Book: Рассказы о лорде Питере



Рассказы о лорде Питере

Дороти Л. Сейерс

Рассказы о лорде Питере

МЕЖДУ МОРЕМ И ПРОПАСТЬЮ, ИЛИ ИГРЫ КАПРИЗНОГО УМА

(Предисловие А.В. Ващенко)

Дороти Л. Сейерс (миссис Адертон Флеминг, 1893—1957) — звезда не последней величины в жанре классического английского детектива. Об этом красноречиво свидетельствует ее необычная личность, ее путь в литературе и прежде всего — художественные достижения. Современница великих мастеров этого жанра, Г. Честертона, У. Коллинза и Агаты Кристи, Сейерс стала одновременно наследницей их опыта и литературной соперницей (в частности, «королевы детектива», Агаты Кристи). Вместе с ними писательница основала в Лондоне «Детективный Клуб», в котором заняла пост президента (после Честертона). Ее особенно интересовала теория детектива, поэтому в Клубе основная энергия была направлена на интеллектуальные игры в целях развития жанра и ради наслаждения, получаемого от разгадывания волнующих тайн. Так например, ряд романов был совместно написан членами Клуба: начинал Честертон, продолжала Сейерс, а завершала Агата Кристи.

Детективное наследие Дороти Сейерс, однако, только приходит к русскоязычному читателю — и для столь позднего знакомства с классиком мирового детектива, каким является Сейерс, есть свои причины. В их числе, вероятно, определенная устремленность автора к интеллектуальности, быть может — явный интерес к религиозному аспекту, а то и чисто технические трудности перевода: проза Сейерс не менее усложнена, чем стиль Эдгара По и Честертона. И тем не менее чрезвычайно важно, чтобы это знакомство нашего читателя состоялось: творчество Дороти Сейерс — большая, настоящая литература; в детективном жанре ею были созданы непревзойденные произведения.

Сейерс написала двенадцать детективных романов и несколько сборников новелл, созданных в традиции Э. По, Коллинза и других мастеров классического англоязычного детектива; имея столь выдающихся соперников, нелегко занять собственное место в литературе. Однако Сейерс добилась этого, вписав яркую и неповторимую главу в историю детективного жанра.

Будущая писательница родилась в колыбели английской культуры — городе Оксфорде, в семье преподобного X. Сейерса, директора Школы Кафедрального хора Крайстчерча. В пятилетнем возрасте отец познакомил дочь с латынью; в тринадцать она изучила французский и немецкий; позднее, в ходе своей карьеры, и итальянский язык. Религиозное воспитание и мировоззрение наложили отпечаток на детективные произведения Сейерс. Традиция Коллинза, очень почитаемого ею автора (о нем она написала отдельное исследование) позволила ей соединить детектив с романом нравов.

По окончании Оксфорда Сейерс попробовала себя на разных поприщах, в том числе и в издательском деле. А в 1923 году романом «Чье тело?» начался путь Сейерс в детективном жанре. Больше того — родился персонаж, принесший ей славу. Конечно, у писательницы среди ее «расследований» есть и другие примечательные мастера сыска, но лорд Питер Уимзи популярностью затмил их всех.

«Она была крупной, широкой кости, неловкой в движениях, — писал о Сейерс современник. — Но точно так же, как мне не доводилось видеть женщины менее привлекательной внешности, мне не приходилось внимать более притягательной сказительнице и собеседнице».

Лорд Питер Уимзи, англичанин до мозга костей, аристократ, эрудит и интеллектуал, ироничного ума собеседник, погруженный в разгадывание запутаннейших тайн, способен сыграть смертельную шутку с самым мрачным и жестоким из злодеев, разбивая его замыслы. Вместе со своим неизменным, немногословным и исполнительным слугой Бантером он странствует из романа в роман, от новеллы к новелле, проявляя себя наследником Шерлока Холмса и отца Брауна, достойным коллегой Эркюля Пуаро; но немало в нем и от обаяния стивенсоновского Принца Флоризеля (обстоятельства, в которых действует лорд Питер, часто не менее экзотичны). Писательница снабдила своего героя превосходной родословной и примечательным девизом: «Как увлечет меня каприз» (основанном на игре слов: имя героя, Уимзи, созвучно английскому «уим» — прихоть, каприз остроумца).

Из романов, где действует лорд Питер, недостижимой вершиной в истории детектива высятся «Колокола» (1934), где герою приходится разгадывать не одну, а поистине бесконечное множество загадок. Впрочем, он фигурирует и в ряде других произведений большого жанра: «Неестественной смерти» (1927), «Неприятностях в клубе «Беллона» (1928), «Сильном яде» (1930) и некоторых иных. Однако ему же посвящено немало новелл писательницы. Она, как можно судить, была весьма увлечена созданным героем, подробности жизни и карьеры которого постоянно углублялись; друзья, участвуя в игре, помогали Сейерс в «становлении» персонажа.

Особо следует сказать о роли, которую Сейерс отводила новелле. Писательница высоко ставила этот жанр, отдавая себе отчет в его трудности для повествователя и потому именуя новеллу «городом, стоящим между морем и пропастью: с одной стороны его постоянно «размывают» писатели, а с другой — не жалуют издатели». Гамма настроений, пронизывающих ее новеллы, простирается от мрачной гротескности до легкой развлекательности: они отличаются причудливостью обстоятельств и необычайностью разрешения конфликтов. Мы как бы постоянно присутствуем при увлекательной, хотя и опасной по характеру игре: здесь Сейерс широко и свободно использует весь опыт Э. По, Честертона; вслед Коллинзу, она пытается в сюжетике соединять интеллектуальный детектив с литературой нравов.

Писательницей было создано несколько сборников новелл, посвященных целиком расследованиям лорда Питера Уимзи. Это дало возможность позднее выпустить все рассказы о нем отдельной книгой под названием «Лорд Питер»: полное собрание рассказов о Лорде Питере Уимзи» (1972). Он пользовался неизменным успехом у читателей, во многом и потому, что следовал богатой традиции однотомников «Рассказов о Шерлоке Холмсе» и «Полному собранию рассказов об отце Брауне». Это издание и легло в основу настоящей книги. Наилучшими в наследии Сейерс-новеллистки считаются «Чудовищная история о человеке с медными пальцами», «Яблоко раздора» и «Голова Дракона», хотя среди прочих имеется немало блестящих экстраваганц вроде «Дела вкуса».

Действие большинства детективных произведений Сейерс разворачивается в небольших городках английской провинции. Лорд Питер, объединяющий все сюжеты этой книги, в отличие от привычных схем, не является частным профессионалом или экс-сыщиком. Будучи любителем, он виртуозно расследует запутанные преступления ради интеллектуальной игры ума, из «чисто спортивного интереса». Хотя, конечно, это и не вполне так: посреди других ежедневных забот, герой оказывается вовлеченным в опасные приключения, вмешиваясь в дела, «которые лучше оставлять в покое», по словам одного из персонажей. Но невозможно оставлять в покое злодеяния — это слишком дорого обходится людям, человечеству и человечности. Поэтому, даже без лишних слов, когда что-то привлекает «определенный интерес» лорда Питера, читатель уже знает, что его интерес — на стороне добра, против всякой несправедливости. И, к тому же, как Эркюль Пуаро, лорд Питер — детектив путешествующий: по маленьким английским ли приходам, по иным ли странам, или просто находится среди гостей, с временным визитом. Он — всегда в пути, в поисках нового, сложного, опасного — «между морем и пропастью».

Скопив достаточно денег, Дороти Сейерс обратилась к издавна желанному ей научному поприщу и к большой прозе. Ею был создан ряд драм на религиозную философскую тематику, в том числе радиодрама «Человек, рожденный стать Царем» — о жизни Христа. На склоне дней Сейерс осуществила перевод «Божественной Комедии» Данте и оставила о поэте два тома исследований. Она писала стихи, музицировала и переводила англо-норманских поэтов — и царила в жанре детектива, сочетая творчество с церковно-административной деятельностью.

Хотя Сейерс всегда считала себя ученым-медиевистом (специалистом по культуре средневековья), лорд Питер Уимзи, по ее собственным словам, «принес ей хлеб». И навсегда остался в умах поколений читателей мира, пораженных игрой его всепобеждающего и непредсказуемого ума.

ГДЕ-ТО СОВСЕМ В ДРУГОМ МЕСТЕ

(перевод Л. Серебряковой)

Лорд Питер Уимзи сидел со старшим инспектором криминальной полиции Паркером и инспектором Бодлокской полиции Хенли в библиотеке на вилле «Сирень».

— Итак, вы видите, каждый подозреваемый в момент совершения преступления находился где-то совсем в другом месте, — сказал Паркер.

— Что значит «где-то совсем в другом месте»? — несколько раздраженно спросил Уимзи. (Паркер вытащил его в Уэпли еще до завтрака, что и отразилось, конечно, на его настроении.) — Вы хотите сказать, что преступники могли оказаться на месте преступления, только если бы перемещались со скоростью света? Если же вы имеете в виду что-то иное, получается, что их не было абсолютно нигде. Ведь «где-то совсем в другом месте» — понятие относительное.

— Во имя всего святого, давайте не будем взывать к Эддингтону[1]. Говоря по-человечески, где-то же они были, и, если мы хотим поймать хоть одного, нам совершенно не нужно рассуждать об их перемещении с точки зрения преобразований Лоренца[2] и утруждать себя размышлениями о коэффициенте сферического изгиба. Думаю, инспектор, лучше вызывать их поодиночке, одного за другим. Я еще раз послушаю, что они скажут, а вы сможете проверить, не отклоняются ли они от своих первоначальных показаний. Начнем, пожалуй, с дворецкого.

Инспектор высунул голову в коридор и произнес:

— Хэмворти.

Дворецкий был человек средних лет, чей сферический изгиб живота определенно заслуживал внимания. Его большое лицо было бледным и одутловатым, по-видимому он неважно себя чувствовал. Начал он, однако, довольно бойко:

— Джентльмены, я был в услужении у покойного мистера Гримбольда двадцать лет и всегда считал его хорошим хозяином. Он был строг, но справедлив. «Крепкий орешек», — говорили о нем, хотя я-то думаю, в его деле по-другому и нельзя. Он был холостяк и воспитал двух племянников — мистера Невилла и мистера Аркура, и всегда был очень добр к ним. Я бы сказал, что в личной жизни он вообще был человеком заботливым и внимательным. Его профессия? Ну, мне кажется, его можно назвать ростовщиком.

Да, да, сэр, понимаю, о событиях прошлой ночи. Как обычно, я запер дом в 7.30. Все было сделано точно по часам: мистер Гримбольд был человеком очень строгих правил. Он любил порядок. Сначала я закрыл все окна на первом этаже — так я всегда делаю в зимнее время. Да, я уверен, что не пропустил ни одного. На всех окнах надежные запоры, и, можете не сомневаться, сэр, будь что не так, я бы сразу заметил. Я запер также парадную дверь, задвинул засов и накинул цепочку.

— А дверь в оранжерею?

— Там, сэр, автоматический «американский» замок. Я его проверил и убедился, что все в порядке. Нет, задвижку я не задвигал. Я так всегда делаю — чтобы мистер Гримбольд, если он задержится в городе по делу, мог попасть в дом не беспокоя слуг.

— А вчера вечером были у него в городе дела?

— Нет, сэр, не было. Но эту дверь мы никогда на засов не закрываем, через нее все равно без ключа не войдешь, а ключ у мистера Гримбольда.

— И второго ключа не существует?

— Я думаю (дворецкий кашлянул), я думаю, сэр, хотя точно сказать не могу, есть еще один, сэр... У леди, которая сейчас в Париже.

— Понимаю. Мистеру Гримбольду было, кажется, около шестидесяти? Да, точно. Как фамилия этой леди?

— Миссис Уинтер, сэр. Вообще-то она живет в Уэпли, сэр, но с тех пор как в прошлом месяце умер ее муж, она живет за границей, я так понимаю, сэр.

— Ясно. Обратите на это внимание, инспектор. Пойдем дальше. Как насчет комнат наверху и задней двери?

— Окна наверху закрываются так же, как и все остальные, сэр. Кроме спальни мистера Гримбольда, кухаркиной комнаты и моей, сэр. Но до них без лестницы не добраться, а лестница заперта в сарае.

— Верно, — вставил слово инспектор Хенли. — Вчера вечером мы все осмотрели. Сарай был заперт и, более того, между лестницей и стеной скопилась нетронутая паутина.

— Я обошел все комнаты в половине восьмого, сэр, и никакого беспорядка не заметил.

— Можете мне поверить, — снова вмешался инспектор, — с замками все было в полном порядке. Продолжайте, Хэмворти.

— Хорошо, сэр. Значит, так пока я обходил дом, мистер Гримбольд спустился в библиотеку выпить стакан шерри. Это его правило, сэр. В 7.45 был подан суп, и я позвал мистера Гримбольда к столу. Он сел как всегда — лицом к окошку, через которое из кухни подают еду.

— Спиной к двери в библиотеку, — уточнил Паркер, делая пометку на грубо нарисованном плане комнаты, который лежал перед ним. — А дверь была закрыта?

— Да, конечно, сэр, все двери и окна были закрыты.

— Комната, можно сказать, на семи ветрах, — заметил Уимзи. — Продувается со всех сторон: две двери, окно для подачи пищи, два французских окна — иначе говоря, еще две двери, только стеклянные.

Совершенно верно, милорд. Но все двери хорошо пригнаны и завешаны портьерами.

Его светлость подошел к двери, ведущей в столовую, и открыл ее.

— Действительно, — заметил он, — хорошая тяжелая дверь и открывается, я бы сказал, со зловещей бесшумностью. Люблю такие плотные портьеры, но у этих довольно грубый рисунок.

Уимзи закрыл дверь и вернулся на свое место.

— На суп мистер Гримбольд потратил не более пяти минут, — продолжал дворецкий. — Затем я все убрал и положил ему на тарелку немного тюрбо[3]. Из комнаты я не выходил, блюда подавались через кухонное окошко. Вино, это было шабли, уже стояло на столе. С рыбой мистер Гримбольд расправился так же быстро, как с супом. Я снова убрал все и подал мистеру Гримбольду жареного фазана. Я как раз собирался добавить овощей, как вдруг зазвонил телефон. Мистер Гримбольд сказал: «Подойдите лучше к телефону, я управлюсь и сам». Конечно, не кухарке же отвечать по телефону.

— А других слуг в доме не было?

— Только женщина, которая приходит убираться. Я подошел к телефону, закрыв за собой дверь.

— Какой это был телефон: тот, что в передней, или этот?

— Тот, что в передней, сэр. Я всегда к нему подхожу, если, конечно, в это время случайно не оказываюсь в библиотеке.

Звонил мистер Невилл Гримбольд из города, сэр. Я узнал его по голосу. Они с мистером Аркуром снимают квартиру на Джермин-стрит. Он спросил: «Это вы, Хэмворти? Одну минутку. С вами хочет поговорить мистер Аркур» — и положил трубку. Затем к телефону подошел мистер Аркур. «Хэмворти, — сказал он, — я собираюсь сегодня вечером навестить дядю, если он, конечно, дома». Я ответил: «Хорошо, сэр, я ему передам». Молодые люди часто приезжают сюда на денек-другой, сэр. У нас всегда готовы для них две спальни. Мистер Аркур сказал, что выезжает сейчас же и будет у нас, по всей вероятности, около половины десятого. Пока он говорил, я услышал тихий перезвон часов в их квартире — эти часы достались им еще от их дедушки, — затем часы пробили восемь. Тут же начали бить и наши часы в передней. Потом со станции сказали: «Три минуты» — и дали отбой. Видно, когда телефон зазвонил, было без трех минут восемь.

— Слава Богу, хоть со временем все ясно. И что же дальше, Хэмворти?

— Потом мистер Аркур снова заказал разговор и сказал: «У мистера Невилла есть к вам небольшой разговор» — и к телефону опять подошел мистер Невилл. Он сказал, что скоро собирается в Шотландию и хотел бы, чтобы я отослал ему его костюм для прогулок, гетры и несколько рубашек, которые он здесь оставил. Но сначала он попросил отдать костюм в чистку, ну и начал давать всякие другие указания, поэтому ему пришлось попросить еще три минуты. Значит, было уже, наверное, 8.03, сэр. И примерно через минуту — мистер Невилл еще говорил — позвонили в парадную дверь. Я не мог отойти от телефона, так что тому, у двери, пришлось немного подождать, и в 8.05 в дверь снова позвонили. Я уже собирался было извиниться перед мистером Невиллом и положить трубку, как увидел, что из кухни вышла кухарка и направилась к парадной двери. Мистер Невилл попросил меня повторить его указания, а потом с телефонной станции нас снова прервали, и мистер Невилл повесил трубку. Когда я повернулся, то увидел, что кухарка закрывает дверь в библиотеку. Я пошел ей навстречу, и она сказала: «Снова этот мистер Пэйн, хочет видеть мистера Гримбольда. Я оставила его в библиотеке, но его вид мне очень не нравится». «Ладно, я за ним присмотрю», — успокоил я ее, и кухарка ушла на кухню.

— Минуточку, — сказал Паркер, — кто этот мистер Пэйн?

— Один из клиентов мистера Гримбольда, сэр. Он живет примерно в пяти минутах ходьбы отсюда, по ту сторону поля. Он и раньше приходил сюда, и каждый раз от него одни неприятности. Я думаю, он задолжал мистеру Гримбольду деньги и хотел оттянуть с уплатой.



— Он здесь, в передней, — сказал Хенли.

— Хмурый небритый субъект в фабричном пальто пепельного цвета, заляпанном кровью? — спросил Уимзи.

— Он самый, милорд, — ответил дворецкий и снова повернулся к Паркеру. — Так вот, сэр, я направился было в библиотеку, но вдруг вспомнил, что не принес кларет — неслыханное упущение! Мистер Гримбольд был бы очень недоволен. Поэтому я вернулся в буфетную — вы знаете, сэр, где она, — взял кларет, который подогревался у огня, поискал поднос — недолго, не более минуты, оказывается я положил на него газету, — а потом вернулся в столовую. И тут я увидел, сэр, (его голос задрожал)... и тут я увидел, что мистер Гримбольд упал головой на стол, прямо в тарелку. Я подумал, может, ему стало плохо, и быстро подошел к нему. Но оказалось... оказалось, что он мертв, сэр, и на спине у него огромная рана.

— И нигде никакого оружия?

— Ничего такого, сэр, я не заметил. Единственное, что я увидел, так это целое море крови. Я чуть было не потерял сознание, сэр, и целую минуту простоял как столб, ничего не соображая. А как только пришел в себя, бросился к кухонному окошку и позвал кухарку. Она вбежала в комнату и ужасно закричала. Потом я вспомнил о мистере Пэйне и открыл дверь в библиотеку. Он сразу же накинулся на меня с вопросом, долго ли ему еще ждать. Я сказал: «Ужасное несчастье! Убит мистер Гримбольд». Он выбежал вслед за мной в столовую и сказал: «А как тут насчет окон?» И быстро отдернул штору на том окне, что ближе всего к библиотеке. Окно было открыто. «А, так вот как он ушел!» — закричал мистер Пэйн и хотел выпрыгнуть в окно. Я тоже закричал: «Нет, нет, вы не смеете!..» Я подумал, что он хочет улизнуть, и повис на нем. Сначала он обзывал меня всякими словами, а потом сказал: «Послушай, парень, ты только подумай: пока мы тут спорим, тот тип удирает со всех ног. Мы должны его поймать». На это я ему ответил: «Ладно, но я иду с вами, и без никаких...» Он согласился. Тогда я велел кухарке ни до чего не дотрагиваться и скорее звонить в полицию, а сам прихватил из буфетной фонарь и вместе с мистером Пэйном выскочил из дому.

— Мистер Пэйн ходил за фонарем вместе с вами?

— Да, сэр. Мы выскочили, обыскали весь сад, но не нашли никаких следов. Да и что можно найти? Все дорожки вокруг дома и площадка около ворот заасфальтированы. И никакого оружия мы тоже не обнаружили. Тогда мистер Пэйн и говорит: «Лучше нам вернуться, сесть в машину и обыскать дороги». Но я ему сказал: «А какой смысл? От наших ворот до Грейт Норт Роуд всего четверть мили, а мы раньше чем через пять-десять минут не выйдем. К тому времени он будет уже далеко». Пэйн со мной согласился, и мы вернулись в дом. Ну потом, сэр, пришел констебль из Уэпли, а немного погодя — инспектор и доктор Крофтс из Бодлока, они тут все обыскали и задали уйму вопросов, на которые я отвечал как мог. И больше мне сказать вам нечего, сэр.

— Вы не заметили, на мистере Пэйне не было пятен крови?

— Нет, сэр, не было. Когда я его увидел, он стоял вот тут, прямо под лампой, думаю, я бы заметил, если б что было, сэр. Это уж не сомневайтесь, сэр.

— Вы, конечно, осмотрели эту комнату, инспектор? Ну, я имею в виду пятна крови, оружие или, скажем, перчатки, одежду убийцы...

— Конечно, мистер Паркер. Осмотрел очень тщательно.

— А не мог ли кто-нибудь спуститься сверху, пока вы были в столовой с мистером Гримбольдом?

— Вполне возможно, сэр. Но тогда преступники должны были попасть в дом до половины восьмого, сэр, и где-то прятаться. Так оно, наверное, и было. Хотя спуститься по черной лестнице они не могли, сэр, потому что тогда им пришлось бы пройти мимо кухни, и кухарка услышала бы их — коридор выложен плиткой, но вот парадная лестница, сэр... Нет, просто ума не приложу, как они сюда попали...

— Как-никак, а попали, это уж будьте уверены, — сказал Паркер. — Не расстраивайтесь так, Хэмворти. Вы же не можете каждый вечер обыскивать все шкафы и все буфеты — не сидит ли там кто-нибудь. Теперь, я думаю, нам стоит взглянуть на двух племянников. Полагаю, дядя и племянники ладили друг с другом?

— О да, сэр. Никогда ни одного грубого слова или чего-нибудь такого. Для них это был удар, сэр. Прошлым летом, когда мистер Гримбольд заболел, они тоже ужасно переживали.

— Мистер Гримбольд болел?

— Да, сэр, сердечный приступ, в прошлом году, в июле. Ему пришлось тогда совсем худо, мы даже послали за мистером Невиллом. Он просто чудом выкарабкался, но только никогда уже не был таким веселым, как прежде. Я думаю, сэр, он понял, что не молодеет. Но кто бы мог подумать, сэр, что он умрет такой смертью?

— А кому достанутся его деньги? — спросил Паркер.

— Не знаю, сэр. Думаю, этим двум джентльменам, сэр, хотя у них и своих денег хватает. Но вам расскажет все мистер Аркур. Он исполнитель завещания.

— Очень хорошо, его и спросим. А братья в хороших отношениях?

— О да, сэр, они очень привязаны друг к другу. Я уверен, мистер Невилл сделал бы для мистера Аркура все, что угодно, а мистер Аркур для него. Очень приятные джентльмены, приятней не найти.

— Спасибо, Хэмворти. Пока достаточно. Хотя, может, у кого есть вопросы?

— Скажите, Хэмворти, много он съел от фазана?

— Нет, милорд, не много — я хочу сказать, не все, что было у него на тарелке. Но кое-что съел. На это у него ушло, наверно, минуты три или четыре.

— А не могло быть так, что кто-то подошел к окну и прервал его обед или, допустим, ему пришлось встать и впустить кого-то?

— Этого никак не могло быть, милорд, я бы увидел.

— Когда мы прибыли сюда и вошли в столовую, его стул был вплотную придвинут к столу, — вступил в разговор инспектор, — салфетка лежала у него на коленях, а нож и вилка — прямо под руками, видно, он уронил их, когда его ударили. Как я понимаю, тело не было потревожено.

— Конечно, сэр, я до него и не дотрагивался, кроме как убедиться, что он мертв. Но когда я увидел эту жуткую рану у него на спине, я уже и не сомневался. Я только приподнял его голову, а потом опустил — как было раньше.

— Ну тогда все, Хэмворти. Попросите мистера Аркура.

Мистер Аркур, энергичный мужчина лет тридцати пяти, сразу объявил, что он биржевой маклер, а его брат, Невилл, служит в Министерстве общественного здравоохранения и что дядя воспитывал их соответственно с десяти и одиннадцати лет. Он понимает, у его дяди было много врагов, но сам он, кроме добра, ничего от него не видел.

— Боюсь, не смогу вам помочь в этом ужасном деле, потому что приехал сюда только в 9.45, когда все уже свершилось.

— Немного позже, чем собирались здесь быть, не так ли?

— Совершенно верно, но так уж получилось. Как раз между Уэлвин Гарден Сити и Уэлвином меня остановил бобби — погас мой задний фонарь. Пришлось отправиться в ближайшую мастерскую — оказалось, отошла лампа. Неисправность, конечно, устранили, но я потерял на этом еще несколько минут.

— Отсюда до Лондона около сорока миль?

— Немного больше. Обычно в вечернее время я добираюсь, от двери до двери, за час с четвертью. Я, знаете, не лихач.

— Вы сами водите машину?

— Да, шофер у меня есть, но я редко беру его сюда.

— Во сколько вы выехали из Лондона?

— Думаю, около 8.20. Как только Невилл кончил говорить по телефону, он сходил в гараж и подогнал машину, а я тем временем укладывал зубную щетку и все прочее.

— И до отъезда вы не знали о смерти своего дяди?

— Откуда же? Как я понял, они вообще мне не звонили. Позже полиция пыталась связаться с Невиллом, но его не было — то ли он ушел в клуб, то ли еще куда-то. Я уже сам позвонил ему отсюда, и сегодня утром он приехал.

— Ну хорошо, мистер Гримбольд. А не могли бы вы теперь рассказать нам что-нибудь о делах вашего покойного дяди?

— Вы имеете в виду его завещание? Кто выигрывает и все такое прочее? Так вот: во-первых, я; во-вторых, Невилл. И кроме того, миссис... вы слышали о миссис Уинтер?

— Так, кое-что.

— И в-третьих, она. Ну и, конечно, старый Хэмворти: он получает хорошенький капиталец на черный день. Кое-что достается кухарке и пятьсот фунтов клерку в лондонской конторе моего дяди. Но основной капитал переходит к нам и миссис Уинтер. Я знаю, о чем вы хотите спросить, — а сколько это? Не имею ни малейшего представления, но знаю, что сумма должна быть значительной. Старик не говорил об этом ни одной живой душе, да нас это никогда особенно и не интересовало. У меня довольно приличный оборот, а что касается Невилла, то его зарплата ложится тяжелым грузом на плечи налогоплательщиков. Так что наш интерес к этому делу довольно умеренный, я бы даже сказал — чисто академический.

— А как вы думаете, Хэмворти знал, что ему кое-что отписано?

— Конечно, это ни для кого не было секретом. Он должен был получить сто фунтов сразу и двести фунтов годовых в пожизненное владение, если, конечно, он будет находиться в услужении моего дяди, пока он — я имею в виду дядю — не умрет.

— А его не собирались увольнять или что-нибудь в этом роде?

— Н-нет, н-нет... Ничего такого я не знаю. Правда, мой дядя имел обыкновение раз в месяц предупреждать каждого об увольнении — чтобы все держались на уровне. Но этим все и кончалось. Совсем как Червонная Королева[4] в «Алисе», которая, как вы знаете, постоянно говорила о казни, но никогда никого не казнила.

— Понимаю. Впрочем, лучше мы спросим об этом самого Хэмворти. Теперь об этой миссис Уинтер. Вы о ней что-нибудь знаете?

— Да, конечно. Милейшая женщина и уже целую вечность подруга дяди Уильяма. Муж у нее слегка тронулся от пьянства, так что едва ли ее можно в чем-нибудь винить. Я телеграфировал ей сегодня утром и вот только что получил ответ.

Он вручил Паркеру телеграмму, отправленную из Парижа, которая гласила: «Потрясена, скорблю. Немедленно возвращаюсь. С любовью и сочувствием. Люси».

— Вы были с ней в хороших отношениях?

— О Боже! Конечно. А почему бы и нет? Мы всегда ужасно ей сочувствовали. Дядя Уильям мог бы куда-нибудь с ней уехать, но она не хотела оставлять Уинтера. Я думаю, у них было практически решено, что они поженятся, как только этот Уинтер соизволит отправиться на тот свет. Ей всего около тридцати восьми, и пора бедняжке повидать в жизни что-нибудь хорошенькое.

— Значит, если не говорить о деньгах, она ничего не выиграла со смертью вашего дяди?

— Абсолютно ничего. Если, конечно, она не собиралась выйти замуж за кого-нибудь помоложе, опасаясь при этом потерять деньги. Но, я думаю, она искренне любила старика. Во всяком случае, убийство не ее рук дело хотя бы потому, что она в Париже.

— Хм, полагаю, что так, — сказал Паркер. — Хотя проверить никогда не мешает. Позвоню-ка я в Скотланд Ярд, пусть присмотрят за ней в порту. Этот телефон соединен прямо с коммутатором?

— Да, — ответил инспектор, — можно говорить и по нему, и по тому, что в передней; они параллельные.

— Пока все, мистер Гримбольд, не смеем вас больше задерживать. Сейчас позвоню и вызовем следующего свидетеля. Уайтхолл, 1212, пожалуйста... Я полагаю, инспектор, вы проверили, в какое время Аркур Гримбольд звонил сюда из города?

— Конечно, мистер Паркер. Разговор состоялся в 7.57 и был вновь заказан в 8.00 и 8.03. Маленький довольно дорогой счетец. Мы говорили и с констеблем, который его остановил, и в мастерской, где приводили фонарь в порядок. Он въехал в Уэлвин в 9.05 и выехал в 9.15. С номерным знаком тоже все в порядке.

— Ну, он-то в любом случае чист, но проверить никогда не мешает... Алло! Скотланд Ярд? Соедините меня со старшим инспектором Харди. Говорит старший инспектор Паркер...

Позвонив, Паркер послал за Невиллом Гримбольдом. Тот был очень похож на своего брата, только немного стройнее и несколько учтивее в обращении, как и подобает государственному служащему. Ничего нового он сказать не мог, и только подтвердил рассказ своего брата, добавив, что с 8.20 и примерно до десяти он был в кино, а потом отправился в свой клуб и поэтому узнал о трагедии только поздно вечером.

Следующей была кухарка. У нее было что сказать, но, увы, ничего существенного. Она не видела, как Хэмворти прошел в буфетную за кларетом — иначе говоря, она подтвердила его рассказ. Она решительно отвергла мысль, что кто-то мог спрятаться в задней комнате, потому что миссис Грэббе, женщина, которая приходит убираться, пробыла почти до обеда — она раскладывала по всем гардеробам мешочки с камфорой; и пусть ей говорят что угодно, но она уверена, что убийство мистера Гримбольда — дело рук «этого Пэйна, мерзкого, кровожадного животного». После чего оставалось допросить самого «кровожадного» мистера Пэйна.

Мистер Пэйн был вызывающе откровенен. Мистер Гримбольд обошелся с ним несправедливо. Непомерный ростовщический процент да еще этот добавочный процент к основному! Он выплатил ему уже в пять раз больше первоначальной суммы, и после этого мистер Гримбольд не соглашается больше ждать и даже отказал ему в праве выкупа закладной, якобы из-за ее просрочки. А ведь речь идет о его доме и земле. Это тем более отвратительно, что у мистера Пэйна как раз сейчас появилась возможность выплатить долг в шестимесячной срок, благодаря его участию в каких-то прибылях или в чем-то таком, что гарантировало полный успех. Он считает, что старик Гримбольд отказался переписать закладную намеренно, чтобы завладеть его собственностью. Смерть Гримбольда снимала все проблемы, потому что теперь расчеты, естественно, откладываются до успешного завершения его дел. Мистер Пэйн с удовольствием убил бы старика, но он этого не делал, во всяком случае он не тот, кто может всадить кому-нибудь нож в спину, хотя, если бы его заимодавец был помоложе, он с удовольствием пересчитал бы ему ребра. Вот так, хотите верьте — хотите нет. И если бы не этот старый дурак, Хэмворти, убийца уже был бы у него в руках — если, конечно, Хэмворти только дурак и не больше, в чем он лично сомневается. Кровь? Да, у него на пальто кровь. Его запачкал Хэмворти, когда они схватились у окна в библиотеке. Когда Хэмворти появился в библиотеке, у него все руки были в крови — надо думать, запачкал о труп. Он, Пэйн, нарочно не стал менять одежду, пусть не думают, будто он хочет что-то скрыть. А если говорить точнее, он не был дома с самого убийства, потому что его попросили никуда не уходить. А кроме того, добавил мистер Пэйн, он категорически возражает против обращения с ним местной полиции — она относится к нему со скрытой враждебностью. На что инспектор Хенли возразил, что мистер Пэйн совершенно неправ.

— Мистер Пэйн, — сказал лорд Питер, — объясните мне, пожалуйста, вот что. Когда вы услышали шум в столовой, крики кухарки, почему вы сразу же не вышли из библиотеки, чтобы узнать, в чем дело?

— Что значит «почему»? — возразил мистер Пэйн. — Да потому, что я ничего не слышал. Я узнал обо всем, только когда на пороге возник этот малый, дворецкий, который размахивал окровавленными руками и что-то бормотал.

— Ага, так я и думал, — хорошая крепкая дверь. Не можем ли мы попросить ту леди покричать еще разок, открыв окно в столовой?

Инспектор отправился исполнять поручение, а остальные, не без волнения, стали ждать результатов. Однако ничего не услышали, пока Хенли не просунул голову в дверь и не спросил:

— Ну и как?

— Ничего, — ответил Паркер.

— Прекрасной постройки дом, — сказал Уимзи. — К тому же, любой звук, идущий из окна, заглушается оранжереей. Теперь ясно, мистер Пэйн: если вы не слышали криков, то неудивительно, что вы не услышали, как скрылся убийца. Эго все ваши свидетели, Чарльз? Тоща я вернусь в Лондон, поищу, где зарыта собака. Итак, благословляю вас и оставляю вам два совета. Первый: поищите машину, которая припарковалась вчера вечером в радиусе примерно четверти мили от дома между 7.30 и 8.15. Второй: соберитесь все вместе сегодня вечером в столовой, закройте окна и двери и следите за французским окном. Я позвоню мистеру Паркеру около восьми. Да... еще. Дайте мне, пожалуйста, ключ от оранжереи. Хочу проверить кой-какую идею.


Компания, собравшаяся в столовой, пребывала в настроении не очень веселом. Разговор поддерживали только полицейские, предаваясь приятным воспоминаниям о рыбной ловле; мистер Пэйн пылал от негодования, оба Гримбольда курили одну сигарету за другой, а кухарка и дворецкий нервно покачивались на кончиках стульев. Услышав телефонный звонок, все облегченно вздохнули,

Паркер взглянул на часы.

— 7.57, — сказал он. — Следите за окном.

Направляясь в переднюю, он заметил, как дворецкий вытер подрагивающие губы носовым платком.

— Хэлло, — сказал Паркер, взяв трубку.

— Старший инспектор Паркер? — услышал он хорошо знакомый голос. — Говорит человек лорда Питера Уимзи из лондонской квартиры его светлости. Не кладите, пожалуйста, трубку. С вами будет говорить лорд Питер.

Паркер услышал, как трубку опустили, затем снова подняли. Потом снова зазвучал голос:

— Привет, старина. Вы уже нашли ту машину?

— Мы слышали о какой-то машине, — осторожно ответил старший инспектор, — около Роуд Хаус, на Грейт Норт Роуд, в пяти минутах ходьбы от дома.



— Номер ABJ 28?

— Совершенно верно. А вы откуда знаете?

— Я просто подумал, что это могла быть та самая машина, которую взяли вчера напрокат в пять часов вечера в одном из лондонских гаражей и вернули только около десяти. Вы установили местонахождение миссис Уинтер?

— Думаю, что да. Сегодня вечером она сошла с парохода, прибывшего из Кале. Тут, по-видимому, все о'кей.

— Надеюсь, что так. Теперь слушайте. Вы знаете, что дела этого Аркура довольно в расстроенном состоянии? В июле прошлого года он едва не обанкротился, но кто-то его вытащил. Возможно, дядя, вы не думаете? Как сообщил мой информатор, тут все довольно подозрительно. Мне сказали — разумеется, совершенно конфиденциально, — что по нему сильно ударил крах фирмы «Биггерс — Уайтлоу». Конечно, теперь, благодаря дядиному завещанию, деньги для него не проблема. Думаю, июльское происшествие и способствовало сердечному приступу дяди Уильяма. Мне также кажется... — Его прервал легкий музыкальный перезвон и последовавшие за ним восемь мелодичных ударов. — Слышите?.. Узнали?.. Большие французские часы в моей гостиной... Что? Хорошо, станция, дайте еще три минуты. Бантер хочет вам что-то сказать.

В трубке затрещало, затем вкрадчивый голос лакея произнес:

— Его светлость просит передать вам, сэр, чтобы вы немедленно повесили трубку и шли прямо в столовую.

Паркер повиновался. Войдя в столовую, он сразу охватил взглядом шестерых людей, сидящих в напряженном ожидании, в тех же позах, в каких он их только что оставил, с глазами, устремленными на французское окно. Вдруг дверь в библиотеку бесшумно открылась и появился лорд Питер.

— О Боже! — невольно воскликнул Паркер. — Как вы здесь оказались?

Все шестеро резко повернулись в сторону вошедшего.

— Верхом на световых волнах, — сказал Уимзи, приглаживая волосы. — Я проехал восемьдесят миль со скоростью света, чтобы побыть с вами.


— Право, здесь все довольно ясно, — сказал Уимзи, когда были взяты под стражу Аркур Гримбольд (который отчаянно сопротивлялся) и его брат Невилл (который упал в обморок и его отпаивали бренди). — Это могли сделать только те двое; они все время оказывались не там, где должны были бы находиться, а где-то совсем в другом месте. Убийство, совершенно очевидно, могло произойти между 7.57 и 8.06; наводил на размышление и длительный бессодержательный разговор по телефону — Аркур вполне мог сказать все это, приехав сюда. Убийца должен был оказаться в библиотеке до 7.57, иначе бы его заметили в передней — если, конечно, его не впустил через французское окно сам Гримбольд, чего, как выяснилось, он не делал.

Теперь о плане убийства. Аркур взял напрокат машину и около шести часов вечера выехал из города. Он припарковал ее, как-то это объяснив, у Роуд Хаус. Думаю, там его никто не знал.

— Да, это новая стоянка, ее открыли в прошлом месяце.

— Ага! Затем он прошел четверть мили пешком и прибыл сюда в 7.45. Было уже темно, и, возможно, он надел калоши, чтобы не услышали его шагов. Воспользовавшись дубликатом ключа, он вошел в оранжерею...

— А как ему удалось его изготовить?

— Он тайком взял ключ у дяди Уильяма прошлым летом, когда тот заболел. Кстати, возможно, это был шок при известии, что у его дорогого племянника большие неприятности. Помните, Аркур в это время был здесь, а Невилла вызвали сюда? Я думаю, дядюшка погасил тогда его долг, но на определенных условиях. Сомневаюсь, чтобы он стал платить еще раз, особенно если собирался жениться. Мне кажется, Аркур опасался, как бы дядя после женитьбы не изменил завещание. Более того, у него мог появиться наследник, и что тогда делать бедняжке Аркуру? Со всех точек зрения лучше, решил он, если дядюшка покинет этот мир. Словом, дубликат ключа был готов, план разработан и братец Невилл призван на помощь. Я склонен думать, что с Аркуром стряслось что-то похуже, чем просто потеря некоторой суммы денег. А возможно, и у Невилла были свои проблемы. Так на чем я остановился?

— «Вошел в оранжерею...»

— Ах, да. Таким же путем вошел сегодня и я. До поры до времени он прятался в саду. Увидев, что в библиотеке погас свет, он понял, что дядюшка Уильям направился в столовую. Не забывайте, он хорошо знал распорядок в доме. Итак, он вошел в библиотеку, закрыл за собой входную дверь и стал ждать звонка Невилла из Лондона. Телефонный звонок прозвенел и затих. Аркур понял, что Хэмворти снял телефонную трубку в передней и тут же поднял трубку в библиотеке. Как только Невилл отговорил свою небольшую речь, в разговор вступил Аркур. Он не боялся, что его услышат — тяжелая дверь скрадывала все звуки, а Хэмворти, понятно, не мог определить, откуда звучит голос. К тому же голос Аркура действительно доносился как бы из Лондона, потому что телефоны соединены параллельно и говорить можно только при подключении к коммутатору. В 8.00 — бой дедушкиных часов на Джермин-стрит: еще одно доказательство того, что на проводе Лондон. Заслышав бой часов, Аркур снова пригласил к телефону Невилла и под прикрытием его пустопорожней болтовни повесил трубку. Пока Невилл морочил Хэмворти голову всякой ерундой, Аркур вошел в столовую, убил своего дядю и улизнул через окно. У него было добрых пять минут, чтобы вернуться к машине и уехать. Хэмворти и Пэйн, тузя друг друга у открытого окна, дали ему дополнительно еще несколько минут.

— А почему он не ушел так же, как вошел, — через библиотеку и оранжерею?

— Он хотел навести полицию на мысль, что убийца проник в столовую через окно. Я продолжаю, однако. Тем временем Невилл в 8.20 выехал из Лондона в машине Аркура и, проезжая через Уэлвин, сделал все, чтобы привлечь внимание полисмена и служащего ремонтной мастерской к номерному знаку. Оказавшись за пределами Уэлвина, он встретил в назначенном месте Аркура, поведал ему историю о задних огнях и обменялся с братцем машиною. Невилл вернулся в Лондон на машине, взятой напрокат, а Аркур появился здесь на своей собственной машине. А вот что касается орудия убийства, дубликата ключа, запачканной кровью одежды, то тут у вас, боюсь, будут кой-какие затруднения. Вероятно, их забрал с собой Невилл, и теперь они могут быть где угодно. Есть, например, в Лондоне довольно большая река...

НЕВЕРОЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЛОРДА ПИТЕРА УИМЗИ

(перевод А. Ващенко)

— Тот дом, сеньор? — переспросил хозяин posada[5].

— Он принадлежит американскому доктору, у которого жену околдовали... Да сохранят нас святые угодники!

Доминик (так звали хозяина постоялого двора) истово перекрестился. Его примеру последовали жена и дочь.

— Околдовали?! В самом деле? — сочувственно спросил их постоялец.

Профессор Лэнгли, специалист в области этнографии, уже не один раз посещал Пиренеи, хотя никогда еще не забирался в такие отдаленные места, как это маленькое селение высоко в горах, прижавшееся к скалам, словно ползучее растение. В словах хозяина Лэнгли учуял интересный материал для своей книги о фольклоре басков. Действуя тактично и осмотрительно, можно было попытаться убедить старика рассказать эту историю.

— Каким же образом, — спросил он, — эту женщину околдовали?

— Откуда мне знать! — ответил Доминик, пожав плечами. — Кто задает слишком много вопросов в пятницу, может быть уверен, что его повесят в субботу. Изволите отужинать с нами, ваша честь?

Лэнгли понял намек. Настаивать дальше означало бы натолкнуться на упрямое молчание. Может быть, позже, когда они лучше его узнают...

Обед ему подали за семейным столом — сильно наперченное жаркое, к которому он уже привык, и терпкое красное вино. Хозяева говорили о своих делах. Лэнгли свободно владел языком басков, которому нет подобного в целом мире и на котором, как уверяют некоторые, беседовали наши праотцы в раю. Речь шла о тяжелой зиме, о юном Эстебане Арраменди, таком сильном, ловком и быстром в pelota[6], которого изуродовала обвалившаяся глыба скалы, и теперь он с трудом ковыляет на костылях; о том, что медведь унес уже трех хороших козлов; о проливном дожде, хлынувшем после засушливого лета, обнажая голые склоны гор.

Дождь продолжал лить, и ветер противно завывал, но это не беспокоило Лэнгли: он знал и любил этот населенный сказочными призраками, малодоступный край во всякое время и в любой сезон. Здесь, у очага примитивного постоялого двора он вспоминал Кембридж с его залами, обшитыми дубовыми панелями, и улыбался, а глаза его счастливо блестели за стеклами пенсне. Несмотря на свое профессорское звание и длинную вереницу ученых степеней, следовавших за его именем, Лэнгли был молод. Университетским коллегам казалось странным, что этот человек, такой во всем упорядоченный и аккуратный, к тому же серьезный не по годам, проводит свой отпуск, питаясь чесноком и карабкаясь верхом на муле по обрывистым горным тропам. По его виду предположить такое было просто невозможно.

В дверь постучали.

— Это Марта, — сказала жена хозяина.

Она отодвинула засов и открыла дверь, впустив порыв ветра и дождя, отчего заколебалось пламя свечи. Казалось, порыв ветра, влетевший из темноты, внес в дом невысокую пожилую женщину, чьи седые волосы беспорядочными прядями выбились из-под шали.

— Входи, Марта, и отдохни! Плохая выдалась ночь. Пакет у нас. Сегодня утром Доминик привез его из города. Но ты должна выпить вина или молока, прежде чем пойдешь обратно.

Старуха поблагодарила и уселась, тяжело дыша.

— У вас все в порядке? Доктор здоров? — спросил Доминик.

— Он здоров, — коротко ответила Марта.

— А она? — шепотом спросила дочь.

Доминик нахмурился и покачал головой.

— Как всегда в это время года, — нехотя ответила Марта. — До Дня всех святых остался один месяц. Иисус-Мария! Какое несчастье для бедного джентльмена! Но он терпелив, очень терпелив.

— Он хороший человек, — заметил Доминик, — и умелый доктор, только это зло он поправить не в силах. А ты не боишься, Марта?

— Чего мне бояться? Дьявол меня не тронет, от нечистой силы меня защитят святые мощи, — морщинистая рука Марты коснулась чего-то, спрятанного на груди под платьем.

— Вы пришли из того дома? — вмешался в разговор Лэнгли.

Старуха подозрительно посмотрела на него.

— Сеньор — чужестранец?

— Этот джентльмен — наш гость, Марта, — поспешил пояснить Доминик. — Ученый англичанин. Он знает нашу страну и, как видишь, говорит по-нашему. Он великий путешественник, как и твой хозяин.

— Как зовут вашего хозяина? — спросил Лэнгли, подумав, что американский доктор, похоронивший себя в таком отдаленном уголке Европы, должно быть, человек незаурядный. Может быть, он тоже занимается этнографией, а если так, то у них есть нечто общее.

— Его зовут Уэзерелл, — старуха произнесла это имя несколько раз, прежде чем Лэнгли понял.

— Уэзерелл? Случайно не Стэндиш Уэзерелл? — взволнованно спросил Лэнгли.

— Вот тут посылка для него, — пришел на помощь Доминик, — и написаны его имя и фамилия.

Это был маленький, аккуратно запечатанный пакет с адресом лондонской фармацевтической фирмы. Он был адресован Стэндишу Уэзереллу, эсквайру, доктору медицины.

— Боже мой! — воскликнул Лэнгли. — Удивительно! Почти чудо! Я знаю этого человека. Я знал и его жену...

Все снова боязливо перекрестились.

— Скажите, — начал он возбужденно, забыв предосторожность, — вы говорите, его жена заколдована. Как? Каким образом? Я хочу знать, та ли это женщина, с которой я был знаком. Опишите ее! Она была высокая, красивая, с золотыми волосами и синими глазами, как мадонна. Это она?

Ответом было молчание. Старуха покачала головой и пробормотала что-то неразборчивое.

— Верно... — тихо произнесла дочь хозяина. — Один раз мы видели ее такой, как говорит джентльмен...

— Помолчи! — прикрикнул на нее отец.

— Сэр, — не спеша проговорила Марта, — все мы в руках Божьих!

Она встала и плотнее завернулась в шаль.

— Минутку, — остановил ее Лэнгли. Он вынул блокнот и быстро написал несколько строк. — Вы можете передать записку вашему хозяину? Я пишу, что нахожусь здесь, что я его друг, которого он знал раньше, и спрашиваю, могу ли я навестить его. Вот и все!

— Вы собираетесь пойти туда, ваша честь? — испуганно прошептал Доминик.

— Если он не захочет меня принять, может, придет сюда, — Лэнгли дописал еще несколько строк и вынул из кармана деньги. — Вы передадите записку?

— Да, конечно! Но сеньор должен быть осторожным. Хоть и чужестранец, но... сеньор истинной веры?

— Я христианин, — ответил Лэнгли.

Такой ответ, видимо, удовлетворил ее. Она взяла записку и деньги, спрятала все вместе с пакетом в карман и направилась к двери твердыми, быстрыми шагами несмотря на согнутые плечи и преклонный возраст.

Лэнгли задумался. Стэндиш Уэзерелл в этих краях! Трудно придумать что-нибудь более удивительное и невероятное! Блестящий хирург в расцвете сил и успеха и Элис Уэзерелл, золотоволосое изящное создание, воплощенная женственность — затворники в этом затерянном уголке света! При мысли, что он снова увидит ее, сердце Лэнгли забилось сильнее. Три года назад он пришел к выводу, что будет разумнее не встречаться с ней, не видеть больше хрупкую, фарфоровую прелесть этой женщины. Теперь эта блажь прошла... но все-таки он не мог представить себе Элис иначе, как в белом великолепном доме на Риверсайд-Драйв, с бассейном, павлинами и золоченой башней с садом на крыше. Уэзерелл, единственный сын старого автомобильного магната Хирама Уэзерелла, был очень богат. Что он делал здесь?

Лэнгли старался вспомнить. Он знал, что Хирам Уэзерелл уже умер, и все деньги перешли к Стэндишу, потому что других детей не было. В семье были неприятности, когда единственный сын женился на безродной девушке. Он привез ее откуда-то с запада. Ходили слухи, что он нашел ее несколько лет назад, когда она была брошенной сиротой, и то ли спас ее от чего-то, то ли вылечил. На его деньги она получила образование, в то время он сам был еще студентом. А потом, когда ему было уже за сорок, а ей семнадцать лет, он привез ее домой и женился на ней.

И вот теперь он бросил дом, богатство, блестящую практику в Нью-Йорке и поселился здесь, в стране басков, в таком глухом месте, где люди еще верят в колдовство и черную магию, с трудом могут связать несколько слов и лопочут на жалкой смеси ломаного французского с испанским, в месте диком, даже в сравнении с примитивной цивилизацией вокруг. Лэнгли пожалел, что написал Уэзереллу. Пожалуй, он может обидеться...

Хозяева вышли посмотреть своих коров, но дочь осталась. Сидя у огня, она чинила одежду и не смотрела на него, но было видно, что девушка была не прочь поговорить.

— Скажите, дитя мое, — мягко обратился к ней Лэнгли, — какая беда случилась с этими людьми, которых я, возможно, знаю?

— О! — Девушка быстро взглянула на него и, наклонившись в его сторону, опустила вытянутые руки на колени. — Сэр! Не ходите туда! Там никто не остается в это время года. Только Томазо... У него самого с головой не все в порядке... И Марта. Она...

— Что она?

— Может, святая, а может, что-то совсем другое, — быстро добавила она.

— А та леди, которую я знал...

— Я скажу вам... Только чтоб отец об этом не знал! Доктор привез ее в июне, три года назад. Тогда она была такая, как вы сказали. Красивая... Смеялась и говорила по-своему. Она не знала ни испанского, ни баскского. А в Ночь усопших...

Она перекрестилась.

— Накануне Дня всех святых[7], — тихо сказал Лэнгли.

— Да, верно. Я не знаю, что случилось на самом деле, только она попала в лапы дьявола. С тех пор она изменилась. Слышен был ужасный крик. Я не могу сказать... Только мало-помалу она стала такая, как сейчас. Ее никто не видит, кроме Марты, а Марта ничего не скажет. Только люди говорят, что там теперь живет что-то совсем не похожее на женщину.

— Сумасшедшая?

— Нет. Это не сумасшествие. Это... колдовство! Послушайте. Два года назад, на Пасху... Что-то стукнуло. Не отец идет?

— Нет-нет!

— Так вот! Светило солнце, с долины дул ветер. Днем было слышно церковный колокол. А ночью кто-то постучал в дверь. Отец открыл — в дверях стояла женщина, похожая на Спасительницу нашу Деву Марию! Очень бледная, как образ в церкви, с синим платком на голове. Она что-то говорила, но мы ничего не поняли. Она плакала и ломала руки и показывала вниз, на тропу. Мой отец пошел в конюшню запрягать мула. Мне почему-то представилось бегство от страшного царя Ирода. Но тут появился сам американский доктор. Он быстро бежал и задыхался. Она страшно закричала, когда его увидела.

Волна негодования захлестнула Лэнгли. Если муж так жесток с ней, необходимо что-то немедленно предпринять!

— Он сказал, — быстро продолжала девушка, — что его жена заколдована. На Пасху сила дьявола была сломлена, и женщина пыталась бежать, но как только Святая Пасха пройдет, заклятье опять падет на нее, поэтому она никуда не может уйти. Это для нее очень опасно. Мои родители очень испугались. Они принесли святой воды и окропили мула, но нечистый уже вселился в него, и мул так лягнул моего отца, что он хромал целый месяц. Американец увел свою жену, и больше мы ее не видели. Даже старая Марта не всегда ее видит. Каждый год Злой Дух, что в нее вселился, то набирает силу, то слабеет — хуже всего накануне Дня всех святых, на Пасху ей лучше. Сеньор, не ходите туда, если не хотите погубить свою душу! Тс-с, родители возвращаются!

Лэнгли хотел бы еще порасспросить девушку, но Доминик, войдя в дом, подозрительно глянул в сторону дочери, и Лэнгли ничего другого не оставалось, как, взяв свечу, отправиться спать. Ему снились волки, длинные, тощие, бежавшие по кровавому следу.

На следующий день пришел ответ:

«Дорогой Лэнгли! Да, это я, и разумеется, я хорошо Вас помню. Буду в восторге, если Вы придете скрасить мое затворничество. Боюсь, Вы найдете в Элис некоторую перемену, но я объясню Вам при встрече. Число наших домочадцев ограничено из-за своего рода предрассудков местных жителей, но если Вы придете к половине восьмого, мы сможем угостить Вас обедом. Марта проводит Вас.

С совершенным почтением, Стэндиш Уэзерелл.»


Дом доктора, маленький и старый, прилепился на уступе скалы. Неподалеку шумел поток; невидимый, но говорливый, он звучно падал вниз, рождая эхо.

Следом за своей проводницей Лэнгли вошел в темную квадратную комнату с большим камином у дальней стены. К огню было придвинуто кресло с высокими подлокотниками. Марта, пробормотав что-то в виде извинения, ковыляя, вышла, оставив его стоять в полуосвещенной комнате. Когда глаза Лэнгли привыкли к окружающему, он увидел, что посреди комнаты стоит накрытый к обеду стол, а по стенам висят картины. Одна из них казалась удивительно знакомой. Он подошел ближе и узнал портрет Элис Уэзерелл, который видел в Нью-Йорке. Портрет был написан Сарджентом[8] в счастливую минуту вдохновения. Прелестное, словно дикий цветок, лицо молодой женщины, казалось наклоняется к нему с радостной, сверкающей, полной жизни улыбкой.

Полено в камине внезапно треснуло и, сверкнув искрами, рассыпалось. Этот незначительный шум и вспышка света словно нарушили что-то. Лэнгли услышал (или ему показалось, что услышал) какое-то движение в большом кресле у огня. Он шагнул вперед и остановился. Ничего не было видно, однако, послышались какие-то странные звуки, низкие и неприятные. Лэнгли был уверен, что это не собака и не кошка. Звуки были чмокающие, булькающие, словно их издавало животное, захлебнувшееся слюной, и производили отталкивающее впечатление. Затем последовало мычание и визг... Потом наступила тишина.

Лэнгли отступил к двери. В комнате находилось что-то, с чем ему не хотелось встречаться. Его вдруг охватило сильное желание немедленно бежать, но тут появилась Марта со старомодной лампой в руках, а за ней — Уэзерелл.

Привычный американский акцент рассеял неприятную атмосферу темной комнаты. Лэнгли сердечно ответил на рукопожатие Уэзерелла.

— Подумать только, встретить вас — здесь! — воскликнул он.

— Мир тесен, — отозвался Уэзерелл. — Боюсь, это звучит банально, но я, безусловно, рад вас видеть.

Старуха поставила лампу на стол и спросила, можно ли подавать обед. Уэзерелл ответил утвердительно на смеси испанского и баскского, но старуха, видимо, понимала его достаточно хорошо.

— Я не знал, что вы специалист в баскском, — заметил Лэнгли.

— Приходится! Эти люди не говорят ни на каком другом. Но баски, разумеется, — ваша специальность, не так ли?

— О да!

— Представляю, каких странных вещей вам наговорили о нас! Ну, об этом мы поговорим позднее. Я старался сделать этот дом приемлемым, хотя неплохо было бы иметь хоть немного современных удобств. Но он нас устраивает.

Лэнгли воспользовался случаем и пробормотал что-то, осведомившись о миссис Уэзерелл.

— Элис? Ах да, я забыл... Вы ведь ее еще не видели, — Уэзерелл пристально посмотрел на Лэнгли со странной полуулыбкой. — Я должен был предупредить вас. Раньше, кажется, вы были... поклонником моей жены...

— Как и все!

— Несомненно! Ничего в этом удивительного, не так ли? А вот и обед! Поставьте, Марта, мы позвоним, когда будем готовы.

Старуха поставила блюдо на стол среди стеклянной посуды и серебра и вышла из комнаты. Уэзерелл направился к камину и, отступив в сторону, не отрывая глаз от Лэнгли, обратился к креслу.

— Элис! Вставай, дорогая, и поприветствуй своего старого поклонника. Пойдем! Вам обоим эта встреча, несомненно, доставит удовольствие.

Что-то двигалось и скулило среди подушек. Уэзерелл наклонился и с видом преувеличенного почтения поднял это что-то на ноги. Мгновение — и оно предстало перед Лэнгли в свете лампы.

Оно было одето в богатое платье из золотистого шелка и кружев, но мятое и скомканное, оно кое-как сидело на обвислом, толстом теле. Лицо — одутловатое, бледное; взгляд — отсутствующий; рот полуоткрыт, из углов его струйками стекала слюна; на почти лысом черепе кое-где прилипли пучки волос, ржавого цвета, как мертвые пряди на голове мумии.

— Иди, любовь моя, — сказал Уэзерелл, — и поздоровайся с мистером Лэнгли.

Существо мигнуло, издав какие-то нечеловеческие звуки. Уэзерелл продел свою руку ему под мышку, и оно медленно протянуло безжизненные пальцы в сторону Лэнгли.

— Ну вот, она узнала вас. Я так и думал. Пожми ему руку, дорогая.

С тошнотворным чувством Лэнгли взял эту инертную руку. Она была холодная, влажная и грубая. Лэнгли сразу же выпустил ее, и, мгновение повисев в воздухе, рука безвольно упала.

— Я боялся, что вы расстроитесь, — сказал Уэзерелл, наблюдая за своим гостем. — Я, конечно, к этому привык, и на меня так не действует, как на постороннего. Хотя вы не посторонний... Отнюдь нет, не правда ли? Это называется premature senility[9]. Ужасно, если не приходилось видеть раньше. Кстати, можете говорить что угодно. Она ничего не понимает.

— Как это случилось?

— Вообще-то я и сам не вполне понимаю. Постепенно. Я, разумеется, консультировался с лучшими врачами, но ничего нельзя сделать. Поэтому мы здесь. Мне не хотелось быть дома, где все нас знают, и я против всяких санаториев и клиник. Элис — моя жена, как говорится, «в богатстве и бедности, в радости и в горе...» Пойдемте! Обед остывает.

Он пошел к столу, ведя жену, глаза которой чуть оживились при виде еды.

— Садись, дорогая, и съешь свой вкусный обед! Как видите, это она понимает. Вы извините ее манеры, не правда ли? Красивыми их никак не назовешь, но к ним тоже можно привыкнуть.

Он повязал салфетку ей на шею и поставил перед ней глубокую миску. Она жадно вцепилась в нее и, хватая пальцами еду, размазывала подливку по лицу и рукам.

Уэзерелл отодвинул стул для своего гостя и усадил его напротив своей жены. Лэнгли смотрел на нее с отвращением и в то же время не мог оторвать от нее взгляда. Поданное блюдо — что-то вроде рагу — было вкусно приготовлено, но Лэнгли не мог есть. Все было оскорбительно и для несчастной женщины, и для него самого. Она сидела под портретом Сарджента, и взгляд Лэнгли беспомощно переходил с одного лица на другое.

— Да, — сказал Уэзерелл, проследив за его взглядом. — Есть некоторая разница, не правда ли? — Уэзерелл ел с аппетитом и явным удовольствием. — Природа подчас может сыграть злую и грустную шутку.

— Она всегда такая? '

— Нет, это один из ее плохих дней. Временами она... почти похожа на человека. Люди здесь в округе не знают, что и думать! У них свое объяснение этому маленькому медицинскому феномену.

— Есть какая-нибудь надежда на выздоровление?

— Боюсь, что нет... Окончательное выздоровление невозможно. Однако вы ничего не едите!

— Я... видите ли, Уэзерелл, это для меня настоящий шок!

— Разумеется. Попробуйте выпить бокал бургундского. Я не должен был приглашать вас, но, признаюсь, возможность поговорить с образованным человеком была для меня большим искушением.

— Как это должно быть ужасно для вас!

— Я смирился. Ах, непослушная! Гадкая! — Идиотка вылила половину содержимого миски на стол. Уэзерелл терпеливо убрал все и продолжал: — Я лучше переношу это здесь, в таком диком месте, где все кажется возможным и естественным. Моих родителей уже нет в живых, и ничто не мешает поступать, как мне заблагорассудится.

— Да, конечно. А ваша собственность в Штатах?

— О, я выезжаю туда время от времени, чтобы самому приглядывать за всем. Кстати, я должен отплыть в следующем месяце. Я рад, что вы меня застали. Там, разумеется, никто не знает, что с нами. Знают только, что мы живем в Европе.

— Вы советовались с американскими врачами?

— Нет. Когда появились первые симптомы, мы были в Париже. Это произошло вскоре после вашего визита к нам, — вспышка каких-то сильных эмоций, чему Лэнгли не мог подобрать названия, на мгновение зловеще сверкнула в глазах доктора. — Лучшие врачи подтвердили мой собственный диагноз. И вот мы здесь.

Он позвонил. Марта убрала рагу и поставила сладкий пудинг.

— Марта — моя правая рука, — заметил Уэзерелл. — Не знаю, что бы мы без нее делали. Когда меня нет, она как мать смотрит за Элис. Нельзя сказать, чтобы многое можно было для нее сделать... Разве что кормить, содержать в тепле и чистоте, а это (особенно последнее) не так просто!

Что-то в его голосе покоробило Лэнгли. Уэзерелл заметил это и сказал:

— Не стану скрывать, что это все подчас действует мне на нервы, но тут уж ничего не поделаешь. Расскажите мне о себе. Чем вы сейчас занимаетесь?

Лэнгли ответил с той живостью, на которую в данный момент был способен, и они говорили об отвлеченных предметах, пока жалкое создание, которое когда-то было Элис, не стало раздраженно бормотать, хныкать и сползать со стула.

— Ей холодно, — сказал Уэзерелл. — Вернись к огню, дорогая.

Он быстро отвел ее к камину, и она опустилась в кресло, согнувшись и жалобно протягивая руки к огню. Уэзерелл принес бренди и коробку сигар.

— Как видите, я ухитряюсь не терять связи с миром, — заметил он. — Это мне прислали из Лондона. Я получаю новейшие медицинские журналы и ревю. Я, знаете ли, пишу книгу по своей теме, так что не прозябаю и не трачу времени зря. Могу также проводить эксперименты... комнат для лаборатории достаточно, и здесь никто не надоедает с законами о вивисекции. Эта страна хороша для работы. А вы собираетесь здесь надолго задержаться?

— Думаю, что нет... не очень.

— А то я предложил бы вам пользоваться этим домом в мое отсутствие. Вы убедитесь, что он комфортабельнее, чем posada. А я, знаете ли, не стану испытывать угрызений совести и беспокоиться, оставив вас с моей женой... при таких своеобразных обстоятельствах.

Он подчеркнул последние слова и засмеялся. Лэнгли не знал что сказать.

— В самом деле, Уэзерелл...

— Тем не менее вам понравилось бы такое предложение. В былые времена, Лэнгли, вы ухватились бы за идею пожить в доме одному с... моей женой.

Лэнгли вскочил.

— На что вы намекаете, Уэзерелл, черт побери?

— Ни на что! Я просто вспомнил, как однажды в полдень вы с ней отправились на пикник и заблудились. Помните? Да, я полагаю, вы помните!

— Это чудовищно, — возмутился Лэнгли. — Как вы смеете говорить подобные вещи... когда эта несчастная сидит здесь?

— Да, несчастная. Теперь ты несчастная, не так ли, моя кошечка?

Внезапно он повернулся к ней. Что-то в его резком жесте напугало ее, и она в ужасе отпрянула.

— Вы дьявол! — закричал Лэнгли. — Она боится вас! Что вы с ней сделали? Как она дошла до такого состояния, хотел бы я знать?!

— Потише! — сказал Уэзерелл. — Я могу понять ваше волнение при виде Элис в таком состоянии, но я не потерплю, чтобы вы становились между мною и моей женой. Какой вы, однако, верный и преданный человек, Лэнгли! По-моему, вы все еще хотите ее... Как в то время, когда думали, что я глух и слеп. Полно, у вас, наверное, и сейчас есть виды на мою жену, а Лэнгли? Не хотите ли поцеловать ее, приласкать, лечь с ней в постель... С моей красавицей-женой?

