалось. А что удалось, так это поставить на себя, обняв, огромную клетку с попугаями. Их там жила целая дружная стайка разноцветных птиц. Продавщицы в зоомагазине меня уверили, что девочки там точно есть. И я подумал: зачем разрушать семейную идиллию? Только Кешу туда засунул, где он сразу потерялся в толпе, млея от счастья.

На уши я вернул родные клипсы, и бинтом к каждому уху, поверх головы, прикрепил по флакону духов «Шанель номер пять». Прищепку вернул на нос.

К ладони левой руки примотал навигатор, на правую — мобильник. К маминым кольцам, потеснив, добавил парочку своих собственных перстней.

Неудивительно, что такой оригинальный вид с накрашенными губами шокировал Алену. Тут кто угодно подумает о психиатре. Ну, а крики Жириновского до горячки доведут и психиатра.

Антон рвался к Алене, я его осадил:

— Да погодь ты, не зима! Ничего не случится за минуту. А мне надо быстренько эти гаджеты обратно нести, тут делать им нечего. Не дай бог, кто увидит… Главное, что проходит сюда барахло любое. И попугаи живы! Это важный результат.

Я снял с себя украшения, и замер в раздумье.

— Антон, пару предметов могу прихватить, чтоб порожняком не гонять. Что у нас тут ценного?

— Ну, палка сырокопченой, вон в углу висит. Мама к экзаменам покупала две, одну я съел, забыл? И коньяк отцовский в тайнике еще есть…

— Точно! Жди здесь, никуда не уходи, — это я так пошутил нервно.

Вооружившись колбасой и коньяком, я собрался уж было ложиться на диван, когда зазвонил мобильник.

— Да! — бросив «предметы», я ответил на вызов механически, поднеся руку с примотанным телефоном к голове.

— Дед, привет! — перекрикивая громкую музыку, заорала из трубки внучка Маруся. — Мы тут с девочками в кафе-мороженом…

— А кто с маленьким?! — возмутился я.

— Моя мама — твоя дочка, дежурит!

— А где твоя бабушка?

— Моя бабушка — твоя жена, на Первом посту, у подъезда на лавочке, с подружками, — она захихикала. — Службу несет в любую погоду! Дед, дашь денег? Людка коляску продает, совсем новая!

— Дам, — пробурчал нерадостно.

Куда ж я денусь, дам, тем более на коляску для Антона.

— Дед, кинь ей прямо на карту, я тебе номер сброшу! Только надо прямо сейчас, а то Галька тоже мылится! Пока-пока!

И она отключилась.

— Что это было? — ошеломленно прошептал Антон. — Вот так работает ваш знаменитый мобильник?

— Да, раздраженно проворчал я. — Постоянно так работает, раз в неделю. Про внука рассказывать ей некогда, а денег дай! Все, я пошел, пока-пока.

Сдавив пузырек валокордина, я закрыл глаза, призывая черное одеяло. И оно моментально прилетело.

* * *

Утро хозяйничало в моей квартире, словно у себя дома — разлилось по паркету жидким слоем солнца и нагло влезло во все углы. Солнечные блики из стекол шкафов слепили так, что вышибало слезу.

Поморщившись, я задернул шторы и впустил кошку в спальню — она туда буквально рвалась, изнывая от нетерпения под дверью. Алиса метеором облетела периметр, а потом вышла, разочарованно шевеля усами. Запах попугаев ясно ощущался, так куда они делись?! Это было совершенно непонятно, и кошка дозором двинулась по комнатам — проверять вверенную ей территорию.

А я направился в ванную, где под сильной струей тщательно обмылся и оттер лицо. Если краска, нанесенная на Антона, передалась мне, пусть и в ослабленном виде, значит, моё купание очистит его тоже, хоть немного. Странный парадокс, но это факт.

Причесываясь перед зеркалом, я удивился гладкой коже лица. Нет, контрастный душ, конечно, полезное дело, но не до такой степени…

Пигментные пятна на руках поблекли, бок не беспокоил, сердца с левой стороны как бы не было вообще. И еще удивляло, что очень хочется жрать. Слово применил правильно, но я же недавно завтракал! Ладно, проверим холодильник. Заодно проштудируем нарытую инфу про рак груди.

А потом быстренько назад.

* * *

Помнится, последние дни мы с Аленой не расставались — в школе сидели рядом, потом гуляли допоздна, ее мягкие губы принадлежали мне по праву завоевателя.

Алену я отбил у Гоши, главаря местной шпаны. Даму сердца завоевал в буквальном смысле этого слова — сражался и пролил кровь.

Она пошла со мной в кино, и там ее рука лежала в моей. А в полночь я за это поплатился у калитки своего дома — наглеца лихо отметелили хулиганы. Я посмел отбиваться, и меня подрезали. Несильно, в назидание. Сам Гоша дуэлью пренебрег, прислал шестерок, сучек трусливый.

Отец выскочил на шум в одних трусах, но гангстеров и след простыл. Он, конечно, вызвал милицию и скорую. К тому времени мама отмыла кровь, раны оказались несерьезными, от госпитализации мы отказались. Милиционеры, естественно, никого не нашли. А кого они найдут ночью, если я не видел ничего?

Хулиганы успели быстренько настучать болезному ухажеру по башке, и без промедления отходить лежачего ногами. На прощанье велели о девчонке забыть.

Каким-то образом отец Алены узнал о происшествии, примчался под конец заполнения протокола. Послушал вопросы ментов, пошептался с отцом, и испарился, не сказав мне ни слова.

Выйдя утром за ворота, я почему-то не обнаружил милицию. Не ползали сыщики в поисках улик, не брали след доберман-пинчеры. А за желтой летной ограждения не курили нервные генералы в ожидании доклада, потому что никакой ленты не было. Как я позже узнал, план «перехват» тоже не объявляли.

Теперь-то, задним умом, я понимаю, что проблему моей безопасности решил именно папа Алены. Скорее всего, майор КГБ по своим каналам донес до Гоши мысль, что трогать меня не надо. У этой службы всегда была масса рычагов управления, и всё они прекрасно умели и знали, когда им надо было. И такой ухажер как я, сын армейского офицера и фронтовика, казался ему более правильным выбором, чем лидер шпаны района.

В семьдесят первом году не проводили конкурсы красоты. И слава богу, иначе организаторы разорились бы, вручая Алене свои короны и гранты. Описание «классической блондинки» полностью срисовано с Алены, когда обязательны длинные ноги, высокая грудь, и непременно — бездонные голубые глаза. Стандарт «90-60-90» тоже рождался на примере этой девочки.

И вот такое чудо досталось мне, и я остался жив. Повезло.

Очень хорошо, что олигархов тогда еще не было. Иначе при виде Алены драка среди них не прекращалась бы никогда. Сейчас я помнил, и Антону рассказал, как Алена прожила свою жизнь — в общем-то, неплохо. Она несколько раз побывала замужем, и умерла в роскоши, в Ницце, на собственной вилле.


Все женские вопросы я знал заранее и предупредил их каскад:

— Ты где была?!

После обморока Алена выглядела хорошо как никогда: бледное мраморное лицо, яркие губы и бездонные глаза. И этим оружием она умело пользовалась с детства. Но теперь ее ожидал облом. Не будет с ней гулять Антон до глубокой осени, дожидаясь ее свадьбы не с собой.

В теории женских заговоров и скандалов я собаку съел, тут меня на мякине не проведешь. Она готовилась к тому, что я упаду на колени и завиляю хвостом? Ага.

— Антоша, я с ребятами на гитаре пела, и ждала, когда ты меня найдешь…

— Ты где была?!

Антон восхищенно молчал — она оправдывалась!

— Алена, ты очень красивая девушка и тобой хочется постоянно любоваться. Но…

— Это ты так вежливо сейчас меня посылаешь?

Красивая девушка, и умная. Все поняла прекрасно. Продолжать не надо.

— Заметь, не я это сказал.

— Ты меня бросаешь?

— И это не я сказал.

Алена встала, и царской павой вышла. Конечно, еще пару дней она будет выглядывать из окна в поисках поклонника, рыдающего у порога. Не дождется.

— Ну что, Антон, давай наведем порядок, и пойдем калитку править? — я оглянулся. — После Алены она может еще сильнее перекоситься.

Антон грустно улыбнулся. Только что его жизнь заметно изменилась во второй раз.

Глава шестая,

в которой новый день вытесняет надоевшее всем утро

Утро серьезно раскочегарило солнышко. Оно вовсю сияло над пустынной улицей, только орех прикрывал нас прохладной тенью.

Калитку мы чинили не торопясь, раскладывая события по полочкам.

— Дорога работает в обе стороны, — начал я.

— Я заметил, — рассудительно подтвердил Антон. — Грузы двигаются. Но еще и твой телефон здесь работает. Он без проводов, как рация, это понятно. Но ваша телефонная станция — в другом времени…

— В корень смотришь, — я кивнул. — Попугаи живые — ладно. Это важно, однако потом. И не телефонная станция у нас, а сотовые вышки.

— А что важно?

— Непонятный принцип связи, когда нет базовых станций. Тем не менее, компания «Мегафон» здесь берет. И навигатор спутники видит.

— Спутников у нас всегда было полно, забыл? Пуляют в космос один за другим. Бабки говорят, все небо продырявили.

— И так, да не так; и то, да не то… — пробормотал я. — Вышки и спутники — пиши отдельный вопрос. Надеюсь, у тебя скоро будет интернет, пошаришься. Фиксируем результат: дорога есть, связь работает. Теперь о памяти. Что-нибудь читается с моего жесткого головного диска?

— Ну, как пользоваться телефоном, я уже понимаю. Представляю компьютер. Рулить на «Рено» сумею. Кофемашину заправлю и включу. Если поломается — починю. Видимо, ты часто эти устройства применяешь, легко перешло. Внучку твою Марусю знаю, правнука Антона вижу. Любишь ты их и вспоминаешь постоянно.

— А еще? — заинтересовался я.

— Да много чего, — Антон подбирал нужные слова. — Как на стекле зимой — оно покрылось инеем, я вожу пальцем, и проступают пятна.

— Отлично! — новости с полей радовали. — Будем работать над увеличением полезной площади. И о материальном благосостоянии надо подумать.

— В смысле, ограбим кого? — хмыкнул Антон. — Давай этого козла Гошу обчистим.

— Антон, мне не нравится бедность. Но не настолько, чтобы выходить на большую дорогу.

— А ты там живешь богато? Наверно, как в телевизоре: яхта, вилла, белые наложницы…

— Уел, язва такая! — сам себе я тот, молодой, нравился. — Живу нормально, только без яхты и рабов. Но не бедствую, понимаешь?

— А ты расскажи, — предложил он.

— Хм… У меня трехкомнатная квартира в центре.

— И сколько вас там проживает?

— Я один.

— Неплохо, — буркнул Антон.

— Еще одну похожую квартиру я сдаю. Ну, в аренду.

— Понятно.

— У меня есть автомобиль и дача.

Аргументы кончились.

— Это тоже ясно. Ты достаточно взрослый человек, заработал. Да? А я здесь причем? — Антон хотел ясности. — Вот закончу институт, пойду работать, и заработаю. На квартиру и дачу.

— Это правильно. Но я могу помочь сегодня, — я развивал свою мысль. — Джинсы американские хочешь?

— Хотеть-то он хочет, — пробормотал Антон, — да кто ж ему даст? Нам джинсы не по чину, это цельная зарплата. Но если ты так легко предлагаешь, значит там и плащи болонья есть, и нейлоновые рубашки, и французские лифчики?

— Не только французские, еще и германские, были бы деньги, — о китайском происхождении европейских товаров я умолчал. — Жвачку и кока-колу на сдачу дают. Кстати, разная валюта вроде доллара там ходит свободно.

— Ну и какие у нас варианты заработать денег? — переваривая информацию, Антон недоумевал. — Здесь купил — там продал. И наоборот. Так?

— Не так, — мягко возразил я. — Это опасный для здоровья путь.

— Милиция все знает, милиция все видит? — ухмыльнулся Антон.

— Да. В этом мире новых барыг вычислит милиция, там — бандиты, — я взмахнул рукой. — Впрочем, неважно. Доллары пронести можно, только в 1971 году за валюту сажают. Или нет? Это за джинсы сажают, за доллары просто расстреливают.

— За джинсы тоже расстреливают, — успокоил меня Антон. — Кто в особо крупных размерах шалит. В газете писали.

— А мне мелочиться и не хочется… Значит, спекуляция отпадает, — вздохнул я. — Но о деньгах думай. Думай, Антон. Нам нужна универсальная валюта.

— Водка, что ли?

— Хм… А почему нет? — обрадовался я. — Если взять здесь коньяк 1971 года рождения, да отнести к тем ценителям — получается раритет возрастом пятьдесят лет. И никакого обмана! Аукцион можно устраивать…

— Опять спекуляция? — огорошил меня парень.

Вот он въедливый, весь в меня…

— Хм… — согласился я. — Ладно, будем думать.

— А что, в твоем времени случаев, как у нас с тобой, не было? — неожиданно Антон наставил меня на путь истинный.

Логичный вопрос…

— В моем времени наша ситуация подробно описана.

— Да ну? — поразился Антон. — И что?

— Ничего особенного, историй много, суть одна: главный герой, попадая в прошлое, начинает всех поучать. Он же умный, наизусть знает будущее. Ну и собирает на этом бонусы.

— Как это?

— Например, бежит к Сталину с чертежом автомата Калашникова. На пальцах объясняет ему устройство атомной бомбы. Ну, а потом пьет с ним чай и учит жить.

— Побежим в обком партии?

— Когда проголодаемся и чаю обкомовского захотим — обязательно. А пока будем думать, — я собрал инструменты. — Пошли дрова колоть, и думать заодно. Да, и зови меня Дедом. Это моё старинное прозвище на бильярде, и Дедом кличут меня все близкие.

— Спасибо, Дед…


Антон сосредоточенно пыхтел, раз за разом вытягивая грудь за перекладину турника, когда на тропинке показалась Вера. Над хрупким плечом, словно знамя, возвышалась тяпка с длинной ручкой.

— Привет, — улыбнулась она. — Я свою плантацию закончила.

— Антон, чего-то сегодня устал, — пробормотал я. — Давай дальше сам, подремлю.

— Дед, ты чего?! — воскликнул он. — Это же сюрприз! За два года первое посещение моей территории. Вчерашний визит таковым не считается, поскольку Вера была в бессознательном состоянии.

Я сам прекрасно помнил, что по жизни мы не пересекались. Учились в параллельных классах, и компании у нас были разные. Свободное время она посвящала тренировкам, я же мучил гитару. Единственно, где мы регулярно виделись, так это на огороде. И всего лишь здоровались. Общих интересов, кроме прополки помидоров, не появилось. С другой стороны, о чем болтать, когда работать надо?

Засмотревшись на девчонку, мы свалились с турника.

— А я до огорода не добрался… — как-то неуверенно промямлил Антон.

Ярко-карие глаза Веры светились улыбкой. Невеликие, сейчас мило прищуренные, они были формы особенной, вытянутой к вискам. Персидские глаза с пушистыми ресницами на Дону не редкость, в прошлые века ворованных красавиц восточных кровей здесь всегда хватало.

— А я помогу, — сказала она простые слова, и я понял в них скрытую атаку.

Девчонка решила не таиться, и вышла из окопа. Ай, молодца! Под лежачий камень вода не течет. Не знаю как Антону, а мне Вера сразу понравилась. И от алкоголизма мы ее вылечим, дай срок.

Одета она была в тесные шорты и просторную футболку. Заурядный наряд для огорода, так ходить по улице здесь еще не принято. И прическа стандартная для этих лет — густые каштановые волосы забраны в хвост, длинная челка свисает на высокий лоб. Чистое лицо, без следа юношеских угрей. Скорее всего, девчонка вовремя посещает косметолога. Хотя такой профессии здесь еще нет. Впрочем, знающие люди всегда существовали, как их не назови. Для иной бабушки из глухой деревни вылечить угри, так это вообще семечки.

Минимум косметики, уверенная поза, осанка… Все продумала. Хорошая девочка.

— Антон, слепец, куда ты смотрел все эти годы? — не сдержался я.

Парень сконфуженно молчал, подтверждая мою правоту.

Вера провела атаку настолько неожиданно, что Антон и не помыслил о бегстве. Его сознание все больше проникало в меня, но мы, независимо друг от друга, мгновенно пришли к одному решению: пора выкидывать белый флаг. Следует преломить колени перед победительницей, и отдаться ей на разграбление. На три дня. Нет, на все лето. Впрочем, какая разница? Пусть сама решает, на сколько. Рабский ошейник начнем ковать сегодня же. Да, Антон?

— Какой ошейник? — обомлел он.

— А давай пригласим девушку в кафе, на мороженое!

— Так денег нет, — Антон продолжал пребывать в ступоре, хотя идея ему явно пришлась по вкусу.

— Денег нет, но вы там держитесь, всего вам хорошего! — продекламировал я крылатую фразу.

Антон в растерянности молчал.

— Ну ты алкаш, — я с чувством продолжил. — Неужели все пропил? Вот так молодежь вступает в новую жизнь. Я в твои годы таким не был!

Тем временем Вера легко запрыгнула на перекладину. С ходу ушла вверх подъемом переворотом, исполнила пару эффектных связок, и закрутила «солнышко».

Соскочила без кульбитов, тихонечко.

— Нога болит, — пояснила она скомканный конец выступления. — Бери тяпку, пошли.

— Антон, в своей жизни я совершил большую глупость, когда такую девочку не приметил, — мы с интересом глядели ей вслед. — Проморгал… Учись на моих ошибках, пока не поздно.

— Есть, сэр, — согласился Антон. — Видел, какая походка? А попка невелика, но кругленькая, весьма эффектно оттопыренная.

— Да ты поэт, брат. А ноги ты не заметил? Такие королевские ноги при росте в метр шестьдесят, это штучная работа! Стройные, крепкие, но совсем не накачанные. А если ее на шпильки поставить?

— На шпильки не надо… Украдут, — прошептал прозревший Антон. — Увезут, украдут, что я буду делать?

— Хочешь сделать хорошо, сделай это сам. Но сейчас будешь помидоры тяпать, — вздохнул я. — Пошли на каторгу.

Антон работал тяпкой, я искоса поглядывал на Веру.

Милые ушки, крохотные. Скулы высокие, стремительная линия бровей. Плечи немного широковаты, но это ее не портит, даже наоборот. Впрочем, для гимнастки крепкие плечи — обычное дело. А вот талия узкая, что называется «осиная», двумя ладонями можно охватить. Небольшая, четко обозначенная грудь.

Вообще, вся фигура слеплена пропорционально. Животик еле выражен, но как женственно и элегантно!

— Скажи, а ты помнишь, что было на выпускном вечере? — энергично шуруя по грядке, Вера смотрела под ноги.

— Конечно, — Антон усмехнулся. — Все помню прекрасно.

— Да?

— Меня редко кому удается споить.

— Почему?

— Потому что меру знаю!

— Мне так стыдно, — Вера не поднимала глаз. — Недавно на тренировке упала, неудачно получилось. И повредила локоть. Еще колено. Доктор сказал, что даже если оперировать, то на прежний уровень уже вряд ли выйду. Ты пойми, я вообще не пью, режим. А тут такая беда. Вот и набралась вдребезги, потому что прощалась со школой, и спортивной карьерой заодно.

— Не знал, — Антон сочувственно взглянул на Веру. — Жаль.

— А как мне жаль, не представляешь. Мастер спорта по гимнастике, чемпионка области. У меня были планы, Тоша. Мечты: сборная страны, Москва, Лондон, Париж… И не просто мечты, тренер серьезные намеки бросала.

— Может, все образуется? — Антон деликатно коснулся ее руки.

— Не знаю, — она вспыхнула, как от разряда. — Так что было на выпускном?

— Директор школы, Илья Ильич, произнес трогательную речь, — Антон начал обстоятельный доклад. — Ученики хлопали, родители плакали.

— Это я помню, дальше что?

— Дальше наш завуч, Зинаида Ивановна, начала говорить и зарыдала в голос.

— Пропускай торжественную часть, дальше!

— Дальше учительница физкультуры с трудовиком спрятались в кусты, пили там коньяк и целовались.

— Откуда ты знаешь?! — Вера даже остановилась.

— А мне лень было в туалет идти, думал в кустиках по-быстрому сделать. А там столько народу — за каждым кустом засада!

— Ладно, сбегал ты в кустики. Что потом?

— Потом были танцы до упаду. Вы плясали, я играл в оркестре. Повезло, так повезло! — Антон сокрушенно вздохнул. — На собственном выпуском вечере работать музыкантом, разве не смешно?

— Да, обидно, наверно, — она стрельнула сочувственным взглядом.

— Что ты делала три часа, не знаю, — Антон развел руками. — Честно, не обратил внимания. Потом меня со сцены отпустили, слава богу, и я подсел к столу. Все были уже хорошие до безобразия, ты наверняка тоже.

— Это я смутно помню. А потом?

Ей не терпелось услышать главное, но я понимал — Антон медлил, потому что чего-то опасался.

— А потом мы поехали на набережную. В такси ты сидела у меня на руках.

— Да?! — теперь она прочно застряла на одном месте, усиленно вспоминая, было ли такое.

Судя по остекленевшему взгляду, память на этом месте не читалась. Сбойные сектора памяти можно восстановить, однако для этого нужна специальная утилита. А кто будет этим заниматься? Инфа малоценная, чинить — только время зря терять.

— Точнее, на руках у меня сидело две девчонки, ты и Алена Козловская. Вы пили шампанское из одной бутылки, целовались, и еще лезли ко мне по очереди.

— Какой ужас! — прошептала она.

— А в машину нас набилось одиннадцать человек. Четыре парня сели сзади, они четырех девчонок посадили на руки, а я с вами ехал на переднем сиденье. Ёшкин кот, за такси потом заплатили одиннадцать рублей, с каждого по рублю. Представляешь? Да на эти деньги можно было одиннадцать машин нанять! Вот идиоты пьяные. Но ржали всю дорогу, как бешеные. Особенно девчонки.

— Да, я что-то такое припоминаю, было весело, — Вера замолчала, разворачиваясь на другую грядку.

Антон двинулся следом:

— Потом мы шатались по набережной, танцевали, орали песни, и пили вино.

— А я?

— А ты постоянно давала ребятам денег на шампанское.

— У меня было сорок три рубля, — воскликнула девчонка. — Так вот куда они делись…

— Я прогулял двадцать пять, — Антон уважительно взглянул на Веру. — И думал, что это много.

Глава седьмая,

в которой новый день приносит новые сюрпризы

— Тоша! — закричала мама от кухни. — Поди сюда.

Бросив на девчонку извиняющий взгляд, Антон быстро зашагал по тропинке. Оглянулся назад — Вера склонилась над грядкой.

— Рабовладельцы хреновы, — с досадой подумал я про себя с Антоном, заодно укоряя маму в безделице, с которой та сейчас обратится. Наверняка какие-то причуды, а Верка тут одна на каторге осталась!

Антон молча согласился со мной.

— Сынок, там Федор приехал, — мама протянула железный рубль. — Пойди, рыбки выбери, на обед вам пожарю.

Грузовик с откинутым бортом приткнулся у наших ворот, как обычно, в тени огромного ореха.

— Добрый день, — вежливо сказал Антон, заглядывая в кузов.

Разнообразная рыбная продукция лежала здесь кучей, без всякой системы.

Пару-тройку раз в неделю Федор привозил «сверхплановый» улов рыболовецкого колхоза. С краю нашей улицы жили рыбаки, их семьям и предназначалась эта премия — рыбацкие жены разбирали добычу практически бесплатно. Таким же как мы, приходилось платить. Меньше чем на рынке, но все-таки. В прошлой жизни мне вообще мало везло, за все пришлось платить сполна, халяву судьба берегла для других. С другой стороны хорошо, что наш дом среди рыбаков затесался, далеко ходить не надо. Маме «доставка до порога» нравилась — товар всегда свежий, цены божеские.

— Чего тебе? — прикуривая, хмуро осведомился Федор.

В брезентовой робе ему явно было зябко.

— Сулу или сазана, — задумались мы с Антоном, обшаривая взглядом кузов. Мне хотелось судака, Антону — сазана. Так и не придя к одному мнению, протянули Феде рубль. Пусть сам решает.

— Бери две, — походя разрубил проблему Федор, и за хвосты подтянул несколько тушек для выбора.

— У меня только двадцать копеек, — Антон выложил на край борта монетку.

— Пойдет, — Федор равнодушно пускал дым.

Привычно ухватив под жабры две крайние рыбины, Антон потащил их домой. Хвосты волочились по земле.

— Эй, парень, — буркнул вслед Федя. — Ты вернись потом.

Улов мы выложили в корыто у колонки, мама мимоходом выбор одобрила. Невесть откуда нарисовался кот Лапа, он независимо зевал и облизывался у корыта. Да, сейчас у него будет праздник живота на рыбьем ливере. Впрочем, по Лапе было видно, что он в этом не сомневается.

Быстрым шагом Антон вернулся к машине.

— Ёшкин кот, мне же некогда, у меня там дела на огороде! — сообщил он мне.

Я ухмыльнулся — куча дел, и одно из них в узких шортах.

Федя, обслужив очередную рыбацкую жену, украдкой оглянулся на стайку веселых женщин, гомонивших неподалеку:

— Водка дома есть?

Лично у Антона водки быть не могло, но парень знал, где отец хранит свой запас.

— А что? — насторожился он.

Федя воспринял этот вопрос как риторический. Откинув брезент с деревянного ящика в кузове, он вытянул двухлитровую банку.

— Свежак, — лаконично сообщил он. — Фирма гарантирует. Пробуй.

— Антон, беру управление на себя! — заявил я, зачерпывая пальцами солидную горку.

— Ну что? — с затаенной надеждой вопросил Федя.

— Свежепробойная, — подсказал мне Антон.

— Хорошая! — выдал я резюме, солидно шамкая полным ртом. — Беру.

Федя облегченно вздохнул, а я метеором метнулся в калитку.

— И закусить чего, — жалобно прошептал нам вслед Федя.

На кухне я заметался — бросил в тарелку полкурицы, оставшиеся после завтрака, добавил туда пучок лука и петрушки, толсто порубил сала — сейчас не до красоты, важно количество, отрезал несколько ломтей хлеба. Сыпанул в блюдечко соли из бумажной пачки, сверху положил головку чеснока. Все это сложил в большой тазик, накрыл полотенцем.

— Годится, Михалыч! — похвалил себя.

Антон подтвердил.

Создавшаяся композиция не должна вызвать подозрений у рыбацких жен, что толпятся на улице. А Федя наверняка у них под колпаком, раз шепотом вопросы за водку задает.

Потом, заглянув в холодильник, добавил к гастрономическому ансамблю баночку домашней горчицы с хреном, и брусок плавленого сырка «Дружба». Выдохнул. Собрался было уже идти, но вовремя остановился, хлопнув себя по лбу.

— Склероз прогрессирует, водку забыл!

Антон заржал.

К бутылке «Московской» приложился граненый стакан, соленый огурец и жбан кваса. Вот теперь все.

— Антон, ничего не забыли?

— Вроде нет…

— Тогда гоу-гоу!

Богато сервированный «стол» Федя разглядывал целую минуту, в восхищении раскрыв рот. Наконец, оправившись от потрясения, он сокрушенно произнес:

— Икры два литра, больше нет.

Мы уже повернулись уходить, когда лицо Федора просветлело, и он робко предложил:

— Парень, возьмешь осетрины? Ночью еще плавала. А посуду я в следующий раз верну.

Антон ошеломленно молчал, впитывая искусство торга.


— И куда это девать? — вооружившись столовой ложкой, мама задумчиво дегустировала продукт. — Кусманчик осетрины выйдет килограмм на шесть. Хранить негоже, это ж осетрина. И икру свежепробойную надо быстро съесть… А в холодильнике места нет, доверху все забито! Помнишь, как в мае не доглядела? — от горя у мамы затуманился взгляд. — Кошкам полкило пропавшей икры пришлось отдать!

Я вспомнил: Лапа подъел все, до последней икринки, однако после этого подвига много лежал. Три дня на рыбу смотреть не мог, все курятиной лечился.

Мама слизывала деликатес маленькими порциями, опечаленно покачивая головой.

— Значит так, — решила, наконец, она, — Зови девочку, пусть отдохнет пять минут. Как пчелка трудится, бедняжка. И это на чужом огороде! Достанется кому-то такое золото…

Мама укоризненно посмотрела на Антона.

Пока Вера мыла руки, стол был сервирован на двоих: в глубоких тарелках холмами возвышалась черная икра. Вот и вся еда. Да, еще посредине, в хлебнице, развалился армянский лаваш, накрытый ломтями хлеба.

— На обед пожарю рыбки разной, — сказала мама. — Котлетки осетринные сделаю. А сулу затушу с томатами и луком. Будете?

За филе судака с помидорами и луком, со вкусом детства, я готов был продать родину немедленно.

Мама вздохнула, оглядывая разнокалиберные кастрюли в углу — от десяти до двадцатилитровой:

— Остальное позже пойдет в супчик. Отец разнорыбицу любит.

Не спеша зачерпывая икру, я тихонько офигевал. И от вкуса деликатеса, и от сказанного мамой. Осетрина, судак и сазан, оказывается, иногда могут быть в супе «разнорыбицей»!

Нет, я не умру. Не дождетесь. Я костьми лягу, душу продам, но здесь задержусь! Как-то меня не тянет покидать это время.

— Завтра уйду на работу, — мама взглянула на Антона. — Кастрюлю с супом найдешь в погребе. За ночь застынет, холодец получится. А ты, Верочка, маме позвони, чтоб не задерживалась сегодня. Икру надо доесть обязательно! И супа мы столько не осилим.

Я помнил, что тетя Нина частенько забегала к маме по-соседски — за солью или просто поболтать. И еще она раз в месяц забирала деньга за аренду дома. Хозяйка, уезжая за заработки в Магадан, поручила ей приглядывать за своим хозяйством.

— Вера, ты почему не кушаешь? — возмутилась вдруг мама. — Это же витамины и вкусно!

— Ну тетя Лида! — Вера надула губы. — Чего-то аппетита сегодня нет…

Ага. Конечно, подумал я, аппетита у нее нет. Как еще живая, удивительно. Бочку вина за ночь выхлестать — не всякий конь выдержит.

— Посмотри, какой Антон молодец, — мама подложила еще. — Все съел!

Она специально взяла отпуск, чтобы присмотреть за сыном во время выпускных экзаменов. Подкормить, обстирать. Эх, мама, мама… Через десять лет у мамы найдут рак груди. Случайно обнаружат, на ранней стадии. Операция пройдет успешно, химиотерапия поможет. Обязательно посоветуюсь со специалистами, может быть уже сейчас надо что-то делать? У отца тоже будет неприятная операция, аденома предстательной железы. Говорят, для профилактики этой беды нужна диета. Почитаем в интернете, поговорим с докторами.

— Должок у меня перед родителями, Антон, — я помолчал. — Будем отдавать не медля.

Тот подавленно молчал. Да, такие известия радости не добавляют.

— Что еще? — спросил он.

— У отца сердце всегда пошаливало. Здесь нужна профилактика, поменьше водки, и регулярный прием лекарств. Я тебе запишу, возьмешь на контроль. А у мамы спина больная, радикулит. Тут тоже нужна профилактика и массаж. Запомнил?

Мама вышла, и Вера сразу заговорщицки зашипела:

— Лапик, Лапик, икорки хочешь?

Котяра хотел, он давно уже терся у наших ног. Гурман знал вкус этого лакомства и понимал в нем толк.

От порога мяукнула кошка.

— Муся! — восхитилась Вера. — Как вовремя ты пришла!

Веркина кошка Муся всегда приходила вовремя, издалека чувствуя поживу. Лапик благородно разрешал ей заглядывать в свое блюдце, а за это Муся терпела его любые эротические фантазии.

— Пошли на каторгу, — выгрузив остатки икры из своей тарелки в кошкино блюдце, Вера решительно встала.

На огород не хотелось, но кто это сделает, кроме нас? Тем более что за время экзаменов Антон домашние дела прилично подзапустил.

Глава восьмая,

в которой сюрпризы нового дня продолжаются

Солнце набрало полную силу. И на огороде это ощущалось особенно сильно.

— Что было дальше? — опустив голову, Вера трактором неслась по своей грядке.

Она сняла футболку, демонстрируя изящную спину. Талия тонкая, спинка ровная, такое показать не стыдно.

— Дальше мы катались на кораблике, — блестя голым торсом, Антон шуровал рядом, и послушно излагал события. — Я целовался с Аленой, а ты — с Колькой Уваровым из десятого «A».

— С Уваровым?! — она возмутилась так, будто Кольку навязал ей сам Антон. — С этим страшным задохликом и очкариком?

— И чего такого? Я тоже очкарик.

— Нет, ты другое дело, — извиняющим тоном пояснила она. — Очки только в классе надеваешь, а я с очками целоваться ненавижу! Они мешают постоянно. Дальше?

— Потом мы снова гуляли по набережной. Алена ушла с ребятами за вином, и меня захватила Анюта Швец.

— Эта двухметровая дура? — Вера выпрямилась. — Ты же ей по пояс!

Смелый бюстгальтер от купального костюма был узеньким, и чудесным образом парил на маленькой груди. Голубенький ситец выглядел неплотным, он не скрывал, а скорее показывал изящную и гордую форму бюста. Конечно, девчонка сама пошила, в женский журнал заглядывая, вкус и дерзкость у нее имелись. Но что-то я отвлекся, видимо, старческое тугодумие меня посетило.

Антон хмыкнул.

— А мы присели на скамейку, и у нас все получилось, — пояснил он. — У этой девицы основная часть тела — ноги, так что на лавке мы были вровень.

— Анюта умеет целоваться? — недоверчиво фыркнула Вера. — Корова на ходулях.

— Как богиня умеет! — ошеломил ее Антон. — У нее такой фантастический язык…

— Как это? — Вера пришла в негодование. — Она засовывала свой поганый язык в твой рот?

— Да, и очень здорово это делала, — вздохнул Антон. — Ты что, никогда не целовалась с языком? Многое потеряла.

— Фи, какая гадость! — не согласилась та. — Вылизывать языком чужую ротовую полость? Господи избавь. Что было дальше?

— Дальше ты меня у Анюты выкупила.

— Как это?! — Вера вытаращила глаза.

Тяпка, уже минут пять как забытая, выпала из рук.

— Ты предложила Анюте бутылку кагора, почти полную, и она меня отдала.

— А я?

— А ты сказала, что любишь меня тайной любовью два года, а я, скотина, не замечаю, — Антон прищурился, вспоминая. — И еще сказала, что когда выпьешь шампанского, пойдешь прыгать с моста, жить больше нет смысла.

— Боже, какая дура, — прошептала потрясенная Вера. — Дура набитая! Все разболтала языком пьяным!

— Потом тебя тошнило, — Антон достал обломок напильника, и принялся править тяпку.

— Да?! Точно? Ничего не перепутал? — она в растерянности огляделась: не слышит ли кто этот позор. Слава богу, никого, кроме мирно гуляющей Муси, рядом не наблюдалось.

— Ты не переживай, там многих штормило, — успокоил ее Антон. — С набережной — прямо в реку.

— Какой стыд… — скрывая лицо, она отвернулась.

— Подумаешь, ничего страшного. Потом мы нашли воду, я тебя умыл.

— Я что, сама не могла? — нахмурила брови Вера.

— Ты была совсем мертвая, только хихикала постоянно.

— Жуть, — мемуары Антона явно выбили девчонку из колеи. — И это еще не все?

— Потом у каких-то ребят ты вырвала бутылку вина, начала пить, я ребят прогнал, а ты повисла на мне и уснула.

— А ты?

— Где-то раздобыл рубль, и привез тебя домой.

Антон облегченно вздохнул — рассказ подошел к концу.

— Ты привез меня домой? А как же Алена? — удивилась Вера.

— Я ж тебе говорю: она с ребятами ушла и пропала.

— Ну и бог с ней, — Вера вернулась к работе. — Давай это поле добьем быстренько, и на Дон сходим?

— А что, хорошая мысль! — солидно согласился Антон. — Имеем право в законный выходной, после трудной ночи.

* * *

Кумженская роща располагалась неподалеку, только к реке спуститься — на мысе стрелки между Доном и Мертвым Донцом. И чтобы попасть на пляж, следовало переплыть Мертвый донец. Самостоятельно делать это было необязательно — лодки курсировали регулярно, проезд стоил десять копеек.

Но перед этим мы ждали девчонку у киоска, в конце улицы, уже минут десять.

— Вот скажи, Антон, — недоумевая, справился я. — Наверно, чего-то не догоняю. Она пришла в шортах и майке, так?

— Так.

— Под этой одеждой на ней имелся купальник. Так?

— Так.

— А зачем пошла «переодеваться на пляж»?!

— Женщины, — степенно ответил Антон. — Существа загадочные и непредсказуемые.

Я тихо выпал в осадок. Вот это он меня поддел! И вроде серьезно как говорит…

В киоске мы купили пару бутылок лимонада — рыбу запить. Мама приготовила три кастрюльки жарехи, когда узнала о походе на пляж.

— Там под разговор да купание все улетит, — мудро предположила она, и как в воду глядела! Вечером мы вернулись с пустой сумкой и новым нагулянным аппетитом.

Наконец, Вера показалась на горизонте, в замечательной мини-юбке, соломенной шляпке и белой блузке:

— Пошли?

И мы пошли. Продавщица Люська, высунувшись в окошко будки вместе со своим шикарным бюстом, завистливо пялилась нам вслед. Скучный июньский день, а тут люди идут на Дон — я бы тоже завидовал.

— Антон, мне кажется, ты чего-то не договариваешь, — поглядывая под ноги, девчонка с независимым видом вышагивала посреди улицы — берегла ладные босоножки.

— О чем это ты? — он сделал удивленное лицо, двигаясь в тени, по тротуару.

В это время, летом 1971 года, не все улицы на поселке были асфальтированы, а тротуары только так назывались — по слегка утрамбованному щебню, вперемешку с песком, смело ходили исключительно в сапогах. Или в кедах, как Антон.

И везде — на заборах и на листьях — лежала пыль. Она была вездесуща, и ее деревенский запах слышался ясно.

— Мы долго разговаривали в саду, — Вера с досадой огляделась вокруг. — А о чем не помню!

— Вижу, Антон, хочешь соврать, — предупредил я. — Что у вас там было, не знаю, но вранье — путь в пропасть. Раскусит на раз. Или говори женщине правду, или молчи.

— Понимаешь, Вера — решился Антон. — Я хотел провести тебя огородами, но ты попросилась в туалет. Терпеть больше не могла.

— И что?

— Мы пошли, — честно ответил он.

— Кошмар! Мы зашли туда вдвоем? — щеки у нее начали алеть.

— Нет. Ты отказалась идти в платье, боялась запачкать.

— Конечно, оно же такое пышное, воздушное… Знаешь, сколько мама денег за него отдала? — она запнулась. — Но подожди, что было потом?

— Мы сняли платье.

— Как?! — ахнула Вера. Глаза ее постепенно увеличивались. — Я сама сняла платье перед парнем?

— Нет, это сделал я. Честно говоря, ты постоянно засыпала и еле ворочалась.

— Какой позор…

Хорошо, что она надела шляпку. Волосы, скорее всего, там шевелятся вовсю, а то и дыбарем встали.

— Я усадил тебя на скамейку, расстегнул застежки, платье аккуратно сложил. Ты очень боялась его измять. И потом мы пошли в туалет.

— Все-таки вдвоем?! — Вера остановились. Видимо, что-то случилась с ногами. — Дай попить!

Я тоже решил напиться. Антон оглашал эпатажные вещи.

— А как ты хотела? — возмутился он. — Одна и шага сделать не могла, вообще была никакая! А если бы в дырку провалилась? Посмотри, какая ты мелкая. Упала — и с приветом! Ищи потом пропажу.

— Подожди, подожди, — она приложила руки к щекам. Глаза лихорадочно блестели. — А как же это, трусы?

— Снять трусики тебе удалось раньше, на скамейке. Ты не хотела их запачкать. Сказала, пусть дуры новые трусы пятнают, а твои французские, мама за них бешеные деньги отвалила.

— Не может быть! — Вера побледнела, снова покраснела, в итоге пошла пятнами. — Я оказалась раздета, без белья… И ты все видел?

— Во-первых, не раздета. Лифчик на тебе был. И вообще, ничего я не видел! Что можно увидеть, когда держишь тебя сзади, захватом под руки?

— Нет слов, какой позор… — упавшим голосом она вынесла себе приговор. — Но я чувствую, что это еще не все.

— Да, мы не дошли до туалета, сделали это под деревом. Думаю, бог простит. А потом ты потребовала мыть руки.

— Фу, — Вера облегченно вздохнула. — Хоть здесь слава богу.

Но Антон не дал девчонке передохнуть. Одной безжалостной фразой он ее убил:

— Затем ты захотела подмыться. Сказала: чистота залог здоровья.

Вера начала хватать воздух ртом. Лицо приобрело багровый оттенок, как бывает при апоплексическом ударе. Мне стало страшно — таких выпученных глаз даже базедова болезнь никогда в жизни не видела.

Всю дорогу, попивая лимонад, я молчал, потихоньку шалея. Но на этом месте пришлось вмешаться:

— Разве не видишь, Антон, что травмируешь девочку? Фильтруй базар.

— Чего?

— Будь мягче, говори меньше, сглаживай острые углы!

— А, понял, — промямлил парень. — Сделаю.

Мы прошли мимо «Рыбкоопа». Этот магазин районного масштаба в мое время смело нарекли бы супермаркетом. В далеком прошлом здесь обитали рыболовецкие артели, которые просто вываливали на берег непроданную продукцию. И рыба гнила, источая специфический запах. Отсюда и название станицы, Гниловская.

Тем временем Вера немного пришла в себя. Весьма кстати оказалась бутылка кваса из нашей сумки.

— И я помылась на твоих глазах? — вопросила она, пребывая в тихом ужасе.

— В душе ты снова уснула, — признался Антон. — Вынужден был разбудить это тело. Ну, чтоб оно сделало все само.

— И ты все видел?

— Пойми, что можно увидеть в душе ночью? — рассердился Антон. — Тем более, тебя сзади держал. Только из шланга поливал, куда надо.

— Мамочка моя родная… — одним махом она выхлестала остатки кваса из бутылки.

Было понятно, что свою бесстыдную, никчемную жизнь девчонка считает законченной.

— Антон, — прошипел я. — Хватит фашизма! Сворачивай эту тему! Но, между нами, поведай, что было дальше. Только не вслух!

— А есть чего оглашать? — удивился он. — Я из шланга полил, она вжик-вжик — и готово. Что там мыть? Писька с ноготок, сам посуди, минутное дело.

— А потом?

— А потом я ее одел, и мы аккуратно, чтоб платье не измялось, прилегли отдохнуть. Вера попросилась на минутку, ноги ее не держали. Дальше ты знаешь.

— Да, брат, дела, — протянул я. — Не ожидал от тебя. Кто бы мог подумать, что окажешься таким наглецом. Это еще додуматься надо!

— Чего?

— На первом же свидании затащить пьяную девушку в душ для откровенной эротики.

— Да ты что?! — опешил Антон. — Она сама!

— Ага, так я и поверил. Послушай, а как же Алена? Помнится, я с ней еще долго встречался в своей жизни. Пока она замуж не вышла.

— Точно замуж вышла? — вдруг усомнился Антон.

— Ага, только за другого.

— Хорошо, что так получилось… — видимо, он уже все решил, — теперь время зря терять не буду.

— И что думаешь делать?

— А буду с Веркой встречаться, — постановил Антон. — И бегать никуда не надо, огород только перейти.

Глава девятая,

в которой новый день заканчивается неожиданно

У реки дневная жара умерила свою прыть. Дышалось легко, зной притих и возле воды не ощущался.

На стрелке Дона нас поджидал замечательный пляж, практически пустой по причине буднего дня. Я уже и забыл, как это бывает — белый песочек, роща неподалеку зеленеет, водичка в реке чистая, и головы пловцов кое-где торчат. Разве такое возможно?

— Антон, а здесь купаться можно? — разувшись, шагнул в воду.

— Ну, за Старочеркасском почище будет, — убил меня он. — И песок лучше. Однако туда «Ракетой» больше часа пилить.

Мама родная, как я мог такое забыть? А ведь вправду это было, отдых на природе, в воскресенье иногда не протолкнешься… Так, запись в расписание встреч: в Старочеркасск чуть позже сбегать обязательно!

Мягкое солнышко и двадцать восемь градусов за бортом здесь считается страшной жарой. Отправить бы этих нытиков в мое время, когда двадцать восемь — это минимум ночью, а в полдень все сорок.

Помахав рукой небольшой компании местных парней, Антон повел девчонку дальше.

— У нас всего три кастрюли жарехи, — объяснил он дальний переход. — Будем держаться отдельно, ни слова никому! Оглоеды налетят, словно чайки, глазом моргнуть не успеешь.

В воде Вера немного оттаяла. Она выиграла заплыв поперек реки — до середины и обратно, а потом вдоль берега.

— Хорошо гребешь, — признал поражение Антон. — Меня мало кто догонит.

— Это еще нога болит, учти, — она улыбалась. — А так ты меня и не увидел бы за бурунами! Скажи, я очень плохая?

— Антон, соглашайся! — воскликнул я. — Виноватая жена гораздо лучше, чем виновный муж. Поверь мне на слово.

Вера подвела разговор к волнующей ее теме, намереваясь поставить точки над «и». Хорошая девочка, с улыбкой и характером.

— Твои достоинства на виду, — постелив парочку газеток, Антон выложил кастрюли. — Стройная фигурка, брови необыкновенные и глаза чудные.

Девчонка зарделась.

— Отличница, умница редкая, школу с медалью закончила, — парень говорил серьезно, смакуя котлетку и оглядывая ее оценивающим взглядом. — А алкоголизм мы вылечим, ты не переживай. Я буду рядом.

Надкушенный кусок жареного сазана выпал у девчонки изо рта. Потом Вера огляделась вокруг, вытерла руки, и коршуном бросилась на него.

— Сейчас придушу! — оседлав Антона, она забарабанила кулачками по его груди. — Издеваешься?! Это было первый раз в жизни! Первый! И последний!

— Все алкоголики уверяют, что пьют последний раз, — отбиваясь, Антон ржал бешеным конем. — Но не бойся, в лечебно-трудовой профилакторий ты не пойдешь. Мы тебя подошьем.

— Чего? — она остановилась, только маленькая грудь возмущенно вздымалась.

— Французские ученые изобрели лекарство — Эспераль. Его под кожу вшивают.

— И что?

— Человек перестает пить! Я сам могу провести операцию, тут все просто: в ягодице делается маленький надрез, затем в жировую клетчатку вставляется таблетка. Разрез зашивается. Все.

— Но у меня там нет жира…

— Да? — погладив упругую попку, удивился Антон. — В самом деле. Это серьезный минус, надо работать над собой.

— Ах ты негодяй! — Вера подпрыгнула на нем, словно наездница. Антон заорал, а девчонка, всхлипнув от обиды, снова бросилась в бой. — Я тебе покажу жирную задницу! Я вот тебе сейчас…

В пылу драки бюстгальтер слетел, Антон даже сопротивляться перестал, наблюдая открывшуюся картину. И кто сказал, что миниатюрная грудь плохо? Идиоты, говорящие правильные, на их взгляд, слова. Слава богу, вблизи людей не наблюдалось.

Опустив взгляд, девчонка ойкнула. Мигом соскочила, отбежала в сторону, покраснели даже уши.

— Не смотри! — отвернувшись, она стала заправляться.

Антон хмыкнул, изучая содержимое кастрюльки с котлетами.

— Музыкант, ты завел новую ляльку? — над головой раздался насмешливый голос.

Я обернулся. Тонкие ноги, толстые губы. Дряблая кожа и четкий пивной живот. Да это же Гоша, собственной персоной! Давненько не виделись, сорок шесть лет…

Девчонка тоже обернулась на голос, и Гоша изменился в лице.

— Верка?! Надо же, как быстро растет молодежь… Прямо на глазах. Ладно, ребята, у меня еще дела, отдыхайте, — развернувшись, Гоша зашагал к роще.

— Козел, — прошипела Вера, возвращаясь к своей кастрюле.

— Приставал? — угадал Антон.

— Ага. Весной у дома подкараулил меня со своими шавками. Папку с нотами отняли.

— Какими нотами?

— Обычными. Из музыкальной школы.

— Ты занимаешься музыкой? — мне стало даже обидно за нашу с Антоном невнимательность.

— Занималась. Музыкальную школу по классу фортепиано закончила с отличием, — девчонка лукаво улыбнулась. — Не знал?

Антон много чего не знал. И я тоже. Два года у нас под боком жила готовая клавишница для оркестра, а мы не знали!

— Ноты отняли зачем? — Антон вернул ее к началу.

— Дураки потому что. Зажать пытались… Я растерялась, но тут мама выскочила, и самому наглому сразу вывернула руку. Остальным надавала по ушам. А этому Гоше — еще и по жопе. Мама в сапогах была, прилетело знатно.

— И что потом?

— Обходят меня за квартал. Если мама пообещала шею открутить — в следующий раз точно открутит. Кстати, ты у мамы на очереди.

— Меня-то за что?! — ошалел Антон.

— Мама уверена — ты всю ночь меня лапал и чпокал. Она сказала, что все признаки налицо. И на платье следы рук остались, — с отсутствующим видом Вера методично ныряла в кастрюльку. — Скажи, ты меня чпокал?

Моя другая часть осмотрелась вокруг, и буркнула:

— Не было этого.

— И я вот не помню, — сокрушенно вздохнула она. — А мама нашла отпечатки рук на попе, и сразу побежала за гинекологом. Тетя Оля мамина подружка, по соседству живет.

— И что? — заинтересовался расследованием Антон.

— А ничего. Не надейся, целка на месте.

Напихав полный рот рыбы, Антон растерянно жевал. Девчонка смотрела на него изучающим взглядом:

— Почему ты меня не чпокнул? Дура была бы рада.

— Какая радость чпокать мертвых? — удивился Антон. — Это грех.

— Ах так? — вскочила девчонка. — Пошли в воду!

— И что?

— Раз ты такой нерешительный и чурбан бесчувственный, будешь работать столбиком. Залезу тебе на плечи и буду прыгать с вышки. Я умею с пируэтом!

* * *

Обратно возвращались на закате. Солнце изо всех сил катилось отдыхать, а девчонка откровенно хромала — нога разболелась от всяких разных «пируэтов». Возле Люськиного ларька, после долгого стояния в очереди, силы окончательно оставили ее.

— Все, я сейчас упаду, — Вера допила лимонад. — Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?

Пришлось брать «лошадь» на руки и тащить домой на виду у всей улицы. Бабушки на своих скамеечках осуждающе качала головами, девчата восхищенно улыбались, а парни предлагали помощь. Положив голову на Антоново плечо, Вера делала вид, что ее здесь нет, и вообще, она без сознания.

— Так, — Нина Радина шипела негромко, но угрожающе. — Что на этот раз?

Сложив руки под грудью, в форменной милицейской юбке и белой рубашке с майорскими погонами, она прислонилась к воротам. Юбка выше колена, четкий высокий бюст… Не на всякой манекенщице так сидел бы этот обычный служебный наряд.

— Я ей: не пей, не пей, — убитым голосом доложил Антон. — А она опять…

Лицо Нины Ивановны вытянулось, а девчонка залилась счастливым смехом, слезать она и не думала.

— Вера, через час мы уезжаем, — подобревшим голосом молвила Нина Ивановна. — Звонил участковый из деревни, бабушке совсем плохо. Я вызвала машину. Иди, переодевайся.

Девчонка ойкнула, и упорхнула в дом без всякой хромоты.

— Сядь, — приказала Нина Ивановна.

На скамейку она опустилась благородной дамой, приглашенной на великосветский прием: колени вместе и чуть в сторону, ровная спина, подбородок поднят.

— Беру управление на себя, — сообщил я Антону, и тот с радостью согласился.

— У меня накопились вопросы, — высокомерно заявила Нина Ивановна майорским тоном. — И я надеюсь получить ответы.

Это было начало разгромной речи, однако растоптать Антона я позволить не мог. Недаром же говорят, что лучшая защита — нападение. Способность влиять на оппонента я вырабатывал годами, и не счесть, сколько раз на переговорах менял положение дел в выгодную сторону. Жизнь научила меня, применяя такие приемы, как убеждение и внушение, держать контроль над ситуацией.

— Вам говорили, что вы королева? — тихо начал я.

— Что?! — сбилась Нина Ивановна.

— У вас царская осанка и смелый взгляд повелительницы. И не родилась еще та сила, что сможет вас перегнуть. А когда вы гневаетесь, эти прекрасные зеленые искры поражают насмерть.

— Как ты смеешь такое говорить?! — бледное лицо мило порозовело. — Мальчишка…

Удар пришелся в цель! Она уже не жаждет нас топить.

— Правду говорить нетрудно, — я скромно улыбнулся. — Какая бы она ни была. Я восхищен моей королевой настолько, что приму любое наказание с радостью.

Пока Нина Радина в смятении безмолвно раскрывала и закрывала рот, я продолжил:

— А что касается принцессы, то я ее пальцем не тронул. Мы даже не целовались, тетя Нина! И я не посмею сорвать цветок ее целомудрия, пока девочка не полюбит.

— Да она влюблена уже два года, — гневно воскликнула Нина Ивановна. — Плачет по ночам в подушку, дурочка несчастная!

— Эта тайна раскрылась вчера, — возразил я. — По сути, мы только познакомились, и сегодня было первое свидание. Что она обо мне знает? Что я о ней скажу? Смешно даже обсуждать. Да, она мне симпатична. А если потом стервой окажется? А если Вера увидит во мне морального урода? Нам нужно время, чтобы присмотреться друг к другу, делать выводы рано. Вы знаете, что большинство браков распадается в первый год? Нет, тетя Нина, я не собираюсь причинять Вере боль. В конце концов, мы всегда может остаться друзьями — если поймем, что не пара. Я постараюсь. Буду держать себя в руках, глупости и грубости не допущу, обещаю. Я ответил на ваши вопросы?

Майор Радина во все глаза смотрела на Антона: королева была сражена.

А Антон шепотом заявил, что должен немедленно все записать на бумагу, чтобы потом выучить наизусть.

— Зовите Веру, и пойдем ужинать, — я поднялся.

— В честь чего это? — Нина Ивановна пребывала в полной растерянности.

— Мама сварила рыбный супчик — осетрина с сазаном. А на второе черная икра. Скушать надо сейчас, а то пропадет.

— Осетрина? Хм… Икорка? — она задумалась, и вдруг гаркнула: — Вера, я знаю, ты за дверью стоишь. Быстро переодевайся, тут супчик пропадает!

А до меня вдруг дошло, как холодно и оценивающе в начале разговора на Антона взирала Нина Радина. После такого осмотра шею аккуратно откручивают, закручивают, а потом снова откручивают. И, перешагнув, идут дальше — по своим бытовым делам.

За ужином Вера работала ложкой лучше всех, аппетит нагуляла знатный. Нина Ивановна, лениво смакуя икру, переводила задумчивый, вполне миролюбивый взгляд с Веры на Антона. А мама подкладывала лучшие кусочки сыну.

Ради такого богатого ужина отец после супчика решил налить себе рюмочку, но не нашел откуда. А ведь у него был неприкосновенный запас водки! Отец вопросительно взглянул на Антона.

— Папа, не ищи, Вера все выпила, — сообщил Антон.

Ага, это он про две бутылки коньяка в заначке еще не знает… Надо быстро этот пробел компенсировать. Ешкин кот, где взять денег?!

Обескураженный отец уселся на место, а Вера затряслась, опустив голову в тарелку. Нина Ивановна улыбнулась:

— У меня дома кое-что имеется, принести?

— Нет! — вскинулась мама. — Нету, и слава богу. Антон шутит, он за икру рассчитался. Да, сына?

— Пришлось отдать самое ценное, что было в доме, — вздохнул Антон. — Но икра и рыбка того стоит, да, папа?

С осетриной котлетой на вилке отцу пришлось согласиться.

— Недавно прочитал в каком-то журнале, — осторожно повернул разговор я, — что женщин преследуют заболевания груди. Прямо бич какой-то. И британские ученые разработали несколько рекомендаций.

— Что ты говоришь? — заинтересовалась Нина Ивановна. — И какие же?

— Ничего сложного. Для начала пейте зеленый чай.

— Чай? — мама отложила вилку. — Чего там может быть особенного?

— Антиоксиданты зеленого чая препятствуют перерождению здоровой клетки в раковую, — сообщил я простую истину.

— Как интересно, — воскликнула мама. — Миша, чтоб купил завтра, понял?

Отлично. Камень брошен, и круги пошли. Антон, потирая руки, согласился.

— Второе: ежедневно следует употреблять в пищу лук. В нем много флавоноидов, которые уничтожают вредоносные радикалы.

— Чего много?

— Полезных веществ. Также важна морковь, благодаря содержанию фалкаринола.

— Ну, лук и морковка у нас всегда есть… — мама оглянулась на крышку погреба.

— Отдельной строкой стоит черника, которая содержит антиоксидант птеростильбен, это вещество разрушает раковые клетки. Но самыми надежными защитниками женской груди диетологи считают капусту и помидоры. Овощи содержат холин и ликопин, способные нейтрализовать действие свободных радикалов, — я чесал цитаты из интернета лучше диктора. — Далее гимнастика. Соединив ладони на уровне груди, давить на них с таким усилием, чтобы мышцы груди напряглась. И повторять, пока не устанешь. Наконец, отжимание от пола. До двадцати раз.

— Я не сумею двадцать раз, — пробормотала мама.

— А когда ты была последний раз на медосмотре? — вопросил отец.

— Не помню… — мама честно пыталась вспомнить.

Есть, бинго! Пошло движение.

— Так, — сказал отец. — Завтра позвоню в госпиталь, там хороший товарищ работает. А в четверг возьмем отгул и сходим. И не надо рассказывать мне про конец квартала, Лида! План мы одно перевыполним, а со здоровьем так не выйдет.

Ай, молодец, папа! Лучше сказать невозможно.

— Миша, а можно нам с Верой за компанию? — Нина Ивановна подняла взгляд. — Бутылка хорошего коньяка у меня есть.


После ужина я пошел провожать женщин домой. Огородами, по знакомой тропинке.

Девчонка убежала «переодеваться в дорогу», а я обернулся к Нине Ивановне.

— Вера комплексует по поводу невеликой груди, — осторожно начал подвод к дальней цели.

— Да, — легко согласилась она с таким поворотом в разговоре. — Говорит, мол, на ровной доске выросли два прыщика.

— И отчасти виноваты вы, тетя Нина.

— Да? — тема ее забавляла. Еще вчера она, майор милиции, и не подумала бы обсуждать подобные вещи с ровесником дочери.

— Бюст собственной матери мелькает у девочки перед глазами каждый день и, несомненно, она завидует такому произведению искусства, — предположил я.

Слегка кокетливо Нина Ивановна рассмеялась. Ловко у меня получилось — планы уничтожения негодяя давно растаяли в дым, и наши корабли активно сближались на встречных курсах.

— Антон, прекращай свои крамольные речи, — проворковала она. — И вообще, давай сменим тему.

— Конечно, вы правы.

Психологи рекомендуют почаще соглашаться с трудным собеседником. Я согласился и продолжил:

— Для описания этого совершенства слова еще не придуманы.

После такой фразы Нина Ивановна аж глаза прикрыла. Редко ее гладят подобным славословием, что несправедливо. Будем исправлять.

— На самом деле у Веры все нормально и гармонично, но ей надо помочь избавиться от навязчивых фобий.

— Каким это образом? — заинтересовалась майор Радина.

— Британскими учеными разработан комплекс физических упражнений по развитию грудной мускулатуры. Он несложный, но потребует серьезной работы с отягощениями, — меня несло, как по писаному. Вот что делает интернет животворящий. Но не стоит отвлекаться: — А у Веры локоть не в порядке! И колено. Это неправильно.

— Мы завтра вечером собирались на консультацию идти, — растерянно, как бы оправдываясь, промолвила Нина Ивановна. — Раньше не до того было. Какая операция во время выпускных экзаменов?

— Врач хороший?

— Говорят, хирург неплохой.

— Просто хирург не совсем айс. И вообще, хорошо знакомая болезнь лучше незнакомого врача, — отрезал я. — Нам нужен спортивный специалист-травматолог с опытом в этой области. Вере еще в гимнастику возвращаться, да и шрамы девушке совершенно не нужны. Давайте снимки и историю болезни, я схожу в госпиталь к приятелю отца, может он чего дельного посоветует.

— А почему нет? — согласилась Нина Ивановна, новыми глазами рассматривая Антона. — Спрос не ударит в нос.

— И ваши снимки давайте, — продолжил я наступление. — Вы немного прихрамываете, это, видимо, раздражает. Была травма бедра? Ладонь непроизвольно прикладываете.

— Заметно, да? — расстроилась она. — Ранение вроде пустяковое, а никак не залечу. То — то, то — это… Все руки не доходят. А что говорят британские ученые про лечебную диету?

— Ничего особенного тут нет. Полезная в нашей ситуации фолиевая кислота содержится в белокочанной капусте.

— Капуста лекарство? Удивил. Да мы ее круглый год едим!

— Вы и морковь едите, и бобы, и злаки. Хорошим подспорьем у британцев считается красная рыба, говядина и печень. Да, еще молоко из-под коровки.

— Бедные английские женщины! Вот почему они такие плоские — капусты и красной рыбы на островах нет, только джин да виски, — вздохнула Нина Ивановна. — Ладно, мясо с овощами мы сумеем. Несложная диета, однако.

— Хорошо помогают эстрогены — семена льна, бобы и твердые сыры. Мышечная масса груди будет наращиваться от физических упражнений и витаминов в шпинате, абрикосах и персиках. Красное вино еще… Но мы вино применять не будем, да?

— Нет! — быстро согласилась она. — Ни красное, ни белое. Обойдемся овощами и фруктами. Виноград же можно?

Про деликатный массаж груди я говорить не стал. Этим важным делом займется Антон, чуть позже.

— Ну, раз надо… — пробормотал Антон. — А что? Займусь, конечно.

Глава десятая,

в которой ночь перемежается с днем

Совсем стемнело.

Кошки, демонстрируя безумно раздувшиеся животы, дрыхли без задних ног на нашей раскладушке. Наглые морды! Муся при этом все-таки дергала во сне лапой, а Лапик храпел трактором. Мы посмотрели на них со злобной жалостью, и пошли на веранду, повторять подвиг героев. Но перед этим вернулись к нашим баранам.

— На скачках бывают неплохие выигрыши, — Антон, видимо, долго обдумывал всякие варианты. — Ты же легко в архивах результаты поднимешь. Еще можно в спортлото за раз поднять десять тысяч рублей.

— И оказаться звездой телеканалов? — хмыкнул я. — Фото в газетах — оно нам надо? Учти, что на второй раз интерес будет нездоровым. Нет, думать надо основательно. Но для начала: можно я возьму себе немного икры?

— Да хоть всю забирай, — Антон запнулся. — Ты же там старенький старичок, для здоровья тебе важнее. Курочку домашнюю могу давать, только по одной в день, так мама не заметит. А спросит — скажу, съел. Я могу.

Я помнил и сам, что после школы вареная курица и еще пяток багровых помидоров усилий для уничтожения не требовали.

— Яйца у нас отличные, молоко парное у тети Риммы возьмем, еще сыр, сметану и масло, — он деловито перечислял виды диетического питания. — Черешня, вишня, яблоки… А лишних попугает продадим, коньяка тебе купим. Только сначала в отцовский тайник должок вернем.

Кешу в клетке мы не нашли. Спрятался, паршивец, в стае таких же птиц, не отличишь!

— Наш зеленый?

— Или синий?

— Не помню! Тут все цвета радуги, глаз сбивают! Но точно не белый и не желтый.

— Кешу продавать не будем, — твердо заявил Антон. — Никуда не пойдем, пока наш попугай здесь прячется.

Мы собрались сходить с клеткой к Вовке Спиридонову, знаменитому птичнику и однокласснику. Ну, чтобы прицениться. Вдруг чего сразу купит?

— Давай откроем эту клетку и ту, — предложил я. — В Кешину клетку положим его любимое лакомство. И позовем его кушать! Он же умный?

— Очень умный, — согласился Антон. — Открываем.

Через пять минут по веранде летала веселая стая. Они чирикали, садились на голову, и гуляли по столу. А потом птицы всей толпой набились в Кешину клетку, чтоб там полакомится щавелем.

Попугая Кешу подарили маме в прошлом году, на день рождения. В то время волнистые попугайчики считались птицей редкой, экзотической. Привозили их из далекой Австралии. Мамины подружки не поскупились, на работе скинулись. Сто двадцать рублей, за птичку с клеткой и банкой корма — большие деньги, но сколько радости Кеша принес, когда заговорил!

Из птичьей клетки постоянно все летело, мама терпеливо убирала, критикуя засранца. Естественно, первое слово, что сказал попугай, было «Кеша засранец».

— Какое самокритичное животное, — доложила за ужином мама.

Мы не поверили — Кеша при нас только чирикал, принимая корм с рук, а разговаривал исключительно с мамой, наедине. А потом его прорвало.

— Антоша любит Кешу! — сообщал он отцу, утаскивая макаронину из его тарелки.

— Морковка! Дай Кеше морковку! — говорил мне, заглядывая в рот.

Конечно, Антон научил Кешу матерному слову, и мамины подружки, попивая чай, ахали охальнику.


— Ладно, пусть сегодня Кеша ночует с девчонками, — решил я, укладываясь на тахту с двумя историями болезней. Кастрюльку жареной рыбы прихватить не забыл. — У меня еще куча дел. Пока-пока.

Черное одеяло прилетело без всякого затруднения.

* * *

Солнечный полдень в моей квартире могла усмирить только сплит-система.

Но я не стал ее напрягать, все равно скоро уходить. Лишь в душ сбегал, да Алису рыбкой побаловал. Кошка схрумкала угощенье за милую душу, удивленно поглядывая на кастрюльку в моих руках — никогда такого чуда в посуде хозяина не бывало! Я тоже с удовольствием перекусил, листая список контактов. Телефон подходящего доктора нашелся быстро.

Профессор Голубев заведовал кафедрой травматологии и ортопедии, лечебной физкультуры и спортивной медицины. Так было записано и в визитке, и это полностью соответствовало истине. Кроме того, он руководил отделением в ЦГБ, хорошо мне знакомым. В прошлые тучные года у нас сложился замечательный тандем: доктор приобретал в моей фирме бытовую технику, а я у него, или с помощью его коллег, лечил свои болячки.

— Интересные снимки, — заметил профессор. — Где вы нашли такой древний аппарат?

— Глухая деревня, Георгий Шотович, — пришлось врать на чистом глазу. Нижнюю часть пленки с датой я обрезал. — Что скажете?

— Падение с брусьев… Да, характерное повреждение связок. Наш случай, проблем не вижу. В первом приближении, конечно. Надо провести обследование в стационаре. А вот ранение бедра… Тут ножевое, скорее всего, это не мой профиль. Но посмотреть можно.

— Скажите, Георгий Шотович, вы коньяк пьете?

— Я бы пил, — усмехнулся доктор. — Только где взять? Кругом сплошной фальсификат и подделка.

— Вот попробуйте, армянский, 1969 года, — я выложил на стол бутылку «Праздничного».

— Если это подлинный продукт… — потрясенный доктор даже снял очки. — Антон Михалыч, вы представляете себе цену?!

— Нет, Георгий Шотович, не представляю. В старом шкафу нашел. У вас же тут есть лаборатория? Сделайте экспресс-анализ, это несложно.

— Хм… В общем так, мое предварительное согласие у вас есть. Приводите девушек, на месте решим, — спрятав бутылку, доктор явно намекал на завершение аудиенции.

И совершенно справедливо, у меня самого еще была куча дел.

Глава одиннадцатая,

в которой наступает второе новое утро

Частная клиника выглядела уютной и чистой.

На стойке информации меня уже ждали, быстренько оформили и препроводили к лысому доктору. Тот оказался здесь большим начальником, что-то вроде руководителя полетов на аэродроме. Он шустро распечатал пачку направлений на исследования и анализы и, отдал по телефону несколько распоряжений, («к вам придет пациент Бережной, максимум внимания»), и закончил аудиенцию указанием мне:

— Сейчас идем на процедуры по списку. Завтра с утра не кушать! На голодный желудок сдаем анализы, желудочный сок и делаем клизму. Потом проктолог и УЗИ. После этого ко мне, для дальнейших назначений.

Прямо казарма какая-то, ей богу, во главе со старшиной. Пациенты по кабинетам ходят молча и чуть ли каблуками не щелкают. «Копать отсюда и до обеда». И это за мои деньги!

Исследования проходил до ужина. А когда добрался до своей койки, черное одеяло моментально унесло меня к Антону.

— Дед, ты чего? Дай поспать, — сонным голосом пробормотал он, переворачиваясь на другой бок.

Окна веранды были раскрыты, легкий сквознячок теребил занавески. Запахи из сада неслись замечательные.

— Давай спать, — согласился я, откладывая в сторону коробку с лекарствами, прикупленными в больничной аптеке. — Здесь сон лучше будет.


Утром так разоспался, что пропустил и подъем, и зарядку. Очнулся от запаха манной маши — Антон размешивал растаявшее золото сливочного масла, и волны горячего аромата будоражили нос. Это была неправильная манная каша, она манила и звала к своему полному уничтожению, одновременно не позволяя засунуть жар в рот. Приходилось дуть, и все равно обжигаться.

В блюдечке остывали два вареных яйца, на которые я бросал кровожадные взгляды. Кроме того, была одна важная нерешенная задача: черная икра в холодильнике, грозящая пропажей. Есть вещи, являющиеся недопустимыми.

И еще на столе обнаружились три рубля и записка: «Ушла на работу. Купи хлеба, кило сахара, пачку соли и сосиски себе на обед, если хочешь. Сдачу забери на мороженое. Целую, мама».

— Мама щедро оставила на мороженое, — пробормотал Антон, толстым слоем размазывая икру по маслу. — Обожраться можно.

— Сосиски, Антон! — я даже подпрыгнул. — Помню этот вкус! Мы возьмем на все деньги сосиски… Допивай свой чай быстрей, вдруг они кончатся?!

Обычно к чаю мама покупала докторскую колбасу. Сосиски брала редко, потому что мы с папой под это дело съедали банку горчицы и по бутылке пива. А это, по ее мнению, был прямой путь к гастриту и падению в пропасть алкоголизма.

— Что за коробку ты притащил? — Антон икнул, закончив трапезу.

— Для отца, — коротко ответил я. — Там листочек, все расписано: что пить, что мазать, что колоть.

— Я не умею колоть!

— Умеешь. Подумай сам — я всю жизнь ему колол, так что и ты приноровишься. Ничего такого особенного. Бах! И все. Ягодица большая, там целиться не надо.

У киоска очереди не наблюдалось, только из окошка торчала Люськина голова. Пушкой главного калибра она медленно вращалась во все стороны.

— Здравствуй, солнце мое, — вежливо поздоровался Антон.

Я вовсю пялился на Люсин бюст. Забыл уже эту красоту, теперь увидел снова: пятый размер цвета белее снега, и практически полностью выставленный на обозрение.

— Привет, Антон! — обрадовалась она. — Ты умеешь забивать гвозди?

Вопрос был задан с таким придыханием, что сразу стало понятно, какие «гвозди» имелись в виду.

Антон кивнул.

— Заходи сзади, я щас открою! — она захлопнула окошко, походя навесив табличку «ушла на базу».

Пока Антон прибивал календарик и правил упавшую полку, Люська умудрилась два раза прижать его к стене своей мощной грудью. Крепко, как делают это в кузнечнопрессовом цехе. На лицо Люся была страшненькая, ноги кривоватые, и в свои двадцать лет она уже успела побывать замужем. Теперь, видимо, Люся находилась в поиске своего очередного единственного.

Мне даже жарко стало от мысли, что сейчас она захочет вбить гвоздь еще куда-нибудь. Поэтому, опасаясь изнасилования, мы быстренько удрали на улицу, чтобы снова встать перед окошком.

— Извини, Люся, спешу, — прерывистым голосом сообщил Антон. — Мне кирпичик черного, батон, соль, кило сахара и еще сосисок.

— Сколько? — вопросила Люся, передавая хлеб и кулек с сахаром. Применяя передовые методы торговли, она заранее развешивала сахар. С обманом, конечно.

— А они свежие? — влез я.

— С утра привезли, — тон у нее был удивленный. — Это как, по-твоему, свежие? Так сколько сосисок вешать?

— Люсенька, там в подсобке у тебя стоит ящик «Рижского», — медовым голосом запел я, выкладывая на прилавок трешку. — Дашь четыре бутылки? А на остальное сосисок.

— Пива нет, — отрезала она. — И вообще, тебе еще рано. Кстати, чего сигареты не берешь? «Наша марка» вот, твой сорт, сегодня завезли.

— Бросил, — небрежно сообщил Антон. — Уже пару недель как.

— Как, сам бросил курить? — изумилась она. — Не может быть!

— Мне девушка сказала, что целоваться с пепельницей не станет, — честно признался Антон. — Так что бросил, но не сам.

— Отличный способ! — засмеялась она. — Надо запомнить. Ладно, три пива выделю. Давай сумку сюда. И смотри, чтоб никто не видел!

Она так ловко вылезла в окошко посмотреть по сторонам, что заставила сердце ёкнуть — шикарный бюст едва не черканул по носу.

— За гвозди положила бутылочку «пепси колы», — шпионским шепотом сообщила она. — Забирай свою сумку.

В это время бутылочное пиво считалось страшной редкостью. Еще один пивзавод, «Новая заря», только строился, а первый производил в основном пиво разливное, «жигулевское». Купить его можно было из бочки у «Рыбкоопа», выстояв приличную очередь. И то если повезет, народ сюда прибегал с ведрами и бидонами. Срок годности у напитка был никакой, употребить его следовало без раздумий — иначе оно мутнело и давало осадок.

Дома я немедленно наладил на огонь кастрюлю с водой. Сосиски! Это же лакомство невероятное! Да еще с настоящим пивом… В другой кастрюле поставил вариться картошку. Масло есть, молоко еще осталось, заболтаем к банкету пюре.

— Дед, — возмутился Антон. — Ты чего меня спаиваешь с утра? А заниматься физикой кто потом будет?

— Ты не представляешь, как я люблю учить физику после пива с сосисками! — признался я. — Буду дегустировать пиво, а ты свое пепси дурацкое пей.

— Не, пепси не буду, с Веркой поделюсь, — решил парень. — А почему ты не хочешь пойти домой, и там налиться пивом? У вас же сто сортов, сам говорил.

— Эх, Антон, там и колбасы сто сортов, и сто видов пива… А настоящее одно, вот это: «Рижское» ленинградского пивзавода, с сосисками без названия.

Дегустация сосисок с пивом прошла как в тумане — никаких эмоций, кроме волн наслаждения. Потом я предложил Антону почитать физику лежа, потому что сидеть возможности не было, живот перевешивал.

Солнце кольнуло в глаз, и я подскочил как ужаленный.

Ёшкин кот, мне же кучу анализов сдавать! Я попрыгал на месте, а потом, энергично помахав руками, начал приседать. А это здорово, что здесь нет будильника, подумал отстраненно. Повезло ему, одну крикливую жизнь сегодня удалось сохранить.

Сосед по палате, древний дедок, повернулся на бок.

— Какая, говоришь, у тебя болезнь? — кряхтя, дедушка с трудом принял вертикальное положение.

— Током ударило, — я пыхтел, отжимаясь от пола.

— И где, интересно? — прищурился дед.

— На кухне, в раковину полез со стаканом, — честно признался я.

— Хочу купить этот стакан, эту раковину, и эту кухню!

Утренние процедуры и анализы пробежал быстро, потом отправился на завтрак.

Кушать не хотелось совершенно. Нет, икряной бутербродик употребил бы, но вот это… С отвращением ковырнул вилкой манную кашу. Блин, ну как можно так испоганить блюдо, состоящее всего из двух ингредиентов: манной крупы и молока?

Лысый доктор с возрастающим интересом листал мою распухшую (за один день) историю болезни, удивленно хмыкая.

— Раздевайтесь, Антон Михайлович.

Я послушно выполнил команду.

— Скажите, вы загорали или, может быть, посещали солярий?

Я опустил взгляд: плавки вчера провели четкую границу загорелого и белого тела. М-да… О том, что на Дон ходил не я, а Антон, рассказывать не стал. Упекут-с…

— Понимаете, доктор, у меня солнечная квартира. Да вы же у меня были!

— И что?

— По квартире я хожу в трусах. На балкон постоянно выхожу.

— Ах вот как… Понятно. Ложитесь на кушетку.

Доктор облепил меня датчиками, посмотрел в экран компьютера и задумался.

— Электрокардиограмма хорошая… Давление в норме… Хрипов нет, сердце как у космонавта… Так не бывает, — лысый доктор недоверчиво вертел рулончик бумаги, вылезший из принтера.

— Все плохо?

— Все слишком хорошо, — вздохнул он. — И это меня удивляет. Результаты обследования разнятся не то чтобы сильно, а очень сильно. Тут где-то ошибка, придется переделать. Вы уж извините, вот новые направления.

Весь день, с перерывами на капельницы, физиотерапию и уколы, я ходил по кабинетам. А вечером, усталый как собака, пораньше лег спать. Дедушку-соседа, слава богу, выписали, в палате остался один.

А под утро мне приснилась Алена.

На узкой девичьей кровати мы лежали рядом. Я в больничной футболке, она в тонкой ночнушке. Яркая даже во сне, Алена мерно дышала, причмокивая алыми губками. Никогда не видел ее в ночной сорочке… Провел рукой по бедру, и не удержался — тронул губами розовый сосок, выглянувший из глубокого выреза.

— Ну Антон, — приоткрыв один глаз, капризно прошептала девчонка, — дай поспать!

— Какая же она ладная и красивая, — подумал я. — Не удержался, прости.

Сорок шесть лет совсем небольшой срок, воспоминания тех лет вернулись, будто вчера все было.

— Антон, во сне ты седой! — она широко распахнула глаза. — И совсем взрослый. Щетина тоже седая, колючая. От тебя больницей пахнет…

— Болею, Алена. Меня током убило, — признался я.

— Может быть, кого-то и убило. Но не насовсем, — она прикоснулась к моей утренней эрекции, которая упиралась ей в бок. — Или это во сне мне кажется, что он горячий?

— Кажется, — не стал ее разубеждать.

Мамочка моя, ко мне вернулась утренняя эрекция! Эй, Антон, озолочу!

— Я в старости тоже буду седая? — она переложила руку мне на голову, от досады я аж зубами скрипнул.

— Все седеют с годами. Но женщины обычно красятся.

— Крашеная красивая буду, как сейчас?

— Нет, ты будешь еще краше, — честно сказал я. — По крайней мере, в телевизоре. А скажи, зачем со мной встречалась, если замуж собралась за другого?

— Во сне говорят всю правду, да? Никто все равно не услышит, — она провела рукой по моей груди. — Я сначала хотела за Гошу выскочить.

— Зачем? — удивился я.

— А у него денег полно, — простодушно призналась она. — И потом, бандиты долго не живут.

— Но зачем тебе это надо? — снова не понял я.

— Тоша, я тебя люблю, а ты такой наивный… Подумай сам, что осенью будет: ты студент, я студентка, как жить на стипендию? Ты гордый, учебу бросишь, пойдешь на завод… И в ноябре загремишь в армию. На зарплату три рубля восемьдесят копеек. А мне что делать?

— И ты нашла решение…

— Да, Рома — верное решение. Он меня любит, у него квартира собственная и крепкая должность в райкоме. А что староват да лысина — подумаешь, великое дело…

— Так ты крутишь с тремя парнями одновременно?!

— Тоша, пожили бы вы с мамой-алкоголичкой и папой-тираном, я бы на вас посмотрела! Я тебя люблю, честно, и Гоша очень славный по-своему, но замуж пойду за Рому.

— Ну и ты сука, Алена…

— Конечно, Тоша. Как ни крути, сука и есть. Только не блядь.

— Да?!

— А думаешь, почему я тебе не дала? Хотя хотелось. И Гоше не обломилось, он даже пару раз получил в глаз за приставание. Все Роме достанется, по-честному. Только после свадьбы.

— Алена, завтрак на столе! — из-за двери раздался голос дяди Димы, отца девчонки.

— Ну вот, опять на самом интересном месте, — она капризно надула губы, переворачиваясь на бок, ко мне спиной. — Приходи завтра меня поласкать, Тоша. Во сне все можно…

Ошеломленный, я смотрел на свою руку: она была с седыми волосами.

— Спокойно, — сказал я себе. — Надо подумать.

И еще надо держать себя в руках. Глядя в эту гладкую спину, изо всех сил держать, обеими руками. Аленка, змея приставучая, несмотря на сорок шесть лет разлуки, влезла в душу крепко.

Через пару минут я в самом деле успокоился и затих, засыпая вслед за Аленой.

— Антон Михалыч, жаль вас будить, — от дверей раздался мелодичный женский голос, — но пора ставить уколы. Повернитесь…

Покрякивая, я терпел процедуры и осмысливал произошедшее. Меня снова перенесло в больницу? И это был не сон.

Без электрического удара и пузырька валокордина могу ходить в прошлое. Могу вернуться обратно. В собственном теле!

Глава двенадцатая,

в которой наступает третье новое утро

В кабинете лысого доктора наблюдался стихийный митинг разноцветных халатов. Облаченные кто в белый, кто в зеленый наряд, сотрудники говорили одновременно. И непрерывно.

— Антон Михалыч! — просветлев лицом, доктор подхватился с места. — Вас послал сам бог!

— Что случилось?

— Вы же в сервисном центре работаете, я знаю, — он взял меня под локоток. — У нас все поломалось.

— Так для этого системный администратор должен быть, — с недоумением я огляделся.

— А он, скотина, трубку не берет, — лысый доктор с досадой махнул мобильником.

Оказалось, что мной и другими пациентами заниматься никто не может — почти все медицинское оборудование, сплошь зависящее от компьютеров, работать перестало.

— Последние годы мне больше фенами увлекаться приходилось, — пробормотал я. — Еще блендерами и мясорубками…

— Но посмотреть можете? — доктор гнул свою линию. Гуманитарию что миксер, что сервер — все едино в звучном термине «электроника».

Заранее предупредив, что «давненько не брал в руки шашек», я согласился «посмотреть». А что? Глаза боятся, руки делают. Удивительно, но в серверной комнате обнаружился относительный порядок. И быстро выяснилось, что один свитч лег. Старый конь борозды не портит!

— Ну что, плохо дело, — сообщил доктору диагноз. — Светодиоды моргают, а пинга нет. Вот этот свитч навернулся. Поэтому пропал интернет и нет телефона. Ну и половина компов отвалилась по этой причине.

— И что делать?

— Покупать новый свитч, — выдал простую истину.

— Это понятно, что сейчас делать? — лысый доктор развел руками, показывая глубину проблемы. — У нас здесь больница! Люди деньги заплатили за лечение.

— Второй-то свитч работает, — успокоил я его. — Будем нагружать его.

— Что надо от меня?

— Определить наиболее важное оборудование, — я поднялся. — Пойдем по комнатам.

Полдня мне пришлось передергивать патч-корды, и заодно решать проблемы вроде «принтер бумагу жует». Я узнал много интересного про «дрова», на которых приходится работать персоналу, неумеху-сисадмина, и жадное начальство. Все как обычно, ничего нового. Крутился белкой в колесе, пока, наконец, не появился штатный системный администратор. Он был лохмат, красен глазами, и все еще пьян.

— Ты уволен, — спокойно сообщил ему лысый доктор.

— Но…

— Никаких «но». Я предупреждал? Предупреждал. Зоя Ивановна! — гаркнул он в мобильник. — Сейчас к вам зайдет Илья, рассчитайте его, и сразу гоните в шею.

Едва сисадмин, бывший уже, вышел, как в дверь протиснулся такой же лохматый, только с нормальными глазами, парень.

— И где вы ходите? — возмутился доктор. — Убитый электричеством пациент полдня работает за вас. Как пчелка тут пашет!

— У нас по договору техническое обслуживание, — степенно возразил парень. — А от «скорой помощи» вы сами отказались.

— Хм… Был неправ, каюсь. Готовьте новый договор. А почему Степан Беседин не берет трубку? — лысый доктор снизил тон.

Парень пожал плечами, а я отправился к главному врачу — тот просил зайти, как только освобожусь.

— Меня зовут Карен, — главврач, ухоженный армянин, разлил по бокалам пару капель коньяка. Чисто символически, видимо, в знак уважения. — Теперь лечение станет вам дешевле. Значительно дешевле. Не только в этот раз, но и следующий, если в этом будет нужда. Пробуйте, Антон Михалыч, совершенно случайно мне достался настоящий «Ахтамар».

— Неплохой коньяк, — согласился я, причмокивая губами. План сложился в голове молниеносно, и я осторожно начал дальний подход. — Может быть, это даже армянский. Но не «Ахтамар».

— Да?! — изумился Карен. — Но как же… Аромат… Бутылка… Букет?

— У меня дома завалялась пара «Ахтамара» 1970 года, — я немедленно перешел в атаку. — Если желаете, можете сравнить. Но это дорогое удовольствие.

Главврач на приманку подсекся моментально. Он даже подскочил.

— Одна бутылка, и за лечение вам еще приплатят!

Из кабинета Карена я выходил Наполеоном. План победы нарисован, оставалось воплотить его в жизнь.


Послеобеденный сон мне захотелось назначить в саду.

Антон долбил физику, а что делать старому больному человеку, убитому электричеством? Конечно, спать, как убитому.

Ближе к вечеру за воротами заворчал грузовик, швартующийся у наших ворот.

— Федя приехал, — доложил парень. — Надо размяться. Пойдем, посмотрим на рыбку, и тазик заодно заберем.

Рыбка оказалась, как обычно, рыбкой. На ужин мы выбрали доброго чебака, а вот Федя выглядел не добро, прямо говоря — ужасно. Он был бледен и уныл, на лбу блестел пот, но при этом его крупное тело временами сотрясала дрожь озноба.

Я не люблю алкашей принципиально, однако этот парень вызывал уважение: несмотря на шторм в организме, он трудился, исправно выдавая рыбу людям. А ведь мог плюнуть на работу, и слинять куда-нибудь для релаксации. Однако долг перед семьями рыбаков, желающими кушать, вынуждал его оставаться на трудовом посту.

Федя молча отдал нам чистую посуду, и отвернулся к очередной клиентке. Заглянув еще раз в кузов, и не найдя там ничего интересного, мы пошли на кухню. Огляделись, пошарили по сусекам. Наполнили тазик закусочными блюдами, повторяя прошлое меню — с одним незначительным дополнением, в виде жареной рыбы. Кот уже обожрался этим лакомством и устал валяться трупом на раскладушке, однако в погребе оставался еще изрядный запас. Нам столько не съесть, а больному человеку диетическое питание нужнее.

Прокравшись к грузовику, молча поставили на край кузова тазик, замаскированный полотенцем в прежнем конспиративном стиле. Федя все понял. Мы ему подмигнули и, без единого слова, отошли в сторону. Элементарный шпионский прием позволил выпасть из поля внимания рыбацких женщин. Там, среди них, вполне мог скрываться наблюдатель, вроде подруги Фединой жены.

Спасение утопающих прошло успешно — минут через десять из-за машины выглянул совершенно другой человек, живой и улыбающийся. Сегодня вместо «Московской» водки была «Столичная», более качественная, как справедливо гласила народная молва. Да и крупные поставки на экспорт знаменитого продукта слухи подтверждали.

Антону эту бутылку вручила тетя Нина, дабы отблагодарить маму за королевский ужин. Но я презент светить запретил, еще чего… Заныкал в надежде, что жидкая валюта пригодится самому. Пригодилось! А может быть, сказалось действие капустного рассола. Мы подали его в кувшине, перемешав с томатным соком из гуманных лечебных соображений: такой коктейль улучшает работу печени и полезен больным с плохим аппетитом.

— Что я должен? — поинтересовался парень деловым тоном.

— Ничего, — ответили чистой правдой. — Это была спасательная операция. Но имей в виду, Федя: месяц я безвылазно намерен сидеть дома, готовиться к экзаменам в институт. И если ты снова будешь терпеть бедствие…

— Буду, — не стал отпираться он. — Что за это?

— Два ведра икры, — быстро ответил я, готовясь к торгу.

Однако диспут завершился, так и не начавшись. Рыбак даже не назвал мои наглые запросы чрезмерными.

— Нету, — Федины глаза потухли. — Кончилась.

Я не дал ему уйти в панику:

— Послушай, должны быть варианты. Знакомые, друзья, коллеги?

Федя скрылся с глаз, за бортом что-то звякнуло. После некоторой паузы, энергично хрустя огурцом, с куриной ногой в руке он вернулся.

— Есть вариант, — начал Федор с оглядкой. — Только не свежак, а паюсная.

— А паюсная, значит, плохая? — нахмурился я.

Сколько помню, в моей прошлой жизни икра была исключительно паюсная, из маленьких баночек. Покупал нечасто, но нахвалиться не мог. Потом и такая закончилась, доходы не позволяли шиковать.

— Булгакова читал? — Федор хитро блеснул глазом. — «Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя».

Вот это да, уел меня смурной Федя, классика цитирует! Непрост этот парень, ох непрост, как любой казак…

— Паюсная пойдет, — выдержав паузу, согласился я. — Сколько ее можно хранить?

— Ну, полгода точно, если в погребе. Для себя готовил, ты не сомневайся. Но дома у меня всего полсотни литровых банок… Десяток могу выделить. В стеклянных банках пойдет? — с надеждой он заглянул мне в глаза. — Остальное потом, у ребят найду. Слушай, а чего искать, может ты красной икрой возьмешь?

— Откуда дровишки? — удивился я.

— С Дальнего Востока, — степенно ответил Федя. — Меняемся с теми рыбаками для разнообразия. Всем хорошо, и летчики быстро возят, им тоже перепадает. Сейчас вкусная икра пошла, из нерки. А кетовая будет через месяц. На тебя заказывать?

— Возьму, — твердо пообещал я. — И денег дам.

— Да я вперед не прошу, ты что! — он забежал за угол, крякнул там, и вернулся совершенно счастливый. — Даже подожду, хоть до осени. А может, ты рыбки хочешь? Рыбец поспел слабосоленый.

— Почем?

— Для тебя — рубль кучка.

Федя показал руками размер кучки, и мне понравился этот широкий жест.

— Возьму!

Я уже знал, где буду складировать запасы валюты: у тети Риммы в погребе. Я там бывал, помещение хозяйка оборудовала глубокое и просторное. На холоде тетя Римма много чего хранила, кроме молочной продукции. Однако свободного места было полно — в отличие от нашего, маленького и полностью забитого соленьями с вареньями.

— И красная рыбка бывает, — добил меня Федя. — Конечно, не то, что рыбец, но для разнообразия сойдет. По цене дешевле будет.

— Если только для разнообразия… — мое настроение достигло небывалых вершин. — Как считаешь, Антон?

Тот только засмеялся, выражая полную солидарность.

Глава тринадцатая,

в которой наступает неожиданный поворот

Кухня у меня просторная.

Первоначально квартира была четырехкомнатной, но мне такая планировка показалась чрезмерной — одну перегородку я снес. Получилась большая кухня-столовая, где прекрасно уместился дубовый стол на двенадцать персон. Всю жизнь мечтал о таком помещении, где можно спокойно посидеть, одному или с компанией, посмотреть телевизор или музыку послушать. И только довел до ума квартиру, как жизнь подошла к концу…

Устраиваясь на стуле, Коля равнодушно посмотрел на накрытый стол:

— Лимон мне нельзя. Сырокопченую колбасу тоже. Маслины… нет. Будем пробовать так, давай свой паленый коньяк.

— Вот, — я услужливо подал бутылку.

— Ну что, — Коля нацепил очки. — «Три звездочки», армянский. Пробка с претензией на аутентичность. Цвет напитка характерный. Этикетка похожа. Стекло выглядит достоверно. Донышко… В общем, хорошая подделка.

— Да, Коля, — улыбнулся я. — Зачем спорить, когда вкус фальсификата можно взять на язык?

Быстренько освободив бутылку от пробки, я разлил янтарную жидкость по коньячным снифтерам. Коля пить не спешил. Обняв бокал снизу, он профессионально гонял коньяк по стенкам. А я таким гурманом не был, сразу сделал глоточек. Водопад вкусов поразил кончик языка, придавив меня к стулу. А когда я выдохнул через нос, в послевкусии слышался дух Армении, где прошло мое детство. Ясно ощущались ароматы миндаля и инжира с фруктовыми нотками.

Коля с интересом читал эмоции на моем лице:

— Излагай краткое мнение.

— Армения, лето, фруктовый сад, я в ахуе, — выложил чистую правду.

— Да ты актер, брат! — усмехнулся Коля, и коснулся губами бокала.

Лицо его изменилось, а я сделал второй глоток. В дополнение к прежним ароматам, мне послышался вкус лесного ореха. Закусывать не тянуло совершенно — поэтому глотнул еще. Закончив чмокать губами, Коля, наконец, последовал моему примеру.

Прошла целая вечность, прежде чем он вернулся к реальности:

— Вынужден принести извинения. Коньяк настоящий, армянский. У пятидесятилетнего может быть более глубокий вкус, но это уже старческое брюзжание.

— Напиток берет силу только в дубовой бочке. В стекле жизнь останавливается.

— Согласен.

— Может, чем-нибудь закусишь? — я сделал широкий жест рукой.

— Может быть, позже, — с сомнение произнес Коля. Ему хотелось и маслину, и колбаски. — Хотя вряд ли. Диета, черт бы ее побрал.

— Тогда настало время предложить тебе диетическое питание, — я снял салфетку, скрывающую тарелку с черной икрой.

У Коли вытянулось лицо, но марку он держал:

— Небось китайская, белорусского производства?

— А ты пробуй. Еще есть козий сыр, Коля, — сняв очередную салфетку, я плеснул себе добавки, и с бокалом наперевес пошел к плите — там доваривалась курица.

Обычная курица, кормленная обычным, отборным зерном 1970 года издания. Кошка, растопырив усы, сидела под плитой, щурилась недоверчиво на запах. Зреет что-то очень вкусное — так и было написано на ее заинтересованной морде.

Когда я обернулся, Коля с закрытыми глазами улыбался.

— Ты меня удивил, — сказал он. — А меня удивить трудно. Да что там говорить, я забыл, когда удивлялся в последний раз. Наливай.

Я налил нам обоим, закинул в рот ложечку черной икры, и выпил. Глядя на меня, Коля действо повторил.

— Ну что я тебе скажу, — пробормотал он. — Послевкусие мягкое и продолжительное. В аромате напитка чувствуются оттенки ванили. Аромат сильный, но деликатный.

— Инжир? — уточнил я.

— Хм… — он хлебнул еще. — Сушеный инжир… и абрикос! Выраженная сладость делает вкус более округлым. В общем, если ты хотел меня завербовать, считай, что добился полного успеха. За такую бутылку я готов продать родину. Ты себе представляешь, сколько стоит подобный коньяк?

— С трудом. В интернете разброд и шатания, — честно ответил я.

— В интернете успешно работают жулики, — убежденно пробормотал Коля. — Клоака еще та. У них запасы армянского коньяка в сто раз больше реальных.

— Скажи, ты помнишь Веру Радину из десятого «Б»? — я накапал еще по паре капель.

— Вера умерла, — Коля поднял несколько удивленный взгляд.

— Вот как…

— Ты не знал?

Я не знал. Жизнь человека скоротечна, жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

— Когда? — задал дежурный вопрос.

— Давно, в феврале 1972 года.

Какое-то время мне пришлось осмысливать эту информацию. Без криков «что ты сказал», «повтори» и все такое. Смерть малознакомого человека сорок пять лет назад задевала меня с другой точки зрения: а что будет в нашей с Антоном жизни через восемь месяцев, когда там наступит февраль 1972 года? Умрет ли Вера снова? Или нам удастся на этот раз предотвратить нехорошее событие?

— Причина смерти известна? — я выпил, но вкус коньяка не ощутил.

— Да, конечно. Сердечная недостаточность.

— Что за глупость? — удивился я. — Спортсменка, мастер спорта, и больное сердце? Так не бывает. У них же соревнования постоянно, врач в команде. Нет, не может такого быть.

— Согласен, — Коля цедил крохотными глотками, смакуя напиток. — Ты в курсе, что я бегал за Верой?

— Что-то такое помню, но плохо. Ребята, кажется, смеялись, что именно бегаешь, как собачонка.

— Я носил ее портфель, сдувал с него пыль и гонял в ларек за мороженым. Однажды она заявила, что ненавидит даунов. Ну, тех, что блеют у доски. И я стал отличником. В школу танцев записался, и гантели тягал — ради нее. И вообще, жил у порога, выполняя любой каприз. А она смотрела на тебя, — Коля говорил замороженным голосом. — Тайком, но я все видел.

— Это для меня новость, — фальшиво удивился я. — Не знал.

— Конечно, — кивнул Коля. — Ты всех красивых девчонок в школе перещупал, перегладил. И что удивительно, остался жив. Мало тебя били… Да что там говорить — в конце концов, ты завоевал Алену Козловскую, а это звезда мирового масштаба, без всякой иронии. У Веры не было шансов. Она страдала, а я мечтал о твоей смерти.

— Хм… — что-то в горле у меня застряло, закашлялся. Протолкнул коньяком.

— За свою жизнь я нажил немало врагов, — Коля разглядывал свой бокал. — И ты был первым. Знаешь, вот так, с заглавной буквы: Первый личный враг. Твое счастье, что ты так и не обратил ты на нее внимания. И к смерти Веры отношения не имеешь.

— Слава богу, — пробормотал я.

— Сначала я просто горевал, — Коля меня не слушал. — А со временем, когда стали доступны возможности КГБ, начал потихоньку копать. Работая в шестнадцатом Управлении КГБ, занимался электронной разведкой и анализом информации. Потом управление переименовали в ФАПСИ, но дело не изменилось. Я аналитик, брат. Работаю головой.

— Раскопал?

— Конечно. Ничего секретного здесь нет. Мое мнение: Веру убили.

— И ты так спокойно это говоришь? — я чуть не подпрыгнул.

— Прошло много лет, Антон, — он развел руками. — И у меня нет доказательств. Масса перелопаченной информации есть, косвенные улики есть. Но это не доказательства. А собственные домыслы к делу не пришьешь.

— Поделишься?

— Я же тебе говорю, ничего секретного. Государственную тайну не выдам, — Коля хмыкнул. — И раз ты не в курсе смерти Веры, прими к сведению еще один факт: тогда же, в феврале 1972 года пропала без вести мама Веры, майор милиции Нина Радина.

А вот это был удар. Под самый дых.

— А теперь давай по порядку, с самого начала, — выдохнул я.

— Нет проблем. С самого начала: сразу после октябрьской революции товарищ Ленин начал раздавать деньги братским компартиям. Цифры, которые мелькают в прессе, несколько занижены, но порядок такой — после первого ограбления церкви семь триллионов рублей большевики сразу отправили за рубеж. Идея Ленина и Троцкого о перманентной мировой революции требовала подпитки. Всего за годы советской власти было истрачено пятьдесят триллионов долларов. А ты в курсе, что СССР после второй мировой войны участвовал в двухстах вооруженных конфликтах в мире? А в долг братьям сколько дали? Вот цитата из протокола заседания Политбюро ЦК КПСС за 1989 год:

«Основные интересы СССР как кредитора связаны с задолженностью развивающихся стран. Только в последнее время был согласован перенос части причитающихся нам платежей Алжира, Анголы, Вьетнама, Ирака, Кубы, КНДР, Ливии, Монголии и Никарагуа с 1989 года на поздние сроки, всего на сумму свыше семи миллиардов рублей. При этом наблюдается тенденция к тому, что наши друзья в „третьем мире“ рассматривают свои платежи Западу в качестве приоритетных целей, полагая, что с нами они всегда договорятся». Ты понял? Партия сняла со страны последние штаны — к 1991 году в государственной казне осталось триста килограммов золота. Всё остальное исчезло. Куда оно делось?

— Хороший вопрос, — усмехнулся я. — Куда оно делось?

— А уехало за границу. Доказательства? Нету. И концов не видно. Тогда, в 1991 году, много документов пожгли. И в КГБ, и в партийных архивах. Но кое-что осталось, я немного из этого читал. В архивах, которые не успели сжечь на Старой площади, были бумаги о реализации на Западе пятидесяти тонн золота. КГБ ответственность за эти акции на себя не взял, хотя перемещения денег и ценностей не отрицалась. Так, по крайней мере, говорил Филипп Бобков: «эти перемещения денег были вне поля зрения КГБ, потому что мы не занимались деньгами партии». Могло получиться так, что кое-что прилипло к рукам нечистоплотных партийных функционеров?

— Конечно, нет, — фыркнул я. — Об чем вы говорите?!

— Ага, — Коля не забывал процесс дегустации. — Другой вопрос: можно ли сказать, что деньги, потраченные на поддержку различных режимов, международного рабочего движения и левых партий, были выброшены на ветер?

— Само собой, — я ответил серьезно.

— Ни в коем случае, — возразил Коля. — Большая часть денег истрачена в период с середины 60-х до середины 70-х годов, и пошла на укрепление безопасности нашей страны. Просто мир так устроен, что безопасность государства обеспечивается еще и путём поддержки дружественных режимов. К сожалению, под прикрытием этих благих целей некоторые суммы выводились не на поддержку, не на обеспечение безопасности, а в будущие личные карманы. Доказательств нет, но…

— Охотно верю.

— Деньги, ценности и оружие постоянно перемещалось в различных направлениях. Как по стране, так и за её пределами. Сейчас уже нет в живых многих фигурантов, и не все они умерли собственной смертью.

— Ты это к чему? — начал догадываться я.

— Майор Радина со своей группой осуществляла охрану и транспортировку секретных грузов, — Коля остро взглянул трезвым взором. — Работа в милиции для них была прикрытием, реально числились они в КГБ, а приказы получали из ЦК КПСС, от специального куратора. И в феврале 1972 года их зачистили. Всех, с семьями.

— М-да… — я не забывал подливать. — Есть подтверждение?

— Предполагаю, что-то такое произошло экстраординарное, прямых документов я не нашел. Скорее всего, их и не было. При «левых» операциях, понимаешь ли, следы не оставляют. Но я не теряю надежды, копаю потихоньку. Межведомственная комиссия по защите государственной тайны продлила сроки засекречивания сведений, составляющих государственную тайну и закрытых с 1917 года. А это означает, какие-то документы все-таки остались, и моя тайна может где-то лежать.

— Ты закусывать вообще собираешься? — возмутился я. — Язык начал заплетаться!

— Звонок другу, — Коля протянул руку. — Дай телефон, свой в машине забыл.

Он почему-то сморщился и подмигнул мне.

Боится прослушки, понял я. Бывших сотрудников в конторе не бывает…

— Скажи, друг мой, — вальяжным тоном заявил Коля в трубку. — Мне можно коньяк закусывать икрой? Нет, коньяк правильный и икра настоящая. Понял-понял. А курочку домашнюю? Ага. Ну, бывай.

Коля двинул к себе тарелку с черной икрой:

— Давай ложку, что ли.

— Что, разрешили?

— Доктор сказал так: коньяка кушать поменьше, а икры побольше. А домашнюю курочку вообще без ограничения.

Глава четырнадцатая,

в которой начинается бизнес

Антон качал пресс.

Он висел на турнике и медленно, с передыхом, поднимал ноги. Я же просто наслаждался покоем и экологически чистыми запахами, индифферентно поглядывая вокруг.

— Значит, все-таки спекуляция, — Антон не спрашивал, он утверждал. — Здесь купил, там продал?

— Да, Тоша, выходит так. Просто вариантов других нет. А делать надо сейчас. Мне делать, потому что я скотина… Скотина неблагодарная! — я с горя хотел махнуть рукой, но вовремя передумал, иначе Антон свалился бы с перекладины. — Заметь, брат, не ты, а я.

— Да?

— Ты еще не понимаешь, я понял только сейчас. Мама жила для меня, и отец колотился рядом. Он же военный пенсионер, мог спокойно в саду ковыряться. Ты посмотри внимательно, с каким удовольствием он прививает яблоню на грушу. Или наоборот? Впрочем, неважно. А как малину с любовью пересаживает? Да все воскресенье он шастает, в кулак посвистывая, по саду-огороду! Мог бы на диване лежать, ан нет. А работает папа ради семьи, чтоб нужды ни в чем не было, — я задумался. — Зачем мне две квартиры, Антон? Надо придумать, как там одну продать, а эту усадьбу купить. Появится у родителей дача… А ты будешь в городской квартире жить, в институте учиться. Помнится, в конце июня отец ордер получил.

— Думаешь, поступлю? — Антон пыхтел, поднимая ноги.

— А куда ты денешься? — мне даже стало удивительно. — Я же поступил! Иначе осенью, аккурат в ноябре, исполнится восемнадцать и — здравствуй, казарма, дом родной! Хочешь в армию? Можешь сходить, а мне не надо, я там уже был. Сержант авиации в запасе, специалист второго класса, этот факт сорок пять лет назад записали в военный билет. Все армейские анекдоты про прапорщиков и генералов испытал на своей шкуре. А с министром обороны был знаком лично — видел однажды на расстоянии вытянутой руки его лимузин, промчавшийся мимо меня с приличной скоростью.

— Да ну?!

— Маршал Гречко прилетал в нашу часть с деловым визитом, и эта встреча осталась у меня в памяти на всю жизнь. Целую неделю до этого события мы без сна и отдыха драили расположение части, боевую технику и стоянку самолетов. Все как в учебниках — и деревья без корней сажали, и траву красили в зеленый цвет. Два дня крупный валун у дороги пытались сдернуть тросом. Не удалось. Танк сломали, трос порвали, а валун остался. Наш особист сильно переживал, он опасался, что за камнем могут залечь диверсанты. Поэтому, после безуспешной операции по выравниванию местности, туда посадили меня. С автоматом Калашникова и холостыми патронами. Вот из-за этого валуна я и имел счастье наблюдать кортеж небожителя. Он мимо промчался с такой скоростью, что наших потуг по благоустройству при всем желании заметить не мог. Нет, в армию больше я не хочу. Долг святое дело, и родину, конечно, защищать надо, но не так часто, всего сорок пять прошло.

За воротам вдруг рыкнул мопедный двигатель. Калитка раскрылась, и показался Вова Спиридонов собственной персоной. Он притарахтел на «Верховине» не один, а с Женькой за спиной. Мы с Антоном мысленно переглянулись — его послал сам бог! Мы о нем как-то забыли в суете.

Вова с детства занимался певчими птичками, ловил щеглов да чижей в балке, что лежала за Третьей улицей. Трофеи ловец пернатых сбывал на Птичьем рынке весьма успешно, в прошлом году на мопед заработал, предмет всеобщей зависти. А теперь копил на мотоцикл.

Как же я упустил этот вариант? У Вовы всегда были деньги! И еще связи на рынке, что решало все наши проблемы со сбытом попугаев. В это время волнистых попугаев завозили из-за границы, они были дороги, и считалась редкостью. Разводить попугаев в Советском Союзе начнут лет через десять, не раньше.

— Ты куда пропал после выпускного? — Спиридонов по-хозяйски обнимал Женьку за плечи. — Мы тебя искали. Гулял с девчонками по набережной? Странно, где ты там гулял… Слушай, мы по делу. Дай магнитофон до вечера, пару пленок надо переписать.

Антон отмахнулся:

— Идем что покажу.

Клетка, полная разноцветных попугаев, произвела на гостей неизгладимое впечатление.

— Откуда столько?! — подавленно прошептал Вовка.

То же самое сказала мама, впервые увидев разноцветное стадо. Тогда мы ей сбрехали, что дружок временно принес — якобы, пару Кеше выбрать.

— Откуда?! — повторил Вовка.

— Откуда-откуда… Оттуда, — пришла в голову цитата из фильма «Бриллиантовая рука».

Н вслух сказал иное:

— Знакомый моряк из Австралии привез. Сказал, могу продать, а деньги потом, — открыв дверцу клетки, я достал из кармана морковку. — Кеша хороший. Кеша, иди кушать!

На зов ломанулось сразу несколько птиц. Облепили руку, а одна из них, наклевавшись угощенья, бесстрашно перелетела на Женькино плечо. Заглянув девчонке в ухо и потеребив сережку, зеленый попугай заявил:

— Кеша хороший летчик! Будешь макароны?

Роняя челюсть, Женька выпучила глаза.

— Вова, он разговаривает! Хочу! Сейчас! Купи!

Все, дальше о бизнесе беспокоиться было нечего — первые пятьдесят рублей перекочевали в карман Антона. Не сразу, конечно, Вовке пришлось сбегать домой. Кешу мы не отдали, наоборот, быстренько отселили в свою клетку. Антон его еще окольцевал на всякий случай, привязав цветную нитку к лапке. И стал гадать, как из стайки птиц выбрать девочку.

— Я тоже хочу девочку, — потребовала Женька.

— Значит так, Тоха, — Вова быстро прокрутил комбинацию в голове. — Ты просишь полтинник за любого? Но белый попугай вообще редкость, а желтый пойдет за стольник как миленький. И это если быстро…

— Мне некогда ходить по рынкам, Володя, — Антон не стал нагло накручивать цену. — Заниматься надо. Что сверху пятидесяти, все твое.

— Годится, — сразу решил Вова. — Завтра с утра заберу трех птичек, разных цветов. Клетку продашь?

Игрушки, качели, поилка, колокольчики и зеркало внутри блестящего сооружения с вынимающимся дном умножали стоимость неимоверно.

— Клетки привезут позже. Ты пока цены зондируй, — Антон правильно ставил акценты. — И вообще, изучай рынок. Будем наполнять спрос.

* * *

Из своей будки продавщица Люська торчала почти вся — работала наблюдателем в полный рост.

— Люсьен, солнце мое, — серьезно вопросил Антон. — Напомни, какой у тебя размер груди?

Девчонка чуть не выпала из окна — хорошо, что попа, серьезно перевешивая, предотвратила катастрофу.

— Зачем тебе? — опешила она.

— Имею честь предложить даме бюстгальтер. Импортный, кружевной.

— Почем? — девчонка, как истинный работник торговли, быстро оправилась и перешла на деловой тон. Бюст при этом поправить не забыла.

— Даром.

— Да?! — изумление было искренним.

— Но за это ты мне найдешь три бутылки водки и пять армянского коньяка.

— У меня нет алкоголя! В продуктовом пункте не положено! — Люська врала с честными глазами, искренним тоном.

— Да, еще пива «Рижского», — я выложил на прилавок три десятки с портретом Ленина. Газетный сверток положил сверху. — Иди, меряй. Вроде угадал…

Через минуту из недр будки раздался радостный визг.

Все, дело сделано: еще один агент только что попался в мои сети. Железно завербован. Наркотика, страшнее дамского белья, наука еще не придумала.

На обратном пути Антон задал вопрос, которого я давно ждал.

— Дед, тебе же в интернете доступны всякие архивы. Неужели у нас нет ни одного порядочного начальника, к которому мы можем отнести твой секрет? Государству будет польза, а нам награда перепадет, спекулировать не придется.

— Все-таки настаиваешь на чаепитии в обкоме партии? — усмехнулся я. — Они все порядочные. В своем понимании. Вот послушай историю из моего мира.

— В смысле, сказку?

— Нет, история реальная. Ну, как они сказку сделали былью, — со вздохом пробурчал я. — Директор «Почты России» Дмитрий Страшнов начислил себе премию в сто миллионов рублей. Проверив факты, генеральный прокурор Чайка удивился. «Совесть все-таки надо иметь», сказал он.

— И что?

— И ничего. «Ситуация вокруг моих бонусов „перегрета“», ответил на то Страшнов. И пошел в свой офис, трудиться дальше. Живет, не тужит.

— А люди на почте сколько зарабатывают?

Молодец, Антон! Сразу фишку просек. Он, то есть я, всегда был крепок умом, пытаясь суть увидеть.

— Средняя зарплата почтальона двадцать тысяч. Но это средняя температура по больнице — реально рядовой сотрудник получает тыщ десять, а то и меньше.

— То есть на зарплату в десять тыщ люди живут. А что у вас можно купить на сто миллионов?

Хороший вопрос… Сразу и не ответить. Я таких денег в собственном кармане никогда не держал.

— Ну, например, сто автомобилей «Волга».

— Зачем ему сто автомобилей?! — опешил Антон.

— Да, в самом деле, — мне захотелось почесать в затылке. — Неудачный пример. Тогда вот что: нашу улицу.

— Как это?

— Улицу Вторую Степную, со всем хозяйством — домами, садами и огородами.

Антон задумался, переваривая. Почесал, все-таки, макушку. Двадцать домов для одного человека укладывались в голове с трудом.

— А какой у этого начальника оклад? — Антон опять задал правильный вопрос.

— Четыреста шестьдесят тысяч.

— Хм… — Антон переваривал цифры. — У почтальона десятка, а у этого, хм… руководителя… каждый месяц — четыреста с хвостиком? Да, смысл я понял.

— И в чем смысл?