Неистовый гнев ослепил Лэнгли. Неумело он ткнул кулаком в это издевательски смеющееся лицо. Уэзерелл схватил его за руку, но Лэнгли вырвался. Охваченный паникой, он бросился бежать, натыкаясь на мебель и слыша за собой тихий смех Уэзерелла.


Поезд на Париж был переполнен. Лэнгли, вскарабкавшись в последний момент и оказавшись без места, вынужден был оставаться в коридоре. Он уселся на свой чемодан и попытался все обдумать. В своем поспешном бегстве он ничего не мог как следует сообразить, даже сейчас не мог понять, что же все-таки заставило его бежать. Он тяжело опустил голову и закрыл лицо руками.

— Извините, — послышался вежливый голос.

Лэнгли поднял голову. На него сквозь монокль смотрел светловолосый мужчина в сером костюме.

— Мне ужасно неловко беспокоить вас, но я пытаюсь пробраться в свою конуру. Ужасная сутолока, не правда ли? Не могу припомнить, чтобы мне когда-нибудь были так неприятны все человеческие создания, населяющие землю, как сейчас. Послушайте, вы не очень-то хорошо выглядите. Вам бы нужно что-нибудь поудобнее чемодана!

Лэнгли объяснил, что не смог купить другого билета. Светловолосый секунду разглядывал изможденное, небритое лицо Лэнгли и наконец, сказал:

— Почему бы вам не полежать немного в моей дыре? Вы что-нибудь ели? Нет? Это большое упущение! Давайте проберемся вместе и раздобудем немного супу и все такое. Извините, что я говорю об этом, но выглядите вы так, будто пытаетесь остановить вселенную, которая сорвалась с места. Конечно, не мое дело, но вам обязательно надо перекусить.

Лэнгли был слишком слаб и нездоров, чтобы возражать. Он послушно поплелся по коридору, пока его не впихнули в купе первого класса спального вагона, где безукоризненный камердинер раскладывал шелковую розовато-лиловую пижаму и щетки в серебряной оправе.

— Бантер, — обратился к нему человек с моноклем, — этот джентльмен отвратительно себя чувствует, поэтому я привел его, чтобы он мог приклонить свою больную голову на вашу отзывчивую грудь. Разыщите кого следует и скажите, чтобы побыстрее принесли тарелку супа и бутылку чего-нибудь, что можно было бы пить.

— Очень хорошо, милорд.

Лэнгли, совсем обессилев, опустился на постель, но когда принесли еду, накинулся на нее с жадностью: он не мог вспомнить, когда ел в последний раз.

— Вы правы, — сказал он. — Это как раз то, что нужно. Вы очень добры. Простите, что я вел себя так глупо. Я перенес шок.

— Расскажите, — вежливо предложил незнакомец. Он не казался особенно умным, но был дружелюбным и, самое главное, нормальным. Лэнгли подумал о том, какой странной может показаться его история.

— Вы меня совершенно не знаете, — неуверенно начал он.

— Как и вы меня, — отозвался светловолосый. — В этом главное преимущество незнакомых людей: им можно рассказать все. Вы согласны?

— Да, мне хотелось бы, — сказал Лэнгли. — Дело в том, что я бежал от чего-то... Это очень странно... Только к чему беспокоить вас?

Светловолосый сел рядом и коснулся Лэнгли тонкой рукой.

— Минутку, — сказал он. — Ничего не говорите, если не хотите. Я Уимзи. Лорд Питер Уимзи. И меня интересует все странное и необычное.


Была середина ноября, когда в деревне появился странный человек, худой, бледный и молчаливый. Лицо его закрывал большой черный капюшон, и весь он был окружен таинственностью. Поселился он не на постоялом дворе, а в разрушенной хижине высоко в горах. С ним прибыл загадочный багаж, нагруженный на пяти мулах, и слуга, такой же таинственный, как и его хозяин. Слуга был испанцем и говорил по-баскски достаточно хорошо, чтобы в случае необходимости служить ему переводчиком, но говорил он мало, держался мрачно и строго, и та краткая информация, которой он удостаивал своих слушателей, вызывала крайнее беспокойство. Его хозяин, говорил он, маг и целитель; все свое время он проводит за чтением книг; он не ест мяса; никто не знает, откуда он, из какой страны; он понимает язык апостолов и разговаривал с благословенным Лазарем, когда тот восстал из гроба; ночью он сидит один в комнате и ведет божественные беседы с ангелами небесными, которые спускаются к нему.

Это были ужасные новости, и жители маленького селения далеко обходили хижину, особенно в ночное время, а когда чародей, закутанный в свое черное одеяние, с магической книгой в руках, спускался вниз по горной тропе, матери поспешно вталкивали в дом своих детей и, закрыв двери, в страхе творили крестное знамение.

Однако именно ребенок первым познакомился с этим волшебником. Маленький сын вдовы Этчеверри, мальчуган отчаянный и любопытный, отправился однажды вечером в то греховное место, где жил чародей. Мальчика не было два часа. Мать в страшном беспокойстве успела обежать всех соседей и даже послала за священником, которого, однако, не застали дома, так как он уехал по делам в город. Но мальчуган вдруг появился сам, целый и невредимый, веселый и переполненный интереснейшими и необычными рассказами.

Он незаметно прокрался к самой хижине (отчаянный и озорной мальчишка! Слышали вы что-нибудь подобное?) и залез на дерево, чтобы посмотреть, что там делается внутри (Иисус-Мария!). Он увидел свет в окне, какие-то странные призраки и тени двигались взад-вперед по комнате. А потом послышалась музыка, такая чудесная, что сердце выскакивало из груди... будто все звезды неба собрались и пели вместе (Ох! сокровище мое! Увы! Колдун похитил его сердце!). Потом двери хижины раскрылись, и вышел сам волшебник, а вместе с ним много разных духов. У одного из них были крылья, как у серафима, и он говорил на каком-то непонятном языке, а другой был совсем как маленький человечек, не выше чем до колена, с черным лицом и белой бородой. Он сидел на плече у волшебника и шептал ему что-то на ухо. Чудесная, небесная музыка играла все громче и громче, а у волшебника вокруг головы было слабое сияние, как у святых на картинках (Святой Джеймс Компостелла, смилуйся над нами! А что было потом?) Ну, потом он испугался и пожалел, что залез сюда, но тут маленький дух-карлик увидел его, прыгнул на дерево и быстро-быстро — О-о! Очень-очень быстро!полез вверх. Он попробовал влезть выше, но поскользнулся и упал на землю (Ох-ох-о! Бедный, скверный, храбрый и гадкий мальчишка!).

Тогда волшебник подошел к нему, поднял, сказал какие-то непонятные слова, и сразу вся боль от ушибов прошла (Чудо! Чудо!) и волшебник отнес его в дом. А там все было, как на небесах — все золотое и блестящее. Все духи — их было девять — сидели около огня. Музыка перестала играть. Слуга волшебника принес на серебряном блюде чудесные фрукты, наверное, совсем как те, что растут в раю, очень сладкие и вкусные, и он ел и пил что-то странное из кубка, украшенного красными и синими драгоценными камнями. О да! На стене было высокое распятие, большое-большое, а перед ним горела лампа и пахло странно и сладко, как в церкви на Пасху (Распятие?! Странно! Может, этот колдун не такой уж и злой! А что было дальше?).

Ну, дальше слуга волшебника сказал, чтоб он ничего не боялся, спросил, как его зовут, сколько ему лет и может ли он повторить Pater noster. Так что он сказала Pater noster и Ave Maria и кусок Credo[10], только Credo — длинная молитва, и он забыл, что будет после ascendit in coelum[11]. Ну, тут волшебник подсказал ему, и они вместе дочитали молитву до конца. И волшебник, не мигнув, произносил все святые слова и вообще говорил все как надо по порядку. А потом слуга начал спрашивать про него самого и про семью. Ну, он все рассказал и про то, что умер черный козел, и про то, что у сестры беда — ее бросил парень, потому что у нее нет столько денег, сколько у дочери торговца. Потом волшебник и его слуга что-то говорили между собой и смеялись, и слуга сказал: «Мой господин велит, чтобы ты передал своей сестре — «где нет любви, там нет и богатства, а тот, кто смел, получит золото» и тут волшебник протянул руку и прямо из воздуха — да-да! Честное слово, прямо из ничего! — достал одну, две, три, четыре... пять золотых монет! и дал ему, а он боялся их взять без крестного знамения... Ну а раз от креста деньги не исчезли и не превратились в злых гадюк, он принес их домой. Вот они!

Вся семья с восторгом и страхом, дрожа, рассматривала золотые, а потом по совету деда монеты окропили святой водой и положили у ног фигурки Девы Марии для очищения. На следующее утро золото не исчезло, оно лежало на том же самом месте. Монеты показали священнику, который к этому времени вернулся, взволнованный тем, что за ним посылали накануне ночью. Падре заявил, что это настоящие испанские монеты, из которых одну нужно выделить церкви, чтобы уладить все с небесами, а остальные можно использовать для мирских целей, не боясь погубить душу. После этого падре направился в хижину и, пробыв там около часа, вернулся, переполненный самыми добрыми сведениями о волшебнике.

«Ибо, дети мои,— сказал падре,— это не злой колдун, а христианин, говорящий на языке веры. Мы с ним вели поучительную беседу. Мало того, у него чудесное вино, и вообще он очень порядочный человек. Я не заметил там никаких духов или призраков, а распятие там есть, это правда, и еще очень красивая Библия с цветными картинками, с золотом. Benedicte[12], дети мои! Эго хороший и образованный человек».

Падре вернулся к себе домой, и в ту же зиму в церкви Богородицы появилось новое покрывало для алтаря.

После этого каждую ночь люди собирались небольшими группами, чтобы с безопасного расстояния послушать музыку, которая лилась из окон хижины. Время от времени те, кто посмелее, подбирались достаточно близко, чтобы заглянуть через щели в ставнях на чудеса внутри.

Чародей прожил в хижине около месяца и однажды после вечерней трапезы сидел, беседуя со своим слугой. Черный капюшон был откинут с головы, и открылись гладко причесанные светлые волосы и серые глаза с искоркой юмора, сверкавшей из-под скептически полуопущенных век. На столе у локтя стоял бокал с вином, а на подлокотнике кресла сидел красно-зеленый попугай и, не мигая, смотрел в огонь.

— Время идет, Хуан, — сказал волшебник, — все это, конечно, очень интересно и все такое... Но продвигаются ли дела со старой леди?

— Думаю, что да, милорд. Я намекал кое-что о замечательных исцелениях и чудесах. Она придет, милорд! Может, даже сегодня.

— Слава Богу! Хотелось бы закончить все до возвращения Уэзерелла, а не то мы окажемся в очень затруднительном положении. Понадобятся недели, прежде чем мы будем готовы, даже если все сработает, как надо. Черт побери! Что это?

Хуан встал и, войдя во внутреннюю комнату, вернулся с лемуром на руках.

— Мики играл с вашими щетками для волос, — сказал он, снисходительно глядя на шалуна. — Сиди тихо, неслух! Ну как, милорд, не хотите ли немного поупражняться?

— Пожалуй, да! Кажется, я становлюсь мастером! В случае чего постараюсь получить ангажемент и буду выступать с фокусами.

Хуан засмеялся, показав ровные белые зубы. Он внес набор биллиардных шаров, монет и прочих трюковых приспособлений и предметов, которые то множились, то исчезали в его руках. Урок шел полным ходом.

— Тише! — сказал вдруг волшебник, поднимая с пола шар, выскользнувший из пальцев в тот момент, когда ему полагалось исчезнуть. — Кто-то идет по тропе.

Он натянул на голову капюшон и тихо скользнул во внутреннюю комнату. Хуан, ухмыляясь, убрал бутылку, бокалы и погасил лампу. В свете очага ярко засверкали большие глаза лемура, сидевшего на спинке кресла. Хуан взял с полки толстый фолиант, зажег ароматическую таблетку в медной вазе необычной формы и выдвинул тяжелый котелок, стоявший на огне. Когда он стал обкладывать его дровами, раздался стук в дверь. Он пошел открывать, лемур бежал за ним по пятам.

— Кого вы ищете, матушка?

— Он дома?

— Тело его здесь, а душа беседует с невидимым. Входи! Что ты хочешь?

— Я пришла, как обещала... О Матерь Божья! Это дух?

— И духов, и все живое создает Всевышний. Входи и не бойся!

Старая женщина, дрожа, прошла вперед.

— Ты говорил ему про то, что я просила?

— Говорил. Я рассказал про болезнь твоей госпожи... страдания ее мужа... про все...

— Что он ответил?

— Ничего. Он читал свою книгу.

— Думаешь, он сможет ее вылечить?

— Не знаю. Колдовство сильное, но мой хозяин обладает огромной силой и творит добро.

— Он примет меня?

— Я спрошу его. Оставайся здесь и не показывай страха, что бы ни случилось.

— Я буду храброй, — мужественно пообещала старая женщина, крепче сжав в руке четки.

Хуан удалился. Эго было жуткое ожидание. Лемур взбирался вверх и спускался вниз по креслу, раскачивался, скаля зубы, и устрашающе стучал ими. Вокруг колыхались какие-то тени. Попугай, склонив голову набок, изрек из своего угла несколько грубых слов. Ароматический пар начал подниматься вверх, а в красных отсветах очага появилось три... четыре... семь белых фигур и, скользнув, расположились вокруг очага. Послышалась тихая музыка, которая будто волнами катилась издалека. Огонь мигнул и погас. Золотые фигуры на створках высокого шкафа, стоявшего у стены, казалось, двигались в колеблющемся свете.

Когда из темноты послышался странный голос, нараспев произносивший слова на каком-то неземном языке, то рыдая, то гремя, как гром, ноги у Марты подкосились. Она опустилась на пол. Семь белых кошек поднялись, потянулись и медленно расположились вокруг нее. Марта посмотрела вверх и увидела волшебника, который стоял перед ней с книгой в одной руке и серебряным жезлом в другой. Верхняя часть его лица была скрыта капюшоном, но она видела, как шевельнулись бледные губы, и он заговорил глубоким хриплым голосом, который торжественно звучал в темной комнате.

Величественные звуки древнегреческого языка грозно раздавались в темноте. Потом волшебник остановился и добавил другим тоном по-английски:

— Великий маг этот Гомер! «Громоподобно гремит, дьяволов в миг порождая!» — Что я должен делать дальше? — обратился он к Хуану.

Слуга подошел к Марте и шепнул ей на ухо:

— Говори! Мой господин готов помочь тебе.

Подбодренная этими словами Марта, запинаясь, высказала свою просьбу: она пришла просить Того, Кому Открыта Мудрость, помочь ее бедной госпоже. Вот ее дары — лучшее что ей удалось найти, другого у нее ничего нет, и она не хочет ничего брать в доме в отсутствие хозяина. Тут серебряная монета, овсяная лепешка и бутылка вина... если он удовольствуется такой малостью.

Волшебник, опустив книгу на стол, степенно принял серебряную монету и, тут же чудесным образом превратив ее в шесть золотых, разложил их на столе. Он чуть заколебался над овсяной лепешкой и вином, но, пробормотав что-то по-латыни, превратил лепешку в пару голубей, а бутылку вина — в странное хрустальное деревце в металлическом горшке и поставил его рядом с монетами. Глаза у бедной Марты чуть не выскочили из орбит, но Хуан прошептал:

— Добрые намерения придают цену твоим дарам. Мой господин доволен. Тс-с! Тише!

Музыка замерла на громком аккорде. Волшебник с большой уверенностью и довольно правильно прочитал по-гречески страницу гомеровского списка кораблей и, выпростав из складок одежды белую руку, унизанную старинными кольцами, взял появившуюся в воздухе маленькую блестящую металлическую коробочку и протянул ее просительнице.

— Мой господин говорит, — поспешно разъяснил слуга, — что ты должна взять эту коробочку и давать своей госпоже облатки, которые в ней находятся, по одной во время еды. Когда все кончатся, приходи сюда опять. И не забудь сказать три Ave и два Pater утром и вечером, чтобы твоя леди выздоровела. Так верой и усердием можно добиться исцеления.

Дрожащими руками Марта взяла коробочку.

— Jendebantque manus ripae ulterioris amore[13] — выразительно произнес волшебник. — Ne plus ultra. Valite. Plaudite.

Он шагнул в темноту, и аудиенция кончилась.


— Значит, помогает? — спросил волшебник Хуана.

Прошло пять недель, пять раз торжественно вручались коробочки с чудотворными облатками для передачи в мрачный дом в горах.

— Помогает, — подтвердил Хуан. — Разум возвращается, тело оживает, снова стали расти волосы.

— Хвала Всевышнему! Я действовал наугад, Хуан, и даже теперь мне не верится, что в мире нашелся человек, способный на такую дьявольскую проделку. Когда возвращается Уэзерелл?

— Через три недели.

— Тогда нам лучше назначить наш grand finale[14] через две недели. Проследите, чтобы мулы были наготове и отправляйтесь в город передать записку на яхту.

— Да, милорд!

— Это даст вам неделю сроку, чтобы вы смогли убрать весь свой зверинец и багаж. Да, а как же нам быть с Мартой? Ей, пожалуй, опасно оставаться здесь. Как вы думаете?

— Я попытаюсь убедить ее отправиться вместе с нами.

— Попробуйте. Мне не хотелось бы, чтобы с ней случилось что-нибудь неприятное. Этот человек — безумец и преступник. О Господи, я буду рад, когда все это кончится, и я снова смогу надеть нормальный костюм. Что сказал бы Бантер, увидев меня в этом!

Волшебник засмеялся, зажег сигару и включил граммофон.

Последнее действие было разыграно соответствующим образом две недели спустя.

Нелегко было убедить Марту в необходимости привести ее госпожу в дом волшебника. Этому сверхъестественному персонажу пришлось продемонстрировать великий гнев и продекламировать два больших отрывка из Еврипида (изображая греческий хор), пока ему удалось добиться желаемого результата. Заключительным аккордом была демонстрация ужасных эффектов содового пламени, которое придает мертвенный вид человеку и действует устрашающе. Особенно в одинокой хижине в горах темной ночью под завывание декламации и музыку «Пляски Смерти» Сен-Санса.

Наконец волшебника успокоили обещанием, и Марта удалилась, унося с собой заклинание, выведенное большими красивыми буквами на куске пергамента. Госпожа должна была сначала прочитать заклинание, потом повесить его себе на шею в шелковой белой ладанке.

Принимая во внимание важность магической формулы, документ, пожалуй, выглядел недостаточно впечатляюще, но содержание его мог понять даже ребенок. Оно было написано по-английски.

«Вы были больны и попали в беду, но ваши друзья готовы вас вылечить и помочь вам. Не бойтесь. Делайте все, что вам говорит Марта, и скоро вы будете снова здоровы и счастливы».

— Даже если она и не сможет понять, вреда это не принесет, — сказал волшебник.


События той ужасной ночи стали легендой маленького горного селения. Ее рассказывали по вечерам у очагов и слушали, затаив дыхание, как Марта привела странную чужую леди, свою госпожу, в дом волшебника, чтобы она окончательно и навсегда избавилась от злых сил дьявола.

Ночь была темная и бурная, ветер страшно завывал в горах. От манипуляций волшебника леди стало значительно лучше (хотя, возможно, все это было обманом и волшебством), и она, как ребенок, послушно отправилась с Мартой в тайное путешествие. Тихонько прокравшись, они вышли из дома, чтобы не возбуждать подозрения бдительного Томазо, которому доктор дал строжайшее указание ни на шаг не выпускать леди за порог. Томазо потом клялся, что на него наслали колдовской сон. Но кто знает, может, никакого колдовства и не было, кроме слишком большого количества выпитого вина. Хотя надо сказать, что Марта была хитрая и ловкая старуха и, как многие уверяли, сама почти что ведьма.

Как бы то ни было Марта и леди явились в хижину волшебника, и он долго что-то говорил на незнакомом языке, и леди ему отвечала. Да-да! Леди, которая последнее время могла только мычать и ворчать, как животное, разговаривала с волшебником и отвечала ему! Потом он нарисовал на полу вокруг себя и леди странные знаки, и когда погасили лампу, эти знаки сами по себе жутко светились бледным светом. Волшебник провел окружность, велел Марте стать посередине и предупредил, чтобы она не переступала черту. Тут послышался нарастающий шум, будто бились огромные крылья, вокруг скакали какие-то тени, а маленький человечек с черным лицом влез на занавеску и раскачивался на шесте. Потом послышался голос: «Он идет! Идет!» и волшебник открыл дверцы высокого шкафа с золотыми фигурами, который стоял в центре круга. Волшебник и леди вошли в этот шкаф и закрыли за собой дверцы.

Шум все нарастал и усиливался, духи-искусители кричали и болтали... Вдруг послышался удар грома, блеснула яркая вспышка света, и высокий шкаф дрогнул, распался на куски и упал на пол. И, о чудо из чудес! Волшебник и леди начисто исчезли, и больше их никто не видел.

Все это рассказала Марта на следующий день своим соседям. Она не помнила, как сама убежала из этого ужасного дома. Но когда через какое-то время кое-кто из жителей набрался храбрости опять побывать в этом месте — там было пусто. Леди, волшебник, слуга со всеми пожитками, демоны-искусители, мебель — все исчезло, не оставив и следа! Ничего, кроме таинственных знаков на полу хижины...

Еще таинственнее и загадочнее было исчезновение самой Марты, которое произошло на третью ночь.

На следующий день после ее исчезновения вернулся американский доктор и нашел лишь пустой очаг и... легенду.


— Эй! На яхте!

Лэнгли взволнованно перегнулся через поручни «Абракадабры», когда лодка вынырнула из темноты. Как только первый пассажир поднялся на палубу, Лэнгли поспешно кинулся к нему.

— Все в порядке, Уимзи?

— Абсолютно! Конечно, она немного сбита с толку и ошеломлена, но вам нечего бояться. Сейчас она, как дитя, однако, состояние ее улучшается с каждым днем. Держитесь, старина! Ничто теперь при виде ее не вызывает шока.

Когда на палубу осторожно подняли укутанную женскую фигуру, Лэнгли сделал несколько шагов вперед.

— Заговорите с ней, — сказал Уимзи, — хотя узнает она вас или нет, трудно сказать.

Лэнгли собрался с духом.

— Добрый вечер, миссис Уэзерелл, — сказал он, протягивая руку.

Женщина откинула капюшон. В свете фонаря синие глаза ее смущенно взглянули на Лэнгли. На лице появилась улыбка.

— Но... я вас знаю... конечно, я вас знаю! Вы мистер Лэнгли. Я рада вас видеть, — и она пожала ему руку.


— Вот так-то, — сказал лорд Питер. — Более отвратительного преступления, к счастью, мне раскрывать не приходилось. Мои религиозные убеждения несколько, я бы сказал, неопределенны, но я надеюсь, что на том свете Уэзереллу предназначено нечто по-настоящему жуткое. Вам налить? — спросил лорд Питер, беря в руку бутылку бренди. — В той истории, которую вы мне рассказали, было несколько странных моментов, и они дали мне направление.

Начать хотя бы с факта необычного, экстраординарного вида полного разрушения организма или безумия, внезапно овладевшего двадцатилетней женщиной. И это произошло сразу после вашего посещения дома Уэзереллов, где вы, очевидно, оказывали ей излишнее внимание. Кроме того, удивительным казалось и то, что регулярно раз в год сознание прояснялось, а это непохоже на обычные мозговые заболевания. Создавалось впечатление, что такое состояние кто-то контролирует, К тому же известен факт, что миссис Уэзерелл с самого начала находилась под медицинским наблюдением своего мужа, и у нее не было ни родных, ни друзей, которые проверяли бы его действия. Необходимо учесть также нарочитую изоляцию миссис Уэзерелл в таком месте, где ее не мог видеть врач и где даже в момент просветления ни одна живая душа не могла понять ее, равно как и она не могла понять окружающих. Странно также, что было выбрано такое место, где, учитывая ваши профессиональные интересы, вы рано или поздно должны были появиться и тогда вам показали бы то, во что она превратилась. Ну и, кроме того, хорошо известны исследования, которые проводил Уэзерелл, а также то, что он поддерживал связь с фармацевтом в Лондоне.

Все это, разумеется, были предположения, которые я должен был проверить, прежде чем убедился в своей правоте. Я узнал, что Уэзерелл собирается в Америку, и это дало мне шанс. Но он, конечно, распорядился, чтобы в его отсутствие никто не проник в его дом ни под каким видом и чтобы леди не выпускали из дома. Поэтому мне необходимо было установить непререкаемый авторитет над старой Мартой, Господи, благослови эту преданную душу! И вот лорд Питер исчезает со сцены, и появляется колдун-волшебник. Лечение было испробовано, оказалось успешным, затем побег и спасение.

Ну а теперь послушайте... и не принимайте слишком близко к сердцу. Уже все позади. Элис Уэзерелл — одна из тех несчастных, которые страдают врожденной недостаточностью щитовидной железы. Она снабжает организм энергией и заставляет работать мозг. У некоторых людей она не работает как надо, и они делаются кретинами, безумцами, безумными кретинами. Их тело не развивается нормально, мозг не работает. Но дайте им лекарство, и они будут абсолютно нормальными — веселыми, умными, красивыми и жизнерадостными. Только, видите ли, им обязательно нужно давать это лекарство, иначе они вернутся к полоумному или безумному состоянию.

Уэзерелл нашел эту девочку, когда сам был еще лишь способным, подающим блестящие надежды студентом. Тогда он только начал изучать щитовидную железу. Двадцать лет назад очень немногие занимались этим вопросом, и Уэзерелл был в своем роде пионером. Он взял этого ребенка, добился чудесного исцеления и, будучи, естественно, очень доволен собой, удочерил ее и дал ей образование. Девушка ему понравилась, и он женился на ней. Вы понимаете, что в основе этой болезни нет ничего трагичного, если давать ежедневно небольшую дозу лекарства. Такие люди будут нормальными во всех отношениях, они ведут нормальный образ жизни и рожают обычно здоровых детей.

Естественно, никто ничего об этом не знал, кроме самой девушки и Уэзерелла. Все шло хорошо, пока не появились вы. Тогда Уэзерелл приревновал...

— У него не было оснований!

Уимзи пожал плечами.

— Возможно, старина, что леди проявила некоторое предпочтение... Нам незачем останавливаться на этом. Как бы то ни было Уэзерелл приревновал и увидел, что в его власти блестящая месть. Он увозит жену в Пиренеи, изолирует ее от всякой помощи и потом просто не дает ей экстракта щитовидной железы. Несомненно, он сообщил ей, что намерен сделать и почему. Ему доставляло удовольствие выслушивать ее отчаянные просьбы и мольбы... позволять ей изо дня в день, с часу на час превращаться в... почти в животное.

— О Боже!

— Вот именно! Разумеется, через какое-то время, через несколько месяцев она перестала понимать, что с ней происходит. Он с удовлетворением следил, как ее тело становится толстым, кожа — грубой, глаза делаются пустыми, речь превращается в звериные звуки, мозг деградирует, привычки...

— Прекратите, Уимзи!

— Ну что ж, вы все это видели сами. Но этого ему было мало. Иногда он давал экстракт, и она возвращалась к норме настолько, чтобы осознать свое собственное деградирование.

— Ну попадись только мне этот тип!

— Очень хорошо, что этого не случилось! И вот однажды по счастливой случайности мистер Лэнгли, влюбленный мистер Лэнгли, собственной персоной является в эти дикие края. Какое торжество, какой триумф показать ему...

Лэнгли снова остановил его.

— Хорошо! Однако это было гениально, не правда ли? Так просто! Чем больше я об этом думаю, тем больше поражаюсь. Уэзерелл а погубила его излишняя, даже изощренная жестокость. Когда вы все мне рассказали, я не мог не распознать симптомов болезни и подумал: «Предположим! Только предположим!» Я разыскал фармаколога, чье имя вы увидели на пакете, и заставил его признать, что он несколько раз посылал Уэзереллу экстракт. После этого, как вы сами понимаете, я был почти уверен в безошибочности своего предположения.

Я посоветовался с врачами, достал экстракт, нанял испанского фокусника с кошками и прочими «артистами» и вещами и отправился в путь в соответствующем костюме и с хитроумным шкафом, изобретенным мистером Девантом. Сам я тоже немного фокусник, так что вдвоем с Хуаном мы проделали все не так уж и плохо. Разумеется, нам помогли местные предрассудки, а также граммофон и пластинки. «Незаконченная симфония» Шуберта — превосходная вещь для того, чтобы создать атмосферу мрака и мистики... Ну и, конечно, сыграли свою роль люминесцентные краски и остатки классического образования.

— Послушайте, Уимзи, она будет здорова?

— Абсолютно! И я думаю, что любой американский суд даст ей развод на основании постоянного жестокого обращения со стороны мужа. Ну а потом — это уж ваше дело!


Друзья встретили появление лорда Питера с легким удивлением.

— Где вы пропадали и что делали? — требовательно спросил почтенный Фредди Арбетнот.

— Совершил побег с чужой женой, — ответил его светлость. — Но только, — поспешил добавить он, — в чисто пиквикском смысле. Никакой выгоды для вашего покорного слуги. Ну что ж! Давайте прогуляемся к Холборн Импайр и посмотрим, чем нас порадует Джордж Роли.

ГОЛОВА ДРАКОНА

(перевод А. Ващенко)

— Дядя Питер!

— Одну минутку, Корнишон! Нет, мистер Фоллиотт, пожалуй, я не возьму Катулла[15]. Тридцать гиней многовато за книгу без титульного листа и без последней страницы. Но вы могли бы прислать мне Витрувия и «Сатирикон»[16], когда они у вас появятся. Хотелось бы все-таки взглянуть на них. Ну, старина, что там у тебя?

— Дядя Питер, посмотрите, пожалуйста, на эти картинки. Я уверен, что это ужасно старая книга.

Лорд Питер Уимзи вздохнул, пробираясь сквозь темное помещение книжной лавки, сплошь заваленное всяким хламом, скупленным у владельцев частных библиотек. Неожиданная вспышка кори в престижной школе мистера Балтриджа совпала с отсутствием герцога и герцогини Денверских, и таким образом на попечении лорда Питера оказался его десятилетний племянник, виконт Сент-Джордж, более известный как Юный Джерри, Джеррикинс или попросту Корнишон. Лорд Питер не принадлежал к числу прирожденных дядюшек, которые «своим умением обращаться с детьми» приводят в восторг старых нянек. Тем не менее ему удавалось устанавливать терпимые отношения с детьми на почетных условиях, так как он всегда относился к ним с той же скрупулезной вежливостью, что и к родителям. Лорд Питер и теперь готов был отнестись с должным уважением к находке Корнишона, хотя нельзя было доверять вкусам ребенка, и книга могла оказаться каким-нибудь ужасным изданием грубого меццо-тинто или низкосортным современным репринтом, украшенным электротипией. Трудно было ожидать чего-либо лучшего с «дешевой полки» книг, выставленных на уличную пыль.

— Дядя! Здесь какой-то странный человек с огромным носом и ушами, с хвостом и собачьими головами по всему телу. «Monstrum hoc Cracovioe». Monstrum — значит монстр, не правда ли? Это и так видно! А что такое Cracovioe, дядя Питер?

— О! — произнес лорд Питер с величайшим облегчением. — Краковский монстр? — портрет, нарисованный взволнованным подростком, безусловно свидетельствовал о старине. — Давай посмотрим! Совершенно верно, это очень старая книга. «Cosmographia Universalis» Мюнстера[17]. Я очень рад, Корнишон, что ты в состоянии оценить стоящую вещь. Мистер Фоллиотт, как попала сюда «Космография» за пять шиллингов?

— Видите ли, милорд, — ответил продавец, который последовал за своими покупателями к полке, выставленной на улице, — книга в очень плохом состоянии; переплет оборван, почти все карты-развороты на двойных листах отсутствуют. Она попала к нам несколько недель назад вместе со всеми книгами библиотеки, которую мы приобрели у джентльмена в Норфолке — его имя вы найдете в книге: доктор Конньерс из Елсолл Мэнор[18]. Конечно, мы могли бы придержать книгу и попытаться собрать ее целиком. Когда попадется другой экземпляр. Но вообще-то книга эта для нас случайная и не представляет интереса. Поэтому ее выставили на продажу, как говорится status quo[19], за ту цену, которую можно получить.

— О-о! Посмотрите! — воскликнул Корнишон. — Тут нарисован человек, которого режут на кусочки. Тут что-то написано.

— Я думал, что ты можешь читать по-латыни.

— Вообще-то да, но тут какие-то крючки... Что они означают?

— Это просто сокращения, — терпеливо объяснил лорд Питер. — Здесь описаны обычаи жителей острова. Когда они видят, что родители состарились и от них нет уже никакой пользы, стариков отводят на рынок и продают каннибалам, которые их убивают и съедают. Так же поступают с людьми помоложе, если они безнадежно больны.

— Ха-ха! — рассмеялся м-р Фоллиотт. — Невыгодная сделка для бедных каннибалов. Они не получают ничего, кроме жесткого старого или зараженного мяса, верно?

— Пожалуй, но, как видно, у островитян чрезвычайно развито представление о бизнесе, — сказал его сиятельство.

Виконт был в восторге.

— Мне очень нравится эта книга, — заявил он. — Пожалуйста, могу я купить ее на свои карманные деньги?

— Еще одна проблема для дядюшек, — подумал лорд Питер, лихорадочно припоминая «Космографию», чтобы определить, есть ли в ней «неделикатные» иллюстрации, ибо он хорошо знал, что герцогиня крайне строга в вопросах нравственности. Поразмыслив, он припомнил только одну иллюстрацию сомнительного свойства, но можно было надеяться, что она не попадется герцогине на глаза.

— Видишь ли, — рассудительно произнес лорд Питер, — на твоем месте, Корнишон, я, пожалуй, был бы склонен совершить такую покупку. Книга, правда, в плохом состоянии, о чем тебе честно сказал м-р Фоллиотт, но в противном случае она, разумеется, стоила бы невероятно дорого. Однако, несмотря на потерянные страницы, это очень хороший, чистый экземпляр и, конечно, стоит пяти шиллингов, если ты собираешься заняться коллекционированием.

До этой минуты виконта, совершенно очевидно, больше занимали каннибалы, чем состояние страниц, но мысль о возможности уже в следующем учебном семестре в школе м-ра Балтриджа предстать в роли коллекционера редких изданий содержала в себе бесспорный соблазн.

— Никто в школе не собирает книг, — сказал он. — Чаще всего собирают марки. Мне кажется, собирать марки — довольно ординарно, не правда ли, дядя Питер? Пожалуй, я откажусь от этого. У м-ра Портера, который ведет у нас историю, много таких книг, как у вас, и он просто великолепен в футболе.

Правильно восприняв ссылку на м-ра Портера, лорд Питер высказал мнение, что коллекционирование книг является чисто мужским занятием. Девочки, сказал он, практически никогда этим не занимаются, так как коллекционирование требует определенных знаний исторических периодов и дат, различных шрифтов и других технических сведений, требующих мужского ума.

— Кроме того, — добавил он, — эта книга сама по себе очень интересна и заслуживает того, чтобы ею заняться.

— Пожалуйста, я беру ее, — сказал виконт, слегка вспыхнув, смущенный свершением такой значительной и дорогостоящей финансовой операции: герцогиня не поощряла подобных расточительных затрат у маленьких мальчиков и была очень строга в вопросах карманных денег.

М-р Фоллиотт поклонился и отправился запаковать «Космографию».

— У тебя хватит денег? — осмотрительно поинтересовался лорд Питер. — Я мог бы одолжить.

— Нет, благодарю вас, дядя Питер. У меня есть полкроны и четыре шиллинга карманных денег, которые мне дала тетя Мери. Они сохранились, потому что из-за эпидемии кори школа была закрыта, наши спальни не убирали, и я на этом сэкономил.

Сделка была совершена таким джентльменским манером, и будущий библиофил немедленно и персонально завладел тяжелым квадратным фолиантом. Такси с неизбежными задержками в городском движении транспорта доставило «Космографию» на Пиккадилли 110 а.


— Бантер, а кто такой м-р Уилберфорс Поуп?

— Я не думаю, что мы знаем этого джентльмена, милорд. Он просит, чтобы ваша светлость приняли его на несколько минут по делу.

— Вероятно, он хочет, чтобы я разыскал потерявшуюся собачку его незамужней тетушки. Вот что значит завоевать репутацию сыщика! Проводите его, Бантер! Если окажется, что дело этого джентльмена личное, то тебе, Корнишон, придется перейти в столовую.

— Да, дядя Питер, — покорно согласился виконт. Он лежал растянувшись вниз животом на ковре в библиотеке, старательно прокладывая себе дорогу к еще более увлекательным страницам «Космографии» с помощью мистеров Льюиса и Шорта[20], чей монументальный труд до сих пор рассматривал как варварское изобретение, придуманное специально для мучения старшеклассников. М-р Уилберфорс Поуп оказался довольно полным светловолосым джентльменом, которому давно перевалило за тридцать, с преждевременно облысевшим лбом, в роговых очках и с любезными манерами.

— Вы простите мое неожиданное вторжение, не так ли? — начал он. — Уверен, что вы сочтете меня ужасно назойливым, но ваше имя и адрес я выведал у м-ра Фоллиотта. Право же, он не виноват, и вы не станете на него за это гневаться, верно? Я положительно вынудил беднягу! Уселся на пороге и отказался уйти, хотя служащий уже закрывал ставни магазина. Боюсь, узнав в чем дело, вы сочтете меня глупцом, но, право же, вы, не должны винить бедного м-ра Фоллиотта.

— Разумеется нет, — ответил его светлость. — Я хочу сказать, что очень рад и все такое. Чем я могу быть вам полезен? Вероятно, вы коллекционер? Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Нет-нет! — ответил м-р Поуп с легким смешком. — Нет, не совсем коллекционер. Благодарю вас, совсем немного, один глоток... нет, буквально глоток. Спасибо, нет! — м-р Поуп окинул взглядом книжные полки с рядами книг в богатых старинных переплетах, — разумеется, не коллекционер. Но я, видите ли, гм... меня интересует... исключительно из сентиментальных побуждений... ваше вчерашнее приобретение. В самом деле такой пустяк! Вам покажется это глупостью! Мне сказали, что сейчас вы являетесь владельцем «Космографии» Мюнстера, которая раньше принадлежала моему дяде, доктору Конньерсу.

Корнишон, видя что разговор касается его интересов, внезапно поднял голову.

— Видите ли, — сказал Уимзи, — это не совсем так. Я действительно был в магазине, но книгу купил мой племянник. Джералд, м-р Поуп интересуется твоей «Космографией». Мой племянник — лорд Сент-Джордж.

— Приветствую вас, молодой человек, — любезно произнес м-р Поуп. — Я вижу — коллекционирование у вас в роду. К тому же, полагаю, вы великий знаток латыни. Готовы просклонять jus-jurandum[21]. Ха-ха! Кем вы собираетесь стать, когда подрастете? Лордом-канцлером, да? Нет?! Держу пари, вы предпочитаете стать машинистом! Ведь так, верно?

— Нет, благодарю вас, — равнодушно ответил виконт.

— Что, не хотите стать машинистом? Ну что ж, я хочу, чтобы на этот раз вы оказались настоящим бизнесменом. Понимаете? Я предлагаю вам совершить книжную сделку. Ваш дядя проследит, чтобы я дал вам хорошую цену. Что?! Ха-ха! Так вот, видите ли, ваша книга с картинками имеет для меня, представьте, большую цену, какую она не может иметь ни для кого другого. Когда я был маленьким мальчиком ваших лет, эта книга была одной из величайших моих радостей. Я обычно рассматривал ее по воскресеньям. О Господи! Какие часы я проводил с этими старинными гравюрами и необычными старинными картами с кораблями и саламандрами и «Hie dracones». Держу пари, вы знаете, что это значит. В самом деле, что это означает?

— «Вот драконы», — ответил виконт неохотно, но вежливо.

— Совершенно верно. Я знал, что вы ученый!

— Это очень увлекательная книга, — сказал лорд Питер. — Мой племянник просто в восторге от знаменитого краковского монстра.

— О да! Восхитительный монстр, не правда ли? — с жаром согласился м-р Поуп. — Много раз я воображал себя сэром Ланцелотом или еще кем-нибудь на белом боевом коне с копьем наперевес, сражающимся с этим монстром, а плененная им принцесса подбадривала меня. О детство! Это, молодой человек, счастливейшая пора жизни! Вы мне не поверите, но это так.

— Так все же, что вы хотите от моего племянника? — несколько резко спросил лорд Питер.

— Да-да, конечно! Видите ли, мой дядя, доктор Конньерс, несколько месяцев назад продал свою библиотеку. Я был в это время за границей. Только вчера, после визита в Елсолл Мэнор, я узнал, что милая моему сердцу книга была продана вместе со всеми остальными. Передать трудно, как я огорчился! Я знаю, что ценности особой она не представляет: множество страниц отсутствует... Но даже верить не хочется, что она исчезла! Поэтому, как я уже говорил, чисто из сентиментальных соображений я поспешил к м-ру Фоллиотту, намереваясь вернуть ее, и был крайне расстроен, узнав, что опоздал. Я не давал м-ру Фоллиотту покоя, пока он не сообщил мне имени покупателя. Так что, видите ли, лорд Сент-Джордж, я здесь для того, чтобы сделать вам деловое предложение, касающееся этой книги. Удвойте сумму, которую вы заплатили за нее. Это стоящее предложение, не так ли, лорд Питер? Ха-ха! К тому же вы окажете мне большую услугу.

Виконт Сент-Джордж выглядел несколько обеспокоенным и просительно обернулся к лорду Питеру.

— Видишь ли, Джералд, — сказал лорд Питер, — это твое личное дело. Что ты скажешь?

Виконт стоял, переминаясь с ноги на ногу. Карьера коллекционера редких изданий, как и всякая другая, явно имела свои проблемы.

— Пожалуйста, дядя Питер, — смущенно произнес он. — Могу я сказать вам что-то на ухо?

— Обычно в таких случаях не шепчутся, Корнишон, но ты можешь попросить м-ра Поупа дать тебе время, чтобы обдумать его предложение. Или можешь сказать, что предпочитаешь сперва посоветоваться со мной. Это в порядке вещей.

— В таком случае, м-р Поуп, если вы не возражаете, я хотел бы посоветоваться с моим дядей.

— Конечно, конечно! Ха-ха! Очень благоразумно... Проконсультироваться у такого опытного коллекционера! Что? Каково молодое поколение! А? Лорд Питер? Уже настоящий маленький бизнесмен!

— Извините нас, м-р Поуп, мы отлучимся на минуту, — сказал лорд Питер, увлекая своего племянника в столовую.

— Послушайте, дядя Питер, — произнес, запыхавшись, юный коллекционер, когда дверь за ними закрылась. — Я должен отдать ему эту книгу? Мне не кажется, что он очень хороший человек. Ненавижу людей, которые просят вас просклонять существительные!

— Если не хочешь, Корнишон, конечно, ты не должен отдавать. Книга твоя по праву.

— Как бы вы поступили?

Прежде чем ответить, лорд Питер совершенно неожиданно тихонько на цыпочках подошел к двери, ведущей в библиотеку, и внезапно распахнул ее как раз в тот момент, когда м-р Поуп, стоя на коленях на коврике у камина, сосредоточенно перелистывал страницы вожделенного фолианта на том месте, где его оставил юный владелец. Когда дверь открылась, он сконфуженно вскочил на ноги.

— Пожалуйста, продолжайте, м-р Поуп! — воскликнул лорд Питер и снова закрыл дверь.

— Что это значит, дядя Питер?

— Если ты хочешь моего совета, Корнишон, я был бы поосторожнее в делах с м-ром Поупом. Не думаю, что он говорит правду. Он назвал ксилографию гравюрой, хотя это может быть простым невежеством, но я не могу поверить, что он в детстве проводил воскресные вечера, изучая карты в этой книге и находя в них драконов. Ты сам уже, очевидно, заметил, что старина Мюнстер поместил на своих картах всего несколько драконов. Большей частью это просто карты, немного странные по нашим представлениям о географии, но просто карты. Вот почему я упомянул краковского монстра, и, как ты помнишь, м-р Поуп сразу решил, что это дракон.

— О-о! Понимаю! Значит, вы сказали так специально!

— Если м-р Поуп хочет заполучить «Космографию», то у него есть на то свои какие-то причины, о которых он не говорит. А раз так, то я не стал бы торопиться продавать книгу, будь она моей. Понимаешь?

— Вы хотите сказать, в книге есть что-то ужасно ценное, хотя мы этого не знаем?

— Возможно.

— Как интересно! Совсем как в книжках о приключениях! Но, дядя, что же мне сказать ему?

— Видишь ли, на твоем месте я не стал бы излишне драматизировать. Я бы просто сказал, что ты все обдумал, что книга тебе нравится и ты решил ее не продавать. Ну и, разумеется, поблагодарил бы за сделанное предложение.

— Да, конечно. Э-э... дядя, может вы скажете это ему вместо меня?

— По-моему, будет лучше, если ты скажешь ему это сам.

— Да, пожалуй. А он очень рассердится?

— Возможно, — сказал лорд Питер, — но даже если рассердится, он этого не покажет. Ну как, готов?

Консультация окончилась, и комитет соответственно вернулся в библиотеку. М-р Поуп предусмотрительно покинул коврик у камина и теперь разглядывал дальний книжный шкаф.

— Благодарю вас за ваше предложение, м-р Поуп, — произнес виконт, решительно шагнув к нему, — но я обдумал и... э-э, мне нравится книга, и я решил ее не продавать.

— Извините и все такое, — вставил лорд Питер, — но мой племянник непреклонен. Нет, дело не в цене, он хочет оставить себе книгу. Хотелось бы оказать вам услугу, но... Не хотите ли чего-нибудь выпить? В самом деле? Позвони, Корнишон! Мой слуга проводит вас до лифта, м-р Поуп. Всего доброго!

Когда посетитель ушел, лорд Питер вернулся в библиотеку и задумчиво взял в руки книгу.

— Мы поступили как ужасные идиоты, оставив его с книгой, Корнишон! Нельзя было этого делать даже на мгновение! К счастью, ничего страшного не произошло.

— Вы думаете, он что-то узнал из нее, когда мы выходили, да? — удивился Корнишон, широко раскрыв глаза.

— Я уверен, что нет.

— Почему?

— Он предложил мне пятьдесят фунтов за нее по пути к выходу. Этим он себя выдал. Гм! Бантер!

— Милорд?

— Положите книгу в сейф и ключи принесите мне. Когда будете запирать, включите сигнализацию.

— О-о-о! — восхищенно произнес виконт Сент-Джордж.


На третье утро после визита м-ра Уилберфорса Поупа виконт сидел в квартире своего дяди за очень поздним завтраком после такой великолепной ночи приключений, о которой может только мечтать любой мальчуган. Виконт был слишком возбужден, чтобы заняться тарелкой почек с беконом, которую поставил перед ним Бантер, чьи безупречные манеры нисколько не пострадали, несмотря на быстро напухавший и черневший подбитый глаз.

Было почти два часа ночи, когда Корнишон, который спал не очень хорошо из-за слишком обильного и «взрослого» обеда и театра, услышал осторожный шорох где-то около пожарного выхода. Он встал с постели, потихоньку прокрался в комнату лорда Питера и разбудил его: «Дядя Питер, я уверен, что на пожарном выходе грабители». И дядя Питер вместо того, чтобы сказать: «Глупости, Корнишон, быстренько возвращайся в постель!», сел на кровати и прислушался. «Боже мой, Корнишон, по-моему, ты прав!» — сказал он и отправил его позвать Бантера. Вернувшись, Корнишон, считавший своего дядю типично великосветским человеком, увидел, как тот вынул из ящика для носовых платков не что иное, как автоматический пистолет.

Именно в этот момент лорд Питер из положения «вполне приличного дяди» был возведен в ранг «великолепного дяди»!

— Послушай, Корнишон, мы не знаем, сколько этих грабителей, поэтому ты должен быть по-настоящему ловким и выполнять немедленно все, что я прикажу... даже если я скажу: «Беги!» Обещаешь?

Корнишон, чье сердце так и колотилось в груди, торжественно обещал, и они сидели в темноте, когда внезапно прозвучал электрический сигнал и загорелся зеленый свет в изголовье кровати лорда Питера.

— Окно в библиотеке, — сказал его светлость, быстро повернув выключатель и заставив сигнал умолкнуть. — Если они услышали, им будет о чем подумать. Мы дадим им несколько минут.

Они дали грабителям пять минут, а потом потихоньку стали пробираться по коридору.

— Бантер, обойдите с другой стороны, через столовую, — сказал лорд Питер. — Они могут улизнуть этим путем.

Со всеми необходимыми предосторожностями он отпер дверь в библиотеку, и Корнишон обратил внимание, как бесшумно открылся замок.

Кружок света электрического фонаря медленно двигался вдоль книжных полок. Грабители явно не слышали готовившейся на них контратаки. Наоборот, похоже было, что у них хватало собственных неприятностей, которые требовали полнейшего внимания. Когда глаза привыкли к слабому свету, Корнишон разглядел, что один человек стоял, держа фонарик, тогда как другой снимал с полки и внимательно просматривал книги. Было странно видеть, как руки, словно лишенные тела, сами по себе двигались по книжным полкам в свете электрического фонарика.

Грабитель недовольно ворчал. Работа явно оказалась труднее, чем они предполагали. Привычка древних авторов давать название книги на корешке переплета сокращенно или вообще не давать его крайне затрудняла работу. Время от времени человек с фонариком протягивал руку с клочком бумаги в полоску света и сравнивал запись с титульным листком книги. Потом книга возвращалась на место, и утомительные поиски продолжались.

Внезапный легкий шорох (Корнишон был уверен, что не он был причиной, вероятно, Бантер в столовой) привлек внимание грабителя, стоявшего на коленях перед шкафом.

— Это еще что? — выдохнул он, и его удивленное лицо показалось в свете фонаря.

— Руки вверх! — скомандовал лорд Питер и включил свет.

Второй грабитель одним прыжком бросился к двери в столовую, откуда послышались грохот и проклятия, известившие о том, что там он встретился с Бантером. Человек на коленях вздернул руки вверх, как марионетка.

— Корнишон, — сказал лорд Питер, — не можешь ли ты подойти к этому джентльмену у книжного шкафа и избавить его от предмета, который так неэлегантно оттопыривает правый карман его пиджака? Минутку, не окажись между ним и моим пистолетом и вынимай эту штуку из его кармана очень осторожно. Не спеши! Спешить не нужно! Вот и прекрасно. Направь ее в пол, когда будешь нести ко мне. Понял? Благодарю. Я вижу, что Бантер уже сам справился. Ну а теперь сбегай в мою спальню, там в платяном шкафу, внизу, ты найдешь свернутую крепкую веревку. О! Извините! Разумеется, руки можно опустить. Это должно быть крайне утомительно.

Когда руки обоих грабителей были надежно связаны за их спинами с аккуратностью, достойной, по мнению виконта, лучших традиций приключенческих романов, лорд Питер знаками предложил пленникам сесть и отправил Бантера за виски и содовой.

— Прежде чем мы вызовем полицию, — сказал лорд Питер, — вы окажете мне лично огромную услугу, сообщив, что вы искали и кто вас послал. Бантер, так как наши гости не вольны шевелить руками, не будете ли вы так любезны помочь им выпить? Скажите, сколько налить?

— Ну знаете, шеф, вы джентльмен! — сказал первый грабитель, деликатно вытирая рот о свое плечо, так как не мог воспользоваться тыльной стороной руки. — Знали б мы, какая это окажется работенка, ни за что б не согласились, чтоб мне лопнуть! Этот тип говорит: «Очень просто! Все равно что отобрать леденец у младенца!» Он говорит: «Этот джентльмен — слабак из общества и помешался на книгах». Это он так говорит! «Если, говорит, найдете для меня эту старую книжку, получите, говорит, деньги!» Ну и работенка! Только этот тип, он ни-и-че-го не сказал, что тут их тыщи, этих чертовых старых книжек, дьявол бы их все побрал! И все на одно лицо, как взвод этих чертовых драконов! Этот тип ничего не сказал, что у вас есть возле кровати пулеметик и что вы так здоровски вяжете узлы на веревках! Нет, он и не подумал сказать про все это!

— Действительно, чертовски непорядочно с его стороны, — согласился его светлость. — Вы случайно не знаете, как зовут этого джентльмена?

— Нет, шеф, это еще она штука, про которую он не сказал. Тип этот коренастый, лысый и у него здоровые роговые очки. Он, наверно, из этих, как их, филантропистов. Мой кореш как-то попал в беду, так вот он работал на этого типа. Приходит этот тип к нему и говорит: «Можешь найти парней? Есть, говорит, небольшая работенка». Ну, мой кореш, он думает, что все благородно, по-джентльменски. Он — ко мне и моему корешу, и мы все встречаемся, значит, в пабе[22] на Уайтчапел-Уэй. Ну, а когда, значит, добудем эту старую книжку, встретимся с ним там в пятницу.

— Книга, осмелюсь предположить, называется «Космография Универсалис»?

— Вроде так, шеф... Челюсть сломаешь, пока выговоришь! Записано там на бумажке. Билл, куда ты дел ту бумажку?

— Ну вот что, — сказал лорд Питер. — Боюсь, я все-таки должен послать за полицией, но думаю, что с вами обойдутся не слишком строго, если вы поможете задержать вашего джентльмена, которого, я полагаю, зовут Уилберфорс Поуп. Позвоните в полицию, Бантер, а потом пойдите и приложите что-нибудь к глазу. Корнишон, мы нальем этим джентльменам еще по стаканчику, а потом тебе, пожалуй, лучше будет вернуться в постель. Представление окончено! Нет? Ну что ж, тогда надень толстое пальто. Что скажет твоя мама, если ты простудишься, даже подумать страшно!

Явились полицейские и увели грабителей. Паркер, детектив-инспектор из Скотланд Ярда, большой друг лорда Питера, сидел за чашкой кофе и внимательно слушал.

— В чем тут дело с этой старой книгой? Почему вдруг на нее такой спрос? — удивился он.

— Не знаю, — ответил Уимзи, — но после визита м-ра Поупа я сам был заинтригован и просмотрел ее. У меня такое предчувствие, что она все-таки может оказаться довольно ценной. Будь м-р Поуп немного поаккуратнее с фактами, он мог бы получить то, на что, по-моему, не имеет никакого права. Как бы то ни было, когда я увидел. .. то, что увидел, я написал доктору Конньерсу в Елсолл Мэнор, последнему владельцу книги.

— Конньерс? Специалист по раковым заболеваниям?

— Да. В свое время он проделал очень важную работу. Сейчас ему около семидесяти восьми. Надеюсь, он честнее своего племянника, к тому же, одной ногой уже в могиле... Одним словом, я написал ему (с разрешения Корнишона, разумеется!), что книга эта у нас и что мы заинтересовались кое-чем найденным в ней. Не будет ли он так любезен рассказать о ее истории и также...

— А что же вы нашли?

— Думаю, Корнишон, мы ему сейчас не скажем! Мне нравится держать полицейских в неведении. Как я говорил, когда вы меня перебили самым грубым образом, я также спросил его, знает ли он что-нибудь о предложении своего племянничка выкупить книгу. Конньерс ответил, что только что приехал и ничего не знает особенно интересного об этой книге. Она находилась в его библиотеке невероятно давно, листы вырваны из книги тоже, наверное, очень давно каким-нибудь вандалом из их же семьи. Он представить себе не может, почему его племянник хочет заполучить эту книгу, поскольку никогда не зачитывался ею, будучи ребенком. На самом деле, по словам старика, милейший Уилберфорс Поуп никогда не переступал порога Елсолл Мэнор. Вот вам и огнедышащие монстры и незабываемые воскресные вечера!

— Гадкий Уилберфорс! — воскликнул виконт.

— М-м, да! Так вот, после вчерашнего ночного происшествия я послал старику телеграмму, что мы отправляемся в Елсолл Мэнор поговорить по душам о принадлежавшей ему «книжке с картинками» и о его племяннике.

— Вы берете с собой книгу? — спросил Паркер. — Я могу, если хотите, дать вам полицейский эскорт.

— Неплохая мысль! — отозвался Уимзи. — Мы не знаем, где околачивается любезный мистер Поуп, и я не исключаю, что он может предпринять еще одну попытку.

— Лучше не рисковать, — сказал Паркер. — Сам я не могу поехать, но пошлю с вами несколько человек.

— Молодчина! — воскликнул лорд Уимзи. — Зовите ваших парней. Сейчас придет машина. Я полагаю, Корнишон, ты едешь с нами? Один Господь знает, что скажет твоя мама! Чарлз, никогда не становись дядей: ужасно трудно быть хорошим для всех!


Елсолл Мэнор был одним из тех разрушающихся больших поместий, которые так красноречиво говорят о временах, когда жизнь протекала в более пространных масштабах. Первоначальная постройка в стиле Тюдор была закрыта добавлением широкого фасада в итальянской манере и неким подобием классического, увенчанного фронтоном портика, к которому вели расположенные полукругом ступени. Парк был разбит в английской манере, где рощи следуют одна за другой и одна половина парка повторяет другую. Однако более поздний владелец обратился к эксцентричной манере паркового ландшафта, который ассоциируется с именем Кэпэбилити Браун. Китайская пагода, несколько напоминавшая сооружение сэра Уилльяма Чэмберса в Кью-Гарденз[23], только поменьше, поднималась из рощицы лавролистной калины у восточной части дома, тогда как в глубине раскинулось большое искусственное озеро, усеянное бесчисленными островками, на которых из зарослей кустарников, некогда искусно подстриженных, а сейчас печально разросшихся, выглядывали странные маленькие храмы, гроты, чайные домики и мостики. В одном конце стоял сарай для лодок с широкой нависшей крышей, как на декоративных тарелках с ивой; пристань совсем развалилась и заросла сорняками, наводившими уныние.


— Мой древний предок Катберт Конньерс, пользовавшийся дурной репутацией, — начал, чуть улыбнувшись, доктор Конньерс, — оставив море, поселился здесь в 1732 году. Его старший брат умер бездетным, так что «паршивая овца»[24] Катберт вернулся в отчий дом с намерением стать респектабельным и обзавестись семьей. Боюсь, это ему не удалось. Ходили очень странные слухи о том, откуда у него взялись деньги. Поговаривали, что он был пиратом и ходил под парусами вместе с известным капитаном Блэкбирдом[25]. В деревне и по сей день о нем вспоминают, как об Убийце-Конньерсе. Это выводило старика из себя. До сих пор живут слухи об одной очень неприятной истории, будто он отрезал уши своему груму, который, как говорят, обозвал его Старым Убийцей. Нельзя сказать, чтобы он был необразованным человеком. Это он разбил ландшафтный сад и построил пагоду для своего телескопа. Предполагали также, что он занимался черной магией, — в библиотеке было несколько трудов по астрологии с его именем на форзаце, но телескоп, по всей вероятности, был лишь воспоминанием о его морских странствиях.

Как бы то ни было, в конце своей жизни он становился все более и более странным, угрюмым и замкнутым. Он поссорился со своей семьей и выгнал из дома младшего сына, вместе с его женой и детьми. Очень неприятный старик...

Умирающего старика часто посещал священник, хороший, честный, богобоязненный человек, которому, вероятно, пришлось вынести немало оскорблений от старого пирата за стремление убедить его в том, что считал своим священным долгом — примирить с сыном, к которому так бесчеловечно относился и позорно выгнал из дома. В конце концов Убийца-Конньерс смягчился настолько, что составил завещание на имя младшего сына; оставив ему «мое сокровище, которое я спрятал в Munster». Священник пытался доказать, что бесполезно завещать наследство, не указав, где его искать, но отвратительный старый пират, злорадно посмеиваясь, заявил, что если у него самого хватило ума собрать богатство, то у сына должно хватить смекалки, чтобы его найти. Дальше этого он не пошел. Вскоре он скончался и, осмелюсь думать, отправился в очень скверное место.

С тех пор вся семья вымерла, и я остался единственным представителем Конньерсов и наследником сокровищ, каких и где совершенно неизвестно, потому что их никто так и не нашел. Не думаю, что богатство это нажито честным путем, но так как теперь уже бесполезно пытаться найти истинных владельцев, то, полагаю, что имею на него больше прав, чем кто-либо другой из ныне живущих.

— Вы, лорд Питер, можете посчитать довольно непристойным, что такой старый одинокий человек, как я, жадничает, стараясь заполучить пиратское золото. Но вся моя жизнь была посвящена изучению раковых болезней, и я верю, что подошел очень близко к разрешению по крайней мере какой-то одной части этой ужасной проблемы. Научные исследования стоят денег, а мои ограниченные средства почти полностью истощены. Поместье заложено и перезаложено, а у меня есть страстное желание до своей смерти успеть закончить эксперименты и оставить приличную сумму, чтобы основать клинику, где работу можно было бы продолжить.

В последние годы я прилагал величайшие усилия разгадать тайну старого пирата. Имея возможность оставить свою экспериментальную работу в руках опытного помощника, доктора Форбса, я посвятил себя розыскам, основываясь на ничтожно малой улике, бывшей в моем распоряжении. Это было тем более трудно, что Катберг не оставил в своем завещании никакого указания — зарыто ли его сокровище в Германии (Munster) или Ирландии (Munster). Мои поездки и поиски в обоих местах стоили немалых денег, но не продвинули ни на шаг на пути разрешения загадки. Разочарованный, потеряв всякую надежду, я вернулся в Англию и обнаружил, что вынужден продать свою библиотеку, чтобы оплатить расходы и получить хоть немного денег для продолжения моих печально затянувшихся научных экспериментов.

— О! Теперь я начинаю понимать, — сказал лорд Питер.

Старый доктор вопросительно посмотрел на него.

Покончив с чаепитием, они сидели теперь в кабинете у большого камина. Интересовавшие лорда Питера вопросы о старинном доме и усадьбе, естественно, подвели разговор к семье доктора Конньерса, оставив на время загадку «Космографии», лежавшей рядом на столе.

— Все, что вы рассказали, как нельзя лучше подходит к нашей головоломке, — продолжал Уимзи. — Думаю, нет никаких сомнений в том, какие цели преследует м-р Уилберфорс Поуп, хотя не могу понять, как он узнал, что у вас есть «Космография».

— Решив продать библиотеку, я послал ему каталог, полагая, что, будучи родственником, он имеет право приобрести то, что ему понравится. Не понимаю, почему он сразу не купил книгу вместо того, чтобы вести себя таким возмутительным образом.

Лорд Питер оглушительно рассмеялся.

— Да потому, что до недавнего времени он ни о чем не догадывался! О Господи, представляю, как он рассвирепел! Я его прощаю. Хотя, — добавил Уимзи, — не хочу слишком обнадеживать вас, сэр, так как, даже решив загадку старого пирата, не знаю, насколько мы приблизимся к сокровищу.

— Сокровищу?

— Видите ли, сэр, я хотел бы, чтобы вы взглянули на эту страницу, где на полях каракулями написано имя. У наших предков была неприятная привычка надписывать свои книги небрежно на полях вместо того, чтобы сделать это как подобает по-христиански на фронтисписе. Этот почерк можно отнести приблизительно ко времени правления Карла I — «Жак Конньерс». Полагаю, это подтверждает, что книга была в вашей семье уже в первой четверти 17 века и с той поры не меняла владельцев. Так! Теперь обратимся к странице 1099, где дается описание открытий Христофора Колумба. Описание предваряется, как вы видите, чем-то вроде карты с плавающими монстрами, которых упоминал м-р Поуп. Карта, очевидно, представляет собой Канарские острова, или, как их еще называли, Острова Удачи. Она выглядит не более точной, чем все старинные карты, но я полагаю, что большой остров справа изображает Лансалоте, а два ближайших к нему — Тенериффе и Гран-Канария.

— А что это за надпись посередине?

— В этом-то и дело! Надпись сделана позднее, чем подпись «Жак Конньерс». Я отнес бы ее к 1700 году. Но, разумеется, человек, будучи пожилым в 1730 году, использовал бы ту манеру письма, которую усвоил, когда был молодым, особенно если раннюю часть своей жизни, как ваш предок-пират, провел под открытым небом в трудах, которые не очень-то были связаны с письмом.

— Вы хотите сказать, дядя Питер, — восторженно перебил его виконт, — что это почерк старого пирата?!

— Готов держать пари, что это так! Видите ли, сэр, вы искали в Munster в Германии и Munster в Ирландии... А как насчет старого доброго Sebastian Munster здесь, дома, в вашей собственной библиотеке?

— Боже мой! Возможно ли это?

— Почти точно, сэр! Вот что говорится в надписи вокруг головы этого чудовища, похожего на морского дракона:

«Hie in capite draconis ardet perpetuo Sol».

«Здесь солнце постоянно светит на голову дракона».

— Довольно скверная латынь, «кухонная», я бы даже сказал «камбузная латынь».

— Боюсь, — заметил доктор Конньерс, — я очень глуп, но я не могу понять, что это нам дает.

— Конньерс-Убийца был довольно умен. Конечно, он думал, что если кто и прочитает эту надпись, то подумает, что это ссылка на следующие слова в тексте: «Острова названы Fortunata[26] из-за чудесной температуры воздуха милосердного неба». Однако у хитрого старого астролога было свое собственное мнение. Вот маленькая книжечка, изданная в 1678 году, «Практическая астрология» Миддлтона. Именно таким популярным справочником мог пользоваться любитель-астролог вроде старого Конньерса. Так вот, слушайте: «Если среди фигур вы найдете Юпитера или Венеру, или Голову Дракона, можете не сомневаться, в этом месте спрятаны сокровища. Если указателем клада служит Sol[27], можно заключить, что там золото или драгоценные камни». Знаете, сэр, по-моему, мы можем сделать такое заключение.