— Умеют люди устраиваться, — наконец выдохнул он.

— В корень смотришь, Антон, — мне самому пришлось вдыхать, парень слишком глубоко задумался. — Так устроились все начальники, все без исключения. И вот подумай теперь. Придем мы к Путину, скажем: смотрите, Владимир Владимирович, какой феномен, дырка длиной в сорок шесть лет! Может, это как-то надо приспособить на нужды государства?

— А кто такой Путин?

— Главный начальник, типа Брежнева.

— Генеральный секретарь?

— Бери выше, — я усмехнулся, — президент страны.

— Президент? А что, хорошая мысль! — восхитился парень.

— Плохая, Антон, — вздохнул я. — Кто нас к нему просто так пустит? У него же свита, помощники, представители… И все такие, как Страшнов.

— Так уж и все! — настроение парня переменилось моментально — от восхищения до возмущения один шаг.

— Не придирайся, смотри в корень, — примирительно сообщил я. — В России многие думают о России, а остальные воруют. Вот выложим мы им ключик на блюдечке с голубой каемочкой, а они его притырят.

— Блюдечко?

Ехидный все-таки у меня парень…

— Блюдечко тоже. Но вернемся в мое время. Смотри: начнем мы таскать сюда всякие новейшие штучки, чертежи и современные технологии. Да один компьютер чего стоит!

— Это вроде твоего мобильника?

— Хм… Почти. Только больше размером будет.

— Как планшет?

— Как телевизор. Ты видел когда-нибудь ЭВМ?

— Конечно, по телевизору и видел. Это такой огромный зал, там стоят машины, и целая куча людей в белых халатах бегает туда-сюда с перфокартами.

— А компьютер — то же самое, только размером с телевизор и без перфокарт. Любые расчеты быстрее твоего машинного зала делает. И еще им можно управлять голосом.

— Как это?!

— Ну, например, ты задаешь вопрос. Любой. И он отвечает.

— Да ну?! Например, что?

Я скорчил страшное лицо:

— Хоккей, Гугл! Верка Радина. Классная попка!

— И что делает твой компьютер? Соглашается?

— Всю правду расскажет, — понизив голос, я оглянулся. — И фотки выложит. Сиськи навряд ли, а вот попку точно — такая классная в его архиве просто обязана быть.

— Хм… — Антон был убит на месте. — Вот это да!

— Как думаешь, на пользу людям компьютер пойдет? — я не сомневался в ответе, но вопрос напрашивался. — Или чиновникам достанется?

— Конечно, людям. У нас здесь все принадлежит народу! — воскликнул он. — А для нечестных граждан есть КГБ, ОБХСС, комсомол и коммунистическая партия.

— И что? — иронии мне было не занимать.

— И еще люди у вас другие, — выпалил он, — наши не такие.

— Люди, Антон, не меняются, — вздохнул я. — И наши чиновники, к сожалению, выросли из вашей партии, комсомола и КГБ.

— Хм… — возразить парню было нечего.

— Да-да, потомки, — забил я последний гвоздь. — Все притырят и, в конце концов, растянут по своим норкам. А остальное — продадут. Поэтому, Антон, слушай мое мнение: полная секретность. Никому ни слова, ни полслова. Никаких писем Брежневу и начальнику КГБ. Сидим тихо, не высовываемся.

— А маме?

— Никому! Маме только помогаем.

— А Верке?

— Верке непременно. Список, конечно, этим не ограничится, но это будет конкретный список. Короче, помогаем только своим.

— Тяжело в деревне без нагана, — пробормотал Антон. — Может быть, ты прав.

— И напоследок о Родине, — подсластил я пилюлю. — Мнение мое такое: Родина святое дело. Это наша страна. Но Родина начинается с близких людей. Главное здесь — не навредить. Как думаешь?

Вместо ответа Антон облегченно вздохнул.

Глава пятнадцатая,

в которой описываются серые будни спекулянтов

Литровую банку молока тетя Римма молча выставила на стол. Кучку мелочи, не пересчитывая, она механически засунула в карман передника.

— Слушай, Антон, а можно мне чуть-чуть больше, чем обычно? — я заглянул в тяжелую сумку молочницы.

«Чуть-чуть больше, чем обычно», потянуло аж на четыре рубля — такова оказалась плата за творог, сметану и два вида овечьего сыра.

— Дед, а я не лопну от твоего аппетита? — ирония вперемешку с сарказмом так и сочились из Антона.

— Голод мы пережили, переживем и изобилие, — подхватившись, отмахнулся я от ехидного парня. — Не до перепалки сейчас, возникла важная мысль!

Бодренько рванул на веранду, чтобы вернуться с комплектом дамского белья. Все бирки известной французской фирмы с указанием малазийского производства я заранее спорол. Теперь бюстгальтер отдельно от трусиков, по принятым в этом мире правилам, были упакованы в серую оберточную бумагу.

— Подождите, тетя Римма, у меня к вам разговор. Скажите, женщины нашей улицы купят такое?

Я развернул сверток, одним движением руки превращая тетю Римму в статую.

— Но это же полное бесстыдство! — наконец, после длительной паузы, прошептала она.

Отодвинув в сторону банки с молочной продукцией, тетя Римма осторожно взяла в руки белые трусики.

— Они прозрачные совсем. Господи, какой ужас…

Посмотрев на молочницу собственным, не Антоновским взглядом, я увидел вполне симпатичную женщину, только уставшую сильно. Ей еще и сорока нет, а она уже измордована хозяйством, беготней и детьми. Конечно, бабе не до жиру, весь день на ногах. Такую приодеть да накрасить — двадцатилетним девчонкам как нечего делать фору даст… Но кто же ее будет наряжать да приукрашивать?

Я уже смирился с поражением, прокручивая в голове другие варианты спекуляции ходовыми товарами, когда тетя Римма подняла глаза:

— Хочу такой комплект. Два. Еще красный. И черный. Сколько дать денег?

Она не торговалась! Я сбегал на веранду за черным пластиковым мешком, и ошеломил соседку кучей богатства, вываленного на стол. Упаковки еще дома удалил, вместе с бирками, лейблами и этикетками. Голый товар. Тем не менее, он впечатлял наповал.

— Сколько такое стоит у спекулянтов?

— У барыг подобного нет, — твердо заявила тетя Римма. — Поверь мне, это сказка. Мечта любой женщины, цена не имеет значения. Откуда у тебя, мальчишки, такой редкий импорт?

— Знакомый привез из Австралии, — запел я старую песню. Если уж врать, так без вариаций, чтобы не запутаться. — И его интересуют не только деньги.

— А что его интересует? — молочница подняла заинтересованный взгляд.

— Икра, балык из осетрины, рыбец.

— Губа не дура… В Австралии, видимо, балыка нет. А молоко и сыр? — она хитро прищурилась.

— Несомненно, — не стал я ее огорчать. — Может быть, еще курочка с яйцами. Творог. Масло.

— Не вопрос. Когда следующая партия? — деловым тоном поинтересовалась тетя Римма.

— Завтра, — я взял лист, вырванный из тетрадки, чтобы расчертить бизнес-процесс, с ценами взаимозачета и сроками поставки продукции.

Склад назначили в погребе тети Риммы, ее же — ответственной за проект.

— Что еще может твой «моряк»? — тетя Римма дала понять, что с ней можно говорить откровенно.

— Чтобы осуществить тайные женские мечты?

— Где-то так.

— Ну, чулки. Румяна. Помада. Пояса. Колготки.

— Колготки?!

Тут надо пояснить, что первые колготки появились в Советском Союзе недавно, и сразу завоевали женскую любовь. В торговом ценнике они назывались «чулковые рейтузы». Обычное сегодня слово «колготки» родилось от надписи «kalhoty», нанесённой на упаковку уникального чехословацкого товара. В переводе с чешского «калготы» означает «штаны».

— Покажи колготки! — она аж подпрыгнула.

Я принес отложенную черную пару «штанов», сразу предупредив:

— Это детские. Но в дальнейшем возможен любой размер.

— Они тянутся, Антон! — закричала тетя Римма в приступе восторга. — Посмотри! Это фантастика, как тянутся…

Колготки предназначались Вере, однако пришлось отдать. Партнер еще не начал работать, а уже зарплату требует… Ну и что? Это важнее, девчонке потом принесу.

— Что еще? — тетя Римма вернулась на грешную землю.

— Комбинации и ночнушки. Купальники. Французские духи, — я подвинул очередной тетрадный лист. — Короче, пишите ваши мечты, посмотрим. И вот что, тетя Римма. Я бы сам мог пройтись по улице…

— Но не хочешь светиться? — легко догадалась она.

— Да мне в институт поступать, заниматься надо!

— Не волнуйся, я тебя понимаю. Всю жизнь ношу людям молоко и знаю, что такое милиция с ОБХСС, — тетя Римма смотрела на меня мудрыми глазами битой жизнью волчицы. — Значит так: эти вещи я купила на рынке, и мне они не подошли. Никто не подкопается, если подружкам принесла. Тем более, они как бы ношеные. Принесла без денег, простой обмен подарками. Зачем тебе столько икры?

— Это не мне.

— Да ладно, — она махнула рукой. — Неважно. Тут главное — с мешком не ходить. Вот и все хитрости. А ты вообще не при делах. Но за это…

— Все расходы пишем в бизнес-план! — согласился немедленно. — Прикинем доходы, сведем баланс, и потом посчитаем зарплату работников.

Слово «зарплата» тете Римме очень понравилось. Она еще не слышала про «коэффициент трудового участия» и «премию по результатам работы». Ничего, услышит. И ей это понравится.

— Послушай, Антон, — молочница смотрела счастливыми глазами. — Какая я тебе «тетя»? Друзья зовут меня Римма! Понял? И имей в виду: все нужное твоему моряку у меня уже есть. Можешь забрать хоть сейчас.

— Как так?! — опешил я.

— А ты думаешь, я эту красоту отдам на сторону? Сама, своими руками? Я похожа на дуру?

— Хм…

— Ты не забывай, у меня две дочери на выданье, сестра в Батайске, и куча родственников в деревне… — Римма хитро прищурилась. — По всему выходит, наши рыбачки не сразу узнают о том, что мечты сбываются.

* * *

Раскрыв рот, Антон разглядывал мой легкий спиннинг, который был притащен в целях проверки транспортной системы. Дома я его собрал, прикрепил любимую катушку «Шимано» с задним фрикционом, и напоследок надел стальной поводок с ярким воблером под щуку.

Вся эта сложная система доехала в целости и сохранности, хотя спиннинг я держал одной рукой, за рукоятку. В другой руке приехала пластиковая коробка с блеснами.

— Вот это инструмент, — восхищенно прошептал Антон. — А блесны вообще… Когда рванем на рыбалку? Давай завтра?

— Не вижу проблем.

Я флегматично поглощал вареники с вишней, поливая их медом. Сметана на столе тоже имелась, но ее я предпочитал вприкуску. Антону вареники уже не лезли, однако с таким пораженческим настроением я согласиться не мог. Вареники надо добить любой ценой! У них тут бесхозяйственность полная — что не доели сегодня, завтра выбрасывают. Холодильник, видите ли, у нас маленький. Ничего, купим холодильник, первым делом. И еще цветной телевизор.

— На рыбалку поедем обязательно, — прочавкал я полным ртом. — Весь день физику учить, чокнешься точно. Можно в Старочеркасск. Верку с собой берем?

— Конечно!

— Если не завтра, так послезавтра. Спекулируем тихо-тихо, без фанатизма. И пока не придумали механизма помощи Родине, лежим на дне. Понял? Не жужжим, иначе и там достанут глубоководными бомбами. А чтобы у тебя не было иллюзий, прочитаю вслух биографию генерала Калугина.

— Это кто?

Я вынул из кармана бумажный лист.

— Так, один яркий пример. Распечатка из интернета.

— Чего из интернета?

— Про это потом. Короче, слушай: В 1971 году сотрудник КГБ Олег Данилович Калугин вернулся на родину из США, где работал разведчиком.

— Как Штирлиц?

— Типа того. Здесь его назначили заместителем начальника Второй службы ПГУ. А в 1973 году он стал начальником Управления внешней контрразведки ПГУ, сделавшись самым молодым из руководителей КГБ такого уровня. В 1974 году сорокалетний Калугин получает звание генерал-майора, став самым молодым генералом. Невероятная карьера обусловлена прежде всего покровительством со стороны Юрия Владимировича Андропова. В своей книге «Первое главное управление» Калугин называет Андропова своим «ангелом-хранителем», и пишет, что между ними складывались «отношения отца и сына».

— Хорошего отца нашел. Как тот, директор «Почты России», тоже умеет устраиваться? — ухмыльнулся Антон.

— Ага. Слушай дальше: первую «стажировку» в Колумбийском университете Калугин начал ещё при Серове, когда тайные каналы связи с Америкой для КГБ были второстепенными, уступая английскому направлению. Но после прихода в КГБ Андропова, ориентировавшегося на тайные контакты с США, Олег Калугин делает головокружительную карьеру. Бывший сослуживец Калугина, Александр Александрович Соколов, в своей книге «Суперкрот ЦРУ в КГБ. 35 лет шпионажа генерала Олега Калугина» сообщает, что «ведущим» Калугина был сам директор ЦРУ Уильям Колби. В реальности действия Калугина не были шпионажем, а заключались в поддержании тайного канала связи между руководством КГБ и ЦРУ, то есть Калугин был «связным» между Андроповым и Колби, за что на него и посыпался золотой дождь из должностей, званий и наград. Иных причин для столь существенных к нему милостей со стороны Андропова не просматривается — ничего выдающегося по части своих официальных служебных обязанностей Калугин не совершил. Да он ни одного шпиона не поймал… В 1980 году Олег Калугин направляется в Ленинград, что на первый взгляд выглядит ссылкой. На самом деле генерала Калугина послали в Ленинград для выполнения особо важного задания Андропова. Похоже на то, что его задание было связано с подготовкой «перестройки» в СССР.

— Что такое перестройка?

— Вопросы потом. Слушай пока: приезд в Ленинград Калугина совпал со становлением ленинградской группы «молодых реформаторов» во главе с Анатолием Борисовичем Чубайсом. В том, что КГБ знал про вольнодумные разговоры молодого экономиста Чубайса и его друзей о необходимости экономических реформ, сомневаться не приходится. В каждом советском вузе был «первый отдел», где трудились товарищи из КГБ. А дальше начались такие странности, которые наводят на мысль, что КГБ не просто «закрыл глаза» на деятельность ленинградских молодых экономистов, но и начал опекать их, всячески помогать им в реформаторских изысканиях. Ведь советская экономика — это очень сложная система, и реформаторов требуется много, одного ВНИИСИ для их подготовки не хватит, а тут как раз в Ленинграде подходящие кадры сами объявились. Им надо только помочь.

Самое главное, когда Андропов стал Генеральным секретарём ЦК КПСС, в самом конце его правления, Чубайс совместно с Гайдаром был включен в группу экономистов, которые в составе специальной комиссии Политбюро готовили проект реформирования советской экономики. Вопрос, который в связи с этим возникает: откуда вообще Политбюро узнало про молодого Чубайса, который был всего лишь рядовым членом КПСС? Возможно, товарищ Андропов получал хорошие отзывы о ленинградских «молодых экономистах» от своего доверенного лица товарища Калугина. Что бы там в постсоветское время ни говорили Гайдар с Чубайсом о своём якобы случайном знакомстве, попасть в секретную Комиссию Политбюро в обход КГБ было абсолютно невозможно. В книге «Третий проект» Сергей Кугушев сообщает, что «в конце семидесятых годов Андропов из особо приближенных лиц создал замкнутую, своего рода тайную организацию внутри КГБ СССР по образцу то ли оруэлловского Братства, то ли на манер народовольческого подполья, то ли в духе масонской ложи. Сам он общался всего с несколькими избранными, ближайшими соратниками. Они, в свою очередь, имели по пяти-семи „завербованных“ каждый. Те же, в свою очередь, становились главами своих пятерок. И так далее. Получалась пирамидальная иерархическая структура, разбитая на пятерки, незнакомые между собой. Взаимодействие шло только через руководителей некоей „ложи“ внутри уже аморфной компартии и постепенно костенеющего Комитета госбезопасности».

Андропов создал нечто вроде мафиозной структуры или тайного общества внутри КГБ. Цель Андропова, по словам Кугушева, заключалась в том, чтобы «провести конвергенцию, интегрировать Россию в Запад на выгодных нам условиях». Это — одно из многих подтверждений того, что горбачёвская «перестройка» была задумана в недрах КГБ, а Михаил Сергеевич Горбачёв был простым исполнителем этих замыслов.

Тайная сеть Андропова по причинам, известным только ей, пришла к выводу о том, что в Текущей реальности заключить сделку с реальными хозяевами мира на достойных для Советского Союза условиях не удастся. Поэтому главные усилия должны быть направлены на сохранение. Не на спасение страны, а на сохранение сети, на перекачку в нее наиболее важных ресурсов, на выведение ее из под возможных ударов и рисков. На скорейшее распространение ее на наиболее перспективные и значимые центры единого победившего Западного мира. Для этого допускалось разграбление собственной страны.

С этого момента спасение Империи и ее обломка, России, перестало быть целью для тайной андроповской структуры. Более того, контролируемый «сверху» распад СССР и демонтаж основных институтов стали питательной основой для закачки ресурсов в сеть. Позже крупные чины КГБ СССР стали уходить в олигархические структуры ельцинской России. Достаточно вспомнить Филиппа Бобкова в «Мосте» Владимира Гусинского.

Кризис и последующая катастрофа скрыли от общества масштабы и эффективность этой работы, позволили провести ее незаметно, предотвратили возможное организованное сопротивление уводу из общества и народного хозяйства огромных финансов и инвестиционных ресурсов…

Еще один вопрос: какова была первоначальная идеология андроповской сети, и что с ней стало с течением времени? Ради чего была осуществлена одна из крупнейших в истории операций по переброске крупномасштабных государственных средств сначала за рубеж, а потом и в избранные центры «олигархов» — финансово-промышленной власти внутри страны?

От ответа на этот вопрос зависит многое — и наше ближайшее будущее, и перспективы конкретных политиков, и очертания тех сил, которые выйдут на политическую сцену России в ближайшие годы.

Входил ли генерал Калугин в эту андроповскую «сеть»?

Из собственной книги генерала Калугина «Прощай, Лубянка!» цитируем такие фразы: «я не скрывал своих симпатий к Бобкову», «Вечером позвонил Филиппу Бобкову, назначенному первым заместителем Председателя КГБ, и попросился на прием. Он принял меня на следующий день. В длительной дружеской беседе…».

Похоже на то, что андроповская «тайная сеть» состояла в основном из сотрудников ПГУ (внешней разведки) и Пятого Управления — именно эти структуры в КГБ и стали движущими силами в подготовке «перестройки». Кроме того, Олег Калугин в указанной книге также пишет о своих дружеских отношениях с востоковедом Евгением Примаковым.

Борис Ельцин, который сам был выдвиженцем Ю.В. Андропова, назначил разведчика Примакова министром иностранных дел, а затем и председателем Правительства России.

Интересно, что под руководством генерала Калугина в восьмидесятых годах в системе органов КГБ по городу Ленинграду и Ленинградской области служили некоторые относительно молодые офицеры, ставшие впоследствии видными деятелями постсоветской демократической России: Бортников Александр Васильевич, Патрушев Николай Платонович, Черкесов Виктор Васильевич. Ну еще десяток фамилий пропустим. Может быть, служба вышеуказанных товарищей под руководством генерала Калугина случайность? Может быть, просто совпадение, но очень интересное совпадение.

— А может, это все брехня? — засомневался Антон.

— Может быть. Но в каждой шутке есть доля шутки.

— Ты меня пугаешь. Не могу поверить…

— А теперь представь, Антон, что мы пойдем в КГБ. Неважно, здесь или там. К Директору нас не пустят, отправят к помощникам помощников. Например, генерала Калугина. Знаешь, что они сделают первым делом?

— Что?

— Вызовут своих умников и разберут по винтикам твою голову, чтобы изучить. Секрет уж очень забавный.

— Думаешь, разберут?

— В КГБ дураков не держат, — вздохнул я. — Что здесь, что там. Выпотрошат нас, как осетра, а осетрину продадут. Или в реку столкнут.

— Господи… — показалось, что парень перекрестился.

— Да, Антон, со мной внутри ты слишком много знаешь. И не будут тебя хоронить с почестями после автомобильной катастрофы.

— Сплюнь!

— Тьфу! — я тоже перекрестился. — Господи, помоги! Идти нам некуда и незачем, а партизанить не умеем. Обождем.

И я поджег листочек с клеветой на генерала Калугина. Так, на всякий случай.

Глава шестнадцатая,

в которой на рыбалке наваливаются воспоминания

Ради рыбалки Антон подскочил затемно.

Вот делать ему нечего, вставать до рассвета. И чего учудил — чтобы не проспать, будильник на четыре утра завел! Этого звенящего фашиста я, конечно же, немедленно прихлопнул.

— Ты чего?! — быстро одеваясь, шепотом возмутился парень. — Зачем бить будильник, когда можно просто нажать кнопочку?

Я промолчал, вспоминая внезапно улетевший сон. Там было что-то такое важное, чего я уже никогда не верну… Извечная проблема бытия и сна.

Все необходимые причиндалы для рыбалки лежали в рюкзаке, так что рассиживаться мы не стали — подхватив чехол со спиннингом, бодренько двинули к Дону.

— Успокоился? — ехидно ухмыльнулся Антон.

— Ненавижу будильники, — пробурчал я, вдыхая предутреннюю свежесть. — Доживешь до моих лет, узнаешь, что это такое.

— До твоих лет я не доживу, — отозвался Антон. — Ты меня в гроб раньше сведешь.

От удивления я даже остановился.

— Да? С чего так вдруг?

— А ничего! — Антон возобновил движение. — Твоя повышенная раздражительность, и даже злость, говорит о стрессе. И это обязательно приведет к снижению умственной активности.

— Ни фига себе… — пробормотал я. — Вот это ты шпаришь, как по писанному. Откуда взял?

— Откуда-откуда… Оттуда! Из твоей головы, — воскликнул парень. — На меня новые знания сыпятся днем и ночью, из ушей скоро полезут! Мне физику учить надо, а тут твоя фирма, что обанкротилась, постоянно в голову лезет. Ну зачем мне какие-то финансовые проблемы? Кредиторы, коллекторы и лизинг задолбали уже! Уволенных сотрудников просто жаль. «Денег нет, но вы там держитесь, всего вам хорошего», да? Налоговая инспекция вообще жесть.

— Ну, извини, — сглаживая углы, мне пришлось говорить примирительным тоном. — Буду думать о чем-нибудь более приятном. О девчонках, например.

— Нет! — вскинулся Антон. — Там у тебя столько всякой эротики намешано… Давай лучше о рыбалке.

С местом для пробы пера мы не стали заморачиваться. Как спустились с берега, так и остановились напротив стрелки Дона — там, где отделяется Мертвый Донец. Здесь, на бровке, по всем правилам должен пастись судак. Антон выполнил несколько пробных забросов, привыкая к новой снасти. Ничего сложного в технике не оказалось, тем более я всегда мог вовремя подсказать.

За рекой, на горизонте, показался багровый диск солнца. Вода заискрилась, заиграла рябью, и удилище вдруг согнуло дугой. Вершинка яростно задергалась.

— Есть поклевка! — шепотом закричал я.

Пока Антон азартно вываживал добычу, попуская и следом подтягивая леску, я притоптывал от нетерпения. В конце концов, килограммовый судак оказался на берегу.

— Дай дернуть разочек, а? — взмолился я.

Антон милостиво уступил, и за полчаса мы попеременно надергали десяток судаков и пару щучек.

— На первый раз хватит, — с сожалением решил парень, оглянувшись на прыгающую кучку рыбы за спиной. — Иначе не унесем…

В чем преимущество рыбалки со спиннингом, так это быстрота разборки. Дольше добычу в мешок собирали.

— Слушай, а чего ты на физику налегаешь? — я перевел разговор ближе к нейтральной теме. — Не помню, чтобы в школе были какие-то проблемы.

— Чтобы поступить в институт, нужны пятерки по всем предметам, — напомнил мне Антон про безумные конкурсы 1971 года. — В математике я не сомневаюсь, всегда было отлично. А по русскому еще в седьмом классе Елена Абрамовна поставила диагноз: врожденная грамотность. Так что остается долбить физику до упора.

— Да поступишь ты в этот машиностроительный, — вздохнул я. — Я же поступил. Ты мне скажи, что дальше мыслишь.

— Учиться буду, — удивился Антон. — Сколько можно об этом говорить?

— В этом институте, брат, тебя ждет одна засада. Ну меня, по крайней мере, она нашла. Зовут ее Таня Билан, и лучше тебе ее не знать.

— Любовь, о которой ты говорил? — догадался Антон.

— Весной Таня меня так закрутила-завертела, что кушать не мог. Какая тут учеба? Загулял, забросил все дела — и вылетел из института. Сразу же загремел в армию, а она, сука такая, ни на одно письмо не ответила. Быстро нашла мне замену, доброжелатели сообщили моментально…

— И что ты предлагаешь? — насупился Антон.

— Пока что просто подумать, покопаться в моих воспоминаниях, — навязывать собственное мнение не хотелось, пусть парень сам осмыслит новую данность. — А вот Тамара мне часто писала теплые письма. Вроде бы ни о чем, милые пустяки, а как приятно…

— Тамара очень теплая, — согласился Антон. — Как это звучит по-армянски: «ачкерт канчерт, айрум ен индз айрум хокис».

— Ай, молодец, — я чуть не прослезился. — Переходят к тебе мои воспоминания… По-русски песня звучит так: «глаза твои зовущие сжигают меня, сжигают душу». Помнишь, что было первого мая?

— Конечно, первомайская демонстрация, — удивился глупому вопросу Антон.

— Шел в колонне с Тамарой? — уточнил я.

— Да, конечно. Забыл, что ли? Мы пели и танцевали.

— Антон, это моя первая женщина… — начал я.

— Нет, это моя первая женщина, — возразил он. — У нас это случилось первого мая!

— И у нас первого мая… — я вздохнул. — Слава богу, хоть в этом между нами нет разногласий.

Мои туманные рассуждения не смутили Антона:

— Ты сейчас о чем? Собираешься к Тамаре идти вдвоем?!

— А почему нет? — я гнул свою линию. — Мне стыдится нечего.


У каждого человека в жизни есть важные вехи.

И момент, когда юноша становится мужчиной, забыть сложно. По крайней мере, я запомнил крепко эту дату: первое мая 1971 года.

На Первомайскую демонстрацию я пошел в колонне гипсового завода. Отец звал с собой, однако парторгу гипсового завода невозможно было отказать — тот велел прибыть обязательно, с гитарой или гармошкой. Я выбрал гитару.

Толик-баянист вышагивал с баяном наперевес, я бил по струнам гитары, а между нами в чудесном сарафане приплясывала Тамара, обладательница волшебного голоса. Впрочем, демонстрантам музыкальное сопровождение требовалось несильно, они сами горланили громче любого духового оркестра.

По колонне постоянно передавали бутылки и стаканы. Лучезарно улыбаясь, Тамара подношения пригубливала, я чаще отказывался, а Толик глотал словно чайка, все подряд. Под конец демонстрации он наклюкался до такого изумления, что перестал попадать в ноты. Пришлось мне гитару отдать Тамаре, чтобы самому вооружиться баяном — не для игры, а ради сохранности инструмента.

Результат вышел печальнее, чем ожидалось — без баяна Толик потерял ориентацию в пространстве. Он стал спотыкаться, мямлить что-то непонятное и вообще, тормозить хуже моего нынешнего домашнего интернета. В конце концов, в колонне нашлась Толикина жена, которая утащила это тело домой.

Заводчане покидали плакаты и транспаранты в подъехавший грузовик, что означало конец официальной части. Сдавать баян Толика мы воздержались, отошли в сторону. А народ стал сбиваться в кучки, дабы, озираясь, пошелестеть там деньгами — праздник только набирал обороты.

— Зайдем ко мне? — предложила Тома. При улыбке очаровательные ямочки на щеках так и притягивали взгляд. — Бросим инструменты, зеленого борща поедим. С утра сварила, с мясом и курочкой.

В Строительном переулке Тамара снимала «квартиру», которая оказалась хатенкой на две малюсенькие комнаты. Она с гордостью показала мне «зал» и крохотную «спальню». Кухня с прочими удобствами, естественно, размещалась в садике.

— А вот здесь у меня пристроена собственная баня, — она распахнула низкую дверь. — Прямо из прихожей вход, представляешь? Очень удобно.

Нагнув голову, я шагнул следом.

— Чего застыл, Тоша? — Тамара обернулась, делая шаг назад. — Застежку сзади расстегни… И быстренько раздевайся, такого пропотевшего за стол не пущу!

Все дальнейшее происходило как в тумане. Тамара избавилась от одежды, помогла мне стянуть штаны — я тормозил, как собственный интернет и Толик на демонстрации вместе взятые. Гибкая и тонкая, Тома ловко скользила по баньке, готовясь к помывке. Потом она поочередно вылила на нас несколько тазиков теплой еще воды, намылилась сама, и принялась обихаживать мое восставшее достояние.

— Ого, — восхитилась девушка. — Нас не сломишь, не нагнешь!

Вот на этом месте банного процесса я позорно оконфузился — выстрелил частой очередью, как зенитный пулемет по низколетящим целям.

— Мы не успели начать, а ты уже кончил, — весело удивилась Тома, снисходительно улыбаясь с высоты своего опыта. — Да не хмурься, это горе не беда. То ли еще будет. Ну-ка, полей на спинку…

Лицо горело стыдом, однако предаваться горю было некогда — я полил, куда велели. Она вдруг повернулась и поставила новую задачу: мыть ее везде-везде, причем очень тщательно. Я начал выполнять команду, когда неожиданно оказалось, что организм восстановил полную боевую готовность. Тамара это тоже подметила, и объявила помывочный процесс завершенным. Завернувшись в полотенце, она потащила меня показывать свою спаленку.

Там девушка многое показала и позволила. Запасов моих доблестных зарядов хватило где-то на час, что оказалось достаточным для начала боевой и политической подготовкой новобранца.

— Первый раз, и такой молодец, — передав мне кувшин с квасом, заметила она растроганно. — А что будет после тренировки?!

— Будет следующий раз? — обалдел я.

— Конечно. Если ты не против.

— Я не против!

— В парную ходишь по воскресеньям? — Тома деловито загнула пальчик с ярким маникюром. — Вот завтра, после бани, и приходи с утра пораньше.

Потом, когда повзрослел и набрался опыта, для себя я назвал это воскресной школой секса. Такие, вроде бы, курсы повышения квалификации. Мы не гуляли по улице, и не ходили в кино. Не общались вообще, кроме репетиций. Но и там Тамара никак не подчеркивала изменившихся отношений. Наша партия не имела будущего, поскольку не вписывались в рамки существующих правил. Что может быть общего между школьником и взрослой женщиной? Да ничего, кроме сплетен и скандала.

Оставался голый секс, который устраивал нас обоих. Ласково и ненавязчиво Тамара обучала меня этой важной науке. Я узнал о критических днях, различных позах, специальных полотенцах и тайных кнопочках на теле женщины, которые сейчас называют «эрогенные эоны».

— Не молчи, — шептала мне в ухо Тамара. — Говори что в голову придет, главное, говори. Лучше, конечно, ласковое… Я красивая? Тебе нравится моя грудь? Вот, целуй сюда и говори об этом почаще. Кто отметил мои глаза колдовские и тонкий стан? Ты заметил, правильно… А почему молчишь? Уже говорил? Не ленись повторять! Женщинам нужно повторять об их неповторимости. Нам нужно беспрерывно объяснять, какие мы нежные, сладкие и невероятные. Мы любим ушами, есть такое верное выражение…

Это был странный период в моей жизни — будучи влюбленным в Алену, я не пропускал уроков в воскресной школе. Мой гормональный баланс пришел в норму, взгляд посерьезнел, а голос окреп и стал немного ниже.

Воскресные занятия продолжались еще год, пока не загремел в армию.

Глава семнадцатая,

в которой обнаруживается нечто необычное

Больничные процедуры я успевал пройти до обеда, потом в заведении делать мне было нечего. Поэтому с удовольствием прошелся с Антоном на репетицию. Ему развеяться тоже было необходимо — а ну-ка, весь день за умными книжками посиди, с ума сойти можно.

Репетиция тихо-мирно катилась по шлифовке старых номеров, когда мой парень вдруг вспылил:

— Нет, с этими барабанами древними что-то надо делать! Звук, как из унитаза. В клубе «зеркалки» оркестру давно уже купили приличную барабанную установку, а у нас что?! Дрова…

— Так это, к октябрьским праздникам руководство обещало, — смущенно пробормотал Толик-баянист.

В оркестре гипсового завода было три Толика: вот этот Толик-баянист, которого звали Главный Старшина, Толик-басист, по прозвищу Толик-бас, и ударник, просто Толик. Толик-баянист у нас числился «руководителем заводской художественной самодеятельности».

— Ребята, вы в курсе, что я поступаю в институт? — Антон исподлобья оглядел музыкантов. — И вообще, квартиру нам скоро дадут, перееду в город.

— И что? — не понял Толик Главный Старшина.

— Оркестру нужен гитарист, вот что, — отрезал Антон. — Срочно! Второе, Толик-бас осенью женится — пиши, пропал бас.

Толик-бас попытался что-то возразить, но Антон его перебил:

— Лариса его сюда на пистолетный выстрел не подпустит. И еще нужен мужской вокал! Толик, сколько ты будешь тянуть резину?

— Достойных вариантов нет… — на Главного Толика было жалко смотреть.

— Единственный приличный человек в нашей компании, это Тамара Карапетян, — неожиданно сообщил Антон. — Все вытягивает и за всех отдувается.

Тамара густо покраснела.

Смуглая двадцатипятилетняя брюнетка ярко-цыганского типа являлась старожилом клубной самодеятельности и большим любителем помолчать в творческих спорах. Она обладала черными колдовскими глазами, что прекрасно сочеталось с чудесным нежным голосом. Просто попеть ей было в кайф, а в свободное от музыки время она успешно трудилась старшим специалистом в планово-экономическом отделе гипсового завода.

— Конечно, Тамара не Алла Пугачева. Да и мы не Битлз, — это Антон произнес вслух. Мне же добавил: — Давай, Дед, говори, что хотел.

— А кто такая Алла Пугачева? — подхватился с места Толик-баянист.

Слава богу, про Битлз он вопросов не задает. А Алла Пугачева, скорее всего, еще неизвестна в это время. Точно — она же в декрете с Кристиной сидит. Широкая известность певице придет в следующем году.

— Алла Пугачева — звезда, которая только всходит, — отрезал я. — А звезда Битлз уже зашла.

Тамара давно бросала задумчивые взгляды в сторону черных джинсов и кроссовок, надетых на Антона. Темно-фиолетовая шелковая футболка не привлекала такого внимания, как и рюкзачек со скромной соплей Найка, однако все вместе смотрелось неплохо. Одежду парню я подбирал из принципа «неброско, но дорого». Судя по Тамаре, в чем-то все-таки прокололся. Опытная женщина, детали подмечает. Ага, это еще она его трусов не видела…

— У нас средний уровень исполнителей, кроме солистки, — я подмигнул Тамаре. — Мой бледный вокал никуда не годится, по хорошему счету. Инструменты вообще ужас. Так что жизнь идет вперед, а мы стоим на месте. Великий Эйнштейн однажды заметил: «бессмысленно продолжать делать то же самое, и ждать других результатов». Возникает вопрос: что делать?

— И что делать? — пребывающий в прострации Толик-баянист повторил насущный вопрос.

Не спрашивает, слава богу, кто виноват…

— Искать свою нишу, — не стал томить слушателей я. — Например, изменить стиль на блюз.

— Да? — ошалел Толик-баянист. — Блюз?

— Вот посмотрите, — я взял гитару. — «Эй моряк, ты слишком долго плавал. Я тебя успела позабыть»…

— Блюз? — Толик не мог прийти в себя.

— Да, простой квадрат. Буги-вуги умеют все. И к Томке нет вопросов по громкому вокалу в веселом темпе. А если попробовать прошептать? Медленно, с эротичным придыханием? Эй, моряк… Ты слишком долго плавал… Она его устала ждать, понимаете? Но ждет! Он придет. Тома, давай.

Томка попробовала, и сразу получилось. Простая мелодия, известные аккорды, но медленно… С аспирацией… Так никто не делал. А мы сделаем!

В таком же стиле отработали песню о Тбилиси «Расцветай под солнцем Грузия моя», а следом «Подари мне платок, голубой лоскуток».

— Как считаешь, Сеня? — обратился я в пустоту зрительного зала.

Там, в последнем ряду, заседал бывший десантник Семен Трофимов, командир комсомольского патруля. В мое время его назвали бы фанатом. Не всего нашего оркестра, одной лишь Тамары. Но поскольку Сеня не имел возможности вести блог в интернете и дежурить у подъезда певицы, Трофимов молча фанател на репетициях, в темноте зрительного зала. У Сени была еще одна тайная страсть — барабаны. Этот секрет полишинеля выдал как-то Толик-баянист. Он благосклонно позволял Сене барабанить в наше отсутствие, столько, сколько душе угодно. Взамен комсомольский патруль обеспечивал полный порядок на танцах.

— Отлично, — пробасил Сеня. — Сегодня открылась новая грань таланта Тамары.

Ни фига себе, заявочка! Музыкальная критика круче, чем у Артемия Троицкого.

Жаль, что Сеня погибнет в смутные девяностые. Его комсомольский патруль постепенно превратится в мощную группировку, где «пехоту» наберут из спортсменов, а «быками» станут воины-афганцы с боевым опытом.

Кстати, Гоша тоже исчезнет с бандитского небосклона примерно в это же время. На крыше собственной виллы в Испании его достанет неизвестный снайпер. Это событие сделает Гошу звездой телеэкрана, правда посмертно. Гошу не жаль, а вот Сеню надо из этого дерьма вытаскивать.

Вслух, однако, я высказался нейтрально:

— Спасибо за реплику.

И в завершение выступления убил всех гитарным рифом группы Дип Пёпл «Дым на водой». Народ замер в шоке.

— На танцах будет полный песец, — заявил я с полным основанием.

Этот несложный, но гениальный хит до сих пор пользуется успехом. А женский вокал на русском языке народ примет как надо. Вещь новая, Дип Пёпл ее только разучивает.


После репетиции Тома внезапно нарушила правила конспирации, ею же давно установленные:

— Антон, если не спешишь, проводи меня домой, — она коснулась рукой щеки, чего раньше на людях себе никогда не позволяла. — Боже мой, ты побрился…

О вечернем освещении на поселке в это время думать еще не начинали, а луна заменить фонари даже не пыталась. Звездное небо тоже являлось слабым утешением. Тамара взяла Антона под руку, смело поцеловала в щеку:

— Ты сильно изменился.

— Это точно, — согласился я за Антона. — Школа на днях закончилась.

— Я не об этом…

Продолжить мысль девушке не удалось — навстречу из-за поворота шагнула темная фигура:

— Закурить найдется?

— Не курю, — автоматически я задвинул девушку за спину. Богатый жизненный опыт прямо-таки кричал о надвигающихся неприятностях.

На поселке, помнится, в далеком 71 году Антона никогда хулиганы не трогали, все пацаны знали о его музыкальных талантах. Однако береженого бог бережет.

— А если найду? — фигура надвинулась.

Это был вызов. После такого вопроса прилетает в лоб независимо от того, найдут или нет. Фигура демонстративно прикурила собственную сигарету, и яркое пламя спички осветило лица, желающего покурить тоже.

Преграду на пути я узнал — это был Гвоздь, известная личность, сантехник гипсового завода. Бузотер и конченый урод, Гвоздь отсидел какой-то срок по хулиганке, и теперь комсомольский патруль постоянно мучился с ним на танцах.

— Музыкант? — придурашно удивился он. — Не узнал, пардон. Сбацай чего-нибудь.

Прозвище «Музыкант» образовалось недавно, однако прилипло крепко.

— В другой раз, — отрезал я без вызова в голосе. — Мама дома ждет.

— Не уважаешь, значит? — ухмыльнулся Гвоздь.

А вот это была серьезная предъява. Уважаешь — играй. Не уважаешь — в лоб.

— Дед, — возмущенно, впадая в бешенство, зашипел Антон. — А давай-ка я его, голубя, с правой руки…

— Стоп, — спокойно шикнул я. — Нам с тобой пофиг, перетопчемся, а девчонке здесь жить.

Не дождавшись ответа, Гвоздь блеснул фиксой, чтобы изречь что-то новое, но его перебила Тома.

— А ты не охренел, котик? — ласково поинтересовалась она.

— На музыканта наезжаешь, — без спроса влез в разговор я. — Это косяк.

В нынешние времена еще действовали правила, то есть понятия. Одно из них запрещало забижать музыкантов. Это считалось постыдным делом, во всех смыслах моветон. Беспредел пресекался строго, «люди» могли «спросить». И хотя слово «наезд» прозвучало внове, Гвоздь прекрасно понял смысл. От Антона он ожидал растерянности, заверений в вечной дружбе и, как следствие этого, песню. В знак покорности и унижения.

С другой стороны, в случае прекословия, он был готов к силовому варианту. Загасить пацана проблемой для него не представлялось.

Но вот достойного отпора, со спокойной уверенностью и насмешливой улыбкой, он вообразить не мог. Конечно, Гвоздь не жил в девяностые, когда каждый мог попасть на счетчик или стрелку. Я попадал, и да ну его нафиг, этот грустный опыт.

— Чего?! — набычился Гвоздь. — Рот закрой, коза!

У забора в кустах подозрительно шуршало, Тамара разгневанной ланью раздувала ноздри. Антон, не оставляя мысли о примерке «с правой руки», восхищенно присвистнул — такой наглости от себя, то есть меня, он не ожидал.

Тем временем я продолжил:

— На понт берешь? Маруху не тронь! Ты, Гвоздь, берега попутал.

— Фильтруй базар, фраер, — пробормотал он, скрывая растерянность.

Я не стал развивать эту тему.

— Под кем ходишь, Гвоздь? Косяка ты упорол, завтра у Гоши добазарим по теме.

— Гоша твоя подписка? — был бы стул, Гвоздь бы сел.

— Завтра, Гвоздь, — увлекая за собой девушку, я обогнул застывшую преграду.

Перед калиткой дома Тамара заметно выдохнула.

— Знаешь, какой он козел? — прошептала она.

— И знать не хочу, козел он или петух гамбургский, — отрезал я. — А вот отношения с Гошей проверить следует.

Тома щелкнула выключателем, во дворе зажглась лампочка дворового фонаря. И сразу стала заметна мужская фигура, таящаяся под яблоней. Не раздумывая, я поднял с дорожки половинку кирпича и метнул в темную фигуру. Нормальный человек не будет прятаться в чужом дворе, а ненормальный сейчас пожалеет о глупой засаде.

Фигура явственно хрюкнула, потом булькнула, валясь на колени. Ухватив грабли, Тамара метнулась в тень.

— Сережа, что ты здесь делаешь?! — послышался удивленный вскрик.

— Кто это? — вооружившись лопатой, я подошел ближе.

Прижав руки к животу, скрюченное тело тихонько стонало.

— Пезабольский Сергей, заместитель заводского парторга, — прошептала Тома. — Он меня замуж звал…

— И что?

— Теперь ничего! Я, дура, обещала подумать. А вчера Сережа намылился меня провожать с заявлением, что другим ухажерам ноги повырывает…

— Хорошенькое дело! — возмутился я. — Чужими руками жар загребать? Выходит, он подговорил Гвоздя здесь дежурить. А вдруг об этих фокусах парторг узнает?

— Не надо парторга… — Сергей Пезабольский со стоном поднялся, чтобы поковылять мимо нас на выход.

— Дед, а если бы убил? — пробормотал Антон.

— Мы на своей территории! — напыщенно произнес я. — Нечего тут в кустиках прятаться.

— Ага, хорошо тебе в голове рассуждать, — Антон обиделся. — А меня за это в кутузку засадят!

— И что? Нашел проблему, — отмахнулся я. — Вытащим.

— Как это? — поразился он.

— Есть способ, — не стал углубляться я. — Только на кошечках сначала потренируемся.

— Лапика не дам! — вскинулся парень.

— Ладно, Мусю возьмем в качестве космонавта, — спорить не стал. — Или дворнягу какую на огороде поймаем.

— Точно! Есть там одна шавка гнусная! Шастает и брешет по ночам постоянно. Лапик уже устал ее гонять.

— Антон, чего ты там замер? — Тамара распахнула дверь. — Пойдем, чаю попьем.

— Пойдем, — я ее обнял, поцеловал за ухом. Тома всхлипнула, прижимаясь, а на меня накатила волна нежности. Господи, как же мне ее не хватало эти сорок шесть лет… Умная, добрая, деликатная девушка. И горячая, как лань, и щедрая на ответную ласку… Нет, теперь все будет иначе. Не будет Тамара с утра до вечера горбатиться на этом заводе, чтобы в 1992 году остаться бабушкой у разбитого корыта. Спасибо Чубайсу, гореть ему в вечном огне, да сковородку раскаленную лизать до скончания веков.

До чая мы добрались очень нескоро, я просто обязан был перецеловать все части любимого тела. А потом старый конь в теле Антона показал Тамаре, где раки зимуют! Она и стонала, и кричала, закусив подушку, и пару раз, кажется, потеряла сознание. А когда я отвалился, девушка просто заплакала со счастливыми глазами.

— Так ты пойдешь замуж? — меня страшил положительный ответ. В прошлой жизни Тома решилась на этот шаг года через три, и брак оказался неудачным. Имя ее избранника в памяти не отложилось, но это был точно не Сергей Пезабольский.

— Знаешь, какое у него прозвище на заводе? — улыбнулась она сквозь слезы. — «Серый Пиздобол».

— Забавно, — усмехнулся я. — Прощай, Пиздобол, смотри футбол.

— Чего?

— Значит, не пойдешь.

Глава восемнадцатая,

в которой необычное продолжается

День перевалил за половину.

Солнце припекало, но терпимо. Да и яблоня неплохо прикрывала от прямых солнечных лучей. Развалившись на раскладушке, мы читали какой-то очередной учебник. На скамейке, под рукой, выстроились в ряд тарелки — с вишней, тютиной и черешней. Правая рука загребала плоды непрерывно, в режиме конвейера, левая держала учебник. Вообще-то книгу читал Антон, а я просто балдел, вдыхая запахи сада и наслаждаясь фруктами и покоем.

Как-то незаметно нас сморило, и очнулся я от тяжести на груди. Знакомый запах… Открыл глаза: Вера собственной персоной, точно. Явилась, не запылилась. Отпустили из деревенской ссылки?

В светлых штанишках и просторной футболке, явно с маминого плеча, она тихо вздыхала, улаживаясь сверху Антона. Ловкая гимнастка, однако…

— Мне плохо, Тоша, — прошептала девчонка, ерзая для более удобного устройства.

— Хм… — я решил не вмешиваться. Это его девушка, пусть выкручивается сам. А мне еще черешню предстоит расспробовать.

— Что случилось? — Антон в панике оглянулся. Не видит ли кто? Белый день во дворе!

Потом начал выкручиваться — поглаживать девушку по спине. Учебник в процесс не вписывался, его пришлось отложить.

— После выпускного мало что запомнилось. Но твои руки, жаркие такие, на себе помню, — призналась она. — Мне было тошно, голова раскалывалась, но как-то все прошло. Дома проснулась без похмелья, представляешь? И сразу на огород, пахать…

— Дед, девчонка сошла с ума, — Антон продолжал паниковать.

— Стоп, парень, — осадил его я. — Она же без всякой задней мысли, не видишь, что ли? Поговорить пришла.

— Живот болит, сил нет… — пожаловалась Вера. — За что меня бог так наказывает каждый месяц?

— Болезненные месячные называются альгоменорея, — без промедления я доложил доступную информацию Антону. — Спроси, отдает ли в поясницу. Тошнота имеется?

— И еще слабость, — простонала она. — Мамочка моя родная, может, я беременная?

— Что? — растерянно воскликнул Антон. — Дед, если она беременная, я здесь не при чем!

— Не виноватая я, он сам пришел? Скажешь тоже. У беременных не бывает месячных, — отрезал я. — Расслабься, вы даже не целовались.

— Так что делать? — парень продолжал пребывать в ступоре.

— Первым делом нужно отказаться от алкоголя и табакокурения, — назидательным тоном сообщил я.

— Да?!

— Не злись, глупо шучу. Ничего ты не сделаешь. У многих женщин так бывает. «Найз» еще можно, но лучше всего сходить к врачу. А сейчас просто пожалей девочку, и продолжай массаж.

После этого совета я остался без черешни — Антон забрал у меня вторую руку для массажа девчоночьей поясницы. Зачем я ему это сказал…

— Что ты делаешь? — совершенно не возмущенно рассердилась Вера. — Почему ты залез под майку?

— В критические дни женщины обидчивы и чувствительны, им нужна забота. А легкий массаж спины еще и полезен при болях в пояснице, это же элементарно! — повторил Антон мои слова.

— Ладно, делай, только попу не трогай, — если бы кошки умели говорить, интонации были такие же мурлыкающие, как у этой девчонки. — Впрочем, можно и там… и спину… везде можно. Мамочки, мне становится легче!

Еще немного поныв о своей тяжелой доле, она засопела, затихая.

— И что теперь? — Антон вернулся к учебнику, предварительно заправив майку на спине девчонки.

— А что ты сделаешь, — усмехнулся я. — Терпи, казак. Это твоя жизнь.

Мой собственный план был ясный и четкий — приступить к вишне. Так, постепенно, и до тютины дело дойдет. Жить хорошо!


— Антоша, что это такое, сынок? — пребывая в ужасе, мама буквально шептала.

Отодвинув пустую тарелку, она без сил упала на скамейку.

Господи, откуда здесь мама взялась? В это время все люди должны на работе быть!

— Болезненные месячные, — так же тихо доложил всю правду Антон. — Я спинку погладил, девочке стало легче.

— Вы обсуждаете женские проблемы и гладите друг друга?! — мама прикрыла рот рукой. — Боже мой, а где ваш стыд? Или мне уже сватов засылать?

Последнюю фразу Вера, видимо, расслышала. С розовым лицом она молча подхватилась, и рванула огородами — в направлении дома.

Мама, так же молча, ушла на кухню.

— Антон, у мамы сейчас будет разрыв сердца, — угадать подобное было несложно.

— Это точно… — А парня тоже намечался сердечный приступ. Не зная, что делать, Антон находился в шоковом состоянии.

— Пошли чайку попьём, и проблему заболтаем, — скомандовал я, поднимаясь.

Мне бы ваши заботы… Главное, тарелки не забыть, чтобы на кухне их снова наполнить. Скоро яблоки созреют, потом малина пойдет, затем слива, крыжовник и смородина. Компот буду варить сам!

Налив чаю, мы присели за кухонный стол.

— И что, девочке вправду стало легче от твоих рук? — мама не поднимала глаз.

— Мама, она поныла немного, а потом уснула!

— В нашем роду одна бабушка была травницей. Одиноко жила, на отшибе. В глаза никому не лезла, а если люди просили — живность выхаживала, да и соседей с болячками привечала. Женщины к ней бегали часто, — мама задумчиво звенела ложечкой. — Когда тебя петух поклевал, я после всяких докторов о ней вспомнила, свозила тебя в нашу деревню под Миллерово. Помнишь?

Кроме смутной череды белых халатов, походы по докторам ничем не запомнились. И бабку запамятовал. Мне тогда было всего четыре года… А вот петух врезался в память отчетливо, очень уж яростно он на меня тогда нападал, по голове клевал больно. С тех пор я стал сильно заикаться, и никакие врачи не помогли. Сейчас это проявляется мало, только иногда запинаюсь при сильном волнении. Да, детский испуг серьезная травма и малоизученная проблема.

Мама продолжила:

— Бабушка всегда была тихой, покладистой. И деревенские дети ее не боялись, и рука была легкая. А люди в опаске сторонились — она с птицами умела говорить, и волчат в лесу по голове гладила без боязни. Тайком, конечно, но кое-кто видел, разболтал. Люди, Антоша, своеобразные существа. Когда их от болезни избавляют, это нормально, а за синичку на плече готовы в ведьмы записать, — мама вытерла уголок глаза. — Бабушка нам не помогла. Но совет дала: стихотворения читать и петь почаще. Ну, я тебя быстренько к гитаре пристрастила…

Да, мы с мамой много песен перепели. А уж стихов сколько вслух прочитано! Не счесть. Я и английский язык поднял благодаря Шекспиру. Зная русский текст, в смысл оригинала вникнуть оказалась несложно, благо, словари в доме лежали под рукой.

— А про тебя на прощанье бабка сказала: рука будет легкая, жизнь длинная, судьба необычная, — мама нахмурилась. — И если необычная судьба заключается в том, чтобы одну девку обнимать вчера, а сегодня с другой в кровати миловаться — такие зигзаги мне не по душе!

— Мама, сейчас ты узнаешь всю правду, — я взял управление на себя. Антон согласно кивнул. — Не сердись. Тут такое деликатное дело, даже неловко. Строго между нами?

Глаза мамы заинтересованно загорелись. Женское любопытство моментально забило желание вправлять мозги распутному сыну.

— Дело в том, что с Аленой я решил расстаться. Сегодня окончательно понял — мы совершенно разные люди.

Мама облегченно вздохнула. Она даже обрадовалась, а ведь что-то скрывала… Но молчала.

— Точно решил? Или уже сказал?

— Решил и сказал. Больше к ней ни ногой.

— Ну что ж, посмотрим на ее поведение, — решилась мама. — Бабы мне донесут. Кажут бабы, Антон, что Алена, кроме тебя, еще с Гошей, местным бандитом, путается. Токмо с тобой открыто встречается, а к тому татю тайком бегает. Кажут бабы, смешная конспирация выходит, от людей не скроешься…

Антон мысленно присвистнул удивленно. Ему такую новость никто из «доброжелателей» не сообщил. Впрочем, как и мне в прошлой жизни. А замуж тогда Алена вышла за третьего.

— Лихая девка. И чего ты молчала? — возмутился Антон.

— А у тебя глаза свои должны быть! — отрезала мама. — Скажешь что недоброе о подружке — и будешь виновата перед тобой всю жизнь, за любовь порушенную. Тебе же с ней было хорошо?

Серьезный у нас пошел разговор, взрослый…

— Мама, Вера призналась спьяну, что давно меня любит.

— Я знаю, — спокойно сообщила мама. — Нина в прошлом годе проговорилась.

Вот это новость! Какой-то сеанс откровений, только без психиатра.

— И ты тоже молчала…

— Сынок, подумай! На тебя половина школы смотрит влюбленными глазами, о чем тут говорить? Твою «необычную» судьбу обсуждать? Нет, дружок, живи сам. Главное, чтоб мозгов хватило. Девки для парня житейское дело, лишь бы сюда в подоле ничего не несли. Меру знаешь, и слава богу. А Верка своего добилась, значит? Прямо сверху улеглась, среди бела дня, сучка такая, — мама начала закипать. — А этот кобель дремлет, книжечку он устало почитывает! Стахановец на отдыхе?

— Мама, Вера чистая и светлая девушка.

— Да?! — вскинулась возмущенная мама.

— Просто она без комплексов, и доверяет мне по-дружески. У нее сильные менструальные боли, я погладил по спинке, пожалел, боль утихла.

— Деликатные проблемы тебе доверяет? Без задних мыслей? Действительно так было? — мама не могла поверить. — Как подружке?

— Да мы даже не целовались!

— Хм… — ей потребовалось выпить хороший глоток чая. — Значит, рука у тебя легкая, в самом деле. А уснула, значит, после массажа спины?

— Так во время этого и уснула! Только мама, имей в виду: у нас с тобой секретный разговор. Ни словом, ни намеком — никому.

— Ладно, не выдам, — когда на столе наблюдался мед и клубничное варенье, мама пила чай без сахара. — Мне здесь бабская очередь не нужна. Тут погладь, там потрогай…

— А что, мамуль, хорошая мысль, — Антон заржал.

— Цыц, охальник! — осадила его мама. — Сам предложил серьезный разговор. Мне чего подумалось: таланты лекаря передаются у нас по женской линии. Но ни мне, ни маме ничего такого не перепало, мы обычные люди. А ты, значит, Верку подлечил. А это плохая боль, подлая, по себе знаю. Наверно, и еще чего можешь, да не знаешь. Кто ж тебя учил?

— Да никто не учил!

— Сам не знал?! — мама задумалась. — Дела… Надо бабку правильную найти, поговорить. Что на обед хочешь? У меня сегодня короткий день, на работу больше не пойду.

После борща на косточке насладиться отдыхом мне не удалось — куда-то пропавшая мама вернулась с молоденькой беременной татарочкой.

— Поехали, сынок, — решительно сообщила она. — Нашлась тут хорошая знахарка. Алия нас без очереди проведет, ей как внучке можно.

«Внучка» стрельнула кокетливым взглядом. Это ж надо, женская порода: живот торчит ощутимо, а она парню глазки строит…


Официальная медицина всегда относилась к народным целителям скептически. Это мягко говоря. Да и милиция могла привлечь бабку за «нетрудовые» доходы. Пациенту, пойманному у знахаря, тоже перепадало на орехи — от партийной или комсомольской организации, вплоть до исключения. А это уже черная метка. Так что проходу от соседей, через огороды, то есть «вне очереди», Антон был рад. Примерный комсомолец не должен страдать пережитками прошлого! А уж бабками тем более…

Бабушка приняла нас на кухне, видимо, чтобы не нервировать эту самую очередь. Выгнала внучку, затаившуюся в уголке, и велела раздеваться.

— У нас проблема с коленом — хрустит… — начала мама, но знахарка ее перебила, обращаясь к Антону.

— Рассказывай.

Парень четко доложил:

— Иногда, если повернусь неудачно или поскользнусь, в колене чего-то хрустит и ногу заклинивает. Болит несильно, но неприятно. Потом как-то хрустит снова, и отпускает.

— Понятно, — вынесла вердикт бабка. — Ну-ка присядь. Встань.

Я в своей жизни повидал много шарлатанов, но знахарка в этот ряд сразу не вписалась. Потрогав колено, она посоветовала идти к хирургу.

— Порчи на тебе нет. А повреждение связок наговором не лечится, — авторитетным тоном заявила она. — Травки и примочки помогут, но всего лишь облегчат страдания. Футболист?

— Борьбой занимался, — удивил ее Антон. — Соперника неудачно на прием взял.

— Раз не футболист, тем более беги к хирургу. Операция несложная, — отрезала бабушка. — Но вы не только за этим пришли?

Она хитро улыбнулась. Вот у кого внучка повадкам научилась…

— Понимаете, — решилась мама. Видимо, старуха вызывала доверие. — Сын погладил соседскую девочку, и у той утихла боль в животе.

— Сядь, — мягко приказала знахарка Антону. Потом подняла глаза на маму. — Ты тоже. Руки на стол.

Она положила свои ладони сверху маминых, и закрыла глаза на несколько минут.

— У тебя хорошие руки. Ничего особенного здесь нет, просто ты добрая мать, — не открывая глаз, она переложила руки на ладони Антона. — А у тебя руки теплее, и сила будет побольше.

— Да?! — охнула мама.

— Нет, до знахаря парню далеко, — поправилась бабушка. — Однако облегчить боль сможет.

— Какую боль? — встрепенулся Антон. — Чужую или собственную?

— А любую. И учить этому не надо. Просто приложи руку к больному месту. Погладь, пожалей. Скажи, девочки тебя любят?

— С девчонками у нас явный перебор, — пробурчала мама. — Меняем, как перчатки.

Старая женщина понимающе усмехнулась.

— Так я и думала. Вроде не красавец, а девки липнут. Таких парней называют бабниками. Не обижайтесь, просто слово подходящее.

— Почему?

— От тебя исходит течение тепла, которое наука называет «флюиды», — знахарка добродушно улыбалась. — Такое слово слышал?

— Ага.

— Течение слабо ощутимо, но бабы, как мотыльки, на это тепло летят. В общем, обычное дело, рядом с тобой девушкам легко и приятно. Живи как жил, и не вздумай на этом зарабатывать. Понял? — бабушкин взгляд потяжелел. — На белом свете мошенников без тебя хватает.

— Да я и не думал… — пробормотал Антон.

— Вот и не думай, — отрезала старуха. — А насчет колена — в ЦГБ идите или в военный госпиталь, хирурги там неплохие. Других вариантов нет. Компрессы и травки помогут, только проблема останется.

От маминых денег она отмахнулась:

— Я вам ничем не помогла. Будьте здоровы, и да хранит вас Всевышний…


На обратном пути я вывалил на маму все известные мне способы нетрадиционного лечения. Начал с теории биологической энергии индийских йогов, существовавшую еще тыщу лет назад, рассказал о филиппинских хилерах, применяющих чисто энергетическое лечение руками. Древний Китай упомянул, и Египет тоже.

Как помнил, наибольшее количество «выходов» у энергии, кроме ладоней, у человека на пальцах — по крайней мере, так говорили экстрасенсы в своих интервью.

Антон с большим интересом внимал народным методам исцеления, и для него стало откровением, что древним грекам прана представлялась лечебной силой природы, китайцы это называли «Ци», индонезийцы — «Сахала», египтяне — «Ка», а еврейские каббалисты — «Эког».

— Современное слово «биоэнергия» объединяет эти разные названия. О силе праны ведал еще Христос. Сказано, что «множество больных приходили к Нему и Он, возлагая руки на каждого из них, исцелял их».

— Откуда ты такое знаешь? — изумилась мама.

— Читал в журнале, «Науке и жизни», — отмахнулся я. — Или «Науке и религии»? Неважно. Понимаешь, традиционная медицина из всего этого признала только массаж. Хотя по мнению йогов, массаж — это тонкое искусство, а у нас его делает мускулистый мужик словно тяжелую работу, за зарплату.

— А ты как хотел? Конечно, тяжелая работа, — возразила мама. — А ну-ка, постой весь согнувшись, разминая людям мышцы!

— Мама, до сегодняшнего для я скептически относился к лечению руками. Но сейчас склоняюсь к версии целительного прикосновения через любовь.

— Чего? — поразилась мама.

— Говорят, что в лечебном массаже основную работу делает любовь. Как утверждают целители, один из самых забытых языков, на котором говорили люди, это прикосновение.

— Дед, мои флюиды стали больше, потому что нас теперь двое? — Антон разжал кулак, разглядывая собственные пальцы. — Значит, теперь девчонок станет в два раза больше? Или они будут бегать за мной в два раза быстрее?

— Не только за тобой, — мягко поправил я. — Нас же двое. Мне тоже должно чего-то перепасть…

Глава девятнадцатая,

в которой герои предаются пороку чревоугодия

Маршрут четвертого автобуса пролегал от ГПЗ-10 до Центрального рынка.

Красно-белый тихоход ЛАЗ-695M, в народе называемый «Маруся», ходил редко, а желающих собиралось много. Со скрипом, с трудом, но влезли. Сначала стояли более-менее свободно, однако на следующей остановке придавило так, что тела пассажиров буквально слиплись. Держаться за поручень возможности не было, поэтому Вера обняла Антона обеими руками, крепко, как перед смертью. Без задней мысли, просто чтобы не упасть. Разговаривать в такой обстановке сложно, однако им было комфортно и без разговоров. Я даже позавидовал.

На остановке у Центрального рынка я огляделся и притих. Боже мой, какая провинциальная пустота улиц! Ни растяжек, ни щитов, ни пробок. Транспорта мало, практически пустая проезжая часть по нашим меркам. Витрины магазинов пыльные, неяркие и смешные. Только «Слава КПСС» вместо рекламных щитов иногда мелькает.

С тележки, украшенной высокими разноцветными стеклянными колбами, Антон с Верой выпили крюшона, что наливали за четыре копейки и, весело болтая, медленно побрели по Буденовскому проспекту вверх.

— Представляешь, я за эти дни учебник математики два раза перечитала! — рассказывала девчонка со смехом. — К бабушке в реанимацию не пускают, а что еще делать? А когда ее подлечили, она собрала всех родственников, накрыла во дворе стол и зачитала завещание.

— Продвинутая у тебя бабушка…

— Да, она фронтовичка, орденоносец, — девчонка, прищурившись, понизила голос. — Так вот, бабуля мне все свое имущество отписала!

— Так-так, — я навострил уши. — И что там в списке богатств? Золото, брильянты?

— Золота бабуля не накопила. Всего-то — дом и хозяйство, — отмахнулась девчонка.

— Хатенка? — уточнил я.

— Кирпичный дом, флигель, летняя кухня, и огород до горизонта. Еще сад, конечно, — девчонка нахмурилась, потом рассмеялась. — Родня обалдела. Обиделись, бедняги. Мама говорит, они уже губы раскатали, спорили, кто главнее в похоронной процессии.

— Невеста теперь с богатым приданым, — деловито сообщил я Антону. — Надо брать…

— Дед, не лезь в мои дела! — возмутился парень. — Придумал тоже, на хатенке жениться. Вот скажи, тебе нравится Алена?

— Красивая девушка, — честно ответил я. — Ослепительная… Да, нравится.

О том, что недавно спал с ней в одной постели, предпочел умолчать. Расскажу, наверно, но как-нибудь позже.

— Даже после того, что мы узнали о ней?

— Хочешь сказать, она сука?

— Она сука и блядь!

— И ты разочарован?

— Ну, где-то так.

— Антон, пройдет время, и ты поймешь, что тебе с ней было хорошо.

— И что?

— А это главное. Остальное — накипь и пена.

— Хм… А Верка?

— Она другая. Неброская. Но если присмотреться, она… по-своему ослепительна, изнутри.

— А Тамара?

— Томка классная. Гибкая и нежная, с ней легко. И еще она без претензий.

— Понятное дело, — отмахнулся Антон. — А еще кто?

— Нина Ивановна.

— Совсем охренел? — парень охнул. — Она мама Верки!

— Я знаю, но… Она королева, понимаешь? Ты же видел ее на рассвете, в прозрачной ночной рубашке. Безупречная высокая грудь, ровная спина, сильные ноги. А разгневанные глаза? Это же какое-то космическое зеленое пламя! Такой богиней нельзя не восхищаться. А королева достойна того, чтоб наш труп лежал у ее ног, и ныл о пощаде.

— Я не буду ныть!

— Это твое дело.

— Да?! — возмутился он. — Как ты себе это представляешь, если сидишь в моей голове?

— Предлагаю компромисс, — острые углы срезать я умел. — Да что, разве мы с тобой не договоримся? Свои же люди…

— Мне нравится ход твоих мыслей, — более благосклонно кивнул Антон. — Но, как ты недавно заметил, дьявол кроется в деталях.

— Да, ясно и детально: когда ты гуляешь с Верой, я ухожу спать.

— Отлично!

— А когда я общаюсь с другими женщинами, ты уходишь в медитацию.

— Как это?!

— Ну, представь. Шумит водопад, течет речка.

— Так.

— А ты слушаешь тишину!

— Какая тишина у водопада?!

— Я научу. Это несложный прием, называется аутотренинг.

На углу Садовой спустились в подземный переход. Господи, как тут просторно! До дурацких рядов бесконечных киосков здесь еще не додумались, слава богу. И вандалы со своей наскальной живописью сюда еще не добрались — мозаичные панно из ярких кусочков кафеля блистали чистотой.

На трамвайной остановке возле ЦУМа толпились люди. Я вертел головой, пялясь по сторонам, на девчонок в коротких юбках особенно — там во все времена есть что посмотреть. Улица Энгельса у молодежи именовалась «брод», здесь всегда было полно гуляющих, но не сейчас — вечером.

Напротив углового входа в магазин «Рыба» толстый милиционер важно кушал бутерброд. Эй, да он с красной икрой! Я толкнул Антона, и мы вошли в холл. У фонтана, украшенного морским котиком, завернули в кафетерий, где купили мне бутерброд с красной икрой, а девчонке — двойной, с рыбным паштетом. Опасаясь запачкаться, она кушала свой «сэндвич», изящно наклонившись. Светлое коротенькое платье смотрелось замечательно, босоножки на каблучке делали ее еще стройнее. Ну вот почему, как что хорошее — так не моё?!

— Двадцать копеек за два укуса — дорого выходит, — проворчал Антон, облизывая палец.

Одежду на этот выход мы подобрали неброскую — светлые летние брюки, темная футболка, легкие кожаные мокасины.

— А на Веру, значит, не жалко? Там тоже двугривенный вышел, — усмехнулся я.

— Теперь это моя девушка, — солидно заметил тот. — Марку надо держать. Коктейль, сэр?

Мы завернули в «Красную шапочку», где пирамиды шоколадок и горы конфет излучали одуряющий запах, и взяли по стакану молочного коктейля. Антон с Верой что-то обсуждали, а я выпал из реальности. Этот молочный коктейль так меня опьянил, что я опомнился только у кафе «Дружба».

— Солянку не желаете? — галантно обратился к даме Антон.

— Желаю в туалет, — честно призналась она.

Учитывая, что еще раньше, по дороге, я выхлестал два стакана газировки из автомата — сначала с запахом груши, а потом крем-соду, общественный туалет на Газетном пришелся кстати. Внутри было просторно и чисто, только остро пахло хлоркой. Под стеночкой о чем-то шептались два парня явно наркоманского вида. Видимо, дожидались продавца дури. Любой пацан знал где продают, а доблестная милиция почему-то не могла поймать дилеров. Наверно, наркоманы — партизаны.

Мы встретились на углу через пять минут. Перед кафе «Дружба» скучала приличная очередь, всего лишь затем, чтобы скушать порцию знаменитого супа. Других развлечений внутри не было, я помнил это точно. Обычная столовая с претензией на ресторан.

— Если ты хочешь… — Вера ясно выразила свое отношение.

Умная девочка. Никаких капризов и чрезмерных желаний.

Я оглянулся на ароматы чебуреков и хачапури, которые плыли от «Шоколадницы». Их продавали прямо с улицы.

— Нет, — сказал Антон. — И не думай. Это дорого.

О, как он меня отбрил. Всё заработанное спекуляцией мы отложили на новый холодильник, оставалось только вздыхать и облизываться. И думать о деньгах. Надо срочно найти еще заработок! Чебуреки, судя по запаху, тут подделывать не научились.

— Антон, один хачапури, и проси что хочешь! — взмолился я.

— Ты уже должен один раз «что хочешь», — парень ехидно прищурился. — Помнишь?

— Буду должен два раза, — согласился я. — Нет, три. Еще чебурек.

Никто никогда не был так счастлив! Поочередно откусывая от истекающего сыром хачапури и сочащегося чебурека, я отрекся от обоих миров. Шумел водопад, гремела речка, моя душа парила в высоких небесах. Антон летал где-то рядом. Вера от нас не далеко отстала — и не помыслив жеманничать, она повторила мой прием с чередованием лакомства.

У фонтана со львами, что напротив Госбанка, мы долго мыли руки. Девчонка смеялась и брызгалась, а влюбленные парочки, обнявшиеся на скамейке, недовольно оглядывались на нас. Их пока было мало, а вот вечером тут не протолкнешься — основное место свиданок.

— А почему бы не повести девушку на «Палубу»? — спросил я. — Свежий воздух, хорошее мороженое.

— Хорошее-то оно хорошее, — засомневался Антон. — Но дорогое.

— Не жмоться, — воззвал я к соседнему разуму, — и Вера к тебе потянется.

Мы постояли, полюбовались на знаменитый памятник Буденному, который в народе до сих пор именуют «Конь с яйцами». Назначая здесь свидание, любимой так и говорили: «встретимся под яйцами». Иногда эту часть тела коня шутники красили в различные цвета. Сегодня цветовая гамма была ровная, без ярких пятен.

— Слушай, а поступать куда ты думаешь?

Молодец, Антон! Это важный вопрос в моем расследовании.

— Мы с мамой еще не решили, — беззаботно сообщила девчонка. — Но склоняемся к таганрогскому радиотехническому институту.

— Тебя интересует радиодело?! — поразился парень.

— Мама предлагает факультет автоматики и вычислительной техники. За ЭВМ будущее, понимаешь?

Хм… Значит, мама. Настраивает девчонку прокладывать будущее. А я уже грешным делом подумал, что Вера вечерами детекторные радиоприемники ваяет с паяльником. Или все проще — Нина Ивановна отодвигает дочку подальше, в сторону от какой-то опасности?

У гастронома «Три поросенка» толпился народ — видимо, что-то «выбросили», из магазина выбирались потные люди, груженые свертками и сумками-авоськами.

В Кировском парке пенсионеры читали газеты, мамаши выгуливали своих чад. И девчонки, девчонки, разные и неповторимые… Сплошные мини-юбки разных цветов и фасонов. Какая красота!

Жизнь вообще хорошая штука, и смерть Верки в мои планы не вписывается. Время есть, но тянуть не стоит — будем с этим разбираться с божьей помощью. Да и Колю Уварова забывать не надо.

Глава двадцатая,

в которой чревоугодие сменяется членовредительством

На «Палубу» поднялись по внешней винтовой лестнице.

Открытая площадка на втором этаже пристройки к «Интуристу» считалась модным местом. И хотя понятие «золотая молодежь» еще не было на слуху, только витало в воздухе, эта молодежь здесь уже собиралась. Для Антона визит был первым, для меня же открытия не произошло. Позже, когда стал зарабатывать неплохие деньги, я частенько водил сюда девчонок — чтобы пыль в глаза пустить.

Вера восторженно распахнула глаза, а я спокойно огляделся в поисках свободного места. Вечерняя тусовка, с переполненной площадкой и очередью на лестнице, предстояла после захода солнца. Сейчас места были.

Писком заведения считался деревянный пол, щелястый да обшарпанный. Второй новомодной штучкой были светлые парусиновые навесы над столиками из голубого пластика, обрамленного алюминием. Народу это место казалось изысканным, летних кафе в городе практически не было. А что было реально крутым, так это цены. Пломбир в вазочке, посыпанный орехом, стоил около рубля, а алкоголь подавался с бешеной ресторанной наценкой. Вкуснее пломбира в это время, помнится, считался только «батончик». В киоске он стоил двадцать восемь копеек но, кажется, батончик появится чуть позже.

Первым делом я убрал подальше два лишних стула от нашего стола, во избежание попутчиков. В это время обычным делом считалось, разрешения не спросив, занять свободные места за столом и даже не поздороваться.

Слизнув с ложечки первую дозу наркотика, Вера блаженно закатила глаза. Наверное, Антон выглядел точно так же, потому что пропал из сознания — небывалое наслаждение поглотило нас одномоментно.

— Кайф — приходя в себя, изрекла наконец Вера.

Пришлось молча согласиться. Пломбир оказался невероятным, божественным, восхитительным, а вишнёвое варенье, которое мы черпали из маленькой розочки, являлось простым райским нектаром.

Между первой и второй перерывчик небольшой, в котором я успел рассказать пару анекдотов про Штирлица — где он в буденовке и с парашютом. Фильм «Семнадцать мгновений весны» здесь еще не вышел, только готовился к прокату и, чтобы Вера врубилась, я вкратце передал сюжет. Ну, якобы читал где-то.

— Штирлиц всю ночь топил печь, наутро она утонула, — выдал я очередной перл, и Вера прыснула. — До Штирлица не дошло письмо из Центра. Он перечитал еще раз, но все равно не дошло.

— А еще? — она давилась смехом.

— Штирлиц летел с пятого этажа и чудом зацепился за балкон. На следующий день чудо так распухло, что мешало ходить.

Смеясь, девчонка оглянулась — не слышит ли кто? Избитый анекдот из моего времени показался ей слишком раскованным. Однако до нашего столика никому не было дела. Играла музыка, светило солнышко. Лимонад, с резким ароматом детства и праздника, шибал в нос пузырьками газа. Солнце в меру теплое, ситро прохладное, а вот музыка подкачала. Магнитофон хриплым голосом изрыгал нечто сладкое, итальянское. Запись с радиоэфира какого-то фестиваля Сан-Ремо была ужасной, зато свежей. Криков протеста я не слышал, посетителям «музыка» нравилась. А ведь сюда интуристы иногда заходят…

— Радистка Кэт говорит Штирлицу: а приходите сегодня вечером, у меня никого не будет дома. Странно, подумал Штирлиц, зачем мне тогда приходить?

И пока девчонка валялась, я обратился к Антону:

— Послушай, товарищ дорогой, долго я буду вас развлекать?

— А что?

— Значит так, — корректно, но твердо заявил я. — Я намерен отдыхать с мороженым, а ты давай, свою девушку весели.

— Но я же не знаю анекдотов про Штирлица! — резонно возразил парень. — Еще парочку и все, ладно? А вот вечером, когда пойду ее провожать… Тогда у тебя обнаружатся важные дела дома.

— Хм, ладно, — вздохнул я. — Слушайте. Штирлиц открыл дверь — свет зажегся. Штирлиц закрыл дверь — свет погас. Штирлиц открыл дверь — свет зажегся. Штирлиц закрыл дверь — свет погас. «Холодильник» — подумал Штирлиц.

Вера закрыла себе рот руками.

— Кстати, о холодильнике. Если по ночам есть вредно, тогда зачем там лампочка?

Вера уже не давилась смехом, у нее просто текли слезы. Наконец, устав сдерживаться, она заржала в голос, на нас стали оглядываться. Это в мое время молодежные компании никого не стесняются, вплоть до громкого мата, здесь же девичий смех в общественном месте считается делом неприличным.

Смех смехом, но обстановку я контролировал — мы были на чужой территории. В поселке нашем считалось обычным делом ограбить «центровых», и здесь у меня могли запросто «попросить десять копеек». А если нет денег, расплатой становилась девчонка. Никто, конечно, в рабство не забирал, сам факт требования «тогда биксу давай» являлся страшным унижением.

Грядущие неприятности я почувствовал одним местом — ягодицы сжались в ожидании беды. Оглянулся: от дальней компании в углу к нам направились двое. Впереди вышагивал разряженный худощавый хлыщ, и ничего серьезного я от него не ждал. А вот здоровенный бугай в майке, двигавшийся за ним, был опасен. Флюиды неприятностей текли от него, и шел он хищной походкой бойца.

Подтянув свободный стул, хлыщ уселся рядом с Верой, а здоровый бугай, поигрывая рельефными бицепсами, остался за его спиной.

— Как жизнь, Верочка? — воскликнул незваный гость с преувеличенным восторгом, полностью игнорируя Антона.

Вера нахмурилась, и перевела недоуменный взгляд на бугая.

Спокойно поедая мороженое, я сдержано улыбался.

Партийно-хозяйственная камарилья в этом мире уже породнилась с торговой мафией, вскоре в эту славную компанию вольются бандиты. Они все прекрасно поладят, и наступит у них счастье. А хлыщ явно чей-то «сынок», учится ощущать себя хозяином жизни. Ишь как уверенно взирает вокруг… «Барин приехал!» — так, кажется, кричали бы холопы?

У него все получится, и его дети будут править нашим миром.

— В самом деле? — расстроился Антон.

— Ну, это если переживут лихие девяностые. А переживут не все… Но что мы о грустном? — усмехнулся я с веселой злостью. — Кажется, дождь собирается?

— Да уж, — не стал спорить Антон. — Что-то зреет, к бабушке не ходи. Как говорится, в воздухе пахло грозой.

— Ну как же так, звезда моих очей, — продолжал радоваться встрече хлыщ. — Меня Федотом кличут, а это Кот. Вспомнила?

Вера сконфуженно молчала.

Я взглянул в угол, откуда появился Федот, и где только что сидела веселая компания парней. Там было пусто.

— На набережной мы с тобой танцевали, — подтолкнул ее к воскресной ночи хлыщ. Он поднял смеющийся взгляд на бугая, тот раздвинул в ответной улыбке толстые губы. — Пили вино, а потом целовались на брудершафт. Ты была очень веселая! Обещала с моста прыгнуть.

Прижав горящие стыдом щеки, Вера затравленно оглянулась. В сторону Антона она смотреть не смела. Все, жизнь кончена, — читалось в ее глазах. Зачем хорошему парню такая развратная девица, да еще пьяница? Теперь точно одна дорога — на мост.

Я пил ситро, когда хлыщ повернулся:

— Мальчик, ты доел? Иди домой, — и смахнул нашу с Антоном розетку со стола.

Скотина. Злости не пожалел — брызги растаявшего лакомства заляпали нам брюки, а вазочка, весело звеня, покатилась по палубе. Она еще подпрыгивала с металлическим звоном, когда я, рывком ускоряясь, изо всех сил толкнул хлыща в плечо.

Сверкнули пятки, на досках «палубы» образовалась живописная пирамида из двух тел и металлического стульчика сверху, венчающего икебану. После некоторой паузы говорящая кучка принялась изрыгать проклятья, нецензурно пророча нам все кары небесные.

По дворовым понятиям мы с Антоном были в своем праве — соперник начал первым, чтобы спровоцировать конфликт. И при составлении протокола это подтвердит масса свидетелей.

Последние годы я выяснял отношения исключительно на планерках, но когда-то было иначе, приходилось драться чуть ли не каждый день. Правду сказать, чаще меня били, но опыт бесценный приобрел. И как здорово, что сейчас представилась возможность передать его молодежи! Антону еще предстоит испытать сладость тяги к женщинам, и познать отек разбитого носа. А вот несколько подлых приемчиков, на себе испытанных, ему следовало бы заучить немедленно.

— Хлыщ ожидает возмущенных выкриков вроде «пойдем-выйдем», — обратился к Антону. — Как считаешь?

— Я считаю, он дождался! — Антон наливался яростью.

— Ага. Впрочем, его устроит вариант, когда ты побежишь — маме жаловаться. В любом случае, группа поддержки в парке ждет, разминаясь пивом.

— Думаешь?

— Уверен, даже не сомневайся, — с высоты своих лет я знал, что говорю. — Только вот бешенство твое мне мешает. Успокойся и следи за движениями рук!

Неожиданный толчок в плечо нарушил планы агрессора, и это хорошо. Долгая жизнь убедила меня в четкости железного правила: не дозволяй напасть врагу, бей первым, и не веди переговоров, в которых нет смысла. Только отсрочишь поражение. А отступающего противника враг добьет в спину, благородства ждать глупо.

Хлыщ все продумал, и ясно понимал ситуацию: влюбленный вид девчонки заметен с километр. Значит, Антон виновен, вплоть до уничтожения унижением. И не поздороваться он шел, а выгнать конкурента. Провокационный прием с розеткой довел бы нас до парка, где теплая встреча ждала. Ну а дама, залитая шампанским, пошла бы под руку сильнейшего. На танцы под луной и прочие брудершафты.

— Хочешь еще мороженого? — я с удовольствием допил ситро.

— Может быть, пойдем? — с видом побитой собаки Вера боялась смотреть в глаза.

Странно, но собственное падение в глазах Антона потрясло ее сильнее, чем разгром соперника. Крепкие нервы или опыт? Да ладно, откуда опыт у девчонки…

— Пойдем, раз Винни-Пух не хочет меда, — согласился я. — Только через одну минуту.

Ровный ресторанный гул притих, многие зрители обернулись к арене цирка, а бармен наверняка милицию вызвал. Два ворочающихся богатыря уже почти поднялись с «палубы», когда я применил еще один неблагородный приёмчик: со всей дури засадил бугаю ногой в грудь. Безжалостно ударил, как самого опасного в этой паре. Что-то хрустнуло, кажется, собственные связки в колене… Перестарался, блин. Хлыщу следом неплохо досталось в живот, и ему это запомнится.

Тело Антона не подвело, выполнило рекомендованные движения верно. С приличным ускорением богатыри полетели в разные стороны, круша собой соседние столики. Чужое мороженое, вперемешку с разными напитками, живописно разлетелось по окрестностям, обещая уборщице добрую жатву.

— А неплохо получилось, — заметил мне Антон. — Ты говорил о движениях рук, а сам сделал ход ногой!

— В этом весь фокус…

— Да? Запомню на всякий случай.

В заведении делать больше было нечего. Тем более что встреча с милицией хорошего сулила мало. Еще могли нагрянуть дружинниками с красными повязками…

— Пойдем? — я подал Вере руку.

Краснорожему бармену, с возмущенной миной возникшему у нашего стола, подал рубль:

— Скажите, любезный, мы вам что-то еще должны?

Эта публика приучена к деньгам, любым, какие перепадают. Безмолвной рыбой разевая рот и пряча жалую подачку, он остался на месте. Гнаться за странным хулиганом бармену показалось вредным для здоровья. Чего-чего, а дураков в этом бизнесе нет.

Оглянувшись, на лестнице предупредил Веру:

— Как спустимся, сразу побежим. Милиция наверняка на подходе, а нам туда не надо.

— Ты беги, — пролепетала Вера, глядя в сторону. — Потом догоню, у меня в колене горит чего-то…

— Ёшкин кот, и у меня, кажется, тоже колено хрустнуло.

Нога разгибалась не до конца. Боль еще не пришла, это будет чуть позже.

— Мениск? — догадалась Вера.

— Старая травма, — подтвердил я. — Чтоб ему пусто было.

Покуривающие на газоне парни сделали вид, будто нас не заметили — курцы просто лениво двинулись следом.

— Лучше б этот хлыщ на Анюту Швец глаз положил, — с сожаление заметил я. — Жил бы сейчас припеваючи, горя не знал.

Вера робко улыбнулась, ее ладошка легла в мою руку.

Слава богу, лед тронулся.

— И все-таки предлагаю бежать, — повторился я, хромая. — И быстро. Вернее решения не вижу.

— От этих? — она пренебрежительно поджала губы.

— От этих тоже, — вздохнул я. — Удивительно, что милиции еще нет. Давно должны были приехать.

Сбежать не удалось. На парковой аллее засадники бросились из кустов одновременно, двумя группами с разных сторон. Трое курцов, бредущие сзади, с гиканьем перешли на галоп.

Мне удалось нанести несколько ответных ударов, когда пинком сзади наше тело сбили с ног.

— Это называется «задавили массой», — сообщил я Антону, сворачиваясь позу в эмбриона.

Ладонями бережно укрыл важный орган тела — без рук мы проживем, а вот без утренней эрекции вряд ли. Антон не ответил. Сознание его затихало, видимо, по голове досталось прилично. В том, что девчонку затоптали еще раньше, я не сомневался. Однако пыхтенье неподалеку не прекращалось, а мужские крики боли заставили удивиться.

— Еще кого-то бьют? — изумился я.

Антон молчал.

Удары, сыплющиеся со всех сторон, вдруг стали слабеть, а затем и вовсе прекратились. Над головой раздался прерывистый голос Веры:

— Тоша, вставай! Быстро!

Затылок разрывался, но особенной болью жгло ребра.

— Не могу, — честно признался я. — Что-то не встается.

— Почему?

— Штирлиц оттягивал свой конец.

— Милиция едет!

На этот аргумент пришлось реагировать — кряхтя, в три приема. Наконец укрепил себя на шатающейся земле.

Вокруг меня бесился вихрь. Молотя руками и ногами, девчонка сносила врагов со скоростью сенокосилки. Хотя нет, точнее было бы сравнить этот смерч с вертолетом, скрещенным с комбайном. Антон не отзывался, видимо, капитально отключился. Ну да, мне к веселью не привыкать, а парню редко выпадало такое серьезное испытание. Придется самому поработать с его девушкой.

Один глаз не видел, ребра пекло огнем, нога не разгибалась, но как-то двигаться я мог. И даже врезал несколько раз по доступным мордам вражеской засады. И снова упал, получив кулаком в лоб.

Косить сено Вера закончила ровно к приезду «лунохода». Ей прилетела солидная плюха прямо в глаз, девчонка вскрикнула, падая рядом со мной.

— Почему не сказала? — с трудом повернувшись, я сел.

Сражение тем временем завершилось — остатки вражеской засады, прихватив тела подельников, шустро разбегались в разные стороны.

— Чего? — подтягивая на колени подол задравшегося платья, Вера сверкнула подбитым глазом.

— Что рукопашкой владеешь! — я притянул девчонку к себе.

— А ты спрашивал? — отрезала она, вытирая мне юшку под носом.

Говорила девчонка невнятно. И взгляд фокусирует с трудом. Явный нокдаун, к бабушке не ходи.

— Знал бы такое, дома остался, — усмехнулся я разбитыми губами.

— Почему? — встряхнув головой, она оглянулась — сверкающая «люстра» приближалась.

— Без меня сладила бы лучше.

Вера улыбнулась, прилично надутая нижняя губа лопнула. Выступила кровь, которую она слизнула острым язычком.

Повезло Антону, боевая девка досталась. А семейная жизнь какая ждет веселая? Сплошная идиллия, чуть что, если не так — сразу в лоб получит…

Подъехавший «бобик» рявкнул клаксоном.

— Ну что, господа хорошие, — насмешливо поинтересовался милицейский старшина, выглядывая из-под люстры «лунохода». Вид у него был добродушный, усатый и пожилой. — Карета подана. Сами пойдем, или санитаров звать?

— Сами, дядя Максим, — Вера неловко повернулась, чтобы встать на колени.

Охнула, потом поднялась, оправляя платье. Левая нога так и осталась в полусогнутом положении. Она подала руку, я зашатался рядом. Перед глазами все плыло, голова кружилась. А каково сейчас Антону, я даже представить себе не мог.

— Верочка?! — усатый старшина мигом подлетел к девчонке. — Как же так? А нам сказали — хулиганы!

У запасливого милиционера нашлась фляжка, которой мы по очереди воспользовались, немедленно выхлестав всю воду.

— Хулиганы убежали, дядя Максим, — простонала Вера, с ужасом оглядывая убитое платье. — Нам бы домой… Только маме не говорите, ладно?

Глава двадцать первая,

в которой герои зализывают раны

В милицейском «бобике» я все-таки отключился. Обнял Веру, чисто из медицинских соображений, другую руку приложил к горящим ребрам. Закрыл глаза и отъехал. Привычно мелькнуло черное одеяло, утягивая за собой в пустоту.

Очнулся дома, на диване. Привстав на задние лапы, Алиса удивленно обнюхивала окровавленные костяшки на моем кулаке. Она фыркнула, запрыгнула на грудь, лизнула в нос.

— Привет, — сказал я. — Как ты тут?

Поднялся, чтобы раздеться, и остановился в растерянности. Пузырька с валокордином не было со мной в парке! Он же на скамейке, возле раскладушке в саду валяется. Так-так… Значит, посещение Алены случайностью не было, для перехода пузырек точно не нужен. Это меняет дело. А что нужно? Хороший вопрос. Второе, не менее важное: я переместился не в больницу, а домой. Видимо, сюда и хотел. И, если захотеть, отсюда могу я попасть в больницу напрямую, без посредника в виде автомобиля?

Полно вопросов, но сначала надо смыть кровь.

В зеркале ванной отражался слегка побитый седой мужчина возрастом под пятьдесят. Слабый синяк у глаза, слегка опухшая скула. Антон сейчас выглядит значительно хуже, уж ребра переломаны точно. А у меня терпимая боль, и сравнительно ровная кожа. Ешкин кот, да эти ссадины ерунда — важно, что дряблость на животе пропала, и кубики видны! Хм, бицепсы проявились. Так, а загар-то я сразу не приметил. Не легкий, что удивил доктора в больнице, а приличный, ровный загар по всему телу! И нос шелушится.

Аптечка, готовая ко всем мыслимым проблемам, отыскалась на своем месте. Пошуршав немного, я принялся за самолечение. Троксевазина почти не осталось, зато бадяги полный тюбик. Еще есть тромбоцит, а в морозилке залежался пакет пельменей. К морде лица приложить — то что надо.

Потом дело дошло до опухшего колена. Тут тоже ничего нового — компресс и шерстяной шарф сверху. Тросточка у меня в прихожей стоит, и костыль с опорой под локоть тоже здесь, всегда наготове.

В животе бурчало, а на полках холодильника обнаружилось полно еды. И она манила, вся без исключения. А почему бы после драки не покушать черной икры? Козий сыр усталому человеку тоже неплохо будет.

Насвистывая итальянский шлягер «Цыган» из Сан-Ремо полувековой давности, я поставил чайник на плиту. Желтая пачка индийского чая «со слоном» ждала меня посреди стола.

В кармане задрожал телефон.

— Кому понадобился старый больной пенсионер? — пробормотал я.

Экран мобильника увильнул от ответа — «номер не определен». Конспираторы, блин. Что ж, послушаем.

— Недавно мы кушали курочку, — сообщил смутно знакомый голос. — И не закончили разговор.

— Да? — осторожно удивился я.

— Через час к тебе подъедет мой водитель. Потом привезет обратно. Не возражаешь? Очень уж хочется допить тот коньяк…

— Закуску брать? — допивать мне не хотелось, но придется — на ловца сам зверь бежал. — В широком ассортименте диетические продукты, может быть, даже диабетические.

— Было бы неплохо, — ровным тоном согласился собеседник. — Ну, до встречи.


Поездка на стареньком таксомоторе «Рено» проходила в шпионском стиле, при полной тишине.

Всю дорогу водитель изображал глухонемого, радио тоже молчало. По пути заехали на подземную парковку магазина «Ашан», где меня перегрузили в белую «Приору». Слава богу, ни парик, ни лысину приклеивать мне не стали.

Конечным пунктом маршрута оказался загородный дачный поселок. Очень солидный, судя по монументальным «хатенкам» и вооруженной охране перед шлагбаумом. Наш автомобиль почему-то пропустили без досмотра, хотя я ожидал криков вроде «руки на капот» и «ноги шире».

Бросив машину у безымянного недостроенного дома, мы огородами прошли на соседний участок, чистенький и ухоженный. И вот здесь, в симпатичной беседке, увитой виноградом, гостей ждал Коля Уваров, собственной персоной.

При нашем появлении он залез в большой коричневый портфель и щелкнул там тумблером. Из портфеля тихонько загудело.

— Вроде не зима, а ты опять на костыле, — усмехнулся Коля принимая пакет.

В декабре я поскользнулся неудачно, и целый месяц ходил с палкой, веселя приятелей в бильярдной.

— Нога разболелась, — в подробности вдаваться мне было не с руки.

— Свободен, — вальяжно бросил Уваров моему сопровождающему, такому же глухонемому, как и водитель такси. — Иди обедать, потом позвоню.

Сохраняя каменное выражение лица, глухонемой шофер молча удалился.

— А синяк на скуле — об косяк двери ударился? — одну за другой Коля достал из пакета бутылки, улыбка вдруг погасла. — Недопитую помню, а это что, вправду «Ахтамар»?! Не верю собственным глазам…

Банки с творогом, сметаной и маслом, появившиеся следом, доконали его окончательно. Сильнее, чем литр красной икры. Запеченную курочку Уваров разворачивал из хрустящей фольги с каменным лицом.

— Мне надо посидеть, — несколько наигранно, но все-таки с чувством сообщил Коля, вооружившись чайной ложечкой. — Умеешь ты выбить из колеи.

— А меня вот зигзаги доставки сюда удивили, — деловито выкладывая на тарелку заранее нарезанный язык, я на Уварова не смотрел. — К чему такая секретность? Большой Брат не дремлет?

— Он никогда не спит, — Коля сопел, изучая пробку и донышко «Ахтамара».

— И чего ты боишься? — невольно оглянулся на гудящий портфель.

— Я свое уже отбоялся, — вздохнул Коля. — Засветился с этим расследованием по самые помидоры. А вот тебя надо поберечь. Ну, если хочешь до конца разобраться.

— Хочу, — оперевшись на костыль, я вышел из беседки. — И у меня есть вопросы.

Ухоженные фруктовые деревья радовали близким урожаем, а солидная делянка краснела клубникой.

— Красота, — заметил я. — Клубнику пора собирать.

— Дача не моя, и меня здесь как бы нет, — улыбнулся Уваров. — Но раз пора собирать — вечером внуков пригоню, будет им праздник живота. Со сметаной деревенской! Она жидкая совсем. Недавно сбили?

— Свежак, — подтвердил я. — Экологически чистый.

Больничка лысого доктора потребляла молочную продукцию в неимоверных количествах, причем большую часть расхватывал персонал во главе с заведующим, Кареном Осиповым. Черная икра уходила хуже, чего я совсем не ожидал — ведь цену назначил вдвое ниже рыночной! Или, следуя парадоксальным законам рынка, надо было гнуть вдвое дороже?

— Насколько я помню, ты бирюком живешь, с родней не общаешься, — теперь Уваров пробовал творог.

— Это она со мной не общается, — хмыкнул я. — Если помнишь, несколько лет назад рухнула фирма, где я трудился директором.

— Помню…

— Дочка позвонила, посочувствовала моей беде… и попросила денег. Ей подвернулась горящая путевка на Мальдивы, в таких случаях я всегда помогал. Говорю ей: очнись, у меня проблема, не знаю, как дальше жить. Какие, нафиг, Мальдивы?

— Не услышала?

— Она порхает в своем мире. Ты понял? Бросила трубку, обиделась. Бабе сорок лет, а все на подсосе. Э, что об этом говорить, — развел я руками. — Сам приучил, сам виноват. А в прошлом году жена к ней уехала, как бы проведать, да так там и прижилась. Так что теперь кукую один, не тужу. Время чирикать прошло, холостякую.

— Тихий развод без раздела имущества? И тебя мучают воспоминания. А скажи, товарищ бирюк, с какой стати ты интересуешься девушкой, которую не знал практически?

— Приснилась она мне, Коля, — честно сообщил я истинную правду.

— Вот это да, — он даже привстал, чтобы посмотреть мне в глаза. — И ты ее видел?

— А как иначе? Видел, конечно, — подтвердил я. — Вот как тебя сейчас.

— А мне ни разу не удалось… — прошептал Уваров. — Как ни старался. Ни разу, представляешь? Силуэт часто вижу, фигуру. Знаю, что это Вера, а лицо размыто. Черт!

— Так часто бывает во сне, — примирительно заметил я. — Тут уж ничего не поделаешь.

— Сон помнишь? — Коля спрашивал с жадным интересом. — Можешь рассказать, если это не очень личное?

— Ничего такого особенного. Светило солнышко, но жарко не было. Мы кушали мороженое под ситро и итальянские песни… Я травил анекдоты, Вера смеялась. А потом мы подрались с «центровыми».

— Во как! — прищурился Коля. — Интересные у тебя сны. Вера тоже дралась?

— Не поверишь, но махалась, как Жан Клод Вандам.

— Почему не поверю? Верю, — Коля не удивился. — Нина Ивановна, мама Веры, с весны ее учила рукопашному бою. Они вечерами занимались во дворе, по темноте, чтобы никто не видел. Я видел…

— Как это?

— Я тогда частенько слонялся у ее дома — в надежде, что девчонка выйдет погулять. Иногда везло, не прогоняла. Знаешь, как я жалел, что меня рядом не было, когда Гоша на нее глаз положил, и у калитки подловил? — Коля равномерно черпал икру ложечкой.

— Скажешь тоже, — усмехнулся я. — Без обид, но что может сделать очкарик против Гоши и его банды?

— Ничего. Погибнуть героем на ее глазах мне как раз и не хватало. Может, заметила бы. Ладно, вернемся к твоим снам. Запомнил, с кем на «Палубе» дрался?

— Да, двое подкатили и представились. Некто Федот и Кот.

— Хм… Знаю такие персонажи, парни из восьмидесятой школы. Вера после выпускного с ними танцевала на набережной, и даже целовалась. Я тогда чуть с ума не сошел.

Господи, вот у него память, восхитился я. Серьезно закопался Коля в этом расследовании…

— Да? И кто же они по жизни? — мне в самом деле было интересно.

— В картотеке все записано, — Коля раскрыл картонную папочку. — Федот Сиротин, сын второго секретаря райкома партии, любитель ярких рубашек и цветных носков.

— Точно! — воскликнул я. — А второй?

— Костя Сиротин, его двоюродный брат. Тоже непростой мальчик, сын директора Дома Быта. Здоровый бугай и чемпион города по боксу. У этих ребят бурная биография с середины восьмидесятых.

Я хмыкнул. Кто бы сомневался! Вот она когда началась, смычка партийной и хозяйственной мафии…

— Документы дашь почитать?

— А для чего тебя, думаешь, сюда привезли? — хмыкнул он. — Ты остался единственный, кому интересна эта история. Забирай, здесь краткая компиляция всех материалов.

— Почему краткая? — нахмурился я. — А документы?

— Документы тебе пока рано, брат. Это почитай, покумекай, — Коля остро взглянул мне в глаза. — А потом расскажешь, чего ты не договариваешь. Умалчиваешь о чем-то в своем интересе к Вере. У меня хорошо развита интуиция, брат. Уверен, другие твои яркие сны тоже потом обсудим. Ну что, наливай?


Дома я полистал папочку, делая закладки на местах, требующих повторного изучения. А оно потребуется, как и помощь Коли Уварова. И очень внимательно, дважды, прочитал последний лист под названием «выводы».

Причиной смерти Веры Радиной явилась деятельность ее мамы, Нины Ивановны. Сама по себе Вера опасности никому не представляла — студентка-первокурсница, попавшая под каток, стала обычной жертвой обстоятельств. И если вытащить сюда, в наш мир, Нину Ивановну, цепь там разорвется.

Тогда Вера будет жить. Или нет? В любом случае папочку надо изучать. Читать и думать.

Перекусив, я позвонил профессору Голубеву — колено разболелось окончательно. Стреляя, там что-то постоянно дергалось. Доктор меня внимательно выслушал и вздохнул:

— Такие вещи только оперировать, вы же знаете. И нечего тянуть, Антон Михалыч, приезжайте. Сделаем анализы, проведем исследования. Если не будет проблем, завтра на стол.

— Полное исследование мне только что сделали! — заторопился я. — И анализы два раза сдавал.

— Где это? — удивился он.

— В клинике Карена Осипова. Меня там сейчас лечат.

— Хорошая клиника, — одобрил доктор мой выбор. — Дороговато, но качественно. И от чего же вас лечат?

— От удара электрическим током, — честно доложил я.

— Хм… Интересная болезнь, — усмехнулся он.

— Георгий Шотович, а давайте сегодня на стол? — насел я в уверенности, что тянуть нечего. — Историю болезни по пути прихвачу. И каждому члену бригады — по бутылке коньяка, того самого. За срочную работу.

Доктор раздумывал недолго:

— Если это тот самый коньяк, бригада вам отрежет еще что-нибудь, но уже бесплатно!

На шутку я засмеялся:

— Перевыполнять план не будем! Пятилетку за четыре года нам не надо, как и обрезание, впрочем…

В ортопедическом отделении распухшую ногу прогнали через МРТ, потом побрили и обработали какой-то гадостью. В конце концов, огородив меня простынкой, засунули на операционный стол. Бригада принялась возиться над коленом, компьютерный монитор транслировал всем желающим поле боя. Зря я туда посмотрел…

Когда длинная игла пронзила сустав, я вздрогнул, отворачиваясь в сторону.

— Антон Михайлович, — повернулся ко мне ассистент в маске. — Премедикацию мы вам кольнули, лежите спокойно. Больно не будет. Все будет хорошо…

Да что вы говорите? Вы так думаете? Ну вас нафиг! Я вызвал черное одеяло, которое немедленно утянуло мое сознание от этого ужаса.

Глава двадцать вторая,

в которой герои продолжают зализывать раны

Жаркое дыхание в шею вынудило меня очнуться. Помнится, такое дежавю недавно было…

Открыл глаза. Обняв Антона обеими руками, девчонка сопела распухшим носом. В милицейском «бобике» на сладкий запах девичьего пота накладывался совершенно иной аромат — грубый дух казармы, исходящий от сидящих впереди блюстителей закона. Поглядывая в зеркало заднего вида, старшина рулил, пряча в усах усмешку, а его напарник чего-то бурчал в рацию.

Антон, слава богу, пришел в себя, хотя мог только стонать. Я ощущал его боль, и попытки ее унять потихоньку приносили свои плоды.

— Что-то мне хреново, — прошептал парень. — Дед, вот сюда руку приложи, к селезенке… А Веркин глаз обжимать уже хватит — глянь, как у нее колено распухло. Давай-давай, гладь, никто не видит. Я не возражаю, а ей все равно, отрубилась бедняга. Хотя нога, наверно, хуже моей ноет…

Перед отделением милиции не наблюдалось противотанковых ежей и не лежали в продуманном беспорядке бетонные блоки. Дежурные автоматчики тоже отсутствовали — в это время милиция еще не опасалась враждебно настроенного населения. Любой желающий мог беспрепятственно войти и выйти.

Арестантов выгружали из машины аккуратно, даже бережно. Усатый старшина помощников нагнал — Веру так прямо на руках понесли. И поместили нас не в обезьянник, а в комнату отдыха. Какие-то побитые рожи, виднеющиеся в клетке, показались мне знакомыми. Неужто менты наших «друзей» поймали?

Немедленно прибежал фельдшер с медицинской сумкой, следом явился толстый капитан. Они приступили к работе одновременно — фельдшер начал колдовать над лицом Веры, толстый капитан застрочил в бланках допроса.

Девчонка ойкала сквозь зубы, а я оглядывался. Комната отдыха не имела чистых стен — со всех сторон помещение украшали давно забытые плакаты и лозунги, вгонявшие в ступор. У меня рот раскрылся от обилия забытых воспоминаний. Плакатные лица мужественных милиционеров сопровождались такими же суровыми подписями: «Милиция — слуга народа», «Моя милиция меня бережет».

Негативные личности подавались в карикатурном стиле — над испуганными нарушителями нависали доблестные защитники закона: «Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние», «Покончим с пьянством навсегда», «Работник милиции! Борись с хулиганством».

Давно забытая риторика выглядела острой сатирой, однако никто вокруг не ржал.

С изумлением я задержал взгляд на плакате, запечатлевшем судебную тройку с каменными лицами. Призыв внизу гласил: «Скажем коррупции нет».

Вот это да! Серьезная заявочка! Придем мы, значит, ко второму секретарю райкома и его братику, директору Дома Быта, и скажем «нет»? Чтобы им стало стыдно?

Не обошлось и без прикольного пейзажа: «Выходя из трамвая, посмотри направо».

Все это, конечно, перемежалось художественно оформленным бредом в стиле революционной абстракции: «Решения 24 съезда КПСС в жизнь». Ну как, скажите мне, люди добрые, каким образом пожилой старшина в районном отделении милиции будет «претворять решения в жизнь»?

Медбрат обрабатывал ребра Антона, когда в распахнутую дверь вошла Нина Ивановна. Я сразу забыл и про Антона, и про боль. Какая грация у этой женщины… Какая осанка… Вот с кого надо царские портреты писать!

В ладной форме с майорскими погонами она остановилась перед Верой, молча оглядела девчонку, с головы до ног.

— Нет слов, — процедила Нина Ивановна. — Хороша! Сколько их было?

— Человек десять, — пролепетала девчонка, испуганно оглянувшись на Антона.

— Ты не справилась с десятком прыщавых подростков? — фыркнула возмущенная мама. — Позор на мои седины…

Вот это выдержка! Железная женщина. Другая мать с порога начала бы рыдать и биться в истерике, руки заламывая, а эта марку держит. Нет, надо что-то решать. Думать, как бы половчее к ногам королевы упасть — так, чтобы благосклонно взглянула…

— Два месяца занятий коту под хвост, — Нина Ивановна выдержала трагическую паузу. — Федор Петрович, что у нее с лицом?

— Ничего страшного, — степенно ответил фельдшер. — Через неделю от синяка мало что останется. А вот нога нехорошая, колено о как разнесло. С этим в больничку надо.

— Надо — поедем, — она перевела взгляд на Антона. — А у кавалера что?

— Разбита голова, множественные гематомы, ушиб грудной клетки. И тоже колено.

— По башке получил и девицу в беду втянул, — Нина Ивановна презрительно прищурилась. — Герой…

— Мама, это все из-за меня, — вскинулась Вера. — Тоша не виноват!

— Почему это? — майор милиции была против такой трактовки.

— Потому что я дура последняя!

— Хорошая мысль, — согласилась с этим Нина Ивановна. — Но чем он там занимался, кроме того, что башку подставлял?

— Он бежать предлагал, а я не послушалась!

— Вот как… Ко всем своим достоинствам, твой кавалер еще и может быстро бегать? — сарказм сочился с ее полных губ.

Мне захотелось вмешаться в диспут.

— Есть железное правило: увидел, как бьют девушку — беги.

— Почему? — Нина Ивановна сбилась с уничижительной линии.

— Потому что у девушки нет яиц, — пояснил я. — А для парня это очень важная часть тела, которую надо беречь…

Закрывшись ладошкой, Вера затряслась беззвучно.

— Шуточки дома будем шутить, когда отец найдет ремень, — она перевела командирский взгляд на толстого капитана. — Игорь, заканчивай писанину, нам в больницу пора. Давайте-ка, ребята, поднимайте их, машина у подъезда.

Поднялся я сам. Не маленький, уж как-нибудь добреду. Жаль, чаю не предложили, да ладно. Обойдемся без этого — Антон внутри меня еле ворочался, хотелось скорее дотащиться до дома, чтобы сгрузить это тело в койку.

Капитан даже не пикнул, а ведь он ни одного вопроса не успел задать! Впрочем, версию событий Нина Ивановна всегда успеет надиктовать позже. А то, что бумажная версия будет отличаться от реальной, я ни на минуту не сомневался. Нина Ивановна должна убрать Веру из протокола, и я ее поддержу. А высокопоставленные родители хулиганов тоже приложат все силы, чтобы их чада в деле не фигурировали. Скорее всего выйдет, что Антона в парке побили неизвестные гопники. А что? Обычное дело, ничего удивительного.

В травмпункте мы не задержались — благодаря усатому старшине. Он быстренько организовал медосмотр, санобработку и рентген.

— Убитые хулиганами граждане обслуживаются вне очереди! — возразил он возмущенному ропоту раненых.

Местные эскулапы соорудили Антону колоритный видок — частично синее лицо оттенили крестами пластыря, а на затылок примотали ватную дулю.

— Сынок, кто ж тебя так? — участливо спросила женщина с перевязанной рукой.

— А вот она, — я указал на Веру, поддерживаемую усатым старшиной. — Буйна девица во хмелю. Теперь моя милиция от меня ее бережет.

Девчонка еле заметно улыбнулась, смеяться не хватало сил. И еще ей было очень стыдно перед парнем. Виновата со всех сторон, и нет прощенья — читалось в ее глазах. На заднем сиденье, привалившись к боку Антона, она лишь грустно вздыхала о порушенной навсегда дружбе.

День клонился к закату, когда милицейский «бобик» остановился возле нашей калитки. Появление редкого в этих краях автомобиля привлекло внимание ребятни и бабушек, так что эвакуация пострадавших тел проходила при повышенном внимании публики. А мама, увидев побитого сына, едва сознание не потеряла.

Панику на корабле я пресек с ходу, на корню, с женскими истериками опыта мне не занимать. Главное здесь — женщину отвлечь, чтоб делом занять.

— Тащи Веру в душ, — приказал тихо, но со сталью в голосе, обрывая мамины причитания и бессмысленные расспросы. — Чистую одежду и для меня тоже найди, следом пойду. Потом примочки с компрессами готовь.

Краткость — сестра таланта. Здесь как на допросе, ни в коем случае нельзя развернуто отвечать на вопросы. Иначе эта песня начнет повторяться и никогда не закончится.

Странно взглянув, мама молча бросилась выполнять команду. Последовательность и смысл действий в подобных ситуациях дискуссий не предполагает.

Со стола под яблоней я собрал учебники, занес на кухню раскладушку — вдали сверкало и громыхало, небо заволокло тучами. Муся с Лапиком, обнявшись, дрыхли под табуреткой. Хорошо им. Выспятся, пойдут мышей ловить. А мне еще раны зализывать…

В кармане задрожал телефон. Господи, он-то откуда здесь взялся?! Хромая на заклинившую ногу, я перебежал в туалет, где обнаружил улыбающуюся рожицу внучки во весь экран.

— Дед, привет! — закричала Маруся из телефона. — Денег дашь?

— Дам, — прошептал я, наблюдая в щель за тропинкой — вдруг кого принесет. — А для чего?

— Билет куплю, к тебе перееду!

В горле запершило, пришлось прокашляться.

— С чего это вдруг? А муж?

— Муж наелся груш!

— Опять?! — поразился я.

— Теперь окончательно, — успокоила она скорее себя, чем меня. — Обстановку надо сменить. Пустишь душевные раны зализать?

— Нет! — шепотом завопил я. — Ко мне нельзя!

В мою квартиру в самом деле было нельзя. Туда никому нельзя, Марусе тем более. Не дай бог, с ребенком на руках коснется раковины на кухне. Хорошо, если просто унесет девчонку в даль далекую, так ведь и малыша может током шандарахнуть…

— Дед, ты там не переживай, мне твои домоправительницы побоку, — она захихикала. — Я коммуникабельная!

— Так, коммуникабельная ты моя, — решил я без особых раздумий. — Поживешь на даче, ключи у тебя есть. А что? Лето, природа, свежий воздух. Там, правда, садового инвентаря не стало, но ты же не будешь грядки копать?

— Дед, я буду с них кушать!

— Да кушай сколько влезет… — зная Марусю, трудно ожидать другого заявления. Это поколение травмировано интернетом. Они грядки не то что копать — они видеть не приучены. Зачем напрягаться, когда одним кликом можно создать доставку пиццы? Возможно, я не прав со своим старческим брюзжанием. Может быть. Вслух выдал иное: — В холодильнике полно еды. Когда вас ждать?