— Боже мой! — воскликнул д-р Конньерс. — Я полагаю, вы в самом деле правы! Если бы кто-нибудь сказал мне, что надо выучить астрологические знаки и термины, так как это может пригодиться, я ответил бы в своем тщеславии: «Не могу позволить себе тратить время на подобные глупости!» Я в неоплатном долгу перед вами, сэр Питер!

— Но, дядя! — воскликнул Корнишон. — Где же все-таки сокровище?

— Дело в том, — сказал лорд Питер, — что карта очень неясная: не указаны ни долгота, ни широта, а те данные, которые там есть, не относятся к какому-нибудь определенному острову... Просто место в океане. Кроме того, прошло около двухсот лет с того времени, как сокровище было спрятано, может быть, его кто-нибудь уже нашел.

Д-р Конньерс встал.

— Я старый человек, — взволнованно сказал он, — но у меня еще есть силы. Если мне удастся каким-нибудь образом собрать деньги на экспедицию, я не успокоюсь, пока не приложу всех усилий, разыскать сокровище и основать клинику.

— В таком случае, сэр, надеюсь, вы не откажетесь от моей помощи в этом добром деле, — сказал лорд Питер.


Д-р Конньерс пригласил своих гостей остаться на ночь, и после того как радостно взволнованный виконт был уложен в постель, Уимзи и старый доктор засиделись допоздна, изучая карту и усердно перечитывая главу «De Novis Insulis»[28] в книге Мюнстера в надежде открыть какую-нибудь новую подсказку. Наконец они решили разойтись по своим комнатам, и лорд Питер поднялся по лестнице с книгой под мышкой. Однако он тоже был взволнован и вместо того чтобы лечь в постель, долго сидел у окна, выходившего на озеро. Прошло лишь несколько дней после полнолуния, и луна плыла по небу высоко среди маленьких, подгоняемых ветром облачков, освещая острые скаты крыш китайских чайных домиков и беспорядочно разбросанные неподстриженные кусты. Этот старый пират с его ландшафтным садом! Уимзи ярко представил себе старика у телескопа в его нелепой пагоде, который злобно посмеивался, обдумывая свое загадочное завещание-головоломку, и считал кратеры на луне. «Если есть знак Luna, значит, в кладе спрятано серебро». Вода в озере и впрямь была серебряной, по воде через озеро шла длинная гладкая дорожка, прерываемая зловещим клином лодочного сарая и черными тенями островов, а почти посередине озера поднимался разрушенный фонтан — фигура извивающегося небесного дракона с шипами на спине, странная и нелепая.

Уимзи протер глаза. Было что-то необыкновенно знакомое в этом озере. На мгновение оно приняло вид странной ирреальности места, которое хорошо знаешь, хотя никогда там не был. Как первый взгляд на Падающую башню в Пизе — слишком похоже на то, что видел на картинке, чтобы можно было в нее поверить. Конечно, думал Уимзи, он знает этот продолговатый остров направо с двумя небольшими группками построек, похожий на крылатого монстра... А островок налево напоминает Британские острова, несколько деформированные... и третий островок поближе между ними. Вместе они образуют треугольник с китайским фонтаном в центре. Луна заливает светом голову дракона...

Лорд Питер, громко вскрикнув, вскочил и распахнул дверь в гардеробную. Небольшая фигурка, закутанная в пуховое одеяло, поспешно отодвинулась от окна.

— Простите, дядя Питер, — послышался голос Корнишона. — Мне так ужасно не хотелось спать, что не было никакого смысла лежать в постели.

— Подойти сюда, — позвал его лорд Питер, — и скажи, снится мне все это или я сошел с ума. Посмотри в окно и сравни то, что ты видишь, с картой... Новые острова Старого Пирата! Он их сделал, Корнишон! И поместил здесь! Не правда ли, они расположены точно, как Канарские? Три острова, образующие треугольник, и четвертый остров внизу, в уголке?! И лодочный домик, где на рисунке стоит большой корабль... И фонтан с драконом там, где на карте поднимается из моря голова дракона?! Послушай, сынок, вот там-то и запрятано сокровище! Корнишон, одевайся поскорее и наплевать на позднее время, когда все хорошие и воспитанные мальчики должны быть в своих кроватках! Нам придется переплыть озеро, если, конечно, в сарае найдется хоть какая-нибудь лохань, способная держаться на воде.

— Ура-а, дядя Питер! Это же настоящее приключение!

— Разумеется! «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и все такое... Ио-хо-хо! и бутылка «Джонни Уокера»! Пиратская экспедиция в полночь отправляется на поиски спрятанных сокровищ и обследование Островов Удачи. Команда, вперед!


Лорд Питер зацепил дырявый ялик за шишковатый хвост дракона и стал осторожно вылезать, так как основание фонтана было скользким и зеленым.

— Боюсь, Корнишон, тебе придется остаться и вычерпывать воду, — сказал он. — Так уж повелось — все лучшие капитаны самую интересную работу всегда забирали себе. Начнем, пожалуй, с головы! Если уж старый разбойник сказал «голова», наверно, он именно это имел в виду, — лорд Питер, нежно обхватив шею чудища, стал методично нажимать и тянуть шипы и выступы на его теле. — Он кажется страшно массивным, но я уверен, что где-то есть пружина. Ты не забываешь вычерпывать воду, Корнишон? Было бы крайне неприятно, оглянувшись, обнаружить, что лодки нет. Подумать только! Предводитель пиратов, брошенный на острове в безвыходном положении... и все такое. Ну что ж, на шее ничего нет! Попробуем глаза. Послушай, Корнишон, я уверен, что-то сдвинулось, только очень слабо. Надо было захватить с собой масло для смазки. Ничего! Терпение и труд... Получается! Уф-ф! Фу-у!

Значительным усилием лорд Питер сдвинул ржавый глаз, и струя воды, вырвавшись из разверстой пасти дракона, ударила ему прямо в лицо. Фонтан, бездействовавший много лет, весело ринулся ввысь, к небесам, намочив охотников за сокровищами и весело сверкая радугой в лунном свете.

— Надо думать, это юмор в понимании Старого Пирата, — проворчал Уимзи, осторожно отступая и прячась за шею дракона. — А теперь, черт подери, я уже не могу повернуть эту штуку обратно! Попробуем другой глаз!

Несколько секунд он тщетно продолжал надавливать, и вот со скрежетом и лязгом бронзовые крылья чудовища прижались к бокам, обнаружив глубокую квадратную дыру, и струя в фонтане перестала бить.

— Корнишон! — закричал лорд Питер. — Браво! Нашли! Только не забывай на радостях вычерпывать воду! Там ящик, Корнишон, и зверски тяжелый. Нет, все в порядке, я справлюсь. Подай-ка мне багор. Надеюсь, старый грешник в самом деле спрятал сокровище. Обидно будет, если это всего-навсего еще одна из его шуточек! Держи лодку ровней. Вот так! Всегда помни, Корнишон, из багра и пары скоб можно сделать кран. Взял? Правильно! А теперь назад. Хэлло! В чем дело?

В то время как он разворачивал ялик, стало ясно, что у лодочного сарая что-то происходит. Мелькали огни, и через озеро доносились голоса.

— Они принимают нас за грабителей, Корнишон! Вечно какие-нибудь недоразумения. В путь, моя команда!

«Под парусом, под парусом, раз парус — мне погибель,

Я не пойду под парусом с тобой, любовь моя!»

— Это вы, милорд? — послышался голос, когда они приблизились к лодочному сараю.

— Да это же наши верные полицейские! — воскликнул его светлость. — Что случилось?

— Мы обнаружили этого типа, когда он подкрадывался, прячась за лодочным сараем, — ответил человек из Скотланд Ярда. — Говорит, что он племянник старого джентльмена. Вы его знаете, милорд?

— Пожалуй, да! — ответил Уимзи. — Полагаю, это м-р Поуп. Вы что-нибудь ищете, м-р Поуп? Случайно не сокровище? Мы только что его нашли. О! Ну зачем же так! К чему такие слова! Лорд Сент-Джордж еще в нежном возрасте. Между прочим, благодарю вас за то, что вы прислали ваших восхитительных друзей с визитом ко мне прошлой ночью. О да, Томпсон, разумеется, я выдвигаю обвинение против м-ра Поупа! Вы здесь, доктор? Превосходно! Ну а теперь, если у кого-нибудь есть гаечный ключ или что-нибудь подходящее, мы сможем взглянуть на сокровища пра-прадедушки Разбойника Катберта. Ну а если случится так, что в сундуке окажется ржавое железо, тогда, м-р Поуп, вы сможете вдоволь посмеяться.

Из лодочного сарая принесли железный лом и продели его в засов сундука. Он затрещал и лопнул. Доктор Конньерс, волнуясь, опустился на колени и открыл крышку.

— Вы проиграли, м-р Поуп, — сказал лорд Питер. — Я думаю, доктор, больница, которую вы построите, будет просто великолепна!

ЗАГАДКА ЧЕЛОВЕКА, У КОТОРОГО НЕ ОСТАЛОСЬ ЛИЦА

(перевод Л. Серебряковой)

А что бы вы, сэр, сказали про тот случай с парнем, которого нашли на пляже в Ист Фелхэме?

Наплыв пассажиров после уикенда на побережье вызвал их переток из третьего класса в первый, и, казалось, толстяк торопился продемонстрировать, что и в новой обстановке он чувствует себя вполне непринужденно. Моложавый джентльмен, к которому он обратился, явно выложил полную сумму за возможность уединения во время поездки, чего, волею судеб, он теперь лишился. Однако он отнесся к этому обстоятельству весьма спокойно и самым любезным тоном сказал:

— Боюсь, я просмотрел только заголовки, не более. Полагаю, речь идет об убийстве, не так ли?

— Совершенно верно. — Толстяк облегченно вздохнул, услышав доброжелательный ответ пассажира первого класса. — Весь порезан, что-то ужасное.

— Похоже, будто это сделал дикий зверь, а не человек, — вступил в разговор худощавый пожилой мужчина напротив. — Как пишут в газетах, от лица просто ничего не осталось. Не удивлюсь, если это окажется один из тех маньяков, которые бродят вокруг, убивая детей.

— Ах, не говори об этом, — вздрогнув, сказала его жена. — Я ночи не сплю, все думаю, а вдруг что-нибудь случится с девочками Лиззи? И до тех пор думаю, пока голова не начинает болеть, а внутри появляется такая слабость, что я вынуждена встать и съесть несколько галет. Не следует печатать в газетах про такие ужасы.

— Наоборот, мадам, пусть уж лучше печатают, — сказал толстяк. — Тогда мы будем, так сказать, предупреждены и примем соответствующие меры. Так вот, как я понял, этот несчастный джентльмен купался совершенно один в безлюдном месте. Большая глупость с его стороны... Я уж не говорю о судорогах — то, что может произойти с каждым...

— Вот, вот, об этом я и твержу своему мужу, — сказала молодая жена. Молодой муж нахмурился и беспокойно зашевелился. — Да, дорогой, с твоим не очень здоровым сердцем... — Ее рука под прикрытием газеты потянулась к его руке, он неловко отодвинулся в сторону, пробормотав:

— Ну будет, Китти, будет.

— Я смотрю на это так, — продолжал толстяк. — Была война, и сотни людей находятся теперь в состоянии, можно сказать, неустойчивого равновесия. Они видели, как убивают, как взлетают на воздух и умирают их друзья. После пяти лет кошмаров и кровопролития в них поселилась, что называется, тяга к ужасному. Они, может, обо всем и забыли, живут мирно, как все, и внешность у них, как у всех, но это только на поверхности, если вы понимаете, о чем я говорю. В один прекрасный день что-то выводит их из равновесия — ну, скажем, ссора с женой или слишком жаркая погода, вот как сегодня, например, — в голове у них будто выстреливает, и они превращаются в настоящих чудовищ. Так написано в книгах. Я бездетный холостяк и по вечерам много читаю.

— Совершенно верно, — сказал маленький аккуратный человечек, отрываясь от журнала, — абсолютно справедливо. И вы считаете, это применимо и к нашему случаю? Я прочитал массу детективной литературы — можно сказать, это мое хобби — и думаю, тут кроется что-то большее. Если вы сравните этот случай с загадочными преступлениями прошлых лет — заметьте, с преступлениями нераскрытыми, которые, я думаю, так и останутся нераскрытыми, — то что вы увидите? — он помолчал и оглянулся вокруг. — Вы найдете много общего с этим происшествием. Например, то, что лицо — обратите внимание, только лицо — было обезображено, как будто для того, чтобы помешать опознанию. Чтобы вычеркнуть из жизни личность убитого. И вот увидите, несмотря на самое тщательное расследование, преступника не найдут. На что это указывает? На организацию. Именно на организацию. На влиятельные силы, которые стоят за сценой. В этом самом журнале, который я сейчас читаю, — он выразительно постучал по странице, — есть рассказ, не вымышленный, заметьте, а извлеченный из полицейских архивов, об одном из таких тайных обществ: они метят людей, против которых имеют зуб, и уничтожают их. А потом ставят на лицах знак тайного общества и так прячут следы преступления, что никто не может его раскрыть, — еще бы, у них и деньги, и все возможности.

— Я, конечно, читал о таких вещах, — согласился толстяк, — но думал, что это относится в основном к средневековью. Когда-то такое происходило в Италии. Как называлась эта организация? Гоморра[29], да? Разве Гоморра в наши дни существует?

— Вы в точку попали, когда сказали об Италии, — продолжал аккуратный человечек. — Итальянский ум создан для интриг. Взять хоть фашизм, например. Сейчас это, конечно, у всех на виду, но начиналось все с тайного общества, уверяю вас. И если вы заглянете вглубь, то будете удивлены: эта страна, как соты медом, набита всякими тайными организациями. Вы согласны со мной, сэр?

— Да, да, джентльмен, без сомнения, бывал в Италии и все об этом знает, — сказал толстяк. — Как вы думаете, сэр, это убийство — дело рук Гоморры?

— Надеюсь, что нет, могу даже точно сказать, что нет, — ответил пассажир первого класса. — Хотя, я понимаю, дело в этом случае становится куда менее интересным. Сам-то я предпочитаю скромное, тихое, отечественное убийство, что-нибудь вроде миллионера, найденного мертвым в библиотеке. В ту минуту, как, открыв детектив, я вижу там каморру, мой интерес к книге превращается в пепел — своего рода Содом и Каморру, если можно так выразиться...

— Если исходить из того, что называют художественностью, — сказал новобрачный, — то я с вами согласен. Но этот случай — особый, и джентльмен в чем-то, наверное, прав.

— Возможно, — согласился пассажир первого класса, — хотя, не зная деталей...

— С деталями тут все довольно ясно, — прервал его аккуратный человечек. — Этот несчастный был найден на пляже в Ист Фелхэме сегодня рано утром. На нем не было ничего, кроме купального костюма. И лицо изувечено самым зверским образом.

— Минуточку. Начнем с того... Кто он?

— Его еще не опознали. Одежда была унесена.

— Похоже на ограбление, — высказала предположение Китти.

— Если это ограбление, — возразил аккуратный человечек, — то почему так изуродовано лицо? Нет, одежду взяли, чтобы помешать опознанию. Эти общества всегда так делают.

— Его чем-нибудь ударили? — спросил пассажир первого класса.

— Нет, — ответил толстяк, — он был задушен.

— Для итальянских методов убийства нехарактерно, — заметил пассажир первого класса.

— Да уж... —  протянул толстяк. Аккуратный человечек был, казалось, смущен.

— Если он пришел на пляж искупаться, — сказал худощавый мужчина, — значит, на чем-то он в Ист Фелхэм приехал. И наверняка, кто-нибудь его видел. В сезон отпусков это довольно оживленное место.

— Только не Ист Фелхэм, — возразил толстяк. — Вы путаете с Вест Фелхэмом, там, где яхтклуб. Ист Фелхэм — самое уединенное место на всем побережье. Вокруг ни одного домика, только маленький трактир в конце дороги — и все. А чтобы добраться до моря, нужно пройти еще через три поля. Настоящей дороги там нет, только проселочная колея, хотя на машине проехать можно. Я те места знаю.

— Он и приехал на машине, — сказал аккуратный человечек. — Найдены следы колес. Но машину угнали.

— Похоже, он приехал с кем-то вдвоем, — снова вмешалась Китти.

— Я тоже так думаю, — поддержал ее аккуратный человечек. — Возможно, жертве заткнули рот, связали, отвезли на то место, а потом вытащили из машины и убили.

— Но зачем нужно было надевать на него купальный костюм? — спросил пассажир первого класса. — Лишние хлопоты, и только.

— Потому что, — пояснил аккуратный человечек, — как я уже говорил, они не хотели оставлять на нем никакой одежды — чтоб его не опознали.

— Допустим. Но тогда почему бы не оставить его голым? Купальный костюм в данных обстоятельствах говорит о чрезмерном тяготении к внешней благопристойности.

— Да, да, — нетерпеливо сказал толстяк, — но вы невнимательно прочитали газету. Двое мужчин не могли приехать вместе, и знаете почему? Потому что нашли только одну цепочку следов, и они принадлежат убитому.

Он торжествующе оглядел своих собеседников.

— Только одну цепочку следов? — быстро переспросил пассажир первого класса. — Интересно. Вы в этом уверены?

— Так написано в газете. Одна-единственная, сказано там, цепочка следов, оставленная босыми ногами. После тщательного изучения было установлено, что следы принадлежат убитому. Они вели от того места, где стояла машина, к тому месту, где было найдено тело. И о чем это, по-вашему, говорит?

— О многом, — сказал пассажир первого класса. — Прежде всего, это позволяет представить картину в целом: место действия и время убийства, а кроме того, бросает свет на характер убийцы, или убийц, и его материальное положение...

— И как же вы все это узнаете? — поинтересовался пожилой мужчина.

— Попробуем начать с того... Видите ли, хотя я никогда в тех местах не бывал, но могу предположить, что там есть, очевидно, песчаный пляж, доступный для всех.

— Правильно, — подтвердил толстяк.

— Недалеко оттуда, мне кажется, сбегает в море каменная коса, с удобным для купания водоемом. Вероятно, скалы вдаются далеко в море; во всяком случае, там можно купаться, пока на пляже не поднимется приливная вода.

— Понять не могу, как вы угадали, сэр, но сказали вы все правильно. Там есть и скалы, И бухточка для купания, такая, как вы ее описали, — примерно в ста ярдах вдоль берега. Я сам не раз нырял у самой дальней оконечности скал.

— Скалы покрыты низкорослой травой и глубоко врезаются в сушу.

— Так оно и есть.

— Убийство произошло, я думаю, незадолго перед высоким приливом, и тело лежало почти у самой кромки воды.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли, вы сказали, что следы вели прямо к телу. Значит, вода до тела не дошла. И не было других следов. Следовательно, следы убийцы, по-видимому, были смыты приливом. Напрашивается только одно объяснение. Убийца и его жертва стояли ниже приливной отметки. Убийца вышел из моря. Он набросился на другого человека, может быть, опрокинул его на спину и убил. Потом вода поднялась и смыла все следы, оставленные убийцей. Можно представить себе, как он сидел на корточках, выжидая, пока море поднимется достаточно высоко.

— О! — воскликнула Китти. — У меня мурашки бегут по коже.

— Теперь о тех отметках на лице, — продолжал пассажир первого класса. — Убийца, как я представляю себе, скорее всего был в море, когда подошла его жертва. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, — сказал толстяк. — Вы думаете, он появился со стороны этих скал, о которых мы говорили, и прошел по воде, поэтому-то его следов и не осталось.

— Верно. А так как, вы сказали, глубина вокруг этих скал большая, ему пришлось, очевидно, еще и плыть, поэтому он тоже был в купальном костюме.

— Похоже на то.

— Думаю, именно так и было. Теперь дальше: чем он мог разбить лицо? Когда люди с утра пораньше идут окунуться в море, вряд ли они берут с собой нож.

— Загадка, — сказал толстяк.

— Вовсе нет. Давайте подумаем, был у убийцы нож или нет. Если нож был...

— Имей он при себе нож, — энергично вмешался толстяк, — он залег бы где-нибудь в засаде, поджидая свою жертву. И это, мне кажется, подтверждает мою идею насчет серьезного коварного заговора.

— Допустим. Но если у него под рукой было такое великолепное оружие, то почему он его не использовал? Почему он задушил свою жертву, а не убил? Нет, думаю, он пришел безо всего, и, когда увидел своего врага, расправился с ним собственными руками — в истинно британской манере.

— Но эти раны?..

— Возможно, когда он увидел своего врага поверженным, уже мертвым, он пришел в страшную ярость, и ему захотелось причинить своему недругу еще большее зло. Он схватил то, что лежало рядом, на песке, — может быть, кусок железа, острую раковину или осколок стекла — и накинулся на него в отчаянном приступе ревности или ненависти.

— Ужасно, просто ужасно! — воскликнула пожилая женщина.

— Конечно, не видя ран, об этом можно только гадать. Вполне вероятно, убийца выронил нож во время драки и задушил его руками, а уже потом подобрал нож. Значит, если на лице ножевые раны, убийство было преднамеренным. Но если это грубые, рваные порезы, нанесенные случайным предметом, я бы сказал, что это непредвиденная стычка, и тогда убийца или сумасшедший, или...

— Или?..

— Или он неожиданно столкнулся с тем, кого люто ненавидел.

— А что было потом, как вы думаете?

— Это как раз можно представить довольно ясно. Убийца, как я сказал, подождал, пока прилив смоет отпечатки его следов, прихватил с собой орудие убийства и вброд, или вплавь, вернулся к скалам, где оставил свою одежду. Море смыло следы крови с его рук и его одежды. Затем он вскарабкался на скалы, прошел, не обуваясь, чтобы не оставить следов на морских водорослях и чахлой прибрежной траве, к машине убитого и уехал.

— А как вы думаете, зачем он взял эту машину?

— Как зачем? Возможно, он опасался, что если убитого быстро опознают — а это легко сделать, зная номер машины, — подозрение падет на него. А может быть, он пробыл в Исте Фелхэме дольше, чем рассчитывал, и боялся куда-то опоздать, например к завтраку, где его отсутствие было бы замечено, или домой, если он живет довольно далеко. Тут могут быть самые разные мотивы. Суть в другом: откуда он явился? Как добрался до этого удаленного места рано утром? Во всяком случае, не на машине, хотя, возможно, вторая машина и была. Может быть, он раскинул неподалеку свой лагерь, хотя в этом случае ему потребовалось бы немало времени, чтобы сложить в машину все вещи, и, кроме того, его могли заметить. Поэтому я склонен думать, что он приехал туда на велосипеде, потом положил его в багажник машины и уехал. Мне кажется, он торопился к завтраку.

— А почему вы так думаете?

— Видите ли, если бы речь шла только о том, как наверстать время, он вполне мог бы сесть на поезд вместе со своим велосипедом и таким образом сократить часть пути. Нет, думаю, он остановился в какой-то маленькой гостинице. Не в большой — там его отсутствие прошло бы незамеченным, — а именно в маленькой. И не в меблированных комнатах, потому что кто-нибудь наверняка бы упомянул, что их постоялец тоже ходит купаться в Ист Фелхэм. Не исключено, правда, что он нашел приют у своих друзей, которые заинтересованы скрыть его прогулку. Но, вероятнее всего, повторяю, он живет в маленькой гостинице, в которой было бы опасно не явиться к завтраку, но где никто не знает его места купания.

— Что ж, вполне возможно, — заметил толстяк.

— Как бы там ни было, — продолжал пассажир первого класса, — он, видимо, остановился недалеко от Ист Фелхэма, поэтому будет не очень трудно его отыскать. И наконец, машина.

— Да, в самом деле, а где же, в соответствии с вашей теорией, находится сейчас машина? — спросил аккуратный человечек, все еще не желавший отказываться от своей идеи насчет каморры.

— В гараже, стоит и ждет, пока ее заберут, — тут же ответил пассажир первого класса.

— Но где именно? — настаивал человечек.

— О, где-нибудь на противоположной стороне от того места, где остановился убийца. Видите ли, если у вас есть особые причины скрывать, что в определенное время вы находились там-то и там-то, лучше всего вернуться с противоположной стороны. Я поискал бы машину в Ист Фелхэме или в ближайшем городке, в гостинице, в стороне от главной магистрали, там, где пересекаются дороги на Вест и Ист Фелхэм. Когда найдут машину, естественно, узнают и имя жертвы. Что же касается убийцы, нужно искать человека энергичного, хорошего пловца и заядлого велосипедиста, вероятно, не очень обеспеченного, поскольку он не может позволить себе иметь машину, который проводит отпуск в окрестностях Фелхэма и у которого есть весомые причины ненавидеть убитого, кем бы тот ни оказался.

— Ну и ну, никогда ничего подобного не слыхала! — воскликнула пожилая женщина. — И как складно вы все это рассказали! Шерлок Холмс да и только!

— Очень интересная теория, — согласился аккуратный человечек. — Только за всем этим — попомните мои слова — все равно стоит тайное общество. Боже мой, уже подъезжаем! Опоздали всего на двадцать минут, очень неплохо для отпускного времени. Извините, мой багаж у вас под ногами.

Восьмой пассажир, находившийся в купе, в течение всего разговора был погружен, казалось, в чтение газеты. Когда все вышли на платформу, он вежливо тронул пассажира первого класса за рукав;

— Извините, сэр, — сказал он, — у вас очень интересные соображения. Моя фамилия Уинтерботтом, я расследую это дело. Не будете ли вы так любезны назвать себя? Возможно, попозже я свяжусь с вами.

— Пожалуйста, — живо откликнулся пассажир первого класса. — Знаете, всегда рад приложить к чему-нибудь руку. Вот моя визитная карточка. Заглядывайте в любое время, когда вам будет удобно.

Детектив Уинтерботтом взял карточку и прочитал:

«Лорд Питер Уимзи,

110 а Пиккадилли»


Продавец «Вечернего обозрения» у станции метро Пиккадилли с особым тщанием пристраивал свой рекламный плакат. Очень неплохо смотрится, подумал он:

«ЧЕЛОВЕК,

У КОТОРОГО НЕ ОСТАЛОСЬ ЛИЦА.

ОПОЗНАН».

И куда выразительнее, чем то, что было помещено в конкурирующем органе, который скупо сообщал:

«УБИЙСТВО НА ПЛЯЖЕ ЖЕРТВА ОПОЗНАНА».

Моложавый джентльмен в черном костюме, вышедший из бара «Крайтериен», по-видимому, был того же мнения, потому что, обменяв мелочь на «Вечернее обозрение», он тут же погрузился в газету и читал с таким интересом, что налетел на прохожего и вынужден был извиниться.

«Вечернее обозрение», одинаково признательное как убийце, так и его жертве за сенсацию, столь удачно подвернувшуюся в мертвые выходные дни, заменило напечатанное на первой полосе утреннего выпуска сообщение господ Недретти и Замбра о беспрецедентной жаре, стоящей в этом году, следующим:

ЖЕРТВА НАПАДЕНИЯ НА ПЛЯЖЕ ОПОЗНАНА

УБИЙСТВО КРУПНЕЙШЕГО СПЕЦИАЛИСТА ПО РЕКЛАМЕ


Полицейское расследование

Труп мужчины среднего роста, одетого в купальный костюм, с лицом, изуродованным каким-то острым предметом, найденный на пляже Ист Фелхэм утром в прошлый понедельник, опознан. Им оказался мистер Корреджио Плант, управляющий рекламным отделом в агентстве «Кричтон Лимитид», хорошо известный в Холиборне специалист по рекламе.

Мистер Плант, холостяк, сорока пяти лет, проводил свой очередной отпуск, совершая автотурне вдоль Западного побережья. Он путешествовал в одиночку, адреса для пересылки почты не оставил, и потому, если бы не блестящая работа детектива — инспектора Уинтерботтома из Вестширской полиции, его исчезновение, возможно, не было бы замечено до истечения его трехнедельного отпуска, на что, без сомнения, и рассчитывал убийца, угнав машину своей жертвы вместе с вещами в надежде скрыть следы подлого нападения, а также выиграть время для бегства.

Тщательные поиски пропавшей машины увенчались успехом — она была найдена в гараже Вест Фелхэма, где ее оставили для ремонта магнето. Мистер Спиллер, владелец гаража, сам видел человека, оставившего машину, и предоставил полиции его приметы. По его словам, это человек небольшого роста, смуглый, с внешностью иностранца. Получив, таким образом, нить к опознанию убийцы, полиция не сомневается в скором его аресте.

Мистер Плант работал у господ Кричтонов пятнадцать лет, незадолго до окончания войны он стал управляющим рекламного отдела. Горячо любимый всеми своими коллегами, он сделал все, чтобы его мастерство составления и дизайна рекламы полностью подтверждало знаменитый девиз агентства: «Кричтон за Великолепную Рекламу».

Похороны состоятся завтра на кладбище Голдерс Грин.

(Фотографии на последней странице.)


Лорд Питер перевернул последнюю страницу. На фотографии мистера Планта его внимание задержалось недолго: типичная студийная работа, глядя на которую можно сказать только, что модель имеет стандартный набор черт. Он отметил, что мистер Плант был скорее худощав, чем упитан, имел внешность скорее торгашескую, чем артистическую, и что фотограф предпочел показать его серьезным, а не улыбающимся. Зато фотография Ист Фелхэма, где крестом было обозначено место убийства, возбудила в нем живой интерес. Некоторое время он напряженно всматривался в нее, издавая при этом короткие удивленные возгласы, хотя было непонятно, чем вызвано его удивление: каждая деталь на фотографии подтверждала выводы, сделанные им в поезде. Изогнутая линия песчаного берега, уходящая под воду каменная коса, глубоко вдающаяся в море с одной стороны и заканчивающаяся сухим торфяником с другой. И тем не менее он посвятил несколько минут самому пристальному изучению фотографии, после чего сложил газету и подозвал такси; сев в машину, он снова развернул газету и опять принялся рассматривать фотографию.


— Вы были очень любезны, ваша светлость, разрешив мне навестить вас в городе, — сказал Уинтерботтом, опустошив свой стакан слишком быстро для истинного знатока. — Я осмелился позвонить вам между дел. Спасибо, не откажусь. Как видите по газетам, все в порядке, мы нашли этот автомобиль.

Уимзи выразил свое удовлетворение.

— Я весьма благодарен вам за подсказку, — великодушно заметил инспектор. — Я хочу сказать, не то чтобы я сам не пришел к такому же заключению, нет, просто небольшой выигрыш во времени. Но, что еще важнее, мы напали на след убийцы.

— Как я понимаю, он должен быть похож на иностранца. Только не говорите мне, что в конце концов он окажется каморристом.

— Нет, милорд. — Инспектор подмигнул ему. — Наш друг в поезде немного помешался на рассказах в журналах. А вы, милорд, переборщили с этой вашей идеей о велосипедисте.

— Неужели?

— Да, да, милорд. Видите ли, все теории звучат правильно, но на деле слишком уж они заковыристы. Так что давайте лучше вернемся к фактам — это наш девиз в Управлении, — к фактам и мотивам. Вот тут вы почти не ошиблись.

— О! Вы обнаружили мотив преступления?

Инспектор снова подмигнул.

— Чтобы укокошить мужчину, много мотивов не надо, — сказал он. — Женщины или деньги или и женщины и деньги, все обычно сводится к одному или другому. Этот Плант парень еще тот. Ниже Фелхэма у него был маленький уютный домишко с чудесной маленькой мисс, которая украшала это гнездышко и согревала его своей любовью.

— Вот как! А я-то думал, он совершает автотурне!

— Вам бы такое автотурне! — сказал инспектор, вложив в эти слова больше пыла, нежели вежливости. — Это то, что он сказал у себя в офисе. Хорошенький повод, чтобы не оставлять адреса. Нет, нет, с леди все в порядке. Я ее видел. Ничего штучка, если, конечно, вам такие нравятся — кожа да кости. Я лично предпочитаю более основательных.

— То кресло, с подушками, оно более удобно, — прервал его Уимзи. — Позвольте вам помочь.

— Благодарю вас, милорд, благодарю, все в порядке. Кажется, та женщина... Между прочим, мы разговариваем конфиденциально, вы ведь понимаете?.. Я не хочу, чтобы это пошло дальше, пока тот тип еще не сидит у меня под замком.

Уимзи пообещал быть благоразумным.

— Все в порядке, милорд, все в порядке. Я знаю, на вас можно положиться. Ну, короче говоря, у молодой женщины был еще один любовник — некий итальянец, которого она бросила ради Планта. Так вот, этот даго[30] улизнул с работы и отправился в Ист Фелхэм, чтобы разыскать ее. Он профессиональный танцор в Палас де Данс на Крик-вуд Вэй, кстати там же работала и девушка. Она, наверное, думала, что Плант будет получше этого итальяшки. Одним словом, он приезжает в воскресенье вечером, вламывается к ним — они сидят за ужином — и поднимает скандал.

— Вы не поинтересовались этим коттеджем, что там вообще делается?

— Ну, знаете, в наше время столько приезжающих на уикенд... Мы не можем уследить за всеми, по крайней мере до тех пор, пока они ведут себя прилично и никого не беспокоят. Женщина стала появляться там, мне сказали, с конца июня и оставалась с ним с субботы до понедельника, но местечко это немноголюдное, и констебль туда не заглядывал. Плант приезжал по вечерам, поэтому некому было его особенно разглядывать, кроме разве старой девы, которая шьет постельное белье, но она почти слепа. К тому же, когда его нашли, у него не было лица. В общем, можно было подумать, что он просто уехал, — как обычно. Осмелюсь предположить, тот даго на это и рассчитывал. Ну, как я сказал, начался скандал и итальяшку вышвырнули. Вероятно, он подкараулил Планта на пляже и прикончил его.

— Задушил?

— Видимо, так, он ведь был задушен.

— Гм... А лицо порезано ножом?

— Н-нет, не думаю. Скорее, я бы сказал, разбитой бутылкой. Их много наносит приливом.

— Тогда нам придется вернуться к нашей давней проблеме. Если итальянец затаился где-то, чтобы убить Планта, почему он не взял с собой никакого оружия, а доверился собственным рукам и случайной бутылке?

Инспектор покачал головой.

— Легкомыслие, — сказал он. — Все эти иностранцы на диво легкомысленны. Им не хватает мозгов. Но ясно как день: это именно тот человек, и у него есть причина. Большего и не требуется.

— А где сейчас итальянец?

— Убежал. И уже одно это — убедительное доказательство его вины. Но скоро он будет у нас в руках. Для этого я и приехал в город. Из страны ему не выбраться. Я дал приказ по всем вокзалам задержать его. Из танцевального зала должны прислать его фотографию и подробное описание внешности. Сейчас я с минуты на минуту ожидаю сообщения. Надеюсь, все пройдет как по маслу. Благодарю вас за гостеприимство, милорд.

— Не стоит, — Уимзи позвонил и распорядился, чтобы визитера проводили. — Наша маленькая беседа доставила мне много удовольствия.

На следующий день ровно в полдень, войдя неторопливой походкой в «Фэлстафф», Уимзи, как и предполагал, увидел напротив стойки дородную фигуру Сэлкома Харди. Репортер приветствовал его с сердечностью, близкой к энтузиазму, и тут же потребовал двойную порцию виски. Когда обычный в таких случаях спор об оплате был улажен самым благородным образом — путем немедленного избавления от заказанного и повторного обращения к официанту, — Уимзи вытащил из кармана последний выпуск «Вечернего обозрения».

— Вы не могли бы попросить у себя в заведении сделать лично для меня вот этот снимок? — спросил он, показывая фотографию пляжа.

Сэлком Харди вперился в Уимзи сонными глазами цвета фиалки.

— Послушайте вы, старая ищейка, значит у вас есть какие-то соображения насчет этого дельца? Мне как раз позарез нужна статья. Вы же знаете: читателя надо держать в напряжении, а полиция со вчерашнего вечера, похоже, не продвинулась ни на шаг.

— Так оно и есть. Но я интересуюсь этим совсем из других соображений. У меня в самом деле есть кое-какая теория, но, боюсь, насквозь ложная. Однако копию этой фотографии я получить бы хотел.

— Ладно, скажу Уоррену, когда вернемся. Я как раз беру его с собой в «Кричтон». Хотим взглянуть на портрет. Послушайте, а почему бы и вам не пойти с нами? Скажете мне, что нужно писать об этой проклятой штуковине.

— Бог мой! Я ничего не понимаю в искусстве коммерческой рекламы.

— Да это не реклама. По-видимому, портрет того типа — Планта. Нарисован одним из его парней в его студии или что-то такое. Киска, которая рассказала мне об этом, говорит, что портрет стоящий. Но я не очень в этом разбираюсь. Думаю, и она тоже. А вы ведь занимались художеством, не так ли?

— Я бы хотел, Сэлли, чтобы вы не употребляли таких мерзких слов. Художеством! Кто эта девушка?

— Машинистка в копировальном отделе.

— О, Сэлли!..

— Ничего подобного. Я ее и в глаза не видел. Она назвалась Глэдис Твиттертон. Одного этого достаточно, чтобы оттолкнуть любого. Позвонила к нам вчера вечером и сказала, что там есть один тип, который нарисовал маслом старого Планта и не поможет ли нам это? Драммер подумал, может и стоит взглянуть. Чтобы заменить эту надоевшую фотографию — ну, ту, что в газете.

— Если нет новой статьи, пусть будет хоть новая фотография. Все лучше, чем ничего. Девушка, кажется, кое-что соображает. Подружка художника?

— Вовсе нет. Она говорит, он страшно рассердился, когда узнал, что она позвонила нам. Но с этим портретом я могу сплоховать. Поэтому и хочу, чтобы вы на него взглянули и сказали, что мне следует писать: то ли это неизвестный шедевр, то ли всего-навсего поразительное сходство.

— Как, черт возьми, я могу говорить о поразительном сходстве, если я никогда не видел этого малого?

— Ну, я в любом случае скажу, что похож. Но мне надо знать, хорошо ли он нарисован.

— К дьяволу, Сэлли, какое это имеет значение, как он нарисован? У меня есть другие дела. А кто художник, между прочим? О нем что-нибудь известно?

— Н-не знаю... Где-то я встречал его фамилию. — Сэлли порылся в заднем кармане и извлек несколько мятых, с затертыми углами писем. — Какая-то смешная фамилия, вроде Жукл или Зубл... Минутку, это здесь. Краудер. Томас Краудер. Я же говорил, что-то необычное.

— Да, совсем как Жукл или Зубл. Ладно, Сэлли, так и быть. Жертвую собой. Ведите меня.

— Давайте быстренько еще по одной. А вот и Уоррен. Это лорд Питер Уимзи. За мой счет.

— За мой, — поправил его молодой фотограф, надменный молодой человек с небрежными манерами! — Три больших виски, пожалуйста, лучшего. Впрочем, здесь все на уровне. Ты готов, Сэлли? Тогда двинулись. К двум мне нужно быть на похоронах в Голдерс Грин.

Мистер Краудер, по-видимому, уже уведомленный мисс Твиттертон, встретил их делегацию с мрачной покорностью.

— Руководству это не понравится, — сказал он. — Но думаю, некоторое нарушение правил апоплексического удара ни у кого не вызовет. — Лицо у него было маленькое, озабоченное, желтоватое, как у обезьянки. Уимзи решил, что ему далеко за тридцать. Он обратил внимание на его изящные ловкие руки, одну из которых, правда, портил кусок липкого пластыря.

— Поранились? — вежливо спросил Уимзи, когда они поднимались в студию. — Вам следует быть осторожнее. Руки художника — его средство пропитания. Ногами рисовать не будешь.

— А, пустяки, — сказал Краудер. — Главное, чтобы на царапину не попала краска. Существует такая вещь, как свинцовое отравление. Ну, вот и этот злосчастный портрет, уж не взыщите, какой есть, такой есть. Могу сказать, что самой модели он удовольствия не доставил. Он и копейки не хотел за него дать.

— Не слишком его приукрашивал? — поинтересовался Харди.

— Именно.

Из укромного местечка за грудой всевозможных афиш и плакатов художник извлек холст размером четыре на три и поставил его на мольберт.

— Ого! — удивленно сказал Харди.

Поражала не сама живописная манера — она была довольно проста. Мастерство и своеобразие письма могли бы заинтересовать профессионала, не шокируя в то же время человека несведущего.

— Ну и ну! — повторил Харди. — Он действительно такой?

Подойдя ближе к холсту, он уставился на него так, словно перед ним было лицо живого человека, и он надеялся что-нибудь прочитать на нем. При таком внимательном рассмотрении портрет, по обыкновению всех портретов, расплылся и превратился в сочетание цветовых пятен и линий. Так, благодаря художнику, Харди сделал открытие, что человеческое лицо состоит из зеленоватых и пурпурных точек.

Он снова отступил назад и изменил форму своего вопроса:

— Значит, так он и выглядел, да? — Он вытащил из кармана фотографию Планта и сравнил ее с портретом. Портрет, казалось, насмехался над его удивлением. — Конечно, в этих фешенебельных мастерских фотографии здорово подправляют, — сказал он. — Впрочем, мне-то какое дело? Эта штуковина будет здорово смотреться в газете, как вы думаете, Уимзи? Интересно, нам дадут две колонки на первой полосе? Ну, Уоррен, приступайте.

Фотограф, нимало не тронутый художественными и журналистскими проблемами, молча подступил к картине, мысленно уже перекладывая ее на панхроматические пластины и цветные пленки. Краудер помог ему подвинуть мольберт ближе к свету. Два-три сотрудника из других отделов, совершенно на законных основаниях проходившие через студию, остановились поблизости от места нарушения порядка, словно это было уличное происшествие. Меланхоличный седовласый мужчина, временно исполняющий обязанности покойного Корреджио Планта, пробормотав извинение, отвел Краудера в сторону, чтобы дать ему указания, как лучше наладить осветительные лампы.

Харди повернулся к лорду Питеру.

— Чертовски безобразный малый, — сказал он. — А портрет стоящий?

— Великолепный, — ответил Уимзи. — Можете не стесняться. Говорите все, что хотите.

— Ага, значит, мы можем открыть одного из непризнанных английских мастеров живописи?

— А почему бы и нет? Хотя, сделав его модным, вы, возможно, погубите его как художника, но это уже не наше дело.

— А как вы думаете, Плант здесь очень на себя похож? Этот художник сделал из него весьма неприятного типа. Неслучайно же сам Плант считал портрет таким неудачным, что отказался приобрести его.

— Значит, к тому же он еще и дурак. Я слышал как-то о портрете некоего государственного мужа, который так выявлял его внутреннюю пустоту, что он поторопился купить его и спрятать, чтобы такие, как вы, не вцепились в него.

К ним подошел Краудер.

— Скажите, кому принадлежит портрет? — спросил Уимзи. — Вам? Или наследникам умершего, или кому-нибудь еще?

— Думаю, он опять мой, — сказал художник. — Видите ли, Плант некоторым образом сделал мне заказ, но...

— Что значит «некоторым образом»?

— Ну, знаете, он все время намекал, что хорошо бы, если бы я написал его, а так как он был мой босс, я подумал, что лучше согласиться. О цене фактически не упоминалось. Портрет ему не понравился, и он сказал, чтобы я его переделал.

— А вы отказались.

— Ну, не совсем. Как вам сказать? Я обещал подумать, что можно сделать. Я надеялся, что он о нем забудет.

— Понятно. Тогда, вероятно, вам и распоряжаться портретом.

— Я тоже так думаю.

— У вас очень своеобразная техника, — продолжал Уимзи. — Вы много выставляетесь?

— Так, время от времени, то там то сям. Но в Лондоне выставки у меня никогда не было.

— Мне кажется, я видел однажды пару ваших небольших морских пейзажей. В Манчестере? Или в Ливерпуле? Я не запомнил вашей фамилии, но сразу узнал технику.

— Думаю, что там. Года два назад я действительно послал несколько работ в Манчестер.

— Значит, я не ошибся. Мне хотелось бы купить портрет. Между прочим, вот моя визитная карточка. Я не журналист, я коллекционер.

Со скрытой неприязнью Краудер переводил взгляд с карточки на Уимзи и обратно.

— Конечно, если вы захотите его выставить, — продолжал Уимзи, — я буду рад оставить его у вас на все то время, что он вам понадобится.

— О, дело не в этом, — сказал Краудер. — Он мне в общем-то и не нравится. Я хотел только... Ну, иначе говоря, он не закончен.

— Дорогой мой, это же шедевр!

— Да, с живописью все в порядке, но полное сходство еще не достигнуто.

— Черт возьми! Причем тут сходство? Я не знаю, как выглядел покойный Плант, и мне на это наплевать. Когда я смотрю на портрет, я вижу прекрасный образец живописного мастерства, и все поправки только испортят вещь. Вы знаете это так же, как и я. И если в эти нелегкие годы я могу позволить себе скромные радости... Вы не хотите, чтобы я его покупал? Выкладывайте, в чем дело?

— Да вообще-то, я думаю, нет никаких причин, почему бы вам и не заиметь его, — сказал художник, но в тоне его все еще чувствовалось раздражение. — Если, конечно, вас действительно интересует портрет.

— А что же, по-вашему, еще? Дешевая популярность? Знаете ли, я могу иметь любую из этих вещей, стоит мне только попросить, а может быть даже и не спрашивая. Во всяком случае, обдумайте мое предложение и, когда что-то решите, дайте знать — черкните пару строк и назовите сумму.

Краудер молча кивнул, фотограф к этому времени закончил свою работу и компания удалилась.

Выйдя из студии, они влились в поток служащих агентства «Кричтон», спешащих на обед. Когда они вышли из лифта, к ним подошла девушка, в нерешительности топтавшаяся в холле.

— Вы из «Вечернего обозрения»? Ну как вам картина?

— Мисс Твиттертон? — спросил Харди. — Большое спасибо за помощь. Вы увидите картину сегодня в вечернем выпуске на первой полосе.

— Правда? Как замечательно!.. Я ужасно волнуюсь. Здесь у нас только об этом и говорят. Еще неизвестно, кто убил мистера Планта? Или это нескромный вопрос?

— Мы ожидаем сообщения об аресте преступника с минуты на минуту, — ответил Харди. — А сейчас, по правде сказать, мне нужно мчаться в редакцию и сидеть у телефона. Вы меня извините, не правда ли? Может, я могу пригласить вас на ланч, когда с делами немного поутихнет, а?

— Я бы с удовольствием... Люблю послушать про убийства, — хихикнула мисс Твиттертон.

— О! Здесь как раз есть человек, который вам все об этом расскажет, мисс Твиттертон, — сказал Харди и в его глазах блеснул озорной огонек. — Разрешите представить вам лорда Питера Уимзи.

Мисс Твиттертон пришла в такой восторг, что едва не потеряла дар речи.

— Здравствуйте, — сказал Уимзи. — Раз уж этот тип так торопится вернуться в свою лавку сплетен, что бы вы сказали насчет хорошего ланча со мной?

— Право, не знаю... — замялась мисс Твиттертон.

— Не бойтесь, — успокоил ее Харди, — с ним вам ничего не грозит. Взгляните, какое у него доброе простодушное лицо.

— Уверяю вас, я ничего такого и не думала, — сказала мисс Твиттертон. — Но, знаете, я так одета... У меня пыльная работа... Не надевать же что-то приличное в такое место, как у нас...

— О, ерунда! — заверил ее Уимзи. — Вы великолепно выглядите. Не одежда украшает человека, а человек одежду. Не беспокойтесь. До скорой встречи, Сэлли. Такси! Так куда же мы поедем? Между прочим, к которому часу вам нужно вернуться?

— К двум, — с сожалением сказала мисс Твиттертон.

— Тогда нам подойдет «Савой», — сказал Уимзи.

Пискнув от волнения, мисс Твиттертон нырнула в такси.

— Вы заметили мистера Кричтона? — спросила она.

— Он как раз прошел мимо, когда мы болтали. Надеюсь, он меня не знает. А то бы решил, что я слишком много зарабатываю и не нуждаюсь в зарплате. — Она порылась в сумочке. — Мне кажется, я вся красная от волнения. Что за глупое такси, нет даже зеркала, а мое куда-то запропастилось.

Уимзи торжественно извлек зеркальце из кармана.

— О, как вы все понимаете! — воскликнула мисс Твиттертон. — Боюсь, лорд Питер, вы привыкли сопровождать девушек в рестораны.

— Я бы не сказал, — сдержанно ответил Уимзи. Не стоит, пожалуй, говорить, подумал он, что последний раз он пользовался этим зеркалом, чтобы осмотреть задние зубы убитого.


— Теперь, конечно, ничего не поделаешь, — сказала мисс Твиттертон, — приходится говорить, что коллеги его любили. Вы заметили, мертвые всегда хорошо одеты и все их любят?

— Так и должно быть, — ответил Уимзи. — Это придает им таинственность и вызывает сочувствие. Точь-в-точь как с исчезнувшими девушками — они всегда расторопны, большие домоседки и не имеют приятелей.

— Глупо, не правда ли? — сказала мисс Твиттертон, набив рот жареной уткой с зеленым горошком. — Я думаю, каждый теперь только радуется, что избавился от Планта, этого грубого, отвратительного создания. А какой он был жадный! Всегда присваивал себе чужие работы. А те бедняжки в студии — вечно у них плохое настроение. Я всегда говорю, лорд Питер, разве руководитель отдела, если он подходит для своей должности, разве он не обязан замечать, какая у него атмосфера? Возьмите нашу копировальную. Мы все веселые и дружные, хотя, должна сказать, язык, который употребляют эти пишущие ребята — а они все одинаковые, — просто ужасный. И все-таки мистер Ормеруд, наш начальник, он настоящий джентльмен и всегда старается, чтобы все интересовались работой, хотя у нас только и делают, что обсуждают цены на сыр и болтают всякую чепуху. Многих можно было бы уволить, но все у нас идет как надо, не то что в студии — там как на кладбище, если вы понимаете, что я хочу сказать. Мы, девушки, многое замечаем лучше, чем некоторые высокопоставленные люди. Конечно, я еще очень чувствительная к таким вещам — как говорят мои знакомые, просто помешана на них.

Лорд Питер согласился, что женщины, как никто другой, с одного взгляда схватывают характер. У них и в самом деле удивительная интуиция.

— Точно, — подтвердила мисс Твиттертон. — Я всегда говорю, если бы я могла откровенно сказать мистеру Кричтону несколько слов, он бы кое-что узнал. Высокие начальники и понятия не имеют, что там творится.

Лорд Питер опять охотно с ней согласился.

— А как мистер Плант обращался с людьми, которых он считал ниже себя! — продолжала мисс Твиттертон. — Уверена, расскажи вам все, как есть, вы бы просто закипели. Если бы мистер Ормеруд хоть раз послал меня к нему с поручением, я б только и думала, как поскорее унести оттуда ноги. Оскорбительно — вот как он с вами разговаривает. Мне все равно, мертвый он или нет; если человек умер, это не делает его поведение в прошлом лучше, лорд Питер. И не то чтобы он говорил грубости, нет. Вот мистер Биркетт, например, он действительно грубый, но никто на него не обижается. Он как большой неловкий щенок, скорее даже ягненок, правда, правда... Но мы все ненавидели злобные насмешки мистера Планта.

— А его портрет? — спросил Уимзи. — Он хоть немного на него похож?

— Очень даже похож, — выразительно сказала она. — Поэтому он ему и не понравился. Он и Краудера не любил. Но, конечно, он знал, что Краудер рисовать умеет, вот и заставил его нарисовать себя, думал, что приобретет ценную вещь задешево. А Краудер не мог ему отказать, потому что тогда Плант уволил бы его.

— Не думаю, что для человека таких способностей, как Краудер, это было так уж важно.

— Не скажите. Бедный Краудер! Мне кажется, ему никогда не везло. Хорошие художники не всегда умеют продавать свои картины. Я знаю, он хотел жениться. Он рассказывал о себе довольно много. Не знаю почему, но мужчины часто делятся со мной.

Лорд Питер наполнил стакан мисс Твиттертон.

— О нет, нет, прошу вас! Больше ни капли! Я и так наговорила лишнего. Не знаю, что скажет мистер Ормеруд, когда я приду к нему за письмами. О-о! Мне действительно пора. Вы только взгляните на часы!

— Время еще есть. Выпейте черный кофе — как нейтрализующее средство. — Уимзи улыбнулся. — И ничего лишнего вы не сказали. Знаете, у вас очень живая манера изложения. Вы так образно нарисовали картину жизни вашего офиса... Теперь я хорошо понимаю, почему мистер Плант не пользовался любовью.

— Во всяком случае, на работе, как бы там не было где-то еще, — туманно сказала мисс Твиттертон.

— Неужели?

— Неужели! Это был еще тот тип, — пояснила мисс Твиттертон. — Мои друзья встретили его как-то вечером в Вест-Энде и кое-что о нем порассказали. Знаете, в офисе это даже стало шуткой — старик Плант и его красотка. Мистер Каули — тот самый Каули, который участвует в мотогонках, — всегда говорил: кому-кому, а уж ему хорошо известно про Планта и его автомобильные путешествия. Как-то мистер Плант сказал, что ездил по Уэльсу, и мистер Каули спросил его о дорогах. А тот ну ничегошеньки не мог сказать. Вот мистер Каули там действительно путешествовал и поэтому знал, что весь отпуск мистер Плант провел в гостинице в Аберистуите в очень тепленькой компании.

Мисс Твиттертон покончила с кофе и энергично поставила чашечку на стол.

— А теперь мне действительно надо бежать, я ужасно опаздываю. Большое за все спасибо.


— Хэлло! — сказал инспектор Уинтерботтом. — Так вы купили этот портрет?

— Купил, — ответил Уимзи. — Прекрасная работа. — Он задумчиво посмотрел на холст. — Садитесь, инспектор. Я хочу рассказать вам одну историю.

— А я хочу рассказать вам одну историю, — сказал инспектор.

— Тогда давайте сначала вашу! — с напускным пылом предложил Уимзи.

— Нет, нет, милорд. Сначала вы. Приступайте. — И он с довольным смешком опустился в кресло.

— Хорошо, — согласился Уимзи. — Должен сказать, моя история — это что-то вроде волшебной сказки. И, обратите внимание, я ничего не утверждаю и ни на чем не настаиваю.

— Вперед, милорд, не теряйте времени.

— Жил-был... — вздохнув начал Уимзи.

— Прекрасное начало для волшебной сказки, — одобрил инспектор Уинтерботтом.

— ...жил-был художник, — продолжал Уимзи. — Это был хороший художник, но муза Финансового Успеха не стояла у его колыбели...

— Такое часто случается с художниками, — согласился инспектор.

— И поэтому ему пришлось стать художником по рекламе — ведь никто не покупал его картин, а ему, как и многим героям волшебных сказок, захотелось жениться на робкой застенчивой красавице.

— Многим хотелось бы того же, — заметил инспектор.

— Его начальник, — продолжал Уимзи, — был подлым низким человеком. Неважный работник, он сумел пробиться к руководству в годы войны, когда лучшие люди ушли на фронт. Обратите внимание, я некоторым образом даже сочувствую ему. Он страдал комплексом неполноценности (инспектор фыркнул) и считал: единственный способ возвыситься над другим человеком — это унизить его. И он стал этаким тираном в миниатюре, к тому же бесстыдным лгуном. Пользуясь своим положением, он приписывал себе чужие заслуги и третировал своих подчиненных до тех пор, пока они не начинали страдать еще большим, чем он, комплексом неполноценности.

— Я таких знаю, — перебил инспектор, — удивляюсь только, как им удается выходить сухими из воды.

— Очень просто. Думаю, этому молодчику и дальше все сходило бы с рук, если бы однажды ему не пришло в голову заставить художника написать его портрет

— Чертовски глупо заставлять художника-собрата любоваться собой! — сказал инспектор.

— Вы правы. Но, видите ли, у этого маленького тирана была очаровательная возлюбленная, которой и предназначался этот портрет. Он хотел почти задаром получить хорошую вещь. Но, к несчастью, забыл, что если в обыденной жизни настоящий художник и может с чем-то смириться, то в своем искусстве он лгать не может. Это единственное, чем он не может поступиться.

— Осмелюсь заметить, — прервал его инспектор, — о художниках я знаю мало.

— Тогда поверьте мне на слово. Итак, художник нарисовал портрет так, как счел нужным, он явил перед всеми жадную, дерзкую, двуличную душонку своей модели.

Инспектор Уинтерботтом взглянул на портрет, тот ответил ему насмешливой улыбкой.

— Да, художник ему не польстил, — согласился инспектор.

— Видите ли, для художника, — продолжал свой рассказ Уимзи, — лицо человека, которого он рисовал, никогда уже не будет таким, каким он видел его раньше. Как бы это объяснить?.. Ну, допустим, на какой-то пейзаж смотрит пулеметчик, который собирается разместить там огневую позицию. Он не видит его волшебной красоты, полной мягких линий и чудесных красок. Он рассматривает его только как надежное или ненадежное укрытие, намечает ориентиры, по которым можно целиться, определяет места, удобные для установки огневых точек. Но вот война окончена. Однако, мысленно возвращаясь к прошлому, он по-прежнему будет видеть этот пейзаж как укрытие, как место ориентиров и огневых точек. Для него теперь навсегда это не пейзаж, а карта.

— Верно, — подтвердил инспектор, — я сам был пулеметчиком, и знаю.

— Так и художник. Его уже никогда не покидает чувство беспощадного прозрения и острого видения того лица, которое он однажды нарисовал. А если это лицо он ненавидит, то начинает ненавидеть его с новой, все нарастающей силой. Это как испорченная шарманка, которая исторгает из себя одну и ту же мелодию, надоевшую, доводящую до бешенства, и к тому же при каждом повороте ручки издает фальшивую ноту.

— Бог мой! Как красиво вы говорите! — воскликнул инспектор.

— Вот так чувствовал художник, видя перед собой ненавистное лицо. А он должен был смотреть на него изо дня в день. Понимаете, он не мог уйти, его держала работа.

— И все-таки ему нужно было ее бросить, — сказал инспектор. — Ничего хорошего не получается, если работаешь с неприятными тебе людьми.

— Во всяком случае, он сказал себе, что сбежит хотя бы ненадолго — на время уикенда. Он знал на Западном побережье прелестное тихое местечко, куда никто не добирался. Он бывал там раньше и рисовал его. О, вспомнил... У меня есть еще кое-что.

Он подошел к бюро и вытащил небольшой написанный маслом этюд.

— Я увидел его два года назад в Манчестере и случайно вспомнил фамилию торговца, который его купил.

Инспектор Уинтерботтом уставился на полотно.

— Да это же Ист Фелхэм! — воскликнул он.

— Совершенно верно. И подписана работа только двумя буквами — Т. К., но техника совершенно та же, вы не находите?

Инспектор мало что понимал в технике, но с инициалами разобрался быстро. Он переводил взгляд с портрета на этюд и снова на лорда Питера.

— Художник... — продолжал Уимзи.

— Краудер?

— Если вы не возражаете, я буду называть его просто художником. Итак, художник уложил пожитки на багажник велосипеда и отправился со своими измученными нервами к любимому потаенному прибежищу, чтобы там, в тишине, провести уикенд. Он остановился в маленькой гостинице и каждый день ездил на велосипеде к своему излюбленному месту купания. Он никому в гостинице не говорил, куда уезжает, потому что это было его место, и никто не должен был знать о нем.

Инспектор Уинтерботтом положил пейзаж на стол и налил себе еще виски.

— Однажды утром — это был понедельник — он, как обычно, спустился вниз, к морю. — Уимзи начал говорить медленнее, как будто преодолевая отвращение. — Прилив еще не набрал полную силу, но уже подбирался к скалам, где была глубокая бухточка. Он поплыл, и «тихий шум его нескончаемых печалей был поглощен несмолкаемым смехом моря».

— А?

— Цитата из классика. Так вот, художник плавал у оконечности каменной гряды, потому что прилив подступал все ближе и ближе; а когда он вышел из моря, то увидел мужчину, стоявшего на пляже, — на его любимом, заметьте, пляже, который он считал своим единственным священным приютом. Он пошел вброд по направлению к пляжу, проклиная уикендовский сброд, который расползается по всему побережью со своими портсигарами, кодаками и граммофонами, и вдруг увидел лицо, которое так хорошо знал. Было ясное солнечное утро, и он четко различал каждую черточку на этом лице. Несмотря на ранний час жара уже висела над морем раскаленной тяжелой пеленой.

— Да, уикенд был жаркий, — согласился инспектор.

И вдруг этот мужчина окликнул его своим самодовольным аффектированным голосом: «Привет! И вы здесь? Ну как вам нравится моя маленькая купальня?» Это было уже слишком. Он почувствовал себя так, словно враг ворвался в его последнее убежище. Он подскочил к нему и вцепился в его горло — тощее, вы можете убедиться сами, с выступающим адамовым яблоком, — вызывающее отвращение. Они качались, стараясь повалить друг друга, и вода клокотала у их ног. Он чувствовал, как его крепкие пальцы погружаются в плоть, которую он рисовал. Он видел — и, увидев, рассмеялся, — как ненавистные знакомые черты изменились и налились невиданной багровостью. Он наблюдал, как вылезают из орбит впалые глаза и кривятся тонкие губы, через которые вываливается почерневший язык... Надеюсь, я не очень действую вам на нервы?

Инспектор рассмеялся.

— Нисколько. Занятно вы все это рассказываете. Вам нужно написать книгу.

— «Я счастлив песенкой своей,

Как певчий дрозд среди ветвей», —

небрежно ответил его светлость и продолжал:

— Художник задушил его и отбросил мертвое тело на песок. Он смотрел на него и его душа ликовала. Он протянул руку и нашарил разбитую бутылку с острыми краями. Ему захотелось стереть, не оставить ни единой черточки на лице, которое он так хорошо знал и так страстно ненавидел. И он стер это лицо, полностью его разрушил.

Он сел рядом с делом своих рук. В нем нарастал страх. Они схватились у самой кромки воды, и на песке остались следы его ног. На лице, на купальном костюме была кровь, потому что он порезал руку о разбитую бутылку. Но благословенное море подступало все ближе и ближе. Он наблюдал, как оно надвигается на кровавые пятна и отпечатки ног, смывая все следы его безумия. Он вспомнил, что этот человек уехал, не оставив своего адреса. Он встал, повернулся спиной к мертвому телу и, шаг за шагом, вошел в воду, и когда вода была ему по грудь, он увидел, как мимо него легкой дымкой в темной голубизне прилива проплывают красные пятна. Он шел — где вброд, а где вплавь, — погружая глубоко в воду горящее лицо и ноющие от напряжения руки, время от времени оглядываясь назад — на то, что оставил за собой. Я думаю, когда он добрался, наконец, до каменной гряды и, освеженный, вышел из воды, он вспомнил, что следовало бы прихватить с собой тело, чтобы прилив унес его подальше, но было уже поздно. Он очистился, и ему было невыносимо возвращаться к этому. Кроме того, он опаздывал к завтраку. Он легко пробежал по голым скалам и чахлой траве, оделся, внимательно огляделся вокруг — чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, — и взял машину, которая могла бы навести на мысль о происшедшем. Он положил велосипед на сиденье, укрыл его пледом и уехал. Куда? Вы знаете это не хуже меня.

Лорд Питер быстро поднялся, подошел к картине и задумчиво коснулся большим пальцем ее поверхности.

— Можно спросить, почему он не уничтожил картину, если так ненавидел это лицо? Он не мог. Это была лучшая из всех его работ. Он взял за нее всего сто гиней. А стоит она в два раза дороже. Я думаю, он побоялся мне отказать. Мое имя довольно широко известно. Ну, а я позволил себе что-то вроде шантажа, можно сказать и так. Но очень уж мне хотелось иметь эту картину.

Инспектор Уинтерботтом снова рассмеялся.

— Вы предпримете какие-нибудь шаги, милорд, чтобы узнать, действительно ли он останавливался в Ист Фелхэме?

— Нет, никаких шагов я предпринимать не буду. Это ваше дело. Я просто рассказал одну из историй и, клянусь вам, в данном случае я всего-навсего безучастный зритель и ничего вам не говорил.

— Не беспокойтесь. — Инспектор рассмеялся в третий раз. — История, что надо, милорд, и вы ее хорошо рассказали. Но вы правильно назвали ее волшебной сказкой. Мы нашли этого итальянского парня — Франческо, так он назвался, и он как раз тот, кто нам нужен.

— Как вы это узнали? Он сознался?

— В общем, да. Он мертв. Самоубийство. Он оставил женщине записку, умоляет простить его, говорит, что когда увидел ее с Плантом, то почувствовал, что в его сердце вошла смерть. «Я отомстил ему за себя, — написал он, — отомстил тому, кто осмелился любить тебя». Я думаю, он покончил с собой, когда увидел, что мы у него на хвосте — хорошо бы газеты не предупреждали преступников о наших действиях. Словом, он покончил с собой, чтобы избежать виселицы. Сказать честно, я разочарован.

— Досадно, что и говорить, — согласился Уимзи. — Но я рад, что моя история в конце концов оказалась сказкой. Вы уже уходите?

— Возвращаюсь к выполнению своих обязанностей, — сказал, поднимаясь с кресла, инспектор. — Очень рад был с вами повидаться, милорд. И говорю совершенно серьезно: займитесь литературой.

После его ухода Уимзи еще долго смотрел на портрет.

— «Что есть Истина?» — сказал, усмехаясь, Пилат[31]. Этого и следовало ожидать, так как все совершенно невероятно. Я мог бы доказать... если бы захотел... Но у него отвратительное лицо, а хороших художников на свете так мало.

ЧУДОВИЩНАЯ ИСТОРИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ С МЕДНЫМИ ПАЛЬЦАМИ

(перевод А. Ващенко)

Клуб «Эготист» — одно из самых радушных заведений в Лондоне. Именно туда можно пойти, если хочешь поведать странный сон, приснившийся прошлой ночью, или похвалиться восхитительным дантистом, которого вам, наконец, удалось найти. При желании там можно писать письма или следовать темпераменту Джейн Остин, потому что во всем клубе нет комнаты, где царит безмолвие. Было бы нарушением клубных правил притвориться занятым или поглощенным собственными мыслями, когда к вам обращается собрат по клубу. Однако, чего здесь нельзя — так это упоминать о гольфе и рыбной ловле, а если будет вынесено на собрание комитета и предложение досточтимого Фредди Арбетнота (в настоящий момент отношение к нему весьма благоприятное), нельзя будет упоминать также и о телеграфе. Как заметил Лорд Питер Уимзи при недавнем обсуждении этого вопроса в курительной, о таких вещах можно говорить где угодно еще. В прочих отношениях клуб ни в чем не проявляет дискриминации. Сам по себе никто не может быть лицом нежелательным, кроме разве что крепких молчаливых мужчин. Кандидатов, правда, ожидают определенные испытания, о характере которых свидетельствуют факты: некий выдающийся человек науки, став членом клуба, пострадал после того, как закурил крепкую сигару «Трихонополи» в дополнение к портвейну 63 года. Напротив, добрый старый сэр Роджер Бант (овощной миллионер, выигравший 20.000 фунтов стерлингов, предлагаемых «Воскресным Криком», на которые он основал огромный продуктовый бизнес в Мидлэндсе), единогласно был избран после того, как чистосердечно объявил, что пиво и трубка — это все, что ему по-настоящему дорого. Опять же, как заметил лорд Питер, «доля грубости никого не покоробит, но бесцеремонности следует положить предел».

В тот конкретный вечер поэт-кубист Мастермэн привел с собой гостя — человека по имени Варден. Варден начал свой путь в качестве профессионального атлета, однако сердечная недостаточность вынудила его прервать блистательную карьеру и обратить свое фотогеничное лицо и поразительно красивое тело на службу киноэкрану. Он прибыл в Лондон из Лос-Анджелеса, чтобы организовать рекламу своему превосходному новому фильму «Марафон», и оказался весьма приятным, неиспорченным человеком — к великому облегчению членов клуба; гости Мастермэна тяготели к тому, чтобы оказаться Бог знает кем.

В тот вечер помимо Вардена в коричневой комнате было только восемь человек. Комната эта, с панелями, затененными лампами и тяжелыми занавесями, была, вероятно, самой уютной и приятной из всех малых курительных; клуб располагал примерно полудюжиной. Разговор начался вполне обычно: Армстронг поведал маленький курьезный эпизод, который наблюдал в тот день на Темпл-Стейшн, а Бэйз подхватил, заметив, что это еще ничего в сравнении с действительно престранным происшествием, случившимся с ним лично во время густого тумана на Юстон-Роуд.

Мастермэн добавил, что уединенные лондонские площади полны сюжетов, годных для писателя, и привел в пример собственную встречу с плачущей женщиной у мертвой мартышки; и тут Джадсон принял эстафету, рассказав, как поздней ночью в безлюдном пригороде он набрел на тело женщины, распростертое на тротуаре с ножом в боку; рядом неподвижно застыл полицейский. Рассказчик осведомился, не сможет ли быть чем-нибудь полезен, но полисмен сказал только: «На вашем месте я не стал бы ввязываться, сэр; она заслужила то, что ей причиталось». Джадсон добавил, что никак не может выкинуть этот случай из головы; и тогда Петтифер вспомнил о необычайном случае в своей медицинской практике, когда совершенно незнакомый человек привел его в дом на Блумсбери, где от отравления стрихнином страдала женщина. Человек этот помогал ему самым бескорыстным образом всю ночь, а когда пациентка оказалась уже вне опасности, вышел из дома и не вернулся; самое странное в этом было то, что когда он, Петтифер, расспросил женщину, та в неописуемом удивлении ответила, что прежде никогда не знала этого мужчину и принимала его за ассистента Петтифера.

— Кстати, — вступил Варден, — нечто еще более странное случилось со мной однажды в Нью-Йорке — я так впоследствии и не выяснил, был то сумасшедший или меня разыграли, или же я и в самом деле едва-едва избежал серьезнейшей опасности.

Это звучало обнадеживающе, и гостя попросили продолжить рассказ.

— Ну что ж, началось это весьма давно, — начал актер, — лет семь, наверное, — как раз перед тем, как Америка вступила в войну. Мне было тогда двадцать пять, и я уже больше двух лет снимался в фильмах. В то время в Нью-Йорке проживал человек по имени Эрик П. Лодер, уже достаточно известный скульптор, который мог бы стать к тому же хорошим, не имей он в избытке денег, не шедших ему на пользу, — так я это себе представляю по суждениям людей, посвятивших себя этой профессии. Он часто выставлялся и провел множество персональных выставок, на которых перебывало немало снобов; кажется, он много работал в бронзе. Да вы, Мастермэн, должно быть, знали его?

— Я никогда не видел его произведений, — отвечал тот, — но помню фотографии в «Искусстве Будущего». Хитро, но как-то перезрело. Это он занимается всяким там хризелефантином? По-видимому, просто демонстрировал, что способен заплатить за дорогой материал.

— Да, это на него похоже.

— Ну, конечно, — и он сделал эту шикарную и безобразную реалистическую группу, которую назвал «Люцина», да еще имел наглость отлить в чистом золоте, поставив у себя в прихожей.

— A-а, эта работа! Да — просто чудовищно, подумалось мне, и к тому же я не находил в замысле ничего художественного.

Наверное, это и называют реализм. Мне нравится, когда картина или статуя приятна для глаза, иначе зачем она нужна? И все же в Лодере было что-то весьма привлекательное.

— Как вы с ним познакомились?

— Ах, да. Ну, он видел меня в этой киношке, «Аполлон приезжает в Нью-Йорк» — может, помните? Там я впервые снялся в главной роли. О статуе, которая оживает, — один из древних богов, знаете ли, когда он попадает в современный город. Продюсером был добрый старый Рубенсон. Вот уж был человек, способный сделать вещь с полным артистизмом! Все было исполнено вкуса, хотя в первой части нельзя было ничего носить на себе из одежды, кроме нашейного платка — как на классической статуе, помните?

— Аполлона Бельведерского?

— Естественно. Ну, Лодер написал мне, что я его интересую как скульптора, из-за своего сложения и так далее, и не мог бы я приехать к нему в Нью-Йорк, когда смогу? Так я узнал о Лодере и решил: это может стать неплохой рекламой. Когда мой контракт истек и у меня появилось время, я отправился на Восток и позвонил ему. Он был со мной весьма мил и предложил погостить у него несколько недель, пока я осмотрюсь.

У него был великолепный большой дом, милях в пяти от города, весь уставленный картинами, антиквариатом и прочим. Лет ему было что-то от тридцати до сорока, мне кажется; темноволосый, очень порывистый и живой. Он хорошо говорил; казалось, он вездесущ, повидал все и составил себе об этом не слишком высокое мнение. Сидеть и слушать его можно было часами; обо всех у него были наготове анекдоты, от папы римского до старины Финеаса И. Гроота, с чикагского ринга. Единственного рода истории, которые мне у него не нравились, — это непристойные. Не то чтобы я не одобрял послеобеденных анекдотов — нет, сэр, я не хотел бы, чтобы вы думали, будто я пуританин. Но только он рассказывал их, поглядывая на нас так, словно подозревал, что вы как-то в них замешаны. Знавал я женщин, которые так поступали, и видывал, как то же проделывали мужчины — а женщины не знали, куда деваться; но он был единственный из мужчин, заставивший меня испытать такое чувство. Все же, отвлекаясь от этого, Лодер был самым примечательным экземпляром, какой я знал. И, как я уже говорил, дом его, конечно же, был красив, а стол просто первоклассный.

Ему нравилось, чтобы все у него было лучшее. Была у него любовница — Мария Морано. Честное слово, никогда не видал я женщины, которую мог бы хоть отдаленно с нею сравнить — а уж когда работаешь для экрана, вырабатывается довольно требовательный взгляд на женскую красоту. Она была из тех крупных, неспешных, с изящными движениями созданий, очень ровная, с медленной, широкой улыбкой. У нас, в Штатах, такие не водятся. Она приехала с юга — он говорил, была там танцовщицей в кабаре, и сама она этого не отрицала. Он очень гордился ею, да и она как будто была по-своему к нему привязана. Он, бывало, поставит ее в студии обнаженной — разве что с фиговым листком — рядом с одной из фигур, которые нередко с нее ваял, и начнет сравнивать деталь за деталью. У нее был, казалось, буквально один только сантиметр, с точки зрения скульптора обладавший легким изъяном: второй палец на левой ноге был короче большого пальца. На статуях он, конечно, исправлял это. Она выслушивала все его излияния с добродушной улыбкой, вся какая-то рассеянно-польщенная, что ли. Хотя, мне кажется, бедную девчонку порой и утомляло этакое бесконечное кудахтанье. Выудит она меня, бывало, и начнет поверять свои сокровенные мысли: она-де всегда хотела завести собственный ресторанчик, с кабаре и множеством поваров в белых фартуках, и массой полированных металлических плиток. «Потом я выйду замуж, — говорила она, — и нарожаю четырех сыновей и дочек», — и начнет называть мне имена, которые для них подобрала. Мне всегда казалось это весьма трогательным. Под конец одной из таких бесед раз появился Лодер. Он чему-то усмехался, так что я подумал, будто он услыхал кое-что. Не думаю, чтобы он придал этому какое-то значение — а это доказывает, что он совершенно не понимал эту девушку. Похоже, он и представить себе не мог, чтоб какая-либо женщина захотела расстаться с такой жизнью, к какой он ее приучил; и уж если он и был чуть авторитарен в своем с ней обращении — по крайней мере, хоть не подавал повода для ревности. Несмотря на всю его болтовню и безобразные скульптуры, она держала его на крючке, и знала об этом.

Я прогостил у них с месяц, и прекрасно провел время. Лодера дважды охватывала творческая лихорадка, он запирался у себя в студии и, работая, никого не допускал к себе по нескольку дней. Такого рода приступам он отдавался серьезно, а когда они завершались, он устраивал вечеринку, и все приятели и прихлебатели Лодера являлись поглядеть на новое произведение. Он ваял тогда фигуру какой-то нимфы или богини, по-моему, чтобы потом отлить ее из серебра, и Мария обычно шла ему позировать. Помимо этих случаев, он ездил повсюду, и мы осматривали вместе все, что представляло интерес.

Так что, когда все завершилось, я сильно огорчился. Объявили войну, — а я дал себе зарок, когда это случится, отправиться добровольцем. Из-за сердца меня в окопы не пустили, но я рассчитывал хоть на какую-то должность, поэтому, упаковавшись, отправился.

Никогда б не подумал, чтоб Лодер стал так искренне горевать, прощаясь со мной. Снова и снова он повторял, что скоро мы встретимся. Однако я и вправду получил должность при госпитале, и меня отправили в Европу, так что вплоть до 1920 года Лодера я не видел.

Он звал меня и раньше, но в 1919 году мне надо было сниматься сразу в двух картинах, так что я ничего не мог поделать. Однако в 1920-м я оказался снова в Нью-Йорке, рекламируя «Порыв страсти», и получил от Лодера записку с просьбой погостить у него. Еще он просил меня ему позировать. Ну, а это ведь реклама, которую он сам оплачивает, не так ли? Я не возражал. Я как раз дал согласие работать для «Мистофильм лимитед», сниматься в «Джеке из Зарослей Мертвеца» — картине с пигмеями и снятой к тому же на месте, среди африканских бушменов. Я телеграфировал, что присоединюсь в Сиднее, в третью неделю апреля, и перетащил свои сумки к Лодеру.

Он меня сердечно приветствовал, хотя мне показалось, будто выглядит он куда старше, чем при нашей прошлой встрече. Он и держался как-то беспокойнее. Он был — как бы это назвать? — более скрытен, как-то более приземлен, что ли. Он пускался в свои циничные шутки с таким видом, точно относился к ним всерьез, словно все время имел в виду именно вас. Ранее я считал его нигилизм чем-то вроде позерства артистической натуры, но теперь стал думать, что несправедлив к нему. Он и в самом деле был печален, это явственно сказывалось; вскоре я узнал и причину. Когда мы сели в машину, я спросил о Марии.

— Она ушла от меня, — сказал он.

Ну, это, знаете ли, меня и в самом деле удивило. Честно говоря, трудно было себе представить, чтоб девушка эта оказалась столь уж предприимчивой. «Что же, — спросил я, — она отправилась открывать тот самый ресторан, о котором мечтала?»

— A-а, так она говорила вам и о ресторане, не так ли? — спросил в свою очередь Лодер. — Что ж, пожалуй, вы такого рода мужчина, которому женщина способна многое рассказать. Нет, она поступила глупее. Просто ушла.

Я не знал, что и ответить. Тщеславие его было сильно задето, не говоря уже о других чувствах. Я пробормотал, что обычно говорят в подобных случаях, и добавил, что это должно быть для него огромной потерей — для работы, как и в личном плане. Он согласился.

Я спросил его о том, когда это случилось, и удалось ли ему закончить нимфу, над которой он работал перед тем, как мы расстались.

— О да, — отвечал он, — ее он закончил и сделал еще одну — нечто совсем оригинальное — мне непременно понравится.

Ну, мы вошли в дом, отобедали, и Лодер поведал мне, что вскоре после нашей встречи уезжает в Европу. Нимфа стояла в столовой, в специальной нише, проделанной в стене. И в самом деле — то была прекрасная вещь, не столь вычурная, как другие работы Лодера; она удивительно напоминала Марию. Лодер посадил меня напротив нее, так что в течение обеда я мог ее видеть, и действительно — отвести глаза было нелегко. Он, казалось, очень гордился статуей, и все говорил о том, как он рад, что она мне нравится. Я вдруг ощутил, что он безнадежно повторяется.

После обеда мы перешли в курительную. Ее он переоборудовал, и первое, что притягивало глаза, было большое кресло у огня. Оно возвышалось фута на два от пола и состояло из основы, сделанной в виде римской лежанки, с подушками и спинкой повыше, вся целиком из дуба с серебряной инкрустацией, а над этим, образуя само сиденье, — улавливаете? — располагалась большая фигура обнаженной женщины, в натуральную величину — лежащая, с откинутой головой и руками, опущенными по бокам лежанки. Несколько подушек позволяли пользоваться этим как креслом, хотя, надо сказать, сидеть на нем было не слишком удобно. В качестве образчика сценической декорации оно было бы превосходно, но наблюдать, как Лодер сидит, развалясь на нем, у своего камина — это как-то шокировало. Оно, однако, его явно притягивало к себе.

— Я вам говорил, — напомнил он, — это нечто оригинальное.

Тут я вгляделся пристальнее и увидал, что фигура, собственно, была Марии, хотя лицо намечено, знаете ли, довольно бегло. Вероятно, он счел, что отделка погрубее более соответствует мебельному варианту.

Но, поглядев на эту лежанку, я подумал, что Лодер несколько деградировал. А за последующие две недели мне становилось с ним все более и более не по себе. Эта его манера переходить на личность усиливалась день ото дня; порой, пока я ему позирую, он сидит, бывало, и рассказывает одну из безобразнейших своих историй, вперив глаза в собеседника самым возмутительным образом — просто поглядеть, как вы это воспримете. И честное слово, хотя он принимал меня по-царски, мне уже приходила в голову мысль, что я чувствовал бы себя куда лучше среди бушменов.

А теперь перехожу к самому необычному.

Слушатели оживились и расселись поудобнее.

— То был вечер накануне моего отъезда из Нью-Йорка, — продолжал Варден, — я сидел...

Тут кто-то отворил дверь коричневой курительной и получил предупредительный знак от Бэйеса. Незваный пришелец опустился тихонько в одно из кресел и с тщательной осторожностью смешал себе виски с содовой, дабы не потревожить рассказчика.

— Я сидел в курительной, — продолжал Варден, — ожидая, когда придет Лодер. Весь дом был в моем распоряжении, ибо Лодер отослал слуг, разрешив им отправиться на какое-то представление или лекцию, а сам укладывал вещи, готовясь к европейскому турне; было у него назначено и свидание с антрепренером. Я, должно быть, уснул, потому что когда я, вздрогнув, проснулся, уже смеркалось, а рядом со мной стоял незнакомый молодой человек.

Он совсем не походил на взломщика, а на призрака — и того меньше. Был он, надо признать, исключительно зауряден на вид. На нем был серый, английского покроя костюм, меховое пальто в руке, мягкая шляпа и стэк. Гладкие, светлые волосы и одно из этих довольно глуповатых лиц с длинным носом и моноклем. Я глядел на него во все глаза, потому что знал — парадная дверь заперта; но прежде чем смог собраться с мыслями, он заговорил. У него был странный, запинающийся, хрипловатый голос с сильным английским акцентом. К моему удивлению, он спросил:

— Вы — мистер Варден?

— У вас передо мною преимущество, — отвечал я.

Он ответил:

— Прошу вас извинить меня за вторжение. Я знаю, это звучит грубо, но вам, знаете ли, лучше покинуть это место как можно скорее.

— Что, черт возьми, это значит? — спросил я.

— Не хочу сказать ничего плохого, — ответил он, — но вам следует учесть, что Лодер так вас и не простил, и боюсь, что он вознамерился превратить вас в вешалку для шляп или фигурный торшер, или что-либо еще в этом роде.

Господи! Понятное дело, я почувствовал себя довольно странно. То был такой тихий голос; манеры незнакомца были превосходны, а слова совершенно бессмысленны! Я вспомнил, что безумцы бывают весьма сильны и потянулся за звонком — и тут меня охватил озноб: я вспомнил, что нахожусь в доме один.

— Как вы сюда попали? — спросил я, прикидываясь храбрецом.

— Боюсь, я воспользовался отмычкой, — ответил он столь же обыденно, как если бы извинился, что не захватил с собой визитки. — Я не был уверен, вернулся ли Лодер. Но в самом деле, я считаю, что вам лучше скорейшим образом покинуть дом.

— Послушайте, — возразил я, — кто вы и к чему, черт возьми, клоните? Что значит «Лодер так меня и не простил»? За что именно?

— Как же, — ответил он. — Ну, уж извините, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь — того, что касается Марии Морано.

— И чего же, дьявол возьми! — вскричал я. — Что такого вы о ней знаете? Она уехала, когда я был на войне. Я-то здесь при чем?

— О, — отвечал молодой человек, — прошу прощения. Быть может, я слишком положился на утверждения Лодера. Чертовски глупо, но то, что он мог ошибиться, мне в голову не приходило. Он, видите ли, полагает, что вы были любовником Марии Морано, когда гостили здесь в прошлый раз.

— Любовником Марии? — воскликнул я. — Это же нелепо! Она отбыла со своим собственным милым, кто бы тот ни был. Лодер-то должен знать, что ее со мной не было.

— Мария так и не покинула порога этого дома, — возразил молодой человек. — И если вы тотчас же не уйдете, я не уверен, покинете ли его вы.

— Бога ради, — вскричал я с досадой, — что вы имеете в виду?

Человек этот повернулся и откинул синюю занавеску с ног серебряной лежанки.

— Не доводилось ли вам повнимательнее рассмотреть эти ступни? — спросил он.

— Не особенно, — отвечал я, все более растерянно. — Для чего это?

— Знаете ли вы, чтоб Лодер ваял какую-либо еще статую с Марии, с коротким большим пальцем на левой ноге? — продолжал он.

Ну, тут я вправду взглянул, и все было, как он говорил: на левой ноге палец был короткий.

— Так и есть, — ответил я, — но, в конце концов, почему бы и нет?

— В самом деле, отчего бы и нет, — повторил молодой человек. — Не угодно ли взглянуть, отчего именно из всех фигур, что сделал Лодер с Марии Морано, эта — единственная, которая имеет ноги точь-в-точь как у живой Марии?

Он поднял каминную кочергу.

— Глядите!

С силой большей, чем можно было бы ожидать от него, он ударил кочергой по серебряной лежанке, отбив одну из рук статуи у локтевого сустава, пробив в серебре рваную дыру. Ухватив за руку, он оторвал ее совсем. Клянусь жизнью своей — внутри находилась длинная, высохшая человечья кость!

Варден замолчал, и сделал изрядный глоток виски.

— Ну?! — вскричало сразу несколько сдавленных голосов.

— Ну, — продолжал Варден, — не стыжусь сказать, что вылетел из этого дома, словно старый заяц, заслышавший звук ружья. Снаружи стояла какая-то машина, и шофер открыл мне дверцу. Я свалился внутрь, и тут до меня дошло, что все это может быть ловушкой. Я выскочил наружу и помчался прочь, пока не добрался до остановки троллейбусов. Но на другой день я обнаружил, что в соответствии с графиком, багаж ожидает меня в аэропорту, зарегистрированный на рейс до Ванкувера.

Придя в себя, я сильно недоумевал, что подумал Лодер о моем исчезновении. Но я скорее бы решился принять яд, чем вернуться в этот кошмарный дом; и с того дня я так и не встречал ни одного из этих двух людей. Я до сих пор не имею ни малейшего представления о том, кто был этот светловолосый мужчина и что с ним сталось; но окольным путем я узнал, что Лодер умер — с ним вроде бы произошел какой-то несчастный случай.

Воцарилось молчание, а затем...

— Это чертовски славная история, мистер Варден, — отметил Армстронг; он был любителем всякого ремесла и искусства, а конкретно — непосредственно в ответе за предложение мистера Арбетнота запретить телеграф, — но... вы хотите сказать, что внутри этой серебряной отливки находился весь скелет? То есть, что Лодер поместил его внутрь формы, когда отливка была готова? Это было бы чрезвычайно трудно и опасно: случайность отдала бы его в руки работников. И та статуя, к тому же, была бы куда больше натуральной величины, чтобы скелет оказался полностью скрытым.

— Мистер Варден ненамеренно ввел вас в заблуждение, Армстронг, — произнес внезапно тихий, хрипловатый голос из темноты, позади кресла мистера Вардена. — Фигура была не серебряная, а с напылением серебра на медную основу, нанесенную прямо поверх тела. Дама была на самом деле как бы никелирована. А мягкие ткани были, очевидно, удалены пепсином или чем-то вроде того, после завершения всего процесса; впрочем, в точности ручаться не могу.

— Хэлло, Уимзи, — откликнулся Армстронг, — это вы вошли только что? Но откуда столь уверенное заявление?

Эффект, произведенный голосом Уимзи на Вардена, был чрезвычайный. Он вскочил на ноги и повернул лампу так, чтобы свет упал на лицо Уимзи.

— Добрый вечер, мистер Варден, — промолвил лорд Питер. — Душевно рад встретиться с вами вновь, и извините за бесцеремонное поведение во время нашего первого свидания.

Варден пожал протянутую руку, но дар речи к нему еще не вернулся.

— Вы хотите сказать, безумный вы мистик, будто это вы и были таинственным незнакомцем Вардена? — осведомился Бэйес. — Ах, ну да, — добавил он грубовато, — нам следовало бы догадаться из портретного описания.

— Ну, раз уж вы здесь, — промолвил Смит-Хартингтон, представитель «Утреннего Вопля», — вам, я думаю, стоило бы выступить перед нами с окончанием этой истории.

— То была только шутка? — спросил Джадсон.

— Нет, конечно же, — прервал Петтифер, прежде чем лорд Питер успел ответить. — Для чего бы? Уимзи повидал достаточно страшного, чтобы тратить время на его изобретение.

— Что ж, это верно, — отметил Бэйес. — Вот что происходит из-за склонности к дедукции и всяким таким штучкам, а также от сования носа в дела, которые лучше оставить в покое.

— Что же, все это хорошо, Бэйес, — парировал его лордство, — но не упомяни я об этом деле в тот вечер мистеру Вардену — где бы он был сейчас?

— Да, где? Как раз об этом-то мы и хотели бы знать, — потребовал Смит-Хартингтон. — Послушайте, Уимзи, — без уверток: нам нужна история.

— И вся целиком, — добавил Петтифер.

— И ничего кроме, — закончил Армстронг, проворно убирая бутылку с виски и сигары из-под носа Питера. — Давай-давай, старина. «Ни затяжки вдохнуть, ни глотка не глотнуть, коль бард Эллен не выйдет на волю».

— Чудовищно, — пожаловался его лордство. — Между прочим, — продолжил он, меняя тон, — это не совсем та история, о которой мне хотелось бы распространяться публично. Я фигурирую в весьма незавидном положении — возможно инкриминировать убийство.

— Боже, — воскликнул Бэйес.

— Ничего, — заверил Армстронг, — все будут молчать. Не можем же мы, в самом деле, позволить себе расстаться с вами как членом клуба, не правда ли? Придется Смиту-Хартингтону немного пострадать, воздержавшись от репортажа — вот и все.

Заверения о неразглашении тайны последовали отовсюду, и лорд Питер, устроившись поудобнее, начал рассказ.

— Необычайность случая, связанного с Эриком П. Лодером, являет собой пример того, каким странным образом некая власть превыше наших человеческих устремлений устраивает дела людские. Зовите ее Провидением или Судьбой...

— Нам лучше опустить это рассуждение — не станем никак ее звать.

Лорд Питер, застонав, начал вновь.

— Что ж, первое обстоятельство, пробудившее во мне любопытство определенного рода в отношении Лодера, было зауряднейшее замечание чиновника эмиграционной службы в Нью-Йорке, куда я отправился по поводу того глупого происшествия с миссис Бильт. Он сказал: «Чего ради Лодер вздумал отправляться в Австралию? Я полагал, что Европа куда больше по его части».

— Австралия? — переспросил я. — Вы заблуждаетесь, мой друг. Только вчера он объявил мне, что едет в Италию через три недели.

— Какая там Италия, — отвечал тот, — он тут все обошел вчера, расспрашивая, как добраться до Сиднея, каковы формальности и так далее.

— О, — заметил я. — Вероятно, он отправляется через Тихий океан и заедет по пути в Сидней. — Но я подивился про себя, отчего он сам не сказал об этом, когда мы встречались накануне. Он определенно говорил об отплытии в Европу и о посещении Парижа прежде чем отправиться в Рим.

Любопытство мое настолько разгорелось, что через два дня я направился к Лодеру.

Он, казалось, был рад меня видеть и целиком находился в предвкушении поездки. Я снова спросил его о маршруте, и он совершенно определенно сказал, что едет через Париж.

— Что ж, только и всего, и дело на том и кончилось, а мы заговорили о другом. Он поведал мне, что к нему еще до отъезда прибудет погостить мистер Варден и что он надеется упросить его позировать. Он добавил, что никогда еще не видел человека, столь совершенного сложения. «Я хотел и раньше просить его об этом, — но тут разразилась война, он уехал, вступил в армию, и мы так и не смогли начать».

Все это время он как раз валялся на этой мерзкой лежанке, и взглянув на него, я уловил столь неприятный блеск у него в глазах, что меня это просто перевернуло. Он поглаживал и похлопывал фигуру по шее и ухмылялся, поглядывая на нее.

— Надеюсь, вы ничего не собираетесь делать в технике напыления? — спросил я.

— Что ж, — заметил он. — Я подумывал сделать что-то вроде пары к этой — знаете ли, «Спящий атлет» или что-нибудь такое.

— Лучше его отлить, — посоветовал я. — Для чего вы накладываете покрытие таким толстым слоем? Это уничтожает мелкие детали.

Замечание мое его раздосадовало. Он никогда не любил слушать какой-либо критики собственных произведений.

— Это был эксперимент, — пояснил он. — Следующая попытка будет шедевром. Вот увидите.

Как раз в этот момент вошел дворецкий и спросил, готовить ли мне постель, поскольку ночь выдалась ненастная. Мы, собственно, не слишком следили за погодой, хотя, когда я выехал из Нью-Йорка, все выглядело угрожающе. А тут мы выглянули и увидели, что снаружи льет как из ведра. Я бы не пострадал, явись я накануне не в открытом спортивном лимузине, к тому же без пальто. Теперь же перспектива проделать пять миль в такой ливень была не из приятных. Лодер упрашивал остаться, и я согласился.

Я чувствовал себя несколько утомленным и потому сразу пошел спать. Лодер заявил, что поработает немного в студии, и я видел, как он двинулся прочь по коридору.

Вы запретили мне упоминать о Провидении, поэтому я только скажу, как о факте весьма примечательном, что я проснулся в два ночи, обнаружив, что лежу в луже воды. Слуга засунул в постель грелку, из-за того, что прежде кровать стояла необогретой — и дрянная штука эта откупорилась сама собой. Минут десять я провел в мокром кошмаре, потом собрался с духом, намереваясь разобраться, в чем дело. Безнадежно: простыни, одеяла, матрас — промокло все. Я поглядел на кресло, и меня осенило. Я вспомнил, что в студии стоит прекрасный диван с большим кожаным ковром и грудой подушек. Отчего бы не окончить сон там? Я захватил небольшой электрический фонарик, который всегда меня сопровождает, и отправился.

Студия была пуста, так что я предположил, будто Лодер все закончил и отбыл на боковую. Диван стоял на месте, а ковер частично свисал с него, так что я забрался под него и приготовился заснуть.

Я уже чудесным образом засыпал, когда услыхал шаги — не в коридоре, но явно в другом конце комнаты. Я удивился, поскольку не знал, что в том направлении есть выход. Я лежал тихо и вскоре увидел полоску света, на месте шкафа, в котором Лодер держал свои инструменты и прочее снаряжение. Полоска расширилась, и вошел Лодер с электрическим фонарем в руке. Бесшумно затворив за собой шкаф, он прошел через студию. Остановился перед мольбертом и раскутал его; мне он был виден сквозь дыру в занавеске. Он постоял так некоторое время, глядя на мольберт, а потом издал один из самых отвратных булькающих смешков, какие я имел удовольствие слышать. Если до этого я мог сколь-нибудь серьезно подумать о том, чтоб объявить о собственном невольном присутствии, то после этого отбросил всякую мысль. Тут он вновь прикрыл мольберт и вышел через ту дверь, в которую вошел я.

Я выждал, пока не уверился в том, что его нет, потом поднялся — добавлю, чрезвычайно тихо. На цыпочках прошел к мольберту, поглядеть, что за поразительное произведение искусства скрывается под холстиной. Я сразу же понял, что передо мной — замысел фигуры «Спящего атлета», и по мере того, как я вглядывался в него, ощущал, как внутрь закрадывается что-то вроде ужасающей уверенности. Это ощущение словно бы начиналось где-то глубоко внутри и поднималось вверх, до корней волос.

У нас в семействе считают, будто я слишком любопытен. Могу только сказать — ничто на свете не удержало бы меня от попытки заглянуть в шкаф. С предчувствием того, что сейчас нечто фантастически злобное выпрыгнет на меня (все же я был несколько взволнован, да и время было глухое) — я героически взялся за ручку двери.

К моему удивлению, там было даже не заперто. Шкаф открылся сразу, обнаружив ряд совершенно новеньких, аккуратно расставленных полок, на которых не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

Кровь у меня, знаете ли, к этому времени разгорелась, так что я поискал рядом пружину защелки, которая, как я и предполагал, обнаружилась довольно быстро. Задняя стенка шкафа бесшумно открылась, и я оказался наверху узкого ступенчатого пролета.

У меня достало здравого смысла остановиться и проверить, можно ли отпереть дверь снаружи, прежде чем я двинулся дальше, а еще — я захватил добрый увесистый пестик, который нашел на полках — как оружие на всякий случай. Потом закрыл дверь и стал спускаться с легкостью эльфа вниз по приятной старой лестнице.

Внизу обнаружилась еще одна дверь, но секрет ее я открыл без всякого труда. Испытывая большое возбуждение, я дерзко распахнул ее, держа пестик наготове.

Комната, однако, выглядела пустой. Фонарь уловил блеск какой-то жидкости — а потом я нашел выключатель.

Я увидел довольно вместительную квадратную комнату, оборудованную под мастерскую. Справа на стене был большой рубильник, под ним скамья. С центра потолка свисал большой фонарь, освещавший стеклянную ванну, полных семь футов длиной на три шириной. Я выключил фонарь и заглянул в ванну. Она была наполнена темной коричневой жидкостью, в которой я распознал обычный раствор цианида и сульфата меди, применяемый при окислении медью.

Над ней сверху свисали электроды с пустыми крюками, но в одном углу стояла полураспечатанная упаковка и, отогнув край, я увидел ряды медных анодов — достаточно, чтобы нанести, покрытие в сантиметр толщиной на скульптуру натуральной величины. Стоял и ящик меньшего размера, забитый гвоздями; по виду и весу я догадался, что он содержит серебро для завершения всего процесса. Я искал и еще кое-что — и вскоре нашел: значительное количество заготовленного графита и большой кувшин лака.

Конечно, во всем этом не было ничего такого, что можно было бы счесть противозаконным. Ничто не могло препятствовать Лодеру создать гипсовую фигуру, а затем посеребрить ее, если б ему это вздумалось. Но тут я нашел нечто такое, что не могло попасть сюда законным путем.

На скамье лежала большая пластина меди дюйма в полтора длиной — ночная работа Лодера, догадался я. То была электротипия печати американского консульства — той, что ставится в паспорт, на фотографию, чтобы ее не сменили на поддельную — к примеру портрет вашего приятеля мистера Джиггса, которому срочно нужно покинуть страну из-за чрезмерной популярности в Скотланд Ярде.

Я уселся на стул Лодера и рассмотрел этот маленький сюжет во всех деталях. Мне стало ясно, что он основан на трех моментах. Во-первых, мне предстояло выяснить, намеревался ли Варден в ближайшее время навострить лыжи в Австралию — потому что, если это не так, все мои прекрасные теории ничего не стоили. И, во-вторых, делу бы сильно помогло, если б у него были темные волосы, как у Лодера, — вот как сейчас — достаточно похожие, чтобы соответствовать паспортным данным. Раньше мне довелось видеть его только в этом «Аполлоне Бельведерском», где на нем был белокурый парик. Но я знал, что если поброжу в окрестностях, то увижусь с ним, когда он придет повидать Лодера. И, в-третьих, конечно, мне следовало обнаружить, были ли у Лодера основания затаить зло на Вардена.

Ну, я решил, что провел в этой комнате столько времени, сколько можно. Лодер мог вернуться в любую минуту, и я не забыл, что ванна с сульфатом меди и цианидом может стать весьма удобным способом избавиться от слишком пронырливого посетителя. И не могу сказать, чтобы у меня возникло сильное желание предстать в виде предмета домашней мебели в доме Лодера. Мне всегда претили вещи, сделанные в форме предметов иного рода — томики Диккенса, которые оказываются жестянками с бисквитом, и иные маскировки вроде этой; и хотя я не питаю повышенного интереса к собственным похоронам, я желал бы, чтоб они выглядели пристойно. Я позаботился даже о том, чтобы стереть все отпечатки пальцев, которые мог за собой оставить, а затем вернулся в студию и привел в порядок диван. Мне не казалось, что Лодеру будет приятно обнаружить здесь следы моего пребывания.

Была и еще одна вещь, вызывавшая у меня любопытство. Я прошел на цыпочках через холл, в курительную. Серебряная кушетка мерцала в свете фонарика. Я почувствовал, что она противна мне в несколько раз больше, чем прежде. Однако я взял себя в руки и внимательно рассмотрел ноги фигуры. Я слыхал все о втором пальце Марии Морано.

Во всяком случае, остаток ночи я провел в кресле. Проволочки с делом миссис Бильт, то да другое, и запросы, которые мне пришлось сделать, отодвинули мое вмешательство в замыслы Лодера весьма надолго. Я выяснил, что Варден гостил у Лодера за несколько месяцев до того, как исчезла прекрасная Мария Морано. Боюсь, я вел себя весьма глупо насчет вас, мистер Варден. Я думал — быть может, между вами что-то в самом деле было.

— Не надо извинений, — ответил Варден с легким смешком. — Аморальность поведения киноактеров — притча во языцех.

— Зачем растирать соль на ране? — несколько уязвленно отозвался Уимзи. — Я ведь прошу прощения. По крайней мере, суть дела, насколько это касается Лодера, от этого не меняется. И потом, было одно обстоятельство, насчет которого я должен был увериться абсолютно точно. Электрическое покрытие, особенно столь трудоемкое, как то, о котором я думал, — работа не на одну ночь; с другой стороны, представлялось необходимым, чтобы мистера Вардена видели живым в Нью-Йорке до самого дня, когда по графику он должен был уезжать. Было также ясно, что Лодер намерен доказать, будто мистер Варден и в самом деле покинул Нью-Йорк, как планировал, и действительно прибыл в Сидней. Соответственно, поддельный мистер Варден должен был отбыть с багажом Вардена и с его паспортом, снабженным новой фотографией, должным образом проштампованной консульской печатью, — и тихо исчезнуть в Сиднее, чтобы превратиться в мистера Эрика Лодера, путешествующего по собственному паспорту. Ну, в таком случае, конечно же, каблограмма должна была быть отправлена в «Мистофильм лимитед», с предупреждением, что Вардена надо ожидать с более поздним пароходом.

Эту часть работы я поручил своему слуге Бантеру, который чрезвычайно компетентен. Этот добросовестный человек неизменно сопровождал Лодера в течение трех недель, и в конце концов, в тот самый день перед отъездом Вардена, из конторы на Бродвее была послана каблограмма, где благодаря счастливому Провидению — вот опять! — они пользуются чрезвычайно твердыми письменными принадлежностями.

— Честное слово! — вскричал Варден. — Я вспоминаю, что кто-то говорил мне о каблограмме, когда я вышел наружу, но я совершенно не связывал это с Лодером. Я подумал, что это какая-то глупость служащих «Вестерн Электрик».

— Совершенно верно. Ну, как только я получил ее, я кинулся к Лодеру с отмычкой в одном кармане и автоматическим пистолетом — в другом. Добряк Бантер — со мной, с наказом, что если я не вернусь к назначенному времени, он должен звонить в полицию.

Таким образом, все было, как видите, учтено. Бантер и был тем шофером, который вас ожидал, мистер Варден, но вас охватило подозрение — и винить вас невозможно — так что все, что нам оставалось сделать — это отправить ваш багаж к аэровокзалу.

По пути мы встретили слуг Лодера, направлявшихся на машине в Нью-Йорк. Так мы узнали, что находимся на верном пути, а также, что работа, предстоящая мне, не столь сложна.

О нашей беседе с Варденом вы уже слышали. Право слово, мне нечего добавить к этому. Когда я увидел, что он в безопасности и вне дома, я направился в студию. Она была пуста; тогда я открыл потайную дверь и, как ожидал, заметил полоску света из-под двери мастерской в конце коридора.

— Значит, Лодер был там все это время?

— Ну, конечно. Я взял в руку свой пистолетик и аккуратно отворил дверь. Лодер стоял между ванной и рубильником, погруженный в свое занятие: настолько, что не слыхал моего появления. Руки у него были в графите, большая куча его лежала на подстилке, а в руках он держал длинный пружинистый моток медной проволоки, бегущей к трансформатору. Большая упаковка была вскрыта, и все крюки заняты.

— Лодер! — позвал я.

Он обернулся, и в лице его не было ничего человеческого. «Уимзи! — вскричал он, — какого черта вы тут делаете?»

— Я пришел, — ответил я, — сказать вам, что знаю, каким образом начинка попадает в тесто. И предъявил ему автоматический пистолет.

Он дико вскрикнул и рванулся к рубильнику, выключив свет, чтобы я не смог прицелиться. Я слышал, как он кинулся ко мне — и тут в темноте раздался глухой удар и плеск, а затем вопль, подобного которому я не слыхал за все пять лет войны — и больше не желаю никогда услышать.

Я ринулся к рубильнику. Конечно же, я включил все, что можно, прежде чем добрался до света, но наконец мне это удалось, и фонарь над ванной разогнал тьму.

Там он и лежал, еще слегка подрагивая. Цианид, знаете ли, почти самый быстрый и болезненный способ покончить с жизнью. Прежде чем я смог что-то сделать, я знал, что он мертв — отравлен, утонул, пропал. Моток проволоки, в котором он запутался, попал в ванну вместе с ним. Не подумав, я прикоснулся к нему, и тут же получил удар тока, едва не потеряв сознания. Тут я понял, что, должно быть, включил ток, ища выключатель. Я вновь поглядел в ванну. Падая, он схватился руками за проволоку. Она крепко охватила пальцы, и ток методично наносил пленку меди по всей руке, зачерненной графитом.

У меня достало ума только на то, чтобы обнаружить, что Лодер мертв и что дело может обернуться для меня очень неприятно, если обнаружится, что я угрожал ему пистолетом в его собственном доме.

Я поискал вокруг, пока не обнаружил какой-то припой и паяльник. Потом пошел наверх и позвонил Бантеру, который в рекордное время промчал десять миль до дома. Мы вошли в курительную и припаяли руку этой проклятой фигуры — снова на место, как могли, а потом отнесли все в мастерскую. Мы оттерли каждый отпечаток пальцев и уничтожили всякие следы своего пребывания. Оставили свет и рубильник как были, и возвратились в Нью-Йорк самым что ни на есть кружным путем. Единственная вещь, которую мы с собой взяли, была копия консульской печати, которую мы выбросили в реку.

На другой день Лодера обнаружил дворецкий. Мы прочитали в газетах, как он упал в ванну, занимаясь экспериментами с электричеством. Этот злосчастный факт был сопровожден комментарием о том, что руки мертвеца были покрыты толстым слоем меди. Без применения силы снять его не удавалось, так что его похоронили, как есть.

Вот и все. Ну как, Армстронг, можно мне, наконец, получить виски с содовой?

— Что сталось с лежанкой? — спросил тут Смит-Хартингтон.

— Я купил ее на распродаже вещей Лодера, — ответил Уимзи, — и привел доброго старика, католического священника, своего доброго знакомца. Ему я поведал всю историю, взяв твердую клятву молчать. Он был очень разумным и чувствительным малым, так что однажды лунной ночью Бантер и я вывезли эту вещь в машине к его собственной маленькой церковке, за несколько миль от города, и предали христианскому погребению в углу кладбища. Это самое лучшее, что можно было тут поделать.

ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ

(перевод Л. Серебряковой)

Маленький вихрастый человечек читал с таким интересом, что Уимзи не решился заявить права на свою собственность и потому, придвинув к столу другое кресло и поставив поближе свою выпивку, стал наслаждаться романом Данлопа[32], который, как всегда, украшал один из столов гостиной.

Маленький человечек читал, поставив локти на подлокотники кресла и низко склонив над книгой взъерошенную рыжую голову. Он тяжело дышал и, переворачивая страницу, прибегал к помощи обеих рук, при этом опуская толстый том на колени. Да, искушенным читателем его не назовешь, подумал Уимзи. Добравшись до конца рассказа, человечек так же старательно перевернул страницу обратно и внимательно перечитал один из абзацев. Затем снова положил открытую книгу на стол и, поймав на себе взгляд Уимзи, сказал:

— Извините, сэр, это ваша книга? — У него был довольно тонкий голос и типичный выговор кокни[33].

— О, не беспокойтесь, — любезно ответил Уимзи. — Я знаю ее наизусть, но всегда держу под рукой, на всякий случай. В ней всегда можно найти что-нибудь занимательное, если вдруг на весь вечер застрянешь в таком месте, как это.

— Этот писатель Уэллс, — продолжал рыжеволосый мужчина, — он, что называется, малый с головой, не так ли? Диву даешься, как правдиво он все изображает, хотя некоторые вещи, про которые он пишет, вряд ли могут произойти. Взять хотя бы этот рассказ; как вы думаете, сэр, то, что там написано, оно могло с кем-нибудь случиться, ну, скажем, с вами или со мной?

Уимзи бросил взгляд на страницу.

— «История Платтнера», — сказал он. — Это о школьном учителе, которого занесло в четвертое измерение, а когда он вернулся, оказалось, что левая и правая стороны у него поменялись местами. Нет, не думаю, чтобы подобная вещь действительно могла произойти, хотя, конечно, очень заманчиво поиграть с идеей четвертого измерения.

— Видите ли, сэр, — человечек замялся и смущенно взглянул на Уимзи, — я не очень понимаю про это четвертое измерение. Я даже не знаю, где такое место находится, но кто занимается наукой, они все это понимают, можно не сомневаться. А вот насчет левой-правой стороны — это факт, можете мне поверить. Знаю по собственному опыту.

Уимзи протянул ему свой портсигар. Маленький человечек машинально потянулся к нему левой рукой, но, видимо, поймав себя на этом движении, переменил руку.

— Вот видите, я левша — если не слежу за собой. Как и Платтнер. Я борюсь с этим, но все бесполезно. Хотя я бы и не имел ничего против, на свете много таких, как я, и они думать про это не думают. Но у меня другой случай. Ужасно боюсь, как бы я чего не натворил в этом четвертом или каком там измерении. — Он глубоко вздохнул. — Меня страшно беспокоит, кто я такой. Просто не знаю, что и думать.

— А что если вы расскажете мне свою историю? — предложил Уимзи.

— Я вообще-то не люблю об этом говорить: люди могут подумать, что я тронулся. Но меня это в самом деле беспокоит. Каждое утро, как только проснусь, сразу начинаю думать, что же я делал ночью и то ли сегодня число, какое должно быть. Места себе не нахожу, пока не увижу утреннюю газету, и даже тогда...

Ну ладно, расскажу, если вы не заскучаете и не сочтете нескромностью с моей стороны. Все началось... — Он остановился и, явно нервничая, оглядел комнату — ...Нет, никого не видно. Не могли бы вы, сэр, на минуточку положить руку вот сюда...

Он расстегнул сильно поношенный двубортный жилет и приложил свою руку к той части тела, на которую обычно указывают, говоря о сердце.

— Пожалуйста, — сказал Уимзи, выполняя его просьбу.

— Что-нибудь чувствуете?

— А что я должен чувствовать? — спросил Уимзи. — Сердцебиение? Можно тогда пощупать пульс.

— Дело в том, сэр, что с этой стороны вы сердца не услышите, — пояснил маленький человечек. — Приложите руку к другой стороне груди.

Уимзи послушно передвинул руку.

— Кажется, я различаю легкое сердцебиение, — помолчав, сказал он.

— Вот видите! А разве вы могли подумать, что сердце будет у меня справа. Я хотел, чтобы вы сами в этом убедились.

— Результат какого-нибудь заболевания? — сочувственно спросил Уимзи.

— В некотором роде. Но это еще не все. Печень у меня тоже не в той стороне, где она должна находиться, да и другие органы... Я был у доктора, и он мне сказал, что у меня все наоборот. Аппендикс, например, был у меня с левой стороны — конечно, до тех пор, пока его не вырезали. Хирург говорил потом, что во время операции он чувствовал себя левшой, если можно так сказать.

— И правда, необычно, — согласился Уимзи. — Но, думаю, такие вещи иногда случаются.

— Может быть, но только не при таких обстоятельствах. Со мной это произошло во время воздушного налета.

— Во время воздушного налета? — поразился Уимзи.

— Именно. И если бы только это... Мне тогда было восемнадцать, и меня только что призвали в армию. До этого я работал в агентстве «Кричтон» в отделе упаковки — думаю, слышали: «Кричтон за Великолепную Рекламу»? У них есть конторы в Холиборне... Моя мать жила в Брикстоне, меня отпустили на денек из учебного лагеря, и я приехал ее навестить. Как водится, зашел к одному-другому приятелю, а вечером собирался пойти в Столл, в кино. После ужина все и произошло. Я как раз пересекал Ковент Гарден Маркет, когда услышал вдруг страшный грохот. Мне показалось, что бомба разорвалась прямо у моих ног, и сразу все почернело. Больше я ничего не помню.

— Я думаю, во время этого налета и был сметен с лица земли Олдем.

— Да, это произошло 28 января 1918 года. Так вот, что со мной случилось, я не знаю. Но потом уже помню, иду я куда-то средь бела дня, вокруг меня зеленая трава и деревья, поблизости какой-то водоем и чувствую себя так, будто с луны упал, — ничего не понимаю.

— Боже милостивый! — воскликнул Уимзи. — И вы думаете, это было четвертое измерение?

— Нет, нет... Когда я снова стал соображать, то понял, что это Гайд Парк. Я иду мимо Серпантина[34], на скамейке сидят несколько женщин, а рядом играют дети.

— Вы были ранены?

— В том-то и дело, что нет, если не считать большого синяка на бедре — наверное, обо что-то ударился. Меня пошатывало. Про воздушный налет я начисто забыл и никак не мог сообразить, почему нахожусь здесь, а не в агентстве «Кричтон». Я посмотрел на часы, но они стояли. Мне захотелось есть. Я порылся в карманах и нашел немного денег — гораздо меньше, чем, по моим подсчетам, у меня должно быть. Но ничего не поделаешь: нужно было хоть чего-нибудь поесть. Поэтому я вышел из парка через Мрамор и направился в «Лайонз». Там я заказал два яйца и чай и, в ожидании заказа, взял газету, которую кто-то оставил на стуле. И то, что я увидел, окончательно меня доконало. Надо сказать, к этому времени в голове у меня немного прояснилось, и я вспомнил, что шел в кино и что было это 28 января. На газете же, которую я подобрал, стояло — 30 января. У меня выпал из памяти целый день и две ночи!

— Шок, — высказал предположение Уимзи. Маленький человечек согласно кивнул и продолжал:

— Девушка, которая принесла мой заказ, должно быть, решила, что я спятил: я спросил ее, какой сегодня день недели. «Пятница», — ответила она. Значит, все правильно. Мне стало страшно.

Не буду долго распространяться, это еще не конец. Я кое-как проглотил еду и отправился к врачу. Сначала врач спросил меня, какое последнее событие осталось у меня в памяти и не был ли я на улице во время налета. Только тут я вспомнил, как упала бомба, но больше ничего припомнить не мог. Он сказал, что у меня нервное потрясение и временная потеря памяти, что это случается довольно часто и волноваться не стоит. Затем он решил осмотреть меня всего — нет ли у меня каких повреждений. Он приложил ко мне свой стетоскоп и вдруг воскликнул: «Послушай, парень, да у тебя сердце с правой стороны!..» — «Правда? — удивился я. — Впервые об этом слышу».

Ну, он осмотрел меня и сказал то, что я вам уже говорил: внутри у меня все наоборот. Потом он засыпал меня всякими вопросами о моей семье. Я объяснил ему все как есть: что я единственный ребенок у родителей, что мой отец попал под грузовик, когда мне было десять лет, что я жил со своей матерью в Брикстоне, ну и все такое прочее. Он сказал, что я редкий экземпляр, но беспокоиться мне не о чем — я здоров как бык. Он велел мне идти домой и спокойно подождать денек-другой.

Так я и сделал. И думал уже, что на этом все и закончилось, потому что чувствовал я себя не хуже, чем раньше. Правда, я просрочил отпуск и, когда вернулся в полк, мне пришлось объясняться с начальством. А через несколько месяцев прибыло новое пополнение, и вскоре нас должны были отправить на фронт. Я решил отметить свой отъезд и пошел в Стрэнд Корнер Хаус — вы, наверное, знаете, где это, там еще несколько ступенек вниз.

Уимзи кивнул.

— Я сидел в Зеркальном зале, там везде большие зеркала, — помните? — и пил кофе. Вдруг я случайно взглянул в зеркало сбоку от меня и увидел молодую леди, то есть я видел ее отражение в зеркале. Вы понимаете? Она смотрела на меня и улыбалась, будто знакомому. Я подумал, что она перепутала меня с кем-то и перестал обращать на нее внимание. Кроме того, хоть я и был тогда очень молод, но все-таки понял, какого сорта эта женщина, а моя мать воспитала меня в строгих правилах. Я отвернулся и продолжал пить кофе, как вдруг услышал чей-то голос:

«Привет, Рыжий, не хочешь ли со мной поздороваться?»

Я поднял голову — это была та самая женщина. Хорошенькая, даже очень, если б не так размалевана.

«Боюсь, вы ошиблись, мисс», — сказал я довольно сухо.

«Ах, Рыжий, ах, мистер Дакворти, и это после того-то вечерочка в среду!» — засмеялась она.

Я не удивился, что она назвала меня Рыжим, — как еще назовешь парня с такими волосами, как у меня? Сказать по-честному, меня напугало другое — как легко и свободно она со мной говорила.

«Вы, кажется, думаете, мисс, что мы знакомы», — сказал я.

«Конечно. А разве не так?» — удивилась она.

Ну и ну! Я хоть и старался ни во что не вникать, но из того, что она рассказала, все-таки понял: она считает, что однажды вечером привела меня к себе домой. И, что больше всего меня испугало, она сказала, что это было в ночь большой бомбежки.

«Это же был ты. Ну, конечно, ты, — твердила она, уставясь на меня в некотором замешательстве. — Я узнала тебя сразу, как увидела в зеркале».

И я, видите ли, не мог сказать ей, что ничего этого не было. Ведь о том, где я в тот вечер был и что делал, — я знал не больше, чем новорожденный младенец. Я сильно расстроился, потому что в ту пору еще никогда не имел дела с девушками, и подумал, что если уж у меня что-то такое было, неплохо бы мне об этом знать. Мне казалось, что я поступил дурно, и, честно говоря, сэр, мне подумалось, что за свои деньги я получил меньше, чем мне причиталось. Под каким-то предлогом я избавился от девушки. А что мне еще оставалось делать? Я ушел от нее, как она утверждала, утром 29 января, и больше она ничего обо мне не знала. А меня, признаться, немного беспокоило, не наделал ли я тогда еще чего-нибудь.

— Не исключено, — заметил Уимзи, нажимая на кнопку. Он заказал подошедшему официанту две выпивки и приготовился слушать завершающий рассказ мистера Дакворти о его приключениях.

— Впрочем, скоро я вообще обо всем забыл, — продолжал тот. — Нас отправили на фронт, я увидел первый в своей жизни труп, увильнул от первой в своей жизни пули, вырыл свою долю окопов — словом, у меня не было времени предаваться воспоминаниям.

Следующая диковинная история приключилась со мной на Ипре. Во время сентябрьского отступления от Камбре я был тяжело ранен под Кодри. Наполовину засыпанный землей после разрыва мины, я пролежал без сознания, должно быть, около суток. Придя в себя, я бродил, тяжело раненный в плечо, где-то за линией фронта. Кто-то сделал мне перевязку, потом я долго куда-то шел, пока не наткнулся наконец на медицинский пункт. Оттуда меня отправили в госпиталь. У меня был сильный жар, поэтому больше я ничего не помню. Очнулся я в постели, на соседней койке храпит какой-то тип. Я завел разговор с тем парнем, который лежал на следующей за ним кровати, он и объяснил мне, где я нахожусь. Вдруг тот, что храпел рядом со мной, проснулся и закричал: «Ты, рыжая свинья, что ты сделал с моим барахлом?» Я был потрясен. Никогда в жизни я не видел этого человека. Но он поднял такой шум, что в палату прибежала сестра — узнать, что случилось. Конечно, все с удовольствием следили за этим спектаклем — когда еще такое увидишь?

Суть дела в том, как я, наконец, понял, что этот парень после артиллерийского обстрела оказался в одной воронке с тем малым, за которого он меня принял; они немного поговорили, а потом, когда он ослабел, тот малый, похожий на меня, отобрал у него деньги, часы, револьвер, что-то еще и ушел. Позорное дело, и если то, что он рассказал, правда, вряд ли его стоит осуждать за этот скандал. Но я твердо заявил ему — и на том стоял, — что это был не я, а кто-то другой с такой же фамилией. Он ответил, что пробыл с тем парнем весь день, знает каждую черточку на его мерзкой физиономии и ошибиться не может. Выяснилось, однако, что этот парень служил в Блэкширском полку, а я показал ему свои документы и доказал, что служил в Бафском полку. В конце концов парень на соседней койке извинился и сказал, что, может, он и ошибся. Через несколько дней он умер, и мы все сошлись на том, что, должно быть, он был немного не в себе. Но, вы понимаете, сэр, эти две дивизии сражались бок о бок в тучах пыли, так что, вполне вероятно, они и смешались. Теперь уж я всякое думаю. Позднее я попытался разузнать, не было ли у меня двойника среди блэкширцев, но меня вскоре отослали домой, и не успел я еще окончательно встать на ноги, как было подписано перемирие, и все мои печали кончились.

После войны я вернулся на прежнее место работы. Казалось, моя жизнь начинает потихоньку налаживаться. Когда мне стукнуло двадцать один, я обручился с хорошей девушкой и думал, что мир прекрасен. И вдруг все пошло кувырком. Моя мать к тому времени умерла, я снимал комнату и жил один. И вот однажды я получаю от своей невесты письмо. Она пишет, что видела меня в воскресенье в южном пригороде и между нами все кончено — она разрывает помолвку.

А дело в том, что как раз в этот уикенд мне пришлось отказаться от свидания — я подхватил сильную инфлюэнцу. Мало приятного, скажу я вам, лежать одному, в чужом углу и без всякого ухода. Умри я, никто бы об этом и не узнал. Словом, мне было тогда совсем худо. А тут еще моя невеста сообщает, что видела меня в южном пригороде с какой-то молодой женщиной и не хочет слушать никаких оправданий. Я, конечно,^ спросил тогда: а что она делала в южном пригороде, одна, без меня, но, как бы там ни было, помолвка распалась. Она вернула мне кольцо, и на этом историю можно было бы считать законченной.

Однако меня не оставляло беспокойство: а не мог ли я, с моей ненадежной головой, оказаться в южном пригороде сам того не зная? Я подумал: а вдруг мне только пригрезилось, что я лежал больной, в полудреме, а на самом деле я занимался чем-то другим — ну, был, например, в южном пригороде. Я смутно припоминал, что вроде бы целыми часами где-то бродил. Я понимал, что, по-видимому, это был бред, но в то же время я ведь вполне мог разгуливать и во сне. У меня не было уверенности ни в чем. Я любил свою невесту и попытался бы вернуть ее, если бы не боялся, что мои мозги откажут и я натворю чего-нибудь еще.

Вы можете, конечно, сказать, что это глупость и меня просто перепутали с другим парнем, похожим на меня и с такой же фамилией. Так вот, сейчас я вам еще кое-что расскажу.

Примерно в это же время мне стали сниться ужасные сны. Точнее сказать, меня преследовал один и тот же сон, он пугал меня, как маленького ребенка. Хотя моя мать была женщиной строгих правил, она любила время от времени ходить в кино. Конечно, те фильмы и нынешние не сравнить, они показались бы нам сейчас довольно примитивными, но тогда они производили на нас большое впечатление. Когда мне было лет шесть-семь, мать взяла меня на фильм — я до сих пор помню его название — «Студент из Праги». Я забыл, о чем там шла речь, помню только, что это была историческая пьеса о молодом человеке, который продал душу дьяволу, и однажды его отражение тайком вышло из зеркала и стало бродить по городу, совершая чудовищные преступления, а все думали на того парня. Я забыл подробности — это было очень давно, — но хорошо помню, как я испугался, когда ужасная фигура вышла из зеркала. Это было так страшно, что я заплакал и начал пронзительно кричать, и моей матери пришлось вывести меня из зала. И долго еще потом я видел эту сцену во сне. Мне снилось, что я, как студент в том фильме, смотрюсь в высокое зеркало; немного погодя мое отражение начинает мне улыбаться, я иду к нему, протягивая левую руку, и вижу, что это вовсе не отражение, а я сам иду, протягивая для приветствия правую руку. Отражение подходит ближе, потом неожиданно — это был самый жуткий момент — поворачивается ко мне спиной и снова уходит в глубь зеркала, с усмешкой оглядываясь на меня, а я вдруг осознаю, что тот был реальностью, а я — всего лишь отражение. Я бросаюсь за ним вслед, но все вокруг меня расплывается, тонет в каком-то тумане, и я в ужасе, весь в поту, просыпаюсь.

— Чрезвычайно неприятное ощущение, — сказал Уимзи. — Видите ли, легенда о двойнике — одна из старейших и распространеннейших легенд, она и меня всегда ужасала. У моей няни, я был тогда совсем маленький, была любимая шутка, которая всегда до смерти меня пугала. Когда мы гуляли и ее спрашивали, не встретили ли мы кого-нибудь по дороге, она неизменно отвечала: «О нет, никого лучше себя мы не видели». И я брел бывало за ней, обходя углы и с ужасом ожидая, что вот-вот перед нами появится такая же пара, как мы. Конечно, тогда я бы скорее умер, чем признался в своих страхах. Чудные существа эти дети.

Маленький человечек задумчиво кивнул.

— Примерно в это время ночные кошмары снова вернулись и постепенно полностью овладели мной. Они стали приходить каждую ночь. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной появлялось высокое зеркало и усмехающееся отражение протягивало руку, как будто хотело схватить меня и втянуть в зеркало. Иногда я просыпался и вскакивал, как от удара, а иногда сон продолжался, и я часами бродил по странному миру — туман и полусвет, и кривые стены, как в том фильме про доктора Калигари[35]. Лунатизм — вот как это называется. Я не раз просиживал всю ночь напролет, боясь уснуть. Я просто не знал, что мне делать. Я боялся чего-нибудь натворить и обычно запирал дверь спальни на ключ. Но потом в одной книге я прочитал, что лунатики могут вспомнить, куда они что прячут. Словом, все было бесполезно.

— А вам не приходило в голову с кем-нибудь поселиться? — спросил Уимзи.

— Я так и сделал. — Было видно, что он колебался. — У меня была женщина, чудесная малышка. Сновидения и правда ушли тогда прочь. Это были три благословенных года. Я искренне любил эту девушку, просто обожал ее. Но потом она умерла. — Он допил виски и часто заморгал. — Инфлюэнца. Точнее, воспаление легких. Это меня сразило. К тому же она была такая хорошенькая...

После этого я опять оказался один. И мне опять стало плохо. Я сопротивлялся как мог, но сновидения снова вернулись. И еще ужаснее прежних. Я мечтал заняться делами — и вот!.. Но теперь это уже не имеет значения...

Однажды кошмар настиг меня средь бела дня. Случилось это так.

В обеденный перерыв я шел по Холиборн-стрит. Я продолжал служить в агентстве «Кричтон» и уже заведовал отделом упаковки. На работе меня ценили, очень ценили... Помню, день тогда был отвратительный: пасмурно, сыплет мелкий дождь. Я решил постричься. На южной стороне улицы, примерно на полпути, есть проход, в самом его конце — дверь с большим зеркалом. Поперек зеркала золотыми буквами написано имя владельца — ну, вы понимаете, о чем я говорю?

Я вошел в проход. Он был освещен, поэтому я различал все довольно четко. Подходя к зеркалу, я увидел свое отражение, которое шагало мне навстречу, и неожиданно ужасное ощущение нахлынуло на меня. Я сказал себе, что все это вздор, и протянул руку к дверной ручке — левую, потому что ручка была слева, а я, когда не думаю, предпочитаю действовать левой рукой.

Отражение, как и должно быть, протянуло ко мне правую руку и тут... я увидел себя — в старой продавленной шляпе и плаще, но лицо — Бог мой! Отражение ухмыльнулось мне, затем — совсем как в моих сновидениях — резко повернулось и стало удаляться, оглядываясь через плечо.

Моя рука уже лежала на дверной ручке, я машинально открыл дверь, оступился на пороге и упал. Больше я ничего не помню.

Очнулся я в своей собственной постели, около меня сидит врач. Врач сказал мне, что я упал на улице. К счастью, при мне нашли письма с моим адресом, по которому меня и привезли.

В агентстве со мной поступили очень по-доброму. Мне поручили проверять рекламу в других городах. Вы, наверно, знаете, что это такое. Ездишь из города в город, смотришь, какие объявления сорваны, какие плохо развешаны, и сообщаешь об этом в агентство. Для разъездов мне дали «моргана», и сейчас я на этой работе.

Ночные кошмары стали теперь реже, но окончательно так и не отпускают. Вот только на днях мне приснился жуткий сон. Ничего страшнее я еще никогда не видел. Я выследил дьявола — мое второе «я» — и повалил его на землю. Я боролся с ним в черном непроглядном мраке, стараясь задушить его. Еще и сейчас я чувствую, как мои пальцы сжимают его горло, — я убиваю себя.

Мне привиделось это в Лондоне. В Лондоне мне всегда хуже. И я переехал сюда...

Вы понимаете теперь, почему меня заинтересовала эта книга. Четвертое измерение... Сам-то я никогда не слыхал о такой штуке, но этот парень, Уэллс, похоже, знает о нем все. Люди теперь пошли образованные. Осмелюсь предположить, сэр, вот вы, наверняка, учились в колледже или где-то еще. И что вы об этом скажете, а?

— Знаете, мне надо подумать, — сказал Уимзи. — Вероятно, ваш доктор прав. Нервы и тому подобное...

— Может, оно и так, сэр, но только этим никак не объяснишь то, что со мною случилось, не правда ли? Легенды, вы говорите. Ну а некоторые думают, что те ребята в средние века много чего об этом знали. Я не хочу сказать, что верю в дьяволов или во что-то такое... Но, может, некоторые страдали тогда так же, как и я. Поэтому они так много об этом и толковали. Известно ведь: у кого что болит, тот о том и говорит. Но меня-то интересует только одно: не могу ли я каким-нибудь образом вернуться обратно? В голове у меня только это и сидит, уверяю вас. Но, наверно, я никогда этого не узнаю.

— На вашем месте я бы так не беспокоился, — сказал Уимзи. — Я бы чаще бывал на свежем воздухе. Женился. Чтобы кто-то контролировал ваши действия со стороны, понимаете? И тогда сновидения не страшны.

— Да, конечно. Я думал об этом. Но видите ли... Вы читали на днях о том мужчине? Ну, который задушил свою жену? Вот ведь что сделал. Теперь предположим, что я... Нет, нет, страшно подумать... А тут еще этот сон...