На моей даче от голода не умрешь, в погребе припасены консервы на случай войны. Еще соль, сахар и крупы. Недавно ассортимент немного расшился — теперь в холодильнике хранилась экологически чистая валюта, перетащенная от Риммы. А на веранде досушивалась рыбка.

— Когда вас ждать?

— Я уже собралась, завтра днем буду!

Во приперло туристку, подумал я, на чемоданах сидит как на низком старте…

— Домой нельзя, понятно? — уточнил на всякий случай. — Езжай сразу на дачу. Я не встречу, в больнице лежу.

— Дед заболел?! — показное веселье из голоса улетучилось. — Вот ты меня огорчил, даже не знаю, что делать… Может придумать чего, какие-то лекарства?

— Ничего страшного не случилось, обычная профилактика, — вздохнул я. — Здесь полный пансион. Ну все, некогда мне, чмоки-чмоки, пока-пока.

Отключив аппарат, я задумался. Откуда здесь, в Антоновом кармане, взялся телефон?

К понятию «случайность» я всегда относился с настороженностью. Любой здравомыслящий человек понимает, что случайностей не бывает, а глупым себя я не считал. Можно не знать всех причин и не понимать свою роль в событиях, но каждое событие вытекает из конкретных процессов. А в моей ситуации процесс явно управляемый, надо просто понять цели и взаимосвязи.

— Давай по порядку, — предложил я себе. — В операционную меня доставили без мобильника. Это точно. А что я делал перед этим? До операции я разговаривал по телефону… С Марусей же и разговаривал! Она жаловалась, что маленький Антон плюется черной икрой, не хочет глотать полезные витамины. Этих самых витаминов я им передал целую сумку-холодильник со знакомым проводником… А потом у меня отняли аппарат и потащили на операционный стол. И там я злился, что опять не услышал рассказа, как поживает мой правнук… Да, собирался перезвонить сразу, как освобожусь. Эта мысль вертелась у меня в голове, и телефон выполнил удаленную команду? Взял, и перелетел в карман? Очень интересно.

Посидев немного в раздумьях, я пополз в душ, разделся, омыл раны Антона. Парню было совсем хреново, еле ощущался. Собрался было бриться, щеки кололись щетиной, однако зеркало посоветовало повременить. Правильно, эту битую физиономию сегодня лучше не скоблить… Пока приводил тело в порядок, на веранде мама закончила возиться с девчонкой — навертела компресс на раненую ногу, накинула плед.

Следом очередь дошла до Антона.

Слушая мой короткий отчет о военных событиях, мама начала всхлипывать, причитать и ронять капли из глаз на бинты. По завершению процедур она вовсе ушла в свою комнату, заливаясь слезами, а я принялся укладывать Антона в безболезненную позицию.

Первый попавшийся под руку учебник физики раскрыл наугад, примерно посредине. Чтение успокаивает — так гласит опыт человечества, и мой собственный тоже. А что еще делать? Суета закончилась. Листая страницы, я затих, прислушиваясь к странному покалыванию в колене Антона. В том мире сейчас идет операция на моем старом колене…

А если я это ощущаю, значит и в Антоновом колене тоже ковыряются хирурги? Как такое может быть, в голове не укладывалось. Ладно, мое сознание здесь, а тело там. Странно, но ладно. Бог с ним, привык уже. Но как хирургическое вмешательство на мою ногу там, может отражаться на Антоне здесь?! Задачка за задачкой. Доберусь домой, сразу составлю матрицу Эйзенхауэра — план получения ответов на ряд загадочных вопросов. А пока, на всякий случай, надо лежать тихонько, не дергаться. Люди все-таки серьезное дело делают, не стоит им мешать.

Девчонка, обряженная в мамин спортивный костюм «Найк», поверх футболки с таким же логотипом, тихонько вздыхала рядом.

Недавно матушке невероятно повезло: молочница Римма принесла кучу женских тряпок, которые себе накупила, но носить не могла, размер не подошел. А маме, что удивительно, все пришлось впору. Она не вернула ни одной вещи, все загребла под себя, словно сорока. Уж очень дешево Римма отдавала излишки. Скрепя сердце, отец полез в свою заначку, расплатился сполна.

Это ж надо, бурчал тогда отец, такусенькая тряпочка, с прозвищем «трусы» ради смеха, а денег стоит цельных три рубля, как бутылка водки!

Чудеса на этом не закончились, у Риммы оказался ненужный садово-огородный инвентарь в широком ассортименте. Папа чуть в осадок не выпал, такого доброго инструмента он в жизни не встречал. Не новый, конечно, но в отличном состоянии! Это вам не какие-то там «кружевные лифчики», а полезные в хозяйстве вещи. Лопаты и грабли ему не хотелось выпускать из рук, а блестящий хромом секатор немедленно был спрятан в нагрудный карман джинсового комбинезона. Этот предмет гардероба Римме тоже не пришелся по душе.


Отрешившись от мирского, я приказал Антону расслабиться.

— Парень, хватит умирать! — такое приходилось говорить себе не раз. — Подумаешь, по башке настучали. Великое дело. Пора привыкать, для бабника это обычное состояние. Любишь по бабам кататься — люби и салочки носить!

Отзываясь, Антон тихонько затрясся.

— Не вижу проблем, — продолжил я аутотренинг. — Тем более что доктор в больничке особенной трагедии не обнаружил. Ребра побиты, но не поломаны. Почки, слава богу, на месте, а селезенка ушиблена без вздутия живота. И главное, заметь, яйца сохранились в отличном состоянии! Только что кашлял нормально и писял без крови, простите за натуралистические подробности.

— Точно? — приободрился парень.

— Точнее некуда. Соберись, жизнь продолжается. Что сильнее болит? Грудина? Кладем туда руки. Работаем вдвоем! Твои руки теплые и тяжелые, и тепло от них разливается по всему телу. Шумит водопад, течет речка. Вода прозрачна и чиста, и серебро реки отражает небо в шапке белоснежных облаков. Слышишь шум воды? Лицо обдувает свежий ветер, прибрежная галька хрустит под твоими шагами…

Антон старался без дураков, я отчетливо ощутил тепло в груди. Молодец, партнер!

— …Прямо на берегу реки разостлана чудесная скатерть, заставленная блюдами изысканных кушаний — багровые помидоры присыпаны зеленью, тонко струганная брынза сочится влагой на срезе, горка сосисок без названия исходит влажным паром, а на зеленом стекле «Рижского» блестят капельки солнца. Водопад заглушает боль, и волна, набежавшая на берег, уносит все болячки с собой… Стряхиваем руки в воду и снова кладем их на грудь. Ты можешь спать и не знать, что спишь, видеть сон, и не помнить этого сна. Ты можешь оказаться в прошлом или очутиться в будущем, где возможно все. Но еще лучше оказаться в другом мире, в другой реальности нашего сознания, где возможно все и где сбываются все желания. Журчит вода, щебечут птицы, медленно и незаметно боль уходит…

Аутотренинг не требовал особого напряжения и шаманских движений, я повернул голову в сторону соседки, замершей неподвижным изваянием. Спортивный костюм оказался великоват, но Веру это не трогало — закрыв глаза, она страдальчески кусала губу.

— Сильно болит? — на широкой Антоновой тахте девчонка лежала через метр, на другом краю.

— Ага. Горит и дергает. И чего-то знобит, — посетовала она, натягивая плед до подбородка. — Мамина таблетка не помогает. Вот я дура несчастная! Сама покалечилась, и тебя подставила.

В отличие от Антона, меня боль беспокоила мало, больше нервировал зуд под коленной чашечкой. Там чего-то шевелилось и дергалось. Профессор говорил о быстрой экзекуции, которая обычно укладывается в двадцать минут. Пора бы им уже закончить!

— Антон, продолжай без меня, — пробормотал я. — Вернусь через минуту.

— Дед, ты куда?! — тихо завопил парень, но слушать его было некогда: ко мне обращался ассистент доктора.

— Антон Михалыч, как вы себя чувствуете?

Я открыл глаза.

— Мы закончили, — сообщил хирург. — Все прошло штатно, проблем нет. Сейчас вас перевезут в палату. Сегодня вставать нежелательно! А завтра, после осмотра, начнем потихоньку. До свиданья, отдыхайте.

А что, хорошая мысль. Дельная, и вовремя предложена — давно пора поваляться спокойно, подумать о делах своих скорбных. Натянул простынку, прислушался: тишина. Никаких негативных эмоций. Конечно, кольнули успокоительное в задницу, в колено вдули анестезию. В желудке болтается коньяк, но это было давно, и об этом я не обмолвился. Коньяк просто усиливает действие препаратов, как песня рекомендует — без наркотиков жизнь прекрасна, а с наркотиками удивительна.

Итак, подведем итоги.

Первое, здоровье. Как и наркотики, оно вызывает изумление. В тонущем корабле пробоины залатали капитально, и кого благодарить, понятно. За колено — профессора, за капельницы — лысого доктора. А за остальное? Как объяснить омоложение, летний загар и, главное, утреннюю эрекцию? И если я молодею за счет Антона, то придется от такого «подарка» отказаться. Пить чужую кровь и радоваться жизни? Боже избавь.

Вообще, с Антоном давно пора поговорить за жизнь. Не хотелось уподобляться Вериной маме, но деваться некуда — придется давать советы в приказном порядке. Уйду я или нет, но ему нечего делать в этом машиностроительном институте. Положить пять лет, чтобы потом носиться с чертежами по заводу, а вечерами лаяться на планерках? Упаси господи.

Второе, деньги. Как обычно, их нет, и это неудивительно. Все доходы уходят на расширение бизнеса. Всего-то, что удалось купить с барышей, так это гитару. Поюзанную, но приличную Фендер, «Страт» 1971 года. К ней предлагался комбоусилитель «Roland blues cube artist», совсем недорого, как не взять? Прицепом пошла пара микрофонов «Helicon MP-76» и совсем неожиданно комбик «Marshall AS100D». В сотню тысяч рублей не уложился, пришлось добавлять с кредитки. Координаты этого интернет-магазина сохранил — цены гуманные, еще придется туда нырять, я чувствую.

Но позже, пока денег нет. Спекуляция дело затратное, а торговля попугаями особых успехов не принесла. Одна-две птички в день приносят вроде бы неплохую маржу, но слишком хлопотный и приметный это бизнес. Впрочем, как и импортные тряпки. Пора, наверно, австралийским морякам уже ехать на родину… А мне пора переходить на легальный заработок. Надо искать работу в том мире! Такую, где не светят годы лагерей.

В тяжких думах я заснул, причем без всяких путешествий. На сегодня хватит, решил я. Здесь по-стариковски поваляюсь.


Проснулся хорошо отдохнувшим. Процесс становится все более управляемым — захотел побыть один, и побыл. А как здорово просыпаться без будильника и боли в колене! Про тяжелое сердце с коликами в боку я давно думать забыл…

Утреннее солнце лезло в раскрытое окно, впуская заодно свежесть и шум недалекой улицы. Ночью прошел дождь, прибил пыль и остудил раскаленный асфальт. В двухместной палате вторая койка пустовала, что говорило о высоком уровне подаренного вчера коньяка. Еще бы, бригаде досталось по бутылке «Еревана», а на общий стол — совсем редкий «Двин». Во время операции врачи роняли слюни, собираясь «оценить» напиток после работы, в ординаторской. Им должно было понравиться, ведь этот продукт вкушал сам Черчилль. Говорят, попыхивая кубинской сигарой, старик нахваливал армянский коньяк «Двин».

Привычная уже последовательность «зарядка, душ, завтрак» была сокращена до одной процедуры, завтрака. Мочить и напрягать ногу было нежелательно. А вот ходить на костылях разрешили. Потихоньку, полегоньку, без фанатизма.

Позвонил лысому доктору, и договорился о полном обследовании внучки. Схема оплаты услуг продуктами питания его вполне устроила, а с Георгием Шотовичем операция обговорена еще вчера. Ну что, теперь можно и выдвигаться. Главное — костыли не забыть еще и для Веры.

Глава двадцать третья,

в которой любовный треугольник становится пирамидой

На веранде мало что изменилось. Антон занимался самолечением, девчонка кусала губы. Я тихонько переложил костыли под тахту, попил квасу из литровой кружки, и блаженно зажмурил глаза. Что ни говори, а вода и воздух здесь другие…

Повернулся к девчонке:

— Как ты относишься к операции? — план действий у меня сложился полностью.

— Да хоть сейчас! — сквозь зубы угадала она правильный ответ.

Ну что ж, будем считать это согласием. Опасный план, с непредсказуемыми последствиями, зато с твердой уверенностью в докторе. А что? Девчонка страдает, надо помочь.

— Нет! — ожил Антон. — Не надо!

— Надо, Федя, — возразил я. — Скажи-ка, брат, где еще болит? Голова? Кладем руки на затылок. Аутотренинг я тебе озвучил, повторяй сам. Думать только о хорошем и приятном! Напоминаю ключевые слова: водопад, речка, пиво, сосиски.

— А если не получится? — парень стоял на своем.

— Не получится что? Голова или операция на мениске?

— Не получится вернуться! Если девчонка там застрянет?

— Не вижу проблем, — отрезал я. — Застрянет там, будет жить дальше. И не погибнет здесь в феврале, через восемь месяцев. Ты же понимаешь, о чем я говорю?

Он понимал.

Испытания на кошках прошло с несомненным успехом. Муся, оказавшись в моей квартире, проявила исключительную живость и нюх — сразу рванула на кухню, где моментально подъела Алискин корм из блюдца. Потом напилась воды и улеглась вылизываться, поглядывая на меня — вдруг еще чего вкусного перепадет?

Моя кошка, ошарашенная вторжением, и смелостью никогда не отличавшаяся, забилась в дальнюю комнату под кровать. Пришлось ее оттуда выковыривать, дабы продолжить эксперимент. На веранде, в контрольном пункте маршрута, она немедленно повторила свой фокус с исчезновением под тахтой. И пока Муся вкушала усиленный паек космонавта, парень весь перепачкался в пыли, извлекая пропажу. Потом, уже дома, она полдня дрожала в попытке помереть со страху. Но это не путешествие во времени виновато, а трусливая натура кошки. Так что перемещение биологических объектов у меня сомнений не вызывало.

— Ты же знаешь, — сказал я.

— Знать-то знаю, поверить не могу, — вздохнул Антон.

Содержимое серой папочки с компиляцией документов, видимо, к нему перетекло успешно. Однако закончить разговор — ни с Верой, ни с Антоном — мне не дали.

Вдруг распахнулась дверь, впуская запыхавшуюся Алену. Вид у нее был растрепанный и возбужденный. Поймав мой взгляд, она облегченно вздохнула. На ощупь, привычно уже, осела на тумбочку у порога. Но терять сознание, как в прошлый раз, не стала — просто поправила на коленях славное ситцевое платьице в горошек.

— А на улице говорят — убили, — прошептала она, наконец.

Глаза набухли, по щекам потекли ручьи.

— Слухи о моей смерти несколько преувеличены, — ответил я за Антона знаменитой фразой, подходящей к ситуации как нельзя лучше.

Парень дернулся в благородном порыве, желая утешить девчонку, однако я его осадил:

— Тихо! После операции на колене нужен покой.

— Какая еще операция? — опешил он. — Когда это ты успел?

— Сам удивляюсь, — ответил чистой правдой. — Но не суетись, ладно? Потом поговорим.

Вера высунула нос из-под пледа, и затуманенный взор Алены мгновенно сфокусировался до лазерной остроты, огнем высушивая слезы.

— Что здесь делает эта курица?! — вместо соленых брызг из прекрасных глаз теперь летели голубые искры.

Антон молчал, не зная, что сказать, а я вмешиваться пока не собирался. Пусть сам разбирается со своими пассиями.

— Болею я здесь, — спокойно отреагировала Вера. — А ты чего приперлась, сучка крашеная? Мало волос тебе вырвали на набережной?

Так-так! Я навострил уши. Интересные дела. На набережной была женская потасовка из-за Антона? Он ничего такого не говорил!

— Ой, глазенки твои бесстыжие! Выцарапаю к чертям! — взвилась Алена, грозно нахмурив брови. — Улеглась с моим парнем, и думаешь так надо?

— А скольких парней ты считаешь своими после Гоши? — отбрила ее Вера с недоброй улыбкой. — Змеюка белобрысая.

Алена беззвучной рыбой разевала рот — сказать ей было нечего. Ай да Вера! Антон тоже притих — по все видимости, осмысливал сцену дележа имущества.

Поэтому пришлось самому прервать этот эмоциональный диспут на тему любви и дружбы. Здесь только бабской драки не хватало, бессмысленной и беспощадной…

— Дамы, может быть, закончим милый щебет? — сказано мной было таким тоном, что Вера съежилась, натягивая плед на голову, а Алена захлопнула, наконец, рот.

— Аленка, подойди ко мне, пожалуйста, — я похлопал рукой по тахте у бедра.

Замешкавшись на мгновенье, та послушно пересела в ноги, на краешек. Сама невинность, чистая и непорочная.

— Если не секрет, что случилось на набережной? — я смотрел на Веру.

— Не помню! — пискнула девчонка с честными глазами.

Отличная отмазка у пьяниц! Надо запомнить на всякий случай.

Перевел взгляд на Алену. Девушка сидела со скорбным видом, но спинку держала ровно. Грудь выставлена, тонкий ситец платья не скрывает, а выпячивает это богатство. Глазки опущены — взывает к жалости, актриса доморощенная…

— На меня Анюта Швец налетела, дылда двухметровая, — очи Алены снова налились слезами, — и прижала к решетке парапета.

— А я где был?

— Ты в это время кустики пошел проверить. И Анюта мне говорит: а не жирно ли, мол, тебе бессовестной, столько парней, когда у нее ни одного?

— А почему ни одного?

— Кто ж на такую каланчу пожарную позарится… — девчонка удивилась непониманию очевидных вещей. — Её ж только в прыжке поцеловать можно! В общем, Анюта потребовала, чтоб я тебя отдала по-хорошему. А то, мол, в речку и с концами. А эта пьяница мелкая пристроилась рядом и головой кивает. Представляешь? Говорить-то Верка давно не могла, только кивала болванчиком. Но в волосы мне вцепилась мертвой хваткой, когда я возразила. Ребята еле оторвали, и от греха увели подальше.

— Понятно… — картина бурного молодежного вечера, приобретая ясные очертания, сложилась в голове.

Антон затаился — делал вид, что занимается самолечением по народной технологии.

— Скажи, ты в какой институт думаешь поступать?

— На экономику куда-нибудь, — промямлила она, обрадованная тем, что акцентировать внимание «на других парнях» никто не стал. — Мы с папой еще не решили…

Господи, и в этой семье все решает главный родитель! Куда я попал?! Своего мнения у них нету!

— То есть гипсовый завод скоро получит еще одного экономиста? — я говорил без иронии, но она подразумевалась. — Через пять лет сбудется твоя мечта?

Алена захлопала нереальными, и что интересно, натурально густыми ресницами. Видимо, так далеко в будущее она не заглядывала.

— Какая мечта?

— Составлять бизнес-план на гипсовом заводе и прогнозировать пятилетку в четыре года.

Эта фраза поставила Алену в тупик. Когда в предложении половина слов непонятна, теряется его смысл.

Я упростил вопрос:

— Сама чем любишь заниматься?

— Как это?

— Хм… Я вот по хозяйству могу. В охотку и плотничаю и слесарю. Еще умею усилители ладить и колонки мастерить. Музыкой интересуюсь, — терпеливо пояснил я. — На гитаре, например, хорошо играю. А ты чем увлекаешься?

— Тобой увлекаюсь, — чистосердечно призналась она.

Вера дернулась, заскрипев одновременно зубами, коленом и локтем.

— Тьфу, господи прости, приехали… — опешил я. — Алена, не об этом речь. Хобби у тебя есть? Спорт, музыка, вышивание крестиком, разведение гусей?

К своему стыду, за два месяца свиданий я так и не проявил интереса к внутреннему миру девушки, уделяя основное внимание ее губам и другим частям тела. Если кто не сталкивался с подобным, поясню: в таких ситуациях не до светских бесед.

— А, понятно, — дошло до нее. — И незачем надо мной подшучивать!

Это ж надо так хитро вывернуться — ответа на свой вопрос я не получил. Пришлось заходить с другой стороны.

— А родители чем увлекаются?

— Папа работой увлекается. Приносит домой полный портфель, бумаги читает постоянно и пишет чего-то.

— А мама?

— Мама вином увлекается, — с затаенной болью прошептала она. — Каждый божий день.

— Чего так? — я не надеялся услышать правдивый ответ, однако Алена его знала.

— Творческий кризис у нее. На вторые роли задвинули.

Надежда Константиновна, мама Алены, служила в театре музкомедии. Однажды Аленка меня туда затащила по блату, на приставные стульчики. Я никогда не был поклонником оперетты, ни названия спектакля не запомнил, ни сюжета. Больше на свою девчонку смотрел, чем на сцену. Но голос артистки в памяти отложился — бархатный, сильный.

— Подожди, какие вторые роли? — удивился я. — Да там рядом никто не валялся с таким меццо-сопрано!

— Зато в постели у режиссера валялся! — отрезала она. — А маму — в запас, во второй состав. Жди теперь, когда кто-нибудь умрет или заболеет. Вот и потянулась рука к стакану.

— Хм… Дела… — ожил Антон.

— А потом, когда упьется, на саксофоне плачет натурально, тоску нагоняет, — неожиданно добавила Алена.

— На саксофоне?!

— Мама безумно любит джаз и умеет импровизировать. Раньше, когда она не пила, мы вместе играли, — удивительные откровения продолжались.

— А ты на чем?

— На виолончели. Не знал? Ну да, я ж не говорила. Давно не брала в руки инструмент.

Вот это да! То что Алена хорошо поет, я слышал неоднократно, она с удовольствием подпевала мне на уличных посиделках. Теперь понятно, откуда у нее такой приятный, нежный голос — в маму пошла.

— Антон, ты знал про виолончель? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Откуда? Знал бы — давно в оркестр девчонку затянул, — буркнул он раздосадовано.


Из распахнутой двери показалась верхняя часть Анюты Швец. Пригнувшись, девчонка молча оглядела веранду. Что ни говори, а два метра — серьезный рост. Близоруко прищуренный взгляд казался несколько презрительным, Вера с Аленой насторожились. Проигнорировав их, а также приветствия и прочие правила хорошего тона, Анюта вихрем метнулась к Антону.

— Маленький мой, что с тобой?!

Вот это натиск! Еле успел выставить руки, чтоб девушка не расплющила раненое тело Антона. Создалась двусмысленная ситуация — я упирался в крепкую девичью грудь, а она давила, давила, и продавив сопротивление, в конце концов впилась в губы парня натуральным вампиром.

Господи, а эту-то подругу каким ветром сюда занесло? Не знаю про Антона, но я с ней мало общался в прошлой жизни, даже не разговаривал — всего лишь пару раз в волейбол сыграл после уроков. Я тогда разыгрывал, доставляя мяч в зону нападающего, а Анюта птицей взлетала над сеткой, и лупила кувалдой, вбивая кол в землю вместе с соперником. С тех пор, встречая меня на перемене, она по-доброму, с дружеской улыбкой хлопала по плечу, выражая таким образом симпатию.

Боги сложили Анюту удивительным образом, нереально вытянув нижнюю часть тела. В результате тонкая талия резким изгибом переходила в крепкие бедра с невероятно длинными ногами. Выше этого великолепия размещалась аккуратная, четко очерченная грудка, узкие плечи и милая мордашка с веснушками. Рыжая копна волос и коротенькое платье делали ее еще более рослой.

Обычно девочки такой вышины выглядят неуклюжими и голенастыми цаплями. Возвышаясь над сверстницами, они сутулятся, стесняясь своего роста. Анюта себя не стеснялась, шагала по школьным коридорам с гордо поднятой головой, даже туфли на каблуке не боялась надеть.

И сейчас я узнал, что такое обжигающий поцелуй взасос. Мне, дамскому угоднику с великим опытом, преподнесли урок. Что ж, век живи, век учись. Язык Анюты Швец оказался невероятным, восхитительным, волшебным, сопротивляться которому недостало сил. Антон сдался сразу, уплывая в туман неги, а я впал в кому при ясном сознании. Словно психотропное средство, поцелуй этой девочки вызвал мышечную слабость с седативным эффектом. Боже мой, какой кайф… Все, решено. Остаюсь здесь жить. Нечего мне дома делать.

На грешную землю нас вернула Алена.

— Эй, коза, ты в своем уме? — вспыхнула она. — Совсем стыд потеряла? Алё, я с тобой разговариваю!

Вера тихонько зверела, глазами дикой кошки сверкая из-под одеяла.

Оторвавшись от уст Антона, Анюта Швец проигнорировала вопрос, посчитав его риторическим. Она собрала в кучу затуманенный взор и перешла к собственным расспросам:

— Кто это сделал, маленький мой? Только скажи, я их в асфальт втопчу!

Лично у меня в реальности исполнения угрозы никаких сомнений не было. Втопчет, растопчет, и размажет.

— Не надо никого топтать, Нюся! Ими милиция занимается.

На улице все явственней громыхало. За окном безостановочно сверкали молнии, дверь веранды болтало разгулявшимся ветром. Гроза приближалась, и атмосфера в обители Антона все более электризовалась.

— Анюта, золотце, — сквозь зубы процедила Вера. — Кажется, дождь собирается. Шла бы ты домой, а?

— Да, — злобно подтвердила Алена. — Катись уже, чтобы не смело могучим ураганом.

— Мамочка моя, что-то сейчас будет… — прошептал Антон совершенно безвольно.

Все-таки по башке досталось ему капитально. Обстановка накалялась, однако парень продолжать млеть, даже не думая разруливать назревающий конфликт — руки с груди девчонки так и не убрал, хотя она перестала наваливаться. Хорошо устроился, потребитель поцелуев… Развел себе цветник, а мне оставил грядки разгребать? Ага, еще чего! Нашли аниматора на женскую дискотеку. У меня, вообще-то, больничный лист и послеоперационная релаксация. Может, уйти от вас? Что-то злые вы стали.

— Дед, погоди! — тихо завопил Антон. — Помоги, буду должен!

— Да? — задумался я. — Ты сказал, я услышал.

— Спасибо!

— Не за что. Я это сделаю по одной причине: чтобы дальнейшее повествование не содержало сцен излишней жестокости.

Пока Антон переваривал сей перл, я убрал его руки с девичьей груди и ласково произнес:

— Нюся, солнышко златовласое, скажи мне, пожалуйста…

Анюта порозовела, острым язычком облизнула припухшие губы. И когда она победным взглядом окинула обалдевших девчонок, Алену перекосило параличом, а Вера под пледом затряслась, хлюпая носом.

— …Куда ты, Нюся, будешь поступать?

— В музпед, — растерянно ответила девчонка. — А что?

Алена, выпучив очи, уставилась на Веру. У той самой моментально высохшие глаза стали как бы ни больше — словно у коровы, которую забыли подоить.

— В музпед?! И что ты будешь там делать? — Алена не могла прийти в себя.

— А что там делают? Буду учиться дальше, — Анюта усмехнулась. — Музыкальную школу по классу скрипки я уже закончила.

— Никогда не видела тебя в нашей музле! — поразилась Алена еще более.

— Я тоже семь лет отбарабанила на пианине, — прошептала Вера. — А такую дылду не заметила…

— Я в городе училась, — успокоила их Нюся. — Там мамины подружки преподают.

— А мама у тебя… — начал я.

— …педагог в музпеде, — закончила девчонка. — По классу скрипки.

Ну вот, еще одно родительское решение. Ведут детей на поводу, как телок в стаде, ей богу…

— А как же волейбол? — мягко спросил я. — У тебя несомненный талант.

— Мама сказала, волейболом сыт не будешь. Еще там можно пальцы переломать. Вы думаете, скрипачу это надо? — Нюся вздохнула с видом старой бабки. — А диплом скрипача — верный кусок хлеба всю жизнь.

Да, особенно не поспоришь…

Помнится, Ростовская консерватория в эти времена называлась музыкально-педагогическим институтом. Через несколько лет здесь откроют первую в Советском Союзе кафедру эстрадно-джазовой музыки, которую возглавит Ким Назаретов. А сейчас будущий профессор джазовой музыки трудится в училище искусств, где сколотил приличный эстрадный коллектив.

В голове начал формироваться план, как вытащить Томку из ее гипсового болота, и заодно Аленкину маму избавить от запоя.

— Нюсенька, а ты можешь завтра прийти ко мне? — сладким голосом пропел я.

От такого вероломного заявления Алена побелела, видимо, впадая в предынфарктное состояние, а Вера под пледом опять затряслась в рыданиях.

— Конечно! — просияла лицом Анюта. — Когда?

— А вечерком, часов в шесть, — я сделал паузу и добавил: — Вместе с мамой.

— С мамой?! — поразилась она. — Зачем?

— Поговорим об учебе и прочих перспективах. А тебя, Алена, я прошу прийти к семи.

— С мамой? — пролепетала та, пребывая в полной прострации.

— Нет, — успокоил я ее. — С мамой не надо. Приходи с папой.

— А как же я? — Вера откинула плед, глаза горели сухим огнем.

— А тебе приходить не надо, ты и так уже здесь. Сейчас девочки уйдут, и мы все обсудим. Да, милые мои? Уже собираетесь? — я обвел подруг потяжелевшим взглядом, выработанном на бесчисленных планерках с нерадивыми сотрудниками. — Раненым героям надо отдохнуть. Быстро по домам!

Глава двадцать четвертая,

в которой утро начинается с медицины

Девушек выпроводил вовремя — после краткого безветрия заморосил дождь, предвестник ливня. Грозно громыхающий небесный пастух нагнал такое стадо туч, что враз потемнело.

А перед этим мама внесла огромный пирог на противне.

— Ой, а где девочки? — удивилась она, снимая рукавицы. В непогоду стол всегда накрывался на веранде, и древний самовар уже давно пыхтел паром. — Я думала их чаем напоить.

Тут же нарисовался котяра Лапик. С деловым видом он запрыгнул на стул, чтобы вылизать лапу. Муся деликатно улеглась у порога, под тумбочкой.

— Это курник? — осторожно спросил я, вдыхая неземной аромат.

— Ну да, — мама деловито накрывала на стол. — Забыл, что ли?

Конечно, забыл! А сейчас вспомнил. Такой двухкилограммовый пирожок, заправленный курицей и яйцами, я мог съесть в одно лицо, правда за несколько присестов и если позволят.

Пирог не подвел, полностью оправдал мои ожидания.

— Кушайте, кушайте, — накидывая на голову старую клеенку, имитирующую плащ, мама порадовалась нашему аппетиту. — Только особенно не налегайте, оставьте место в животе.

Важное сообщение: оказывается, на плите доходит такого же размера рыбник!

Антон согласился подождать, а я возмутился. Рыбник будет потом, а этот пирог вот он, сейчас! И что значит «уже не лезет»? Мы лежим, никого не трогаем, тарелка пристроена на груди. Бери в каждую руку по куску и ешь. Замечательно лезет!

Жаль, с девчонкой поговорить никак не удается, но что поделаешь — серьезные разговоры нельзя вести на голодный желудок. Это аксиома.

— Какая идиллия! — восхитилась Нина Ивановна, входя на веранду. Она встряхнула мокрый дождевик с капюшоном, повесила на гвоздик. — Молодая семья отдыхает после трудного дня?

Вера поперхнулась, едва не выронив пирог изо рта.

— Так, дочка, доедай, и пойдем домой, — одернув форменную рубашку, Нина Ивановна с тигриной грацией присела. Отрезала себе добрый кусок, подула, и дальше говорила невнятно. — Мне ночью придется уехать, срочная командировка.

— Надолго? — девчонка замерла.

— Как обычно, доча, несколько дней. С соседкой я договорилась, присмотрит за тобой. В общем, как обычно. Вот только с ногой что делать…

— Ну и погодка! — отец вбежал, складывая зонтик. Усмешка сползла с его лица. — Антон, что это у тебя с лицом?

— Ничего страшного, Миша, — мягко сказала Нина Ивановна. — Парня слегка побили, мы этим занимаемся. Ситуация под контролем.

— Это называется «слегка»?! Хорошенькое дело. А с Верочкой что?

— А же тебе говорю — ничего страшного. Разберемся.

— Ладно, Нина, — сказал отец. — На перекуре договорим. Ты подумай, что творится — что ни день, то новости. Космонавты погибли, слышала? Все трое — Добровольский, Пацаев и Волков.

— Как?! — охнула Нина Ивановна.

— Какие-то там клапаны в спускаемом аппарате не сработали. Жаль ребят. Коньяк будешь?

Я присмотрелся — отец был уже датый. На работе, видимо, помянули. Царство небесное ребятам, пусть земля им будет пухом…

— Плохая новость, — согласилась Нина Ивановна. — Наливай.

— Антон, рассказывай, — отец свернул пробку, — как докатился до жизни такой.


Конечно, наша мама девчонку никуда не отпустила, в конце концов постелила на диване, в зале. И правильно сделала, по огородам сейчас трактором не проедешь. Майор Нина Радина уехала в свою командировку, а Антон закатил мне форменную истерику.

— Дед, ты знал?

— Да.

— А почему молчал?!

— А что я должен был делать?

— Ну, сообщить куда следует! Я не знаю, написать. Позвонить, в конце концов!

— Как ты себе это представляешь? — я начинал злиться. — Анонимному звонку оператор просто не поверит, а явишься лично — упекут до выяснения. Интересно им станет, откуда ты знаешь о катастрофе. К бабушке не ходи, заинтересуются. И выяснят! Людей не спасут, а тебя уж точно в лабораторию к мышкам с кроликами поселят. На всю оставшуюся жизнь. И потом, думаешь, это единственная беда? Через неделю на олимпийских играх в Мюнхене террористы убьют израильских спортсменов. Тоже сообщать?

— Как это убьют? — охнул Антон.

— Нападут на дом, где они жили. Кого сразу застрелят, кого после мучений. А остальных в заложники возьмут. Потом заложники сгорят в вертолете.

— Господи…

— На днях японский истребитель столкнется с пассажирским лайнером. Сто шестьдесят погибших. Потом, в сентябре, разобьется на посадке в Киевском аэропорту самолет ТУ-134. Пятьдесят погибших. Пойми, в этом мире постоянно что-то происходит! Обо всём сообщать?

Антон подавленно молчал.

— Нет, пока не будет четкого плана — сидим тихо, — закончил я печальный диспут. — Вот только поспекулируем немного, Верке ногу вылечим, и все, понял?

Утром мама поднялась рано, прошмыгнула во двор. А потом пришла девчонка. Тихонько цокая костылями, прокралась на веранду и улеглась с краю, на свое место.

— Привет… Давай рассказывай, о чем хотел поговорить, — прошептала она.

— Хочу раскрыть тебе одну тайну, — я решил действовать без всяких предисловий. — Строго между нами. Слово?

— Да! — Вера распахнула глаза.

— Случилось так, что я могу ходить в будущее. Так сейчас июнь 2017 года, — я взял ее за руку. — Если веришь мне, пойдем туда вдвоем — чтобы починить ногу. Качество гарантирую.

Вера поверила сразу, без глупых восклицаний и недоверчивой иронии.

— А ты там старенький? — быстренько рассчитав даты, задала неожиданный, но такой женский вопрос.

— Мне там шестьдесят четыре года. Да, старенький. И учти: людей я еще не водил. Предметы разные носил, попугаи вон оттуда. Еще на кошках эксперименты ставил.

— Да? На каких это кошках?

— Муся твоя испытателем работала. И моя кошка тоже.

— Муся беременная, ты что?! — возмутилась Вера. — Больше так не делай. А я там тоже старенькая стану?

— Хм… — усмехнулся я. — Попугаи и кошки вроде бы не седели… Нет, не станешь. Но есть опасность, что ты там застрянешь.

— Но ты же там будешь? — вопрос девчонка задавала утвердительным тоном.

Огорчать ее не стал:

— Буду, только старый.

— Ничего страшного. Хотя обожди, а мама? Нас же искать будут!

— Вот это как раз не проблема, — вздохнул я. — Когда уйдем, здесь время для нас остановится. А когда вернемся, время там замрет. Точнее, оно движется, но очень медленно. Речь идет о минутах. Так что нашего отсутствия никто не заметит.

— А это не больно? Нет, ты не думай, я терпеливая!

— Дед, может не надо? — заныл свое Антон. — Вдруг вы не вернетесь? Я здесь один от тоски помру!

— Мы вернемся, — я стянул футболку. — Костыли не трогай, пусть лежат под тахтой. Вера, иди сюда, требуется плотный контакт. Расстегни змейку и задери майку. Давай обнимемся у трапа… Крепче обнимай. Антон, пока-пока. Поехали!

Прилетело черное одеяло, которое без всяких усилий и задержки утащило нас в ортопедическое отделение ЦГБ. Больничная кровать скрипнула, принимая повышенную нагрузку. Вроде, как обычно, никакого дискомфорта… И девчонку в своих руках ощущаю четко. Доехали?

Она лежала с закрытыми глазами, не собираясь размыкать объятий.

— Станция Березай. Поезд дальше не идет, — я осматривал девчонку внимательным взглядом. Вроде бы все на месте. Руки-ноги целые, крови нет. — Что-нибудь болит?

— Ой, — прошептала она, открывая один глаз. — Антон, ты седой… И взрослый… Но не старенький!

Это ее обрадовало так, что она улыбнулась.

— Меня зовут Антон Михалыч, но для тебя я просто Дед. Ты внучка, приехала из деревни, понятно? Звать тебя Маруся Иванова, документы украли. Но сканы на флешке сохранились, мы их распечатали…

— Какие еще «сканы на флешке»?

— Это потом, — отмахнулся я, вынимая из шкафа заранее припасенные костыли. — Сначала пойдем анализы сдавать.

Я ожидал, что девчонка бросится разглядывать телевизор на стене, сплит-систему и холодильник, а она похромала к зеркалу. Сняла спортивную куртку, повертелась на одной ноге, заправив майку в штаны, и вдруг простонала потрясенно:

— Господи боже мой, сиськи пропали!

— Аккуратная маленькая грудь — это аристократично, — успокоительным тоном возразил я.

— Она не маленькая, ее нету! — девчонка присмотрелась к зеркалу и, не поверив ему, ощупала себя руками. — Синяк сошел, ладно, бог с ним. Но лицо совсем детское стало… Такое было черти когда, в шестнадцать лет!

Сначала я рассмотрел собственное отражение. Да, снова помолодел. Теперь выгляжу лет на сорок пять… А девчонка в самом деле посвежела. Чистое юное личико, и синяка почти не видно. Выходит, переход омолаживает не только меня. Совершенно непонятный мне, технарю, механизм омолаживает и оздоравливает всех путников без разбора. Продукты тоже улучшает, они здесь кажутся необычайно вкусными. А это не только мое мнение, потребителям врать резона нет.

И если я грешил на себя, что граблю молодость Антона, то от кого отняла годик девчонка? Список вопросов пополнился еще одним пунктом.

Тем временем Вера решительно стянула майку. Сморщенный бюстгальтер, словно парус, потерявший ветер, висел безвольно — ничего его не наполняло.

— Ага, — прошипела девчонка с затаенной злостью. — Похожу с тобой туда-сюда, и в грудничка превращусь? Готовь пеленки в следующий раз!

Так, надо переключать эту скользкую тему на более лирическую. Женщину в панике следует занять делом! Но сначала налил немного меду:

— Верочка, как же ты похорошела! Смотри, какие губки славненькие, и щечки такие бархатные! А сиськи мы тебе еще накачаем, обещаю!

— Точно? — оттаивая, девчонка недоверчиво хмурилась.

— Нет проблем, но давай по порядку, а? — плавно я переходил к убедительным интонациям. — Сначала анализы, потом операция, а уж после этого — специальная физзарядка с отягощениями. Я тебе журнальчики покажу. Или в инете погуглим.

— Чего?

— Иди за мной! — а вот теперь тон был приказным.

По ортопедическому отделению сновали озабоченные больные вперемешку с персоналом, пожилая санитарка драила линолеум. Начинался очередной день и, набирая обороты, больничная жизнь входила в обычный ритм.

Запустив Веру в процедурный кабинет для сдачи крови, я очень удачно столкнулся с сестрой-хозяйкой. На ловца сам зверь бежал, которого я немедленно завербовал. Как классик рекомендовал — за пять минут и без всяких фокусов.

— Татьяна Семеновна, на минутку, — проворковал я, увлекая важную персону в свою палату. — Скажите, вы пьете чай на работе?

— А что? — удивилась она. — Конечно, бывает.

— Приглашаю вас выпить чаю с моей внучкой, — раскрыв холодильник, я продемонстрировал содержимое. — Смотрите, что она привезла из деревни: икорка черная, икорка красная. Домашнее масло и сырок. Сметанка. А в этом пакете шамайка, рыбец и прочая таранка.

— Это все к чайку? — сестра-хозяйка выглядела несколько шокированной. По выражению лица было понятно — редко здесь подают к чаепитию подобные ингредиенты.

— Вот только одна проблема…

— Да? — ей почудился подвох.

— Хлеба мы забыли купить.

— Хлеба?! — вот теперь ее проняло по-настоящему. — Хм… хлеба, значит… И все?

— Организуете?

— Конечно, — пробормотала она. — Это запросто. А где девочка?

— Вот, Татьяна Семеновна, теперь о девочке. Она у меня совершенно дикая, родом из тайги, полный робинзон. Расскажите ей о средствах гигиены, прокладках, тампонах и прочих женских штучках, я в этом плохо разбираюсь. Может, еще что-то. Деньги у нее есть. И еще нам нужна консультация гинеколога.

— В каком смысле?

— В прямом. Хочется снизить боли в критические дни. Может быть, вы пригласите сюда хорошего доктора, и вместе попьете чаю?

— А, в этом смысле, — облегченно вздохнула она. — А я грешным делом подумала — аборт. Сейчас из молодых все ранние…

Татьяна Семеновна забрала со стола направления на исследования, чтобы быстренько протащить девчонку по кабинетам, и приступить к обещанному чаепитию. А я, отложив костыли, прилег поразмышлять. Мне пришла в голову гениальная мысль: если деньги бессмысленно перемещать во времени, может их следует просто купить?

Прокрутить финансовую комбинацию до логического конца мне не удалось, в дверях показались костыли. Сестра-хозяйка проявила себя с лучшей стороны — вернулась с девчонкой так быстро, что даже задремать не успел. На ходу они живо щебетали, обсуждая гимнастку, изображенную на упаковке прокладок с крылышками «Ультра Супер плюс», а также целебные свойства чабреца.

Хлеб у Татьяны Семеновны оказался с собой, поэтому ничего не препятствовало скромному завтраку. Неожиданно по ходу трапезы к столу присоединились две милые дамы бальзаковского возраста. Они представились гинекологами, поулыбались, и выгнали меня в коридор.

— Идите, молодой человек, покурите на воздухе, — сказали они. — Вряд ли вам будут интересны женские разговоры.

Обращение «молодой человек» обрадовало, конечно, но хотелось бы послушать умных людей… Мне интересны женские разговоры! Да, а что? Но пришлось «курить» в ожидании.

На сегодня было много планов, и первым делом стояла моя больничка. Лысый доктор, сама любезность, пошел навстречу двум хромым на костылях — быстренько организовал обследование девчонки, даже сестричку в сопровождающие выделил.

— Скажите, Антон Михайлович, почему вас так волнует ее сердце? — разливая чай, он остро взглянул на меня. — Вид у девочки вполне цветущий, явно спортивный.

Правду говорить не хотелось. Ну не поймет доктор заявления, что в феврале Вера скончается от сердечной недостаточности. Так не поймет, что психиатра вызовет. Пришлось врать на чистом глазу:

— А она и не жалуется. Проблемы с сердцем нагадала цыганка, причем в ближайшее время. Кто-то скажет, мол, глупости и ерунда, но мне беспокойно. Вы уж постарайтесь, а?

Доктор укоризненно покачал головой:

— А когда мы не старались? У нас серьезное заведение. А за такие продукты, что вы носите, мы ее на руках носить будем!

Бодро цокая костылями, я прошел свои собственные процедуры, физиотерапию, уколы и капельницы. Наверно, в этом было мало смысла, но неделю назад я считал иначе. Тем не менее, бросать нельзя… Лысый доктор и так на меня странно поглядывает, а если лечение прекращу, исцеление объявят чудом, случившимся под действием Святого духа. Другой причины не останется. Или поступят проще: позвонят куда следует, чтобы феномен чудесного исцеления взялись изучать крепкие ребята в серых костюмах.

В палате я продолжил лечебные процедуры — состряпав несколько разноцветных бутербродов, улегся на кровать. Мне вспомнилась недавно прерванная гениальная мысль: если деньги бессмысленно перемещать во времени, может их следует просто купить?

Интернет животворящий немедленно подтвердил мою гипотезу. Монета 1969 года, достоинством в пятнадцать копеек, оценивалась в четыре тысячи рублей, 1971 года — в восемь тысяч, а 1970 года — в шестнадцать тысяч рублей!

А ведь у меня есть надежный агент по имени Люська, которая в своем киоске будет откладывать в сторону все пятнадцатикопеечные монеты. Мне останется только перебрать и отсортировать, отбросив лишнее. Нет, что ни говори, а я гений. Никакого криминала! У каждого советского человека от той жизни остались старые монеты и купюры, лежат на память. Стану понемногу на рынок таскать — враг не заметит.

Кстати, а что у нас по купюрам? Недолгие шатания по просторам интернета повергли меня в ступор. Сторублевая банкнота образца 1961 года стоила всего ничего — 300 рублей. И только при условии идеального состояния, «из банковской пачки». А потрепанная банкнота шла вообще даром, за 20 рублей… Но мне же неважно, насколько деньги поюзаны. Я не коллекционер, а наоборот! Главное, на эти деньги холодильник там можно купить! И телевизор.

Так и пишем в память: мебельный немецкий гарнитур «Жилая комната» — 1100 рублей, холодильник «Минск» — 390 рублей, цветной ламповый телевизор — 700 рублей. Ну, и еще чего-то, по мелочи, на тыщу. Итого — три тыщи.

Всего-навсего тридцать мятых сторублевых бумажек. Да я их за один день скуплю!

Нет, ребята, я дважды гений. Там взял мелочь — здесь продал. Здесь купил стольники — туда отнес. И никакого криминала!


— Заплыв закончила, — деловито доложила Вера, заглядывая в палату.

— Я милую узнаю по походке, — рассеяно ответил на это, додумывая финансовую комбинацию.

— А ты хорошо устроился, — прищурилась она. — Буржуй! Хоромы шикарные здесь, там палата одиночная, без попутчиков. И везде бутеры с икоркой. Можно мне вот этот, с сыром? А что еще у нас в холодильнике?

Она принялась скакать на костылях, будто всю жизнь в них ходила.

— На ходу кушать вредно, — назидательно заметил я. — Лучше лежа.

Полежать не удалось — вежливо постучав, вошел лысый доктор с пачкой распечаток в руках.

— В целом все нормально, — преувеличенно бодрым тоном сообщил он так, что заныло сердце. — Окончательное заключение мы подготовим завтра. Но есть одна проблемка. Гинеколог предлагает прокатиться в институт на четырнадцатой линии.

— А что не так? — настроение мое стремительно летело вниз — на четырнадцатой линии располагался онкологический институт.

Если у девчонки скоротечная форма рака, надо срочно продавать машину или квартиру. Или то и другое. Впрочем, неважно — надо лететь в Германию, пока не поздно.

— Вы не волнуйтесь, это просто перестраховка…

Доктор понес благоглупости, полнейшую чушь, которую обязан говорить врач в подобных ситуациях. Я плохо его слушал, собирая вещи. Так, ничего не забыл? И валюту от Риммы надо захватить, лишней не будет.

В онкологическом центре встретили нас хорошо, если слова «хорошо» и «онкология» как-то совместимы… В общем, доброе слово доктора нашей клиники и литр черной икры позволили в максимально короткие сроки завершить все процедуры, чтобы покинуть это печальное заведение. Есть на земле места, которые нужны людям, но о которых лучше не знать.

— Вера, хватит хлюпать носом, — бросив короткий взгляд, я раскрыл упаковку бумажных носовых платков. — Жизнь продолжается.

— А ты видел этих девочек? Они лысые, Дед… Я тоже такая буду?

Я вздохнул. Во все времена женщин волнует не так болезнь, как ее внешние проявления. Да, ничего страшного еще не случилось. Это плохая проблема, но у нас есть и другие. В частности, завтрашняя операция на колене.


Девчонка лежала на своей койке с убитым видом, глядя в потолок сухими глазами. Смысл существования утерян, это ясно читалось на ее лице. Жизнь прошла мимо — Антон найдет себе более приличную девушку. У него на выбор два варианта, один длинный, в два раза выше, а другой белокурый — с нахально торчащей грудью, размером в три раза больше. Кроме того, спортивная карьера загублена. А в завершение всех бед — рак. Самое время с моста прыгать.

— У меня к тебе предложение, — я приподнял Веру, чтобы обнять за плечи. Она сразу обмякла и зашмыгала носом, глотая слезы. — Никогда не соглашайся с неприятностями. Дорога жизни покрыта ямами, ты еще не раз там споткнешься. Упадешь и поднимешься, ничего тут не поделаешь, судьба нам постоянно ставит подножки. Жизнь придумывает засады, заставляя блуждать в потемках и цепляться за кочки. От ушибов никто не застрахован, но ты идешь не одна. Оглянись — вокруг полно близких и просто нормальных людей, готовых подать руку.

— А ты нормальный, Дед?

— Человек побежден лишь тогда, когда оставил всякие попытки и отказался от самого себя. Это сказал умный парень по имени Кастанеда, и я с ним согласен. Люди помогут, но надо и самой бороться! Не раскисать и впадать в панику, это всего лишь подозрение на опухоль. В конце концов, при ранней диагностике рак излечим. Есть статистика, австралийская певица Кайли Миноуг тому пример.

— Кто это?

— Посмотришь в интернете. Да что откладывать, вот, смотри, — я кликнул папку с клипами, и сделал громче. — Кайли сразу заявила о болезни и затем — об излечении. А колено твое вообще ерунда, дело времени, через месяц будешь козочкой скакать. Локоть починим, сиськи накачаем. Будешь как новенькая…

После сексапильной Кайли я запустил концерт «Пинк Флойд», и девчонка замерла в обалдении. Потом был «Квин» и, как апофеоз, Стинг. Вот здесь ее проняло серьезно, до слез.

Планшет, в конце концов, пришлось отнимать — уже давно пора было спать.

Утром, на обходе, врач похвалил мою ногу, но я отмахнулся:

— Георгий Шотович, у меня нет сомнений в вашей квалификации. О девчонке сейчас речь — после операции мне нужна красавица такая же, как и сейчас. Иначе внуки меня не поймут.

— Антон Михалыч, — доктор укоризненно взглянул на меня поверх очков. — Как вам не стыдно? Как вы могли такое подумать, чтобы мы нарушили красоту? Два маленьких прокола на колене, и все. У нас компьютеры, современное оборудование. Специалисты опытные! Недельку-другую на костылях, и поскачет козочкой.

— А локоть?

— А что локоть? Ничего страшного там нет, — он махнул снимком. — Связки травмированы, так мы их починим. И вообще, нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять!

Девчонку увезли готовить к операции, а я поехал на четырнадцатую линию за результатом анализа. У меня самого подготовка длилась дольше, чем операция. Одно бритье ноги чего стоит… Хотя у Веры колено лысое, как и вся нога. Хорошая нога… Тьфу, кто о чем, а голый о бане. Не об этом надо думать!

Такси не отпускал, дело предстояло короткое, всего-навсего заключение у доктора забрать. Однако пришлось задержаться. Презент в виде литровой банки позволил мне получить развернутую консультацию аж трех специалистов.

— Сначала главное, — сказала солидная дама в роговых очках. — Это не наш случай.

Я выдохнул. Спасибо тебе, господи…

— Цитологию мы сделали, но чтобы окончательно быть уверенным, еще нужна гистология. Подлечите воспаление придатков, приходите.

Было сказано еще много слов про пользу частого посещения врача и обязательную процедуру УЗИ, которую можно дополнить допплером или МРТ. Это я все передам, конечно, но обратно летел на крыльях. Диагноз не подтвердился, и мои планы вернулись в первоначальное русло. По телефону в отделение звонить не стал, просто набрал на придорожном рынке разных фруктов и помчался.

В больничной палате скуки не наблюдалось, а имело место быть чаепитие. Местным гинекологам так понравился стол к чаю «Три слона», что они приходили группами, чтобы качественно наблюдать больную. Хлеб они приносили с собой, а разная икра у нас в холодильнике имелась. Но, вообще-то, я вовремя поспел, запасы боеприпасов растаяли.

— Как хорошо, что вы здесь, Таисия Петровна, — сказал я. — Вот заключение онкологии.

Лицо Веры закаменело, щебет за столом затих.

Томить я не стал:

— Не подтвердилось.

— Ну что, — выдохнула Таисия Петровна. — Тут к доктору ходить не надо, потому что я уже здесь. За такую новость не грех и выпить чего-нибудь покрепче чая. Документы сюда давай.

— Да, — согласился я, — выпить надо.

И принялся доставать уже надоевшую икру двух видов, палку «московской сырокопченой», свежей, 1971 года, и бутылку массандровского вина 1968 года.

— Дед, я тебя люблю, — Вера вся светилась. — Ты не представляешь, как я тебя люблю! Но пить не буду.

— И правильно, — согласилась Таисия Петровна, главный гинеколог этого заведения. — Нам еще рожать. Неважно, от деда или от внука.

Вера вспыхнула. Все-таки женщины-гинекологи страшные люди. Когда чего-то не знают, они об этом догадываются.

А Таисия Петровна взяла в руки бутылку:

— Если это правильный «Красный камень», из винограда Южного Крыма…

— Да пусть воспалятся мои придатки! — возмутился я.

— Тогда я тоже буду рожать от Деда, — заключила она. — Или от внука, как бог даст. Но позже. А сейчас наливай всем кроме Веры, нам больше достанется.

Глава двадцать пятая,

в которой Штирлиц спалился

Под предлогом закрытого медицинского консилиума и других «женских вопросов» из палаты меня снова выперли. Раскрутили на последнюю бутылку массандровского вина, и отправили «курить». Полная дискриминация! А мне так хотелось поглазеть на восставшую из пепла девчонку… И еще послушать, как она щебечет, хрумкая бананы с апельсинами, и совсем неизвестную ей диковинку, киви. Впрочем, ладно. Неотложных дел было по горло, и первым их них стоял мой правнук Антон. Ходить мне разрешили, а водить автомобиль — нет. Поэтому снова вызвал такси.

И пока я беседовал с Марусей, внучек принялся радостно вырывать шерсть из моей волосатой груди. Этот методичный процесс был привычен. Однако, очищая руки малыша, я заметил, что не вся вырванная шерсть седая, попадается и черная. Так-так!

Прогулялся до зеркала, присмотрелся: точно, везде весенней порослью лезут черные волоски. Щетина на щеках тоже стала пегой. Процессы очевидные, значит, в целях маскировки, надо бриться два раза в день — глупые расспросы нам ни к чему. Блин, впору пластического хирурга искать, чтобы морщины обратно нарисовал.

Маруся особенно не вглядывалась, но по простоте душевной сразу удивилась больному деду, вид которого оказался краше здорового, месячной давности.

— Слушай, — сказала она, — раз ты приехал на такси и с костылем, может, тебе машина не нужна?

— Ну, несколько дней точно будет не нужна…

— Дед, дай ключи!

— Дам, — согласился я. — И денег дам. Если прокатишься в торговый центр, чтобы купить кое-какие вещички для девочки. Юбку, блузку, брюки, платье… Вот размеры и список.

— Тю, совсем мелкую нашел себе девочку, — заявила она, мельком взглянув на бумажку. — А зачем покупать? У тебя дома полный шкаф моих детских шмоток. Я из них давно выросла, бери что хочешь.

— А что, можно? — поразился я. — Там столько всего сложено — пять человек можно одеть!

— Вот и одевай, — отмахнулась Маруся. — Можешь обуть, кстати. У меня мужчина растет, не пригодится. «Рено», как обычно, у дома стоит?


После операции прошло всего три дня, а Вера выглядела лучше заново родившейся. Она улыбалась, болтала непрерывно, и при первом удобном случае тащила меня «погулять». Короткие прогулки доктор считал полезными, как и специальную физкультуру под наблюдением медсестры. Часть Марусиной одежды ей пришлась впору, и Вера постоянно меняла обновки, чисто по-женски вертясь у зеркала.

— А что означает слово «Найк»? — она выставила ногу, обутую в кроссовку.