Он тряхнул головой и задумчиво уставился на огонь. Уимзи помолчал, потом встал и вышел в бар. Хозяйка, официант и девушка, прислуживающая в баре, склонились над вечерней газетой. Они оживленно переговаривались, но, заслышав шаги Уимзи, сразу замолчали.

Десять минут спустя Уимзи вернулся в гостиную. Маленький человечек уже ушел. Взяв со стула свой плащ, Уимзи поднялся в спальню. Погруженный в свои мысли, он медленно разделся, надел пижаму и халат, извлек из кармана плаща номер «Вечерних новостей» и некоторое время внимательно изучал сообщение на первой странице. Вскоре он пришел, очевидно, к какому-то решению, потому что встал и осторожно открыл дверь своей комнаты. В коридоре было пусто и темно. Уимзи засветил фонарик и медленно пошел по коридору, глядя в пол. Напротив одной из дверей он остановился, рассматривая пару еще не вычищенной обуви, потом легонько толкнул дверь. Она была заперта. Уимзи тихонько постучал.

В приоткрытой двери появилась рыжая голова.

— Не мог бы я на минутку к вам зайти? — шепотом спросил Уимзи.

Маленький человечек отступил назад, и Уимзи прошел в комнату.

— Что-нибудь случилось? — удивился мистер Дакворти.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал Уимзи. — Ложитесь в постель, разговор может затянуться.

Маленький человечек испуганно посмотрел на него, но сделал так, как ему было велено. Уимзи поплотнее запахнулся в свой халат. Поправил монокль в глазу и присел на край кровати. Несколько минут он молча смотрел на мистера Дакворти, потом сказал:

— Послушайте. Сегодня вечером вы рассказали мне странную историю, но почему-то я вам поверил. Возможно, потому, что я осел — неисправимый осел, но тут уж ничего не попишешь: что называется, горбатого могила исправит. Вы видели сегодняшний выпуск «Вечерних новостей»? — Он сунул газету мистеру Дакворти и навел на него монокль, заблестевший еще более холодным блеском, чем обычно.

На первой странице была фотография. Под ней набранный жирным шрифтом текст, для большей выразительности заключенный в рамку:

«Скотланд Ярд разыскивает человека, изображенного на этой фотографии, обнаруженной в сумочке мисс Джесси Хейнз, которая в прошлый четверг утром была найдена задушенной на Барнез Коммон. На обратной стороне фотографии имеется надпись: «Д. X с любовью от Р. Д.». Если кто-то опознает этого человека, просим немедленно связаться со Скотланд Ярдом или ближайшим полицейским участком».

Мистер Дакворти взглянул на фотографию и побледнел так, что Уимзи забеспокоился, как бы ему не стало плохо.

— Ну? — спросил Уимзи.

— О Боже, сэр! Вот и свершилось! — Он тихонько завыл и с содроганием отбросил газету. — У меня были предчувствия, но, клянусь жизнью, сэр, я ничего об этом не знаю, и это так же верно, как то, что я родился.

— Однако это вы, я полагаю?

— Фотография моя, точно. Хоть я ума не приложу, как она туда попала. Я не фотографировался целую вечность, клянусь вам; разве что один раз — вместе со всеми служащими «Кричтона» Но я вам говорю, сэр, как перед Богом, временами я сам не знаю, что делаю, и вот факт.

Уимзи внимательно рассматривал изображение на фотографии, каждую черточку, одну за другой.

— Нос у вас слегка изогнут вправо — простите, что я это говорю, — и также на фотографии. Левое века опущено. Так. На лбу, с левой стороны, шишка, если это, конечно, не дефект печати.

— Нет! — Мистер Дакворти отвел в сторону свой вихор. — Она очень некрасива, мне кажется, и сильно бросается в глаза, поэтому я закрываю ее волосами.

Когда он отбросил назад рыжую прядь, его сходство с фотографией стало еще более разительным.

— И рот у меня немного кривой.

— Да, действительно, немного скошен влево. Улыбка уголком рта, очень мило, особенно на лицах такого типа, как ваше. Но, я понимаю, такая улыбка может показаться и зловещей.

Мистер Дакворти ответил слабой, кривой усмешкой.

— Вы знаете эту девушку — Джесси Хейнз?

— Может, я не в своем уме, сэр, но я ее не знаю. И никогда о ней не слышал, вот только сейчас прочитал в газете. Задушена, о Боже! — Он вытянул перед собой руки и горестно уставился на них. — Что же теперь делать? Если бы мне удалось уйти...

— Уйти вы не сможете. Они узнали вас, там, внизу, в баре. Вероятно, через несколько минут здесь будет полиция.

Мистер Дакворти сделал попытку встать с постели.

— Нет, нет, не надо, — остановил его Уимзи. — Это бесполезно и приведет только к большим неприятностям. Успокойтесь и ответьте мне на один-два вопроса. Прежде всего, вы знаете, кто я? Впрочем, откуда вы можете знать? Моя фамилия Уимзи, лорд Питер Уимзи.

— Вы детектив?

— Пусть будет так, если вам нравится. Теперь слушайте меня. Где вы жили в Брайтоне?

Маленький человечек назвал адрес.

— Ваша мать умерла. А кого из родственников вы знаете?

— У меня есть тетка. Мне кажется, она родилась где-то в Суррее. Тетя Сузан, так я ее бывало называл. Я не видел ее с самого детства.

— Она замужем?

— О да, конечно, — миссис Сузан Браун.

— Хорошо. В детстве вы были левшой?

— Да, был сначала, но потом мать меня отучила.

— И эта склонность вернулась к вам после воздушного налета. Вы болели в детстве? Я хочу сказать, у вас был свой врач?

— Помню, года в четыре у меня была корь.

— Вы не помните фамилию врача?

— Меня тогда положили в больницу.

— Ах да, конечно. А не помните ли вы фамилию парикмахера в Холиборне?

Вопрос был таким неожиданным, что у мистера Дакворти все в голове смешалось, но после некоторого раздумья он ответил, что, помнится, на стекле было написано «Биггс» или «Бриггс».

Какое-то время Уимзи сидел задумавшись, потом сказал:

— Полагаю, это все. А, еще: как вас зовут?

— Роберт.

— И вы уверяете меня, что, насколько вам известно, вы никак не причастны к этому делу?

— Клянусь вам. Вы знаете теперь столько же, сколько и я. О Господи, если бы только у меня было алиби! Это мой единственный шанс. Но, видите ли, я боюсь, что я мог это сделать. Вы думаете... вы думаете... меня повесят?

— Нет, если вы сможете доказать, что вам ничего об этом неизвестно, — успокоил его Уимзи. Правда, он не стал говорить своему новому знакомому, что тот может провести остаток дней в Бродмуре[36].

— Но если я осужден всю мою жизнь убивать людей, ничего об этом не зная, — сказал мистер Дакворти, — пусть уж лучше меня повесят — и дело с концом. Ужасно все время об этом думать.

— Но, возможно, это сделали и не вы.

— Надеюсь, что не я, даже уверен в этом, — сказал мистер Дакворти. — Но послушайте, что это?

— Мне кажется, полиция, — небрежно сказал Уимзи, услышав стук в дверь. Он встал и приветливо сказал:

— Войдите!

Хозяйка, которая вошла первой, казалось, была поражена присутствием Уимзи.

— Входите же! — пригласил Уимзи. — И вы, сержант, и вы, инспектор. Чем можем быть полезны?

— Теперь уж ничего не поделаешь, не поднимайте хотя бы шума, — сказала хозяйка.

Не обращая ни на кого внимания, сержант прошествовал к кровати и остановился прямо против съежившегося мистера Дакворти.

— Все правильно, тот самый, — сказал он. — Извините наш поздний визит, мистер Дакворти, но, может, вы читали в газете: мы ищем человека, похожего на вас, поэтому тут уж не до времени. Мы хотим...

— Эго не я! — закричал мистер Дакворти. — Я не делал этого!

Инспектор вытащил блокнот и записал: «Прежде чем ему задали вопрос, он сказал: «Это не я. Я не делал этого».

— Кажется, вы уже знаете обо всем, — сказал сержант.

— Конечно, он знает, — вмешался Уимзи. — Только что у нас была короткая неофициальная беседа на эту тему.

— А вы... вы... Кто вы такой... сэр? — Казалось, последнее слово было извлечено из сержанта насильственно — исключительно действием монокля.

— Извините, — сказал Уимзи, — у меня нет при себе визитной карточки. Я — лорд Питер Уимзи.

— Вот это да! — удивился сержант. — Могу я спросить вас, милорд, что вы знаете об этом деле?

— Можете, и я могу вам ответить, если, конечно, пожелаю. Об убийце мне совершенно ничего неизвестно. О мистере Дакворти я знаю только то, что он мне рассказал. Думаю, он расскажет это и вам, если вы его любезно попросите. Но, знаете, без всякой третьей степени, сержант. Никаких особых мер воздействия.

Услышав это малоприятное напоминание, сержант раздраженно сказал:

— Мой долг — спросить его, что ему известно об этом деле.

— Совершенно с вами согласен, — любезно сказал Уимзи. — И, как законопослушный гражданин, он обязан вам все рассказать. Но сейчас — глубокая ночь, вы не находите? Почему бы не подождать до утра? Мистер Дакворти никуда не убежит.

— Я в этом не уверен.

— О, а я в этом не сомневаюсь. Более того, я беру на себя ответственность доставить его вам по первому вашему слову. Этого достаточно? Как я понимаю, вы не выдвигаете против него никаких обвинений?

— Пока нет, — ответил сержант.

— Значит, все в порядке, не так ли? А не выпить ли нам теперь?

Сержант резко отклонил это любезное предложение.

— Вы что, на машине? — сочувственно спросил Уимзи. — Или почки? А может, печень, а?

Сержант не ответил.

— Приятно было с вами повидаться, — продолжал Уимзи. — Встретимся утром, не возражаете? Я отправляюсь в город довольно рано и по пути загляну в полицейский участок. Мистера Дакворти вы найдете здесь, в гостиной. Там вам будет гораздо удобнее, чем в полицейском участке. Вы уже уходите? Тогда доброй вам ночи, всем вам.

Когда полицейские покинули дом, Уимзи вернулся к Дакворти.

— Теперь слушайте, — сказал он. — Утром я поеду в город, посмотрю, что можно сделать. Первым делом пришлю вам адвоката. Расскажите ему все, что рассказали мне, а полиции сообщите только то, что он вам посоветует, не больше. Помните, они не могут заставить вас говорить и не могут отправить в полицейский участок, пока не предъявят обвинения. Если обвинение все-таки будет предъявлено, не спорьте, идите спокойно. И самое главное — не убегайте, если вы это сделаете — вы погибли.


На следующее утро, едва прибыв в город, Уимзи сразу отправился в Холиборн, чтобы разыскать парикмахерскую. Он нашел ее без труда. Она располагалась, как и описал мистер Дакворти, в конце узкого прохода, на двери — большое зеркало, поперек которого размашистая надпись золотыми буквами: «Бриггс». Уимзи неприязненно взглянул на свое отражение.

— Проверка номер один, — сказал он, машинально поправляя галстук. — Не слишком ли я увлекся? А вдруг здесь замешано таинственное четвертое измерение? Но, как бы там ни было, зеркало на месте. Интересно, оно всегда тут висело? Итак, Уимзи, вперед. Но бриться еще раз... Брр, этого я не вынесу. Уж лучше постричься.

Он распахнул дверь, строго глядя на свое отражение, дабы оно не вздумало выкинуть какую-нибудь шутку.

Разговор с парикмахером был весьма живым и обстоятельным, однако только один отрывок из него заслуживает читательского внимания.

— Я был здесь когда-то, — сказал Уимзи. — Пожалуйста, немного короче за ушами. Мне кажется, что-то у вас изменилось.

— Верно, сэр. Приятнее смотрится, не правда ли?

— Зеркало на входной двери — оно ведь тоже новое?

— О нет, сэр, оно осталось от прежнего хозяина.

— Вот как! Видимо, мне показалось. Оно висело там и три года назад?

— О да, сэр. Мистер Бриггс здесь уже десять лет.

— И столько же лет висит зеркало?

— О да, сэр.

— Значит, память меня подвела. Возрастные изменения, ничего не поделаешь. Нет, нет, благодарю вас, если уж я поседел, то пусть таким и останусь. И одеколона не надо, спасибо. И даже электрической щетки. Ударов у меня было достаточно.

То, что он узнал, встревожило его. Встревожило настолько, что, выйдя из парикмахерской, он вернулся обратно и снова зашагал по улице. Он прошел всего несколько ярдов, когда ему в глаза неожиданно бросилась стеклянная дверь чайного магазина. Он тоже располагался в конце темного прохода и поперек двери золотыми буквами было написано: «Чайный магазин Бриджит», однако дверь была сделана из простого стекла. Какое-то время Уимзи смотрел на нее, потом вошел внутрь. Но направился он не к чайным столикам, а к кассирше, сидевшей за маленькой стеклянной конторкой.

Здесь Уимзи не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к делу. Он спросил молодую особу за кассой, не помнит ли она, как несколько лет назад в дверях их магазина упал в обморок мужчина.

Кассирша не смогла ему ответить: она работает здесь всего три месяца. Однако, она считает, это происшествие, если оно действительно было, должна помнить одна из их официанток. Официантка была вызвана и после некоторого размышления вспомнила: что-то такое и в самом деле имело место. Уимзи поблагодарил ее, назвался журналистом — что, казалось, полностью оправдывало эксцентричность его вопросов, — расстался с кроной и удалился.

Затем он посетил Кармелит Хаус на Флит-стрит.

У Уимзи были друзья в каждой газетной редакции. Поэтому он легко добрался до архива фотоматериалов, где ему на обозрение была выдана фотография с инициалами «Р. Д.».

— Ваша работа? — поинтересовался он.

— Нет, нам прислали ее из Скотланд Ярда. А в чем дело? Что-нибудь не так?

— Нет, нет, все в порядке. Я только хотел узнать, кто снимал.

— Ну об этом вам придется спросить у них. Чем еще могу быть полезен?

— Спасибо, больше ничего.

В Скотланд Ярде тоже обошлось без затруднений. Старший инспектор Паркер был ближайшим другом Уимзи. Необходимые справки были наведены и внизу на фотографии появилась затребованная фамилия. Уимзи сразу же отправился по нужному адресу и, назвав себя, без труда получил исчерпывающее интервью у владельца фотомастерской.

Как он и ожидал, это была маленькая мастерская, делающая быстрые дешевые фотографии без всяких намеков на художественное украшательство. До него здесь, естественно, побывал Скотланд Ярд, так что в распоряжение Уимзи была представлена вся собранная информация. Надо сказать, весьма скудная. Фотография была сделана два года назад, и ничего особенного об этой «фотомодели» вспомнить не удалось.

Уимзи попросил разрешения посмотреть негатив, который после некоторых поисков и был ему вручен.

Уимзи осмотрел его, положил на стол и вытащил из кармана «Вечерние новости» с фотографией на первой полосе.

— Взгляните-ка сюда, — сказал он.

Хозяин взглянул, потом перевел взгляд на негатив.

— Очень странно, — заметил он. — Просто удивительно.

— Как я понимаю, это было сделано под увеличителем, — продолжал Уимзи.

— Верно, — согласился владелец мастерской, — и негатив, должно быть, был неправильно повернут. Могу представить, как это произошло. Мы часто торопимся, чтобы кончить работу в срок; я думаю, здесь простая небрежность. Нужно будет с этим разобраться.

— Сделайте мне отпечаток с правильно повернутого негатива, — попросил Уимзи.

— Хорошо, сэр, конечно, сэр.

— И отошлите одну фотографию в Скотланд Ярд.

— Странно, что такое случилось именно с этой фотографией, не правда ли, сэр? И как тот тип ничего не заметил?.. Мы же обычно фотографируем в трех или четырех позах, хотя он, конечно, мог об этом просто забыть.

— Хорошо бы посмотреть, нет ли у вас тех негативов, и, если они сохранились, позвольте мне и их взять с собой.

— Я уже смотрел, сэр. Нет ни одного. Раз был отобран один этот негатив, остальные, без сомнения, уничтожены. Видите ли, сэр, мы не можем хранить забракованные негативы. У нас мало места. А эти три фотографии я сейчас сделаю.

— Приступайте, — сказал Уимзи. — И чем скорее, тем лучше. Быстренько просушите их и оттиски не ретушируйте.

— Конечно, сэр. Через час-другой они у вас будут, сэр. Но что меня удивляет, сэр, почему тот тип не жаловался?

— Ничего удивительного, — ответил Уимзи. — Он, видимо, подумал, что на этой фотографии он больше всего на себя похож. Ее он и выбрал. Видите ли, фотография с перевернутой левой и правой сторонами, именно то лицо, которое он каждый день видит в зеркале — его-то он и признал своим.

— Пожалуй, это верно, сэр. Очень благодарен, что вы указали на ошибку.

Уимзи еще раз сослался на занятость и отбыл. Затем последовал короткий визит в Сомерсет Хаус[37], после чего день был завершен.


Расследование в Брикстоне по адресу, данному ему мистером Дакворти, а также по другим адресам, в конце концов вывело Уимзи на след тех, кто знал когда-то его и его семью. Как оказалось, их прекрасно помнила одна весьма пожилая леди, которая в течение сорока лет держала на той же улице зеленную лавку. Ее энциклопедическая память малограмотного человека сохранила даже дату их приезда.

— Тридцать три года назад, если мы доживем до следующего месяца, — сказала она. — Был как раз день святого Михаила[38]. Хорошенькая молодая женщина, очень даже хорошенькая, а моя дочь — она ждала тогда своего первенького — была без ума от ее малыша.

— Мальчик здесь и родился?

— Нет, сэр, где-то на юге. Но где именно, помню, она никогда не говорила — около Нью Ката, и все. Она была не очень-то разговорчива. Ни с кем бывало не поделится, даже с моей дочкой. А у нее, вы понимаете, были важные причины, чтобы интересоваться, как да что. А та — хлороформ, говорит, и больше ничего не помню. Но я-то думаю, ей здорово досталось, потому она и не любила вспоминать про эти дела. Ее муж, тоже приятный человек, как-то сказал мне: «не напоминайте ей об этом, миссис Харботтл, не напоминайте...» То ли она тогда очень испугалась, то ли повредила что, не знаю, но только детей у них больше не было. Я ей бывало говорю: «Когда у вас, милочка, их будет девять, как у меня, вы привыкнете рожать». Она улыбалась, но только один этот мальчик у них и был.

— И вы, должно быть, здорово привыкли. Вид у вас просто великолепный, — любезно сказал Уимзи. — А сколько было ребенку, когда Дакворти поселились в Брикстоне?

— Три недели, сэр, чудесный был малыш. А волосиков на головке! Сначала они были черные, а потом стали ярко-красные, такие и встретишь-то редко — как морковь! Но не сказать, чтоб красивые, не как у нее, хотя вроде и того же цвета. И лицом на нее не похож, да и на отца тоже, она говорила, он пошел в ее родню.

— А кого-нибудь из их родственников вы видели?

— Только ее сестру, миссис Сузан Браун. Высокая, неприветливая, с каменным лицом — словно б и не сестра ей. Жила она, помнится, в Ившеме, да, точно, в Ившеме. Одно время я покупала там зелень. И хоть теперь зелень в пучки не вяжут, но вот что я думаю о миссис Браун: она была крепкая, с маленькой головкой, ну прямо пучок аспарагуса.

Уимзи должным образом поблагодарил миссис Харботтл и отправился в Ившем. Он уже начал удивляться, как далеко его может завести эта охота, но с облегчением обнаружил, что миссис Сузан Браун — особа весьма уважаемая и хорошо в городе известная, один из столпов методистской церкви[39].

Она все еще сохраняла прямую осанку, у нее были гладкие темные волосы, разделенные аккуратным пробором и собранные на затылке в пучок; широкая у основания и узкая в плечах, миссис Браун и вправду напоминала пучок аспарагуса. Она приняла Уимзи с холодной учтивостью и сразу же заявила, что ничего о своем племяннике не знает. Абсолютно ничего. Намек на то, что он находится в затруднительном, можно даже сказать тяжелом положении, она, казалось, приняла как должное.

— У него плохая наследственность, — заявила она. — Моей сестре Хетти следовало держать его построже.

— Что и говорить! — живо откликнулся Уимзи. — Но — увы! — не у всех у нас сильные характеры, что, впрочем, должно быть источником величайшей гордости для тех, кто таковые имеет. Я не хотел бы досаждать вам, мадам, к тому же, я знаю, у меня есть некоторая склонность к суесловию — ничего не поделаешь, это моя небольшая слабость, — поэтому я перейду прямо к делу. Перед тем как сюда приехать, я побывал у архивариуса в Сомерсет Хаус и выяснил, что ваш племянник, Роберт Дакворти, родился в Саутуарке, в семье Альфреда и Хестер Дакворти. Знаете, удивительная у них там система. Но, конечно, люди есть люди, временами и она может дать сбой, не правда ли?

Миссис Браун положила свои морщинистые руки на край стола, в ее темных проницательных глазах промелькнула тень.

— Прошу простить меня, скажите, под каким именем был зарегистрирован второй ребенок?

— Я вас не понимаю. — Руки ее слегка дрожали, но говорила она твердо.

— Прошу прощения. Никогда не умел точно выражать свои мысли. Родились двое близнецов, не так ли? Под каким именем был зарегистрирован второй ребенок? Извините мою назойливость, но это действительно очень важно.

— Что за странное предположение!

— О, это вовсе не предположение. Я не рискнул бы беспокоить вас ради каких-то предположений. Я знаю точно: был еще ребенок, брат-близнец. Могу сказать, более или менее точно, что с ним стало.

— Он умер, — торопливо сказала миссис Браун.

— Не люблю противоречить людям. В высшей степени неприятная манера поведения, но — увы — обязан возразить вам — тот малыш не умер. Он жив до сих пор. Единственное, что я хочу знать: как его зовут.

— А почему я должна вам что-то говорить, молодой человек?

— Потому что — извините, приходится вести разговор о вещах, не совместимых с хорошим вкусом, — было совершено убийство и подозревается ваш племянник Роберт, — пояснил Уимзи. — На самом же деле, как мне удалось узнать, убийцей является его брат. Вот почему я и хочу до него добраться. И для меня в самом деле было бы большим облегчением — я, видите ли, человек деликатный, — если бы вы помогли мне найти его. В противном случае мне придется обратиться в полицию, и тогда вас могут вызвать в суд в качестве свидетеля, а мне не хотелось бы — право, не хотелось бы — видеть вас свидетелем на судебном процессе по делу об убийстве. Знаете ли, малоприятная реклама. Если же мы сумеем быстро найти его брата, и вы, и Роберт не будете иметь к делу никакого отношения.

Миссис Браун несколько минут сидела в мрачном раздумье.

— Хорошо, — сказала она наконец, — я расскажу вам...


— Конечно, — сказал Уимзи старшему инспектору Паркеру несколько дней спустя, — все стало более или менее понятно только тогда, когда я услыхал об изменениях в организме мистера Дакворти.

— Ну разумеется, — подтвердил старший инспектор Паркер, — ничего не может быть понятнее и проще. И все-таки признайтесь: вам до смерти хочется рассказать мне, как вы пришли к такому заключению. Тем более что и я согласен немного поучиться. Скажите, разве у одного из близнецов внутренние органы всегда расположены наоборот? И разве люди с таким пороком всегда близнецы?

— И да и нет. Точнее, и нет и да. И похожие друг на друга близнецы, и непохожие могут быть совершенно нормальными. Но с близнецами похожими — иначе говоря, однояйцовыми — такое иногда случается. Я где-то читал, что человек, у которого левая и правая стороны перемещены, почти всегда имеет двойника, который является, можно сказать, его зеркальным отражением. Поэтому, пока бедняга Р. Д. говорил что-то о «Студенте из Праги» и четвертом измерении, я ждал, когда же наконец появится брат-близнец.

По-видимому, произошло вот что. Жили три сестры по фамилии Дарт: Сузан, Хестер и Эмили. Сузан вышла замуж за человека по имени Браун, Хестер стала женой мистера Дакворти, а Эмили осталась незамужней. По одной из тех забавных случайностей, на которые так щедра жизнь, только незамужняя Эмили, как оказалось, могла иметь детей. Она и родила двойню.

К тому времени родители уже умерли, и Эмили (естественно, брошенная отцом ребенка) обратилась за помощью к сестрам. Сузан — истинная мегера, к тому же замужество вознесло ее на более высокую социальную ступень. Она произнесла несколько цитат из Библии и умыла руки. Хестер, добрая душа, обещала усыновить ребенка, когда он родится, и воспитать как своего собственного. Итак, ребенок наконец прибыл, но, как я уже сказала, не один.

Двойня! Для Дакворти это было слишком. Такого сюрприза он не ожидал. Хестер было разрешено взять только одного ребенка, и она, по доброте душевной, выбрала наиболее слабого — как раз нашего Роберта — зеркальное отражение другого близнеца, точная его копия.

Второго ребенка Эмили пришлось оставить себе. Будучи женщиной довольно крепкой, она уехала с ребенком в Австралию.

Того близнеца, который остался у Эмили, зарегистрировали под ее фамилией — Дарт, и при крещении дали имя Ричард. Роберт был зарегистрирован как родной ребенок Хестер Дакворти — в те времена еще обходились без всех этих нудных процедур — справок от врача или акушерки, каждый волен был поступать, как ему захочется. Так появились Роберт и Ричард, двое славных мужей[40]. Дакворти вместе с ребенком переехали в Брайтон, где Роберт считался настоящим маленьким Дакворти.

По-видимому, Эмили умерла в Австралии, и Ричард, тогда пятнадцатилетний юноша, отработав свой проезд на пароходе, вернулся на родину. Тогда это уже не был хорошенький маленький мальчик. Два года спустя пути Роберта и Ричарда пересеклись — во время воздушного налета.

Возможно, Хестер и знала о необычном расположении внутренних органов у Роберта, а может быть, и нет. Он, во всяком случае, ничего не знал. Я думаю, шок, вызванный взрывом, послужил причиной того, что у него усилились врожденные навыки левши. Кроме того, взрыв, по-видимому, стимулировал и новую тенденцию его организма — амнезию, потерю памяти под влиянием шоковых ситуаций. Все это так угнетало нашего мистера Дакворти, что его сознание стало постепенно расстраиваться.

Я склонен думать, что Ричард каким-нибудь образом узнал о существовании у него двойника и использовал это к своей выгоде. При таком предположении становится понятен и главный в этой истории инцидент с зеркалом. Должно быть, Роберт по ошибке принял стеклянную дверь чайного магазина за дверь парикмахерской. Именно в тот момент на него случайно натолкнулся Ричард и, испугавшись, что его увидят, быстро ретировался. Конечно, обстоятельства ему благоприятствовали: и то, что эта встреча вообще состоялась, и то, что оба носили не только мягкие шляпы, но и одинаковые дождевики — впрочем, ничего удивительного в такой сырой пасмурный день.

И еще фотография. Без сомнения, вначале это была ошибка фотографа. Но я бы не удивился, если бы Ричард и намеренно выбрал именно ту фотографию, имея на нее какие-то виды в дальнейшем. Хотя из этого следует, что он каким-то образом узнал об особенностях организма Роберта. Возможно, ходили какие-то слухи в армии — там об этом, естественно, знали. Впрочем, тут я ни на чем не настаиваю.

Во всей этой истории есть еще один странный момент: тот сон, в котором он кого-то душил; как можно понять, он приснился ему в ту самую ночь, когда Ричард проделал это с Джесси Хейнз. Говорят, между близнецами, особенно похожими, существует очень тесная связь: зачастую они заболевают одной и той же болезнью и в один и тот же день, нередко один знает, о чем думает другой, ну и тому подобное. Ричард в этой паре был сильнейший, видимо поэтому он так активно влиял на брата. Хотя точно не знаю, не могу объяснить. Осмелюсь преположить, однако, что все это вздор. Главное, вы сняли с него все подозрения.

— Ну, раз мы получили ключ к разгадке...

— Тогда почему бы нам не навестить настоящего преступника?.. — Уимзи встал, подошел к зеркалу и поправил галстук. — А все-таки в зеркалах что-то есть, — сказал он. — Нечто сверхъестественное, вам не кажется?

ШАГАЮЩАЯ БАШНЯ

(перевод Л. Серебряковой)

Значит, теперь до следующей среды? — уточнил мистер Меллилоу.

— Разумеется, — ответил мистер Крич. — Слава Богу, вроде бы ничего особенного не предвидится. Так что, Меллилоу, как обычно, — до среды. Если вот только... — Его тяжелое лицо на мгновение помрачнело, как будто он вспомнил о чем-то неприятном. — Возможно, ко мне заглянет один человек... Поэтому если в девять меня не будет — не ждите. Увидимся тогда в четверг.

Мистер Меллилоу выпустил своего гостя через стеклянную дверь и смотрел, как он идет по газону, направляясь к калитке, ведущей в сад под названием Холл. Стояла ясная октябрьская ночь, низко над землей висела выщербленная луна, заливая все вокруг фантастическим ярким светом. Мистер Меллилоу сунул ноги в калоши (было сыро, а он никогда не пренебрегал своим здоровьем), спустился с крыльца, миновал солнечные часы и рыбный садок, прошел по раскинувшемуся в низине саду и остановился у изгороди, ограничивающей с южной стороны его скромное владение. Облокотившись о частокол, он, как завороженный, смотрел на низвергающуюся с высоты речку и пологий склон за ней, увенчанный, примерно на расстоянии мили от берега, нелепой каменной башней, известной под названием «Капризница». Долина, склон и башня, собственно, и составляли Страйдинг Холл. Тихие и прекрасные, они лежали перед ним в лунном свете и, казалось, ничто и никогда не сможет потревожить их удивительной безмятежности. Но мистер Меллилоу знал, что это не так.

Он купил этот коттедж, чтобы закончить в нем свои дни. Он думал тогда, что нашел уголок Англии, в котором прошлое не только сохранилось, — таким оно пребудет здесь вечно. Странно, что он, шахматист, не смог просчитать на три хода вперед. Первый ход — смерть сквайра[41]. Второй — покупка Кричем всего Страйдинга. Но даже и после этого он не сообразил, зачем процветающему деловому человеку — неженатому, равнодушному к сельскому хозяйству, — забираться в такую глушь. Ведь на расстоянии всего нескольких миль три довольно больших города — не чета этой деревеньке, приткнувшейся у дороги в никуда. Глупец! Он забыл о линии электропередачи. Как большая безобразная ладья, внезапно выскочившая из того угла, где ее не должно было быть, она размашисто прошагала через четыре, шесть, восемь полей сразу, воздвигая на своем пути безобразные опоры, чтобы отметить ими свой успех, подбираясь к самым дверям его дома.

И все потому, что Крич совершенно спокойно объявил: он продает долину электрической компании; на реке появится электростанция, на прибрежном склоне вырастут временные жилища для рабочих и, как венец всего, — Предприятие, дьявол, скрывший свой лик еще под одним названием, подумал тогда мистер Меллилоу. По иронии судьбы именно он, единственный в деревне, тепло принял Крича. Он прощал ему вульгарные шутки и дурные манеры, потому что Крич одинок, думал он, и у него добрые намерения и, конечно, его радовало, что появился сосед, с которым раз в неделю можно сыграть в шахматы.

Он вернулся домой погрустневший, поставил калоши на их обычное место — возле стеклянной двери, на веранде, убрал шахматы, выпустил из дома кота и запер дверь — он жил один и только днем к нему приходила убираться женщина из деревни. Затем он лег в постель, полный мыслей о Страйдинге, сразу же уснул и ему приснился сон.

Ему снилось, что он стоит в каком-то удивительно знакомом месте. Посреди широкой равнины, изрезанной живыми изгородями, течет река, над ней — небольшой каменный мост. Огромные черные облака тяжело висят над головой, в наэлектризованном, предгрозовом воздухе стоит напряженная, готовая вот-вот взорваться тишина. А вдали, за рекой, синевато-багровые лучи солнца пронзают тяжелые облака и с театральной яркостью высвечивают одинокую башню. Вся сцена была поразительно нереальной — словно картина, нарисованная на холсте. Ему казалось даже, что он узнает руку художника и может назвать его имя. «Какая лаконичность и какой драматизм». — Именно эти слова пришли ему в голову. И потом: «Долго так продолжаться не может». И еще одна мысль: «Мне не следовало выходить без калош».

Ему нужно было во что бы то ни стало добраться до моста, это было важно, жизненно необходимо. Но чем быстрее он шел, тем дальше отступал от него мост, и, кроме того, ему было трудно идти без калош. Он увязал до колен, оскальзывался на крутых прибрежных откосах, покрытых разъезжающейся под ногами глиной. Разлитое в воздухе напряжение спало, но было жарко, как в печи. Он почему-то побежал, и дыхание застревало у него в горле, а когда он поднял голову, то удивился: до башни было рукой подать. Она высилась прямо перед ним, за рекой, а справа, совсем близко от него, чернел лес, которого раньше там не было. Мост же казался на удивление маленьким — не больше булавочной головки.

На опушке леса что-то металось — туда-сюда, туда-сюда, — пугливое и быстрое, как кролик. Теперь лес находился между ним и мостом, а башня, продолжая сиять неестественным ярким светом, возвышалась за мостом. Сам он стоял на берегу реки, но моста уже не было, а башня... башня двигалась. Вот она перешла реку. Одним гигантским рывком перемахнула через лес и была теперь не более чем в пятидесяти ярдах от него, невероятно высокая, сверкающая, вся разрисованная. Он побежал, увертываясь и петляя, но она с маху перешагнула через поле, и, когда он оглянулся, то увидел ее прямо перед собой. И теперь она была не одна, теперь их было две — башня и ее зеркальное отражение, башни-близнецы. Они стремительно надвигались на него с двух сторон, с потаенной угрозой, с тайным намерением сокрушить его. Он метался между ними, дрожа от ужаса и почти задыхаясь. Он уже видел вблизи их гладкие желтые стены, сужающиеся к небу, и заметил, что у подножия одной из них происходило что-то отвратительное — словно бы там ворочалась, припадая к земле, гигантская кошка.

Затем низкое небо раскрылось, как шлюз, и на землю обрушился ливень. Под плотной завесой дождя он прыгнул к подножию башни, прямо к двери, оказавшейся перед ним, и стал взбираться по знакомой лестнице. «Наконец-то я найду свои калоши», — подумал он с чувством глубокого облегчения. Внезапно башню озарила сверкнувшая через бойницу молния, и в ее свете он увидел черную ворону, лежащую на ступеньке. Затем раздался удар грома. Один, второй, третий...

Прислуга барабанила в дверь.

— Ну и спите же вы, ничего не скажешь...

В следующую среду, сидя за ужином, мистер Меллилоу подумал: хорошо бы сегодня Крич не пришел. Всю неделю его не покидала мысль об этой электростанции, и чем больше он думал, тем меньше ему все это нравилось. Он узнал и еще одну вещь, которая усилила его неприязнь к Кричу. Оказывается, сэр Генри Хантер, которому принадлежали обширные земли по ту сторону деревни, предлагал компании куда более удобную строительную площадку, и на условиях весьма выгодных. Просто непонятно, почему выбор пал на Страйдинг. Вероятно, Крич подкупил топографа. Сэр Генри говорил об этом прямо, без обиняков, хотя и соглашался, что никаких доказательств у него нет.

— Он жульничает, — утверждал сэр Генри. — В городе я про него кое-что слышал... Толки самые скверные.

Мистер Меллилоу высказал предположение, что сделка, возможно, еще и не состоится.

— Вы оптимист, — ответил сэр Генри. — Такого, как Крич, ничто не остановит. Кроме смерти. А враги у него есть... — Он внезапно оборвал разговор и, помрачнев, добавил: — Остается надеяться, что когда-нибудь он сломает себе шею. И чем быстрее, тем лучше.

Мистер Миллилоу чувствовал себя неловко. Он не любил слушать о сомнительных сделках. Деловые люди, он считал, все такие, и поэтому лучше поменьше с ними общаться. Для него это может плохо кончиться. А в общем, лучше об этом не думать. Чтобы скоротать время до прихода Крича, он взял газету и стал раздумывать над помещенными там задачами. Играя белыми, поставить мат в три хода.

Эти приятные размышления прервал стук в дверь. Крич? Но почему так рано? Еще ведь только восемь. Конечно, не он. Он прошел бы по газону и вошел через стеклянную дверь. Но кто же может прийти к нему вечером? Чувствуя некоторое замешательство, он встал и открыл дверь. Стоящий в дверях человек был ему незнаком.

— Мистер Меллилоу?

— Да, это я. Чем могу служить? (Автомобилист, подумал он, который хочет узнать дорогу или попросить что-нибудь.)

— Очень приятно. Я пришел сыграть с вами в шахматы.

— Сыграть в шахматы? — повторил удивленный мистер Меллилоу.

— Да. Именно так. Я коммивояжер. Моя машина сломалась, она внизу, в деревне. Мне пришлось остановиться в гостинице, и я спросил любезного Поттса, с кем тут можно сыграть в шахматы, чтобы как-то провести вечер. Он сказал, здесь живет мистер Меллилоу, и он хорошо играет в шахматы. Я тут же вспомнил... Когда-то я читал «Меллилоу в пешечной комбинации». Это ваша, нет?

Польщенный мистер Меллилоу признал себя автором этой небольшой работы.

— Вот как? Поздравляю. Не будете ли вы так любезны сыграть со мной партию, а? Конечно, если я не нарушаю ваши планы и у вас нет компаньона?

— Вообще-то я жду одного приятеля... — в раздумье сказал мистер Меллилоу. — Но он будет не раньше девяти, а может и вовсе не придет.

— Если он придет, я уйду, — заверил его незнакомец. — Вы очень любезны. — И, не дожидаясь приглашения, он как-то незаметно, бочком, проник в переднюю и уже снимал шляпу и плащ. Это был крупный мужчина с короткой, густой, курчавой бородкой, в темных очках, говорил он низким голосом с легким иностранным акцентом.

— Моя фамилия Мозес, — продолжал он. — Я представляю фирму «Коен и Голд» с Фарингтон-стрит, поставляющую оборудование.

Он показал широкий оскал зубов, и сердце мистера Меллилоу сжалось. Такая спешка просто неприлична. Даже строительная площадка еще не выбрана! Он почувствовал безотчетное негодование против этого ни в чем не повинного еврея и тут же одернул себя: этот человек не виноват.

— Входите, — сказал он, придавая голосу больше сердечности, чем чувствовал на самом деле. — Буду рад сыграть с вами партию.

— Очень вам признателен, — ответил мистер Мозес, втискиваясь своей крупной массой в гостиную. — О! Вы решаете трехходовки? Изящно, хотя и неглубоко. Так вы не сломаете защиту.

Мистер Меллилоу кивнул, и незнакомец начал расставлять на доске фигуры.

— У вас болит рука? — полюбопытствовал мистер Меллилоу.

— Пустяки, — ответил мистер Мозес, отворачивая перчатку и показывая пластырь. — Я пытался завести эту проклятую машину, но она оказалась довольно строптивой. И вот, пожалуйста, — сбил себе суставы. Впрочем, ерунда. Я надел перчатки, чтобы предохранить пальцы. Итак, начали?

— Не хотите ли сначала чего-нибудь выпить?

— Нет, нет, благодарю вас. Я уже промочил горло в гостинице. Слишком много пить — вредно. Но вы, пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Мистер Меллилоу налил себе скромную порцию виски с содовой и сел за доску. Он вытянул жребий, взял белые фигуры и начал королевской пешкой.

— Вот как! — сказал мистер Мозес, когда было сделано несколько вполне традиционных ходов. — Giuoco piano[42], а? Ничего интересного. Проба сил, не более того. Вот когда мы узнаем, чего можно ожидать друг от друга, тогда-то сюрпризы и начнутся.

Вначале они играли очень осторожно. Кем бы ни был мистер Мозес, игрок он был сильный и умный, не так-то легко впадающий в панику. Дважды мистер Меллилоу расставлял ловушку, и дважды мистер Мозес с широкой улыбкой уходил из уже готовых сомкнуться челюстей. Третья ловушка была расставлена более тщательно. И мало-помалу, отстаивая в упорной борьбе каждый шаг, черные отступили за последнюю линию защиты. Еще пять минут, и мистер Меллилоу вежливо сказал:

— Шах. — И добавил: — И мат в четыре хода.

Мистер Мозес кивнул.

— Это была хорошая игра. — Он взглянул на часы. — Час прошел. Вы ведь дадите мне взять реванш, а? Теперь мы знаем друг друга и посмотрим, кто кого.

Мистер Меллилоу согласился. Десять минут десятого. Значит, Крич уже не придет.

На этот раз мистер Мозес разыграл белыми трудный и опасный гамбит Стейница. Через несколько минут мистер Меллилоу понял, что до сих пор его противник вел с ним какую-то двусмысленную игру. Он вдруг ощутил то нетерпеливое и жгучее волнение, которое появляется у опытного игрока, когда ему случается откусить больше, чем он может проглотить. К девяти тридцати он ушел в глухую защиту; без четверти десять осознал, что ищет выхода из создавшегося положения; пятью минутами позже мистер Мозес неожиданно сказал:

— Уже поздно, нужно немного ускорить игру. — И двинул вперед коня, принеся в жертву ферзя.

Мистер Меллилоу немедленно воспользовался его оплошностью, но тут же понял — увы! слишком поздно, — что ему угрожает вырвавшаяся вперед белая ладья.

Ну и глупость! Как он мог так оплошать? Конечно, если бы в маленькой комнате не было так душно и если бы взгляд незнакомца за темными стеклами не был таким непроницаемо-загадочным... Ах, вытащить бы на одну минуту короля из опасной позиции и двинуть вперед пешку — тогда у него был бы еще шанс. Но ладья неумолимо надвигалась на него, а он изо всех сил петлял и увертывался; потом, вырвавшись, она размашисто зашагала через четыре, шесть полей сразу; стремительно выскочила из своего угла вторая белая ладья... И теперь они вместе приближались к нему — две ладьи, ладьи-двойники, ладья и ее зеркальное отражение. Да ведь это же его сон! Две шагающие башни — совершенно одинаковые, желтые, разрисованные... Мистер Меллилоу вытер со лба пот.

— Шах! — сказал мистер Мозес. И снова повторил: — Шах! А потом: — Шах и мат!

Мистер Меллилоу взял себя в руки. Не может быть! Его сердце билось, как после состязания в беге. Смешно, конечно, так волноваться из-за шахмат, но если он кого-нибудь на свете и презирал, то только плохих игроков. Незнакомец произнес несколько вежливых банальностей — мистер Меллилоу не расслышал, что именно тот сказал, — и сложил шахматы.

— А теперь я должен идти, — сказал мистер Мозес. — Благодарю вас за доставленное удовольствие. Простите, вы неважно себя чувствуете?

— Нет, нет, все в порядке, — торопливо ответил мистер Меллилоу. — Это все жаркий огонь да еще лампа... Было очень приятно сыграть с вами. Не хотите ли чего-нибудь выпить на дорогу?

— Нет, благодарю вас. Мне пора. Как бы славный Поттс не запер входную дверь. Еще раз — большое спасибо.

Не снимая перчатки, он сжал руку мистеру Меллилоу и быстро вышел в переднюю. Потом, так же стремительно, схватил шляпу и дождевик и исчез. Вскоре его шаги замерли на выложенной гравием дорожке.

Мистер Меллилоу вернулся в гостиную. Странная история. Ему было трудно поверить в реальность случившегося. Шахматная доска, фигуры в коробке, сборник шахматных задач на старой дубовой конторке, рядом одинокий стакан для вина. Должно быть, он задремал и ему все приснилось, потому что незнакомец не оставил после себя никаких следов. Без сомнения, в комнате слишком жарко. Он широко распахнул стеклянную дверь. Щербатая луна разбросала по долине и прибрежному склону черно-белые квадраты. Бледной призрачной стрелой возносилась к небу далекая «Капризница». Мистер Меллилоу решил прогуляться к мосту — ему необходимо было немного проветриться. Он ощупью поискал в привычном месте свои калоши. Их там не было.

— Куда же эта женщина их поставила? — пробормотал Меллилоу и без всякой логики ответил себе: — Мои калоши наверху, у «Капризницы».

Казалось, ноги сами несли его вперед. Он прошел через сад, миновал поле и вскоре вышел к маленькому деревянному мостику. Он не сомневался: его калоши у «Капризницы». И почему-то ему непременно нужно было вернуть их на прежнее место — всякое промедление смерти подобно. «Какая глупость! — думал он. — А все этот дурацкий сон, который не выходит у меня из головы. Должно быть, их унесла миссис Гиббс, чтобы привести в порядок. Но раз уж я здесь, то надо идти, прогулка пойдет мне на пользу».

Власть сновидения была так сильна, что он едва ли не удивился, увидев мост на его обычном месте. Он положил руки на деревянные перила, и прикосновение к грубому, необработанному дереву успокоило его. Теперь до «Капризницы» оставалось не более полумили. Ее гладкие стены сверкали в лунном свете, и вдруг он обернулся — ему показалось, что сейчас он увидит вторую башню, башню-двойника, устремившуюся за ним через поля. Однако ничего особенного он не заметил и с удвоенной энергией подступился к холму. Вскоре он уже оказался у подножия башни и с некоторым удивлением увидел, что дверь в ее основании открыта.

Он вошел внутрь, и темнота тут же набросила на него темное покрывало. Нащупывая ногами ступеньки, он медленно поднимался по винтовой лестнице. Глухой мрак сменялся призрачным лунным сиянием, пробивающимся через башенные бойницы. И в этом чередовании света и тьмы петляющая лестница казалась ему бесконечной. Затем, когда его головы коснулось бледное мерцание четвертого этажа, он увидел что-то черное, бесформенное, распростертое на полу. И то неясное чувство, которое вело его к «Капризнице», переросло теперь в твердую уверенность: он шел сюда для того, чтобы увидеть это. Он поднялся выше и склонился над тем, что лежало на полу. Это был Крич, мертвый. А за ним, почти рядом, стояла пара калош. Когда мистер Меллилоу шагнул к ним, что-то подкатилось ему под ноги. Это была белая ладья.


Полицейский врач сказал, что смерть наступила примерно в девять. Значит, в 8.50 он отправился к мистеру Меллилоу играть в шахматы. В утреннем свете были ясно видны отпечатки калош мистера Меллилоу на выложенной гравием дорожке. Следы вели к дальнему концу лужайки, мимо солнечных часов и рыбного садка, через лежащий в низине сад, по темному полю к мостику через речку и затем вверх по склону — к «Капризнице». Глубокие, близко друг к другу расположенные вмятины — именно такие следы оставляет человек, несущий ужасный груз. Но до «Капризницы», ни много ни мало, добрая миля да еще полмили вверх по склону. Врач испытующе оглядел весьма скромные формы мистера Меллилоу.

— О да, — отвечая на его взгляд, сказал мистер Меллилоу, — я мог бы его перенести. Видите ли (мистер Меллилоу слегка покраснел), я из простой семьи. Мой отец был мельник, и всю свою юность я таскал мешки. Но я всегда любил читать, и поэтому мне удалось образовать себя, а потом и заработать немного денег. Так что глупо притворяться, будто бы я не смог перенести Крича. Но я, конечно, этого не делал.

— К сожалению, — сказал инспектор, — мы не можем найти никаких следов мистера Мозеса. (Такого неприятного голоса мистер Меллилоу никогда не слышал: скептический, пронзительный, как звук пилы.) Он никогда не бывал в Фетерсе, это точно. Поттс в глаза его не видел, и уж тем более не посылал его к вам с этой байкой насчет шахмат. И машину его никто не видел. Да, ничего не скажешь, странный джентльмен этот мистер Мозес. Никаких следов у входной двери?... Ну, допустим, там асфальт, а на нем мало что увидишь. А это случайно не его стакан, сэр? Ах, он не пил... Значит, вы сыграли две партии в шахматы в этой самой комнате? Говорят, увлекательное занятие. И вы, стало быть, не слышали, как бедняга Крич подошел к дому?

— Стеклянная дверь была закрыта, — сказал мистер Меллилоу, — и шторы опущены. А мистер Крич всегда входил в калитку и шел по газону.

— Хм! — сказал инспектор. — Значит, он или кто-то еще вошел в дом, прошел на веранду и стянул ваши калоши; а вы и мистер Мозес были так заняты игрой, что ничего не слышали.

— Постойте, инспектор (главный констебль, сидевший за дубовой конторкой мистера Меллилоу, чувствовал себя весьма неловко), по-моему, не так уж это невозможно. Бесшумные теннисные туфли или что-нибудь в этом роде — вот и все. А как насчет отпечатков пальцев на шахматах?

— На правой руке у него была перчатка, — горестно сказал мистер Меллилоу, — а левой рукой, я теперь припоминаю, он вообще ничего не касался, даже шахмат.

— Очень странный джентльмен, — повторил инспектор. — Ни отпечатков пальцев, ни следов обуви, ничего не пьет, глаз не видно, особых примет нет, появился и растаял как дым — прямо человек-невидимка.

Мистер Меллилоу беспомощно развел руками.

— Вы играли этими шахматами?

Мистер Меллилоу кивнул, и инспектор, осторожно придерживая огромной рукой раскатившиеся фигуры, перевернул коробку над шахматной доской.

— Давайте-ка на них посмотрим. Две большие фигуры с крестами наверху и две с шипами. Четыре паренька с прорезями в головах. Четыре коня. Две черные штуковины — как вы их называете, а? По-моему, они больше смахивают на церкви. Одна белая церковь — ну ладно, ладно, ладья, если вам так больше нравится. А где же вторая? Или эти ладьи не как все фигуры — у них нет пары?

— Должны быть обе, — сказал мистер Меллилоу. — В конце игры, я помню, он поставил мне мат двумя ладьями.

Он действительно очень хорошо все помнил. Свой сон и башни-двойники, надвигающиеся на него. Извлекая из кармана шахматную фигуру, он вдруг неожиданно осознал, как называется тот ужас, что метался по опушке леса. Имя ему — смерть.

Инспектор поставил на шахматную доску белую ладью, найденную у трупа в «Капризнице». Она полностью соответствовала той, что уже стояла на доске.

— Люди Стентона, — сказал главный констебль, — их почерк...

Инспектор, сидя спиной к стеклянной двери, наблюдал за побледневшим мистером Меллилоу.

— Он, по-видимому, положил ее себе в карман, когда убирал шахматы, — сказал мистер Меллилоу.

— Да, но, судя по вашему рассказу, он не мог ни отнести ее в башню, ни совершить убийство.

— А не могло так быть, что вы случайно взяли ее и уронили около трупа? — спросил главный констебль.

— Джентльмен ведь уже сказал, что своими глазами видел, как тот парень, Мозес, убрал шахматы, — вмешался инспектор.

Теперь они молча смотрели на него, все до одного. Мистер Меллилоу обхватил голову руками. На его лбу выступили капельки пота. «Что-то должно произойти, — думал он. — Что-то обязательно должно произойти».

И тут, как удар грома, раздался стук в стекло. Инспектор от неожиданности подскочил на месте.

— О Господи, как вы меня напугали! — жалобно сказал он, открывая стеклянную дверь. Струя свежего воздуха ворвалась в комнату.

Мистер Меллилоу удивился. Кто это? Голова перестала соображать. Кажется, друг главного констебля, он исчез куда-то во время разговора. Как мост в его сновидении. Просто вышел из рамы и исчез.

— Увлекательная это игра — расследование, — сказал друг главного констебля. — Почти как шахматы. Кто-то проходит прямо на веранду, а его не замечают. Скажите, мистер Меллилоу, что заставило вас пойти вчера вечером к «Капризнице»?

Мистер Меллилоу колебался. Этот момент он просто опустил. Если уж рассказ о мистере Мозесе звучал неубедительно, то что говорить о калошах, привидившихся ему во сне?

— Расскажите же нам об этом, — настаивал друг главного констебля, протирая монокль носовым платком и вставляя его на прежнее место. — Наверное, женщина, не так ли? Встречай меня при лунном свете, ну и так далее и тому подобное.

— Конечно, нет! — с возмущением ответил мистер Меллилоу. — Я просто хотел подышать свежим... — Он остановился в нерешительности. Какое-то детское простодушие в лице этого человека побуждало его говорить правду.

— Я видел сон.

Инспектор заерзал на стуле, а главный констебль неловко заложил ногу за ногу.

— Божье предостережение, снизошедшее во сне, — неожиданно сказал тот человек с моноклем. — И что же вам приснилось? — он проследил взгляд мистера Меллилоу. — Шахматы?

— Две движущиеся ладьи и мертвая ворона, — ответил Меллилоу.

— Типичный пример смешанной символики, — пояснил тот человек. — Мертвая черная ворона превращается в мертвого человека с белой ладьей рядом.

— Но ведь убийство произошло позже, — напомнил главный констебль.

— Да, но мы действительно закончили игру с двумя ладьями, — настаивал мистер Меллилоу.

— Так уж работает память нашего друга, — сказал человек с, моноклем. — Как у Белой Королевы[43], которая еще до завтрака успевала поверить в шесть невозможных вещей. Так же как и я, между прочим. «Фараон, скажи свой сон»[44].

— Время идет, Уимзи, — напомнил главный констебль.

— Пусть идет,— отозвался тот. — Как заметил один великий шахматист, движение времени приближает нас к истине.

— Кто это сказал? — встрепенулся мистер Меллилоу.

— Дама, которая играла живыми мужчинами, ставила мат королям, папам и императорам, — ответил лорд Питер Уимзи.

— О! — сказал мистер Меллилоу. — Ну тогда... — И он поведал всю историю с самого начала, не утаив своей неприязни к Кричу и ночной фантазии с шагающими электрическими столбами.

— Думаю, это и навеяло на меня тот сон, — заключил он.

— Вам чертовски повезло со сновидением, — сказал Уимзи. — И теперь я понимаю, почему они выбрали именно вас. Ясно как божий день. Если бы не ваш сон, убийца вернулся бы обратно и поставил ваши калоши на место. И если бы утром кто-нибудь, а не вы, нашел ладью рядом с телом и ваши следы, ведущие из дома и обратно в дом, это стало бы для вас матом в один ход. Так что ищите двоих, суперинтендант.

Он снова повернулся к мистеру Меллилоу:

— Один из них, по-видимому, из окружения Крича, потому что он знал, что тот каждую среду приходит к вам играть в шахматы и всегда идет через калитку. Он знал также, что у вас и у Крича совершенно одинаковые комплекты шахмат, можно сказать, шахматы-близнецы. Другой — неизвестный, который вроде бы должен был к нему зайти. Один дождался Крича у калитки, задушил его, взял с веранды ваши калоши и, надев их, отнес тело в «Капризницу». А другой, переодевшись, пришел сюда, чтобы занять вас игрой и предоставить вам алиби, в которое никто не поверит. У одного сильные руки и крепкая спина — приземистый крепыш с размером ноги не больше вашего. Другой — высокий, с выразительными глазами и, возможно, чисто выбритый, блестяще играет в шахматы. Поищите этих двоих, инспектор, среди врагов Крича и поинтересуйтесь, где они были вчера вечером между восемью и девятью тридцатью.

— А почему, как вы думаете, убийца не вернул калоши на место? — спросил главный констебль.

— Дело в том, что, начиная с этого момента, их план начал трещать по швам, — пояснил Уимзи. — Я думаю, он притаился у «Капризницы» и ждал, пока в коттедже погаснет свет. Он, видимо, считал, что заходить на веранду, пока мистер Меллилоу не заснул, слишком рискованно.

— Вы хотите сказать, что он был там, внутри «Капризницы», и следил за мной, пока я поднимался по темной лестнице? — удивился мистер Меллилоу.

— Вероятно, да, — ответил Уимзи. — Хотя не исключено и другое: увидев, как вы взбираетесь по холму, он понял, что все пошло не так, как было задумано, и убежал в противоположную сторону, к высокогорной дороге, что проходит за «Капризницей». А мистер Мозес, переодевшись где-нибудь в укромном местечке, ушел так же, как и пришел, — той дорогой, что проходит мимо вашего дома, мистер Меллилоу.

— Все это очень хорошо, ваша светлость, но где доказательства? — спросил инспектор.

— Везде, — ответил Уимзи. — Посмотрите еще раз на следы. Один след — отпечатки калош, глубокие и частые, когда тело несли вниз, от дома. Второй, в прогулочной обуви, проложен позднее. Это след мистера Меллилоу от дома к «Капризнице». И третий — снова след мистера Меллилоу, когда он возвращался обратно, — след бегущего со всех ног человека. Значит, два следа ведут из дома и только один в дом. А где же тот человек, который вошел и не вернулся обратно?

— Пусть так, но предположим, что вторую цепочку следов мистер Меллилоу оставил намеренно, чтобы сбить нас с толку, а? — настаивал на своем инспектор. — Заметьте, я не говорю, что он это сделал, но почему он не мог этого сделать?

— Потому что у него не осталось на это времени, — объяснил ему Уимзи. — Следы, ведущие из дома и обратно в дом, сделаны после того, как отнесли тело. На три мили вокруг здесь нет ни одного моста, а реку вброд не перейдешь, только по мосту. Но в десять тридцать мистер Меллилоу был в Фетерсе, по эту сторону реки, и звонил в полицию. Без крыльев тут было бы не обойтись, инспектор. И мост — тому доказательство, потому что мост пересекли всего три раза.

— Мост... — со вздохом облегчения сказал мистер Меллилоу. — Я знал во сне, что с мостом связано что-то важное. Я знал, что буду в безопасности, если только доберусь до него.

НЕДОСТОЙНАЯ МЕЛОДРАМА, ИЛИ ЯБЛОКО РАЗДОРА

(перевод Л. Серебряковой)

Боюсь, вы привезли с собой отвратительную погоду, лорд Питер, — с шутливым укором сказала миссис Фробишер-Пим. — Если и дальше так пойдет, день похорон будет очень плохим.

Лорд Питер бросил взгляд на мокрую зеленую лужайку, на аллею, обсаженную лавровым кустарником; поистине разверзлись хляби небесные, и дождь безжалостно хлестал по листьям, мокрым и блестящим, точно резиновые.

— Да, не очень приятный обычай — стоять на похоронах под открытым небом, — согласился он.

— Обидно, если старикам из-за плохой погоды придется сидеть дома. Ведь в таком небольшом местечке, как наше, похороны — едва ли не единственное их развлечение на всю зиму. Разговоров об этом им хватит потом на несколько недель.

— А что, какие-нибудь особые похороны?

— Дорогой Уимзи, — вмешался хозяин, — вы в своей маленькой деревушке под названием Лондон совершенно не в курсе наших местных событий. Таких похорон в Литтл Доддеринге еще никогда не бывало. Вы, может быть, помните старого Бердока?

— Бердок?.. Позвольте, позвольте... Местный сквайр или что-то в этом роде?

— Был им, — уточнил мистер Фробишер-Пим. — Он умер в Нью-Йорке недели три назад, а хоронить его будут здесь. Все Бердоки сотни лет жили в большом доме, и все они похоронены на кладбище возле церкви. Кроме того, который был убит на войне. О смерти Бердока телеграфировал его секретарь, он сообщил, что гроб с телом будет отправлен, как только бальзамировщики закончат свою работу. Пароход приходит в Саутгемптон, если не ошибаюсь, сегодня утром. Во всяком случае, гроб привезут из города поездом 6.30.

— Ты пойдешь встречать его, Том?

— Нет, дорогая, в этом нет необходимости. Там и без того будет много народу из деревни. А для команды Джолиффа это вообще апофеоз их жизни; ради такого случая они даже позаимствовали у молодого Мортимера лишнюю пару лошадей. Надеюсь, они не перепутают постромки и катафалк не опрокинется. Лошадки у Мортимера очень норовистые. К тому же, откровенно говоря, старик не заслуживал особого уважения.

— О Том, он мертв.

— В известном смысле он уже давно мертв. Нет, Агата, не стоит притворяться: старый Бердок был всего лишь злобным, завистливым и подлым негодяем и, слава Богу, наконец-то мир от него избавился. Чего стоит тот последний скандал, который он учинил!... Ему просто нельзя было больше здесь оставаться, вот он и уехал в Штаты. И все-таки, если бы у него не хватило денег откупиться, он, вероятнее всего, попал бы в тюрьму. Поэтому-то меня так и раздражает Хэнкок. Я не против — пусть называет себя священнослужителем, хотя наш дорогой старый Уикс называл себя просто священником, а ведь он как-никак был каноник[45]. И я не против его наряда. Если ему нравится, может завернуться хоть в американский флаг. Но поставить гроб с телом старого Бердока в южном приделе да еще чтобы Хаббард из «Красной коровы» с Дагганом вместе полночи молились над ним — нет, это уже слишком. Людям, знаете ли, такое не нравится, по крайней мере старшему поколению. Молодежь, я думаю, возражать не будет, для нее это просто развлечение, но многих фермеров это оскорбляет. Они-то знали старого Бердока очень хорошо. Симпсон — церковный староста, ты его знаешь — подошел ко мне вчера совершенно расстроенный. А более благоразумного человека, чем Симпсон, трудно себе представить. Я обещал ему поговорить с Хэнкоком. И я действительно говорил с ним сегодня утром, но, признаться, с таким же успехом можно взывать к алтарным вратам.

— Мистер Хэнкок из тех молодых людей, которые воображают, будто знают все, — сказала миссис Фробишер-Пим. — Разумный человек прислушался бы к твоим словам, Том. Ты — мировой судья, прожил здесь всю жизнь и, разумеется, знаешь о прихожанах гораздо больше, чем он.

— Его доводы меня просто возмущают, — продолжал мистер Фробишер-Пим. — Он считает, раз старик такой грешник, он больше других нуждается в отпевании. Я сказал ему: «Думаю, всех наших с вами молитв не хватит, чтобы помочь старому Бердоку выбраться из того места, где он сейчас пребывает». Ха, ха! На что он мне ответил: «Согласен с вами, мистер Фробишер-Пим; вот почему над его гробом восемь человек всю ночь будут читать молитвы». Признаться, я не нашелся, что ему на это ответить.

— Восемь человек! — воскликнула миссис Фробишер-Пим.

— Читать будут, как я понимаю, по очереди, по двое одновременно. «Вы, надеюсь, понимаете, — сказал я ему, — что этим вы даете удобный повод нонконформистам»[46]. Конечно, он не мог этого отрицать.

Уимзи положил себе мармелада. Нонконформисты, казалось, всегда только и ищут повода. Хотя никогда не говорилось, о чем именно идет речь и как используются эти поводы, когда они предоставляются. Но поскольку Уимзи и сам был взращен в лоне англиканской церкви[47], ему тоже приходилось сталкиваться с теми, кто проявлял подобную странность — всегда искал повода. Поэтому он только сказал:

— Плохо, когда в маленьком приходе придерживаются разных взглядов. Это вносит сумятицу в представления простодушных сельских отцов, деревенского кузнеца например, дочь которого поет в местном хоре, ну и всех остальных. А что думает об этом семья Бердоков? Там ведь, кажется, было несколько сыновей?

— Теперь осталось только двое: Олдин убит на войне. Один из сыновей Бердока — Мартин сейчас за границей.

Он уехал после своего скандала с отцом и, по-моему, с тех пор в Англии не был.

— А что это за скандал?

— Грязная в общем-то история. Одна девушка — то ли киноактриса, то ли машинистка, — что называется, попала в беду. И виноват был Мартин. Но он хотел на ней жениться.

— Хотел жениться?

— Да, представьте себе. С его стороны это просто отвратительно, — вмешалась в разговор миссис Фробишер-Пим. — Ведь он был чуть ли не помолвлен с дочерью Делапримов — ну с той, в очках, ты знаешь. Так вот, скандал произошел страшный. Какие-то ужасно вульгарные люди ворвались в дом и стали требовать старого Бердока. Нужно признать, у него хватило смелости выйти к ним — он не из тех, кого можно запугать. Он сказал, что девушка должна винить только себя, а если им хочется, пусть возбуждают дело против Мартина, себя же он никому шантажировать не позволит. Дворецкий, естественно, подслушивал под дверью, и в деревне пошли разговоры. А потом вернулся домой Мартин Бердок, и они с отцом так кричали, что их было слышно на много миль вокруг. Мартин сказал, что все это сплетни и он все равно женится на этой девушке. Не понимаю, как можно войти в семью таких шантажистов.

— Дорогая, — мягко сказал Фробишер-Пим, — по-моему, ты несправедлива к Мартину и к родителям его жены. Из того, что Мартин рассказал мне тогда, можно заключить, что люди они вполне приличные хотя, разумеется, не его круга. К Бердоку они пришли из самых лучших побуждений: узнать о намерениях Мартина. И ты поступила бы так же — будь это одна из наших дочерей. А старый Бердок решил, что они пришли его шантажировать. Такие люди, как он, уверены, что всегда можно откупиться, и он, должно быть, считает, что его сын имеет полное право соблазнить молодую женщину, которая сама зарабатывает на жизнь. Я уже не говорю о том, что Мартин был вправе...

— Боюсь, Мартин весь в отца, — возразила жена. — Во всяком случае, он женился на той девушке, а зачем бы он на это пошел, если бы не известные обстоятельства?

— Но ведь детей у них нет, ты же знаешь, — напомнил Фробишер-Пим.

— Нет, но могли быть. В одном я не сомневаюсь — девушка была в сговоре со своими родителями. Вот с тех самых пор супруги Бердоки и живут в Париже.

— История действительно не из приятных, — подвел итог мистер Фробишер-Пим. — Разыскать адрес Мартина было непросто, но ему все-таки сообщили, и я не сомневаюсь, что он скоро приедет. Хотя, мне говорили, он снимает фильм, так что, вполне возможно, и не успеет вовремя попасть на похороны.

— Будь у него сердце, никакой фильм не помешал бы ему, — сказала миссис Фробишер-Пим.