— В переводе с английского простонародного это «сопля», — пробормотал я машинально. Подобным логотипом был снабжен ее новый, то есть старый Марусин, спортивный костюм и футболка.

— Да? А мы пойдем еще в Макдональдс?

На улице ее интересовало все — марки мелькающих автомобилей, витрины бутиков, мороженое, кола из автоматов и наряды встречных девушек. Конечно же, мы заглянули в женские магазины, и не могли остаться без покупок.

— А это не дорого для тебя, — прижимала она к груди хрустящие пакеты, — носки, трусы и колготки за три тысячи рублей? А что тебе вкуснее: спрайт или фанта?

Скверик с пешеходным бульваром посредине разделял проезжую часть Пушкинской улицы. Во все времена здесь стояли скамейки для влюбленных и бабушек. Нашлось место и для нас, двух калек с костылями. Телевизор Вера смотрела мало, но этого вполне хватило для вопросов, частенько ставивших меня в тупик.

— Дед, вот наша армия воюет в Сирии, борется с терроризмом, так? — она заглядывала мне в глаза.

— Так.

— А почему тогда наши не выгонят фашистов с Украины? Почему нацики обстреливают Донецк безнаказанно? Почему, вообще, так получилось, что братские республики вышли из СССР? Ну ладно, ушла Прибалтика, черт с ней. Средняя Азия тоже горе небольшое. Но Украина! В летописях когда еще писали: «Киев — мать городов русских».

Ну как такое можно объяснить школьнице из 1971 года? Не знаю.

В руководстве СССР многие мечтали стать мировой элитой. Они стремились стать частью «цивилизованного» мира, и не ведали, там их не ждут. У элиты своих друзей хватает, и никогда Россию не рассматривали в качестве партнера. Нет, об этом, конечно, вслух говорили, но только с целью обмануть и в очередной раз ободрать. Мы для них либо враг, либо пища, в зависимости от ситуации. Но уж никак не партнер.

Уйти от политических дискуссий мне помог Стинг — Вера его постоянно напевала. И когда я притащил синтезатор, разговоры закончились. Совершенно случайно, всего за пятьдесят тысяч рублей, мне достался почти новый «Korg ARP Odyssey FS» — реинкарнация популярного синтезатора семидесятых годов. Правда, USB и MIDI интерфейсы пришлось заклеить черным скотчем, чтобы глупых вопросов в дальнейшем никто не задавал. К синтезатору отлично подошел комбик «Roland KC-110», слабоватый, конечно, но для моих целей в самый раз.

Распечатки текстов и нот окончательно погрузили Веру в процесс освоения непростого инструмента, а я занялся текущими делами — спекуляцией и собственным лечением у лысого доктора. Но для начала посетил сходку бонистов и нумизматов.

На этом рынке я не был тыщу лет. Здесь мало что изменилось, только лица стали другими. Незнакомые лица радовали — удивленное узнавание и дружеский треп мне были совершенно ни к чему, поскольку меня интересовали исключительно бумажные деньги СССР образца 1961 года.

Не зря сходил — они здесь были, причем в широком ассортименте. Интернет не обманул, трешка в отличном состоянии стоила дороже потрепанной сторублевки. Стараясь не мелькать, я понемножечку, потихонечку тихонько скупил самые ветхие сторублевые купюры. Для разнообразия подобрал и полтинники, и четвертаки. В конце концов, дойдя до червонцев, с трудом себя остановил — на сегодня хватит, пора к лысому доктору на прием.


Раскрыв дверь палаты, остановился в недоумении — кругом были разложены чужие вещи, а какой-то дедок в красном спортивном костюме «Адидас» настраивал древний переносной телевизор «Шилялис».

— Хм… — сказал я многозначительно. — В этой больнице мне советовали обойтись без телевизора. Говорят, так для нервов полезнее.

— А у меня нервы не болят, — он обернулся. — Ты заходи, заходи.

— Коля?! — поразился я.

— Ага. У меня спина болит, вот решил подлечить, — он подмигнул. — Но что ты стоишь, как неродной? Давай, показывай свой холодильник. Тем более, я туда уже заглянул.

— Сам себе показывай, — отходя от стресса, я улегся на свое место. — После процедур больному рекомендован покой. И сделай телевизор тише, а?

Диктор в очередном криминальном репортаже рассказывал о ценностях, изъятых у очередного арестованного чиновника. Перечисление нажитого добра явно затягивалось и начинало утомлять.

— Не нравится?

— Ага. Надоело.

— Мне тоже, — Коля развел руками. — Триста лет воруют, воруют, а Россия все не кончается.

На это я вспомнил замечательную цитату:

— Политика давно уже более доходное дело, чем вооружённый грабёж.

— Да уж. Но у меня к тебе свой разговор. Потерпи немного, пусть телевизор погудит.

— Да понял уже, — согласился я. — Давно пора расставить точки над «и». Ходим вокруг да около, как два кота.

— С тобой в больнице что-то сделали, — усмехнулся Коля. — Гладкий какой стал, да уверенный в себе, чистый динозавр.

— Да?

— Смотрю и завидую. Но не бойся, я не глазливый.

— Сглаза не опасаюсь, хуже, когда денег нет, — усмехнулся я в ответ.

— Собственно, для этого я сюда и пришел. Хочу дать именно денег.

Чего угодно можно было ожидать от Коли, только не этого. Не всякий друг предложит денег, а Коля был просто приятелем. Давним знакомцем, но не более того.

— В честь чего?

— Помочь хочу, чтоб бед не натворил. Телодвижения твои прозрачны, как слеза младенца. Многие проходимцы так поступают, сюда тащат продукты, отсюда — женское белье. Ходовой товар…

— Ты следил за мной?! — этого от Коли тоже ожидать было сложно. Не так прост оказался пенсионер от аналитики…

— Немного, — усевшись за стол, Коля раскрыл папочку. — Вот список женского белья, что ты накупил в последнее время. Видишь? Солидная коллекция. У меня мало возможностей и надежных людей, но для тебя хватило с головой. Ты же дилетант, а профессионалу проследить перемещения простого человека, его кредитки и телефона несложно. Все гуляки по иным мирам затевают торговлю. Точнее те, кто не погиб и не сошел с ума.

— Но как ты догадался? — мне никак не удавалось прийти в себя.

— Глаза, — просто ответил он. — Тебя выдают глаза, Антон, они молодые. Ты попал в тело юного реципиента, и вы не задавили друг друга. Удивительно, но факт — ты жив, и ходишь туда-сюда с товаром. Кстати, закажи очки с дымкой, такие знаешь, профессорского типа, в золотой оправе. Тебе пойдет.

Спалился Штирлиц! Оказывается, я с самого начала крался здесь в буденовке, и парашют волочился сзади…

— У меня есть очки… — выдавил я.

— Вот и хорошо. Носи их постоянно.

— Хм…

— Думаешь, ты один такой? Параллельные миры существуют, это доказанный факт. Люди исчезали всегда, брат. Они исчезают постоянно, впрочем, как и появляются ниоткуда. В открытой прессе масса историй описана. Вспомни хотя бы Марка Твена с его «Янки при дворе короля Артура». После публикации книги писатель признался, что сюжет он увидел во сне. Во время своих сновидений он участвовал в битве, махал мечом, а когда проснулся, руки его оказались в крови. В принципе ситуации с травмами от драк во сне не так уж и редки. На себя посмотри.

— Коля, но это же фантастика, — попробовал я возразить.

— Ты про Марка Твена и попаданцев, что ли? А откуда столько историй в интернете, не задумывался? Перечислять случаи таинственного исчезновения людей можно было бы долго. Их великое множество. Их так много, что нельзя, отмахнувшись от них, списать все на естественные причины. Пресса знает малую часть, поскольку люди, попавшие сюда, заканчивают свои дни в сумасшедшем доме — если спецслужбы раньше не подберут.

— И много спецслужбы накопали? — я не ожидал прямого ответа, и не дождался его.

— Да кто ж тебе скажет… — усмехнулся он. — Их пациенты живут в санатории с тюремным режимом. Трудно поверить, но человек способен во сне видеть события, которые происходили с ним в действительности, и думать при этом, что он спит. А как только наука доказала, что после физической смерти люди попадают в параллельные миры, все исследования засекретили. В США этим занимались Пентагон и ЦРУ, у нас — КГБ и ГРУ Министерства обороны. К изучению принципов перемещения во времени и пространстве спецслужбы привлекли сотни организаций. На КГБ работали Медицинская академия наук, ведущие НИИ промышленности, МГУ, МФТИ, психологи РАН. Конечно, их использовали втемную, каждый выполнял свою узкую часть экспериментов и исследований. В рамках частных задач привлекались экстрасенсы и другие феномены, исследовались торсионные поля и природа эфира.

— К чему такие силы, Коля? — удивился я. — Это что, работа оборонного направления?

— Конечно, лучшие силы всегда работали на войну. Сразу после революции под руководством Дзержинского был создан отдел ЧК, который занялся разработкой систем шифрования. Изначально там делали специальные телефонные аппараты. А под крышей этого отдела скрывался секретный подотдел, изучавший влияние солнечной активности на человеческую психику и передачу мыслей в пространстве. Около четырехсот сотрудников ставили телепатические эксперименты, снаряжали экспедиции к энергетическим центрам древних цивилизаций, разрабатывали психотропное оружие.

— Человек может быть оружием? — этот посыл не укладывался в голове.

— Еще как может, — огорошил Коля. — В 1925 году спецотдел ОГПУ снаряжает экспедицию на Тибет, в поисках тайных знаний и загадочной страны Шамбалы, так называемого источника счастья. Исследователи полагали, что слишком тонкая граница между реальным и параллельным миром и есть невидимые ворота в великую Шамбалу. По указанию Дзержинского в 1924 году Глеб Бокий строит на Соловецком архипелаге лагерь для изучения странных явлений, происходящих на Кольском полуострове. В лагере были собраны гениальные люди, начиная от художников и кончая физиками: Флоренский, Лихачев, Виноградов, Нечаева и другие. Здесь, на Соловках, они ищут вход в параллельный мир, загадочную страну Гиперборею.

— Нашли?

— Скорее всего. На Кольском полуострове специальные экспедиции изучали специфическое заболевание у местных лопарей, северный психоз, при котором человек впадает в определенное состояние сознания и получает картинки из прошлого или будущего, говорит на каком-то непонятном языке. Предполагалось, что человек подключается к определенной энергоинформационной матрице. Подобными исследованиями занимался оккультный отдел СС Аненербе.

— Немцы тоже нашли?

— Однозначно. Только этим можно объяснить колоссальный технический рывок Германии перед войной, к концу которой у них была реактивная авиация и ракетные войска. Тайные знания стали толчком к техническому прогрессу. Ядерная бомба, телевидение, космические технологии, установка HAARP, и даже такой привычный интернет — все это звенья одной цепи, последствия извне полученных знаний.

— Значит, все силы на войну… — становиться винтовкой в чужих руках мне как-то не хотелось.

— Конечно, — безжалостно отрезал он. — Работала внешняя разведка, добывая документы иностранных исследователей. Анализ достоинств и слабых мест в зарубежных и, прежде всего американских, программах привел к решению создать секретное Экспертно-аналитическое Управление по необычным возможностям человека и особым видам вооружений. Оно известно как «войсковая часть номер 10003». Возглавил его генерал-лейтенант Савин, доктор технических и философских наук.

— А как же марксизм-ленинизм в смысле научного атеизма? — съехидничал я.

— Комиссия по лженауке Академии наук России всегда последовательно заявляла, что вся эта парапсихология с параллельными мирами — чистое шаманство и бред, — Коля улыбнулся как-то грустно. — Тем временем попаданцев ловили, сажали в золотую клетку, и изучали. Против фактов не попрешь, вместо рая или ада люди попадают в параллельные миры. Четвёртое измерение и есть время, где оно переплетается с пространством, и сущность временных перемещений может накладываться на сущность параллельных миров. Конечно, не обошлось без различного рода проходимцев и искренне заблуждающихся людей. Эти случаи выпячивали, сливая в прессу — для дезинформации и маскировки.

— Мне знакома технология перемещения во времени, — заметил я. — Называется она «запой». Машина времени едет в одну сторону и съедает зарплату. Когда деньги кончаются, машина выключается.

Коля поджал губы:

— Неуместная шутка.

— Извини, — согласился я. — А что происходит сейчас?

— Могу предполагать, что спецслужбы мира делятся оперативной информацией по неформальным каналам, вплоть до обмена фигурантами.

— Как это? — я замер.

— Как в шпионском фильме, — пояснил он. — Нам — русскоговорящего реципиента, им — англоязычного. Выделяется транспорт, производится поддержка оперативных групп по всему миру средствами технической разведки и аналитики, обеспечивается содействие правительственных организаций. Это геополитика, брат, где ты винтик, соринка в мире высшей математики. Ситуация под контролем.

Мне срочно захотелось выпить коньяка, чего я и сделал. Сорок грамм — это не пьянство, это чисто лечебная доза. А Коля наболтал себе творога, сметаны и меда. С полным ртом он пробормотал:

— Слежки за тобой не замечено, так что прекращай свои торговые операции. Денег я тебе дам.

— Коля, мы не в таких отношениях… — начал отказываться я, но он перебил:

— Это не тебе, это для общей безопасности. Что ты здесь хотел купить?

— Бас-гитару, с комбиком, конечно, — начал я перечислять. — Барабанную установку. Еще парочку микрофонов… Ну и, наверно, еще одну гитару.

— Молодеешь на глазах, судя по потребностям… Но что значит «еще»? А что ты уже купил?

— Электрогитару, пару микрофонов, синтезатор, усилители, — честно признался я. — Вере шмоток набрал, Антону штанов… Но пока не перетащил туда — надо придумать, откуда взял. На ум ничего дельного не идет.

— Так ты вселился в Антона! — ахнул Коля. — И вы не убили друг друга?

— Не, мирно живем-уживаемся.

— Дела… — не поверил он. — Так не бывает!

— Увидишь… — я пожал плечами.

— Обязательно. А с Верой, значит, Антон сошелся? Ты понимаешь, я же после выпускного сразу в Минск уехал, но потом всю хронологию восстановил: не было Антона в ее жизни! Да и она вскоре в Таганрог переехала, когда в ТРТИ поступила.

— Не было Веры, согласен. Теперь будет. Она настроена решительно.

— Ишь ты, еще одна новость… Ладно, об этом потом. Я понимаю, что не просто так рассказал мне о своих снах. Ты сделал безошибочный ход. Мне бы только одним глазком взглянуть на Веру… За это проси что угодно.

— Не надо что угодно. Надо избавить ее от смерти в феврале.

— Если ты позволишь помогать в этом… — прошептал он, — считай, что я твой с потрохами.

— Тогда подумай, как легализовать ее в этом мире.

Коля выронил ложку:

— Ты приведешь ее сюда? — недоверие вперемешку с восхищением ясно читалось на его обычно таком невозмутимым лице.

— Да, а что?

— Но это же невозможно… — он дунул в больничный стакан, подставляя мне под руку. — Максимум, что могут путешественники — это небольшой груз в руках. А биологические объекты через ленточку не перемещаются!

Я отмахнулся:

— Это не проблема. Хорошо сидим?

— Ах вот как… Может быть, я не все знаю. Хорошо ли сидим? Да отлично! — выдохнув, он задумался, переваривая информацию. — Что ты хочешь купить там?

— Родителям мебель в новую квартиру. И бытовую технику, — я выложил все тайные мечты. — Но вот здесь полный ступор: деньги есть, а как их объяснить, не знаю.

— Откуда деньги? — он прищурился. — Наторговал?

— Да нет, нашел решение здесь. Старые деньги купил.

Я выложил расклад на нумизматическом рынке.

— Ай молодца! — восхитился Коля. — Я бы никогда не додумался. Но больше этим ты не занимаешься, понял? Вообще ничем не занимаешься! Все операции передашь мне. Есть несколько надежных ребят, сделают все аккуратно. И заработают, конечно, и семьи накормят. И я еще отблагодарю. Прокатятся по соседним городам, купят тебе советскую валюту.

— Хорошо, — согласился я, — здесь я не свечусь больше, а там?

— А там тоже все просто. С твоей помощью я появлюсь, и представлюсь другом отца твоей мамы. Он же погиб в войну?

Коля глубоко покопался в моей родословной. У мамы война всю родню забрала — и отца, и братьев.

— Я как бы воевал с ним бок о бок, понял? — решил Коля. — И очень благодарен отцу твоей мамы. Так благодарен, что сделаю подарки на новоселье. Ну и тебе заодно. И шмоток привезу. Годится?

— А как же документы? — засомневался я. — Места боев? Расспросы начнутся обязательно.

— Ты забыл, где я работал? — Коля снова подставил мне стакан. — Все проблемы беру на себя.

— Может быть, лучшим выходом было бы перетащить сюда ее маму, Нину Ивановну? — предложил я.

Преодолев шок, Коля раздумывал недолго.

— Может быть. Да, если устранить причину, не будет и следствия из причины… Но ты представляешь, какая будет психологическая травма? У взрослой женщины и коммунистки рухнет весь ее мир. Нет, надо все взвесить…

— Но встречу готовить?

— Нина Ивановна — ключ ко всем загадкам в этой истории. Давай-ка набросаем план беседы… — Коля оглянулся на холодильник. — Эту тему следует обсосать не спеша…

Глава двадцать шестая,

музыкальная

Новый день еще не начался — сонное солнце только собиралось выглянуть из-за крыш. Однако это не помешало Толику подкатить к самой раскладушке на своем дурацком мотоцикле. Заглушив двигатель, он сержантским басом гаркнул:

— Просыпайся, нас вызывают в партком!

Антон дернулся, а я открыл один глаз. В партком? Ну и что? Испугал ежа голым задом. А вот за крики убью гада! Ненавижу вставать с ранья, да еще по такому неправильному будильнику, как мотоцикл.

Толик-баянист, единственный из оркестра, состоял на окладе в клубе, то есть получал там зарплату художественного руководителя. У него был диплом баяниста и, что несколько удивляло, диплом дирижера. С весны, помнится, Антон его потихоньку теснил, влезая с дельными советами и лучась креативом. Правда, на святое, то есть зарплату, не покушался — Толик все-таки содержал семью. А последние дни Антон под моим руководством просто взлетел на вершину олимпа, воцарившись там единолично. Новые мелодии он впитывал моментально, тут же передавая свежие хиты в оркестр. Моей памятью он пользовался уверенно, а когда было непонятно, не стеснялся спрашивать.

Но сейчас парторг гипсового завода преподнес нам другой урок: показал, что у славы, как и у медали, бывает обратная сторона, которая называется огульная критика. Однако начал парторг технично, со сладкого.

— Очень хорошие слова у песни: «я рождён в Советском Союзе, сделан я в СССР». Сам написал?

— Нет, — признался я, — это стихи Олега Газманова.

— Кто это? Не слышал о таком авторе, — нахмурился парторг.

— Так он не местный, из Миллерова. Недавно я ездил бабушку проведать, и в парке на концерте услышал, — мне удавалось смотреть в переносицу парторга честными глазами.

Песню эту Газманов поет столько лет, что вполне мог и в миллеровском парке побывать мимоходом. Пришлось, правда, сократить ее, удалив часть текста. Хуже она не стала, потому что припев мы повторяли дольше.

Парторг кивнул, делая какие-то пометки. С глубокими морщинами на лице и седым ежиком волос, он с утра имел вид тяжело уставшего человека. Восседал партийный начальник за древним канцелярским столом, заваленным бумажными папками. Три телефонных аппарата подчеркивали крутизну хозяина кабинета, причем на одном из телефонов вместо номеронабирателя красовался герб СССР, что говорило о возможности прямой связи с небожителями из обкома партии. Из-за спины парторга выглядывал солидный сейф, запечатанный мастичной печатью. А за стеклянными дверками шкафа было спрятано безумное количество одинаковых книг В.И. Ленина. С одноименным золотым тиснением на корешке они выстроились ровненько, как на параде.

— Антон, друг мой, на танцах прозвучало много новых песен. Если не ошибаюсь, их все принес ты? — парторг перекладывал свои бумажки, не поднимая глаз.

Ага, сейчас пойдет огульная критика, подумал я, и угадал.

— Скажи, что это за слова такие, «группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве»? — парторг дальнозорко отодвинул листок.

Толик тихой мышкой затаился. Молча сидел, понурив голову. Сдал с потрохами, скотина такая! Все тексты для цензуры зафиксировал. Или штатные стукачи притащили в партком свои подметные письма? Накропали, дятлы, сразу после танцев.

— Группу крови наносят на рукав куртки автогонщика, — сообщил я простую истину.

— Автогонщика?! — поразился Толик.

— Рядом с порядковым номером автомобиля, — добил я его.

— Хм… При чем здесь гонки? — возразил не менее ошарашенный парторг. — Там же смысл песни — в войне! «Пожелай мне удачи в бою» и все такое!

— Песню написал корейский музыкант Виктор Цой, и посвятил ее борьбе народа Вьетнама против американской агрессии.

На парторга было больно смотреть.

— Ты перевел стихи с корейского языка?

— Он писал на русском, — чистую правду говорить было легко.

— И где ты услышал корейскую песню? — наседал парторг.

— Мой отец воевал во Вьетнаме, потом, когда вернулся, солдаты в курилке пели, я записал.

— Так, про наших солдат во Вьетнаме разглашать… нежелательно, — пробормотал он, переставляя переполненную пепельницу. — Лучше вообще на эту тему не надо…

— Так разглашаю только вам, Иван Кузьмич! — воскликнул я. — Вы же надежный человек, не проболтаетесь! А остальным скажу так: по радио услышал.

— По радио? — совсем скис парторг. — Хм. По радио можно. А вот другая песня, это как понять: «чумачечая весна пришла, и крышу нам с тобой снесла, ла-ла-ла»?

— Ну, это молодежная песня о торжестве любви… Ла-ла-ла в этом смысле обязательно!

— Да? Торжество любви? Хмм. Ладно, — видимо, любовь помехой делу партии не являлась. — Ладно, а что означают строчки: «Гибралтар, Лабрадор. За окном крадется вор»? Не улавливаю, что ты этим хотел сказать.

С ясным взглядом я внес ясность:

— Стихи написал ленинградский поэт Анатолий Гуницкий. В песне речь идет о подлости империализма.

— Империализма? — изумился парторг.

— Как известно, Гибралтар — английская территория. Там расположена база НАТО. И империализм крадется по Лабрадорскому течению, словно вор, чтобы принести смерть свободе и жизни на земле. Смысл сразу уловить сложно, потому как в тексте присутствуют гиперболы и аллегории.

Парторг прокашлялся. А из Толика будто воздух выпустили. Пауза затянулась. Наконец, парторг пришел в себя:

— Знаешь ли ты, Антон, что Минздрав постоянно предупреждает о вреде курения?

— Я не курю, — глупый вопрос парторга несколько обескураживал.

— А что же тогда заявляет со сцены наша замечательная певица Тамара Карапетян? — он нашел нужный листок. — «Снова стою одна, снова курю, мама, снова. А вокруг тишина, взятая за основу».

— И что?

— Девушка курит одну за другой! Понимаешь? Это вредно в смысле подрастающего поколения! Слава богу, сама травится, без подружек… Надо заменить слово «курю» на «грущу»!

Я оторопел:

— Но смысл песни…

— В курении нет смысла! — отрезал он.

В доказательство этих слов парторг нервно дунул в беломорину, потом придавил мундштук. В завершения действа чиркнул спичкой о коробок.

— Кстати, пить тоже вредно, — парторг гнул свою линию. — А что вы делаете со сцены?

— Что?

— Вот что: «Ален Делон не пьет одеколон, Ален Делон пьет двойной бурбон». Выходит какой-то грязный намек. Если Ален Делон говорит по-французски и пьет бурбон, то кто тогда пьет одеколон?

Возразить мне было нечего. Курить и пить вредно, это так. И против партии не попрешь. Тем временем парторг добрался до настоящей критики.

— Поясни вот эти слова: «я в мокасинах, нах, и в охуительных штанах».

Вот тут он был прав. Уел. Заметил парторг, что я нагло вставил «в мокасинах» вместо «на лабутенах». А что делать? Не поймут здесь такого слова, как лабутены. Пришлось править оригинальный текст, виноват перед Сергеем Шнуровым. Извинюсь, как будет возможность. Правда, Шнур еще не родился.

— Виноват, Иван Кузьмич! Исправлюсь.

Парторг нахмурился, голос построжал при цитировании следующего текста:

— «Мне не звони и не скули. Все с тобой дни — это нули. Прощай, пиздобол, не скучай, смотри футбол».

Парторга не было на танцах, и он лишился возможности лицезреть восторг, с которым заводские девчонки прыгали под эту незатейливую мелодию группы «Ленинград». Вроде бы грустная песня вызвала небывалую радость трудящихся, а Сергей Пезабольский, присутствующий на площадке, побледнел лицом. Доконала Серегу композиция, следом прозвучавшая без перерыва, как продолжение первой: «Я куплю себе змею, или черепаху. А тебя я не люблю, ехай на х///». После первого куплета парень испарился из поля зрения. Припев, состоящий, собственно, из этого посыла, звучал ему в спину. Больше на площадке он не появился.

До меня вдруг дошло, кто накропал подметные письма. Сергей Пезабольский, козлик несчастный!

После новых песен рейтинг Тамары Карапетян достиг отметки «сто процентов», а мем «ехай на х///» стал хэштегом. Теперь оппоненту в споре советовали скоростной маршрут движения — говорили не «иди на х///», а предлагали туда ехать.

Внимательным взглядом парторг обвел аудиторию:

— Подобные произведения я прошу немедленно исключить из репертуара нашего ансамбля, понятно, ребята?

Парторг укоризненно покачал головой, Толик молча кивнул. Иван Кузьмич явно знал прозвище своего заместителя, и это его огорчало.

Я тоже не стал спорить. Пословица «с глупым не вяжись, с богатым не тяжись, а с начальством не спорь», проявилась во всей красе.

— Антон, у тебя еще есть новые песни? — стопка бумажек с вопросами у парторга казалась бесконечной.

— Конечно, — скрывать мне было нечего. — Слушаю радио, смотрю телевизор. В Миллерово вот думаю съездить.

— Зачем в Миллерово? — он выронил листок.

— Бабушку проведать. Может, Олега Газманова встречу, — я пожал плечами. — Ну и за новыми впечатлениями.

Иван Кузьмич смотрел на меня глазами больной собаки. Кажется, я его ушатал — день только начинается, а мужик уже никакой. Пятилетку в четыре года он сегодня не осилит…

Но парторг оказался крепче, чем я думал. Он прекратил ассоциативные воспоминания, чтобы перейти к чтению очередной шпаргалки:

— А теперь выводы. С сегодняшнего дня будет так, ребята: никакой самодеятельности. Все новые тексты мне стол. Соберем партком, обсудим, будем утверждать. Понятно? Доброго вам дня, идите, работайте.

Глава двадцать седьмая,

в которой решаются жизненные проблемы

Работать — это Иван Кузьмич правильно сказал. Уже который день мне приходится работать за двоих. Сочинив себе отмазку в виде побитого разума, Антон тихонько самоустранился — часто спал, а остальное время прикидывался ветошью.

А причиной всему была Вера, возвращенная в его объятья тем утром. Для Антона прошло всего пару минут, а для нас — четыре дня, вместившие в себя множество событий.

— Привет, — улыбнулась она парню, не подумав отодвинуться. — Тоша, какой ты бледненький! И местами желтенький. Бедненький…

Вера коснулась его щеки, но ответа не дождалась — парень онемел от преображения девчонки. Ну что за молодежь квелая пошла, а? Мне бы кто-нибудь вот так подкинул девушку в постель, улыбающуюся и ласковую. Да я не знаю что сделал! Поцеловал в щечку хотя бы, что ли. А этот в прострации чуманеет, чурбан чурбаном, господи прости.

Нет, я понимаю, что она постриглась в салоне и приоделась немного. Стильная неброскость обошлась мне прилично, при этом Вера неприлично похорошела, одновременно помолодев. Если слово «помолодела» правильно сочетается с семнадцатилетней девушкой, выглядевшей на пятнадцать.

А потом она еще раз улыбнулась так, что парень слетел с катушек окончательно.

— Что ты там с ней сделал? — пробормотал он, наконец. — Это не моя девушка, это принцесса какая-то…

— Она с самого начала была принцессой, — укоризненно заметил я. — Только не все это видели. Коля Уваров, например, сразу заметил.

— Дед, ты здесь? — чисто по-женски оценив ситуацию, Вера произнесла очевидную вещь. — О чем вы там шепчетесь?

— Не о чем, а о ком, — честно ответил я. — Поскольку Антон обалдел до потери речи, перевожу его мысли: ты классная, тебе идет эта стрижка, выглядишь необыкновенно, но выразить такое словами он пока не может.

— Ой, правда? — она мило смутилась. — Глупенький какой, это называется макияж. Полдня в салоне провела. Представляешь, там телики — метр в ширину. А на улице экраны висят размером с автобусную остановку!

— Да ну?! — не поверил Антон. Видимо, в моих воспоминаниях сей факт не отразился, слишком привычным было зрелище.

— Честно! А потом мы с Дедом в караоке-клуб зашли. Там все поют, прикинь?

— Ни фига себе… — Антон повторно обалдел.

Ничего не поделаешь, в прошлой жизни я избегал заведений вроде караоке, слишком шумно там.

— Мы тоже выступили, два раза, — девчонка восторженно округлила глаза. — По Пушкинской пацаны рассекают на гироскутерах и скейтбордах. Дед возражал, но я попробовала. Круто! А на кроссовый велик он меня не пустил… Представь, на каждом углу кока-кола продается свободно, и колготки в бутике лежат какие хочешь! Никто не давится с криками, чтобы больше одной штуки в одни руки не давали!

— Да?! — это была еще одна удивительная новость.

— Слушай дальше: там девушки на бульваре бессовестно курят. Ужас… И еще там классно делают ногти, видишь? Да, чуть не забыла: мне колено починили и локоть тоже! И еще мне Дед подарил синтезатор, и мы из интернета накачали кучу музыки. Заодно качнули тексты и ноты. И еще…

— Так, Вера, — пришлось мне прервать этот водопад. — Ползи на свое место, накройся пледом с головой и затаись. Иначе мама упадет в обморок от твоей стрижки, а она сейчас обязательно зайдет.

— Дед, не забудь, бананы для Тоши в пакете, — по-партизански прошипела она из-под пледа.

— Помолчи немного, Вера, интервью продолжим потом… — я натянул свежую футболку, выудил из-под тахты костыль, и потащил это побитое тело на кухню, где под бодрую утреннюю радиопередачу родители завтракали гречневой кашей.

— Доброе утро, — вежливо улыбнулся я, наваливая себе полную тарелку. — Что интересного из радио несется?

И, чтобы избавиться от маминых расспросов и причитаний, добавил вопрос насчет здоровья.

— Какое у нас здоровье, — усмехнулся отец. После вчерашних возлияний у него был помятый вид. — Это у тебя, небось, веселая ночка была. Как после вчерашнего спалось?

— Нормально, никаких проблем, — я налил Антону молока, хотя он вяло отбрыкивался, ссылаясь на недомогание.

Лучшей демонстрацией здоровья ребенка является хороший аппетит, а гречневая каша с топленым маслом и шкварками в самом деле хороша! У мамы сразу разгладилось лицо, а отец удовлетворенно хмыкнул. Под вторую порцию каши я выложил всю инфу, важную для родителей: чувствую себя хорошо, нога почти не болит, Вера тоже в порядке, но завтракать будет позже, днем мы намерены штудировать учебники, обед себе приготовим сами, и на работу отцу позвоню обязательно.

Лапик с Мусей, давно вкусившие свой завтрак, тихо дрыхли на старой фуфайке. Они теперь мышей ловили на пару, и вознаграждение получали одновременно. От печки несло теплом и чудным запахом прогоревших дров, при этом после ночной грозы дышалось легко — воздух пропитался свежестью. Настроение несколько портило нытье Антона, который категорически не хотел делами заниматься, и рвался полежать. Вместе с Верой, конечно.

Однако только родители скрылись за калиткой, девчонка сама прискакала на кухню. Одноногая болтушка за минуту превратила мирное помещение в лазарет — с бинтами, мазями и примочками, — и принялась хлопотать над раненым героем. Мать Тереза спасает умирающего рыцаря, ей богу. Прикидываясь немощным, хитрый рыцарь тут же начал строить планы удаления меня подальше. Тайно, конечно, но старого волка на кривой козе не объедешь, и на мякине не проведешь…

Я уйду, конечно. Но парень забыл, что уйти-то уйду на весь день, а вернусь через минуту.

— Так, ребята, — допив молоко, заявил я. — Мне пора. Извините, но в той жизни скопилась куча дел, пока-пока!


Без лукавства, дел было полно: больничные процедуры в двух местах, черт бы их побрал; внуки, сплошной позитив; и пустая трата денег — расчет с электриком, который в квартире ничего странного не нашел, однако работу сделал. Ну что ж, ничего не поделаешь, мои убийцы остались безнаказанными…

Колю Уварова я застал в палате, под капельницей. Молодец, правильный полковник — раз большие деньги за лечение заплатил, надо их осваивать. Но рассиживаться у постели больного было некогда, накопились вопросы, которые я немедленно озвучил:

— Коля, в твоем досье значится Анюта Швец?

— Конечно, — он удивленно взглянул на меня. — Помню Анечку, мимо такой двухметровой мачты трудно пройти мимо. Одна нога размером с меня… Ты что, и на эту девочку глаз положил?!

— А вот не надо ковыряться в моих снах, — дипломатично съехал я. Не будешь же рассказывать, что наоборот, это она на Антона прицелилась. — Еще мама ее очень интересует, Наталья Николаевна Швец, педагог музпеда.

— Ну у тебя и сны… — он усмехнулся. — Огласите весь список, пожалуйста.

— Спасибо за ваш вопрос. Если босса не затруднит, опишите биографию Надежды Константиновны Козловской, солистки театра музкомедии.

— Эту я помню и так, без архива, — он зыркнул из-под очков. — Надежда Козловская, заслуженная артистка республики, умерла в середине семидесятых по причине цирроза печени.

— О как, — поперхнулся я. — А где в это время был ее муж, майор КГБ Дмитрий Козловский?

— Сей славный муж успешно двигался по карьерной лестнице в столице нашей родины, городе-герое Москве, — тут же ответил Коля. — Позже, в середине девяностых, отставного генерала Козловского сбила машина.

— Обычный бытовой наезд? — саркастично предположил я.

— А что еще можно сказать про смерть обычного начальника службы безопасности обычного московского банка? — Коля не иронизировал, говорил серьезно. — Сколько их, болезных, тогда полегло… Люди гибнут за металл.

Да уж. Мне бы их проблемы — рассуждал я о высоких материях по пути на работу. В сервисном центре меня не ждали, но старый больной человек на костылях вызвал сочувствие трудящихся. Чем могли, помогли — приспособили Антонов магнитофон к моему музыкальному центру под запись. И вообще, понаделали всяких переходников на «тюльпаны» и советский стандарт «СГ5-СШ5».

Глупые вопросы, вроде «зачем тебе это надо», я заткнул замечательной водкой 1971 года призыва. После допинга работа закипела неимоверно, в надежде на продолжение банкета. Обманывать маленьких нехорошо, и на финише работ я достал еще одну бутылку. Да, что ни говори, а умели раньше делать, строго по государственному стандарту — что автоматы, что водку…


Сразу после возвращения я несколько нетрезво взглянул на Веру:

— Всем привет. Вера, здесь Дед. Поговорила?

Та кивнула.

— Закусить бы… — я поискал глазами соленый огурец, и нашел его.

Какой кайф! У меня целый день в хлопотах прошел, а здесь опять утро.

Еще в клинике я провел важные переговоры с Верой, имевшие несомненный успех. Пришлось выложить всю правду о собственной гибели, смерти девчонки в феврале, пропаже ее матери и лечебном эффекте Антоновых рук. Вера повелась сразу. Может быть, слово «завербовал» звучит грубо, поэтому скажем так: убедил. Доказал, раскрыл все карты, и заставил поверить в успех общего дела.

— Вариант смерти от сердечной недостаточности меня не устраивает, — сказала она тогда, подумав недолго. — Только представь, Дед: нецелованная девственница помирает на чужбине от разрыва сердца. Шекспир отдыхает.

Нет, в чувстве юмора этой девчонке не откажешь. Как и в мужестве.

А теперь она приводила аргументы Антону:

— Гимнастика стремительно молодеет, Тоша. У них там сейчас маленькие дети выступают на мировом уровне. А в интернете доступны биографии моих одногодков: Людмила Турищева, Ольга Корбут, Тамара Лазакович… Еще несколько лет, и все они уйдут из большого спорта. Но, чтобы работать тренером, необходимо высшее педагогическое образование, желательно именно физкультурное. А я не хочу в физкультурный институт. Мы с мамой думали в радиотехнический, но туда тоже не хочу! Буду поступать в музпед. И тебе советую.

— Инженером быть — хорошее дело, — добавил я. — Но подумай о карьере музыканта. Поездки, гастроли. Лондон, Париж, Нью-Йорк? И учиться будешь с Верой, и играть в одной группе. Не хочешь с ней — так весь мир у твоих ног!

— Я ничего не хочу, — заныл Антон. — Не нужен мне берег турецкий, я спать хочу! Дайте мне умереть спокойно… Но сначала лучше с Верой полежать.

— Вере пора домой, — отрезал я. — Вещи я только что перенес, мешки лежат посреди девичьей спаленки. Пусть разбирает. А нам надо за хлебом. Пошли, пошли. Не хочешь? Тогда спи на ходу.

— А можно?! — изумился он.

— Сколько угодно. Сам справлюсь.

У киоска очереди не наблюдалось, только Люсина голова торчала из будки на своем месте.

— Солнце мое, а для тебя сюрприз! — сообщил я медовым голосом, доставая тюбик губной помады. — Новинка! Эффект мокрого блеска.

Люся скрылась в глубине служебных помещений, и через мгновенье оттуда раздались восторженные крики.

— Антон, хочешь прямо сейчас? — с придыханием прошептала она влажными розовыми губами, появившись в окошке. — Все что хочешь!

— Люся, хочу хлеба, — я добавил печали в голос. Мол, с удовольствием, но некогда. — Найдешь коробку конфет шоколадных, на подарок даме?

— Тебя ждет дама, — огорчения Люся не скрывала. — Как жаль… Зефир в шоколаде возьмешь? Для себя отложила. На подарок неплохо пойдет мармелад. Он в подарочной банке, очень вкусный.

— Спасибо! А чего еще хорошего заначила?

— «Мишка на севере» и «Белочка». Это на развес.

— Давай по полкило! И шоколадку вот, «Аленку», — я показал пальцем на единственный из перечисленного, гордо выставленный в витрине товар.

Со ста рублей Люся отсчитала целую кучу сдачи, предварительно изучив замызганную купюру. Я бы тоже удивился — сложенные сторублевые билеты в кармане здесь таскать не принято, обычно их важно достают из портмоне люди посолиднее Антона.

Немного подумав, Люся выглянула в окно, внимательно сканируя окрестности. Замечательный бюст, мелькнувший вблизи, моментально вывел Антона из дремы, заставив затрепетать.

— Класс! — сообщил парень очевидную вещь.

— Антон, только для тебя, — девчонка сделала многозначительное лицо. — Есть рижские шпроты и пиво «Рижское». Брать будешь?

Отказываться было бы глупо, следом я перешел к главной части своего визита:

— Люсенька, можешь отложить мне пятнадцатикопеечные монеты? Спортивный интерес, мы тут с ребятами меняемся для коллекции.

— Да пожалуйста, — она выставила на прилавок тарелку мелочи. — Выбирай что хочешь.

Удивительно, но денежек нужных годов не оказалось. Редки монеты последних трех лет выпуска, в самом деле…

— Завтра зайду, — ничего не выбрав, я сделал хитрые глаза. — И кое-что принесу… Может быть.

— А знаешь что? — Люся удивила элементарной штукой, до которой я не додумался. — Я закажу мешочек мелочи для размена, мне из банка иногда привозят. Делают неохотно, но если кого попросить хорошенько…

Она выжидательно уставилась мне в глаза.

— Ты уж попроси кого надо, солнце мое, хорошо попроси пятнадцатикопеечные монеты, — я сложил покупки в сумку. — И не пожалеешь, будь спок. Я умею быть благодарным.

На обратном пути обнаружилась банда местных хулиганов — во главе с боссом малолетней мафии они заседали возле дома Гоши. Окруженный шавками, главарь с пол-литровой банкой в руке возглавлял пиршество, а ведро, наполненное пивом, стояло меж его расставленных ног. Еще одной банкой пацаны черпали янтарный напиток из ёмкости, чтобы пустить по кругу.

— Всем привет, — вежливо поздоровался я за Антона. Тот честно спал как убитый, только что не ворочался. — Что празднуем с утра?

— Бочку к «рыбкоопу» подкатили с утра, — отозвался Ярик, первый подручный после солнцеподобного. — А мы мимо проходили! Очень удачно вышло.

Пацаны дружно заржали.

— Присоединяйся, поправь здоровье, — солидно бросил Гоша. — Ходят слухи, центровые тебя отметелили?

— Да, в Кировском парке повздорил маленько, — согласился я, усаживаясь на скамейку.

Ногу вытянул, сумку поставил рядом. После водки, принятой в сервисном центре, пиво было бы лишним. А пиво свежее, только с завода… Нет, Антон никуда не годный, воздержусь.

— Эти центровые совсем охренели, — Ярик задумчиво оглядел синяки Антона, задержал взгляд на костыле. — Человека чуть не прибили и ногу сломали!

— Центровых проучим, поставим на место, — закурив, Гоша картинно откинул руку. — Как там у поэта говорится? Не в свою лужу не садись.

— Да, — подтвердил Ярик. — А нашего пацана, тем более музыканта, негоже месить толпой. Совсем берега попутали.

Шавки одобрительно загудели, пачка сигарет пошла по кругу.

— Да мы их раздавим, — раздались голоса, — еще поглядим, как они умеют толпой на толпу…

— Советую пока воздержаться, — осторожно заметил я. — Там милиция вовсю шерстит, лично майор Радина занимается.

— Вот оно как, — у Гоши вытянулось лицо. — Нина Ивановна дело знает. Тогда повременим.

Отпив из банки, он кивнул и оживился:

— Кстати, тут Гвоздь заходил, просил передать тебе извинения.

— Чего так? — прикинулся я овечкой.

— Гвоздь был неправ, и партия указала ему на допущенные ошибки, — Гоша ухмыльнулся.

Как по команде, шавки опять дружно заржали.

— Спасибо, — в свою очередь кивнул за Антона. — Я что-то должен?

— Иди с богом, добрый человек, — Гоша величественно махнул рукой. — Люди с него спросят. Привет Алене.

— У Алены теперь своя жизнь, — послал я сигнал, обозначающий кое-какие знания.

— Своя жизнь? — он покатал во рту это слово. — Ништяк. В смысле, очень хорошо. Будут проблемы, обращайся. Поможем по-братски.

Ага, вы поможете, подумал я. Догоните, и еще раз поможете. Век потом не отмоешься и будешь должен. Нет уж, мы сами с усами как-нибудь.


В проеме ворот, у калитки нашего дома, затаилась Тамара Карапетян. Придавив кнопку электрического звонка, она приплясывала в нетерпении.

— Антон! — Тома рванула навстречу, взглядом ощупывая лицо парня.

— Что ты здесь делаешь? — Антон мгновенно проснулся.

В ужасе оглянувшись, он проследил округу, не наблюдает ли кто эту внезапную встречу на Эльбе. Слава богу, улица была пустынна. А Тамара, полностью наплевав на конспирацию, приступила к ощупыванию и причитаниям:

— На заводе знаешь что говорят? Избили до смерти! Вот языки у людей без костей, чтоб они отсохли…

Слухи со сплетнями имеют странное свойство распространяться быстрее звука. И чтобы не рождать новые сплетни, я затащил Тому во двор.

— Так что ты здесь делаешь?

Я редко видел девушку при свете дня. Сейчас, на солнце, ее густые черные волосы сверкали драгоценными нитям, колдовские глаза горели, щеки алели. В коротеньком ситцевом платьице она была чудо как хороша.

И это все мое, подумал я с гордостью. Антон согласился.

— У нас актив в райкоме комсомола. Вот, зашла по пути, — Тамара облегченно вздохнула, и тут же требовательно вопросила: — Ты почему на костыле?

— Все в порядке, иду на поправку, — успокоил я девушку. — Чай будешь?

На кухне она огляделась, потом решительно закрыла дверь, и вместо чая принялась расстёгивать Антоновы штаны.

— Ты чего?! — смутился парень. — Белый день во дворе!

— Вот и хорошо, — не стала спорить она. — Надо синяки хорошенько рассмотреть.

Тома не столько рассматривала, сколько ощупывала. В результате мужское хозяйство Антона, висевшее саксофоном, постепенно приняло задорную форму пионерского горна.

— Неплохо, неплохо, — пробормотала девушка. — Тестикулы на первый взгляд без синяков.

— А может быть? — по-воровски оглянувшись на запертую дверь, я положил руку на девичье плечо. Антон с таким ходом мысли согласился.

— Не может, — Тамара ловко запихнула возросшее хозяйство обратно в трусы, и вернула штаны на свое место. — Нет времени. Мне пора в райком, актив задержки не поймет. Но в воскресенье жду с утра пораньше. Ты же в парилку не пойдешь?

— Не пойду, — согласился я. — Синяки парить нежелательно. Да и повязку на колене мочить нельзя.

— Я сама все вымою и тщательно еще раз проверю, — она чмокнула Антона в щеку.

Потом подхватилась, махнула рукой, и с улыбкой умчалась.

— Вот такие дела, брат, — печально сообщил коту Антон. — Облом.

Внезапный поворот парня расстроил так же, как и меня.

Наглый Лапик, наоборот, чувствовал себя прекрасно. Довольно щурясь, он возлежал на фуфайке, по-хозяйски обнимая Мусю одной лапой. Одно слово, скотина. Кобель мартовский.

Глава двадцать восьмая,

в которой гастрономия переплетается с дипломатией

На обед я решил приготовить гуляш из тушенки. Обжарил лук с овощами, добавил грибов и поставил вариться картошку. Потом нашел банку зеленого горошка, порубил пару пучков зелени.

Во все времена тушенка считалась чем-то второсортным, солдатской едой. Но эта, 1971 года призыва, могла дать фору любому деликатесу. Никаких жил, перемолотых костей и сои. Сплошное мясо! И натуральный жир, который мы с Верой весь вымокали хлебом.

А после обеда, позволив Антону с Верой пару часиков сна, я приступил к готовке ужина. Днем приезжал Федя, у которого я выбрал огромного чебака. Попутно провел спасательную операцию, ставшую уже привычной.

— Дед, ты гениальный повар! — восхитилась Вера, наблюдая за моими приготовлениями. — Это ж надо, так запечь рыбину, фаршированную гречневой кашей… Корочка какая золотистая!

— Учись, пока я жив, — хмыкнул двусмысленной фразой.

— Дашь попробовать? — учиться Вера явно не хотела.

— Нет, — отрезал я. — Ко мне на ужин приглашены иные дамы. А ты будешь работать официанткой, понятно? То есть сидеть на кухне, а не со всеми за столом.

Антон отмалчивался — серьезный удар по психике парня нанес мой план действий, дополненный подробностями из того мира. А тут еще влюбленное состояние, как в первый раз, по самые уши.

— Если тебя интересует мое мнение… — начал он осторожно.

— Конечно! — с преувеличенной бодростью отозвался я. — Ваш звонок очень важен для нас!

— Дед, я серьезно. Хватай тетю Нину, и тащи ее в тот мир, к хваленому Коле Уварову. Он собаку съел на хитрых разговорах, да и ты тоже парень не промах. Втроем вы устроите мозговой штурм, все разложите по полочкам.

— Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять? — ухмыльнулся я. — Наверно, так и поступим. А ты чем будешь заниматься?

— Историю музыки учить… — обреченно пробормотал Антон.

Мне все-таки удалось отговорить его от машиностроительного института, и вместо «автоматизации производства» мы решились на консерваторию, то есть музыкально-педагогический институт. Но сначала Антон, конечно, немного покапризничал, предъявляя контраргументы:

— Дед, ну какой из меня музыкальный педагог? Подумай сам — мало того, что к этому нет призвания, так еще никакого начального музыкального образования!

— Бумажки нет, — согласился я. — Зато есть мой опыт, который к тебе перешел. И ты знаешь, что всю прошлую жизнь я не только бренчал на гитаре, но и сольфеджио изучал, литературу по теории музыки с другими умными книжками почитывал. А преподавать музыкальную грамоту тебя никто не зовет. Будешь работать, то есть играть, в собственной группе и с людьми, которые нравятся.

— Тебе нравится мама Алены? — ехидства было ему не занимать.

— Исключительно как профессионал. В этом Надежда Константиновна достойна уважения, — серьезно ответил я.

Первая встреча, на шесть часов вечера, у меня была назначена с Анютой и ее мамой. Жизненная история Анечки раскопалась без всяких затруднений, ничего особенного и удивительного там не обнаружилось — всю свою сознательную жизнь Анюта провела в симфоническом оркестре, где-то во втором-третьем ряду этого сложного организма. Скрипка принесла ей твердый кусок хлеба, новую звучную фамилию Величко, а на финише — кучу внуков, с которыми она сейчас возится в пригороде Киева. Насчет хлеба ее мама рассуждала логично, но так ли права будет мама сегодня?

Наталья Николаевна Швец оказалось миловидной полной женщиной с круглым лицом и, что более всего удивительно, малого роста. При взгляде со стороны могло создаться впечатление, что Анюту в роддоме с кем-то перепутали.

На столе, кроме блюда с запеченной рыбой, красовалась слабосоленая чавыча, корюшка горячего копчения и балык из палтуса. Красную икру я подал в маленькой мисочке, украсив ее веточками петрушки. Лимона с маслинами в доме не водилось, да и не так это важно, бог с ним. Зато нашлись серебряные вилки с ложками и прочие столовые приборы из родительского праздничного комплекта.

Но это все лирика, пора было переходить в наступление. Маму Анюты, по моему плану, следовало немедленно очаровать, чтобы взять в плен.

— Наталья Николаевна, вы позволите предложить вам чай, кофе, или, может быть, квасу?

— Оказывается, этот стол накрыт к чаю? — хмыкнула она. — Не гневи бога, неси пива!

Пивной вариант, как запасной, тоже имелся в виду — две бутылки «Рижского» перекочевали на стол. Анюта тут же двинула мне свой стакан, выражая полную солидарность с мамой. Девчонка выглядела чудесно, чистым ангелочком. Ее вырядили, словно на выданье: белое платье, белые носочки, и белая лента в косах. Не поднимая глаз, она усиленно делала вид смущенной невесты.

— Прошу меня простить за дерзость, уважаемые дамы, — наполнив стаканы пенным напитком, начал я спич. — Но по состоянию здоровья не смог явиться к вам домой, чтобы изложить интересующий меня вопрос. А дело неотложное, и связано оно с Анютой.

— Ты говори, говори, — Наталья Николаевна наслаждалась красной рыбкой, слизывая с вилки тонко порезанные ломтики.

Алена, вооружившись ложкой, уделяла самое пристальное внимание икорке.

— Дело в том, что я планирую создать музыкальную группу, в которой Анюта будет играть на бас-гитаре, — сообщил я для начала.

Наталья Николаевна перестала жевать, чтобы гулко забулькать пивом. А девочка выронила ложку, замерев с открытым ртом.

— Но не посмел приглашать Анечку в группу без одобрения ее мамы, — добавил в тему драйва. — Предпочел заранее посоветоваться.

— Посоветоваться? — отдышавшись, Наталья Николаевна пришла в себя. — Советоваться надо всегда, да. Молодец. Но почему гитара?!

— А вы посмотрите на свою дочку.

— И что? — она в самом деле посмотрела.

— Наталья Николаевна, это же чудо!

Анюта вспыхнула, а мама зарделась со смущенной улыбкой.

— Во-первых, очень милое личико. Бледная кожа, вздернутый носик и замечательные конопушки.

— Тебе нравятся веснушки? — поразилась девушка. — Да я их чем только не выводила!

— А вот не надо портить красоту, — отрезал я. — Это твоя особенность, и очень привлекательная. Второе, густые волосы. Мы сделаем стрижку, под новый сценический образ.

— Какой образ?!

— Очень высокая рыжая девушка в джинсах, на шпильках и с гитарой.

— У меня нет джинсов, — прошептала Анюта. — И бас-гитары. И шпилек тоже нет…

— Будут, — убежденно заявил я. — Еще будет колоссальный успех, и куча поклонников, которые станут валяться под сценой, моля о пощаде.

Как-то незаметно Наталья Николаевна выдула все пиво, пришлось звать официантку.

— Вера, принеси еще пару «Рижского»! — грозно крикнул я.

Тщательно подготовленный экспромт принес ошеломительный успех — Вера вышла так, что локтевой костыль показался обязательным аксессуаром любой уважающей себя девушки.

— Это Вера Радина? — неуверенно предположила Наталья Николаевна.

Стильная стрижка «под мальчика» парадоксальным образом сделала Веру более женственной. Летние светлые брючки и белая мужская рубашка с закатанными рукавами усиливали это впечатление. А легкий макияж вообще без комментариев, это я, кажется, уже упоминал.

— Добрый вечер, — с легким книксеном Вера выставила бутылки на стол, как будто это было изысканное блюдо. — Желаете чего-нибудь еще?

— Вера играет в группе на электрическом органе, — забил я очередной гвоздь в свою конструкцию убеждения.

— Значит, группа. Хм, чудненько… И не «рок», как у всех остальных? — Наталья Николаевна выхлестала очередную бутылку в два приема, и это помогло ей сформулировать очередной вопрос. — Кто у тебя будет солировать?

— Вы весьма прозорливы, — выдал я чистую правду. — Никакого рока. Джаз и лаунж. Конечно, мы не станем зацикливаться на этом, позволим себе и другие стили, но умеренно. А солировать у нас будет Надежда Козловская.

— Наденька?! — Наталья Николаевна икнула. — Но она же совсем спилась… Ходят слухи, что и в театре уже не появляется.

Благодаря нищенской пенсии, которую платить забывали, мама Анюты умрет в конце девяностых, и вдали от Родины. Это про нее как-то заметил Анатолий Чубайс: «Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом, новые вырастут».

Гореть ему в аду веки вечные. Но пока сучок цветет, продвигая вперед прогресс с нанотехнологиями.

Тем временем Наталья Николаевна голодной чайкой глотала пиво.

— Аня очень тепло о тебе отзывается, — наконец, выдала она. — Признаюсь честно, мы с ней подружки.

— В сторону Нюси плохого слова не скажу, — дипломатично отъехал я. — Но сегодня моим вниманием полностью овладела Вера.

Антон одобрительно хмыкнул. Всю встречу он просидел молча, а теперь заметил:

— Не спешите, записываю.

— Куда это ты пишешь? — удивился.

— У меня два винчестера, один основной, второй дублирующий, в теневом фоне пашет, — снова хмыкнул он.

— Я не умею играть на бас-гитаре! — опомнилась Анюта. — В руках никогда ее не держала!

— Но хочешь? — подтолкнул я девчонку к правильному выводу. — Скрипку когда-то тоже взяла в руки первый раз. Кстати, на скрипке в группе тебе придется иногда играть. Только она станет электрической.

— Мама? — Анюте хотелось попробовать, это было понятно. Однако решение она переложила на родителя.

Ну что за детки пошли, а? Как целоваться, так умеют лучше всех, а как до серьезного дошло — сразу в кусты!

Мама колебалась недолго:

— Где вы намерены репетировать?

— Пока у меня дома, на веранде места полно. Днем родители работают, мешать никому не будем. Но есть один вариант… — я понизил голос.

— Какой это? — ей в самом деле было интересно.

— Малый зал в музпеде, — нейтральным тоном вбросил в общественное сознание главную мысль.

Анютина мама поперхнулась:

— Да кто ж вас туда пустит?!

— Наталья Николаевна, посудите сами, — плести словесные кружева мне было не привыкать. Трудно счесть, сколько раз в прошлой жизни тихим голосом приходилось включать тайные струны убеждения. — Посмотрите, лето на дворе! Студенты после сессии по домам разбежались, педагоги отпуска оформили… Там же одни хвостатые двоечники да дежурные преподы болтаются! Малый зал будет пустовать целый месяц.

— Так-так, — хмыкнула мама Анюты. — Да ты, братец, стратег. И пока я слюной не захлебнулась, отрежь-ка ты мне вот этот кусочек запеченной рыбки. Сам готовил?

— По старинному бабушкиному рецепту, — кивнул я. — Что скажете?

Ответа не дождался. Глядя на блаженную физиономию мамы, Анюта двинула в мою сторону пустую тарелку. Несколько минут длилась гастрономическая пауза, в которой я тоже говорить не мог — пришлось присоединиться к компании, просто из чувства сопричастности.

Трудно поверить, но пословица «терпение и труд все перетрут» оказалась пророческой. Рыбина постепенно перетерлась полностью, оставив после себя обглоданную голову и жалкие косточки.

— Фух, — Наталья Николаевна отвалилась от стола. — Сейчас лопну.

— Мама! — возмущенно прошипела Анюта.

— Ой, извините, — икнула Наталья Николаевна. — Хотела другое сказать — мне надо попудрить носик.

— Я провожу, — вскочила девчонка. — Мама, иди за мной.

Из радиоприемника на кухне, где одноногая официантка гремела грязной посудой, неслась бодрая музыка. Вскоре бравурный марш сменился новостями.

— На торжественном заседании в Кремлевском Дворце съездов выступил генеральный секретарь Центрального Комитета коммунистической партии, товарищ Леонид Ильич Брежнев, — сообщил диктор не менее торжественным голосом. — Ветер века, ветер истории своим могучим дыханием наполняет паруса корабля социализма. И корабль наш неудержимо идет все дальше, вперед — к сияющим горизонтам коммунизма!

Радиоприемник едва не лопнул, затопив кухню бурными продолжительными аплодисментами. Дослушать важные новости мне не удалось — опасаясь за здоровье динамика, Вера приемник выключила.

Когда припудренные гости вернулись, стол был сервирован под чайную церемонию — с самоваром, конфетами и зефиром. Сверх того, не пожадничав, мы выставили варенье трех видов. Завершал икебану майский мед в хрустальной розетке.

С полотенцем, перекинутым через руку, терпеливый кавалер ожидал дам у стола.

— Спасибо за угощение, Антон, но мы пойдем, — Наталья Николаевна хитро прищурилась. — Надо осмыслить все, обдумать. И если ты хотел меня удивить, то считай дело сделанным — удивил.

Удерживать гостей не стал. Все намеки сделаны, крючки заброшены, педалировать интригу будем позже. Чем хорош этот мир — люди не развращены деньгами. Жажда легкой наживы еще только витает в воздухе, принюхивается, чтобы поразить общество несколько позже.

— Вам спасибо, — я склонил голову. Каблуками не щелкнул, хотя по ситуации подобное желалось.

— Хороший мальчик, — улыбнулась мама девочки. — Поразил и обольстил. Как ты угадал мое любимое блюдо?!

Провожая гостей, я тихо бросил, не глядя на девчонку:

— Нюся, если хочешь, завтра тебя постригу.

Наталья Николаевна остановилась, словно вкопанная.

— Что ты сказал? — не поверила она.

— Как Верку? — восторженно закричала Анюта тихим шепотом. — Хочу!

Слава богу, хоть в этом вопросе мнение мамы не потребовалось.

— Ты еще и стрижешь?! — Наталья Николаевна впала в прострацию.

В прошлой жизни мне редко приходилось подрабатывать парикмахером на стороне. Лишь дочку обслуживал постоянно, потом внучка добавилась. И никто не жаловался, наоборот, клиенты пели дифирамбы, поскольку воплощались наяву любые их фантазии и капризы. А что, цирюльные принадлежности дома без дела пылятся, сюда принести — минутное дело. Только вот насчет приборов для укладки волос надо вспомнить. Здесь уже изобрели фены и щетки со щипцами, или еще нет?

Ничего подобного вслух я не высказал, заметил только:

— Стричь под Веру тебя не стану.

— Почему это? — Наталья Николаевна слабо возмутилась. Сначала она хотела возразить против стрижки вообще, а теперь протестовала против отказа.

— У каждой девушки имеется собственная индивидуальность, — не лукавя, я сообщил чистую правду. А что еще тут скажешь — истина известная, никого обмана. Прическу Анюты давно обдумал, нарисовал в уме применительно к ее сценическому образу.

Блеснув глазами, девушка благодарно улыбнулась. Конечно, говоря «как Верку», она подразумевала не точное подобие, а такой же стильный образ. Во все времена любое однообразие женщину бесит, хоть обувь это, серьги, или сумка. И прическа здесь не исключение.

У калитки наша мама натолкнулась на выходящих дам.

— Наташа, что-то случилось? — она даже руками всплеснула.

— Да нет, — усмехнулась Наталья Николаевна. — Мы к Антону по делу заходили. А ты, Лидочка, не в курсе, значит?

Они были хорошо знакомы по школьному родительскому комитету, поэтому вели себя без политеса и прочего светского этикета.

— Что ж ты меня о гостях не предупредил, Тоша? — укоризненно вздохнула мама. — Я бы с работы раньше ушла!

— Можешь смело рубить уголек в две смены, Лида. Даже без выходных, — еще шире усмехнулась Наталья Николаевна. — По хозяйству твой парень прекрасно справляется сам.

Глава двадцать девятая,

в которой проявляются новые необычные способности героя

На кухне матушка принялась охать по поводу прически Веры. А когда мама, поглядывая в сторону Антона, от восхищения новым образом девушки перешла к восхвалению ее кулинарных талантов, я решил отвалить.

— Антон, мне давно пора отдохнуть, — вздохнул я. — Сутки на ногах. Не забудь, для родителей гуляш на плите, в отдельной кастрюле. А ты тем временем смени Вере повязки, да себе перемотай заодно. Скоро вернусь, пока-пока.

Убыл я совершенно просто, без всяких премудростей. С каждым разом процедура становилась все более обыденной.


После обязательных больничных процедур, бросив костыль, я устало упал на свою койку. Свежее постельное белье, две подушки — красота! Что еще надо человеку, чтобы встретить старость? Разве что какая-нибудь ласковая девчонка под боком. Только собрался помечтать о приятном… Спокойно валяться мне не позволил злой демон Уваров.

— Антон, давай подобьем бабки, — он требовательно взглянул поверх очков.

— Хотите поговорить об этом? — тоном опытного психотерапевта вещать было несложно. — Здравствуйте, меня зовут Антон Бережной, я старый алкоголик.

В подтверждение своих слов пришлось плеснуть немного нектара в стакан, в бутылке еще прилично оставалось.

— Сопьюсь я с тобой, — он подставил посуду. — Итак, какие изменения мы наблюдаем? Первое очевидно — Антон оставил Алену и сошелся с Верой. Причем, как я понял, главная инициатива с первого дня исходила от Веры.

— Так, — согласился я.

— Далее, активный интерес к Антону проявила Анюта Швец, — он заглянул мне в глаза, надеясь на комментарий. — Такого в прошлой жизни тоже не было.

— Ага, — подумал я. — Мало ли чего там не было. Там было много чего. Ты еще про Тамару Карапетян не ведаешь.

Но вслух произнес другое:

— Так.

— Антон сошелся с молочницей Риммой, плотно так, накоротке… Такого тоже не было.

— А вот здесь ничего удивительного нет. Мы с ней партнеры, и частенько болтаем на разные темы.

— Бизнес сворачивай, понял? — он поднял палец. — Но скажи, что у вас может быть общего?

— Проблемы подрастающего поколения, — честно ответил я.

Коля поперхнулся.

— А подробнее?

— У дочек Риммы кризис подросткового возраста. Отца нет, вот девки и мотают маме душу. Она бесится, кричит и плачет.

— И что ты посоветовал?

— Простой подход, старый как мир — принцип материальной заинтересованности.

— Это как? — он удивленно поднял брови.

— Она же шмоток накупила целый мешок. Слава богу, основное приобрела на вырост, припрятала к осени. Я велел халяву прекратить, премию выдавать за результаты. Огород вспахали — получите трусы. Квартиру убрали — лак для ногтей. А если хорошо себя вели, и вовремя вернулись с гулянки — эскимо на палочке. Ну и так далее.

— Работает?

— Ха! — гордо хмыкнул я. — Как шелковые стали. За кружевной лифчик душу готовы продать. Обед готовят в четыре руки, в доме чистота и порядок, коз доить научились!

— Ты представляешь, как это выглядит? — возмутился он. — Подумать только, мальчишка поучает взрослую женщину… Полное нарушение режима секретности!

Возразить было нечего.

— У Антона появились способности к исцелению, — разочарованный моим легкомыслием, он продолжил. — Наложение рук и все такое.

— Когда мы в паре, лучше проявились, — добавил я. — Двойной эффект, так сказать. И если меня в отдельности посмотреть, наложение рук тоже.

— У тебя вообще разные предметы стали хорошо к рукам прилипать, особенно коньяк «Праздничный», — заметил Коля. — Таскаешь без устали… Если ты пропадешь, я с горя умру.

— Да ладно!

— Честно, — он искоса взглянул на меня. — К хорошему привыкаешь быстро.

— Хм…

— Возвращаемся к теме. Ты можешь соединяться с Антоном духовно, но тело твое остается здесь. Теория «о перемещении после смерти в параллельный мир» в этом случае не работает — ты способен вернуться в свое тело. Оно не только живое, но еще и молодеет. Ты не умер, просто удар электрическим током пробудил в тебе спящие способности целителя. Пока что скромные, но лиха беда начало.

— Думаешь, это только начало?

— Уверен. Скажи, а целиком туда уйти не пробовал?

— Было дело, — признался я неохотно, избегая подробностей.

Сонная Алена в ночной рубашке — это глубоко личное, даже друзьям такое знать не обязательно.

— Так я и думал, — удовлетворенно хмыкнул он. — Дама, которую благородные гусары не обсуждают?

— Женщины созданы для любви, — уклоняясь от прямого ответа, я выдал глубокую мысль. — Они нужны, чтобы мужчины не мечтали жить вечно.

— Везет же некоторым, которых все еще интересуют женщины… — завистливо пробормотал Коля.

— Жизнь слишком длинна для одной любви, — отрезал я. — И хватит об этом.

— Хорошо, — покладисто согласился он. — Значит, Вера входит в круг твоих интересов.

— Да, я против ее смерти. С этим надо что-то делать и, слава богу, рядом есть такой союзник, как ты.

Коля скромно улыбнулся.

Помолчав, я решил признаться:

— Вера была в этом мире.

А чего скрывать? Шила в мешке не утаишь. Секрет полишинеля вылезет, рано или поздно все равно откроется. Так лучше это сделать сейчас, момент благоприятный.

Вот теперь Колю проняло по-настоящему. Он побагровел, засопел, застонал, закашлялся, причем произвел это одновременно. Захотелось вызвать доктора для производства срочных реанимационных мероприятий.

— Но почему мне не сказал?! — сипло прошипел он. — И зачем ты это сделал?

— А чего тут разговоры разговаривать? Делать надо. Ты на себя посмотри, Коля! Еле ползаешь, живешь на таблетках. От моих слов чуть не умер, а если бы ее увидел? — убеждать я умел, как и уводить разговор в сторону. — Мы провели медицинское обследование, сердце в полном порядке.

— Так-так! — отдышавшись, воскликнул Коля. — Скрытых пороков нет?

— Специально заострял на этом внимание, — подтвердил я. — Девочку в космос можно запускать, ногу только подлечить.

— Полечил?

— Связки успешно прооперировали. Теперь попрыгает на костылях пару недель, колено станет как новенькое.

— Ну и гигант, — прошептал Коля. — Это же невероятно… Ты можешь водить сюда живых людей, и они остаются живыми!

— Вера сейчас живее всех живых, — подтвердил я. — Только переживает, что помолодела.

— Мне бы ее проблемы, — грустно усмехнулся Коля. — То есть эффект омоложения касается не только тебя? Переход влияет на других людей… Да один этот феномен ставит нас под смертельный прицел! Ты представляешь, сколько в мире людей, мечтающих об эликсире молодости?

— Да?

— Можешь записывать: я первый, — хитро улыбнулся Коля.

— Не вижу препятствий. Вернется Нина Ивановна из командировки, сходим.

— Как у тебя все просто…

— Никаких проблем. Кстати, обещанные подарки мне приготовил?

— Обижаешь, начальник! Малый комплект ударной установки уже упакован для пересылки: рабочий барабан, «бочка» и хет. Мы нашли старенький «Амати» чехословацкого производства, состояние отличное. Мембраны натянуты современные, но этого никто не заметит, — Коля заглядывал в свой планшет. — Палочек пять пар разных наборов! В пути из интернет-магазина этой же фирмы барабаны «том-том», тарелки «крэш» и «сплэш». На днях будут.

— Вот это уважил! — обрадовался я. — Завтра же приступаю к поискам барабанщика!

— Это еще не все, — хитро улыбнулся Коля. — Цены на этот товар оказались мизерными, а бюджет я выделил приличный. Мои ребята проявили инициативу, поинтересовались полным комплектом оборудования рок-группы семидесятых годов. И знаешь что?

— Что? — подскочил я.

— Ансамбль «под старину», который тихо распался, выставил на продажу не только барабанную установку, но и все остальное: микрофоны, колонки, гитары, синтезатор.

— И? — я чуть из штанов не выпрыгнул.

— Берем, — солидно добил меня Коля. — Мои парни, конечно, сначала посмотрят, не врет ли реклама. Продавец обещал отличное состояние, однако коммунисты рекомендуют доверять, но проверять. Если все сложится — на подходе квакеры, бустеры и ревербераторы. Позже список с тобой согласуем.

— Спасибо, друг, — от избытка чувств я чуть не прослезился. — Коньяком вас по макушку залью!

— Это все ерунда, мелочи жизни, — отмахнувшись, Коля принялся гнуть свою линию. — Проясни все-таки свою позицию насчет Веры.

Вот настырный, а? Нашелся старинный поклонник вечной любви. Из него песок вовсю сыплется, а туда же. Но надо держать себя в руках. Спокойствие, спокойствие… Течет водопад, шумит речка…

— Вера теперь девушка Антона, в том смысле, который ты вкладываешь, — позиция моя была простая и четкая. — Я лишь помогаю парню материально.

После этих слов Коля заметно успокоился. Ишь ты, рыцарь с замашками психотерапевта!

— У вас интересный симбиоз… Ты поделился с ним знаниями, а он дал тебе молодые глаза.

— Да, мне теперь интересно жить, — согласился я. — И чтобы закрыть эту тему, имей в виду: Вера хорошая девушка, но у нее есть замечательная мама. И если тебе предстоит встреча с Ниной Ивановной… Запомни, в этой очереди тебя не стояло. Понял?

Коля потерял дар речи. Целую вечность он молчал, потом лихо допил коньяк.

— Ты не только гигант… Ты еще гигантский кобель! — выдохнул он. — Сага о Форсайтах отдыхает.

— Какой есть, — спорить было не о чем. — Имею план. Впрочем, Вера насчет Антона тоже технично действует.

Коля постепенно пришел в себя:

— И жизнь их свернула к новой дорожке, и пошли они плечом к плечу, рука об руку, костыль к костылю.

— Что еще мы не обсудили? — я приступил к легкой закуске. Ассортимент холодильника позволял разные изыски.

— Твою вторую молодость мы не обсудили, — вздохнул Коля. — Будешь воровать здесь музыку, чтобы там выдать за свою? Хорошую книжку какую стыбрить не думаешь?

— Ирония понятна, Коля. Сразу скажу: воровать глупо. И братьев Стругацких переиздавать под своим именем тоже не комильфо. А насчет исполнения чужих песен… Тут сложнее. Вспомни молодость, Коля. Рок-группы в каждом клубе, в каждой школе. Тогда, в семидесятых, группы плодились, словно грибы. И каждая перепевала Битлз. Каждая! Так почему чужую старую добрую песню мне петь можно, а если новую — так сразу воровство?

— Ишь, какой джигит горячий, — буркнул Коля.

— Да, я такой, и мне не стыдно. Что еще мы не обсудили?

— Твои скрытые возможности, Антон, — вооружившись планшетом, Коля оживился. — Ты закрытая книга, понимаешь? А так хочется ее прочесть!

— Думаешь осилить?

— Уверен. Современная медицина утверждает простую вещь — у человека задействовано всего четыре процента клеток мозга. Вдумайся, четыре! Остальное является неким непонятным запасом прочности. Странное дело: работает всего пятьдесят грамм серого вещества, а более килограмма мозга, как балласт, мы таскаем в голове всю жизнь.

— Нелогично, — заметил я. В самом деле, нестыковочка выходит, ерунда какая-то.

— Так точно, нелогично, — согласился он. — Однако наука пока не в состоянии объяснить этот феномен.

— А ты, значит, разобрался? — хмыкнул я.

— Это сделал не я, а древние религии. Во многих верованиях упоминается «глаз Шивы». Этот удивительный орган — обязательная принадлежность богов. Изображение третьего глаза на лбу божества Шивы можно встретить на росписях и скульптурах индуистских храмов. Восточные религии утверждают, что некогда «глаз Шивы» существовал у всех людей, как дар небесных прародителей человечества. Он, словно спутниковая тарелка, улавливал тонкие космические энергии. Сознание наших предков было открыто потокам информации, пронизывающим Вселенную, они имели доступ к мировой «базе данных», и потому сфера их восприятия была значительно шире привычных для нас трех измерений.

— Ты это из планшета шпаришь? — уточнил я.

— Ага. Слушай, интересно же: древние восточные учения не видят в третьем глазе ничего сверхъестественного. Надо всего лишь его «раскрыть». Йоги, раскрывшие глаз Шивы, обладают даром ясновидения и телепатии. Они способны преодолеть гравитацию. И еще они могут наблюдать за событиями, происходящими в прошлом, настоящем и будущем. В Индии их называют трикала джна — «знающие три времени». У йогов работает весь мозг, а не четыре процента. Ученых сей феномен весьма интересует, Антон.

— Да?

— Пойми, ты очень загадочный кролик…

— Тьфу на тебя, сглазишь!

— Для йогов время и расстояние никакой роли не играют, а фактор времени характерен для нашего четырехмерного пространства. И только здесь временной поток проявляет направленность «вчера-сегодня-завтра». Начиная с астрального плана временной поток становится многомерным.

— И что?

— Не спеши на опыты, вот что! Сиди на попе ровно. Хватит резких движений, понял? Подумай, осознай свое шаткое положение. Сколько можно одно и то же повторять? Вот, возьми планшет, почитай умных людей.


Коля уже уснул, а я все не мог оторваться от планшета. После анализа скомпонованного им текста концепция прорисовывалась ясно: надо войти в транс для самосозерцания и духовного прозрения. Это сродни аутотренингу, следует отрешиться от всего земного, чтобы воспарить. А почему нет?

Принимать рекомендованную позу лотоса я не стал. Как и алмазную позу — по причине старческого возраста. Запрета на лежачую медитацию не поступало, поэтому просто закрыл глаза и представил, что весь мир замер. Тишина. Застыл водопад, затихла речка. Огонь в костре перестал метаться, оцепенев перед взором статичной объемной картинкой. Стрижи черными кляксами застряли в небе, облака прекратили свой бег. Мир замер.

Осторожно открыл глаза, чтобы тут же зажмуриться — слишком яркими были краски. Стены палаты резали глаза белизной, светильник сверкал невыносимым пламенем, а мошки висели над ним, растопырив свои крылья. Крылья мошек были неподвижны, но букашки не падали. Они просто замерли в прозрачном студне вязкого воздуха, зависнув на одном месте. От холодильника шел ровный гул, и он тоже был странным, каким-то неправильным.

А Коля Уваров не дышал.

Вытянувшись окоченевшей мумией на своей койке, он совсем не шевелился. В прошлой жизни мне довелось немало покойников повидать, однако мой сосед умер не окончательно. Не бывает мертвецов, которые хрипят открытым ртом как этот, однообразно и тягучим низким тоном.

Слава тебе господи, он так спит, зря я перепугался… На самом деле мир просто замер. Факир был пьян, и фокус получился.

Что ж, подведем итоги, как любит делать аналитик Коля: походы в прошлое давно стали привычными, а сейчас проявилось новое умение, останавливать настоящее. Поставить на тормоз окружающий мир забавно, но требуется ли мне такой навык?

Список вопросов к себе возрос на один пункт: умею ли я управлять будущим?

Мир затрепещет, когда я это сделаю. Впрочем, не так. Никто не вздрогнет, потому что желания нет завоевывать мир. Собственно, как и менять настоящее. Да и в прошлом у меня никаких особых поползновений в сторону наступательных действий. Исключительно мирные намерения — всего лишь Антона в той жизни устроить. Ну и, заодно, помочь близким людям. Не забывая себя, конечно.

Я перевернул бутылку, чтобы налить минералки, однако прозрачная жидкость застыла в пластике стеклянным камнем. Эй, так не пойдет, организму пить хочется! Надо снимать мир с ручника. А как это сделать? Хм…

Представил себе шумящий водопад над текущей водой, и минералка хлынула в стакан. Тихий шелест холодильника обрел прежнюю тональность, яркость светильника упала до нормальной. Заметались, ожили мошки. И еще Коля очнулся, захрапел мощным трактором. Вот наградил бог соседом… Спасибо, господи, что вернул Уварова. Но зачем же так громоподобно?

Глава тридцатая,

в которой герои говорят за жизнь и намечают планы

Вечер в летнем саду продолжался. Мама с Верой занимались по хозяйству, а я принимал очередных гостей — Алену с папой.

Антон опять прикинулся шлангом, схитрил, выбрав позицию наблюдателя.

— Не спешите, я записываю, — простонал он слабым голосом раненого героя.

На столе, покрытом новой белой скатертью, блестел чисто намытый чайный сервиз. Родители этот комплект любили и берегли, доставали по большим праздникам. Будет нам потом втык… Расписанный цветами набор являлся редкостью, не каждая семья могла себе позволить посуду настоящего китайского качества.

Надраенный самовар сиял в лучах заходящего солнца, отдавая часть бликов хрусталю рюмок. Не хуже сверкали стаканы тонкого чешского стекла, окружившие бутылку коньяка. Ну не нашлось в доме коньячных бокалов, заменил стаканами, что поделаешь… Пасторальную картину сельского уюта завершали живые яблоки. Погрузневшие, но еще зеленые, они живописно, целыми гроздьями, свисали над столом, заставляя пригнуться.

Апофеозом гастрономической вершины предстали сладости, выставленные в широком ассортименте.

— Мамочки мои, — потрясенно прошептала Алена, бессильно падая на скамейку. — И что, можно вот так брать… и кушать?!

Она обожала сладости. Однако отец ее ограничивал, считая конфеты баловством, вредным для здоровья.

— Конечно кушай, зайчик, — ласково предложил я. — А папе я пока коньячку налью.

Папа не возражал.

— Почему нет? — произнес он мою любимую фразу. — Будьте здоровы.

После первой он закусывать не стал, только шумно выдохнул носом. Ловким движением я снял салфетку с блюда, где притаились малюсенькие бутерброды из гренок — с икрой, красной рыбой и балыком. Шпажек в это время еще не знали, поэтому канапе я обозначил заостренными спичками. Труд невеликий, однако Дмитрия Ильича проняло.

— Ну-ка повтори, — он показал глазами на бутылку. А после исполнения заказа добавил: — Хороший коньячок.

Еще бы. Когда это армянский «Праздничный» был плохим?

Слизнув остатки зефира с пальцев, Алена уставилась в блюдо с канапе. Потом распахнула на меня свои невероятные глаза:

— Какая красота! Даже жалко трогать.

— А ты не трогай, солнышко, ты бери, — я налил папе третью рюмку.

— Говори, по какому поводу праздник, — следом за дочкой Дмитрий Ильич решился нырнуть в блюдо с закуской. И не пожалел, судя по выражению лица.

— Хотел с вами Алену обсудить, — просто начал я.

Вроде обычное слово «обсудить» произнесено, но ко мне метнулся взгляд испуганного котенка. Чует кошка, чье мясо съела. Однако сегодня сладкий праздник, и Алена будет залита медом по макушку.

— Недавно я узнал о желании девушки поступать на экономический.

Папа молча ждал продолжения.

— И у меня возник вопрос: а не станете ли вы алмазом резать простое стекло?

Папа хмыкнул.

— Однако Алена Козловская не алмаз, она драгоценный бриллиант. Редкий, даже уникальный, — я мягко гнул свою линию. — Нет, что девушка выучится на экономиста, у меня сомнений нет. Родина не пострадает, Алена станет исправно трудиться в конторе. Но, Дмитрий Ильич, если посмотреть на девочку беспристрастно, со стороны?

Мне удалось расшевелить папу — взглядом он согласился посмотреть, но сначала налить.

Нарядилась девушка скромно — в простое, на первый взгляд, светлое летнее платье. На своем веку мне немало довелось повидать такой обдуманной и дорогой простоты. И макияж классный, почти не заметен. Волосы собраны в замысловатую прическу, ногти пострижены коротко, лак нанесен прозрачный. В общем — скромность, возведенная в абсолют. Продуманная девочка.

— Присмотревшись издали, мы обнаружим идеальную фигуру, — ровным голосом я излагал факты. — При всем желании картинку так не нарисуешь, как это сделала сама природа.

Опустив голову, Алена замерла над чашкой чая. А я будто читал таблицу умножения:

— Критический взгляд в упор не обнаружит изъяна, даже малейшего пятнышка. Тут нет недостатков, сколько не выискивай. Наоборот, каждая деталь в отдельности — маленький шедевр. Линия бровей, кисти рук с тонкими пальчиками, бездонные синие глаза, совершенные ноги и изящные лодыжки… Если просто сказать, что Алена красива, это будет банально, бледное подобие вместо описания образа. Мне кажется, еще предстоит придумать такие слова, чтобы передать, какая она необыкновенная и ослепительная.

Девичьи уши потихоньку заливало красным.

А Антон пробормотал:

— Так-так, «необыкновенная и ослепительная». Записал! Продолжайте.

Я продолжил:

— Но это не бездушная кукла, какими обычно изображают блондинок. Ваша девочка обладает живым умом и мягким характером. Французский язык освоила без проблем, даже в охотку. Очень музыкальна, поет нежным голосом. Она улыбчива и отзывчива, на нее невозможно обидеться. Ну как обидишься на солнце, которое обжигает, или на небо, залившее дождем?

Папа с интересом взглянул поверх рюмки:

— Стихи не пробовал писать?

Я немедленно перешел в наступление.

— Стихи в ее честь еще напишут, и немало. Бездыханные тела поклонников ждут своего часа, чтобы упасть к ее ногам. Алена должна блистать в кино, Дмитрий Ильич. Нет, не так: она непременно будет блистать в кино. Ее место в Москве, в институте кинематографии.

— Хм… — усомнился он. — Ты бывал в зоопарке?

— Конечно, — несколько ошарашено ответил я.

— Там есть интересный домик, террариум называется… — папа с наслаждением смаковал напиток. — Так вот, запомни: театральный мир Москвы хуже гадюшника. Все для своих, причем свои тоже грызутся… Думаешь, один ты такой умный? Надю, маму Алены, звали в Москву неоднократно. Она не просто так заслуженная артистка республики, если кто слышал этот голос. Но театральную кухню мы распробовали очень хорошо, спасибо, горчит. Лучше быть первым парнем на своей деревне — есть такая отличная поговорка.

— Аленушка, — ласково я обратился к девушке. — Там на кухне Вера готовит яблочный пирог. Можешь ей помочь?

Умная девочка поняла все правильно. Она кивнула, подхватилась, и исчезла.

— Да и кто с ней поедет? — папа пригорюнился. — Мама не боец, а у меня работа.

— Алена готовая актриса, — выдал я еще один аргумент. — Играет разные эмоции так, что не придерешься.

— Да знаю я, — он махнул рукой. — И была у меня такая мысль. Но маму одну, без пригляда, нельзя оставлять.

— А если мы маму вернем в нашу деревню на первые роли? — вбросил я очередной аргумент. — И заодно избавим от тяги к зеленому змию.

— Кто это мы? — голос папы был полон сарказма.

— Перечисляю: вы, я, она. И еще новое дело.

— И что? — сарказм сменился ироничной улыбкой.

— Как-то писатель Юлиан Семенов заметил, что все артисты по-своему невменяемы, и к ним нужен особый подход. Потому что они живут своей, придуманной ими жизнью. У Надежды Константиновны была собственная, не придуманная, успешная жизнь. И когда она поломалась, причем не по ее вине, сломалась сама Надежда Константиновна. И виноваты вы, Дмитрий Ильич.

— Да? — мне удалось его удивить. — В чем же эта вина?

— Вы ее бросили наедине с проблемами. Вместо того чтобы взять на себя часть груза, близкие люди остались в стороне.

— Да что ты знаешь об этом, мальчишка! — вспыхнул папа. — Чего только мы не делали… А она каждый вечер снова пьяная.

— Ругали, ограничивали, лечили? — хмыкнул я. — Плохо делали.

— Не тебе судить! — папа побагровел.

— Конечно, вы правы, — я сохранял ровный тон, трудному собеседнику следует поддакивать регулярно и доброжелательно. — Но поймите, ваша жена не потеряна для общества.

— Да?

— Ничего трагического, слава богу, не произошло. Поставили на вторые роли? А потом вовсе отодвинули от театра музкомедии? Да и черт с ними! — бодрым голосом конферансье я объявил: — На сцену приглашается творческий коллектив «Джаз с надеждой». Солирует заслуженная артистка республики Надежда Козловская!

— Карьера певицы? В сорок лет все сначала? — засомневался он. — И где этот творческий коллектив?

— А вот он, я уже здесь!

— Хм… — папа налил себе сам. — Ну ты и наглец, братец.

Где-то такое уже звучало.

— А что вы теряете? — насел я в окончательном порыве, добавляя голосу убеждения. — Она сама по себе половина оркестра — и фортепиано, и саксофон, и кларнет. Попробуем, посмотрим. Не понравятся одни музыканты, найдем других. Отказаться никогда не поздно, но человека к активной жизни можем вернуть. Поговорите с ней, потом меня на чай пригласите. Вместе посоветуемся. А?

— Ты прав в одном: что-то надо делать, — папа задумчиво вертел рюмку. — Когда человек не знает, к какой пристани плыть, ни один ветер не будет попутным.

Слава тебе господи! Дошло, наконец. Ну и тугодум ты, Дмитрий Ильич, а еще майор КГБ. Кстати, надо посмотреть в досье Коли Уварова, почему в сорок лет он все еще майор? И в каком отделе трудится, это может иметь значение.

Вовремя мы закончили трудный разговор — к столу подошел мой отец, вернувшийся с работы.

— А чего это без меня тут выпивают? — широко улыбнулся он, пожимая руку гостю.

— Да вот, за жизнь говорим с твоим парнем, — усмехнулся Дмитрий Ильич. — Незаметно вырос, совсем взрослый стал.

— Я чую запах яблочного пирога. Жизнь не так плоха, как кажется, — заметил отец, разливая по рюмкам. — И радоваться жизни никогда не поздно!

— Мудрые слова, — подумал я, смакуя свой чай. — Радоваться жизни никогда не поздно, особенно когда она только начинается.

Глава тридцать первая,

в которой речь пойдет о сценических образах и не только

Утро началось с телефонного звонка.

— Антон, ты получил зарплату? — без лишних предисловий, в свойственной себе манере, моя жена задала актуальный вопрос. Спросила так, будто пять минут назад мы рассталась.

— Нет, — честно ответил я. — В больнице лежу, болею без зарплаты.

— Но у меня кончились деньги, Антон, — ровно возмутилась она. — Что же теперь делать?

— Не знаю, — пожал плечами я. — А зачем деньги, кстати?

— Мы с дочкой путевки взяли, в Грецию, очень выгодно. Путевки оформили, а на шубы деньги нужны! Ты же знаешь, нам в зиму совершенно нечего надеть.

— Денег нет.

— А на карточке?

— Денег нет, — повторил я. Потом добавил: — И не будет.

— Значит, как Марусе, так деньги есть! И просто так есть, и на детскую коляску тоже, а как мне, так нету? — возмущение в голосе нарастало.

— Чтобы закончить этот бессмысленный разговор, предположу ход твоих дальнейших мыслей, — я начал закипать.

— Да?

— Ага. Дачу не продам, машину не продам, вторую квартиру тоже. Кстати, я ее на маленького Антона записал. И эта квартира мне нравится по-прежнему, получишь свою долю после моей смерти. Если выживешь в драке с остальными родственниками. Драка будет, не сомневаюсь.

Телефон пискнул вдруг, и металлический женский голос сообщил:

— Абонент находится вне зоны действия сети.

Наверно, жена запустила аппарат в стену. Что ж, эту пуповину давно пора было рвать. Иначе говоря, перекрыть краник по выкачиванию денег. Меня здесь нет, в конце концов, я умер! Достали… Вот поеду, заморожу там время, пусть посидят истуканами, без острой потребности тратить мою зарплату.

Я представил себе статую жены, замершую напротив статуи дочки, и усмехнулся. Будут нервировать, так и поступим. И пока Коля Уваров на процедурах, потренируемся немного.

Я совершенно спокоен. Мне не о чем волноваться, нет причин для беспокойства. Течет водопад, шумит речка, горит костер. И по команде «замри» весь мир сейчас остановится…

* * *

Анюту я постриг в саду, под яблоней. А что? Нацепил передник, накрыл клиентку простынкой. Потом отступил на шаг, оценивая поле боя. Да, давненько не брал я в руки шашек… Но ничего страшного, голова забыла, руки помнят. Пошла вперед пехота, в смысле расческа. Мастерство не пропьешь, да и чистые густые волосы стричь одно удовольствие. Освещение отличное, и подметать потом не надо, трава все скроет. Машинка для стрижки солидно жужжала, ножницы сверкали, расчески летали. Антон с восхищением наблюдал за моими манипуляциями, впитывая движения и приемы.

— Дай попробовать! — взмолился он под конец.

— Еще чего, — отбрил я опасные поползновения. — На кухне кухарит твоя девушка, там и пробуй, сколько хочешь. А эта прибить может, если что не так пойдет.

— С чего это ты решил? — удивился Антон.

— Включи свежие записи на моем винчестере, сонная тетеря. И вообще, обновления базы данных надо прокачивать постоянно!

— Да понял, понял… — покаялся он. — Не бухти, как старый дед. Так что там с Аней?

— У нее папа чемпион военного округа по самбо, девочка с детства к самообороне приучена.

— Ни фига себе…

— Так что извини, но ошибки сегодня не то чтобы исключены, они недопустимы. От Анюты, брат, не убежишь, вмиг нагонит, и твоим же костылем по хребту накостыляет.

Потом я принес зеркало, и обошел девчонку со всех сторон. Впервые в жизни, наверно, стриг на свой вкус, мнения клиента не спросив. Рискованный ход, однако дело того стоило — Анюта восторженно взвизгнула. Есть все-таки чутье у старого мастера…

Обрезанные косы мы сложили в пластиковый мешок, на память.

— Вера! — требовательно крикнул я.

Одноногий ассистент парикмахера бодро примчался из кухни с двумя полотенцами в руке.

— Неплохо, неплохо, — ревниво отметила Вера. — Аня, сейчас идем в душ, мыть голову. Блузку лучше снять.

Не успел я глазом моргнуть, как Анюта послушно обнажилась. Пулей расстегнула блузку, мигом выскочила из юбки. Оставшись в славном бюстгальтере и симпатичных трусиках, она встала по стойке «смирно». Ишь как уставилась на меня своими серыми глазищами! Так солдат на плацу тянется перед старшиной в ожидании дальнейших указаний.

Хороша, чертовка! Плечики усыпаны милыми веснушками, попка оттопырена, живот втянут, грудь задорно торчит на уровне моего носа. А черное белье явно импортное. Не сравнить с моим временем, конечно, но очень приличное. Родители на девочку денег не пожалели, маме респект.

— Лифчик снимать не надо! — встревожено закричала Вера, а потом еле слышно проворчала: — Дура сисястая. Раздеться можно и в душе, вообще-то…

Не желая того, Анюта наступила ей на самую больную мозоль.

Впрочем, Аня не дура и не простушка. Это стало понятно из хитрого взгляда, который она искоса метнула, уходя.

— Ну что, понравилась? — говорил этот взгляд и плавно покачивающаяся попа.

— Хм, — гулко сглотнул Антон. Мысли его разбежались в поиске нужных слов, но где-то там, вдали, и затерялись.

Я тоже слегка опешил. А потом возмутился: почему тропинка такая короткая?! Летний душ надо было в конце огорода ставить!

Из душа Анюты вышла одетой.

— Сядь, радость моя, — приказал я, встряхивая простынку.

Веру перекосило, как от кислого лимона.

— А что, разве не все? — сверкнув улыбкой, удивилась Аня.

— Последние штрихи, — включая фен-щетку, я приступил к завершающему, самому приятному для художника этапу. Заодно устранил кое-какие шероховатости, заметные только опытному взгляду.

Из кухни выглянул Лапик. Усы-локаторы удивленно шевелились — незнакомый низкий звук фена заставил его оглядеться, чтобы оценить угрозу. Он внимательно осмотрел незнакомую девчонку, скрытую простынкой, шевелящийся шнур удлинителя в траве, и плавно отступил на пригретое место, посчитав ситуацию безопасной.

Антон внимательно наблюдал за моими действиями, требуя иногда пояснений.

Наконец настал миг триумфа, когда девчонка увидела себя в зеркале.

— Тоша… — выдохнула она растроганно, до слез. — Я понимаю, Верка будет злиться, но так хочется тебя расцеловать…

Собственно, а почему нет? Любая работа должна быть оплачена. Стыдливо отнекиваться глупо, однако Антон впал в сомнения.

— Нет! — вскричала Вера, заслоняя Антона и ухватив Анюту за руку. — Идем переодеваться!

— Чего? — не поверила девчонка. — Куда переодеваться?

— Сценический образ номер два, — я задумчиво чесал подбородок. — Как думаешь, Вера?

— Да, — злобно и лаконично бросила она, увлекая Анюту на веранду.

От криков радости, раздавшихся через несколько минут, едва не вылетели окна. А затем Анюта царственной павой выступила во двор. Облаченная в «сценический образ номер два», она смотрелась весьма презентабельно.

Я долго размышлял над девичьими нарядами в группе, и остановился на простом варианте: джинсы с рубашкой. Платье, конечно, не забыл, но в списке образов оно шло под номером «три». Сейчас на Анюте были темно-фиолетовые брючки «чинос», чуть-чуть коротковатые, но мода так и требует, сине-белые босоножки на шпильке и белая мужская рубашка.

— Класс! — оценил Антон.

Я согласился — и размер правильно угадал, и цветовую гамму. На всякий случай во время стрижки я замораживал время, чтобы обмерить Анюту не спеша.

После тренировок фокус получился легко, мир моментально поддался торможению. Антон молодец, помог, несмотря на слабость. Летний сад сверкнул яркими красками, воздух загустел. Звуки скатились в низкий тон, обретя одну ноту. Поблескивая крыльями, пчелы и бабочки замерли над маминой клумбой мальв, а девочка обратилась манекеном. Уже привычное зрелище завораживало, Антон пробормотал что-то восхищенное.

С груди Анюты мерку я снимал внимательно, три раза. Повторял по одной причине, чтобы исключить ошибку. И Антону такой тщательный подход понравился. Потом записал результаты на бумажку, сверил со списком купленных нарядов. Все сошлось, глаз все-таки у меня алмаз.

Обратно, в обычный режим, мир запустился без проблем, только Анюта прошептала озабоченно:

— Что-то у меня голова закружилась…

Конечно, для нее мои движения слились в одно короткое мгновенье, просто перед ее глазами один спрессованный кадр мелькнул. Мы поднесли ей водички, и цирюльный процесс продолжился.


На асфальтированном пятачке перед верандой Анечка стояла кардинально преображенная. Она стала стройней и выше, хотя казалось, выше некуда. Отступив на пару шагов, движением руки я попросил ее покрутиться — та с удовольствием подчинилась, выполнив несколько танцевальных па.

— Ну что? — с легкой улыбкой вопросила девчонка.

— Прическа без замечаний, — честно сообщил я. — Ты стала краше.

Анюта заулыбалась шире.

— Образ тоже хороший, но чего-то не хватает.

— Может быть, — Вера потерла подбородок Антоновым жестом, — очки?

— Да, — сказал я. — Желтые!

И одноногая Вера легко метнулась на веранду, чтобы вернуться с фотохромными «Авиаторами», в миру более известными как «капельки».

— Вот! — сказал я удовлетворенно, надев на нос девчонки аксессуар. — Уже лучше. А теперь гитару.

Вера шустро притащила мой «Фендер». Пристроить инструмент ей удалось с трудом — ремень на высокое плечо накинула, но чуть ли не в прыжке.

Не спеша я прохаживался туда-сюда, оценивая композицию. А что? Неплохо.

— Хорошая девочка, — прошептал Антон.

— Но-но! — так же мысленно возразил ему я. — Не в свою лужу не садись!

— Мне нравится, — безрадостным тоном, поджав губы, выдавила Вера.

Анюта перевела вопрошающий взгляд на меня.

— Серьги! — понял я, наконец, чего не хватает для полноты картины.

В прошлый раз я притаранил из дома здоровенную шкатулку с бижутерией жены. Ей это добро уже точно не понадобится, а местным девчонкам может быть приятно. Такой вывод ранее подтвердил счастливый вид Веры, когда она получала подарки. Что ж, посмотрим на реакцию Анюты.

Я выбрал из крайнего отсека моно-серьги — позолоченную плоскую пуговицу с четырьмя крупными дырками, и длинную золотую сабельку. Покопался еще немного, чтобы выудить коротенькую цепочку якорного плетения с алмазной огранкой.

— Это мне? — недоверчиво прошептала Анюта.

— Незамужняя девушка надевает браслетик на лодыжку, — пояснил я. — Такое украшение называется анклет.

— А серьги почему разные? — серые глаза полнились восторгом.

— Не нравится?

— Очень нравится! Но почему?

— Таков сценический образ, — отрезал я. Рассусоливать на тему моды не хотелось, причуды женских обычаев двумя словами не объяснишь. — Вера, как думаешь, что мы еще упустили?

— Яркий образ должен дополняться макияжем, — деловым тоном сообщила она. — Ты же сам вчера говорил.

— Точно! — воскликнул я. — Склероз прогрессирует, но у меня есть ты! Веди Аню к туалетному столику, в мамину комнату.

Пауза на макияж оказалась длительной, но терпение было вознаграждено.

— Что б я без тебя делал, Вера? — сказал чистую правду: теперь «сценический образ номер два» завершался румянцем на скулах, смоляными бровями и ярко-красными губами.

Себя Вера тоже не забыла раскрасить. Заодно сменила домашнюю одежду на собственный сценический образ номер два. Он был похожий, но другой — светлые брючки, серые кроссовки «Нью Беланс», серые очки «Каррера» в красной оправе, и белая рубашка свободного кроя — не приталенная, чтобы скрыть малую грудь. Серьги она надела цветочками, с крохотными бриллиантами.

Антон опять впал в прострацию. Видимо, красочное зрелище усугубило травму головы.

— Нам пора собираться, — напомнила Вера, взглянув на малюсенькие часики — еще один сувенир «оттуда».

— Так, Анюта, работа сделана, иди домой, — спохватился я, — а у нас дело намечается.

— Как домой? — опешила девчонка. — А форму снимать?

— Это не форма, а сценический образ, — терпеливо пояснил я. — Походишь, привыкнешь. Тебе должно быть удобно и комфортно на сцене в обмятой одежде, понимаешь? Это теперь твои вещи. Иди, иди. Только гитару отдай. Если что не так, потом скажешь — заменим.

Слезы крупными каплями потекли из-под очков девчонки.

— Так это все мне? А что я маме скажу?!

— Аня, хватит ныть! — ледяным тоном Вера пресекла неожиданный выплеск эмоций. — Скажешь, у меня взяла, посмотреть, померить. А деньги с зарплаты отдашь.

— У меня будет зарплата?!

Вот в этом уверенности не было, однако позитив мне следовало закрепить:

— Ну какие твои годы? Осталось только научиться играть на гитаре…

У ворот затарахтел мопедный двигатель, и во двор вкатился Вова Спиридонов. Нажав на тормоз, он замер с распахнутой челюстью, из-за спины выглядывала не менее обалдевшая Женька.

— У вас тут концерт? — промямлил, наконец, Вова, забыв поздороваться. — А это кто?

— Добрый день, — вежливо, на автомате, отозвался Антон. — Это Анюта Швец, а это Вера Радина, знакомьтесь.

— Да ладно! — не поверил Вова. — Верку с Анькой я с детства знаю, о чем ты говоришь? Это какие-то другие телки. Классные!

И тут же он получил подзатыльник.

— Хотя похожи, — сдал назад Вова. — Как ты это сделал?

Я отвел Вову в сторону, к столику под яблоней, чтобы сообщить о завершении попугайного бизнеса. Тот отреагировал удивительно спокойно, по-философски:

— Все когда-нибудь кончается. Да ладно, на мой век щеглов хватит. Дашь магнитофон до вечера? Пару пленок надо переписать.

Девушки у веранды вели светскую беседу.

— Я теперь работаю у Антона гитаристкой, — Анюта словесно убивала Женьку, и от каждого слова ту качало, словно красного комиссара на расстреле.

— А ты? — Женька перевела круглые глаза на Веру.

— Я тоже, — добила хладный труп Вера, — пианисткой.

— Вова! — заорала вдруг Женька. — Вова, хочу как Анька работать!

Глава тридцать вторая,

в которой драка отменяется, но возникает проблема роста

Дело у нас намечалось на «Палубе».

Конфликт с «центровыми» следовало разрулить оперативно, поскольку Антону предстояло постоянно мелькать в городе. Этот вопрос он поручил мне, а я с радостью согласился. А почему нет? Мне нравилось все, что нравится Антону — репетиции, занятия физикой, девчонки, рыбалка, компот… И желание заниматься делами парня росло с каждым днем.

Он мечтал повидать мир. Побывать на корриде, пройтись по джунглях Амазонки, и встретиться с Дедом Морозом, в его резиденции за полярным кругом. Еще ему хотелось заняться журналистикой и фотографией. И мне тоже! Почему бы не уважить мудрость своих природных инстинктов — заняться тем, к чему лежит душа?

Яркие эмоции, благие намерения и чистые отношения наполняли мою новую жизнь новым смыслом. Вот только карьерные деструкторы у Антона налицо, но эта проблема поправимая.

Конечно, когда Антон предложил отправиться на «Палубу», остаться в стороне у меня мысли не возникло.

Но в самую последнюю минуту на хвост упала Анюта.

— Так вы собрались в город, на «Палубу»? — заканючила она, заранее делая плаксивую рожицу. — На милицейской машине? Возьмите меня, мне сценический образ обмять надо!

— Аня, иди домой, — непреклонно заявила Вера.

— А домой нельзя, там мама нудная, пилить станет! — сквозь желтые очки девчонка глядела умоляющими глазами.

Ну как тут возразишь? Нудная мама — причина уважительная.

Милицейский старшина дядя Максим доставил нас не только в город, но и к месту — по пешеходной дорожке подвез прямо к лестнице на «Палубу».

— Точно драки не будет, Верочка? — смотрел он почему-то на Антона.

Эту тему уже поднимали в пути, но я снова повторил:

— Исключительно мирные переговоры. Никаких боевых действий, обещаю.

— Смотри, парень, — вздохнул старшина, — Нина Ивановна с меня голову снимет, если что.

На лестнице, отняв костыль, Анюта взяла Антона под руку. С другой стороны в него вцепилась Вера. На «Палубу» его буквально внесли. От какой картины бармен обомлел, а когда разглядел Антона, еще и с лица сбледнул.

Яркие девочки привлекли и внимание публики но, слава богу, пока здесь было малолюдно. Сверкая очками, Пат и Паташон под цоканье костылей доставили парня к свободному столику. Площадка продувалась ветерком, под парусиновым тентом зной не ощущался, играла уже знакомая итальянская сладкая музыка. Красота!

Оглядевшись и проинструктировав девчонок, я неспешно направился к стойке. Бармен уставился на меня затравленным взглядом, явно ожидая очередной пакости.

— Вот так рождается популярность, — заметил я Антону. — В следующий раз будут цветами встречать.

— Или с милицией, — ехидства ему было не занимать.

— Беспорядков сегодня не ожидается, — без лишних предисловий сообщил прогноз погоды бармену, расставив таким образом все точки над «и». — Будьте добры, два лимонада, груша и крем-сода, три порции пломбира с орехами.

Бармен сработал быстро, но даже не подумал подсобить больному человеку — выдавши товар, замер сусликом в своем окопе. А мне два рейса потом пришлось делать, с костылем много не унесешь.

— Дамы, может быть, вина? — на всякий случай задал дежурный вопрос.

Вера покачала головой, а Анюта вдруг пискнула светским тоном:

— Глоток шампанского, если не затруднит.

Подавать шампанское глотками здесь еще не научились, стаканами тоже — пришлось брать целую бутылку. Причем бармену в голову не пришло открыть вино, как будто так и надо. В какой забегаловке его только учили? А сдачу технично недодал, скотина такая. Главный фокус, чаевые без спроса, они первым делом усваивают.

Сначала я отнес стаканы и клубнику, а когда обернулся с бутылкой шампанского, за нашим столом обнаружился незваный гость. Вот черт, не было печали. «Сценический образ номер два» начал приносить свои плоды в виде поклонников, причем очень быстро. А что, не дай бог, будет вечером?

— Ай, маладес, — воскликнул на шампанское крепкий парень лет тридцати. Наглые глаза навыкате весело блеснули.

Явное лицо кавказской национальности, таких всегда в нашем городе хватает.

— Конфету хочиш? — лицо выложило на стол «красненькую», купюру в десять рублей. — На!

Эта сумма покрывала весь банкет с лихвой. Небритое лицо считать умело хорошо, а волосатые бицепсы, бугрящиеся на руках, добавляли аргументов в гастрономическом споре.

Глядя в сторону, заинструктированная Вера сидела спокойно. Беспокоила Анюта, которая явно злилась, примериваясь к Веркиному костылю. Женщинам всегда внимание приятно, конечно, но не всякое.

Драться охоты не ощущалось, да и тело Антона еще одну взбучку вряд ли перенесет. А этого джигита уговаривать бессмысленно, вон два похожих лица за соседним столиком как весело зубы скалят, глазенками посверкивают. Надо избежать битвы сейчас и потом…

— Да, — очнулся Антон. — Бить меня сегодня нежелательно, даже вредно. Дед, думай быстрее.

— Есть одна мысль, — буркнул я, возвращаясь к барной стойке. — Но это будет не благородно.

— Фигня, — легко согласился Антон. — Главное, чтобы мои девочки остались целы.

— Ишь голубь, как запел, — я даже возмутился. — Твоих здесь всего одна, которая мелкая.

— Не мелкая, а миниатюрная!

— Ладно, постараюсь обойтись без крупных разрушений.

Заказывая еще один лимонад, я остановил время. Без всяких пассов мир послушно замер, сверкнув красками. Музыка обернулась однотонным шумом, а бармен, уставившись мне за плечо, застыл истуканом. Он явно чуял неприятности, назревающий конфликт был очевиден. Но сражения сегодня мы избежим, я надеюсь.

Оставив зеленую бутылку с лимонадом висеть в воздухе, я подошел к незваному кавалеру. Тот и в оцепеневшем состоянии умудрялся пожирать глазами грудь Анюты. Кобель мартовский, мало ему моего мороженого…

Остатки орехов с пломбира, который гость бессовестно присвоил, мне захотелось высыпать ему за ворот черной рубахи. А почему нет? Выгреб вместе с мороженым, до дна, ложечкой помогая. Слегка присел, примерился, без замаха пробил в печень. Не со всей силы, но от души. Потом еще раз нацелился, и с правой заехал по носу. Промазать мимо такого крупного объекта было сложно. Потом неспешно проскакал к своему лимонаду, чтобы вернуть время в обычный режим.

Картина получилась на загляденье, хоть кино снимай — голова гостя сама, без посторенней помощи, картинно откинулась. Стул вместе с телом резко качнулся назад, только каблуки мелькнули в воздухе. Наконец, после непродолжительного полета, спина каскадера встретилась с «палубой». Грохот от падения вышел знатный, народ в удивлении оглянулся на шум. Анюта выпучила глаза, дружки кавалера вскочили. Бармен, озадаченно встряхнув кудрями, тоже двинулся к нашему столику.

Хватая ртом воздух, незваный ухажер корчился на «палубе», из носа текла кровь.

— Помогите товарищу! — хладнокровно бросила подбежавшим дружкам Вера.

Умная девочка что-то подобное предполагала, но я сам не ожидал настолько эффектного трюка.

— Что случилось? — нервно воскликнул бармен, с подозрением оглядываясь.

— Не видите, человеку плохо, — я тоже прихромал к столу. — Кровь из носа течет, точно солнцем голову напекло. Эй, парни, тащите его в больницу. Это рядом, на Кировском.

Больное тело шустро унесли, любопытные вернулись к своим занятиям, а я прошелся к стойке — брать себе новый пломбир.

— Помнится, недавно здесь слегка пострадали братья Сиротины, Федот и Кот, — заметил я между делом.

— Это, по-твоему, называется «слегка»? — возмутился бармен. — Да их на «скорой» увезли!

— У вас наверняка имеется домашний телефон Федота, — без дискуссии и лишних деталей продолжил я. — Позвоните, хочу поговорить. Просто поговорить, мирные переговоры!

И чтобы сломить сопротивление, добавил:

— Надо по-хорошему договориться, пока сюда не приехали «поселковые» ребята, дабы свой порядок навести.

Что бывает при «наведении порядка», бармен понятие имел — сразу принялся накручивать диск телефона. А я пошел на свое место, надо же кому-то охранять дам в ожидании визитера.

В следующий раз, если доживу, наряжу их старушками. Слишком уж яркими получились «образы». И настойчивых парней особенно винить нельзя, они, словно мотыльки, безотчетно летят на яркий огонь.

— Да? — удивился Антон. — Старушками можно? Где ж ты раньше был?!

— Дурак думками богатеет, — буркнул я.

Тем временем дамы тихо беседовали о своем, о женском.

— Так это хлопковые брюки? — щебетала Анюта.

— Да, — сквозь зубы отвечала Вера.

— И рубашка хлопчатобумажная?

— Да.

— Хлопок с набивным рисунком?

— Да.

— И у тебя?

— Да!

— Верусь, перестань кукситься. Разве я не понимаю: у тебя безумная любовь и все такое, — полушепотом журчала Анюта. — Но мы с тобой одна команда. А в команде нельзя быть скупой собственницей! Дай Антона на один вечерок? Ну что тебе стоит? А я потом верну, в целости и сохранности. А?

— Нет!

А я думал о своем. Мороженое не показалось особенно вкусным, с прошлым разом не сравнить. И лимонад шипел как-то не очень. Клубника кислая… Тяжкие думы давили непосильным гнетом: как обеспечить охрану девочек, и морду лица сохранить в целости? Слава богу, обе девки не промах, себя в обиду не дадут, однако нужно другое решение. Это еще хорошо, что Алены в боевой раскраске тут нет. Да и без боевой тоже. Нет, любую работу должен делать мастер. Мы с Антоном, например, будем организовывать группу.

— Да, — вылез Антон. — А охранять должен охранник.

— Семен Трофимов? — предположил я. Эта мысль давно крутилась в голове, не желая оформиться. — Десантник, и он же ударник.

— Точно! — тихо закричал Антон. — Комсомольский патруль без него выживет, и мы нет. На репетиции поговорим?

— Как стемнеет, будем брать, — решил я. — Пригласим проверить новую ударную установку, а дальше он сам крючок заглотнет.

— До самых жабер?

— Даже не сомневайся.

На входе в заведение появился старшина дядя Максим. Он основательно огляделся, точно как наш кот Лапа и, не обнаружив угрозу, двинулся к барной стойке. Завладев розеткой с пломбиром, старшина махнул рукой, приглашая меня за свободный столик. Тут не было парусинового тента, обзор получался замечательный, вся площадка насквозь просматривалась.

— Небритое тело с расквашенным носом — твоя работа? — с доброй улыбкой он облизнул ложечку.

Отнекиваться было бессмысленно, я кивнул.

— Как это вышло?

— Толкнул незаметно, — сказал я чистую правду. — Военная хитрость.

— Ловко. Но этот народ злопамятный, — старшина наслаждался пломбиром. — Могут вернуться. Или свою военную хитрость применить: в парке с ножичком подстеречь.

— По парку шастать на костылях? — хмыкнул я. — Желающих нет. А машина ваша у порога ждет.

— Вот и славно, — заключил старшина, поправляя кобуру. — Иди к девочкам, а я здесь, по-стариковски, косточки погрею. За Веру головой отвечаешь, понял? Не справишься, я отсюда стрельну. И супостатов очередных, и тебя заодно.


Федот Сиротин появился только через час.

Анюта успела мне дырку в голове сделать, расспрашивая о планах музыкальной группы и планах вообще. И если бы только это! Из нее выплеснулась тысяча вопросов. Слава богу, Вера часть брифинга взяла на себя.