— Дорогая, существуют такие вещи, как контракты и очень суровые штрафы за их нарушение. А я думаю, Мартин просто не может позволить себе потерять большую сумму денег. Вряд ли отец что-нибудь ему оставил.

— Значит, Мартин младший сын? — спросил Уимзи, из вежливости выказывая к этому довольно избитому сюжету деревенской жизни гораздо больше интереса, чем испытывал на самом деле.

— Нет, он самый старший. Поэтому дом со всей недвижимостью по закону переходит к нему. Но земля не приносит никаких доходов. Старый Бердок сколотил состояние на каучуковых акциях, во время бума. А деньги, кому бы он их ни оставил, могут пропасть, потому что завещание еще не найдено. Скорее всего он оставил их Хэвиленду.

— Младшему сыну?

— Да, он управляющий какой-то компании в Сити, торгует шелковыми чулками. Здесь его видели нечасто, но он прибыл сразу же, как только узнал о смерти отца, и остановился у Хэнкоков. С тех пор как старый Бердок уехал в Штаты — а было это четыре года назад, — большой дом стоит закрытый. И Хэвиленд, наверное, не станет открывать его, пока Мартин не решит, что с ним делать. Вот почему гроб поставят в церкви.

— Меньше хлопот, конечно, — сказал Уимзи.

— Разумеется, хотя, видите ли, я думаю, Хэвиленду следовало бы проявить больше добрососедского внимания. Учитывая положение, которое всегда занимали здесь Бердоки, люди вправе ожидать хороших поминок. Но эти деловые люди думают о традициях гораздо меньше, чем мы, провинциалы. А поскольку Хэвиленд остановился у Хэнкоков, то, естественно, ему не очень-то удобно возражать против свечей, молитв и всего прочего.

— Может, оно и так, — сказала миссис Фробишер-Пим, — но было бы гораздо приличнее, если бы Хэвиленд приехал к нам, а не к Хэнкокам, которых он даже не знает.

— Дорогая моя, ты забываешь об очень неприятном споре, который был у меня с Хэвилендом относительно права охоты на моей земле. Его отец, нужно сказать, понял меня совершенно правильно, но Хэвиленд был чрезвычайно невежлив и наговорил мне таких вещей, которые я едва ли могу ему простить. Как после этого я могу предлагать ему свое гостеприимство? Однако, лорд Питер, мы чересчур докучаем вам нашими пустяками. Не хотите ли пройтись по усадьбе? Жаль, что идет дождь и вы не увидите сада в это время года, но у меня есть несколько кокер-спаниелей, возможно, вам захочется взглянуть на них.

Лорд Питер высказал страстное желание посмотреть спаниелей, и уже через несколько минут они оказались на мокрой, посыпанной гравием дорожке, ведущей к псарне.

— Нет ничего лучше здоровой деревенской жизни, — говорил ему мистер Фробишер-Пим. — Я всегда думаю, как уныло в Лондоне зимой. Приятно, конечно, приехать на денек-другой, сходить в театр, но как вы, горожане, выдерживаете такую жизнь неделями — это выше моего понимания. Нужно сказать Планкетту об этой арке, — добавил он, — пора ее подравнять.

Говоря это, он отломил свисающую ветвь плюща. Растение вздрогнуло и мстительно обрушило за шиворот Уимзи небольшой водопад.

Собаке с ее щенками было отведено удобное, просторное помещение в конюшне. Появившийся молодой человек в бриджах и гетрах поздоровался с визитерами я принес им небольшой щенячий выводок. Уимзи уселся на перевернутое ведро и стал внимательно рассматривать щенков одного за другим. Мать, тщательно изучив его ботинки и поворчав немного, решила, что он заслуживает доверия, и добродушно растянулась у него на коленях.

— Позвольте, сколько же им? — спросил мистер Фробишер-Пим.

— Тринадцать дней, сэр.

— Они хорошо сосут?

— Прекрасно, сэр. Теперь она стала получать солодовый прикорм. И, похоже, он ей пришелся по вкусу.

— Именно так. У Планкетта были небольшие сомнения на этот счет, но я слышал об этом прикорме очень хорошие отзывы. Просто Планкетт не любит экспериментировать. И, в общем-то, я с ним согласен. А кстати, где он?

— Утром он неважно себя чувствовал, сэр.

— Грустно это слышать, Мэрридью. Опять ревматизм?

— Нет, сэр. Как сказала миссис Планкетт, он пережил небольшое потрясение.

— Потрясение? Какое потрясение? Надеюсь, с Элфом и Элис все в порядке?

— Да, сэр. Но дело в том, что... Я понял, ему что-то привиделось.

— «Что-то привиделось»? Что ты имеешь в виду?

— Ну, сэр, что-то вроде знамения, как он говорит.

— Знамения? Боже милостивый, Мерридью, таких мыслей у него и в голове не должно быть. Удивляюсь Планкетту. Я всегда считал его рассудительным человеком. И какое же это было знамение, что он говорит?

На лице Мерридью появилось выражение легкого упрямства.

— Право, затрудняюсь сказать, сэр.

— Странная история. Я должен пойти повидать Планкетта. Он дома?

— Да, сэр.

— Тогда мы сейчас же идем к нему. Вы не возражаете, Уимзи? Не могу допустить, чтобы дело дошло до болезни. Если ему что-то померещилось, самое лучшее обратиться к врачу. Продолжайте, Мерридью, делать все, что делаете, и, конечно, главное — тепло и покой. Эти кирпичные полы имеют свойство пропускать влагу. Я думаю выложить все помещение бетоном, но это, понятно, требует денег. Не представляю себе, — продолжал он, направляясь мимо оранжереи к аккуратному коттеджу, возле которого протянулись несколько огородных грядок, — что могло так встревожить Планкетта? Надеюсь, ничего серьезного. Он стареет, конечно, но все-таки следует быть выше того, чтобы верить во всякие знамения. Вы не представляете, какие странные вещи приходят иногда в головы этим людям. Скорее всего, он заглянул вчера вечером в «Усталый путник», а потом, возвращаясь домой, увидел чье-то развешанное для просушки белье.

— Нет, не белье, — машинально поправил Уимзи.

С его склонностью к дедукции он тут же подметил ошибку в рассуждениях и с некоторым раздражением — дело того не стоило — пояснил:

— Вчера вечером дождь лил как из ведра. Сегодня четверг, а во вторник и среду днем стояла прекрасная погода, значит белье уже успели высушить.

— Ну... ну... тогда что-нибудь еще: столб или белая обезьянка миссис Гидденс. Планкетт, к сожалению, может иногда хватить лишку, простите за такое выражение, но он хороший собачник, так что приходится с этим мириться. Вокруг этих мест сложилось множество суеверий, и, стоит войти в доверие к местным жителям, они порасскажут вам столько странных историй... Вы будете удивлены, как далеки мы от цивилизованного мира. Не здесь, конечно, а в Эбботс Болтон, пятнадцать миль в сторону. Там уверяют, например, что человек, убивший зайца на охоте, непременно поплатится жизнью. Ведьмы, знаете ли, и всякая другая нечисть...

— Ничуть этому не удивляюсь. В Германии есть места, где до сих пор рассказывают о человеке-волке.

— Да, скажу я вам... Ну, вот мы и пришли.

Мистер Фробишер-Пим забарабанил в дверь прогулочной тростью и, не дожидаясь ответа, повернул ручку двери.

— Вы дома, миссис Планкетт? Можно войти? О, доброе утро! Надеюсь, мы вам не помешали? Видите ли, Мер-ридью сказал мне, что Планкетт не совсем здоров. Это лорд Питер Уимзи, мой старый друг, точнее я — старый его друг, ха, ха!

— Доброе утро, сэр; доброе утро, ваша светлость. Я уверена, Планкетту будет очень приятно видеть вас. Входите, пожалуйста. Планкетт, мистер Пим пришел навестить тебя.

Пожилой человек, сидевший у камина, обратил к ним печальное лицо, приподнялся и, приветствуя их, приложил руку ко лбу.

— Ну, так в чем же дело, Планкетт? — осведомился мистер Фробишер-Пим с сердечностью и тактом, напоминающим манеру врача и принятую помещиками при посещении своих подданных. — Легкий приступ застарелой болезни, а?

— Нет, нет, сэр. Спасибо, сэр. Сам я совершенно здоров. Но мне было знамение. Не жилец я на этом свете.

— Не жилец на этом свете? Какая чепуха, Планкетт! Нельзя так говорить. Легкое насварение желудка, вот что у вас, я полагаю. По себе знаю — это вызывает хандру. Примите касторки или добрую старую слабительную соль, а еще лучше — александрийский лист. Сразу забудете о предзнаменованиях и смерти.

— От моей болезни никакое лекарство не поможет, сэр. Кто видел то, что привиделось мне, тому уже никогда лучше не станет. Но раз уж вы и этот джентльмен здесь, не могли бы вы оказать мне любезность?

— Конечно, Планкетт. И какую же именно?

— Составить завещание, сэр. Прежде это делал старый Парсон. Но только нынешний молодой человек с его свечами и всякими штуковинами мне не нравится. Не похоже, что он сделает все правильно и по закону, сэр, а я бы не хотел никаких споров после моей смерти. У меня осталось не так уж много времени, и я был бы вам благодарен, если бы вы написали черным по белому, что я хочу, чтоб все перешло к Саре, а после нее — Элфу и Элис поровну.

— Конечно, я это сделаю, Планкетт. Но только к чему все эти разговоры о завещаниях? Господи Боже, да вы переживете всех нас, вот увидите.

— Нет, сэр. Я всегда был здоровым и крепким человеком, не отрицаю. Но меня позвали, и мне придется уйти. Я знаю, в конце концов это должно случиться с каждым. Но увидеть, что за тобой прикатила карета смерти, и знать, что в ней мертвец, который не может упокоиться в могиле, — это ужасно.

— Полно, Планкетт, не хотите же вы сказать, что верите в эти старинные басни о карете смерти? Я думал, вы человек образованный. Что сказал бы Элф, если бы услышал, что вы говорите такую чепуху?

— Ах, сэр, молодые люди знают не все: на божьем свете есть много такого, чего вы не найдете в печатных книгах.

— Ну хорошо, — сказал Фробишер-Пим, столкнувшись с этим изначально неопровержимым доводом. — Мы знаем, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам...»[48] Безусловно, так. Но к нашему времени это не относится, — добавил он, явно себе противореча. — В двадцатом веке призраков не бывает. Обдумайте все спокойно, и вы поймете, что ошиблись. Вероятно, этому есть совсем простое объяснение. Голубчик! Я помню, миссис Фробишер-Пим проснулась однажды среди ночи и ужасно испугалась: ей показалось, что кто-то вошел в нашу спальню и повесился на двери. Такая глупость, ха, ха! Ведь если бы кому-нибудь вздумалось повеситься, он бы не пришел для этого в нашу спальню. Представляете, она сжимала мою руку в страшном смятении, а когда я пошел посмотреть, что же ее обеспокоило, как вы думаете, что это было? Мои брюки, которые я повесил за подтяжки, да еще с носками! Честное слово! Ну и получил же я нагоняй за то, что не сложил аккуратно свою одежду!

Мистер Фробишер-Пим рассмеялся, а миссис Планкетт произнесла уважительно: «Ну и ну!» Но ее муж покачал головой.

— Может, оно и так, сэр, но эта карета просто стоит у меня перед глазами. На церковных часах как раз пробило полночь, и я вижу, как она подъехала к проулку возле монастырской стены...

— Интересно, а почему это в полночь вы еще не спали?

— Так уж получилось, сэр. Я заглянул к своей сестре, ее сын возвращался из отпуска на свой корабль.

— И вы, Планкетт, осмелюсь предположить, выпили, конечно, за его здоровье. Мистер Фробишер-Пим укоряюще погрозил ему пальцем.

— Я не отрицаю, сэр, что пропустил стаканчик-другой эля, но пьян я не был. Моя жена может подтвердить: я пришел почти трезвый.

— Планкетт говорит правду, сэр. Прошлой ночью он выпил совсем немного, клянусь вам.

— Но что же это было, то, что вы видели, Планкетт?

— Я видел карету, поверьте мне, сэр. Она подъехала к проулку, сэр, вся белая как призрак и бесшумная как смерть — да это и на самом деле смерть, сэр.

— Повозка или что-нибудь такое, следующее через Литтл Доддеринг в Ламптри или Херритинг.

— Нет, сэр, не повозка. Я пересчитал лошадей — четыре белые лошади, и они пронеслись мимо, ни разу не ударив копытом и не звякнув уздой. Так что это была...

— Четыре лошади! Довольно, Планкетт, у вас, по-видимому, двоилось в глазах. Здесь в округе нет никого, кто правил бы четверкой лошадей, если это только не Мортимер из Эбботс Болтон, но он не стал бы выводить своих лошадей в полночь.

— Лошадей было четыре, сэр. И это был не мистер Мортимер, потому что у него дрожки, а это большая тяжелая карета без огней, и вся она сияла, будто покрытая такой краской, как лунный свет.

— Чепуха, милейший! Вы не могли видеть луну прошлой ночью. Была кромешная тьма.

— Да, сэр. Но карета все равно сверкала, как луна.

— И без огней? Интересно, что сказала бы об этом полиция?

— Никакая смертная полиция не может остановить эту карету, — с презрением возразил Планкетт, — и ни один смертный не может безнаказанно ее видеть. Скажу вам, сэр, это еще не самое худшее. Лошади...

— А как она передвигалась? Медленно?

— Нет, сэр. Лошади шли галопом, но только их копыта не касались земли. И не было слышно ни звука. Я так и вижу черную дорогу и белые копыта, примерно в полуфуте от земли. И лошади... без головы.

— Без головы?

— Да, сэр.

— Довольно, довольно, Планкетт. Такое вы уже не заставите нас проглотить. Без головы! Будь это даже призрак, как бы он мог править лошадьми без головы? А как насчет вожжей, а?

— Можете смеяться, сэр, но с Божьей помощью все возможно. Это были четыре белые лошади. Я и теперь их ясно вижу, но за хомутом — ни головы, ни шеи, сэр. Еще я вижу вожжи, они сверкают как серебряные и тянутся к узде, но только дальше ничего не было. Умереть мне на этом месте, сэр, все это и сейчас передо мной.

— А кучер у этого удивительного выезда был тоже без головы?

— Именно так, сэр. По крайней мере, над пальто — с таким старомодным капюшоном на плечах — я ничего не смог разглядеть.

— Ну, Планкетт, должен сказать, что вы очень обстоятельны. На каком расстоянии от вас было это... э... привидение, когда вы увидели его?

— Я как раз проходил мимо военного мемориала, сэр, когда, вижу, она подъехала к проулку. Это не больше двадцати-тридцати ярдов от того места, где я стоял. Она пронеслась галопом и у стены церковного двора свернула влево.

— Гм... гм... весьма странно. Хотя ночь была темная и даже на таком расстоянии ваши глаза могли вас подвести. Так вот, если вы примете мой совет, вы и думать обо всем забудете.

— Ах, сэр, это только сказать легко, но ведь каждый знает: если увидишь карету смерти Бердоков, должен умереть в течение недели. Поэтому, если вы будете так добры, как обещались, и окажете мне услугу в этом деле с завещанием, мне будет легче умирать, зная, что Сара и дети имеют свой скромный капиталец.

Мистер Фробишер-Пим оказал ему эту услугу, хотя и без особого желания, увещевая и ворча все то время, что составлял завещание.

Уимзи поставил подпись как свидетель, выказав при этом и свою долю участия:

— На вашем месте я бы так не беспокоился, — сказал он. — Если это карета Бердоков, то, судя по всему, она приходила за душой старого Бердока. Ведь не могла же она поехать за ним в Нью-Йорк, не правда ли? По-видимому, она просто готовится к завтрашним похоронам.

— Это похоже на правду, — сказал Планкетт. — Ее часто видят в этих местах, когда кто-нибудь из Бердоков уходит на тот свет. И все равно: увидеть ее — ужасное несчастье.

Однако мысль о похоронах, казалось, немного приободрила Планкетта. Визитеры еще раз попросили его не думать о случившемся и удалились.

— Удивительно, что делает воображение с этими людьми, — сказал мистер Фробишер-Пим. — И к тому же они так упрямы... Можно спорить с ними до потери сознания.

— Да, пожалуй. Но послушайте, не пройтись ли нам к церкви? — предложил Уимзи. — Интересно, что можно увидеть с того места, где он стоял.

Приходская церковь в Литтл Додцеринге, как и многие сельские церкви, находится несколько в стороне от деревни. Основная дорога из Херритинга, Эбботс Болтон и Фримптона проходит мимо западных ворот церковного двора, где располагается большое кладбище, огороженное древними камнями. С южной стороны вьется узкая темная тропа, густо укрытая свисающими ветвями старых вязов. Она отделяет церковь от руин древнего доддерингского монастыря. На основной дороге, недалеко от того места, где начинается старая монастырская тропа, стоит военный мемориал, и отсюда дорога ведет прямо в Литтл Доддеринг. Вокруг двух оставшихся сторон церковного двора проходит еще одна узкая тропинка, называемая в деревне Черной тропой. Приблизительно в ста ярдах севернее церкви Черная тропа ответвляется от дороги, ведущей в Херритинг, и соединяется с дальним концом старой монастырской тропы и далее, извиваясь и петляя, направляется в сторону Шутеринга, Андервуда, Хэмси, Трипси и Бика.

— Что бы там ни привиделось Планкетту, оно двигалось, по-видимому, из Шутеринга, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Черная тропа ведет только к нескольким полям и одному-двум коттеджам. Так что кто бы ни спешил сюда из Фримптона, пеший или конный, он, разумеется, выбрал бы шоссе: из-за этих дождей тропа находится в ужасном состоянии. А на современном шоссе даже с вашими дедуктивными способностями, мой дорогой Уимзи, следы колес, боюсь, обнаружить не удастся.

— Пожалуй, это верно. Особенно если речь идет о волшебной колеснице, которая передвигается не касаясь земли. Так что ваши доводы в высшей степени разумны, сэр.

— Вероятно, это была пара застигнутых темнотой повозок, которые ехали на рынок, — продолжал развивать свою мысль мистер Фробишер-Пим, — а все остальное — предрассудки и, боюсь, местное пиво. С такого расстояния Планкетт просто не смог бы так подробно рассмотреть и возницу, и хомут, и колеса... А если то, что двигалось, не производило шума, то как он вообще обратил на это внимание? Уверяю вас: он услышал звук колес и домыслил все остальное.

— Возможно, — согласился Уимзи.

— Конечно, — продолжал его хозяин, — если повозка действительно шла без огней, ему пришлось всматриваться, чтобы ее рассмотреть. Современный транспорт — чрезвычайно опасная вещь, я уже давно говорю об этом самым серьезным образом. Вот только на днях мне пришлось оштрафовать одного фермера... Ну, раз уж мы здесь, не хотите ли заодно осмотреть и церковь?

Зная, что в сельских краях осмотр церкви считается поступком весьма достойным, лорд Питер горячо поддержал предложение мистера Фробишер-Пима.

— Наш викарий[49] считает, — говорил мировой судья, направляясь к западному входу, — что двери церкви должны быть открыты и днем и ночью: вдруг кто-нибудь захочет помолиться. В городе это, возможно, и случается. Но здесь люди весь день заняты на полях, к тому же они сочли бы неуважением идти в церковь в рабочей одежде и грязной обуви. Не говоря уже о том, что у них есть и другие заботы. Учтите также, сказал я ему, что кто-нибудь может воспользоваться этим и будет вести себя в церкви неподобающим образом. Но он еще молодой человек и должен узнать все на собственном опыте.

Мистер Фробишер-Пим распахнул дверь. И сразу на них обрушилась странная смесь запахов: спертого воздуха, застоявшегося ладана, сырости и кухни — своеобразный экстракт англиканской церкви. Два алтаря, украшенные цветами и сверкающие позолотой, выделялись ослепительно-яркими пятнами среди густых теней и мрачной архитектуры этого небольшого норманского строения. Теплота и человечность, исходившие от них, казались здесь чужеродными и создавали резкий контраст с холодом и неприветливостью, которые будто навсегда сроднились с этим местом и этими людьми.

— Придел Девы Марии, как называет его Хэнкок, в южном нефе, как видите, подновлен, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Это встретило сильное противодействие, но наш епископ снисходителен к руководству «высокой церкви»[50] некоторые думают, даже слишком снисходителен, хотя в конце концов, какое это имеет значение? У двух престолов[51] я могу возносить молитвы так же хорошо, как и у одного. И должен сказать в защиту Хэнкока — он умеет обращаться с молодежью. В наши дни, в эпоху мотоциклов, хоть немного заинтересовать ее религией — что-нибудь да значит. А это, я думаю, катафалк для гроба старого Бердока. О! А вот и викарий.

В дверях за высоким алтарем появился худой человек в сутане и быстро пошел им навстречу, держа в руке высокий дубовый канделябр. В его улыбке, когда он здоровался с ними, был оттенок некой профессиональной доброжелательности. Уимзи тут же констатировал, что это человек серьезный, нервный и не очень умный.

— Я боялся, что не успеют принести канделябры, — сказал он после завершения обычной церемонии знакомства. — Но теперь все в порядке.

Он расставил канделябры вокруг катафалка и стал украшать их бронзовые головки длинными свечами из белого воска, которые он доставал из пакета, лежащего на ближайшей скамье.

Мистер Фробишер-Пим ничего не ответил. Уимзи почувствовал, что он просто обязан поддержать разговор, и он его поддержал.

— Приятно видеть, что у людей начинает пробуждаться истинный интерес к своей церкви, — сказал вдохновленный этим Хэнкок. — Мне удалось почти без труда найти желающих нести бдение у гроба сегодня ночью. Всего восемь человек, как раз по двое, с десяти вечера — а до этого времени у гроба буду я сам — до шести утра, когда я приду служить мессу. Мужчины останутся до двух часов ночи, потом их сменят моя жена и дочь, а Хаббард и молодой Ролинсон любезно согласились дежурить с четырех до шести утра.

— Это какой Ролинсон? — спросил мистер Фробишер-Пим.

— Клерк мистера Грэхема из Херритинга. Он, правда, не из этого прихода, но здесь он родился и был так любезен, что пожелал принять участие в бдении у гроба. Он приедет на мотоцикле. В конце концов Грэхем много лет вел семейные дела Бердоков и, вполне естественно, они хотели каким-то образом выразить свое уважение.

— Что ж, возможно. Надеюсь только, что шатание по ночам не помешает ему вовремя проснуться и приняться утром за работу, — резко сказал мистер Фробишер-Пим. — Что же касается Хаббарда, то это его личное дело, хотя, должен заметить, что для сборщика налогов такое занятие кажется весьма странным. Впрочем, если обоих вас это устраивает, то не о чем больше и говорить.

— У вас очень красивая старинная церковь, — сказал Уимзи, пытаясь предотвратить нежелательную дискуссию.

— Действительно, очень красивая, — согласился викарий. — Вы обратили внимание на эту апсиду? Такая великолепная норманская апсида большая редкость в сельской церкви. Может быть, вы хотите взглянуть на нее изнутри? (Когда они проходили мимо висевшей у входа в нишу лампады, он преклонил колена.) Видите ли, нам разрешили...

Он что-то оживленно говорил, водя их по алтарю и время от времени отклоняясь от темы, чтобы обратить их внимание то на изящные, украшенные текстами из псалмов сиденья («Сразу видно, настоящая монастырская церковь»), то на великолепной формы умывальницу («На редкость хорошо сохранилась»). Затем Уимзи помог ему вынести из ризницы остальные канделябры и, когда они были расставлены, присоединился к мистеру Фробишер-Пиму, стоявшему у дверей.


— Вы, кажется, говорили, что обедаете сегодня у Ламсденов, — сказал мировой судья, когда они сидели, покуривая после ланча. — Как вы хотите ехать? На машине?

— Я предпочел бы одолжить у вас одну из верховых лошадей, — сказал Уимзи. — В городе у меня почти нет возможности ездить верхом.

— Пожалуйста, дружище. Возьмите Полли Флиндерс — немного тренировки ей не повредит. Боюсь только, будет довольно сыро. Вы уверены, что хотите ехать верхом? А экипировка у вас с собой?

— Да, я прихватил сюда старые бриджи, и в этом дождевике можно ничего не бояться. Они ведь не рассчитывают, что я буду во фраке. Между прочим, как далеко отсюда до Фримптона?

— Девять миль по шоссе, сплошное гудроновое покрытие, но, к сожалению, по обеим сторонам дороги довольно широкие полосы травы. Вы, конечно, можете срезать милю или около того, если поедете через общинный выгон. Когда вы хотите выехать?

— Ну, думаю, часов около семи. Да, послушайте, сэр, миссис Фробишер-Пим не сочтет за грубость, если я вернусь довольно поздно? Видите ли, старина Ламсден и я прошли вместе всю войну, и когда мы начинаем вспоминать о тех временах, то просто не можем остановиться. Мне неприятно, что я превращаю ваш дом в гостиницу, но...

— Что вы, что вы! Никакого беспокойства. И моя жена, конечно, не будет возражать. Мы хотим, чтобы этот визит доставил вам удовольствие, делайте все, что вам нравится. Я дам вам ключ и попомню, чтобы нечаянно не закрыть дверь на цепочку. Пожалуйста, если не трудно, сделайте это сами, когда вернетесь.

— Да, да, конечно. А как быть с лошадью?

— Я скажу Мерридью, чтобы он непременно вас дождался — он спит в помещении над конюшней. Я бы хотел только пожелать вам, чтобы эта ночь была получше. Боюсь, барометр опять падает. Да, так и есть! Это обещает плохую погоду назавтра. Между прочим, возможно, вы как раз проедете мимо похоронной процессии у церкви. Если поезд не опоздает, она будет проходить там примерно в это же время.

Поезд, очевидно, пришел вовремя, потому что, когда лорд Питер легким галопом приблизился к западным воротам церкви, то увидел остановившийся перед ним похоронный экипаж, убранный с невероятной пышностью и окруженный небольшой толпой. Его сопровождали две траурные кареты; кучер второй кареты, казалось, испытывал некоторые затруднения в обращении с лошадьми, из чего Уимзи заключил, что это, должно быть, та самая пара, которая была позаимствована у Мортимера. Придержав по возможности Полли Флиндерс, он незаметно принял соответствующую обстоятельствам позу и, приостановившись на некотором расстоянии от толпы, наблюдал, как гроб сняли с похоронных дрог и пронесли через ворота, где он был встречен мистером Хэнкоком в полном церковном облачении, в сопровождении кадильщика и двух факельщиков. Эффектная сцена была несколько подпорчена дождем, который гасил свечи, что, впрочем, не мешало зрителям — по всему было видно — считать это зрелище великолепным.

Солидный мужчина, одетый с величайшей тщательностью в черный сюртук и цилиндр и сопровождаемый женщиной в красивой траурной одежде и в мехах, внимательно слушал чье-то сочувственное объяснение. Это был фабрикант, известный шелковыми чулками Хэвиленд Бердок, младший сын покойного. Огромное количество белых венков, украшавших катафалк, вызвало приглушенный гул восторга и одобрения. Церковный хор довольно нестройно затянул псалом, и процессия начала медленно втягиваться в церковь. Полли Флиндерс энергично тряхнула головой, и Уимзи, восприняв это как сигнал к отбытию, водрузил на голову шляпу, и послушная лошадь легким галопом понесла его к Фримптону.

Примерно через четыре мили шоссе, петляя по великолепной лесистой местности, вывело его к краю фримптонского выгона. Здесь дорога широкой дугой огибала выгон и плавно спускалась к деревне Фримптон. На какое-то мгновение Уимзи заколебался: сумерки сгущались, а дорога и лошадь, на которой он ехал, были ему незнакомы. Оказалось, однако, что через выгон шла хорошо утоптанная верховая тропа, на которую он в конце концов и свернул. Полли Флиндерс, видимо, знала эту тропу довольно хорошо, потому что шла по ней быстрым свободным галопом.

Проскакав так примерно полторы мили, они без всяких приключений снова выехали на шоссе. Здесь, у развилки, Уимзи опять задумался, но электрический фонарик и указательный столб помогли ему разрешить сомнения, и после десятиминутной скачки он оказался у цели своего путешествия.

Майор Ламсден был большой веселый человек, никогда не унывающий, хотя на войне он потерял ногу. У него была большая веселая жена, большой веселый дом и большая веселая семья. И вскоре Уимзи уже сидел перед камином, таким же большим и веселым, как и все в доме, и болтал с хозяином о том о сем за бутылкой виски с содовой. Без всякой почтительности и с нескрываемым удовольствием он описал похороны Бердока и перешел затем к рассказу о карете-призраке. Майор Ламсден рассмеялся.

— Места эти — весьма странные, — сказал он. — Здесь даже у полицейского мозги набекрень, что уж говорить об остальных. Помнишь, дорогая, как мне пришлось однажды выйти из дому, чтобы прогнать привидение, там, на ферме Погсона?

— Очень даже помню, — подчеркнуто выразительно сказала его жена. — Служанки получили тогда большое удовольствие. Триветт — это наш местный констебль — ворвался к нам и грохнулся в обморок на кухне, а все служанки уселись вокруг него, кудахча и подкрепляя его нашим лучшим бренди, пока Дэн ходил в деревню и выяснял, в чем дело.

— И вы действительно нашли привидение?

— Ну, не совсем так, но все же мы нашли в пустом доме пару башмаков и половину пирога со свининой, так что все списали на бродягу. Должен сказать, однако, здесь и вправду случаются странные вещи. Взять хотя бы те огни на выгоне в прошлом году. Никто так и не смог объяснить, откуда они взялись.

— Цыгане, Дэн.

— Может быть, и так, но только никто никогда цыган здесь не видел; загорались огни самым неожиданным образом, иногда в проливной дождь, и не успевали к огню подойти, как он исчезал, и от него оставалась только влажная черная отметина. И есть на выгоне один такой участок, который очень не любят животные, — это вокруг того места, которое называют Столб мертвеца. Мои собаки и близко к нему не подходят. Я сам никогда ничего там не замечал, но они даже днем обходят его стороной. Да и весь выгон имеет плохую репутацию. Говорят, там любили собираться разбойники.

— А не имеет ли какое-нибудь отношение ко всему этому карета Бердоков?

— Вряд ли. Скорей всего в ней отправился на тот свет распутник Бердок, член клуба адского огня или какого-нибудь иного заведения в этом роде. Во всяком случае, все в округе верят в это. Что весьма полезно. Теперь слуги не разбегаются по ночам из дому. Ну что, приступим, а?


— Вы помните ту проклятую старую мельницу и три вяза у свинарника? — спросил майор Ламсден.

— Бог мой, еще бы! Я помню даже, как любезно вы тогда сдули их с местности. Они делали нас чересчур заметными.

— Потом, когда их не стало, мы даже скучали по ним.

— Зато вам не приходилось скучать, когда они там были. Но я вам сейчас скажу, о чем вы действительно скучали.

— И о чем же, интересно?

— О той большой жирной свинье...

— Боже милостивый, и правда. Вы помните, как старина Пайпер приволок ее?

— Что-то, по-моему, припоминаю. А вы знали Банторна...

— Ну, спокойной ночи, — сказала миссис Ламсден. — И не забудьте отпустить слуг.

— Вы помните, — сказал лорд Уимзи, — тот неприятный момент, когда свихнулся Попхем?

— Нет, как раз тогда меня услали с партией пленных. Но я слышал об этом. Хотя так никогда и не узнал, что же с ним в конце концов стало.

— Я отправил его домой. Сейчас он женат и живет в Линкольншире.

— В самом деле? Думаю, он просто не мог всего этого выдержать, ведь он был совсем еще ребенок. А что случилось с Филпоттом?

— О, Филпотт...

— Где ваш стакан, дружище?

— Вздор, старина. Вечер только начинается...


— Ну послушайте, почему бы вам не остаться ночевать? Моя жена будет в восторге. Я мигом все устрою.

— Нет, нет, тысяча благодарностей, но мне нужно спешить домой. Я сказал, что буду обратно. И к тому же обещал закрыть на цепочку дверь.

— Воля ваша, конечно, но дождь все еще идет. Не очень-то подходящая погодка для поездки верхом.

— В следующий раз я возьму закрытый автомобиль. А сейчас — ничего с нами не случится. Дождь улучшает цвет лица, на щеках распускаются розы. Нет, нет, не будите слуг. Я сам оседлаю лошадь.

— Дорогой мой, совершенно никаких трудностей...

— Ни в коем случае, дружище, прошу вас...

— Тогда я сам помогу вам.

Шквал дождя и ветра ворвался в дом, когда они с некоторым усилием открыли дверь и вышли в ночь, темную как смоль. Была половина второго. Ламсден снова стал уговаривать Уимзи остаться.

— Нет, нет, спасибо, право не могу. Хозяйка дома может обидеться. Да и погода не так уж плоха: сыро, но не холодно. Иди сюда, Полли, стой же смирно, старушка!

Пока он седлал лошадь и подтягивал подпругу, Ламсден держал фонарь. Лошадь, накормленная и отдохнувшая, слегка пританцовывая, вышла из теплого стойла — голова высоко вскинута, ноздри втягивают влажный воздух.

— Ну, прощайте, дружище. Непременно жду вас опять. Все было просто великолепно.

— Разумеется! Боже мой, конечно! Мои лучшие пожелания супруге. Ворота открыты?

— Да.

— Ну, пока.

— Пока.

Полли Флиндерс, обратившись носом к дому, приготовилась быстро расправиться с девятью милями шоссе. Стоило им очутиться за воротами, как ночь показалась светлее, хотя дождь лил по-прежнему. Где-то за нагромождением облаков пряталась луна, время от времени появляясь на небе, — тусклое пятно, бледнее своего отражения на черной дороге. С головой, набитой воспоминаниями, и желудком, наполненным виски, Уимзи что-то напевал себе под нос.

Миновав развилку, он на мгновение задумался. Ехать ли по тропе через выгон или так и держаться шоссе? Немного поразмыслив, он решил объехать выгон: не из-за его зловещей репутации, а из-за выбоин и кроличьих нор. Он тряхнул поводьями, сказал лошади несколько вдохновляющих слов и продолжал скакать по дороге, держа по правую руку выгон, а по левую поля, разделенные живыми изгородями, которые давали некоторое укрытие от дождя.

Он поднялся на холм и уже миновал то место, где верховая тропа снова подходит к шоссе, когда некоторая заминка в беге и легкий толчок заставили его обратить внимание на Полли Флиндерс.

— Держись, кобылка! — укоризненно сказал он.

Полли тряхнула головой и двинулась вперед, стараясь выровнять ход.

— Вот тебе раз, — сказал обеспокоенный Уимзи.

Он остановил лошадь.

— Передняя левая захромала, — сказал он, слезая с лошади. — Если ты, моя хорошая, что-то сломала или растянула в четырех милях от дома, боюсь, твой хозяин будет не очень доволен.

Он впервые заметил, какой, на удивление пустынной, была дорога. Ни одной машины, ни одного экипажа. Как будто он находился в дебрях Африки. Уимзи поднял лошадиную ногу и стал осторожно ощупывать ее, светя фонариком. Полли стояла спокойно, не пытаясь уклониться и не вздрагивая. Уимзи был озабочен.

— В добрые старые времена я бы подумал, что она подхватила камень, — произнес он.

Он внимательно осмотрел лошадиную ногу — диагноз оказался правильным. Металлическая гайка, оброненная, очевидно, проехавшей телегой, застряла между подковой и копытом. Ворча, он полез за своим ножом. К счастью, в этом великолепном старинном ноже, кроме лезвий и открывалок для пробок, было еще хитроумное приспособление для извлечения из лошадиных копыт посторонних предметов.

Лошадь мягко торкнулась в него, когда он занялся ее ногой. Работать было довольно неудобно. Одной рукой он держал копыто, зажимая при этом под мышкой фонарик, а другой — орудие труда. Тихонько проклиная все эти трудности, он случайно взглянул на дорогу и ему показалось, что он видит слабый перемещающийся свет. Рассмотреть что-либо подробнее не удавалось: именно в этом месте дорога, укрытая с обеих сторон высокими деревьями, круто уходила вниз и терялась где-то у края выгона. Это не могла быть машина: свет был слишком слабый. Возможно, какой-нибудь фургон с тусклым фонарем. Однако для фургона свет перемещался вроде бы слишком быстро. Какое-то мгновение он размышлял над этим, потом снова склонился над копытом.

Металлический кругляш никак не поддавался его усилиям, и, когда он прикоснулся к чувствительному месту, лошадь потянула в сторону, стараясь поставить ногу на землю. Приговаривая ласковые слова, он потрепал ее по шее. При этом фонарик выскользнул у него из-под руки. Он недовольно выругался, поставил копыто на землю и подобрал фонарик, закатившийся в траву. А когда он выпрямился и взглянул на дорогу, то увидел это.

Оно появилось из пропитанной сыростью гущи деревьев, отсвечивая призрачным лунным блеском. Не было слышно ни звука копыт, ни громыхания колес, ни позвякивания уздечки. Он увидел белые, гладкие, сверкающие плечи и воротник, лежащий на них, — бледное огненное кольцо, внутри которого ничего не было. Он увидел светящиеся вожжи, их обрезанные концы плавно двигались взад и вперед. Стремительно, не касаясь земли, бежали ноги — бесшумные копыта, несущие светлый, как дым, корпус. Возница наклонился вперед, угрожающе размахивая кнутом. У него не было ни лица, ни головы, но вся его напряженная поза говорила об отчаянной спешке. Карета была едва видна сквозь завесу проливного дождя, но Уимзи все-таки рассмотрел тускло светящиеся колеса и успел заметить в окне что-то белое, застывшее в полной оцепенелости. Бесшумная карета, лошади без головы и такой же возница — все стремительно пронеслось мимо, оставив после себя легкое дуновение и едва различимый звук — даже не звук, просто вибрация воздуха. И сразу же сорвался ветер и повисла огромная пелена дождя, принесенная с юга.

— Боже милостивый! — сказал Уимзи. — Сколько же мы выпили?

Он повернулся, напряженно всматриваясь в темноту. Затем вдруг вспомнил о лошади и, не думая больше о фонарике, поднял ее ногу и продолжал работать наощупь. Металлический кругляш перестал наконец сопротивляться и упал ему в ладонь. Полли Флиндерс облегченно вздохнула и с благодарностью подула ему в ухо.

Уимзи провел ее несколько шагов вперед. Она ставила ноги твердо и уверенно. Видимо, кругляш не причинил ей вреда. Уимзи уселся на лошадь, тронул поводья и неожиданно повернул ее обратно.

— Все же я должен выяснить, что это было, — решительно сказал он. — Ну-ка, лошадка, вперед! Не позволим никаким безголовым лошадям обгонять нас. Это же просто неприлично — разъезжать без головы. Ну, давай, старушка. Прямо через выгон. Мы догоним их у развилки.

И нимало не раздумывая больше ни о хозяине, ни о его собственности, он направил лошадь в сторону верховой тропы и заставил ее перейти в галоп.

Сначала ему показалось, что он различает впереди какое-то слабое, неровное свечение. Вскоре, однако, шоссе и верховая тропа разошлись, и он потерял из виду этот мерцающий свет. Но он знал, что боковой дороги нет. И потому, если бы не несчастный случай с лошадью, он непременно нагнал бы это перед развилкой.

Полли Флиндерс, охотно отвечая на прикосновение его каблуков, легко и плавно бежала по неровной дороге, словно чувствуя естественное сродство с ней. И менее чем через десять минут ее копыта уже стучали по гудронному шоссе. Уимзи слегка придержал лошадь, развернул ее в сторону Литтл Доддеринга и поскакал вперед. Но так ничего и не увидел: то ли он значительно опередил карету, то ли она уже промчалась на невероятной скорости, а может быть...

Он подождал. Дождь приутих, и сквозь тучи снова пробилась луна. Дорога казалась совершенно пустынной. Он посмотрел через плечо. Невысоко от земли передвигался небольшой пучок света: он поворачивал, вспыхивая то зеленым огнем, то красным, то белым, и постепенно приближался к нему. Вскоре Уимзи сообразил, что это был полицейский на велосипеде.

— Неважная ночка, сэр, — вежливо сказал тот, но в голосе его прозвучала вопросительная нотка.

— Отвратительная, — согласился Уимзи.

— Хорошо бы залатать дыру в небе, все б стало повеселее, — добавил полицейский.

Уимзи спросил его сочувственно:

— Вы здесь давно?

— Самое большое — минут с двадцать.

— Вы не заметили, из Литтл Доддеринга по этой дороге ничего не проходило?

— Пока я был тут — ничего. А что вы имеете в виду, сэр?

— Мне показалось, что я видел... — Уимзи заколебался. Впрочем, его мало беспокоило, что о нем думают. — ... Карету, запряженную четверкой... — сказал он нерешительно. — Она пронеслась мимо меня меньше четверти часа тому назад — вниз, на другой конец выгона. Я...я... вернулся, чтобы посмотреть. Она показалась мне необычной... — Он начал сознавать, что его рассказ звучит не очень убедительно.

Полицейский ответил быстро и довольно резко:

— Ничего здесь не проходило.

— Вы уверены?

— Да, сэр; и не примите за обиду, сэр, что я это говорю, но лучше б вам ехать домой. Дорога здесь очень безлюдная.

— В самом деле? — сказал Уимзи. — Ну что ж, спокойной ночи, сержант.

И он снова развернул лошадь в сторону Литтл Доддеринга, передвигаясь на этот раз очень медленно и тихо. И опять ничего не увидел и не услышал, никто не проехал мимо. Ночь стала светлее, и он еще раз убедился в полном отсутствии боковых дорог. Значит, то, что он увидел — что бы это ни было, — не проходило ни по шоссе, ни по какой другой дороге.


Уимзи спустился к завтраку довольно поздно и нашел своих хозяев в состоянии некоторого возбуждения.

— Произошло нечто совершенно удивительное, — сказала миссис Фробишер-Пим.

— Возмутительное! — добавил ее супруг. — А ведь я предупреждал Хэнкока. Он не может сказать, что я его не предупреждал. Должен заметить, и прежние его выходки заслуживали осуждения, но тому, как он вел себя в этот раз, просто нет оправдания. Что же касается этих парней — кто бы они там ни были, — дайте мне только добраться до них...

— А что случилось? — спросил Уимзи, стоя у буфета и накладывая себе жареных почек.

— Невероятное, скандальное дело, — сказала миссис Фробишер-Пим. — Викарий, конечно, сразу пришел к Тому, — надеюсь, мы не побеспокоили вас всей этой кутерьмой? Оказалось, когда мистер Хэнкок пришел служить раннюю мессу...

— Нет, нет, моя дорогая, ты поняла не так. Позволь мне рассказать. Когда Джо Гринч — дьячок, вы знаете, он должен приходить первым, чтобы звонить в колокол, — так вот, когда он пришел, то увидел, что южная дверь широко раскрыта, а в приделе, у гроба, никого нет. Он, конечно, очень удивился, но потом решил, что Хаббарду и Ролинсону стало скучно и они ушли домой. Он направился к ризнице, чтобы переодеться и все приготовить, но, к своему удивлению, услышал, что оттуда доносятся голоса, взывающие о помощи. Он был просто потрясен и даже забыл, где находится, но потом все-таки пошел и открыл дверь.

— Своим ключом? — перебил Уимзи.

— Ключ был в двери. Обычно он висит на гвоздике под занавесом около органа, но тогда он был в замке: там, где он не должен быть. В ризнице он нашел миссис Хэнкок и ее дочь, полумертвых от страха и чрезвычайно раздосадованных.

— О великий Вальтер Скотт!

— Действительно похоже. Они рассказали поразительную историю. В два часа ночи они сменили другую пару и преклонили колена около гроба в приделе Божьей матери — все, как было решено заранее. Они пробыли там, по их словам, не больше десяти минут, как вдруг услышали какой-то шум у главного алтаря. Мисс Хэнкок очень решительная девушка: она встала с колен и пошла в темноте между рядами, миссис Хэнкок следовала за ней и умоляла ее быть осторожнее. Когда они подошли к алтарной перегородке, миссис Хэнкок громко спросила: «Кто там?» В ответ они услышали сначала какой-то шелест, потом, как им показалось, что-то опрокинулось. Мисс Хэнкок решительно сорвала один из жезлов — он прикреплен сбоку к скамье — и бросилась вперед, думая, как она сказала, что кто-то хочет украсть алтарные украшения. Там есть прекрасный крест пятнадцатого столетия...

— Не волнуйся, Том, его ведь не украли.

— Да, не украли, но она-то этого не знала... Как только она оказалась у алтаря, кто-то, по-видимому, выскочил с хоров, схватил ее за руки и за ноги — это ее собственное выражение — и втолкнул в ризницу. И не успела она закричать, как вслед за ней втолкнули миссис Хэнкок, и дверь захлопнулась.

— Боже милостивый! Ваша деревня переживает волнующий момент!

— Понятно, они ужасно испугались, — продолжал Фробишер-Пим. — Вдруг эти негодяи вернутся и убьют их, и, уж конечно, они не сомневались, что церковь ограблена. Окна в ризнице узкие и забраны решетками, так что им ничего не оставалось, как только ждать. Они надеялись, что те, кто должен их сменить, может быть придут пораньше и застанут воров на месте преступления. Так они ждали и ждали... Сначала часы пробили четыре удара, потом пять, но никто не приходил.

— А что случилось с этим, как его, с Ролинсоном? — спросил лорд Питер, но мистер Фробишер-Пим не заметил вопроса.

— Вместе с Гринчем они тщательно осмотрели всю церковь: по-видимому, ничего не было взято, во всяком случае, никакого беспорядка они не заметили. Как раз в это время пришел викарий, и они обо всем ему рассказали. Естественно, тот был просто потрясен, но когда он убедился, что украшения целы и кружка для пожертвований на месте, то сразу подумал, что кто-то из кенситистов[52] украл облатки из... как это называется?

— Дарохранительница — высказал предположение Уимзи.

— Вот именно, так он и сказал. Он очень забеспокоился, открыл ее и заглянул внутрь, но и с облатками все было в порядке, ведь ключ от дарохранительницы только один и висит у него на цепочке от часов, значит, никто не мог заменить освященные облатки неосвященными или позволить себе какую-нибудь грубую шутку в этом роде. Он отослал домой миссис и мисс Хэнкок и стал обходить церковь снаружи, и первое, что он увидел, это мотоцикл Ролинсона — он лежал в кустах недалеко от южного входа.

— Ого!

— Тогда он решил поискать Ролинсона и Хабборда. Долго искать их не пришлось. Когда он дошел до котельной — она находится в правом углу двора, — то услышал доносившийся оттуда ужасный шум, крики и удары в дверь. Он позвал Гринча, и через маленькое окошко они заглянули внутрь, а там, представьте себе, были Хаббард и молодой Ролинсон, они орали во все горло, употребляя самые ужасные слова. Оказывается, с ними обошлись точно так же, как с миссис и мисс Хэнкок, только еще до того, как они вошли в церковь.

Как я понимаю, Ролинсон все время был с Хаббордом, перед дорогой они немного поспали в задней комнате бара, чтобы не беспокоить никого из домашних, — по крайней мере, так они сказали, хотя я полагаю, если правда когда-нибудь выйдет наружу, что они просто выпивали. Словом, они отправились в церковь около четырех утра, Ролинсон вез Хабборда на багажнике своего мотоцикла. Они должны были въехать через южные ворота, которые были открыты, но, когда Ролинсон свернул на тропинку, из деревьев выскочили двое или трое неизвестных — точно они не знают сколько — и набросились на них. Началась потасовка, но от неожиданности, да еще с мотоциклом, они не могли толком сопротивляться. И те люди набросили им на голову одеяло или что-то такое. Подробностей я не знаю. В конце концов их затолкали в котельную и заперли. Возможно, они и до сих пор там, потому что ключа еще не нашли. Где-то был запасной ключ. За ним приходили сегодня утром, но я его уже давно не видел.

— А в замке его на этот раз не оставили?

— Нет, не оставили. Пришлось послать за кузнецом. Я как раз собирался пойти туда и проследить, чтобы все было сделано, как надо. Не хотите ли пройтись, если вы уже позавтракали?

Уимзи охотно согласился. Ему всегда хотелось докопаться до сути всего, что происходит.


— Между прочим, вы вернулись вчера довольно поздно, — шутливо сказал мистер Фробишер-Пим, когда они вышли из дому. — Вспоминали былые времена, я полагаю?

— Вот именно.

— Надеюсь, старушка не подкачала? Пустынная дорога, не так ли? И вы никого там не встретили?

— Только полицейского, — уклонился от истины Уимзи: он еще не пришел ни к какому определенному выводу о карете-призраке, хотя, без сомнения, Планкетту стало бы гораздо легче, знай он, что кому-то еще было «знамение». Но что же все-таки это было: действительно карета-призрак или только галлюцинация, порожденная выпитым под воспоминания виски? В холодном свете дня Уизми ни в чем не был уверен.

Подойдя к церкви, мировой судья и его гость увидели небольшую толпу, в которой заметно выделялся викарий в сутане и биретте[53], сильно жестикулирующий, и местный полицейский в косо застегнутом мундире. У него в ногах путалась деревенская малышня, что явно ущемляло его чувство собственного достоинства. Он как раз заканчивал снимать показания с двух потерпевших, освобожденных из котельной. Младший из них, молодой человек лет двадцати пяти, с самонадеянным, дерзким выражением лица, уже заводил свой мотоцикл. Он вежливо поздоровался с мистером Фробишер-Пимом:

— Боюсь, мы выглядим довольно глупо. Я вам не нужен? Тогда я отправляюсь в Херритинг. Мистеру Грэхему не понравится, если я опоздаю в контору. Думаю, это шутки каких-то деревенских весельчаков.

Он усмехнулся, выжал полную скорость и исчез в большом облаке едкого дыма, что заставило чихнуть мистера Фробишер-Пима.

Его товарищ по несчастью, большой, толстый мужчина, по виду — беспутный завсегдатай баров, чем он и был на самом деле, неуверенно улыбнулся судье.

— Ну, Хаббард, — сказал последний, — надеюсь, это происшествие пришлось вам по вкусу. Должен заметить, я удивлен: как человек вашей комплекции позволил запихнуть себя в угольную дыру, словно нашкодивший мальчишка.

— Я и сам удивляюсь, сэр, — сказал не без юмора сборщик налогов. — Когда это одеяло оказалось у меня на голове, я был самым удивленным человеком во всем графстве. Хотя, мне помнится, я все-таки дал ему раз-другой по ногам, — добавил он с довольным смешком.

— А сколько же все-таки их было? — спросил Уимзи.

— Мне кажется, трое или четверо, сэр. Но видеть я их не видел и могу судить только по их разговорам. Двое моего возраста, я в этом почти уверен, хотя молодой Ролинсон думает, что там был один парень его возраста, но на редкость сильный.

— Нужно во что бы то ни стало узнать, кто это сделал! — взволнованно сказал викарий. — Ах, мистер Фробишер-Пим, вы только взгляните, что они натворили. Я считаю, это — антикатолический выпад.

Он открыл шествие. Кто-то зажег в темном мрачном алтаре два или три висячих светильника. При их свете Уимзи удалось рассмотреть, что на аналое в форме орла красовался огромный красно-бело-голубой бант и лежал большой рекламный плакат, украденный, очевидно, из редакции местной газеты: «Ватикан запрещает нескромную одежду». На хорах на каждом сиденье восседал плюшевый медвежонок, толстый и дружелюбный, погруженный в чтение перевернутого вверх ногами молитвенника, а на подставке перед ним лежал аккуратно разложенный номер газеты «Краснобай». На переднюю лапу медвежонка, застывшего в позе проповедника, была надета, как в пантомиме, голова осла, облаченная в пеньюар и украшенная изящным нимбом из золотой бумаги.

— Какое бесстыдство! — сказал викарий.

— Вы правы, Хэнкок, — откликнулся мистер Фробишер-Пим. — Но должен сказать, за это вам следует благодарить самого себя, хотя я, безусловно, согласен, что такого рода вещи совершенно недопустимы и осквернители должны быть найдены и строго наказаны. Но вы не можете не видеть, что многое в вашей деятельности кажется людям в лучшем случае папистской чепухой, хотя это, конечно, не оправдание...

Его укоряющий голос продолжал звучать все так же монотонно:

— ...и я действительно могу рассматривать это святотатственное дело со старым Бердоком, человеком, чья жизнь...

Полицейскому к этому времени удалось оттеснить деревенскую свиту, и теперь он стоял позади лорда Питера у входа в алтарь.

— Это не вы были сегодня ночью на дороге, сэр? Мне показалось, я узнал ваш голос. Вы нормально добрались до дома, сэр? Ничего не встретили?

В тоне, каким был задан этот вопрос, казалось, прозвучало нечто большее, чем праздное любопытство. Уимзи быстро обернулся.

— Нет, ничего не встретил... больше. Послушайте, сержант, кто по ночам правит в этой деревне каретой с белыми лошадьми?

— Еще не сержант, сэр, и пока не жду повышения. А про белых лошадей, сэр, точно сказать не могу. У мистера Мортимера, по ту сторону Эбботс Болтон, есть несколько прекрасных серых. Он лучший коневод в этих краях, но, понимаете, он не стал бы разъезжать на них в такой дождь, не правда ли, сэр?

— Да, это было бы неразумно.

— К тому же, сэр, — констебль низко наклонился к Уимзи и прошептал ему на ухо, — у мистера Мортимера есть голова на плечах, и, самое главное, у его лошадей тоже.

— Пожалуй, верно, — сказал Уимзи, несколько пораженный уместностью этого замечания. — А вам приходилось когда-нибудь видеть лошадь без головы?

— Нет, сэр, — с особой выразительностью сказал полисмен, — ни одной живой лошади без головы я не видел. Такое, как говорится, ни в какие ворота не лезет. А что касается этого церковного дела, то тут всего-навсего проделки мальчишек. Они не хотели причинить никакого вреда, сэр; просто немного позабавились, вот и все. Викарий очень хорошо говорит, сэр, но и слепому видно, что это не кенситисты и никто из таких, как они.

— Я и сам пришел к такому же заключению. — Разговор явно заинтересовал Уимзи, — но мне хотелось бы знать, что привело вас к этому выводу?

— Благослови вас Бог, сэр, но это же ясно, как Божий день! Те парни набросились бы на кресты, на статуи святых, на подсвечники и на — что вон там такое? (Он протянул толстый палец в сторону дарохранительницы.) А эти и пальцем не дотронулись до тех вещей, которые называют священными, и не причинили никакого вреда алтарю. Поэтому я и говорю, что это не «выпад», а больше смахивает на шутку. И с трупом мистера Бердока — видите, сэр, — они тоже обошлись уважительно. Значит, в глубине души они ничего плохого не хотели, понимаете?

— Совершенно с вами согласен, — сказал Уимзи. — Действительно, они проявили особую заботу, чтобы не коснуться ничего, что считается священным для верующего. Сколько вы уже служите, констебль?

— В феврале будет три года, сэр.

— Вам не приходила в голову мысль перебраться в город или открыть собственное дело?

— Хорошо бы, сэр, но ведь это не то, что как только захочешь, сразу и получишь.

Уимзи вынул из записной книжки визитную карточку.

— Когда вы что-нибудь надумаете, — сказал он, — передайте эту карточку главному инспектору Паркеру. Скажите ему, я думаю, что здесь у вас нет возможностей. Он мой хороший друг, и я уверен, он даст вам шанс.

— Я слышал о вас, милорд, — сказал довольный констебль. — Очень милостиво со стороны вашей светлости. Ну а теперь, я думаю, мне пора идти. Предоставьте это дело нам, мистер Фробишер-Пим, сэр; мы здесь до всего докопаемся.

— Надеюсь, — сказал мировой судья. — Между прочим, мистер Хэнкок, я полагаю, вы откажетесь теперь от неразумной идеи держать двери церкви открытыми по ночам. Ну, идемте, Уимзи; дадим им возможность приготовить церковь к похоронам. Что вы там нашли?

— Ничего, — ответил Уимзи, вглядываясь в пол. — Мне показалось, что тут завелся червяк-точильщик, но теперь я вижу, что это просто древесные опилки.

Он отряхнул пальцы и вслед за мистером Фробишер-Пимом вышел из церкви.


Если вы гостите в деревне, вам невольно приходится участвовать в жизни местного общества. Вот почему лорд Питер в должное время присутствовал на похоронах сквайра Бердока и созерцал, как осторожно предали земле гроб, — в моросящий дождик, конечно, но в присутствии большой и почтительной толпы прихожан.

После церемонии он был официально представлен мистеру и миссис Бердок и смог подтвердить свое первоначальное впечатление: леди хотя и была хороша, но не сказать, чтобы очень, и одевалась так, как и положено одеваться леди, чей гардероб пополняется за счет продажи шелковых чулок. Это была статная женщина, одетая с вызывающей роскошью. Ее рука, довольно сильно стиснувшая руку Уимзи, была унизана бриллиантами. Хэвиленд был настроен дружески: и в самом деле — какие могут быть основания у фабрикантов шелковых чулок относиться иначе к богатым людям знатного происхождения? Он, по-видимому, знал о высокой репутации Уимзи как антиквара и библиофила и простер свое радушие так далеко, что пригласил его осмотреть дом.

— Мой брат Мартин еще за границей, — сказал он, — но я уверен, он был бы в восторге, если бы вы зашли взглянуть на дом. Говорят, в библиотеке есть несколько превосходных старых книг. Мы останемся здесь до понедельника, если, конечно, мистер Хэнкок будет так любезен и приютит нас на это время. А не пойти ли нам туда завтра днем?

Уимзи сказал, что будет в восторге.

Миссис Хэнкок вмешалась в их разговор и спросила, не зайдет ли сначала лорд Питер к ним на чай.

Уимзи сказал, что это очень любезно с ее стороны.

— Тогда решено, — сказала миссис Бердок. — Вы и мистер Фробишер-Пим приходите на чай, а потом все вместе мы идем в старый дом. Я и сама его почти еще не видела.

— А дом стоит посмотреть, — сказал Фробишер-Пим. — Прекрасная старинная усадьба, но требует много денег на поддержание. Кстати, о завещании еще ничего не известно, мистер Бердок?

— Абсолютно ничего, — сказал Хэвиленд. — И это меня удивляет, потому что мистер Грэхем — наш адвокат, вы знаете, лорд Питер, — составил его сразу после той несчастной ссоры Мартина с отцом. Он это отлично помнит.

— А разве он не может вспомнить, что в нем было?

— Может, конечно, но он считает, что об этом неприлично говорить. Что тут поделаешь? Он один из закоснелых представителей этой профессии. Мартин когда-то называл его старым негодяем: Грэхем тогда не одобрял его поведения. Да и кроме того, считает мистер Грэхем, не исключено, что отец уничтожил старое завещание и составил новое.

— Бедного Мартина, кажется, не особенно любили,— сказал Уимзи мистеру Фробишер-Пиму, когда они простились с Бердоком и направились к дому.

— Н-не очень... — ответил мировой судья. — Во всяком случае, Грэхем. Но лично мне этот парень даже нравился, хотя он и был немного легкомысленен. Надеюсь, со временем он остепенился, да и женат к тому же. Странно, что они не могут найти завещание. Но если оно составлено сразу после той истории, то непременно будет в пользу Хэвиленда.

— Мне кажется, Хэвиленд так и считает. Его манера поведения выдает скрытое удовлетворение. Да и сдержанность Грэхема, я думаю, говорит о том, что преимущество не на стороне этого ужасного Мартина.


Утро выдалось прекрасное. И Уимзи, который, как подразумевалось, наслаждался в Литтл Доддеринге покоем и проходил курс лечения свежим воздухом, обратился с ходатайством о дальнейшем предоставлении ему Полли Флиндерс. Хозяин, разумеется, удовлетворил его просьбу и сожалел только, что лишен возможности сопровождать своего гостя, так как заранее был приглашен на заседание попечительского совета по поводу работного дома.

— А вы можете подняться к выгону и подышать там свежим воздухом, — предложил он. Почему бы вам не доехать до Петеринг Фрейерс, затем через выгон до Столба мертвеца и потом обратно по фримптонской дороге? Это очень приятная прогулка, и всего девятнадцать миль. Как раз успеете к завтраку, и даже не надо спешить.

Уимзи охотно согласился с этим предложением, тем более охотно, что оно полностью совпадало с его собственным намерением. У него была веская причина проехать по фримптонской дороге при дневном свете.

— Будьте внимательны у Столба мертвеца, — сказала взволнованно миссис Фробишер-Пим. — Лошади у этого места обычно сбиваются с хода. Не знаю почему. Люди говорят, конечно...

— Чепуха, — возразил ее муж. — Деревенские жители не любят этого места, это и заставляет лошадей нервничать. Просто удивительно, как передаются животному чувства всадника. У меня, например, никогда не было неприятностей у Столба мертвеца.

В Петеринг Фрейерс вела неширокая и даже в ноябрьский день красивая дорога. Медленно труся под холодными лучами предзимнего солнца по продуваемым ветрами тропинкам Эссекса, Уимзи чувствовал себя спокойным и счастливым. Хороший бросок через выгон привел его в состояние приятного возбуждения. Он совершенно забыл про Столб мертвеца и его зловещую репутацию, как вдруг сильный толчок и рывок в сторону, такой неожиданный, что он едва усидел в седле, вернули его к действительности. С некоторым трудом он выровнял Полли Флиндерс и остановил ее.

Следуя верховой тропой, с двух сторон заросшей можжевельником и сухим папоротником, он оказался на самой высокой точке выгона. Чуть впереди виднелась еще одна верховая тропа, которая подходила к первой, и на их пересечении стоял, как показалось Уимзи издали, разрушенный указательный столб. Хотя для дорожного знака он был слишком низким и толстым, и на нем не было указателей. Однако на стороне, обращенной к нему, Уимзи различил какую-то надпись.

Он успокоил лошадь и мягко понудил ее идти вперед, к столбу. Она нерешительно сделала несколько шагов и, храпя, прянула в сторону.

— Странно, — сказал Уимзи, — если таково состояние моего рассудка, передающееся лошади, то мне следует обратиться к врачу. — В чем дело, старушка? Что с тобой?

Полли Флиндерс вежливо, но решительно отказалась стронуться с места. Он слегка сжал каблуками ее бока. Она пошла боком, прядая ушами и закидывая голову так, что он видел белок ее негодующего глаза. Он спешился и, взяв лошадь под уздцы, потянул ее за собой. После короткого словесного внушения лошадь пошла за ним, вытянув шею и ступая так, словно она шла по тонкому льду. Но после нескольких нерешительныхы шагов она снова остановилась, дрожа всеми своими конечностями. Он положил руку ей на шею и почувствовал, что шея стала влажной от пота.

— Проклятье! — сказал Уимзи. — Послушай, я непременно должен прочитать, что написано на этом столбе. Если ты не хочешь идти, то, может быть, постоишь спокойно?

Уимзи забросил поводья на шею лошади и пошел вперед, время от времени оглядываясь назад, чтобы убедиться, что лошадь не собирается убегать. Она стояла довольно спокойно, лишь тревожно переступала ногами.

Уимзи подошел к столбу. Это был крепкий столб из мореного дуба, заново окрашенный белой краской. Черная надпись тоже была подновлена. Она гласила:

НА ЭТОМ МЕСТЕ

БЫЛ ПРЕДАТЕЛЬСКИ УБИТ

ГЕОРГ УИНТЕР,

ЗАЩИЩАЯ ДОБРО

СВОЕГО ХОЗЯИНА,

ЧЕРНЫМ РАЛЬФОМ

ИЗ ХЕРРИТИНГА,

КОТОРЫЙ ВПОСЛЕДСТВИИ

БЫЛ ПОСАЖЕН НА ЦЕПЬ

ЗДЕСЬ, НА МЕСТЕ СВОЕГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ.

9 НОЯБРЯ 1674 ГОДА

СТРАШНОЕ ПРАВОСУДИЕ

— Прекрасно, просто замечательно, — сказал Уимзи. — Без сомнения, это Столб мертвеца. Полли Флиндерс, по-видимому, разделяет чувства местных жителей насчет этой части выгона. Ну ладно, Полли, если твое мнение таково, я не стану переубеждать тебя силой. Но могу ли я спросить тебя: если ты столь чувствительна к простому столбу, то почему же ты так спокойно проглотила карету смерти и четырех лошадей без головы?

Лошадь нежно ухватила плечо его куртки и пожевала ее.

— Так-так; я все понял, — сказал Уимзи. — Если бы ты могла, то пошла, но ты действительно не можешь. Ну а те лошади, Полли?... Может, они несли на себе самородную серу из самого адского колодца? А может, от них исходил всего лишь простой и знакомый запах конюшни?

Он уселся в седло и, развернув Полли, направил ее так, чтобы обойти столб и выйти на дорогу.

— Сверхъестественное объяснение, я думаю, исключается. Любое суждение a priori[54] в этом случае также бессмысленно. Значит, остается на выбор: виски или чьи-то плутни. По всему видно, без дальнейшего расследования не обойтись.

Размышляя таким образом, он спокойно двигался вперед.

— Если бы, предположим, по какой-то причине я захотел напугать соседей призраком кареты и безголовых лошадей, я бы, конечно, выбрал для этого темную дождливую ночь... Боже! Это была именно такая ночь. Теперь, если бы я взял черных лошадей и разрисовал их белым — бедняги, как бы они выглядели!... Нет, не то. Как же делаются эти трюки с отрезанными головами? Белые лошади, конечно, и... что-нибудь черное, наброшенное им на головы. Правильно! И люминесцентная краска на упряжи, мазки ею же по корпусу тут и там, чтобы создать хороший контраст и сделать невидимым все остальное.

Ну, с этим никаких трудностей. Но они должны идти бесшумно... А почему бы и нет? Четыре плотных черных мешка, набитых отрубями и хорошо притороченных к лошадиным мордам, обвязанные копыта — и лошади будут идти почти неслышно, особенно в ветреную погоду. Тряпье вокруг колец уздечки и на концах постромок заглушит их звяканье и поскрипывание. Посадить кучера в белом пальто и черной маске, поставить карету на резиновый ход, разрисовать ее фосфором и хорошенько промаслить на стыках, и, клянусь, получится такое, что вполне сможет напугать хорошо подвыпившего джентльмена на пустынной дороге в половине третьего ночи.

Он был доволен ходом своих рассуждений и весело постукивал хлыстом по ботинкам.

— Но черт побери! Она ведь ни разу больше не прошла мимо меня! Куда она подевалась? Карета с лошадьми не может, знаете ли, растаять в воздухе. Наверное, там все же есть боковая дорога или же... Полли Флиндерс, ты все время тянешь меня за ногу.

Верховая тропа в конце концов вывела Уимзи на шоссе у знакомой ему теперь развилки, где он встретил полицейского. Легким неторопливым шагом его светлость ехал к дому, внимательно разглядывая живую изгородь по левую руку в надежде найти тропу, которая, без сомнения, должна была тут быть. Однако ничто не вознаградило его поисков. Огороженные поля с воротами, закрытыми на висячие замки, были единственными проемами в живой изгороди, пока, наконец, не оказалось, что полоса зелени кончилась и он снова разглядывает укрытую деревьями дорогу, по которой позавчера ночью промчалась карета смерти.

— Проклятье! — сказал Уимзи.

Ему впервые пришло в голову, что карета, возможно, сделала круг и вернулась обратно через Литтл Доддеринг. Совершенно верно, ведь в среду ее видели около литтл-доддерингской церкви. Тогда она тоже неслась в сторону Фримптона.

Обдумывая все это, Уимзи пришел к заключению, что карета приехала из Фримптона, по Черной тропе объехала церковь — дурная примета, естественно, — и возвратилась на шоссе. Но в таком случае...

— Проедем-ка еще разок, мой славный Виттингтон[55], — сказал Уимзи, и Полли Флиндерс послушно повернула обратно. — Я буду не я, если карета не прошла через одно из этих полей!

Медленным шагом он ехал по правой стороне дороги вдоль живой изгороди, уставясь в землю, словно скряга-абердинец[56], потерявший грош.

За первыми воротами простиралось поле, засеянное ровными рядами озимой пшеницы. Было ясно, что ни одно колесо не проходило по этому полю в течение многих недель. Вторые ворота выглядели более обнадеживающе. Они вели на оставленное под пар поле, изрезанное у входа многочисленными глубокими следами колес. При дальнейшем исследовании выяснилось, однако, что это была одна-единственная колея и только у самых ворот. Казалось невероятным, чтобы таинственная карета исчезла с поля, не оставив следов.

Уимзи решил искать дальше.

Третьи ворота явно требовали ремонта. Они сильно просели, засов сломался и ворота были прикреплены к столбу старательно скрученной проволокой. Уимзи слез с лошади и, внимательно осмотрев проволоку, убедился, что уже давно ничья рука не касалась ее ржавой поверхности.

До развилки оставалось всего двое ворот. Одни снова вели на пашню, где темные ровные борозды являли картину полной непотревоженности, но при виде последних ворот сердце Уимзи забилось сильнее.

Земля здесь тоже была вспахана, но по краю поля проходила широкая, хорошо утрамбованная тропа, вся изрытая колеями и заполненными водой ямами. Ворота были не заперты и держались на одной пружинной задвижке. Внимательно исследовав подъездной путь, Уимзи заметил след четырех узких колес — несомненно, отпечатки резиновых шин.

Уимзи широко распахнул ворота и въехал на поле.

Тропа огибала пашню с двух сторон; затем были другие ворота и другое поле с длинными буртами кормовой свеклы и двумя сараями. Заслышав звук лошадиных копыт, из ближайшего сарая появился человек с кистью в руках и остановился, следя за приближением всадника.

— Здравствуйте! — как можно добросердечнее сказал Уимзи.

— Здравствуйте, сэр.

— Прекрасный денек после дождя.

— Да, пожалуй, сэр.

— Надеюсь, я не нарушил право частного владения?

— Куда вы хотите проехать, сэр?

— Я думал, собственно говоря... Вот тебе раз!

— Что-нибудь случилось, сэр?

Уимзи поерзал в седле.

— Мне кажется, немного ослабла подпруга. И как раз новая. (Что соответствовало истине.) Лучше все-таки взглянуть, что там такое.

Человек шагнул было вперед, чтобы помочь ему, но Уимзи соскочил с лошади и, склонившись над ее брюхом, стал из всех сил дергать за ремень.

— Нужно, пожалуй, немного подтянуть. О! Чрезвычайно вам признателен. Между прочим, это самый короткий путь в Эбботс Болтон?

— Не в саму деревню, сэр, хотя можно проехать и этим путем, а к конюшням мистера Мортимера.

— А... Это, значит, его земля?

— Нет, сэр, это земля мистера Топхема, но мистер Мортимер арендует и это поле и соседнее, чтобы сажать здесь зеленый корм для скота.

— Вот как? — Уимзи внимательно оглядел соседний участок. — Люцерна, по-моему, или клевер.

— Клевер, сэр, и кормовая свекла для скота.

— О! Мистер Мортимер держит не только лошадей, но и скот?

— Да, сэр.

— Весьма интересно. Сигарету? — Уимзи незаметно приблизился к двери сарая и с отсутствующим видом заглянул в темноту помещения. Там было сложено большое количество сельскохозяйственного инвентаря и стоял черный экипаж старинной конструкции, который, по-видимому, покрывали лаком. Уимзи вытащил из кармана спички. Коробка, должно быть, отсырела, потому что после одной или двух безуспешных попыток зажечь спичку он был вынужден в конце концов резко чиркнуть ею по стене сарая. Пламя, осветив старинный экипаж, выявило явное несоответствие его конструкции надетым на его колеса резиновым шинам.

— Как я понимаю, у мистера Мортимера прекрасная племенная ферма, — небрежно сказал Уимзи.

— Да, сэр, ферма и в самом деле хорошая.

— Интересно, а серых у него случайно нет? Моя мать — царственная женщина, викторианские понятия и все такое прочее — влюблена в серых. Парадные выезды, визиты, ах, вы представляете...

— Правда, сэр? Ну, мистер Мортимер, я думаю, сможет угодить леди, сэр. У него несколько серых.

— Однако! Мне, пожалуй, стоит к нему подъехать. Это далеко отсюда?

— Полями миль пять-шесть будет, сэр.

Уимзи взглянул на часы.

— Вот тебе на! Боюсь, что сегодня уже слишком поздно. Я твердо обещал вернуться к завтраку. Придется поехать к нему в другой день. Большое спасибо. Теперь с подпругой все в порядке? В самом деле, я вам очень признателен. Вот возьмите, выпейте на здоровье. Вы не откажетесь? И передайте мистеру Мортимеру, чтобы он не продавал своих серых, пока я с ним не повидаюсь. Ну, доброго вам утра и еще раз спасибо.

Он повернул Полли Флиндерс к дому и пустил ее легкой рысью. Когда сарай скрылся из виду, он остановился и, наклонившись с седла, осмотрел свои ботинки. К ним прилипло множество отрубей.

— Должно быть, я набрался их в сарае, — сказал Уимзи. — Любопытно, если это и в самом деле так. Зачем, интересно, понадобились мистеру Мортимеру в ночь похорон запрягать своих серых в старинный экипаж, с укутанными копытами и в придачу без голов. Не очень-то хорошо так поступать. Это до смерти напугало Планкетта. Это заставило меня думать, что я пьян, — мысль, которую я ненавижу. Должен ли я сообщить обо всем в полицию? Касается ли меня шутка мистера Мортимера? Как ты думаешь, Полли?

Лошадь, заслышав свое имя, энергично тряхнула головой.

— Ты думаешь, нет? Может, ты и права. Допустим, мистер Мортимер заключил пари. Кто я такой, чтобы вмешиваться в его развлечения? И все-таки, — добавил его сиятельство, — приятно узнать, что виски Ламсденов здесь ни при чем.


— Это библиотека, — сказал Хэвиленд, приглашая гостей войти. — Прекрасная комната и, мне сказали, великолепная коллекция книг, хотя сам я не питаю большой склонности к литературе. Боюсь, так же как и их прежний владелец, мой отец. Как видите, дом нуждается в ремонте. Не знаю, возьмется ли за это Мартин. Денег, конечно, потребуется немало.

Оглядевшись вокруг, Уимзи вздрогнул, больше из сострадания, нежели от холода, хотя белесые завитки густого ноябрьского тумана уже легли на высокие окна, пробиваясь сыростью сквозь оконные рамы.

Длинная комната в холодном стиле неоклассицизма выглядела бы в этот серый пасмурный день весьма уныло, не будь даже в ней тех признаков запустения, которые так ранят души библиофилов. Стены, установленные до половины книжными полками, до самого лепного потолка были покрыты штукатуркой. Сырость разрисовала их фантастическими узорами, тут и там были видны безобразные трещины, отстававшая штукатурка осыпалась желтыми чешуйками. Влажный холод, казалось, исходил от книг в переплетах из телячьей кожи, отслоившихся, испорченных сыростью, от отвратительных пятен зеленоватой плесени, которая переползала от тома к тому. Ни на что не похожий запах гниющей кожи и отсыревшей бумаги, отдающий плесенью, усугублял эту и без того безрадостную атмосферу.

— Боже, Боже! — сказал Уимзи, печально разглядывая эту гробницу ненужной мудрости. Нахохлившись, словно озябшая птица с поднятыми на затылке перьями, с длинным носом и полуприкрытыми глазами, он напоминал растрепанную цаплю, замершую в горестном размышлении над безжизненной гладью зимнего озера.

— Как здесь неприятно! — воскликнула миссис Хэнкок. — За все это, мистер Бердок, вам следует отругать миссис Ловелл. Когда ее взяли присматривать за домом, я сразу сказала мужу — помнишь, Филип? — что ваш отец выбрал самую ленивую женщину в Литтл Доддеринге. Она должна была хорошо протапливать здесь по крайней мере два раза в неделю. Надо же — довести до такого состояния!...

— Действительно, — согласился Хэвиленд.

Уимзи не сказал ничего. Уткнувшись в книжную полку, он время от времени брал в руки книгу и быстро просматривал ее.

— Это всегда была довольно унылая комната, — продолжал Хэвиленд. — Помню, когда я был маленький, она внушала мне благоговейный страх. Мартин и я бродили среди этих книг и, знаете, все время боялись, что кто-то или что-то набросится на нас из темных углов. Что у вас там, лорд Питер? О, «Книга мучеников» Фокса[57]? Боже мой, как ужасали меня эти картинки в былые времена! Было еще «Путешествие пилигрима» с потрясающим рисунком: во всю ширину листа — Аполлион[58], предмет моих постоянных ночных кошмаров. Подождите, дайте подумать. Она стояла, мне кажется, в этой нише. Да, здесь, вот она. Сколько, однако, воспоминаний навевает эта книга! Кстати, это ценное издание?

— Нет, не очень, право, не очень. Но вот это первое издание Бертона[59] стоит денег, хотя оно и сильно испорчено. Вам следовало бы очистить книгу от пятен. А вот очень ценный Боккаччо[60], о нем тоже надо позаботиться.

— Джон Боккаччо «Танец смерти»[61]. Название, во всяком случае, хорошее. Это тот самый Боккаччо, который писал рискованные рассказы?

— Да, — коротко ответил Уимзи — такое отношение к Боккаччо ему не понравилось.

— Никогда их не читал, — сказал Хэвиленд, подмигивая своей жене. — Но такие рассказы, я видел, лежат в приемных врачей, поэтому я и считаю их рискованными, а? Викарий, кажется, шокирован?

— Нисколько! — сказал мистер Хэнкок, сознательно выработавший в себе широту взглядов. — Et ego in Arcadia[62], иначе говоря, нельзя войти в лоно церкви, не получив классического образования и не познакомившись с гораздо более мирскими писателями, чем Боккаччо. На мой неискушенный взгляд, те гравюры на дереве очень хороши.

— Они и вправду хороши, — согласился Уимзи.

— Помню, была еще одна старинная книга с забавными картинками, — сказал Хэвиленд. — «Хроника...» — как же она называется? Ну, это место в Германии — вы, конечно, знаете, — где родился палач? На днях еще вышел его дневник. Я прочитал его, но не нашел там ничего особенного, и вполовину не так страшно, как у старого Гаррисона Эйнсворта[63]. Как же это место называется?

— Нюрнберг? — высказал предположение Уимзи.

— Именно так; да, конечно, так — «Нюрнбергская хроника». Интересно, она все еще на старом месте? Она стояла там, около окна, если мне не изменяет память.

Он приблизился к одному из стеллажей, который вплотную подходил к окну. Сырость похозяйничала здесь основательнее, чем в других местах. Стекло было разбито, и в комнату попадал дождь.

— Куда же она подевалась? Большая книга в тисненом переплете. Хотел бы я взглянуть еще разок на старую «Хронику».

Его взгляд неуверенно скользил по полкам. Уимзи, с инстинктом истинного любителя книг, первым заметил «Хронику», втиснутую в самом конце полки, у стены. Он было потянул ее за верхний край корешка, но, видя, что сгнившая кожа от прикосновения начала крошиться, вытащил соседнюю книгу и осторожно, всей рукой, достал «Хронику».

— Боюсь, она довольно в плохом состоянии. О!...

Когда он вытащил книгу, то вместе с ней выпал свернутый лист бумаги и упал ему под ноги. Он нагнулся и подобрал его.

— Послушайте, Бердок, это не то, что вы ищете?

Хэвиленд Бердок, который рылся на одной из книжных полок, выпрямился так быстро, что его лицо покраснело от стремительного движения.

— Боже мой! — воскликнул он, то краснея, то бледнея. — Смотри, Винни, это отцовское завещание. Удивительно! Кому бы пришло в голову искать его именно здесь?

— Это действительно завещание? — спросила миссис Хэнкок.

— Должен сказать, что в этом можно не сомневаться, — холодно ответил Уимзи. — «Последняя воля Симона Бердока».

Он снова и снова переворачивал этот невеселый документ, переводя взгляд с передаточной[64] надписи на чистую сторону листа.

— Ну и ну! — сказал мистер Хэнкок. — Странно! Это кажется почти предопределением — то, что вы взяли именно эту книгу.

— Что же в этом завещании? — с некоторым волнением спросила миссис Бердок.

— Прошу прощения, — сказал Уимзи, передавая ей документ. — И в самом деле, мистер Хэнкок, похоже на то, будто мне было предопределено найти его.

Он смотрел на «Хронику», с мрачным видом водя пальцем по контурам сырого пятна, которое, проев переплет, проступило даже на страницах книги, почти уничтожив выходные данные.

Хэвиленд Бердок тем временем развернул завещание на ближайшем столике. Его жена склонилась над его плечом. Супруги Хэнкоки, едва сдерживая любопытство, стояли рядом, ожидая результатов изучения. Уимзи, с видом полного равнодушия к этому семейному делу, рассматривал стену, возле которой стояла «Хроника», касаясь пальцами ее влажной поверхности и исследуя пятна сырости, которые имели вид усмехающихся человеческих лиц. Он сравнивал эти пятна со следами на книге и скорбно покачивал головой над ее состоянием.

Мистер Фробишер-Пим, отошедший было куда-то и погрузившийся в старинную книгу о кузнечном деле, теперь приблизился и осведомился о причине волнения.

— Вы только послушайте! — вскричал Хэвиленд. Едва сдерживаемое торжество звучало в его голосе, сверкало в его глазах. — «Все, чем я владел, умирая...» — здесь длинный перечень имущества, это не имеет значения — «моему старшему сыну Мартину...» (Мистер Фробишер-Пим присвистнул.) Слушайте! «...до тех пор, пока тело мое остается на земле. Но как только я буду похоронен, предписываю, что вся собственность переходит целиком к моему младшему сыну Хэвиленду...»

— Боже милостивый! — сказал судья.

— Тут еще много всего, но это — главное, — сказал Хэвиленд.

— Постойте, дайте подумать, — сказал мировой судья.

Он взял у Хэвиленда завещание и, нахмурясь, прочитал его.

— Все правильно, — сказал он. — Никаких сомнений на этот счет. Мартин имел собственность и потерял ее. До сегодняшнего дня все принадлежало ему, хотя никто об этом не знал. Сейчас все это ваше, Бердок. Можно сказать, самое необычное завещание, которое я когда-либо видел. Подумать только! Мартин — наследник до момента похорон. А теперь... Ну что же, Бердок, должен вас поздравить.

— Спасибо, это очень неожиданно. — Хэвиленд рассмеялся, но смех его прозвучал не очень искренно.

— Что за странное завещание! — воскликнула миссис Бердок. — Слава Богу, что Мартина здесь нет, не правда ли? Иначе все было бы страшно неловко. Что если бы он захотел, например, остановить похороны?

— Действительно, — сказала миссис Хэнкок. — А он смог бы это сделать? Кто распоряжается похоронами?

— Исполнители, как правило, — ответил мистер Фробишер-Пим.

— А кто в данном случае исполнители? — спросил Уимзи.

— Не знаю. Сейчас посмотрим. Позвольте. — Мистер Фробишер-Пим снова исследовал документ. — А, вот то, что нам нужно! «Я назначаю двух моих сыновей, Мартина и Хэвиленда, совместными исполнителями моей воли». Что за удивительное распоряжение!

— Я бы назвала его безнравственным, нехристианским! — воскликнула миссис Хэнкок. — Оно могло бы иметь ужасные последствия, если бы — по воле провидения — завещание не было потеряно.

— Тихо, моя дорогая, перестань! — сказал ее муж.

— Боюсь, отец этого и хотел, — мрачно сказал Хэвиленд. — Какой смысл говорить теперь, что он не был злым человеком?

Именно таким он и был, и, я думаю, он смертельно ненавидел и меня, и Мартина.

— Не говорите так, прошу вас, — умоляюще сказал викарий.

— Я говорю то, что есть. Он сделал нашу жизнь невыносимой, и, совершенно очевидно, хотел, чтобы так было и после его смерти. Понимаете, я не хочу притворяться. Он ненавидел нашу мать и ревновал ее к нам. Это все знают. Его отвратительное чувство юмора было бы, по-видимому, удовлетворено, если бы мы стали переругиваться над его телом. К счастью, он перехитрил сам себя, когда спрятал завещание здесь. Теперь он похоронен, и вопрос решился сам собой.

— Вы в этом уверены? — спросил Уимзи. Он насмешливо смотрел то на одного, то на другого, и его длинные губы складывались в подобие усмешки.

— Уверены в этом? — переспросил викарий. — Мой дорогой лорд Питер, вы присутствовали на похоронах. И сами видели, как его зарыли.

— Я видел только, что зарыли гроб, — мягко сказал Уимзи. — А то, что в нем было тело, — всего лишь непроверенное умозаключение.

— Я считаю это неуместной шуткой. Нет никаких оснований предполагать, что тела в гробу не было, — сказал мистер Фрюбишер-Пим.

— Я видел его в гробу, — сказал мистер Хэвиленд, — и моя жена тоже.

— И я, — поддержал его викарий. — При мне тело перекладывали из временного гроба, в котором его привезли из Америки, в постоянный дубовый гроб, доставленный Джолиффом. Кстати, если вам нужны еще свидетели, обратитесь к Джолиффу и его людям, они укладывали тело в гроб, а потом наглухо забили крышку.

— А я и не отрицаю, что когда гроб поставили в церковь, тело в нем было, — сказал Уимзи. — Я только сомневаюсь, было ли оно там, когда гроб опускали в могилу.

— Что за странное предположение! — строго сказал мистер Фробишер-Пим. — Не могли бы вы объясниться более подробно? И потом, если тело не в могиле, то где, как вам кажется, оно находится? Может быть, вы будете так любезны и скажете нам об этом?

— Пожалуйста, — охотно согласился Уимзи.

Он уселся на край стола и, покачивая ногой, стал говорить, загибая пальцы на каждом перечисляемом им пункте.

— Полагаю, эта история начинается с молодого Ролинсона. Он клерк в конторе мистера Грэхема, который составлял завещание, и, видимо, кое-что знал об условиях этого завещания. Не думаю, что в этом деле хоть как-то замешан мистер Грэхем. Судя по тому, что я о нем слышал, это не тот человек, который примет чью-либо сторону, — во всяком случае, сторону Мартина.

Я думаю, когда из Штатов поступило известие о смерти мистера Бердока, молодой Ролинсон вспомнил условия завещания и решил, что мистер Бердок, находясь за границей, будет до некоторой степени в неравном положении. Должно быть, Ролинсон привязан к вашему брату, кстати...

— Мартин всегда любил привечать ни к чему не пригодных молодых людей и проводить с ними время, — угрюмо сказал Хэвиленд.

Викарию, очевидно, показалось, что это утверждение нуждается в некотором уточнении, и он пробормотал, что у Мартина, как он слышал, всегда были хорошие отношения с деревенскими парнями.

— Это только подтверждает мою мысль, — сказал Уимзи. — Видите ли, я полагаю, молодой Ролинсон хотел дать Мартину равный шанс на законное наследство. Ему не хотелось ничего говорить о завещании — его могли и не найти, — и, возможно, он думал, что даже если оно и найдется, могут возникнуть какие-нибудь затруднения. Во всяком случае, он, по-видимому, рассудил, что самое лучшее — украсть тело и хранить его непогребенным, пока Мартин не приедет и сам во всем не разберется.

— Очень странное предположение, — сказал мистер Фробишер-Пим.

— Вполне допускаю, что это только моя фантазия, — ответил Уимзи. — Но, как бы там ни было, дело это чертовски интересное. Так вот, — продолжал он, — молодой Ролинсон понял, что в одиночку ему не справиться, и стал искать себе помощников. И остановился на мистере Мортимере.

— Мортимере?

— Я не знаю Мортимера лично, но, судя по тому, что о нем говорят, это, должно быть, бойкий малый с определенными возможностями, которые есть не у каждого. Молодой Ролинсон и Мортимер все обсудили и разработали план действий. Конечно, мистер Хэнкок, вы чрезвычайно помогли им этой вашей идеей прощания с покойным. Трудно представить, как бы иначе они смогли все провернуть.

Смущенный Хэнкок издал что-то похожее на клохтанье.

— Замысел был таков. Мортимер предоставляет свой древний экипаж, раскрашенный люминесцентной краской и затянутый черной материей. Он должен изображать карету старого Бердока. Преимущество этого плана в том, что ни у кого не появилось бы ни малейшего желания осмотреть вблизи этот выезд, даже если бы его и увидели разъезжающим вокруг церкви в неурочное время.

Между тем молодому Ролинсону необходимо было во что бы то ни стало попасть в число несущих бдение у гроба и, кроме того, найти достаточно легкомысленного компаньона, который бы согласился принять участие в игре. Он столковался со сборщиком налогов и сочинил небылицу для мистера Хэнкока, чтобы дежурить с четырех до шести утра. Вам не показалось странным, мистер Хэнкок, то рвение, с которым он согласился проделать весь путь из Херритинга?

— Я привык находить в своем приходе истинно верующих, — твердо сказал Хэнкок.

— Вполне возможно, хотя Ролинсон из другого прихода. Одним словом, план был составлен, и в ночь на среду состоялась генеральная репетиция, которая до смерти напугала вашего человека, Планкетта, сэр.

— Если бы я только на минуту подумал, что это правда... — сказал мистер Фробишер-Пим.

— В четверг в два часа ночи, — продолжал Уимзи, — заговорщики спрятались в алтаре и стали ждать, пока миссис и мисс Хэнкок займут свои места у гроба. Затем они подняли шум, чтобы привлечь их внимание. Когда же леди смело бросились вперед, чтобы выяснить, в чем дело, они выскочили и затолкали их в ризницу.

— Боже праведный! — воскликнул мистер Хэнкок.

— Это произошло, когда карета смерти в условленное время подъехала к южному входу. Я полагаю, хотя полностью и не уверен в этом, что карета объехала церковь по Черной тропе. Затем Мортимер и двое других вытащили набальзамированное тело из гроба и заполнили его мешками с опилками. Я уверен, что это опилки, потому что они валялись на полу в приделе Божьей матери. Они положили тело в экипаж, и Мортимер умчался. Карета пронеслась мимо меня в половине третьего, значит, вся операция не заняла у них много времени. Мортимер, по-видимому, действовал один, хотя, возможно, помощник у него все-таки был — чтобы присматривать за телом, пока он сам в черной маске исполнял роль кучера без головы. Впрочем, здесь полной уверенности у меня нет.

Когда я подъехал к развилке возле Фримптона, они как раз пронеслись через последние ворота и направились к сараю. Там они оставили экипаж — я видел и его и отруби, — они были нужны, чтобы заставить лошадей идти тихо, — а тело, я думаю, они вывезли оттуда на машине. Впрочем, это уже детали. Я не знаю также, куда они его девали, но, если вы спросите об этом Мортимера, не сомневаюсь, он заверит вас, что оно на земле.

Уимзи сделал паузу. И если мистер Фробишер-Пим и супруги Хэнкоки были ошеломлены и растерянны, то Хэвиленд просто позеленел. Миссис Хэвиленд покраснела, на ее щеках выступили пятна, рот запал. Уимзи взял «Нюренбергскую хронику» и, задумчиво поглаживая ее переплет, продолжал:

— Тем временем молодой Ролинсон и его приятель учинили беспорядок в церкви — чтобы создать впечатление, что это выходка протестантов. Потом они заперли себя в котельной, а ключ выбросили в окно. Возможно, мистер Хэнкок, вы там его и найдете, если сочтете нужным поискать. Вам не показалось, что этот рассказ о нападении на них то ли двух, то ли трех человек был не очень убедителен? Хаббард здоровый, сильный малый да и Ролинсон не из слабых, а их, как они рассказывают, засунули в котельное отверстие, словно детей, и без единой царапины.

— Послушайте, Уимзи, а вы уверены, что не преувеличиваете? — спросил мистер Фробишер-Пим. — Нужно иметь очень веские доказательства, прежде чем...

— Что ж, — ответил Уимзи, — получите ордер в министерстве внутренних дел. Вскройте могилу. И сразу увидите, правда это или только мое больное воображение.

— По-моему, весь этот разговор отвратителен! — возмутился мистер Бердок. — Не слушайте его. Не могу представить себе ничего более оскорбительного, чем на следующий день после похорон отца сидеть здесь и выслушивать эту возмутительную чепуху. Вы, конечно, не позволите, чтобы труп нашего отца был потревожен? Это ужасно. Это осквернение могилы.

— Действительно, это очень неприятно, — мрачно сказал мистер Фробишер-Пим, — но если лорд Питер всерьез выдвигает свою поразительную теорию, которой я едва могу поверить... (Уимзи пожал плечами), тогда я считаю своим долгом напомнить вам, мистер Бердок, что ваш брат, когда он приедет, может настаивать на расследовании этого дела.

— Нет, не может, ведь правда, не может? — воскликнула миссис Бердок.

— Конечно, может, Винни! — гневно прервал ее супруг. — Он душеприказчик. У него столько же прав заставить выкопать отца, сколько у меня запретить это. Не будь дурочкой!

— Если бы у Мартина было хоть какое-то представление о приличиях, он бы этого не допустил, — сказала миссис Бердок.

— О да, это может шокировать людей, речь ведь идет о деньгах. Но мистер Мартин, возможно, решит, что это его долг по отношению к жене и семье, и если у него возникнет какое-нибудь...

— Все дело от начала до конца — сплошная нелепость, — решительно заявил Хэвиленд. — Я не верю ни одному сказанному здесь слову. Если бы я этому поверил, то первым бы начал действовать — не только из чувства справедливости по отношению к Мартину, но и ради себя самого. Но я не могу поверить, что такой разумный человек, как Мортимер, способен похитить труп и осквернить церковь, — достаточно назвать вещи своими именами, чтобы увидеть, как все это глупо и бессмысленно. Вполне допускаю, что лорд Питер, который, как я понимаю, привык иметь дело с преступниками и полицейскими, полагает это возможным. Но я так считать не могу. Мне очень жаль, но он, видимо, уже не способен понимать какие-либо приличные чувства. Вот все, что я могу сказать. До свидания.

Мистер Фробишер-Пим вскочил.

— Полно, полно, Бердок, не принимайте это за обиду. Я уверен, у лорда Питера не было намерения вас оскорбить. Я тоже думаю, что он ошибается, но за эти несколько дней произошло столько невероятного, что я не удивлюсь, если кому-то и придет в голову, что за всем этим что-то кроется. Ого! Время обедать. Господи, что подумает Агата?

Уимзи протянул Бердоку руку, который пожал ее с явным отвращением.

— Извините, — сказал Уимзи, — у меня, знаете ли, гипертрофированное воображение. Возможно, чрезмерная деятельность гипофиза. Не обращайте на меня внимания. Прошу прощения и все такое...

— Думаю, лорд Питер, не следует развивать воображение за счет хорошего тона, — язвительно сказала миссис Бердок.

Уимзи последовал за ней в некотором смущении. И, должно быть, от смущения он унес под мышкой «Ню-ренбергскую хронику», что в этих обстоятельствах выглядело довольно странным.


— Я очень расстроен, — сказал мистер Хэнкок.

По приглашению супругов Фробишер-Пим он посетил их после воскресной службы. Он сидел, напряженно выпрямившись, его лицо пылало от волнения.

— Я никогда бы не поверил, что Хаббард способен на такое. Для меня это был настоящий удар. И дело не только в том, что он совершил великий грех — выкрал мертвое тело из церковных пределов, хотя и это очень серьезно. Самое ужасное — его лицемерное поведение: насмешка над священными предметами, использование святынь своей религии ради мирских выгод. Он действительно присутствовал на похоронах, мистер Фробишер-Пим, и выказывал все признаки печали и уважения к усопшему. Но даже теперь он, мне кажется, не осознает в полной мере греховность своего поведения. Я очень хорошо это чувствую — и как священник, и как духовный отец.

— Ну, ну, Хэнкок, будьте снисходительнее, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Хаббард неплохой малый, но люди его круга тонкостью чувств не отличаются. Вопрос в том, что нам теперь делать. Конечно, нужно все рассказать мистеру Бердоку. В высшей степени неприятная ситуация! Боже мой! Так вы говорите, Хаббард во всем признался? А как он пришел к этой мысли — признаться во всем?

— Это обвинение предъявил ему я, — сказал священник. — Я обдумал все, что сказал лорд Питер Уимзи, и очень расстроился. Мне показалось — не знаю почему, — что в его рассказе есть доля истины — как ни дико это звучит. Вчера вечером я сам подмел пол в приделе Божьей матери, где стоял гроб, и нашел среди мусора немного опилок. Тогда я решил поискать ключ от котельной, и он действительно оказался недалеко в кустах, — примерно на расстоянии броска. Я искал руководства в молитвах, а также у своей жены, чьи суждения я глубоко уважаю, и решил после обедни поговорить с Хаббардом. Для меня было великим облегчением, что он не пришел на утреннюю службу. Я бы чувствовал себя очень неловко.

— Совершенно верно, совершенно верно, — с некоторым нетерпением сказал мировой судья. — Ну, вы предъявили ему обвинение, а он что — сознался?

— Сознался, но, мне грустно об этом говорить, не выказал при этом никаких угрызений совести. Даже смеялся. Это был мучительный разговор.

— Представляю, как это, должно быть, неприятно, — сказал Фробишер-Пим сочувственно. — Ну а теперь (мировой судья поднялся со стула) нам предстоит навестить мистера Бердока. Каким бы чудовищным не было завещание, совершенно ясно, что Хаббард, Мортимер и Ролинсон абсолютно неправы. Клянусь, я не имею понятия, считается ли кража тела уголовным делом. Хотя можно предположить, что, если труп является собственностью, то он принадлежит семье или душеприказчикам. Но как бы там ни было — это святотатство. И, должен сказать, Хэнкок, это на руку нонконформистам. Не сомневаюсь, что вы понимаете это. Дело, конечно, неприятное, и чем скорее мы им займемся, тем лучше. Я пойду с вами и помогу вам сообщить обо всем Бердокам. А как вы, Уимзи? В конце концов вы оказались правы, и, думаю, Бердоку следует перед вами извиниться.

— О, я в это не вмешиваюсь, — сказал Уимзи. — Вы ведь понимаете, я буду там persona non grata[65] Все это грозит Хэвиленду Бердоку чертовски большой финансовой потерей.

— Пожалуй, верно. Положение и в самом деле довольно щекотливое. Так что, может быть, вы и правы. Пойдемте, викарий.

Уимзи и хозяйка дома уже около получаса сидели у камина, обсуждая случившееся, когда мистер Фробишер-Пим неожиданно просунул голову в дверь и сказал:

— Послушайте, Уимзи, мы собираемся к Мортимеру. Я бы хотел, чтобы вы поехали с нами и вели машину. У Мерридью по воскресеньям всегда выходной, а я не люблю ездить по вечерам, особенно в туман.

— Хорошо, — согласился Уимзи.

Он поднялся в свою комнату и через несколько минут спустился вниз в тяжелом кожаном пальто и со свертком в руке. Он коротко поздоровался с Бердоками, уселся на шоферское место и вскоре осторожно вел машину сквозь туман по Херритинг Роуд.

Проезжая то место, где карета-призрак пронеслась мимо него, Уимзи мрачно усмехнулся. А когда машина миновала ворота, через которые исчез изобретательный призрак, он не отказал себе в удовольствии указать на них и был вознагражден сердитым фырканьем Хэвиленда. У этой достопамятной развилки он сделал правый поворот и миль шесть уверенно вел машину по направлению к Фримптону, пока не услышал предупреждающий оклик мистера Фробишер-Пима, призывающего его быть внимательнее и не пропустить поворот к дому Мортимера.

Дом мистера Мортимера с обширными конюшнями и хозяйственными строениями отстоял примерно на две мили вглубь от основной дороги. В темноте Уимзи мало что мог рассмотреть, он заметил только, что окна первого этажа освещены, а когда после настойчивого звонка мирового судьи дверь открылась, до них донесся громкий взрыв смеха — свидетельство того, что и мистер Мортимер не принимает своего злодеяния всерьез.

— Мистер Мортимер дома? — спросил мистер Фробишер-Пим тоном человека, с которым лучше не шутить.

— Да, сэр. Входите, пожалуйста.

Они вошли в большой, обставленный в старинном стиле зал, хорошо освещенный и довольно уютный, с изящной дубовой ширмой, стоящей углом к двери. Мигая от света, Уимзи шагнул вперед и увидел большого, плотного сложения мужчину с густым румянцем на щеках, приветственно простирающего к ним руки.

— Фробишер-Пим! Боже мой! Как это мило с вашей стороны! У нас здесь несколько ваших старых друзей. О (голос его слегка изменился), Бердок! Вот так-так!...

— Будь ты проклят! — закричал Хэвиленд, яростно отталкивая мирового судью, который пытался оттеснить его назад. — Будь ты проклят, свинья! Прекратите этот безумный фарс. Что ты сделал с телом?

— Что? С телом? — переспросил мистер Мортимер с некоторым смущением.

— Твой дружок Хаббард признался. Отрицать бесполезно! Какого дьявола ты спрашиваешь? Тело где-то здесь. Где оно? Давай его сюда!

С угрожающим видом он быстро обошел ширму и оказался в ярком свете ламп. Высокий худой человек неожиданно поднялся из глубины кресла и встал перед ним.

— Полегче, старина!

— Боже милостивый! — сказал Хэвиленд, подавшись назад и наступая Уимзи на ноги. — Мартин!

— Он самый, — сказал тот. — Я здесь. Вернулся, как фальшивая монета. Здравствуй.

— Значит, за всем этим стоишь ты? Впрочем, я мог бы об этом догадаться. Грязная свинья, пес шелудивый! — бушевал Хэвиленд. — Ты, верно, думаешь, что это прилично — вытаскивать из гроба своего отца и таскать его по всей округе, устраивать цирковое представление! Ты, должно быть, забыл, что такое благопристойность.

— Послушайте, Бердок! — попытался успокоить его Мортимер.

— Заткнись и будь ты проклят! — закричал Хэвиленд. — Дойдет очередь и до тебя. Так вот, слушай, Мартин, я не собираюсь больше терпеть твое бесстыдное поведение. Ты отказываешься от тела и...

— Погоди, погоди, — сказал Мартин. Он стоял, слегка улыбаясь, руки в карманах смокинга. — Наше eclaircissement[66] приобретает, кажется, публичный характер. Кто эти люди? О, я вижу, викарий. Боюсь, викарий, мы обязаны объясниться перед вами, и к тому же...

— Это лорд Питер Уимзи, — вступил в разговор мистер Фробишер-Пим, — который раскрыл ваш... к сожалению, Бердок, я должен согласиться с вашим братом, который называет это позорным заговором.

— О Боже! — воскликнул Мартин. — Послушайте, Мортимер, вы ведь не знали, что играете против лорда Питера Уимзи, не так ли? Не удивительно, что мышка выскользнула из мышеловки. Этот человек — настоящий Шерлок Холмс. Однако я, кажется, прибыл сюда в самый критический момент, поэтому никто не пострадал. Диана, это лорд Питер Уимзи, а это — моя жена.

Молодая хорошенькая женщина в черном платье приветствовала Уимзи с застенчивой улыбкой и, повернувшись к своему свояку, укоризненно сказала:

— Хэвиленд, мы хотим объяснить...

Он не обратил на нее никакого внимания.

— Послушай, Мартин, игра окончена.

— Я тоже так думаю, Хэвиленд. Но к чему весь этот шум-гам?

— Шум-гам? Мне это нравится! Ты вытаскиваешь тело своего собственного отца из гроба...

— Нет, нет, Хэвиленд. Я ничего об этом не знал. Клянусь тебе. Я получил известие о его смерти всего несколько дней назад. Мы были на съемках в Пиренеях, в самой глуши. Мортимер, вместе с Хаббардом и Ролинсоном, поставили весь спектакль сами. Я ничего не знал об этом до самого вчерашнего утра, пока мне не передали его письмо — оно поджидало меня у моих старых друзей. Честно, Хэвиленд, я не имею к этому никакого отношения. Да и зачем бы мне это? Будь я здесь, мне достаточно было бы сказать слово, чтобы остановить похороны. Для чего мне все эти сложности с выкапыванием тела? Не говоря уже о неуважении и все такое прочее. Когда Мортимер рассказал мне обо всем, я, признаться, был даже несколько возмущен, хотя, конечно, не мог не оценить их доброту и озабоченность моими делами. Вот у мистера Хэнкока, я думаю, есть больше причин для гнева. Хотя Мортимер был очень осторожен. Он поместил отца с большой почтительностью и вполне благопристойно, в бывшую часовню, обложил его цветами и тому подобное. Уверен, вы будете довольны.

— Что вы имеете в виду?

— Да, да, — подтвердил Мортимер, — никакого неуважения. Можете взглянуть сами.

— Это ужасно, — беспомощно сказал викарий.

— Видите ли, в мое отсутствие они сделали все, что в их силах. Теперь в ближайшее время я распоряжусь о соответствующем захоронении — на земле, конечно. Возможно, в этом случае подойдет и кремация.

— Что? — тяжело дыша, сказал Хэвиленд. — Ты думаешь, что из-за твоей отвратительной жадности к деньгам я позволю оставить моего отца непогребенным?

— А ты полагаешь, дорогой, что я позволю опустить его в землю только для того, чтобы ты мог заграбастать мою собственность?

— Я его душеприказчик, и я говорю: он будет похоронен, нравится тебе это или нет.

— Послушайте меня... — начал викарий, совершенно сбитый с толку этими двумя непримиримыми, сердитыми молодыми людьми.

— Посмотрим еще, что скажет об этом Грэхем! — закричал Хэвиленд.

— Да уж, конечно! — фыркнул Мартин. — Честнейший адвокат Грэхем! Он-mo знал, что было в завещании, не так ли? А он случайно не упомянул об этом тебе, а?

— Не упомянул! — резко сказал Хэвиленд. — Он слишком хорошо знает, какой ты подлец, чтобы говорить что-нибудь. Не удовлетворившись этой опозорившей нас несчастной женитьбой, построенной на шантаже...

— Мистер Бердок, мистер Бердок...

— Осторожней, Хэвиленд!...

— Украсть тело своего отца и мои деньги для того, чтобы ты и твоя ужасная жена могли вести разгульную, непристойную жизнь с шайкой актрис и хористок!...

— Вот что, Хэвиленд. Не распускай свой грязный язык и не касайся моей жены и моих друзей. Лучше посмотри на себя. Кто-то говорил мне, что Винни ведет тебя прямехонько к разорению — с ее лошадками, обедами и Бог знает чем! Еще шаг — и полное банкротство, разве не так? Неудивительно, что ты хочешь отнять деньги у своего брата. Я никогда-то не был о тебе высокого мнения, но Бог ты мой...

— Минуточку!

Мистеру Фробишер-Пиму наконец удалось заявить о себе — отчасти из-за привычки властвовать, отчасти потому, что братья так кричали друг на друга, что в конце концов совершенно выдохлись.

— Минуточку, Мартин. Я буду называть вас так, потому что знаю вас уже много лет, как знал и вашего отца. Я понимаю, как рассердило вас то, что сказал Хэвиленд. Это трудно простить, но я уверен, он осознает все, когда придет в себя. Но и вы должны понять, как он потрясен и огорчен — впрочем, как и все мы, — этим в высшей степени неприятным делом. И вы несправедливы к Хэвиленду, утверждая, что он хотел якобы что-то у вас «отнять». Он ничего не знал об этом противоестественном завещании и, само собой разумеется, следил за тем, чтобы весь похоронный обряд был выполнен как положено. Теперь вы должны уладить вопрос о вашем будущем полюбовно, как вы и сделали бы, не объявись случайно это завещание. Пожалуйста, Мартин, — и вы, Хэвиленд, тоже, — подумайте об этом. Мои дорогие мальчики, эта сцена ужасна. Недопустима. Просто чудовищно, что тело старого человека стало яблоком раздора между его сыновьями, и всего лишь из-за денег.

— Извините меня, я забылся, — сказал Мартин. — Вы совершенно правы, сэр. Послушай, Хэвиленд, забудем обо всем. Я позволю тебе взять половину денег...

— Половину! Будь я проклят, если возьму ее! Этот человек хотел выманить у меня мои деньги. Я пошлю за полицией и посажу его в тюрьму. Вот увидите, я это сделаю. Дайте мне телефон.

— Извините, — сказал Уимзи, — я не хочу вдаваться в подробности ваших семейных дел больше, чем я уже узнал о них, но я настоятельно вам советую: не посылайте за полицией.

— Вы советуете? А какое это имеет отношение к вам, черт побери?

— Видите ли, — недовольно сказал Уимзи, — если дело дойдет до суда, мне, очевидно, придется давать показания, потому что именно с меня все и началось, не так ли?

— Ну и что же?

— Ну и что же? В суде могут поинтересоваться, сколько, по-моему мнению, пролежало завещание там, где я его нашел.

Казалось, Хэвиленд проглотил что-то, и ему стало трудно говорить.

— И... в чем же дело, будьте вы прокляты?

— Пожалуйста, я объясню. Видите ли, если подумать, то получается довольно странная вещь. Ваш покойный отец положил завещание на книжную полку, по-видимому, перед самым отъездом за границу. Это было... Когда это было? Три года тому назад? Пять лет?

— Около четырех.

— Пусть так. И с тех пор ваша великолепная домоправительница позволила сырости забраться в библиотеку, не так ли? Без камина, с разбитыми стеклами... Печальная картина для такого любителя книг, как я. Да... Допустим теперь, что в суде спросят насчет завещания, и вы ответите, что оно пролежало там, в сырости, четыре года. В таком случае не сочтут ли они любопытным тот факт — если я сообщу им его, — что в конце книжной полки было большое пятно сырости, похожее на усмехающееся человеческое лицо, и ему соответствовало такое пятно такой же формы на забавной старой «Нюренбергской хронике», однако на завещании, которое в течение четырех лет находилось между стеной и книгой, никакого пятна не было?

— Хэвиленд, ты дурак! Ты настоящий дурак! — неожиданно закричала миссис Хэвиленд.

— Заткнись!

С криком ярости Хэвиленд бросился к жене, которая съежилась в кресле, зажав рот рукой.

— Спасибо, Винни. А ты, — Мартин повернулся к брату, — можешь ничего не объяснять. Как видишь, Винни проболталась. Итак, ты знал о завещании, намеренно спрятал его и позволил отца похоронить. Интересно, сокрытие завещания — что это: мошенничество, заговор или преступное деяние? Мистер Фробишер-Пим выяснит.

— Не может быть! — сказал мировой судья. — Уимзи, вы уверены в том, что говорите?

— Абсолютно, — сказал Уимзи, вытаскивая «Нюрен-бергскую хронику». — Вот это пятно, можете убедиться сами. Извините меня, что я позаимствовал вашу собственность, мистер Бердок. Я побоялся, что во время тихих ночных бдений Хэвиленд додумается до этого маленького противоречия и решит продать книгу, или выбросит ее, или ему вдруг придет в голову, что книга будет лучше выглядеть без переплета и последних страниц. Разрешите мне вернуть ее вам, мистер Мартин, — в целости и сохранности. Может быть, вы извините меня, если я скажу, что ни одно лицо этой мелодрамы не вызывает у меня восхищения. Как говорил мистер Пексниф[67], это бросает печальный свет на человеческую природу. Но я был чрезвычайно возмущен тем, как меня подвели к этой книжной полке и сделали тупым, «беспристрастным» свидетелем, который нашел завещание. Я могу свалять дурака, мистер Хэвиленд Бердок, но я не дурак. Я подожду всех в машине.

И Уимзи с чувством собственного достоинства удалился.

За ним последовали викарий и мистер Фробишер-Пим.

— Хэвиленда и его жену отвезет на станцию Мортимер, — сказал мировой судья. — Они собираются сразу же вернуться в город. Вы, Хэнкок, можете отослать их вещи завтра утром. А теперь нам лучше потихоньку исчезнуть.

Уимзи нажал на стартер.

Но не успели они тронуться с места, как по ступенькам сбежал человек и подошел к ним. Это был Мартин.

— Послушайте, — пробормотал он, — вы оказали мне большую услугу. Боюсь, гораздо большую, чем я заслуживаю. Вы, наверное, думаете, что я ужасная свинья. Но я прослежу, чтобы отца похоронили, как положено, и отдам часть денег Хэвиленду. Не судите и его слишком строго. У него кошмарная жена. Из-за нее он по уши в долгах. Его предприятие лопнуло. Я помогу ему поправить его дела. Обещаю вам. Мне не хотелось бы, чтобы вы думали о нас очень плохо.

— Ладно, чего там... — сказал Уимзи.

Он плавно выжал сцепление и исчез в белом сыром тумане.

ЖЕМЧУЖНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

(перевод А. Ващенко)

Сэр Септимус Шейл привык утверждать свой авторитет раз в год, только один раз! В остальное время он разрешал своей молодой, великосветской жене наполнять дом ультрасовременной мебелью из стали, собирать художников-авангардистов и поэтов, не признающих грамматики; верить в теорию относительности и пользу коктейлей и одеваться так экстравагантно, как ей заблагорассудится; но он настаивал на том, чтобы Рождественские праздники отмечались в старых добрых традициях.

Септимус был добродушным человеком, которому в самом деле нравился рождественский пудинг и хлопушки с сюрпризами, и он полагал, что и другие люди «в глубине души» тоже радуются таким вещам. Поэтому перед Рождеством он решительно уезжал в свой дом в Эссексе и, собрав слуг, отдавал распоряжение украсить комнаты ветками остролиста и омелы, загрузить буфеты деликатесами из «Фортнум энд Мейсон»[68], повесить в изголовье кроватей носки со сладостями и небольшими подарками и даже, убрав электрические радиаторы, зажечь в каминах настоящий огонь с традиционным рождественским поленом[69]. Он собирал вокруг себя семью и друзей, наполняя дом «диккенсовскими настроениями доброжелательности» настолько, что гости с трудом могли это выдержать, а после рождественского обеда усаживал их в гостиной за различные игры. Развлечения неизменно заканчивались игрой в прятки в темноте по всему дому. Так как сэр Септимус был очень богат, то гости принимали эту неизменную программу, и если даже скучали, старались не подавать вида.

Другая прелестная традиция, которой сэр Септимус неизменно следовал, заключалась в том, что каждый год в день рождения своей дочери Маргариты (день рождения совпадал с сочельником) он вручал ей жемчужину. Теперь их насчитывалось двадцать, и коллекция уже стала приобретать известность, ее фотографировали и сообщали о ней в газете. Хотя и не очень крупные — каждая размером с зрелую горошину — жемчужины представляли собой большую ценность, так как были изумительного цвета, идеальной формы и одна в одну подобраны по весу. В день, о котором идет речь, церемония вручения двадцать первой жемчужины была особенно торжественной, с танцами и речами. В ночь под Рождество собрался узкий семейный круг за обедом с традиционной индюшкой и неизменными рождественскими играми. Было одиннадцать гостей (не считая сэра Септимуса, леди Шейл и их дочери), почти все родственники или близкие: Джон Шейл, брат хозяина с женой, сыном Генри и дочерью Бетти; жених Бетти Освальд Тругуд, молодой человек с парламентскими амбициями; Джордж Комфри, кузен леди Шейл, человек лет тридцати, ведущий светский образ жизни; Лавиния Прескотт, приглашенная из-за Джорджа; Ричард и Берил Деннисон, дальние родственники леди Шейл, ведущие веселый и дорогостоящий образ жизни на средства, источник которых никому не был известен, и лорд Питер Уимзи, приглашенный ради Маргарет в неясной, ни на чем не основанной надежде. Были также Уилльям Норгейт, секретарь сэра Септимуса, и мисс Томкинс, секретарь леди Шейл, без которых не могли происходить ни подготовка, ни сам праздник.

Обед наконец закончился. Казалось, конца не будет блюдам, следовавшим одно за другим: суп, рыба, индейка, ростбиф, рождественский пудинг, пирожки со сладкой начинкой из миндаля, изюма и сахара, орехи, засахаренные фрукты, пять сортов вина, которым усердно потчевали сэр Септимус (весь — сплошная улыбка и добродушие), леди Шейл (воплощение насмешливого неодобрения) и Маргарита (хорошенькая и скучающая, в ожерелье из двадцати одной жемчужины, которые мягко светились на ее стройной шее). Переевшие, в дурном настроении, мечтая о том, как бы поскорее занять горизонтальное положение, гости, однако, были препровождены в гостиную, где тотчас начались игры: «Музыкальные стулья» (у рояля мисс Томкинс), «Найди туфельку!» (туфлю обеспечивала мисс Томкинс) и пантомима (костюмы сделаны мисс Томкинс и мистером Уильямом Норгейтом). Часть гостиной (сэр Септимус предпочитал старомодное название «салон»), отгороженная складной перегородкой, служила превосходной костюмерной, а в большей части помещения на алюминиевых стульях расположилась вся компания, неловко шаркая ногами по полу из черного стекла под невероятной иллюминацией электрических светильников, отраженной медным потолком.

Уильям Норгейт, уловив настроение собравшихся, предложил леди Шейл поиграть во что-нибудь менее спортивное. Леди Шейл согласилась и, как обычно, предложила бридж, но сэр Септимус, как обычно, отмахнулся от этого предложения.

— Бридж?! Глупости! Чепуха! Мы и так каждый день играем в бридж. Это Рождество! Нужно чтобы игра была общей. Что вы скажете насчет «Животное, растение или минерал?»

Это интеллектуальное времяпрепровождение было излюбленным развлечением сэра Септимуса, который отличался умением задавать наводящие вопросы. После короткого обсуждения стало очевидным, что игра была неизбежной частью развлекательной программы. Общество покорилось, и сэр Септимус предложил удалиться первым, чтобы положить начало игре.

Вскоре в числе прочих были отгаданы: фотография матери мисс Томкинс, граммофонная пластинка «Я хочу быть счастливой» (с экскурсом в точный химический состав граммофонных пластинок; сведения почерпнуты Уильямом Норгейтом из энциклопедии «Британника»), самая мелкая рыбешка колюшка, новая планета Плутон; шарф миссис Деннисон (крайне сложно, ибо упомянутый шарф был не из натурального шелка, что было бы связано с миром животных, и не из вискозы, что было бы связано с растениями, а из стекловидной массы. Очень умный выбор!), и не смогли угадать лишь «речь премьер-министра по радио» (единодушное заключение было: «Нечестно!», так как никто не мог решить, как это можно классифицировать). Было решено взять еще одно слово, а потом перейти к пряткам. Освальд Тругуд отправился в дальнюю часть комнаты и закрыл за собой дверь, а все общество принялось обсуждать новый объект для расспросов, когда сэр Септимус, неожиданно оборвав дискуссию по этому поводу, повернулся к дочери.

— Хэлло, Марджи! Что ты сделала со своим ожерельем?

— Я сняла его, папа, боясь, что оно разорвется во время пантомимы. Оно здесь на столе. Нет, его тут нет! Мама, ты не брала ожерелья?

— Нет! Взяла бы, если б видела. Ты ужасно беспечна!

— Я думаю, папа, ты сам его взял. Ты меня просто дразнишь!

Сэр Септимус довольно энергично отверг обвинение. Все поднялись со своих мест и стали искать. В этой полупустой полированной комнате было немного мест, куда можно было бы спрятать ожерелье. После десяти минут бесплодных поисков Ричард Деннисон, сидевший около стола, куда, по словам Маргарет, был положен жемчуг, почувствовал себя довольно неловко.

— Крайне, знаете ли, неприятное положение, — заметил он Питеру Уимзи.

В это время Освальд Тругуд просунул голову в складные двери и спросил, задумали они какой-нибудь предмет или еще не успели, потому что ему уже надоело ждать.

Это привлекло всеобщее внимание к внутренней части гостиной. Маргарита, очевидно, ошиблась. Она сняла ожерелье там, и оно каким-то образом затерялось среди костюмов. Была перерыта вся комната, каждую вещь брали в руки и встряхивали. Полчаса отчаянных поисков показали, что жемчуга, очевидно, нигде не найти.

— Жемчужины должны быть где-то в этих двух комнатах, — сказал Уимзи. — В отгороженной части гостиной дверей нет, и никто не мог выйти из передней части комнаты незамеченным. Разве что окна...

Нет. Окна защищены снаружи, тяжелыми ставнями. Чтобы их снять и поставить на место, понадобится двое лакеев. Само предположение, что жемчужины исчезли из гостиной, было очень неприятным, потому что... потому что...

Уильям Норгейт, деятельный и рациональный как всегда, хладнокровно взглянул фактам в лицо.

— Я думаю, сэр Септимус, все вздохнут с облегчением, когда нас обыщут.

Сэр Септимус пришел в ужас, но гости, обретя лидера, поддержали Норгейта. Дверь была заперта, и обыск произведен — леди во внутренней части гостиной, мужчины — во внешней.

Обыск ничего не дал, кроме любопытнейших сведений о том, что носят при себе мужчины и женщины. Естественно, что у лорда Питера были в карманах пинцет, карманная линза и маленький складной метр, ведь он был Шерлоком Холмсом в высшем свете! Но то, что у Освальда Тругуда обнаружили две таблетки от печени, завернутые в кусок бумаги, а у Генри Шейла карманное издание од Горация — это было полнейшей неожиданностью! Почему Джон Шейл запихал в карманы своего нарядного костюма кусок сургуча, уродливый талисман и пятишиллинговую монету? У Джорджа Комфри в кармане оказались маленькие складные ножнички и три куска сахара в обертке, какие подают в ресторанах и в поездах — доказательство нередкой формы клептомании. А то, что у аккуратного и опрятного Норгейта в карманах обнаружили катушку белых ниток, три куска веревки и двенадцать безопасных булавок на картоне, показалось очень странным, пока не вспомнили, что он занимался всеми рождественскими украшениями в доме. Ричард Деннисон, смущаясь, извлек дамскую подвязку, пудреницу и полкартофелины. Картофель, по его словам, он носит в качестве профилактики против ревматизма, которому подвержен, а другие вещи принадлежат его жене. На женской половине наиболее поразительными были: маленькая книжечка по хиромантии, три шпильки-невидимки и фотография младенца (мисс Томкинс); китайский портсигар с секретным отделением (Верил Деннисон); сугубо личное письмо и приспособление для подъема спущенных петель на чулках (Лавиния Прескотт); щипчики для бровей и маленький пакетик белого порошка, — было сказано, что порошок от головной боли (Бетти Шейл). Все пережили волнующий момент, когда из сумочки Джойс Триветт была извлечена небольшая нитка жемчуга; однако, все тут же сообразили, что это содержимое одной из хлопушек и жемчуг, конечно, синтетический. Короче говоря, обыск был безрезультатным во всем, кроме общего смущения и неловкости, которые всегда возникают при быстром раздевании и одевании впопыхах и в неподходящее время.

Тогда кто-то, запинаясь, произнес неприятное слово: «полиция». Сэр Септимус пришел в ужас. Это отвратительно! Он не допустит! Жемчуг должен быть где-нибудь. Нужно снова обыскать комнаты. Не может ли лорд Питер Уимзи с его опытом в... гм!... разгадке таинственных случаев... чем-нибудь помочь?

— Что? — произнес его светлость. — О Господи, разумеется, конечно! Если, так сказать, кто-нибудь не подозревает... Я хочу сказать, что тоже нахожусь под подозрением!

В этот момент решительно и авторитетно в разговор вмешалась леди Шейл.

— Мы не думаем, что кого-либо нужно подозревать, — заявила она, — но если бы мы и подозревали, то, безусловно, не вас. Вы слишком много знаете о преступлениях, чтобы вам захотелось совершить преступление самому.

— Хорошо, — согласился Уимзи. — Но это непросто после того, как все уже принимали участие в поисках, — он пожал плечами.

— Да, боюсь, вы не в состоянии будете обнаружить следы башмаков, — сказала Маргарита, — но мы могли чего-нибудь не заметить.

Уимзи кивнул.

— Я попытаюсь. Вы не возражаете перейти во внутреннюю часть комнаты и побыть там? Все, кроме одного... Хорошо, если будет свидетель того, что я делаю или найду. Полагаю, лучше всего, если бы это были вы, сэр Септимус.

Уимзи проводил всех на их места и начал медленный осмотр гостиной, обследуя поверхность мебели, ползая на четвереньках по сверкающей черной пустоте пола. Сэр Септимус следовал за ним по пятам, пристально вглядывался, когда это делал Уимзи , наклонялся, опираясь руками о колени, когда Уимзи ползал на четвереньках, и громко пыхтел от удивления и огорчения. Со стороны было похоже, что человек вывел большого и очень любопытного щенка на очень неторопливую прогулку.

Они, наконец, дошли до внутренней, отгороженной части гостиной и снова не спеша осмотрели все сложенные на пол вещи. Безрезультатно. Уимзи улегся на на животе и заглянул под стальной шкаф, единственный из всей мебели имевший короткие ножки. Что-то привлекло внимание сэра Питера. Подкатав рукав, он засунул руку под шкаф, конвульсивно дрыгая ногами в стремлении проникнуть подальше. Затем вытащил из кармана складной метр и с его помощью выудил заинтересовавший его предмет.

Это была очень маленькая булавка, но не обычная, а похожая на те, которыми пользуются энтомологи, накалывая очень мелких бабочек. Она была три четверти дюйма длиной, тонкая, как игла, с острым концом и очень маленькой головкой.

— Боже мой! — воскликнул сэр Септимус. — Что это?

— Кто-нибудь здесь коллекционирует бабочек или жуков- или еще что-нибудь? — спросил Уимзи, сидя на корточках и рассматривая булавку.

— Я уверен, что никто, — ответил сэр Септимус. — Я спрошу!

— Нет, не надо, — остановил его Уимзи. Склонив голову, он пристально смотрел на пол, откуда на него задумчиво взирало его собственное лицо. — Понятно! — наконец произнес он. Вот, значит, как это было сделано! Сэр Септимус, я знаю теперь, где жемчужины, но не знаю, кто их взял. Вероятно, все-таки лучше это выяснить. Пока жемчужины вне опасности. Не говорите никому, что мы нашли эту булавку, и вообще не говорите, что нам удалось что-то обнаружить. Отправьте всех спать, заприте гостиную и ключ возьмите с собой. Завтра во время завтрака мы узнаем, кто взял жемчужины.


Этой ночью лорд Питер Уимзи следил за дверью гостиной, однако, никто не появился — то ли вор подозревал западню, то ли был совершенно уверен, что в любое время сможет взять жемчуг. Уимзи не считал свое ночное бдение потерянным временем. Он составил список тех, кто оставался один во внутренней части гостиной, когда шла игра «Животное, растение или минерал?». Вот что у него получилось.

Сэр Септимус Шейл

Лавиния Прескотт

Уильям Норгейт

Джойс Триветт и Генри Шейл (они вышли вместе, так как уверяли, что ничего не могут угадать без посторонней помощи)

Миссис Деннисон

Бетти Шейл

Джордж Комфри

Ричард Деннисон

Мисс Томкинс

Освальд Тругуд

Он также составил список людей, для которых жемчуг мог, по тем или другим причинам, представлять интерес. К сожалению, второй список почти полностью совпадал с первым (за исключением сэра Септимуса) и поэтому не был полезен. Оба секретаря явились в дом с хорошими рекомендациями, но это как раз то, что нужно, если у них были дурные намерения! О Деннисонах известно, что они с трудом сводят концы с концами; в сумочке у Бетти оказался таинственный белый порошок и она водит компанию со странными личностями; Генри — безобидный дилетант, но Джойс может запросто обвести его вокруг своего мизинца, она как раз тот тип женщин, которых Джейн Остин[70] любила называть «дорогая и беспутная»; Освальд Тругуд был завсегдатаем Эпсома и Ньюмаркета[71] — так что мотивы были у каждого.

Уимзи покинул свой пост, когда горничная и слуга появились в коридоре со щетками, намереваясь начать уборку, но он спустился в столовую к раннему завтраку. Сэр Септимус, его жена и дочь явились еще раньше. Все чувствовали себя напряженно. Уимзи, стоя у камина, вел разговор о погоде и политике. Постепенно все гости собрались в столовой, но, словно по молчаливому уговору, никто не упоминал о жемчуге. Наконец Освальд Тругуд взял быка за рога.

— Ну! Как продвигаются дела у нашего детектива? Вы нашли преступника, Уимзи?

— Еще нет, — беззаботно отозвался лорд Питер.

Сэр Септимус, глядя на Уимзи, словно в ожидании подсказки, кашлянул и заговорил:

— Все очень утомительно и чрезвычайно неприятно. Гм! Боюсь, что придется сообщить в полицию. И это на Рождество! Гм-гм! Весь праздник испортили! Смотреть не могу на все это! — он махнул рукой в сторону гирлянд остролиста, украшавших стены. Гм! Снимите и сожгите!

— Какая жалость! Мы так старались, — сказала Джойс.

— О, не надо, дядя! Оставьте! — сказал Генри Шейл. — Вы слишком беспокоитесь о жемчужинах. Они, конечно, найдутся!

— Позвать кого-нибудь из слуг? — предложил Уильям Норгейт.

— Нет! — перебил Комфри, — давайте все уберем сами! Это займет нас и отвлечет от неприятных мыслей.

— Правильно! — сказал сэр Септимус. — Начинайте немедленно! Видеть все это не могу!

Он свирепо схватил с камина большую ветку остролиста и, сломав, бросил ее в огонь.

— Правильно! — воскликнул Ричард Деннисон. — Пусть разгорится сильней! — он вскочил из-за стола и сдернул большую ветку омелы. — Скорее! Еще один поцелуй, пока не поздно![72]

— Снимать омелу до Нового года — к беде! — сказала мисс Томкинс.

— К черту беду! Снимаем все! С лестницы и в гостиной. Пусть кто-нибудь пойдет и все соберет.

— Разве гостиная не заперта? — спросил Освальд.

— Нет. Лорд Питер сказал, что жемчуга там нет. Не так ли, Уимзи?

— Совершенно верно. Его оттуда взяли. Я еще не могу сказать, каким образом, но уверен в этом. Ручаюсь, что жемчужин там нет.

— Ну что ж! — сказал Комфри. — В таком случае — пошли! Лавиния, вы и Деннисон будете убирать в передней части гостиной, а я — в торце. Посмотрим, кто быстрее справится!

— Но если придут полицейские, — напомнил Деннисон, — нужно оставить все, как было.

— К черту полицейских! — закричал сэр Септимус. — Зачем им остролист? Им не нужен остролист!

Освальд и Маргарита, весело смеясь, снимали ветки на лестнице. Общество разделилось. Уимзи тихо поднялся в гостиную, где разрушительная работа шла вовсю. Джордж побился об заклад, на десять шиллингов против шести пенсов, что закончит свою работу быстрее, чем они.

— Вы не должны помогать, — смеясь воскликнула Лавиния, увидев сэра Питера. — Это будет нечестно!

Уимзи ничего не ответил, но ждал, пока они не убрали все ветки, а затем последовал за ними вниз, в холл, где треща и рассыпая искры, жарко пылал в камине огонь, как в Ночь Гая Фокса[73].

Уимзи шепнул что-то на ухо сэру Септимусу, который, подойдя к Джорджу Комфри, коснулся его плеча.

— Лорд Питер хочет что-то сказать вам, мой мальчик!

Комфри вздрогнул и неохотно подошел к лорду Питеру. Выглядел он не очень хорошо.

— М-р Комфри, — сказал Уимзи, — полагаю, это принадлежит вам.

Лорд Питер протянул ему на ладони двадцать две тонких булавки с маленькими головками.