За этот час произошло два наезда. Один отбила Вера, технично закосив под иностранку. Она буркнула чего-то вроде «чао бамбино сорри», и подвыпившие парни резво отвалили. А второй раз выручил старшина, задавив перепалку в зародыше — предложил очередным ухажерам тихую ночь в КПЗ. Без девочек и без шнурков.

Наконец мы дождались Федота. Он остановился у нашего стола и, не присаживаясь, вежливо поздоровался:

— Доброго дня, девушки.

На Антона, что характерно, он даже не взглянул.

Поблескивая очками, девицы синхронно кивнули.

— Разрешите представить, — я решил не подниматься, много чести, — это Вера Радина, а это Анюта Швец.

— Вера?! — искренне поразился он. — Ни фига себе… А я-то гадаю, откуда лицо такое знакомое… И Анюту я знаю, в прошлом году ваша школа наших раскатала только благодаря Анюте Швец! В волейболе ты богиня. Впрочем, я гляжу, не только там, — Федот заулыбался восхищенно.

— Тоша, об этого мальчика ты сломал ногу? — светским тоном вопросила Анюта.

— Кажется, — дипломатично съехал я.

— А почему он живой? — она приподняла очки. — Еще шевелится! Хочешь, я этот пробел сейчас исправлю?

Федот побледнел.

— Ты садись, садись, — влез в разговор Антон. — Шампанского?

Не дожидаясь ответа, набулькал полстакана, двинул по столу.

— Ситуация сложилась нехорошая, Федот, — шикнув на Антона, продолжил разговор я. — Ладно, меня ногами отбуцкали. Несолидно, но ладно, переживем. А девочку мою за что?!

— Да она десятерых положила! — возмутился Федот. — Тоже мне, нашел «девочку». Сенокосилка какая-то, ей богу…

Я демонстративно огляделся. В хаотичном порядке вокруг нашего столика заседали разной степени побитости «центровые». Так, восемь человек. Не густо, но Антону для полного счастья много и не надо. Атмосфера накалялась, в воздухе зрела гроза. А народ на «палубе» безмятежно веселился, взрывы смеха раздавались с разных сторон. Покуривая папиросу, милиционер дядя Максим усиленно смотрел в другую сторону.

— Восемь! — сосчитал я вслух, частично-синие рожи легко поддавались счету. — Ты девятый. Для Веры эта цифра проще, чем в прошлый раз. Да и с костылем ловчее выйдет. А тебя Анюта прямо здесь затопчет, на «палубе». Эксклюзив, так сказать.

Анюта ослепительно улыбнулась ярким ртом. Так, что Федот аж поежился.

— А ты что станешь делать? — растерянно пробормотал он.

— А я мороженое доем, в прошлый раз не удалось.

— Ладно, говори, чего хочешь, — улыбка Ани вместе с незнакомым словом, видимо, окончательно склонили его к мирным переговорам.

Федот махом выхлестал угощенье, и уставился на нашу бутылку. Потом опомнился, махнул рукой — бармен мигом примчался.

— Чего желаете?

Вот халдей, а? В следующий раз, при какой-нибудь очередной заварушке, его первого прибью. Прибью, затолкаю под стойку, а потом уже оглядываться начну.

— Прибивать я буду, — кровожадно влез Антон. — А ты оглядывайся!

Заказанную бутылку шампанского бармен принес сам, и уже открытую. Ну, точно скотина подхалимская. И клубнику без напоминания додумался прихватить!

— Ты можешь загладить свою вину, — неожиданно для Федота вступила Вера, — оказав нам небольшую услугу.

От ярко-красной улыбки обомлел даже Антон.

Наступила неловкая пауза, обозначившая переломный момент. Федот оправдал мои ожидания, не полез в бутылку. Предложением заинтересовался, и дальнейший разговор перешел в фазу технических деталей, что, где и как. Мой проект привлечения врага на свою сторону полностью реализовался — по этому плану бригада «центровых» с повязками дружинников будет охранять наши репетиции в музпеде. Это нужно для солидности и выполнения следующего плана, пока секретного.

Правда, группа еще формируется, солистка пребывает в запое, а договор насчет бесплатной аренды малого зала музпеда пока только в проекте.

— Лиха беда начало, — сказал на это Антон.

— А что? — ответил я ему. — Сумел начать, умей и кончить!

Глава тридцать третья,

в которой происходит травматизм на транспорте

Сумерки сгущались, поэтому обратно милицейский «козлик» катил неспешно, в правом ряду.

Стиснутый на заднем сиденье Антон млел меж девчонок, забыв про болячки. Мне такая тесная позиция тоже показалась уместной — давненько старика не обжигали девичьими бедрами с двух сторон. И, что важно, огонь был разный, однако жарил одновременно. В плотном контакте с Антоном Вера оттаяла, наконец. Она смеялась на шутки и обменивалась мнениями с Аней.

Старшина дядя Максим, пуская дым в окно, молча усмехался в усы.

Вера меня удивила точностью суждений, а Анюта — резкостью оценок.

— Козел этот ваш Федот, — сказала Вера. — Хлебнем мы еще с ним горя.

— Ага, — поддакнула Аня, — убила бы за Антошу. Взглядом меня всю ощупал, и на Верку как по-гадски зырил! Липкая скотина.

Грузовик, выскочивший на встречку из-за автобуса, ослепил светом фар.

— Да что ты делаешь, урод! — заорал старшина, втаптывая педаль тормоза.

Девушки синхронно клюнули носами в спинки сидений, а Антона понесло между ними, прямо на лобовое стекло. Остановить бег времени удалось в последний момент, голова только слегка коснулась передней панели.

Тупая морда «МАЗа» замерла перед нами, оскаленное ужасом лицо водителя грузовика белело в свете фар милицейского «бобика». Возмущенный крик старшины сменился нисходящим, протяжным звуком «а-а-а». Выпученные глаза дяди Максима преисполнились вечным ужасом, а растопыренные усы застыли ощенившимся ежом. Выпавшая из раскрытого рта папироса висела рядом с подбородком, красный огонек кончика сверкал звездой в неподвижном облачке табачного дыма.

Без разговоров взяв управление на себя, я перелез на правое пассажирское кресло, чтобы рыбкой выпрыгнуть из машины. Эту дверцу старшина несколько раз поминал недобрым словом. Собственно, и вперед поэтому никого не посадил — дверь клинило постоянно и замок барахлил.

От переката по асфальту колено заныло, Антон даже охнул, но что поделаешь? Терпи, брат. Рванул заднюю дверь, подхватил неподвижную Веру на руки. Слава богу, девчонка мелкая — тащить ее было легко. Отнес подальше, метров на десять от обочины. Мало ли что потом, после столкновения, прилетит?

С эвакуацией Анюты оказалось сложнее, девочка весила немало. Одни ноги размером с Веру, ей богу. А ведь доктор запретил нагружать колено! Блин, придется идти Антону на обследование. Да и самому не след такое игнорировать. Мистическим образом наши травмы передавались друг другу. Лечение, впрочем, тоже. Но все эти глупые мысли выскочили из головы, когда я обернулся, уложив Анюту рядом с Верой.

МАЗ дополз, добрался-таки до милицейской машины. Бампер его, более высокий, коснулся радиатора «бобика». Время остановилось, но не для всех объектов. Для грузовика оно просто сильно замедлилось, видимо, слишком тяжелыми предметами я взялся управлять. Инерция, черт побери, имеет значение. МАЗ вон здоровый какой, прилично груженый, да и «бобик» не самая легкая машина. Хреновый из меня йог вышел, в целях просветления еще погружаться в себя и погружаться…

Недаром Владимир Ильич Ленин троекратно советовал учиться. И еще он предупреждал: коммунистом можно стать только после того, как обогатишь свою память всеми богатствами, накопленными человечеством.

И ничего ведь не возразишь, над собой надо работать.

Капот «бобика» на глазах сморщивался. Радиатор потек медленными каплями и лениво запарил, а лобовое стекло, покрывшись трещинами, в свете фар засверкало сотнями огней. Старшину едва не зажало двигателем, который неотвратимо заползал в салон — еле успел мужика из-под руля выдернуть. Тяжело из болота тащить бегемота! В колене что-то остро кольнуло, потом заныло неприятно. Черт, допрыгался, теперь точно к хирургам на прием.

Ухватив старшину на ворот гимнастерки, попятился задом. Тащил на последнем издыхании, куда-нибудь подальше. Собрался было отдышаться но, вспомнив о водителе грузовика, бросился обратно. Фары «бобика» погасли, картина смазалась, смещаясь. Следом за обломками стекол из кабины грузовика показался водитель. Он уходил в свой последний полет, и сделать я уже ничего не мог.

— Прости, мужик, — куски окон «бобика» летели навстречу грузовику, и от двух медленно сходящихся стеклянных облаков мне пришлось отскочить. — Не достану я тебя. Прощай, и бог тебе судья.

Лицо его, залитое кровью, было не разглядеть.


Колю застал на месте — в больничной палате, слава богу.

— Рота, подъем! — выдохнул вместо приветствия. — Коля, тревога.

Зыркнув молча, тот принялся натягивать спортивный костюм.

— Попали в автомобильную аварию, — я старался быть лаконичным. — Антон в норме. Пострадавших трое. Мужчина в возрасте, милиционер под пятьдесят, ушиб грудной клетки. По плохо не это, у него сердце прихватило. Все признаки приступа: острая боль, сердцебиение, прыгающий пульс, одышка, потливость, серое лицо. Далее, Вера Радина, разбит лоб.

— Вера?! — он замер. — Она сейчас будет здесь?

— Коля, детали потом! — цыкнул я. — Третий человек: Анюта Швец. Ушиб груди и, видимо, перелом ключицы. Давай за врачами и каталкой.

— А ты?

— У меня опять колено поломалось, — невольно я покривился. — Но придется работать грузчиком, ничего не поделаешь. Скоро буду, пока-пока.

* * *

Возле стеклянных дверей реанимационной палаты мы с Колей восседали рядышком, словно два голубка. Свободная каталка служила насестом, лысый доктор прохаживался по коридору перед нами.

— Значит, проведать вас, Николай Сергеич, приехал старый товарищ?

Коля кивнул. Лысый доктор перевел взгляд на меня:

— И с ним две девочки, ваши внучки?

— Мои внучки, — подтвердил я. — Одну вы знаете, она уже здесь лежала.

— Помню, — лысый доктор прищурился. — А как вы это объясните?

Жестом факира он продемонстрировал красное удостоверение с гербом СССР. Развернув оное, доктор с чувством прочитал:

— «Старшина милиции Кравчук Максим Максимыч».

Вот это я косяка упорол! Не догадался тело обыскать, даже в голову не пришло. И Коля тоже хорош: «скорей, скорей, при инфаркте важна каждая минута». Спасатели Малибу, блин. Не зря предупреждала польская сказка: поспешишь, народ насмешишь.

Коля сидел с каменным лицом. Не дождавшись ответа, лысый доктор продолжил допрос:

— Какая, нахрен, милиция, и откуда, к чертям, СССР?! Почему он в форме допотопной?

— Поймите, доктор, — очнувшись, проникновенно запел Коля. — Наш Максим актер, они снимают новый фильм про советскую милицию. Со съемочной площадки ехал с девочками нас проведать, а тут бац — кошка! Резко тормознул.

— А советские деньги зачем артисту? — лысый доктор раскрыл потрепанный кошелек, еще один вещдок из кармана потерпевшего. — А билет члена КПСС?

— Да вы поймите, — воскликнул Коля, — это элементы образа, они позволяют актеру скрупулезно вжиться в роль!

— Да? Портянки вонючие и трусы сатиновые тоже? Папиросы «Беломорканал», — лысый доктор с подозрением уставился на мою кислую физиономию. — Образы у них… А вы, Антон Михалыч, чего ногу гладите?

— Болит, — честно признался я, самолечение помогало плохо. — Съезжу, пожалуй, в ЦГБ. К Георгию Шотовичу.

Из реанимации, снимая маску, очень вовремя вышел врач. Он донес радостные вести: сердечный приступ купирован, угрозы предынфарктного состояния нет. Больной спит.

— Отлично! — вскакивая, засуетился Коля. — А что с девочками?

— Забирайте, — сказал доктор. — Не наши больные. У одной лоб слегка разбит, у другой ключица ушиблена. Помазали, повязки наложили. В общем, до свадьбы заживет.

В ординаторскую врач-реаниматор ушел страшно довольный — руки ему грела бутылка настоящего армянского «Юбилейного».

— Счет я оплачу, выписывайте, — Коля поднялся.

— Позвольте, так и писать: «член КПСС, старшина милиции»? — возмутился лысый доктор. — Где документы на больных?

— Завтра все будет, — отмахнулся Уваров, устремляясь вслед за каталками, которые из реанимации повезли в палату.

— Коля, занимайся тут без меня, — крикнул я ему вслед. — Если, что звони.

В колене стреляло и жгло, шутить с этим желания было мало.

Глава тридцать четвертая,

в которой все главные герои оказались прикованы к больничной койке

Сестра-хозяйка ортопедического отделения умела ставить бизнес-процессы — распухшее колено врачи осматривали недолго. Компьютерная диагностика и анализы тоже не отняли много времени.

— Человеку стало плохо, подхватил, уложил, — пояснил я боли под коленной чашечкой.

А что, чистую правду сказал, с докторами лучше так.

Через пару часов уже лежал на операционном столе, старательно избегая взгляда на экран. Пытка телевизором продолжалась двадцать минут, после чего меня отвезли в родную палату. Здесь ничего не изменилось, как домой попал, ей богу. А ассистент Голубева на прощание улыбнулся:

— Сделали ремонт по гарантии, бесплатно. Но чтоб больше людей на себе не носили! Хотя бы две недели. Чревато, знаете ли.

Душевные ребята мне попались, да и армянский коньяк — великая сила. Бутылку «Двина» я все-таки не забыл передать, чтобы на гарантию дали новую гарантию, мало ли что в жизни бывает.

Вечером я угостил чаем сестру-хозяйку, за которым договорился о завтрашнем чаепитии с Верой и гинекологами. Да и ногу ей заодно не помешает осмотреть.

— Замена картошки на осетрину чудесно меняет цвет лица, — сообщила мне сестра-хозяйка, налегая на бутерброд. — Вы почаще к нам заходите, Антон Михалыч.

Утром зеркало над раковиной показало мне довольную физиономию мужчины слегка за сорок. Царапина на лбу бодрую картину совершенно не портила. Блин, да это ни в какие ворота не лезет! Опять помолодел… Надо что-то делать, и уж бриться сегодня точно не буду. Вообще бриться не буду, стричься тоже. Кстати, надо разыскать свои древние очки, чтобы нацепить для солидности.

После утреннего осмотра перебрался в больничку к лысому доктору, и сразу попал на допрос к Коле Уварову — тот с газеткой прогуливался в скверике перед входом.

— Рассказывай, — приказал он, увлекая меня на скамейку.

Пришлось выкладывать правду — рассказал, все как есть. И о новом умении — тормозить время — тоже. Врать не хотелось, а в чудо Коля не поверит. Помнится, товарищ Хрущев как-то справедливо заметил: «мы, большевики, в чудеса не верим». Кстати, ему же принадлежит еще один гениальный афоризм: «От саксофона до ножа один только шаг».

О разных вещах я успел подумать, пока ошарашенный Коля протирал очки — они у него вдруг запотели.

— Ну дела, — наконец пробормотал он. — Твои акции поднялись еще на один пункт.

— Думаешь, это опасно?

— Следует озаботиться охраной твоей персоны. Но первым делом надо решить с милицейским старшиной. И еще эта дылда приблудная, Анюта Швец… Подкинул ты мне задачек!

На входе путь преградил охранник в черной униформе.

— Антон Михалыч? Заведующий просил вас зайти, как появитесь.

— В чем дело? — тревожно вопросил Коля по дороге. — Какие-то проблемы?

— Да какие проблемы, — вздохнул я. — Коньяк будет клянчить, к бабке не ходи. А ты спекуляцию запретил.

— Хм, — он задумался. — Коньяк для больницы — богоугодное дело. Считай, лекарство. Надо сделать.

— Ну раз надо, значит будет, — вздохнул я.

Старшина обнаружился в нашей палате. Оказывается, по указанию Коли здесь поставили еще одну койку. В целях режима секретности, естественно.

— Максим Максимыч, продолжаем разговор, — Коля с ходу взял быка за рога. — Знакомьтесь, это Антон Михалыч, наш научный консультант.

— Вот это да, — усмехнулся я про себя. — Мне Коля уже должность придумал. Если я старший научный сотрудник, значит Антон младший. А какая зарплата, интересно?

— Спасибо, Михалыч, за Веру, — глаза старшины блестели. — Да и за остальных детей тоже. Я теперь тебе должен, понял?

— Да ладно, — мне стало неловко. — Свои люди, сочтемся.

— Так, — Коля деловито прервал расшаркивания. — Надо выработать план действий.

— Закурить бы… — пробормотал старшина.

— Здесь не курят, — отрезал Коля. — А ты, старшина, курить бросил, и с сегодняшнего дня поступаешь в мое распоряжение. Задача: охрана государственной безопасности и недопущение впредь. Задача ясна?

— Так точно, товарищ полковник!

— Вот, — Коля удовлетворенно взглянул на меня. — Расклад будет таким, старшина: ты ехал по Портовой один. Не было с тобой детей, понял? Они раньше вышли, на площади Дружинников. В кино там, или в кафе, неважно, ты не знаешь. У следователя возникнет вопрос: куда ты ехал?

Старшина соображал хорошо.

— Так это, во Второе автохозяйство я ехал! Правая дверь у меня заедает постоянно, зараза, починиться хотел.

— Отлично, — Коля потер руки. — Ехал один, увидел встречный грузовик, выпрыгнул. Синяк на щеке и порванные локти мы тебе потом нарисуем.

— А когда это «потом»?

— Лежать тебе, старшина, придется здесь несколько дней. Капельницы, уколы, и все такое. Сердечко надо подлатать. А вот девочек просят на выход, ранения оказались пустяковыми. Что будем делать?

— Вести обратно? Нельзя, — почесал затылок я. — Туда всем сразу надо идти. Может, ко мне домой? Все равно квартира пустая стоит.

— Годится, — Коля встал. — Охрану девочек обеспечу.


На заднем сиденье такси Вера молчала с видом мрачной тучи. А Анюта прилипла к окну — всю дорогу только ахала «ничё себе», воздерживаясь от комментариев. Еще в больнице я ей дважды повторил: ротик на замочек. Однако у меня в квартире она оторвалась.

— Сколько машин… И какие красивые! А людей по тротуару идет толпа, как на демонстрации. То что шалавы курят и сиськами светят, бог с ними. Но почему джинсы у девчат сплошь рваные? Почему народ без комсомольских значков?

Надув губы, Вера смотрела волком. Наконец, дождавшись паузы в Анином потоке, она зыркнула угрюмо:

— Дед, ты почему не забрал Антона?

— Думаешь, я ему враг? Специально бросил? — хмыкнул я. — И не надо со мной разговаривать таким тоном!

— Извини… — сбавив обороты, тем не менее, она не отступила. — Но почему?

Пришлось объясняться. Ане это тоже будет полезно послушать — хочешь, не хочешь, член команды теперь.

— Понимаешь, Вера, не могу возле него в этом теле появиться, не получается. Вдали мелькнуть выходит, рядом — никак. Но что там страшного, вообще-то? Посидит в кустиках минутку, не растает. Я говорил уже, повторю — мы вернемся в то же время.

Дабы прекратить дискуссию, я повел девиц в ванную:

— Смотрите, это ванна, принимать ее сегодня не будем, а это душевая кабинка. Моем все, кроме повязок, а лучше только нижнюю часть тела. Понятно? На полочке полотенца и халаты. Кто первый?

Пусть теперь дерутся за очередь, а я тем временем перекус организую. Какое-то время в ванной шла бурная возня, потом они разделились — одна стала мыть голову над ванной, другая полезла в кабинку. И разговор мне был слышен прекрасно.

— Верусь, значит, Антона не дашь?

— Не дам!

— На один вечерочек?

— Не дам!

— Тогда я Антона Михалыча забираю.

Шум льющейся воды прекратился, Вера возмущенно воскликнула:

— Но он тоже Антон!

— Да?

— Только на полвека старше!

— Чё-то я не заметила эти полвека, — ехидно буркнула Анюта. — Да ежели и так? Ничего, мне сгодится. Такой же Антон, только постарше, чем плохо? И уже с квартирой.

— Анька, ты что, не понимаешь?! — прошипела Вера. — Это нечестно!

— А у тебя совесть есть? — Аня тоже выключила воду. — Захапала себе моего рыцаря. Да он, может быть, меня от смерти спас! Кривая коса уже мелькала передо мной в свете фар, а он ее оттолкнул, меня обнял и на руках вынес. Через это ногу опять сломал!

От такой бесцеремонности у Веры дыхание перехватило:

— Конечно, кобыла какая вымахала, впору надорваться… Это меня он вынес, понятно? А тебя заодно прихватил, из жалости к переросткам.

— Но-но, посмотри в зеркало, сама недомерок! И вообще, давай меняться местами!

От такого бурного диалога я чуть скорлупу в яичницу не уронил. Ладно Антона они делили, дело молодое. А теперь за меня принялись? Нет, нужно отсюда дергать. Если Верка ночью в постель не залезет, то Анюта точно сподобится.

— А где можно вещички простирнуть? — хлопая глазками, Анюта появилась в коротеньком банном халате.

Вот хитрюга, как бы невзначай ногу из выреза выставила почти всю. Вере, конечно же, махровый халат достался длинный, до пят. Специально перепутала Анюта, пока мелкая горюет по потерянному другу.

Я оторвался от яичницы на плите:

— Для этого есть стиралка, Аня. Но сначала давай посмотрим — для разных вещей разный порошок и режимы. Рубашки, скорее всего, на выброс. Видишь, кровью и травой припачканы. Лифчик тоже в крови. А почему один?

Глаза Веры моментально налились слезами.

— Дед, ты мои сиськи видел?

— Видел, — честно признался я.

— Теперь не увидишь! Вчера хоть что-то было, теперь и то кончилось…

Анюты заглянула в вырез собственного, не особенно запахнутого халата, и удовлетворенно хмыкнула. Там все присутствовало в полном объеме, я со своего места это четко видел. Путешествие во времени на ней отразилось слабо, а вот Вера снова заметно помолодела, больше пятнадцати не дашь. А ведь нам еще обратно идти!

В глазах у Веры мелькнула такая же догадка, слезы полились рекой. Она бросилась мне на грудь, и тут очень кстати прибыл охранник от Коли. Этого глухонемого водителя по имени Денис я сразу узнал.

— Значит так, девушки, — я обвел команду раненых (у одной лоб заклеен, у другой — ключица) требовательным взглядом. — Сидим тихо, не высовываемся. Смотрим телик, слушаем музыку, играем на компьютере. В шкафу найдете мои шорты с футболками, для дома сойдет. Там еще Марусины вещи лежат, можно рыться. Слушайтесь дядю Дениса, и вечером он вам привезет синтезатор с бас-гитарой.

— Зачем? — Анюта вытаращила глаза.

— Затем! — отрезал я. — Сидеть вам здесь еще три дня, будем время зря терять? Занимайтесь, изучайте матчасть.

— Разрешите? — вытянулся глухонемой таксист. — Николай Сергеич дал мне свою золотую карту. Ну, продуктов девочкам купить, или одежду какую. Велел ваше мнение спросить.

— Это завтра, — решил я. — Свозишь девочек в торговый центр, заодно автомобильную экскурсию по городу устроишь. Девочки из глухой деревни, в курсе?

Анюта радостно взвизгнула, глухонемой Денис молча кивнул.

— Сегодня отдыхать. А я поехал, еще куча дел.

Дел было полно, и первым делом — проведать внуков и заодно кошку на дачу отвезти. Она, бедняга, как забилась под кровать в дальней комнате, так до сих пор сверкает глазами оттуда. Не любит чужих в доме, что поделаешь. Не любит и боится, а на даче с Марусей ей будет комфортно.

Еще надо съездить на работу, показать больничные листы и оформить отпуск. А что? Раз в год имею право, да и отпускные лишними не будут.

И обязательных процедур в двух больницах не избежать, черт бы их побрал.

Глава тридцать пятая,

в которой решаются бытовые проблемы

Вернулись мы в обратном порядке, только девчонок я сразу перенес на Антонову веранду. Старшину уложил на прежнее место. Потом, уже из собственной спальни, воссоединился с Антоном.

Автомобильная авария практически завершилась — милицейский «бобик» вовсю парил радиатором, лежа на боку. В черной луже у побитой морды грузовика изломанной куклой застыл труп водителя. Время, вернувшееся к своему обычному бегу, наполнило мир вечерними красками, звуками и острым запахом бензина. От автобуса бежал водитель, следом валила толпа гомонящих пассажиров. А мы с Антоном, наоборот, отползли подальше, а потом незаметно смылись кустиками.

С тех пор прошло несколько дней, и каждый из них был наполнен массой разных дел, голова кругом. Доктор советовал двигаться, мол, ходить полезно. Ага. Если это так, почтальон был бы бессмертный! Черепаха вот сидит себе весь день на солнышке, и живет пятьсот лет.

Однако хочешь, не хочешь, а идти надо. И первым делом к Римме. На склад, определенный в ее погребе, я регулярно нырял для вида, унося в огромной сумке банку-другую. Иначе она не поняла бы, куда девается столько продукции.

Крепкий мужичок, блестя голым торсом, во дворе рубил дрова. Он громко хекал, а Римма с довольной улыбкой складывала под стеночкой поленницу. Молочница была облачена в рабочий прикид: васильковую джинсовую юбку с голубой рубашкой, и такого же цвета коттоновую безрукавку, заменяющую фартук. На голове красовалась бейсболка с логотипом Фиата, а на ногах синие кроссовки в тон.

Коля Уваров оказался не прост — на разведку вперед себя выслал верного человека, глухонемого таксиста по имени Денис. Таким подарком судьбы не воспользоваться было бы глупо, и я определил Дениса на постой в надежное место, к собственному агенту Римме.

Дальний родственник, приехавший из деревни — обычное дело, вот и этот гость никого не удивил. А вчера Римма повела его в кино, где после сеанса Денис быстренько начистил рожи Гошиной шпане, вздумавшей на выходе зацепить Римминых дочек. Им всего-то исполнилось по четырнадцать, но развитые не по годам девицы привлекали внимание не только модными шмотками.

Презентация для пацанов закончилась неудачно, хотя драки, как таковой, не случилось — Денис никого не покалечил, просто раскидал шавок по разным углам. А потом сообщил в пространство, что в следующий раз шеи открутит всем неразумным. Этот сможет… И где-то я это уже слышал. Спецназовцы почему-то любят давать хулиганам обещания, связанные с отрыванием разных частей тела.

Выговор за несдержанность закатывать я не стал. У нас на поселке нравы простые, как себя поставишь, так оно дальше и пойдет.

— Михалыч, разговор есть, — Денис вслед за мной вышел со двора. — Тут такое дело, срочно нужен унитаз.

Неожиданное заявление заставило меня остановиться:

— Чего?

— Римма затеяла в пристройке санузел, стройматериалы давно купила, — терпеливо пояснил он. — Мне работы на пару дней. А унитаза нет!

Союзник в лице Дениса мне не помешал бы, но такого быстрого успеха ожидать было трудно.

— А при чем тут Римма, унитаз и ты? — осторожно поинтересовался я.

— Здесь думаю остаться, — отрезал Денис. — Дожил до сороковника, а не нажил ни кола, двора. Посуди сам, кому нужен военный пенсионер с инвалидностью? Оказалось, этой женщине нужен. Задание Николая Сергеича выполню, попрошу расчет. Здоровье мне ты поправил, может, и работенку какую иной раз подкинешь.

Он остро взглянул мне в глаза.

Все прекрасно понимал покалеченный войной спецназовец — не откажу. Только идиот отвергнет услуги профессионала полном смысле этого слова.

— Унитаз, говоришь? — пробормотал я.

— Конечно! Унитаз, раковина, еще чего по мелочам…

Оказывается, этот парень умеет не только убивать. Ну что ж…

— Ладно, только таскать будешь сам. Там я тоже одноногий раненый.

— Понятное дело, Михалыч! Мне все равно на доклад к шефу пора. Когда пойдем?

Когда, когда… А чего тянуть?

— Сумку отнесу, ты переодевайся пока. Через полчаса встречаемся. Оттуда выйдем и, чтоб зря сантехнику туда-сюда не таскать, потом в пристройке и сложим.

Как-то так вышло, что единоличным руководителем проекта Коля назначил себя не только здесь, но и там. Он в очередной раз продублировал мне строгий запрет насчет спекуляции, а непроданных попугаев еще раньше себе забрал, после возвращения на родину.

— Когда ты начнешь жить спокойно? — прошамкал он, вкушая творог со сметаной. — Опять полные сумки коньяка и продуктов! Сказано было русским языком — хватит самодеятельности, все вопросы через меня. Только этот холодильник не считается.

— Мои внуки тоже не считаются, — добавил я.

— И унитаз для Дениса, — завершил диспут Коля. — Парень решил уйти на пенсию, грех лишать человека удобного толчка. Документы и биографию я ему сделал, не пропадет.

— Точно?

— Не учи отца… хм… Кстати, давай подробнее о лечебном эффекте перехода. У Дениса перестал болеть живот, а оттуда две пули достали, это тебе не аппендицит.

— Надеешься на оздоровление? — усмехнулся я. — Правильно делаешь. И омоложение, и оздоровление в одном флаконе подтверждено еще раз, Денис человеком стал. Даже не представляю, сколько с тебя спросить. Почем такая услуга на рынке, как думаешь?

— На рынке запросто получишь полцарства за коня, — Коля наслаждался молочной диетой, жмурился довольным котом. — А когда за твою тушку начнется драка, получишь пулю. Другие варианты: увидишь своих родных в заложниках, испытаешь новые эмоции от пыток, ощутишь сладость ударных доз наркотиков и психотропных препаратов. Не хочешь? Слушай дядю Колю, иначе станешь транспарентным.

* * *

На скамейке в саду молодежь тихо-мирно грызла гранит науки. Мне это занятие приелось давно, лет сорок назад, поэтому в учебник особенно не заглядывал, грыз яблоко. Дело казалось более важным — фрукты требовали пристального внимания. В отличие от книг, они могут перезреть, глазом моргнуть не успеешь. А «белый налив» он такой, быстро превращается в вареную картошку.

Привалившись к боку Антона, Вера успевала и страницы листать, и яблоки хрумкать. Мама Веры, Нина Ивановна, появилась внезапно, и тут же разразился гром небесный.

— Что у тебя с головой, Вера? — прошипела она зловещим шепотом.

Нина Ивановна явилась в симпатичном розовом сарафане, видимо, дома успела переодеться.

— Ой, мама! — пискнула девчонка, вылезая из-под руки Антона.

Вера искренне обрадовалась — в отличие от Антона, впавшего в ступор. Он даже не поздоровался. Так бывает с кроликом, на которого смотрит удав. Мне пришлось брать управление на себя, поскольку у парня, как и у кролика, полностью пропали мысли. Один большой ручной тормоз.

— Здравствуйте, Нина Ивановна, — вежливо привстал я. — А мы вас заждались.

— Да ну? — иронично подняла брови она. — Заждался он, девку тиская! Ребенка под ноль кто обкорнал? А исхудала-то как, кровинушка моя!

Как-то ей стало не до разговоров — надо было расцеловать, потискать и повертеть «ребенка». Железная мама даже прослезилась немного от избытка чувств. Я терпеливо ждал, все когда-нибудь кончается. Кончилось и это, но перехода в атаку я не допустил. Не хватало еще, чтобы Антон погиб от зеленой стрелы, вылетевшей из изумруда прекрасных глаз.

Я сам лягу под этот каток, но позже.

— Да? — удивился Антон.

— Лягу-лягу, — подтвердил я. — Вот увидишь.

Вслух сказал иное:

— Вера!

Вытерев слезы, девчонка мигом вспомнила инструкцию — вытащила из кармана сложенный листок бумаги.

— Мама, Тоша все объяснит. Сначала прочитай это.

Свидетельство о смерти Радиной Веры она читала целую вечность.

— От Антона я давно ожидала какой-то гадости, — Нина Ивановна подняла глаза. — Но чтобы она оказалась такой чудовищной…

— Сейчас все поясню, — шагнув к Нине Ивановне, я заключил ее в объятья.

Неожиданным ходом мне я осуществил задуманное, и оттолкнуть меня ей удалось уже в больничной палате. Майор Радина мягко, по-кошачьи, отпрыгнула. Затем перетекла в угол, где сгруппировалась в боевую стойку.

— Что это значит? — процедила она, оценивая обстановку. — И куда делась моя дочь?!

Глава тридцать шестая,

в которой заговорщики вынашивают планы

— Невмоготу без театральных эффектов, Антон? — сварливо буркнул Коля Уваров, входя в палату. — Нет, чтобы предложить даме коньяку.

— А вы кто? — не меняя позы, Нина Ивановна перевела взгляд на хилого старичка в очках и книжкой в руке. Опасений он вызывал мало, гораздо меньше, чем странный Антон, вдруг повзрослевший и поседевший. Смена одежды на Антоне тоже выглядела подозрительно.

— Простите, забыл представиться. Николай Сергеич Уваров, полковник КГБ в отставке, — приосанился старичок. — А это мой друг Антон Бережной, пенсионер. Мы поговорим, и вы вернетесь к дочери.

После демонстрации развернутого удостоверения и слов «КГБ», Нина Ивановна заметно успокоилась.

— За моей дочерью пытался ухаживать Коля Уваров из десятого «А», — пробормотала она, вглядываясь в Колино лицо. — Хм… Давайте уже ваш коньяк, товарищи пенсионеры. И не забудьте приложить объяснения.

Насчет объяснений у Коли нашлась серая папочка, а я занялся холодильником по известному принципу «что есть в печи, то на стол мечи». Папочка эта выглядела существенно толще той, что мне досталась. Очевидную догадку Коля подтвердил:

— Антон, не вздумай сюда заглядывать. Давай-давай, колбаской занимайся. Меньше знаешь — лучше спишь.

Моя королева восхитила меня в очередной раз: с царской грацией она присела за стол. Папку раскрыла, но быстрым взглядом, справа — налево, обстановку контролировала. Мне показалось, что Нина Ивановна и с этой позиции способна катапультироваться в боевую стойку при малейшей опасности. Документы были пролистаны в быстром темпе, а только потом она начала вдумчиво читать с самого начала. Молча.

Коньяк я подливал несколько раз, она пила его как воду. Потом, достав пачку «Нашей марки», в поисках пепельницы обвела стол задумчивым взглядом. Коля лишь развел руками. Прерывать молчание я тоже не решился, хотя гнетущая тишина ощутимо тяготила. Наконец, не проронив ни слова, Нина Ивановна отодвинула папку.

— Догадываюсь о первом вопросе, — Коля сразу взял быка за рога. — Ваша судьба мне неизвестна. Майор Нина Радина в феврале 1972 года убыла в командировку. Все. В милиции ее больше не видели, в других местах ее появление не зафиксировано. Возможно, ей сменили фамилию и место работы. Но скорее всего, это была командировка в один конец.

— Я тоже так думаю, — она обвела нас задумчивым взглядом. — Но какое вам дело до этого?

Вот это выдержка! Обычная женщина и мать уже давно билась бы в истерике над справкой о смерти дочери, а эта логику и движущие причины ищет.

— С точки зрения здравого смысла мое расследование выглядит глупо, — Коля поправил очки. — Но эмоции к делу не пришьешь, вернемся к фактам. Вердикт такой: в результате своей служебной деятельности Нина Радина влезла или, что вернее, скоро влезет в такое дерьмо, что погубит ее и дочь.

— Моя работа — совершенно секретная информация, — Нина Ивановна словно гвозди забивала. — Обсуждать это не намерена. Другое интересно: два пенсионера, один из Службы, второй штатский, обладая машиной времени, озаботились судьбой девочки из 1971 года. Вопрос: зачем из пушки стрелять по воробьям?

— Это частное дело двух пенсионеров, — уходя от прямого ответа, Коля гнул свою линию, — у которых нет желания обсуждать детали вашей служебной деятельности. Мы хотим избавить девочку от смерти, всего-навсего. Исключительно для решения этой проблемы готовы обсудить варианты.

Коля, видимо, счел излишним говорить о том, что всю жизнь искал убийц Веры. Жизнь невозможно прожить без потерь, и он мечтал, чтобы убийцы эту простую мысль поняли на своей шкуре. Однако не удалось, шкуры не нашлись. Значит, будем работать другие варианты.

— Мне надо понять, что происходило потом, — Нина Ивановна задумалась. — У вас найдется краткая историческая справка?

М-да, человеку сообщили дату смерти, а она историю будущего изучать собралась. Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей… У Коли нашлась такая информация — из тихо гудящего портфеля он достал очередную папку.

Чтение несколько затянулось и, чтобы не заснуть, я погрузился в медитацию. Изба-читальня, какая-то, ей богу. Она еще вопросы задает, а он покладисто отвечает. Неожиданно в кармане задрожал телефон. Ты посмотри, только подумал, как там Маруся с маленьким Антоном — и пожалуйста, звоночек.

Коля уставился на меня непонимающим взглядом. Не далее как пару часов назад он отнял у меня аппарат, выключил и засунул в гудящий портфель. Потом до него дошло проверить внутренности портфеля, откуда он достал единственный телефон, свой. Удивляешься, Коля? Я тоже озадачен. Не обнаружив телефона на привычном месте, каким-то образом я его в карман переместил. Так-так, надо потренироваться на кошках… Но позже.

— Значит, наследники дела Ленина просрали все завоевания Сталина… — отодвинув очередную папочку, сделала логичный вывод Нина Ивановна. — Развалили великую империю за несколько лет, и лапки сложили. И во главе кампании стоял Генеральный секретарь товарищ Горбачев. А где были настоящие члены партии? Куда смотрел Центральный Комитет?

— Они смотрели в рот Ельцину, — усмехнулся Коля. — Взошла, понимаешь, новая политическая звезда.

— Значит, все, что я делала, было зря? — она прикусила губу. — А ведь я жизнью рисковала не раз, без всякой бравады говорю… Зачем?

— Этот вопрос, Нина Ивановна, себе многие задают. В том числе и я — тоже думал, что занят полезным делом. Более всего поражают масштабы бедствия, которое длится веками. При царе, под надуманным предлогом, в США уплыло примерно двадцать три парохода, доверху груженных золотом. Графу Витте удалось выпихнуть тысячу тонн. Не меньшее количество золота переправил в США и товарищ Ленин. Только за пару лет большевики вывезли за границу более пятисот тонн чистого золота. Так называемое «золото Колчака» ищут до сих пор. Там было 650 тонн золота, 480 тонн серебра в слитках и монетах, церковная утварь, драгоценности царской семьи — 154 предмета, среди которых бесценное ожерелье царицы Александры Федоровны и усыпанная бриллиантами шпага наследника Алексея. Наконец, в немалом количестве ордена сибирского Временного правительства — «Освобождение Сибири» и «Возрождение России», известные доселе только в описаниях. Стоимость одного только золота и серебра, по самым минимальным оценкам, тянет на тринадцать миллиардов долларов. Но Россия богатая страна. При Сталине золотая кубышка не только восстановилась, но и наполнилась лучше царской — когда в ней стало 2500 тонн золота.

— Откуда цифры? — не поверила Нина Ивановна.

— Из открытых источников, сейчас это не секрет. Сейчас вообще нет секретов, — грустно усмехнулся Коля. — Враги, не таясь, сидят возле каждого министра. И называется это «консалтинг».

— А что делает Служба?

— То, что обычно — она их пишет. И министров, и консультантов.

— Хм… Писатели! — хмыкнула майор Радина. — Ничего не меняется в этом мире. Что было дальше?

— Сталинскую кубышку распечатал товарищ Хрущев, успешно продолжил это дело товарищ Брежнев. Расходовалось «золото Сталина» в основном на помощь странам третьего мира, и сталинский золотой запас к концу правления Леонида Ильича подтаял на тысячу с лишним тонн. А товарищ Горбачев этот вопрос закрыл просто, во время его правления золото в закромах родины кончилось. Каким образом, куда и зачем — нам никто никогда не расскажет.

У моей королевы изменилось лицо:

— Как это кончилось?!

— Буквально. Однако подвиги предыдущих героев меркнут на фоне президента Ельцина, совершившего урановую сделку. Операция вошла в историю под названием сделка «Гора — Черномырдина». Об этом мало говорят, хотя это акт крупнейшего ограбления России за всю ее историю. Сделку еще называют аферой тысячелетия — в силу беспрецедентной масштабности. Оружейный плутоний весом 500 тонн вывозили двадцать пять лет, в полной тайне от народа и с аккуратным затыканием рта недовольным. За урановую кубышку, стоимостью не менее восьми триллионов долларов, Соединенные Штаты заплатили сущие копейки — двенадцать миллиардов.

— Оружейный плутоний подороже золота будет…

— Существенно дороже, — согласился Коля. — Сорок лет вся страна надрывалась, ядерный щит строя.

— Суки…

— Ага, — снова согласился Коля. — Сейчас у России в загашнике 1615 тонн золота. Это сделал Путин, и это его характеристика. Это аргумент в споре: «Путин уходи» или «Путин оставайся». У меня нет сомнений, я за Путина.

— А ваш Путин знает об этом? — она ткнула пальцем в папочки.

— Он больше знает, — успокоил ее Коля. — И все герои на своих местах, за редкими исключениями. Даже Горбачев жив, и учит, как нам по новой реорганизовать Рабкрин.

— Значит, дожились до капитализма… А что будет дальше?

— Не могу знать! — браво доложил Коля. — Однако не сделать ли нам перерыв? Антон вам город покажет и покормит.

— Почему нет? — поднялся я.

Для показа города был вызван второй глухонемой таксист по имени Иван. Он ловко крутил баранку и выполнял наказ Коли — работал экскурсоводом. «Посмотрите налево, посмотрите направо». Майор Радина послушно вертела головой и тихо ахала — вела себя сообразно деревенской простушке.

— Как на параде магазины, рестораны и аптеки. Очень удобно. Купил, потом обмыл, потом в аптеку, лечиться. А водку у вас тут, при капитализме, подают? Или сплошь джин и виски?

— Есть у нас водка, — обрадовал я ее жажду. — У нас, Нина Ивановна, даже самогон подают желающим.

Глава тридцать седьмая,

в которой происходит развязка

Перекусить мы остановились у Цыгана, в забегаловке на Левом берегу. В ресторан девушку поведу вечером, а здесь самое удобное место и перекусить, и плавно ввести невольную туристку в обстановку.

Древние дощатые столики в траве под деревьями, садовые скамейки, самообслуживание с окошком выдачи создавали полную имитацию родного 1971 года, включая скворечник туалета вдали. Антураж оттенял одуряющий запах огромных мангалов, дымящих невдалеке. Даме должно понравиться.

Полную миску шашлыка, с горкой, я гордо выставил на стол. Рядом умостил пластиковые тарелочки с лавашем и зеленью.

— А водка где?! — удивилась она, вгрызаясь в сочный, хорошо прожаренный кусок мяса.

Пришлось бежать обратно:

— Мужики, пропустите, шашлык взял, а водку забыл!

Очередь добродушно заржала.

— Стой, отец, — крикнул кто-то. — Шашлык получил, водку вспомнил, а как же томатный сок?

Очередь смеялась мне вслед, настроение стремительно поднималось. Моя королева не гневится, не зовет стражу, а вкушает пищу за одним столом. На анекдоты улыбается!

— Ну, за знакомство, — она подняла пластиковый стаканчик. — И давай без политесов и брудершафта. Я Нина, ты Антон.

Группа чернокожих парней за соседним столом, весело перекрикиваясь, уминала люля-кебаб под самогон из доброго стеклянного кувшина.

— Какие негры забавные, — выдохнув, заметила Нина. — Чешут по-французски с марсельским говорком, словно докеры местные.

— Так они, скорее всего, коренные французы и есть. Там бледнолицых уже не осталось, — усмехнулся я. — А ты во всех французских диалектах сечешь?

— Марсельцы произносят отчетливо редуцированные гласные, и ударения у них сильней. Марсельский говор более музыкален, немного похож на итальянский язык.

— Итальянским тоже владеешь?

— Работа такая, — пожала она плечами. — Испанский, немецкий. Слабое место у меня английский, надо подтягивать. А теперь и современный русский придется учить. Поможешь? Еще автомобиль сильно изменился… Дашь порулить? Я запомнила, как он скорости переключает.

Глухонемого водителя-гида мы изолировали — усадили подальше с глаз.

— Рулить после водки? — возмутился я. — Нет, так не пойдет. В другой раз.

— О, как у вас тут строго, — чокнувшись пластиковым стаканчиком, она взялась за второй кусок мяса. — Ну, ладно, давай. За все хорошее против всего плохого. Чем по жизни занимаешься?

— Паяю-починяю домашнюю технику, — честно признался я. — Спекулирую иногда. Короче, обычный работающий пенсионер.

— Не похож ты на пенсионера, — покачала она головой.

— А на кого похож?

— На кобеля мартовского, — рубанула она, снова поднимая пластиковую рюмку. — Верку мою на пару с Антоном охмуряете?

— Скорее она Антона охмуряет, если быть точным, вздохнул я. — Не мое это дело. Меня больше ее мама привлекает.

Нина протянула мне пустую рюмку. Эй, такими темпами скоро за новой бутылкой бежать… Крепкая женщина, однако.

— А вот тут ты пролетаешь, — она ослепительно улыбнулась. — Имеется у меня один кавалер, этого достаточно. Всегда рядом капитан Игорь Неделькин. Он и в милиции коллега, и на задании как бы помощник. Давно спит под рукой, очень удобно выходит.

— Было бы странно, если было иначе, — сожаления я не скрывал. — Свято место пусто не бывает.

— Хотя красивые сказки о моей красоте очень понравились. Голосом Антона пел ты здорово, чистый соловей, — она лукаво прищурилась.

— Вынужден признать, что тогда говорил не всю правду, — снова вздохнул я. — Не из мужского ребра слепили тебя.

— Да? — ей стало интересно, даже жевать перестала.

— Ты не обычная женщина, Нина. С первого взгляда видно, что это зеленоглазое чудо сделали не на Земле, а прислали с другой планеты.

— Ладно, сказочник. О приятном позже, — она встряхнула челкой. — А сейчас ближе к телу, как говорят на Западе. Причиной всех проблем являюсь не я, а человек, отдающий мне приказы. Он принимает решения, и о нашей смерти тоже.

— Куратор из ЦК КПСС? — усмехнулся я.

— Лучше бы простому пенсионеру этого не знать, но без помощи мне не обойтись. В твоих объятьях я смогу попасть к нему в кабинет?

— Зачем?

— Допрос третьей степени, — она сказала это так, будто второгоднику объяснила закон Ома.

— Пытки, что ли?! — дошло до меня.

— Экспресс-допрос применяется в тех случаях, когда информация нужна быстро, а перепроверять времени нет. Ампутация конечностей, имитация повешения… Наиболее эффективным считается дырка в мочевом пузыре — вытекающая моча печет рану и моментально развязывает языки.

— Нина, разве так можно? — поперхнулся я.

— А убивать мою дочь можно? — отрезала она. — И вообще, этого ты не увидишь. Доставишь меня на место, и уйдешь. Потом вернешься за трупом.

— Чего?! — я быстренько набулькал себе полный стаканчик. — Я так не умею!

— Придется научиться. Твой лифт — очень удобный способ утилизации. Полная зачистка, пусть охрана деятеля ЦК голову потом ломает. Слушай, а зачем идти к нему на работу, когда проще прихватить голубя в спальне? Забрать в укромное местечко, и поговорить по душам… Если кто за его спиной стоит — того гаврика тоже забрать. Заодно номера их банковских швейцарских счетов тщательно записать. И второе, эти их подельники из братских компартий. Если грабеж моей страны поставлен на конвейер, там тоже есть наличные не только в домашних сейфах. Уж где искать, я знаю, разных чемоданов туда достаточно отвезла.

За новой бутылкой пришлось все-таки бежать — очень голодная чайка мне попалась. После забега сообщил мнение:

— Тут надо с Уваровым встречаться, он у нас стратег.

Со стороны казалось, будто женщина в старомодном сарафане кокетничает, улыбаясь:

— Конечно, надо. Аналитик нам очень кстати будет. Нужна полная информация и только затем разработка операции. Но это без тебя, твоя задача чисто транспортная.

— Мое дело телячье, обосрался и стой? — хмыкнул я.

— Ага. Детали тебе знать незачем, спать лучше будешь. И еще мне нужна адаптация в этом мире. Здесь так все изменилось… Поможешь?

На скамейку запрыгнула толстая кошка. Посмотрев на меня внимательным взглядом, она деликатно отвернулась, лелея надежду на материальную помощь в виде мяса. А почему нет? Бездомным кошкам тоже надо помогать.

* * *

— Документы я вам сделаю, Нина, — Коля задумался. — Легенду разработаю. Канал мне видится так: вы с напарником берете машину напрокат, будто из Риги поехали по Европе кататься. Отпуск и все такое. Тем временем Антон слетает в Барселону, снимет домик в пригороде — так полно маленьких гостиниц. План по изъятию ценностей из братских компартий меня не касается. В 1971 году вы можете положить их в надежный банк, закопать в землю, или купить акции приличных компаний. Вот папочка, почитаете. Можете придумать свой вариант, нам побоку, как вы найдете свой клад в этом времени. Это ваша жизнь и ваши деньги. Устроитесь, впишетесь в местную жизнь, заберете Веру. Ну, если она захочет. Не захочет — транспортная компания Антона свиданья обеспечит.

— Мне надо выпить чашечку кофе… И все обдумать, — хмель от желудка все-таки добрался до языка Нины.

— И правильно! — согласился Коля, укоризненно поглядывая на меня. — Конфуций как-то сказал, что тремя путями мы познаем мудрость: размышлением — самый благородный путь. Подражанием — самый легкий путь. И третий, опытный — это самый тяжелый. Водки в этом списке не было.

Я икнул, а Уваров продолжил:

— Антону отдых тоже не помешает. Сейчас вы оба пойдете обратно, подумаете, выспитесь. А потом вернемся к нашим баранам.


— Мама, ты пьяная?! — вскакивая со скамейки, оторопела Вера. — Пяти минут не прошло, а она умудрилась набраться до бровей! И хватит уже обниматься, Тоша!

— Доча, у меня был серьезный повод, — Нина качнулась, Антон еле ее удержал. — Пошли домой, маме надо прилечь…

Вере с трудом удалось разорвать крепкие объятья, и переложить мамину руку себе на плечо.

— У тебя нога, — Нина отстранилась, чтобы пойти как по линеечке, чуть ли не строевым шагом.

Железная женщина… У нас с Антоном в глазах двоилось. Не от водки, мне досталось гораздо меньше собутыльника. Просто я разглядывал чудную часть тела, обтянутую розовым сарафаном ниже спины, а парень пытался сфокусироваться на брючках Веры.

Когда великолепную картину скрыли кусты, он вздохнул:

— Сегодня танцы в клубе. Наверное, последние с этим коллективом. Пойдешь со мной?

А почему нет? Настроение замечательное, можно даже спеть что-нибудь новенькое. Есть у нас в запасе пару разученных вещей, неизвестных парторгу. Ничего крамольного, обычные песни про любовь.

На дверях клуба гипсового завода белело объявление. И как я его раньше не заметил? Цитирую текст:

«На танцевальные вечера трудящиеся должны приходить в легкой одежде и обуви. Танцевать в рабочей и спортивной одежде воспрещается. Танцевать в искаженном виде запрещается. Танцующий должен исполнять танец правильно, четно и одинаково хорошо как правой, так и левой ногой. Курить и смеяться следует в специально отведенных местах».

Удивляло одно, как они не додумались еще и думать в специально отведенных местах?

Тамара Карапетян вышла на сцену в белых легинсах. Светлые штаны в то время считались необыкновенным шиком, а белые джинсы и черные лабутены смотрелись особенно хорошо. Но песню про лабутены мы теперь не исполняли — партком запретил. А жаль…

Зато с красной блузкой я точно угадал, получилась настоящая черноокая гурия, кожей цвета серебра. Эх, уведут ее у нас, что мы с Антоном будем делать?!

Из динамиков лилась сплошная любовная патока. Бессмертный Антонов уже начал свое триумфальное шествие по стране, «Поющие гитары» неслись из каждого окна, где имелся магнитофон. Тем не менее, на танцах песня «Нет тебя прекрасней» звучала постоянно.

Ну, а Тамара в эту тему только добавила жару:

Там где клен шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой.

Опустел тот клен, в поле бродит мгла,

А любовь как сон стороной прошла…

Иногда микрофонную стойку двигал к себе Антон, давая Томке отдохнуть:

У берёз и сосен тихо бродит осень,

А в глазах, а в глазах уже зима.

В разгар танцев отлично вписалась новинка, которую мне хотелось проверить на нынешней публике. Будет ли такое пользоваться спросом?

О, боже, мама, мама, я схожу с ума,

Её улыбка, мама, кругом голова.

Будет! В те времена хлопать музыкантам на танцах еще не научились. Группа фанаток Антона, плясавшая возле сцены, просто замерла, пожирая его восторженными глазами. А крепкая барышня Галюся, слесарь из механического цеха, заорала вдруг:

— Антоша, еще разок, и я твоя навеки!

Пришлось начинать снова, так сказать, на бис:

О, боже, мама, мама, пьяный без вина,

Её улыбка, мама, самая-самая.

Обычные вроде слова, и музыка не мудреная, а какой фурор… Егор Крид рулит во все времена, это весьма важное наблюдение.

И голос Антона с каждый разом звучит все уверенней, с парня будет толк. Репертуаром я его обеспечил на десять лет вперед, только работай, не размениваясь на пустяки.

Эпилог

В Испанию я переместился с двумя сумками диетических продуктов на груди. Еле допер эту тяжесть. Тяжело плюхнулся на диван гостиничного номера, однако сразу подскочил от явной несуразности — из спальни выглядывали чьи-то голые ступни.

— Там, вдоль стенки, лежит труп, — мелькнула в голове догадка. Эта мысль не вызывала сомнений.

— Наша мама пришла, молочка принесла? — переступив через мертвые ноги, в дверном проеме показался Игорь Неделькин.

Одет он был неприметным туристом — гавайка, шорты, шлепанцы.

— Ну да, — машинально ответил я.

— Извини, Михалыч, ничего личного, — поднимая пистолет, он криво усмехнулся. — Просто в этом раскладе ты немного лишний.

Рука с «Береттой» еще двигалась, когда сумрачная комната расцвела яркими красками. Огонек светодиода в стенном выключателе, неожиданно вспыхнув красным рубином, резанул по глазам. Голос Игоря увяз в густом меде, только пустой жабий взгляд проникал прямо в душу.

Конец фразы я едва расслышал — делаясь тягучими, слова замедлялись. Звуковой фон, преобразившись, сменился ровным гулом, а искаженная речь тоже застыла на одной ноте, как бывает в испорченном магнитофоне.

Детали сделались контрастными. Крупный мотылек, бьющийся на рожке ранее бледного, а теперь вдруг полыхнувшего светом ночника, внезапно замер в воздухе, обретя фантастическую четкость. Словно резкость в бинокле навели: каждая ножка бабочки стала видна до мелких мохнатых деталей. Кадрами из замедленного фильма, переливаясь фиолетово-черным перламутром, пестрые крылышки сонно дрожали в попытке возобновить движение вверх-вниз. Казалось, мотылек навсегда увяз в прозрачном сиропе загустевшего воздуха.

Мрачный зрачок толстого пистолетного ствола уставился мне в лицо, вызывая острое желание дернуться в сторону от такого недоброго взгляда.

Одновременно с запуском торможения мира Игорь Неделькин успел нажать спусковой крючок. Сухо клацнул затвор «Беретты», из ствола лениво вылетела пуля в облаке пороховых газов. Увидеть ее замедляющийся полет мне удалось, а вот уклониться не совсем — плечо резануло болью. И только затем прозвучал кастрированный глушителем выстрел.

Удар развернул меня, отбрасывая на диван. Взгляд остановился на круглой дырочке в левой части грудины, откуда толчками выплескивалась ярко-красная кровь.

Раскаленные газы еще клубились между мной и толстым цилиндром глушителя, когда краски начали меркнуть, медленно заливая картину чернотой.

А потом свет погас окончательно.


Конец первой книги.

Россия, Ростов-на-Дону.


Продолжение на целлюлозе:

https://zelluloza.ru/register/21819/

Продолжение на Автор тудей:

https://author.today/u/vn3738/works


27.12.2018


на главную | моя полка | | Прыжок с кульбитом и валидолом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 3.9 из 5



Оцените эту книгу