— Оригинально, — сказал Уимзи, — но что-нибудь менее оригинальное было бы эффективнее. Для него, сэр Септимус, был очень нежелательным ваш вопрос о жемчужинах. Он, конечно, надеялся, что потеря их будет обнаружена позднее, когда, кончив отгадывать слова, все начнут играть в прятки. Тогда жемчужины могли бы оказаться в любой части дома, вы не заперли бы двери гостиной, и он, следовательно, свободно мог бы их взять.

Совершенно очевидно, что он предвидел возможность завладеть жемчугом и поэтому взял булавки. То, что мисс Шейл сняла ожерелье во время пантомимы, предоставило ему такую возможность.

Он уже проводил здесь Рождество и прекрасно знал, что игра «Животное, растение или минерал?» будет обязательной частью рождественских развлечений. Ему нужно было взять ожерелье, и когда настал его черед выйти из передней части гостиной, он знал, что в его распоряжении окажется минут пять времени, пока мы все спорим, какое слово задумать. Он срезал жемчужины с нитки с помощью своих карманных ножниц, сжег нитку в огне и укрепил жемчужины тонкими булавками на ветке омелы, которая висела довольно высоко, но он легко мог достать до нее, став на стеклянную поверхность стола. Отпечатков на столе не останется и можно было не сомневаться в том, что никто не обратит внимания на дополнительные ягоды омелы. Я бы и сам не подумал об этом, если бы не нашел оброненной им булавки. Это подсказало мне, что жемчужины разъединены, ну а остальное было уже легко. Я снял жемчужины с омелы прошлой ночью, застежка была приколота среди листьев остролиста. Возьмите, вот они. Вероятно, Комфри был сегодня утром неприятно поражен. Я понял, кто взял жемчуг, когда он предложил, чтобы гости сами сняли украшения и вызвался идти в торцовую часть гостиной. Однако мне хотелось проверить свое предположение и посмотреть на его лицо, когда он подойдет к омеле и обнаружит, что жемчужин там нет.

— И вы поняли все это, найдя булавку? — воскликнул сэр Септимус.

— Да, тогда я узнал, куда девались жемчужины.

— Но вы ни разу не взглянули на омелу!

— Я увидел ее отражение в черном зеркале пола и был поражен, насколько ягоды омелы похожи на жемчужины.

ЗАБАВНЫЙ СЛУЧАЙ С УПОМЯНУТЫМ ПРЕДМЕТОМ

(перевод А. Ващенко)

Карьера непрофессионального детектива лорда Питера Уимзи регулировалась (хотя это слово не совсем уместно в данном случае) его настойчивой и неизменной любознательностью. Привычка задавать глупые вопросы — естественная, хотя и раздражающая в молодом человеке — сохранилась у него и значительно позднее, даже в то время, когда безупречный Бантер, слуга сэра Питера, приступил к исполнению своих обязанностей брить щетину с подбородка его сиятельства и следить за своевременным приобретением бренди «Наполеон» и сигар «Виллар и Виллар». Когда ему исполнилось тридцать два года, сестра Питера окрестила его Любопытным Слоненком[74]. Но справедливости ради следует напомнить, что именно его идиотский вопрос (в присутствии брата, герцога Денверского, который весь побагровел от стыда!): «Чем же все-таки был набит Woolsack[75] — заставил лорда-канцлера исследовать упомянутый предмет, в результате чего он обнаружил засунутое внутрь бриллиантовое ожерелье маркизы Риггл, исчезнувшее в день открытия парламента и надежно спрятанное там кем-то из уборщиков. В другой раз надоедливые расспросы ведущего радиоинженера: «Почему именно частотные колебания?» и «Как все это устроено?» помогли его светлости случайно раскрыть банду конспираторов-анархистов, которые переговаривались с помощью кода: методически воющих сигналов (к величайшему раздражению радиослушателей британских и европейских станций) на лондонской волне в радиусе пятисот-шестисот миль.

Сэр Питер нередко раздражал людей необъяснимыми и непредсказуемыми поступками, например как в тот раз, когда ему неожиданно пришло в голову спуститься в метро по лестнице. Ничего захватывающего он там не увидел, но обнаружил покрытые пятнами крови ботинки убийцы из Слоан-Сквер. С другой стороны, когда убирали канализационные трубы на Глеггз-Фолли, лорд Уимзи, слоняясь в том месте и мешая работать водопроводчикам, случайно сделал открытие, которое привело на виселицу мерзкого отравителя Уильяма Гирлдсона Читти.

Таким образом, если учесть все эти особенности характера его светлости, можно понять, почему внезапное резкое изменение планов не вызвало удивления у верного Бантера.

Апрельским утром они прибыли на вокзал Сен-Лазар, чтобы заблаговременно сдать багаж. Их трехмесячное путешествие по Италии было чисто развлекательным, затем последовали две очень приятные недели в Париже, и теперь по пути в Англию они намеревались нанести короткий визит герцогу де Сен-Круа в Руане.

Пока Бантер занимался багажом, лорд Питер ходил, выбирая иллюстрированные журналы и разглядывая толпу. Он окинул оценивающим взглядом тоненькое создание с короткой стрижкой и лицом парижского сорванца, но пришел к выводу, что ляжки молодой женщины несколько толстоваты. Потом помог пожилой леди, которая пыталась объяснить киоскеру, что ей нужно carte du Paris, а не carte postale[76]. Затем наскоро проглотил немного коньяку у одного из зеленых столиков и, наконец, решил пойти и посмотреть, как идут дела с багажом у Бантера.

За полчаса Бантер вместе с носильщиком продвинулся вперед, заняв второе место в огромной очереди (одни весы, как обычно, не работали). Перед ним стояла небольшая группа: молодая женщина с короткой стрижкой, на которую обратил внимание лорд Питер, мужчина лет тридцати с желтоватым лицом, их носильщик и в свое маленькое guichet[77] нетерпеливо выглядывал регистратор.

— Mais je te répète que je ne les ai pas. Voyons, voyons. C’est bien toi qui les as pris, n’est-ce pas? Eh bien, alors, comment veux-tu que je les aie, moi?

— Mais non, mais non, je te les ai bien donnés là-haut, avant d’aller chercher les journaux.

— Je t’assure que non. Enfin, c’est évident! J’ai cherché partout, que diable! Tu ne m’as rien donné, du tout, du tout.

— Mais, puisque je t’ai dit d’aller faire enrégistrer les bagages! Ne faut-il pas que je t’aie bien remis les billets? Me prends-tu pour un imbécile? Va! On n’est pas dépourvu de sens! Mais regarde l’heure! Le train part à 11 h. 20 m. Cherche un peu, au moins.

— Mais puisque j’ai cherché partout – le gilet, rien! Le jacquet rien, rien! Le pardessus – rien! rien! rien! C’est toi...[78]

Тут их носильщик, подстрекаемый общим возмущением очереди, будучи не в силах выдерживать оскорбления со стороны носильщика лорда Питера, тоже вмешался в спор.

— — P’t-être qu’ m’sieur a bouté les billets dans son pantalon,[79] — предположил он.

— Idiot! — резко оборвал его молодой человек. — Je vous le demande – est-ce qu’on a jamais entendu parler de mettre des billets dans son pantalon? Jamais…[80]

Носильщик-француз — республиканец, к тому же низкооплачиваемый, следовательно, терпение и выдержка его английских коллег ему не свойственны.

— Ah! — возмутился он, бросая на пол два тяжелых чемодана и оглядываясь по сторонам в поисках моральной поддержки. — Vous dites?[81]

Спор мог бы превратиться в настоящий скандал, если бы молодой человек вдруг не обнаружил билетов — между прочим, они были в кармане брюк — и не продолжил регистрацию своего багажа к нескрываемому удовольствию толпы.

— Бантер, — вдруг сказал лорд Питер, повернувшись к этой группе французов спиной и зажигая сигарету. — Я пойду и обменяю билеты. Мы едем прямо в Лондон. Кстати, эта ваша штуковина, которой вы незаметно делаете снимки, при вас?

— Да, милорд.

— Та, которой вы незаметно снимаете из кармана?

— Да, милорд.

— Сделайте мне снимок этой пары.

— Да, милорд.

— Я займусь багажом, а вы телеграфируйте герцогу, что меня внезапно вызвали домой!

— Очень хорошо, милорд!

Лорд Питер больше не вспоминал об этом, пока они не оказались на борту «Нормандии». Убедившись в том, что молодые мужчина и женщина, возбудившие его любопытство, тоже на борту парохода в качестве пассажиров второго класса, лорд Питер старался не попадаться им на глаза.

— Вы сделали снимки? — спросил его светлость, когда Бантер в каюте гладил брюки лорда Питера.

— Надеюсь, милорд. Как известно вашей светлости, снимок с грудного кармана часто ненадежен. Я сделал три попытки, может быть, какая-нибудь из них окажется удачной.

— Как скоро вы сможете их проявить?

— Немедленно, если угодно вашей светлости. Все необходимое у меня в чемодане.

— Чудесно! — с жаром воскликнул лорд Питер, надевая розово-лиловую пижаму. — Я могу подержать бутылки и все такое...

Бантер налил три унции воды в бутылку, вместимостью восемь унций, и подал-своему хозяину стеклянную палочку.

— Если ваше сиятельство так добры, размешайте в воде содержимое белого пакета, — сказал он, плотно прикрыв дверь, — а когда вещество растворится, добавьте содержимое синего пакета.

— Совсем как Seidlitz powder[82], — усмехнувшись, заметил его светлость. — Оно шипучее?

— Не очень, милорд, — ответил Бантер, высыпая нужное количество гипосульфида в ванночку для закрепления.

— Послушайте, Бантер, оказывается, готовить раствор ужасно скучно!

— Да, милорд, — невозмутимо ответил Бантер. — Я всегда находил эту часть проявления невероятно утомительной.

Лорд Питер принялся еще энергичнее размешивать раствор стеклянной палочкой.

— Ну погодите, — произнес он мстительно. — Мы доберемся до вас и устроим вам Ватерлоо!


Три дня спустя лорд Питер Уимзи сидел в своей уставленной книгами гостиной на Пиккадилли 110а. Нарциссы в вазе на столе улыбались весеннему солнцу и кланялись ветерку, врывавшемуся в распахнутое окно. Открылась дверь, и его светлость поднял голову от великолепного издания сказок Лафонтена с прекрасными иллюстрациями Фрагонара, которые Уимзи рассматривал с помощью лупы.

— Доброе утро, Бантер! Есть что-нибудь новое?

— Я удостоверился, милорд, что юная особа, о которой идет речь, поступила на службу к вдовствующей герцогине Мидуэй. Ее имя Селестин Берже.

— Вы не так точны, как обычно, Бантер! Вы должны были сказать: «под именем Селестины Берже». А мужчина?

— Он поселился по адресу Гилфорд-стрит, Блумзбери, милорд.

— Отлично, Бантер! Теперь дайте мне «Who's who?»[83]. Что, трудно было разыскать их?

— Нельзя сказать, чтобы очень, милорд.

— Боюсь, как-нибудь мне придется поручить что-ни-будь такое, что вам не понравится, и вы уйдете от меня, а мне останется только перерезать себе горло. Благодарю вас, Бантер! Вы свободны. Я поем в клубе.

На переплете книги, которую Бантер подал своему хозяину, действительно было написано «Who’s who?», но ее нельзя было найти ни в библиотеках, ни в книжных магазинах. Эго был толстый манускрипт, заполненный убористым почерком — частично мелкими печатными буквами м-ра Бантера, частично аккуратными и совершенно неразборчивыми записями лорда Питера. Манускрипт содержал биографии самых неожиданных личностей и самые неожиданные факты, казалось бы, ординарных людей. Лорд Питер разыскал очень длинную запись под именем вдовствующей герцогини Мидуэй. Судя по всему, чтение доставило лорду Питеру явное удовольствие. Через некоторое время он, улыбнувшись, закрыл книгу и пошел к телефону.

— Да, это герцогиня Мидуэй. Кто говорит?

Глубокий, хрипловатый, старческий голос понравился лорду Питеру. Он представил себе повелительное выражение лица и прямую фигуру той, кто в шестидесятые годы была самой знаменитой красавицей Лондона.

— Это Питер Уимзи, герцогиня.

— В самом деле? Как поживаете, молодой человек? Вернулись после веселой поездки на континент?

— Только что... и очень бы хотел выразить свое почтение у ног самой очаровательной леди в Англии.

— Боже мой, дитя мое, что вы хотите? — требовательно спросила герцогиня. — Молодые люди, подобные вам, не расточают комплиментов старухам просто так!

— Я хочу исповедаться вам в своих грехах, герцогиня!

— Вам следовало бы жить в былые времена, — отозвался признательный голос. — Ваши таланты растрачиваются зря на сегодняшнюю мелюзгу.

— Именно поэтому я и хотел бы поговорить с вами, герцогиня.

— Ну что же, дорогой, если вы совершили грехи, стоящие того, чтобы о них послушать, я буду вам рада.

— Вы так же исключительно великодушны, как и очаровательны. Я приду сегодня после полудня.

— Я буду дома только для вас и ни для кого другого. Вот так!

— Дорогая леди, целую ваши руки, — сказал лорд Питер и услышал глубокий смешок, прежде чем герцогиня повесила трубку.


— Как хотите, герцогиня, — сказал лорд Питер, сидя на низенькой скамеечке у камина, — но вы самая молодая бабушка в Лондоне, не исключая моей собственной матери.

— Дорогая Гонория еще дитя, — отозвалась герцогиня. — У меня на двадцать лет больше опыта, и я уже в том возрасте, когда этим хвастают. Я намереваюсь стать прабабушкой. Сильвия выходит замуж через две недели за этого глупого сына Аттенбери.

— Эбкока?

— Да. У него самые скверные гончие, каких мне когда-либо приходилось видеть, и он до сих пор не в состоянии отличить шампанское от сотерна! Но Сильвия, бедняжка, тоже глупа, так что, думаю, они будут прелестной парой. В мое время, чтобы преуспеть, человек должен был иметь или мозги или красоту... конечно, лучше всего и то и другое. Сейчас, пожалуй, ничего не требуется, кроме полного отсутствия фигуры. Общество растеряло здравый смысл, утратив его вместе с вето палаты лордов. Я делаю исключение для вас, Питер. У вас есть таланты. Очень жаль, что вы не используете их в политике.

— Боже сохрани, дорогая леди!

— Судя по всему, вы правы. В мое время были такие гиганты! Дорогой Диззи![84] Я хорошо помню, когда умерла его жена, как все мы старались заполучить его — Мидуэй как раз год как умер, — но он был весь поглощен этой глупой женщиной, которая не прочитала ни одной строчки в его книгах, а если бы и прочитала, все равно ничего бы не поняла. А теперь Эбкок баллотируется от Мидхёрста и женится на Сильвии!

— Дорогая герцогиня, вы не пригласили меня на свадьбу! Я так обижен, — вздохнул его светлость.

— Господи, дитя мое, я не рассылала приглашений, но, полагаю, ваш брат и его утомительная жена приглашены. Разумеется, вы должны прийти, если хотите. Я понятия не имела, что у вас есть страсть к свадьбам!

— Разве у вас ее не было? — воскликнул сэр Питер. — Мне хотелось бы присутствовать именно на этой. Я хочу посмотреть на леди Сильвию в белом атласе, фамильных кружевах и бриллиантах и немного посентиментальничать о тех далеких днях, когда мой фокстерьер выгрыз опилки из ее куклы.

— Очень хорошо, мой дорогой, пусть так и будет! Приходите пораньше, чтобы поддержать меня. Что касается бриллиантов, то если бы не семейная традиция, Сильвия ни за что не надела бы их. Она имела наглость даже выразить по их адресу недовольство!

— Я полагал, что это одни из лучших бриллиантов!

— Так оно и есть! Но она говорит, что оправа уродлива и старомодна, что она вообще не любит бриллиантов, что они не подходят к ее платью... Глупости! Где это слыхано, чтобы девушке не нравились бриллианты?! Ей хотелось что-нибудь романтичное из жемчуга! У меня не хватает на нее терпения.

— Я обещаю вам выразить свое восхищение бриллиантами, — сказал сэр Питер, — и, пользуясь правом старинного знакомства, скажу ей, что она ослица и все такое... Мне очень бы хотелось взглянуть на них. Когда их привезут из хранилища?

— М-р Уайтхэд доставит их из банка накануне ночью, — сказала герцогиня, — и они будут в сейфе в моей комнате. Приходите к двенадцати часам и сможете полюбоваться ими в одиночестве.

— Превосходно! Смотрите только, чтобы они не исчезли ночью!

— О, дорогой мой! Дом будет наводнен полицейскими. Такая досада! Но этого не избежать.

— Я полагаю, что это правильно, — заметил Питер. — Вообще говоря, у меня какая-то нездоровая слабость к полицейским.


Утром в день свадьбы лорд Питер вышел из рук Бантера истинным чудом приглаженного великолепия. Соломенного цвета волосы его светлости являли собой образец совершеннейшего произведения искусства, так что прикрывать их блестящим цилиндром было все равно что спрятать солнце в шкатулку из полированного гагата. Светлые брюки вместе с идеально начищенными туфлями создавали симфонию в одном тоне. Только страстные просьбы помогли сэру Питеру убедить этого тирана, и Бантер разрешил ему спрятать две небольших фотографии и тонкое иностранное письмо в карман на груди. М-р Бантер, сам безупречно одетый, вошел за сэром Питером в такси. Точно в полдень они подъехали к полосатому тенту, украшавшему вход в дом герцогини Мидуэй на Парк-лэйн. Бантер быстро исчез в направлении черного входа, а его светлость поднялся по лестнице, чтобы повидать вдовствующую герцогиню.

Большинство гостей еще не появилось, но дом был полон взволнованными людьми, сновавшими туда-сюда с цветами или молитвенниками, а из столовой доносился звон тарелок и вилок, оповещая о готовящемся роскошном завтраке. Лорда Питера проводили в малую гостиную, и лакей отправился доложить о нем герцогине. Здесь сэр Питер нашел своего близкого друга и преданного коллегу сыскного инспектора Паркера в штатской форме, который разглядывал дорогую коллекцию статуэток белых слонов.

— Все спокойно? — спросил Уимзи, сердечно пожимая ему руку.

— Абсолютно!

— Вы получили мою записку?

— Конечно. И сразу отправил трех наших людей следить за вашим приятелем с Гилфорд-стрит. Девушка здесь и на виду. Причесывает парик старой леди. Ничего девица, не правда ли?

— Вы меня удивляете, — сказал лорд Питер, видя, что его друг саркастически улыбается. — Нет, в самом деле? Это путает все мои расчеты.

— О нет! Просто у нее веселые и дерзкие глаза и язык, вот и все.

— Хорошо справляется с работой?

— Я не слышал жалоб. Что вас натолкнуло на это?

— Чистая случайность. Конечно, я могу ошибаться.

— А вы получили какую-нибудь информацию из Парижа?

— Я не хотел бы, чтобы вы употребляли это выражение, — раздраженно заметил лорд Питер. — От него так и пахнет Скотланд Ярдом. Когда-нибудь это вас выдаст.

— Извините, — сказал Паркер, — привычка — вторая натура.

— Этого как раз и надо опасаться, — возразил его светлость с серьезностью, которая казалась несколько неуместной. — Можно быть начеку во всем, кроме фокусов, которые может выкинуть наша «вторая натура». — Лорд Питер подошел к окну, выходившему на черный вход. — Хэлло! А вот и наша пташка!

Паркер подошел к окну и увидел аккуратно подстриженную головку француженки с вокзала Сен-Лазар, украшенную черной лентой с бантом. Человек с корзиной, полной белых нарциссов, позвонил в дверь и, казалось, пытался продать цветы. Паркер тихо открыл окно, и они услышали, как Селестин сказала с явным французским акцентом: «Ньет, ньет, ничего сегоднья. Спасибо!» Мужчина продолжал настаивать монотонным, ноющим тоном, свойственным разносчикам, протягивая ей большой пучок белых цветов, но она оттолкнула их обратно в корзину и с сердитыми восклицаниями, вскинув голову, решительно захлопнула дверь. Мужчина, ворча, пошел прочь. И сразу же худой, нездорового вида бездельник в клетчатой фуражке, отделился от столба и поплелся за ним вдоль по улице, бросив, однако, взгляд вверх, на окно. М-р Паркер посмотрел на лорда Питера, кивнул и сделал незаметный знак рукой. Человек в клетчатой фуражке вынул изо рта сигарету, погасил ее и, заткнув окурок себе за ухо, пошел вперед.

— Очень интересно, — сказал лорд Питер, когда оба, и человек с корзиной нарциссов и мужчина в клетчатой фуражке, скрылись из виду. — Слушайте!

Над головой послышался топот бегущих ног, крики... общая суматоха. Оба кинулись к двери и увидели сбегавшую вниз по лестнице невесту и подружек, следовавших за ней. Невеста истерически кричала: «Бриллианты! Их украли! Они исчезли!»

В минуту весь дом был поднят на ноги. Все домашние слуги и те, кто был специально приглашен обслуживать свадьбу, столпились в зале; отец невесты выскочил из своей комнаты в великолепном белом жилете, но без пиджака; герцогиня Мидуэй (мать невесты) накинулась на м-ра Паркера, требуя немедленных действий; дворецкий, который потом до самой смерти не мог прийти в себя от позора, выбежал из кладовой со штопором в одной руке и бутылкой бесценного портвейна в другой, потрясая ею со всем рвением городского глашатая, звонящего в колокол. Единственным достойным выходом было появление вдовствующей герцогини, которая спустилась с лестницы, как корабль с поднятыми парусами, волоча за собой Селестин и увещевая ее не быть такой глупой.

— Спокойно, девушка, — сказала вдовствующая герцогиня. — Можно подумать, что вас хотят убить.

— Разрешите мне, ваша светлость, — сказал м-р Бантер, неожиданно появляясь ниоткуда в своей неизменно невозмутимой манере и крепко беря Селестин за руку.

— Но что же делать? — воскликнула мать невесты. — Как это случилось?

Тут на передний план вышел детектив-инспектор Паркер. Это был самый впечатляющий и драматический момент всей его карьеры. Великолепное спокойствие инспектора само по себе служило упреком шумной, возбужденной знати, которая его окружала.

— Ваша светлость, — сказал он, — нет причин для беспокойства. — И драгоценность, и преступники в наших руках, благодаря лорду Питеру Уимзи, от которого мы получили инфор...

— Чарлз, — произнес лорд Питер страшным голосом.

— ...предупреждение о попытке ограбления. Один из наших людей сейчас доставит преступника — мужчину, пойманного с поличным: бриллиантами вашей светлости. (Все оглянулись и увидели входящих бездельника в клетчатой фуражке и констебля, держащих под руки мужчину с корзинкой цветов.) — Преступник-женщина, вскрывшая сейф вашей светлости — здесь! Нет, ничего у вас не выйдет, дорогая! — добавил Паркер, в то время как Селестин с потоками отборной брани, которую, к счастью, никто не мог понять, так как присутствовавшие не владели французским языком в такой степени, пыталась выхватить револьвер из-за пазухи своего скромного черного платья. — Селестин Берже, — продолжал Паркер, пряча оружие в свой карман, — именем закона вы арестованы, и я предупреждаю, что все ваши слова будут использованы в качестве обвинения против вас.

— Помоги нам господи, — вмешался лорд Питер, — это же сенсация! Но Чарлз, ты неправильно назвал имя! Леди и джентльмены, разрешите мне представить вам — Жак Леруж, известный под именем Санкюлот, самый молодой, ловкий и умный вор, взломщик сейфов, переодетый женщиной, который когда-либо попадал в досье Дворца Правосудия.

Все были ошеломлены. Жак Санкюлот длинно выругался и скорчил гримасу лорду Питеру.

—C‘est parfait, — сказал он, — toutes mes felicitations, milord, hem?[85] И его я знаю, — добавил он, ухмыляясь в сторону Бантера. — Невозмутимый англичанин, который стоял за нами в очереди на вокзале Сен-Лазар. Но, пожалуйста, скажите, как вы меня разгадали, чтобы я не повторил ошибки... в следующий раз.

— Я уже говорил вам, Чарлз, — сказал лорд Питер, — о том, как неблагоразумно следовать привычкам в нашей речи. Это выдает с головой. Так вот! Во Франции любой маленький мальчик приучен, говоря о себе, употреблять мужской род прилагательных. Он говорит: «Que je suis beau!»[86] А маленькой девочке ежедневно вбивают в голову, что она должна в таких случаях употреблять женский род. Она говорит: «Que je suis belle!»[87] Должно быть дьявольски трудно имперсонифицировать женщину! Когда на станции я услышал, как возбужденная молодая женщина сказала своему спутнику: «Me prends-tu pour un imbécile!»[88] — мужской артикль вызвал у меня любопытство. Вот и все! — закончил он. — А все остальное уже работа: Бантер сделал фотографию, и мы связались с нашими друзьями из Surete[89] и Скотланд Ярда.

Жак Санкюлот снова поклонился.

— Я еще раз поздравляю милорда! Он единственный англичанин, которого я когда-либо встречал, кто в состоянии оценить наш прекрасный язык. В дальнейшем я буду уделять больше внимания артиклю, о котором идет речь.

Вдовствующая герцогиня с грозным видом подошла к лорду Питеру.

— Вы хотите сказать, Питер, что знали об этом и допустили, чтобы последние три недели меня одевал, раздевал и укладывал молодой человек?

У его светлости было достаточно совести, чтобы покраснеть.

— Герцогиня, — кротко сказал он, — слово чести, я не знал об этом с абсолютной уверенностью до сегодняшнего утра. А полиция горела желанием захватить преступников с поличным. Что я должен сделать, чтобы выразить мое раскаяние? Прикажите изрубить на кусочки эту скотину, которой так повезло?

Грозная складка у старых губ чуть расправилась.

— В конце концов, — сказала вдовствующая герцогиня с восхитительным сознанием того, что она шокирует этим свою невестку, — очень немного женщин моего возраста могут похвастать тем же. Похоже, мой дорогой, мы все умираем так же, как и жили!

Вдовствующая герцогиня Мидуэй в свое время была действительно достопримечательной личностью.

ЗУБЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ

(перевод Л. Серебряковой)

— Ну, старина, — сказал мистер Лэмплау, — чем мы займемся сегодня?

— Полагаю, чем-нибудь жужжаще-сверлящим, — сказал лорд Питер Уимзи, с отвращением усаживаясь в зеленое вельветовое кресло пыток и делая гримасу в сторону бормашины. — Мой хорошо известный вам коренной разлетелся буквально на мелкие кусочки. Я как раз ел омлет, всего-навсего. Интересно, почему они всегда выбирают именно такие моменты? Если бы я грыз орехи или мятные леденцы, тогда еще понятно.

— Да, действительно, — согласился мистер Лэмплау, тон его был мягкий, успокаивающий.

Откуда-то слева от лорда Питера он, словно фокусник, извлек длинный гибкий шнур — похоже, он тянулся из самых недр земли — с зеркальцем и электрической лампочкой на конце. — Болит?

— Нет, не болит, — раздраженно ответил Уимзи, — если не считать того, что острый край вполне может отпилить язык. И все-таки — почему он сломался так неожиданно? Я ведь никак этому не способствовал.

— Да? — сказал мистер Лэмплау. Его манера обращения колебалась между профессиональной и дружественной: он был старый винчестерец, входил в один из многочисленных клубов, к которым принадлежал Уимзи, а в юности они часто встречались на крикетном поле. — Если бы вы помолчали хоть полминуты, я бы посмотрел, в чем там дело. О!...

— Ваше «О!» звучит так, будто вы обнаружили пиоррею или некроз челюсти и теперь злорадствуете по этому поводу, вы, старый кровопийца. Просто подточите его или залатайте, черт вас возьми! Между прочим, чем это вы занимаетесь? Почему на пороге вашей приемной я столкнулся с полицейским инспектором? Только не говорите мне, что он хочет поставить новый мост, потому что я видел сержанта, который поджидает его на улице.

— Дело довольно любопытное, — сказал Лэмплау, ловко вставляя одной рукой роторасширитель, а другой прикладывая ватный тампон к поврежденному зубу. — Думаю, мне не следовало бы вам рассказывать, но если этого не сделаю я, вы ведь узнаете все у своих друзей из Скотланд Ярда. Они хотят посмотреть регистрационные журналы моего предшественника. Может, вы обратили внимание: в газетах была небольшая заметка о дантисте, которого нашли мертвым в сгоревшем гараже на Уимблдон Коммон?

...а...а...эа иась? — спросил лорд Питер Уимзи.

— Прошлым вечером, — ответил мистер Лэмплау. — Вспыхнуло около девяти, и потребовалось целых три часа, чтобы погасить пожар. Эти деревянные гаражи... — вы знаете — пламя чуть не перекинулось на дом. К счастью, он последний в ряду да и в доме тогда никого не было. По-видимому, этот Прендергаст собирался в отпуск или куда-то там еще и как раз накануне отъезда умудрился поджечь себя, свою машину, свой гараж и при этом сгорел сам. Бедняга обгорел так ужасно, что его не удалось опознать. А так как порядок есть порядок, они решили посмотреть его зубы.

— Правда? — спросил Уимзи, наблюдая, как Лэмплау вставляет новый бор. — И никто даже не попытался потушить огонь?

— Пытались, конечно. Но этот деревянный сарай был полон бензина, он горел как костер. Немного в эту сторону, пожалуйста. Великолепно. (Гр-р-р, вж-вж-вж, гр-р-р...) Они, кажется, думают, что это самоубийство. Женатый человек, с тремя детьми, заточен в кругу семьи и все такое прочее. (Вж, гр-р-р, вж, гр-р-р, вж...) Его семья в Вортинге, у его тещи, или где-то там еще. (Гр-р-р...) Не думаю, что он поступил правильно. Впрочем, это мог быть и несчастный случай — когда он заливал в бак горючее. Думаю, в этот вечер он как раз собирался отправиться к семье.

— А... ём... эсь...ы? — естественно, полюбопытствовал Уимзи.

— При чем здесь я? — переспросил мистер Лэмплау, который за долгие годы научился мастерски расшифровывать бормотание своих пациентов. — Только при том, что малый, от которого мне досталась эта практика, лечил зубы этому Прендергасту. (Вж-ж-ж... Гр-р-р...) На всякий случай он оставил мне свои регистрационные журналы — вдруг кто-нибудь из его старых пациентов захочет мне довериться. (Вж-ж-ж...) Извините. А так что-нибудь чувствуете? Некоторые и в самом деле приходят. Думаю, просто инстинктивно: когда у нас что-нибудь болит, мы предпочитаем уже известный маршрут — как слоны, которые приходят умирать на старое место. Повыше, пожалуйста.

— Странно, — сказал Уимзи, выполоскав крошки и исследуя языком пострадавший зуб, — какими огромными кажутся эти дыры. Вот в эту, например, я мог бы засунуть свою голову. Впрочем, думаю, вы знаете, что делаете. Ну а как зубы Прендергаста, с ними все в порядке?

— У меня не было времени покопаться в журналах, но я обещал полистать их как только закончу с вами. Во всяком случае, сейчас у меня обеденный перерыв, а пациентка, назначенная на два часа, слава Богу, не придет. Обычно она приводит с собой пятерых избалованных детей, которые так и норовят усесться вокруг и поиграть с бормашиной. Последний раз один ребенок оказался без призора и попытался убить себя электрическим током в рентгеновском кабинете — вот тут, рядом, соседняя дверь. И, кроме того, она считает, что детей надо лечить за полцены. Немного пошире, пожалуйста. (Гр-р-р...) Вот так, очень хорошо. Теперь посверлим и можно ставить временную пломбу. Прошу вас, полощите.

— Наконец-то, — сказал Уимзи. — И ради Бога, сделайте ее попрочнее. Я не хочу, чтобы она выпала посреди обеда. Да не лейте так много вашего отвратительного гвоздичного масла. Вы не представляете себе, как это неприятно, когда во рту благоухает гвоздикой.

— В самом деле? — сказал мистер Лэмплау. — Сейчас будет чуточку прохладно. (Раствор марганцовки, жужжание бормашины.) Полощите, пожалуйста. Вы его почувствуете, только когда я буду сверлить. Уже почувствовали? Прекрасно. Это говорит о том, что вы человек мужественный. А теперь — потерпите еще немного. Ну вот! Можете вставать. Еще пополоскать? Пожалуйста. И когда вы снова теперь придете?

— Не глупите, старина, — сказал Уимзи. — Я отправляюсь отсюда прямо в Уимблдон, вместе с вами. На машине вы будете там в два раза быстрее. Обгоревший в гараже труп — такого в моей практике еще не было, и я хочу узнать, что случилось.


Трупы в сгоревших гаражах — зрелище малопривлекательное. Даже Уимзи с его военным прошлым едва удалось сохранить хладнокровие при взгляде на обгорелые останки, лежавшие в морге при полицейском участке. Побледнел и полицейский врач, а Лэмплау вынужден был, оставив принесенные журналы, ретироваться на свежий воздух, чтобы прийти в себя. Тем временем Уимзи, установив с полицейскими отношения взаимного доверия и полного уважения, ворошил небольшую кучку почерневшего хлама, внимательно разглядывая то, что некогда составляло содержимое карманов мистера Прендергаста. Ничего интересного там не было. В кожаном бумажнике сохранились остатки толстой пачки банкнот — без сомнения, деньги, которые он приготовил на отпуск. Изящные золотые часы (вероятно, подарок) остановились на семи минутах десятого. Уимзи отметил хорошую сохранность преподношения — очевидно, потому, что часы прикрывало тело погибшего.

— Похоже, от неожиданности он совсем потерял голову, — сказал полицейский. — Видно, даже не пытался выбраться. Сразу свалился головой вперед, на приборную доску. Потому-то лицо так обезображено. Если вашей светлости интересно, немного погодя я покажу вам, что осталось от машины. А теперь, если тому джентльмену лучше, хорошо бы осмотреть тело.

Работа предстояла длительная и неприятная. Мистер Лэмплау, собравшись с духом, извлек пару пинцетов и зонд и бодро принялся за обследование челюстей, обгоревших почти до самой костной ткани, а полицейский врач сверял результаты с записями в журнале.

После завершения длительной процедуры осмотра полицейский врач поднял глаза от своих записей.

— Ну так, — сказал он, — давайте проверим еще раз. Учитывая новые пломбы, поставленные вместо старых, мы имеем, я думаю, довольно точную картину сегодняшнего состояния его рта. Всего должно быть девять пломб. Маленькая амальгама в правом нижнем зубе мудрости; такая же амальгама, только большая, в правом нижнем первом моляре; амальгама в правом верхнем первом и втором премолярах[90] в месте их контакта; верхний правый резец с коронкой. Все правильно?

— Думаю, что да, — сказал мистер Лэмплау. — Вот только не хватает, мне кажется, верхнего правого резца с коронкой, хотя, возможно, коронка зуба сломалась и выпала. — Он осторожно коснулся зондом того места, где был зуб. — Челюсть очень хрупкая — не могу найти канал, но все говорит за это.

— Может, она отыщется в гараже, — высказал предположение инспектор.

— В верхнем левом клыке комбинированная фарфоровая пломба, — продолжал врач. — Амальгама в левом верхнем первом и нижнем втором премолярах и в левом нижнем втором моляре. Кажется, всё. Ни одного выпавшего зуба, ни одного искусственного. Инспектор, сколько было лет этому человеку?

— Около сорока пяти, док.

— Моего возраста. Хотел бы я иметь такие зубы, как у него, — сказал врач. Мистер Лэмплау с ним согласился.

— Значит, на том и порешим: это — мистер Прендергаст, — сказал инспектор.

— Думаю, можно не сомневаться, — сказал мистер Лэмплау, — хотя не мешало бы найти эту недостающую коронку.

— Тогда нам лучше отправиться к его дому, — сказал инспектор. — Да, да, благодарю вас, милорд. Нет, я не возражаю, если вы нас подбросите. Машина что надо... Теперь остался только один вопрос: что это — несчастный случай или самоубийство? Направо, милорд, потом второй переулок налево, я вам скажу, когда приедем.

— Не очень-то подходящее место для зубного врача, слишком уж в стороне, — заметил мистер Лэмплау, когда, на подъезде к Уимблдону, перед ними появилось несколько разбросанных домов.

Инспектор повернулся в его сторону.

— И я так подумал, сэр, но оказалось, его убедила поселиться здесь миссис Прендергаст. Конечно, не очень удобно для работы, зато очень полезно для детей. Если бы спросили меня, то я бы сказал, что основной аргумент в пользу самоубийства у нас уже есть — это миссис П. Ну, вот мы и приехали.

Этого можно было и не говорить. У ворот маленькой, стоящей особняком виллы, последней в ряду таких же домов, собралась небольшая толпа. От мрачного пожарища в саду все еще тянуло отвратительной гарью. Инспектор и его спутники начали пробираться сквозь толпу, им вслед неслись замечания любопытных:

— Это инспектор... а это доктор Мэггс... с ним, должно быть, еще один врач... вон тот... с маленьким чемоданчиком... А кто этот малый в пенсне?... Смотри, какой благородный джентльмен, правда, Флори? Наверно, из страховой компании... Ха! Взгляните-ка на его машину!... Вот куда уходят наши денежки... у него «роллс», то есть нет, не «роллс» — «даймлер»... Ох ты! Все тут, о ком пишут в газетах...

Пока они шли по садовой дорожке, Уимзи явно веселился, но при виде остова машины среди рассыпавшихся, почерневших от огня остатков гаража он сразу посерьезнел. Двое констеблей, склонившихся над руинами с ситом в руках, выпрямились и поздоровались.

— Как дела, Дженкинс?

— Пока ничего такого не нашли, сэр, вот разве что мундштук из слоновой кости. Этот джентльмен — мистер Толли, из автомастерских , прибыл с запиской от капитана, сэр, — сказал он, указывая на полного лысого человека в очках, который сидел на корточках перед искореженным кузовом.

— Очень приятно. Что вы об этом думаете, мистер Толли? С доктором Мэггсом вы знакомы. Мистер Лэмплау — лорд Питер Уимзи. Между прочим, Дженкинс, мистер Лэмплау осматривал зубы погибшего и сейчас ищет недостающий зуб. Посмотрите, не попадется ли вам. Ну так что же, мистер Толли?

— В общем-то картина ясна, — сказал мистер Толли, задумчиво ковыряя в зубах. — Эти маленькие салоны — случись что — настоящая ловушка. Да еще переднее расположение бака, видите? Похоже, за приборной доской, где-то там, была протечка. Возможно, также немного разошелся шов бака или ослабла муфта. Сейчас она действительно отошла, после огня это случается. Вероятно, из поврежденного бака или трубы немного капало, а здесь, возле рычагов управления, кажется, лежал кокосовый мат, так что он мог и ничего не заметить. Должен быть, конечно, запах, но эти деревянные гаражи пропахли бензином, да к тому же он хранил здесь несколько канистр. Больше чем положено, но и это в порядке вещей. Сдается мне, у него был полон бак бензина — видите, две пустые канистры со снятыми крышками? Он вошел, закрыл дверь, запустил мотор и, возможно, закурил. А если было много бензиновых паров от протечек, все это полыхнуло ему в лицо — пых!...

— А как с зажиганием?

— Выключено. Похоже, он его и не включал, но, возможно, что и выключил, когда полыхнуло. Глупость, разумеется, но большинство именно так и делает. Конечно, нужно было перекрыть подачу бензина и оставить мотор включенным, чтобы очистить карбюратор, но, когда сгораешь заживо, не всегда думаешь правильно. А может, он и собирался это сделать, но потерял сознание. Бак вон там, слева, видите?

— С другой стороны, — сказал Уимзи, — он мог покончить жизнь самоубийством, имитировав при этом несчастный случай.

— Малоприятный способ расставаться с жизнью.

— Допустим, он сначала принял яд.

— Тогда он должен был перед смертью успеть поджечь машину.

— Верно. Теперь предположим, что он застрелился. Не могла ли вспышка от выстрела... — нет, не то, мы бы нашли в гараже оружие. Может быть, укол? То же самое: был бы шприц. Хотя синильная кислота вполне возможна: я хочу сказать, у него хватило бы времени принять яд и потом поджечь машину. Синильная кислота действует быстро, но не мгновенно.

— Во всяком случае, я это проверю, — сказал доктор Мэггс.

Их прервал констебль.

— Извините меня, сэр. Я думаю, мы нашли зуб. Мистер Лэмплау говорит, что это он.

Короткими толстыми пальцами он держал маленький костяной предмет, из которого еще торчала тоненькая полоска металла.

— По-видимому, это и есть коронка с правого верхнего резца, — сказал Лэмплау. — Думаю, цемент разрушился от жара. Некоторые виды цементов очень чувствительны к температуре. Итак, все сходится, не так ли?

— Да, пожалуй. Теперь мы должны изложить все это вдове. Думаю, больших сомнений на этот счет у нее не будет.


Миссис Прендергаст, женщина крепкого сложения, на лице которой застыло выражение раздражительности, встретила известие взрывом громких рыданий. Придя в себя, она сообщила, что Артур всегда небрежно обращался с бензином, что он слишком много курил, что она не раз предупреждала его, что такие салоны опасны и что ему следует приобрести большую машину, что эта машина мала для нее и их семьи, что он часто ездил по ночам, хотя она и говорила, как это опасно, и что если бы он послушался ее, этого бы никогда не случилось...

— Бедный Артур никогда не был хорошим водителем. На прошлой неделе он отвозил нас в Вортинг и, когда хотел обогнать грузовик, налетел прямо на насыпь, мы все ужасно перепугались.

— А... — протянул инспектор. — Вот, значит, почему покорежен бак.

С большой осторожностью он стал расспрашивать вдову, не было ли у мистера Прендергаста причин лишать себя жизни. Вдова была возмущена. Конечно, в последнее время его практика пришла в упадок, но Артур никогда не был настолько безнравствен, чтобы сделать такую вещь. Да ведь всего три месяца назад он застраховался на пятьсот фунтов и ни за что не стал бы терять страховку, лишив себя жизни до истечения срока, оговоренного страховым полисом. Как бы Артур ни относился к ней, его жене, и какие бы обиды она от него не терпела, он ни за что не ограбил бы бедных детишек.

При слове «обиды» инспектор насторожился. Какие такие «обиды»?

Ну, она, конечно, все время знала, что у него роман с этой миссис Филдинг. Ей не заморочишь голову насчет необходимости постоянного наблюдения за зубами. И очень хорошо говорить, что миссис Филдинг ведет хозяйство лучше, чем она. Еще бы: богатая вдова, без детей, без чувства ответственности, конечно, она может позволить себе покупать красивые вещи. А на те гроши, которые получает на расходы она, чудес не сотворишь. Если Артур хотел, чтобы она вела хозяйство по-другому, ему следовало быть щедрее, а что касается миссис Филдинг, то ничего удивительного, что мужчины на нее заглядываются: одета как картинка, хоть это ее и не украшает. Терпение у нее наконец лопнуло, и она заявила Артуру, что разведется с ним, если он не остепенится. И с тех пор он взял моду проводить все вечера в городе, а что уж он там делает...

Инспектор прервал этот поток, спросив адрес миссис Филдинг.

— Откуда мне знать? Когда-то она жила в доме 57, но, после того как я это выяснила, она уехала за границу. Везет же некоторым — денег куры не клюют. А я ни разу после медового месяца не была за границей, да и то это была всего-навсего Булонь.

Закончив разговор, инспектор разыскал доктора Мэггса и попросил его получше поискать синильную кислоту.

Последние показания дала Глэдис, их «прислуга за все». Она оставила дом мистера Прендергаста накануне пожара в шесть часов вечера. Она считает, что в последние дни мистер Прендергаст нервничал, но это ее не удивило: она знала, что он не любит бывать у родителей своей жены. Она закончила работу, убрала остывший ужин и с разрешения хозяина ушла домой. Мистер Прендергаст дал ей недельный отпуск — пока они будут в Вортинге. У него был пациент — джентльмен из Австралии или откуда-то оттуда. Он хотел, чтобы ему срочно осмотрели зубы, потому что утром он опять отправлялся в свое путешествие. Мистер Прендергаст сказал, что будет работать допоздна и сам закроет дверь, она может его не ждать. Дальнейшие расспросы показали, что мистер Прендергаст, по-видимому, торопился и «почти не притронулся» к еде. Значит, тот пациент был, вероятно, последний, кто видел мистера Прендергаста в живых.

Затем они просмотрели книгу записей погибшего дантиста. Пациент из Австралии фигурировал там как «Мистер Уильямс, 5.30». С помощью службы информации удалось узнать, что мистер Уильямс остановился в маленьком отеле в Блумсберри. Управляющий отеля сказал, что мистер Уильямс прожил у них неделю. Своего адреса он не указал, только название города — Аделаида и вскользь упомянул, что не был на родине двадцать лет и друзей в Лондоне у него не осталось. К сожалению, теперь его не расспросишь. Вчера ночью, около половины одиннадцатого, пришел рассыльный с его визитной карточкой, он оплатил счет мистера Уильямса и взял его багаж. Адреса для пересылки писем не оставил. Это был не их окружной рассыльный, а незнакомый человек в шляпе с большими полями и в темном длинном пальто. Его лица ночной портье не рассмотрел, потому что в холле горела только одна лампочка. Он просил их поторопиться, так как мистер Уильямс хотел успеть на поезд, отправляющийся из Ватерлоо[91] в Дувр.

Наведя справки в билетной кассе, они узнали, что мистер Уильямс действительно в тот же самый вечер взял билет на Париж и уехал. Словом, мистер Уильямс исчез в голубой дали, и даже если бы они нашли его, едва ли он смог бы пролить свет на состояние ума мистера Прендергаста накануне свершившегося несчастья. Сначала казалось несколько странным, что мистер Уильямс из Аделаиды, остановившись в Блумсберри, отправился со своими зубами в Уимблдон, но этому нашлось вполне вероятное объяснение: Уильямс, не имея в Лондоне друзей, познакомился с Прендергастом в кафе или каком-нибудь другом месте, и случайное упоминание о больных зубах завершилось совместно выработанным планом, в котором соединились необходимость и выгода.

Теперь следователю оставалось только вынести вердикт: «Смерть в результате несчастного случая», а вдове обратиться в страховую компанию, но доктор Мэггс неожиданно разрушил эту стройную схему, объявив, что обнаружил в теле погибшего большое количество гиосцина и как теперь с этим быть?

Инспектор холодно заметил, что это его не удивляет. Если у кого-нибудь когда-нибудь и были веские причины для самоубийства, то это, он считает, у мужа миссис Прендергаст. Он думает также, что следует хорошенько поискать шприц в выжженных лавровых кустах вокруг гаража. Лорд Питер согласился с ним, но предсказал, что шприц, вероятнее всего, не найдут.

Лорд Питер ошибся. Шприц нашли на следующий день, причем лежал он так, что можно было предположить: после использования его выбросили из окна гаража. В нем были найдены следы того же яда, что и в трупе.

— Это яд медленного действия, — сказал Мэггс. — Без сомнения, он сделал себе укол и выбросил шприц, рассчитывая, что его никогда не найдут, затем влез в машину и, перед тем как потерять сознание, поджег ее. Грубый способ действия.

— Я бы сказал, чертовски оригинальный способ действия, — заметил Уимзи. — Как бы там ни было, в этот шприц я не верю.

Он позвонил своему приятелю дантисту.

— Лэмплау, старина, — сказал он, — не можете ли вы кое-что для меня сделать? Я бы хотел, чтобы вы снова занялись зубами. И повнимательнее. Нет, нет, не моими — Прендергаста.

— Да провались они! — с сердцем сказал мистер Лэмплау.

— И все-таки мне бы очень хотелось, чтобы вы к этому вернулись, — настаивал его светлость.

Тело все еще не было похоронено. Мистер Лэмплау, громко ворча, отправился вместе с Уимзи в Уимблдон и снова занялся неприятным делом. На этот раз он начал с левой стороны.

— Нижний второй моляр и второй премоляр с амальгамой. Огонь прошелся по ним, но не очень. Теперь первый верхний премоляр — надо сказать, самые нелепые зубы: всегда разрушаются раньше других. Пломба, — по-моему, поставлена очень небрежно — во всяком случае, хорошей работой я бы это не назвал, — мне кажется, она задевает соседний зуб; впрочем, возможно, виноват огонь. Далее, верхний левый клык, здесь, по-видимому, вкладка из фарфора — так мы называем особую пломбу с фарфоровой заливкой.

— Минутку, — сказал Уимзи, — тут у Мэггса написано: «Комбинированная фарфоровая пломба». Это одно и то же?

— Вовсе нет. Их по-разному изготовляют. Хотя вполне допускаю, что это — комбинированная пломба: трудно рассмотреть. Мне-то кажется, что это вкладка, но, возможно, я и ошибаюсь.

— Давайте сверим по регистрационному журналу. Хоть бы Мэггс проставил даты — Бог знает, сколько мне придется перелистать обратно, да к тому же я не понимаю ни почерка этого парня, ни его сокращений.

— Если это вкладка, вам не придется долго листать. Материал для этих пломб пришел к нам из Америки в 1928-м году. Тогда это было повальное увлечение, но по каким-то причинам у нас он не пошел. Хотя некоторые пользуются им до сих пор.

— Ну, тогда это не вкладка, — сказал Уимзи. — О клыках здесь, в 1928-м году, даже не упоминается. Давайте проверим: 27-, 26-, 25-, 24-, 23-й... Вот он. Клык или что-то такое.

Лэмплау подошел и заглянул ему через плечо.

— Верно, комбинированная фарфоровая пломба. По-видимому, я все-таки ошибся. Было бы легко проверить, что это, если бы ее вытащить. Комбинированная пломба имеет другой состав, да и ставят ее по-другому.

— Что значит «другой состав»?

— Ну, видите ли, — сказал мистер Лэмплау, — вкладка есть вкладка...

— ... а комбинированная пломба есть комбинированная пломба. Я все понял. Ну, за дело: извлеките ее.

— Здесь это не получится.

— Тогда возьмите тело к себе. Разве вы не понимаете, Лэмплау, как это важно? Если это действительно вкладка, или как вы это называете, она просто не могла быть поставлена в двадцать третьем. Если керамическая пломба позднее была удалена и вместо нее поставлена вкладка, то делал это, очевидно, другой врач. Он же мог делать и что-то еще; в таком случае это «что-то» должно тут быть, а его нет. Разве вы не видите?

— Я вижу, что вы начинаете нервничать, — заметил мистер Лэмплау. — Одно могу сказать — брать тело к себе в хирургический кабинет я отказываюсь. Трупы, знаете ли, не пользуются популярностью на Харли-стрит.

В конце концов по специальному разрешению тело было доставлено в стоматологическое отделение местной больницы. Здесь мистер Лэмплау в присутствии эксперта-дантиста, доктора Мэггса и полицейского аккуратно извлек пломбу из резца.

— Если это не вкладка из фарфора, — сказал он торжествующе, — я готов без анестезии вытащить все свои зубы и проглотить их. Что скажите, Бентон, а?

Эксперт с ним согласился.

Мистер Лэмплау, в котором вдруг проснулся живой интерес к проблеме, осторожно коснулся зондом контактных пломб на верхних правых премолярах.

— Взгляните-ка, Бентон, — сказал он, — даже принимая во внимание действие огня и делая скидку на всю эту грязь, разве не видно, что одна из них новая? Как будто ее поставили только вчера. А здесь... Минуточку... Как здесь смыкаются челюсти? Давайте сопоставим их. Так. А теперь дайте мне кусочек копирки. Смотрите, какой высокий прикус. Пломба на добрую милю выше. Уимзи, когда был запломбирован нижний правый третий моляр?

— Два года назад, — ответил Уимзи.

— Не может быть! — в один голос сказали оба врача, а мистер Бентон пояснил:

— Если все тут очистить, будет видно, что пломба совершенно не сношенная. Послушайте, мистер Лэмплау, что-то здесь странное...

— Вы находите? Должен сказать, кое-что я заметил еще вчера, когда осматривал челюсти, но тогда я об этом не подумал. Взгляните, однако, на это старое дупло, здесь, сбоку. Почему он его не запломбировал, если полость уже обработана? У вас есть прямой зонд? Дупло довольно глубокое, очевидно, сильно его беспокоило. Послушайте, инспектор, я хочу вытащить некоторые пломбы. Не возражаете?

— Давайте, — сказал инспектор, — свидетелей хватает.

С помощью мистера Бентона, поддерживающего ужасного пациента, мистер Лэмплау, ловко орудуя бором, быстро вынул пломбу из одного жевательного зуба. Взглянув на нее, мистер Лэмплау удивленно сказал: «Черт побери!» — что, как заметил лорд Питер, полностью соответствовало «Эге!», произнесенному мистером Бентоном.

— Попробуем теперь премоляры, — сказал Бентон.

— Или этот второй моляр, — откликнулся в унисон его коллега.

— Полегче, джентльмены, — запротестовал инспектор. — Не испортите образец.

Но мистер Лэмплау сверлил, не обращая на него внимания. Появилась еще одна пломба, и снова мистер Лэмплау сказал свое «Черт побери!»

— Этого следовало ожидать, — усмехнулся Уимзи. — Можете выписывать ордер на арест, инспектор.

— А в чем дело, милорд?

— Убийство, — сказал Уимзи.

— Убийство? — переспросил инспектор. — Эти джентльмены считают, что мистер Прендергаст нашел врача, который по его просьбе отравил его через зубы?

— Нет, нет, — сказал Лэмплау. — Во всяком случае, не то, что вы думаете. Никогда в жизни я не видел такой работы. Почему в двух местах этот человек даже не потрудился убрать размягченный дентин? Просто расширил полость и кое-как заделал ее снова. Удивляюсь, как этот малый не получил обширный абсцесс.

— Вероятно, потому, что пломбы были поставлены недавно. Ну, что там еще?

— Как-будто совсем здоровый зуб... Никаких нарушений костной ткани. И даже непохоже, что тут что-то было. Впрочем, сейчас об этом судить трудно.

— Осмелюсь предположить, что зуб действительно был здоровый. Готовьте ордер, инспектор.

— За убийство мистера Прендергаста? И на кого?

— На Артура Прендергаста, в связи с убийством некоего мистера Уильямса и, между прочим, за поджог и мошенничество. А также, если угодно, на арест миссис Филдинг как его соучастницы. Хотя доказать это, может быть, и не удастся.

Мистера Прендергаста нашли в Руане, и тогда выяснилось, что он все продумал заранее. Единственное, за чем была остановка, — ему долго не удавалось найти пациента его роста и сложения, с подходящим набором зубов и не связанного семейными узами. Когда несчастный Уильямс оказался в его руках, ему оставалось всего лишь выпроводить миссис Прендергаст в Вортинг — кстати, она уже давно была готова к этой поездке — и отпустить в отпуск служанку. Затем он подготовил необходимые инструменты и пригласил свою жертву на чай. Потом — убийство: оглушающий удар сзади и последующая инъекция гиосцина. Укол он сделал так, что при небрежном осмотре след от укола можно было просто не заметить, однако, если бы присутствие яда было обнаружено, укол также выглядел бы вполне правдоподобно. В первом случае подтверждалась версия «Несчастный случай», во втором — «Самоубийство». Далее — долгая и жуткая процедура подделки зубов — чтобы они соответствовали его собственным. После этого он поменялся одеждой с убитым, отнес тело вниз и поместил в машину. Потом ослабил муфту, облил машину бензином и разбросал канистры.

Окна и дверь он оставил открытыми, чтобы создать сквозняк и придать большую красочность всему происшествию, и, наконец, плеснув бензина на порог гаража, поджег его. За этим — поспешное бегство через зимнюю тьму на станцию метро и — в Лондон. В шляпе Уильямса и его одежде, с шарфом, скрывающим нижнюю часть лица, едва ли кто-нибудь мог узнать его в метро. Следующий шаг — взять багаж Уильямса и сесть на поезд, который подходит к пароходу, отходящему во Францию, чтобы там присоединиться к очаровавшей его состоятельной миссис Филдинг. А некоторое время спустя мистер и миссис Уильямс — пожелай они того — могли бы вернуться в Англию или отправиться куда-нибудь еще.

— Совсем как студент, изучающий криминалистику, — сказал Уимзи, подводя итог этой маленькой истории. — Он досконально изучил дело Роуза и Фурнаса и... повторил их ошибки: на свою беду не заметил эту вкладку из фарфора. Слишком спешил, не так ли, Лэмплау? Ну, а спешка к добру не приводит. И все-таки интересно, в какой именно момент умер Уильямс?

— Помолчите, — сказал мистер Лэмплау, — я, между прочим, еще не закончил с вашей пломбой.

НАЗИДАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О ТЯЖЕЛЫХ ШАГАХ

(перевод Л. Серебряковой)

Мистер Бантер оторвал взгляд от видоискателя.

— Думаю, все будет как надо, сэр, — почтительно сказал он. — И если нет других, так сказать, пациентов, которых вы хотите запечатлеть...

— Не сегодня, — ответил доктор. Он нежно взял со стола подвергшуюся опыту крысу и с видом удовлетворения поместил ее в клетку. — Может быть, в среду, если лорд Питер любезно разрешит мне еще раз воспользоваться вашими услугами.

— Что-что?... — Его светлость оторвал свой длинный нос от неприятного вида склянок, которые он разглядывал, и рассеянно произнес: — Старый воспитанный пес машет хвостом, когда слышит свое имя. Так о чем идет речь, Хартман? О лимфатических железах у мартышек или о юго-западном вздутии двенадцатиперстной кишки у Клеопатры?

— Значит, вы ничего не слышали, надо понимать? — смеясь, сказал молодой ученый. — Не пытайтесь обмануть меня этими вашими фокусами с моноклем. Я к ним привык. Повторяю, я говорил Бантеру, что был бы бесконечно благодарен, если бы вы позволили ему прийти через три дня, чтобы зафиксировать успехи подопытных образцов, — предполагается, конечно, что таковые должны быть.

— О чем речь, старина! — ответил его светлость. — Вы же знаете, всегда рад помочь коллеге-ищейке. Выслеживать преступников — занятие, подобное вашему. Уже закончили? Отлично! Между прочим, если вы не почините эту клетку, рискуете потерять одного из своих пациентов — под номером пять. Всего-навсего одна проволочка перегрызена — и умный обитатель клетки на свободе. Забавные маленькие животные, не правда ли? И не нуждаются в дантисте; хотел бы я быть на их месте, — все-таки проволока не так отвратительна, как свистящая бормашина.

Доктор Хартман издал возглас удивления.

— Как, черт возьми, вы это заметили, Уимзи? Мне показалось, вы даже не взглянули на клетку.

— Результат наблюдательности, усовершенствованной практикой, — спокойно объяснил лорд Питер. — Всякое нарушение действует определенным образом на наш глаз, потом включается мозг со своими предостережениями. Я заметил непорядок, когда мы вошли. Но только лишь заметил. Не могу сказать, что мой мозг как-то отреагировал на него. Но все же дал знать, что требуется вмешательство. Все в порядке, Бантер?

— Думаю, милорд, получилось великолепно, — ответил слуга.

Он уже упаковал камеру и пластинки и теперь, не торопясь, наводил порядок в маленькой лаборатории, оборудование которой — компактное, как на океанском лайнере, — было приведено в беспорядок во время опыта.

— Я чрезвычайно признателен вам, лорд Питер, и вам, Бантер, — сказал доктор. — Надеюсь получить хорошие результаты. Вы даже не представляете, какая это помощь для меня — серия действительно хороших снимков. Я не могу позволить себе такую вещь, еще не могу. — По осунувшемуся молодому лицу пробежала тень, когда он взглянул на великолепную камеру. — У меня нет возможности заниматься этими исследованиями в больнице. Не хватает времени. Вот и приходится работать здесь. К тому же сражающиеся Великие Державы не позволяют отказаться от практики, даже здесь, в Блумсберри. Временами и полукроновый визит существенно меняет дело — позволяет свести концы с концами и заполнить отвратительную брешь в финансах.

— Как говаривал мистер Микобер[92] — сказал Уимзи, — «годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов — в итоге благоденствие; годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов шесть пенсов — в итоге нищета». Не утруждайте себя благодарностью, дружище. Для Бантера нет большего удовольствия, чем возиться с пиро-и гипосульфитом. Дайте ему такую возможность. Любая практика полезна. Чтение отпечатков пальцев и колдовство над фотопластинами, конечно, верх блаженства, но работа со страдающими цынгой грызунами (неплохое выражение!) тоже вполне приемлема, если не предвидится преступления. А в последнее время они стали так редки... Не над чем поломать голову, не правда ли, Бантер? Просто не знаю, что случилось с Лондоном. Я даже стал совать нос в дела соседей — чтобы проветрить мозги. На днях чуть не до смерти напугал почтальона, полюбопытствовав, как поживает его подруга в Кройдоне. Он женатый человек, живет на Грейт Ормонд Стрит.

— А как вы узнали?

— Ну, тут я ни при чем. Видите ли, он живет как раз напротив моего друга, инспектора Паркера, и его жена — не Паркера, он не женат, а почтальона — спросила на днях Паркера, действительно ли воздушное представление в Кройдоне длилось всю ночь. Растерявшись, Паркер, не подумав, ответил: «Нет». Подвел беднягу. Каков? А все его необыкновенная задумчивость. Доктор рассмеялся.

— Вы позавтракаете со мной? — спросил он. — Боюсь только, у меня нет ничего, кроме холодного мяса и салата. Женщина, которая занимается моим хозяйством, по воскресеньям не бывает. Приходится управляться самому. Чертовски непрофессионально, но ничего не попишешь.

— С удовольствием, — сказал Уимзи. Они вышли из лаборатории и вошли в маленькую темную квартирку у задней двери. — Сами отстраивали местечко под лабораторию?

— Нет, — ответил доктор, — над этим потрудился последний жилец, он был художник. Из-за этой пристройки я здесь и поселился. Оказалось, прибежище весьма удобное, хотя стеклянная крыша в такие жаркие дни, как сегодня, немного разогревается. Но мне нужно было что-нибудь на первом этаже, и подешевле, пока времена не изменятся к лучшему.

— И пока ваши опыты с витаминами не сделают вас знаменитым, а? — весело спросил Уимзи. — Вы ведь, знаете ли, человек, подающий надежды. Я это, можно сказать, кожей чувствую. Однако кухонька совсем недурна.

— Да, довольно уютная, — согласился доктор. — Правда, лаборатория несколько ее затемняет, но женщина, которая мне готовит, бывает здесь только днем.

Они прошли в узкую маленькую гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Единственное окно в дальнем конце комнаты выходило на Грейт Джеймс Стрит. В комнате, напоминающей скорее коридор, было множество дверей: дверь из кухни, рядом — дверь, ведущая в переднюю, на противоположной стороне — третья, через которую посетитель рассмотрел небольшой кабинет-приемную.

Лорд Питер Уимзи и хозяин сели за стол, и доктор выразил надежду, что с ними вместе сядет и Бантер. Однако этот правильный индивид, соблюдая принятые условности, решительно отклонил все предложения подобного рода.

— Если бы мне было позволено выразить свое мнение, — заметил он, — я бы сказал, что предпочитаю, как всегда, обслуживать вас и его светлость.

— Бесполезно спорить, — рассмеялся Уимзи. — Бантеру нравится, когда я знаю свое место. Он — своего рода террорист. Моя душа мне не принадлежит. Продолжайте, Бантер; ни за что на свете мы не позволим себе вам мешать.

Мистер Бантер подавал салат и разливал воду с такой величавой торжественностью, словно это был старый портвейн с отстоявшимся от времени осадком.

Был безмятежный воскресный летний полдень 1921 года. Грязная маленькая улочка была пустынна. Один только продавец мороженого проявлял признаки жизни. Отдыхая от своей разъездной деятельности, он стоял сейчас на углу, непринужденно облокотись на зеленый почтовый ящик. Затих гомон крепких, громкоголосых блумсберрийских младенцев, пребывающих, по-видимому, в стенах своих квартир и поглощающих исходящий паром, явно не соответствующий такой тропической жаре воскресный обед. Только из квартиры наверху доносился назойливый звук тяжелых быстрых шагов.

— Кто этот весельчак над нами? — вскоре заинтересовался Уимзи. — Ранней пташкой, как я понимаю, его не назовешь. Как, впрочем, и любого другого в воскресное утро. Понять не могу, за что таинственное Провидение наслало такой ужасный день на людей, живущих в городе. Сам я должен был находиться за городом, но сегодня после полудня мне нужно встретить друга на вокзале «Виктория». Надо же приехать в такой день! А кто эта женщина? Жена или хорошо воспитанная подруга? Похоже, собирается послушно исполнить все предписанные женщине обязанности, и те и другие. Там, наверху, как я понимаю, спальня?

Хартман в некотором удивлении взглянул на Уимзи.

— Прошу простить мое неприличное любопытство, старина, — сказал Уимзи. — Дурная привычка. Совершенно не мое дело.

— Но как вы?...

— Эго всего лишь предположение, — сказал лорд Питер с обезоруживающей улыбкой. — Я расслышал скрип железной кровати и глухой звук прыжка на пол; конечно, это может быть кушетка или что-нибудь еще. Во всяком случае, последние полчаса он топчется в носках на нескольких футах пола, а женщина, с тех пор как мы тут сидим, бегает на высоких каблучках туда-сюда: из кухни, в кухню, потом в гостиную. Отсюда и мой вывод о семейных привычках жильцов второго этажа.

— А я-то думал, — обиженно сказал доктор, — вы слушаете мое интереснейшее повествование о благотворном влиянии витамина В на излечение цинги Линдом в 1755 году.

— Я и слушал, — поспешил его успокоить лорд Питер, — но я слышал также и шаги. Малый наверху не торопясь прошел в кухню — вероятно, за спичками, потом в гостиную, оставив ее заниматься полезным домашним трудом. Так о чем я говорил? Ах да! Понимаете, как я уже сказал, мы слышим или видим что-то, не зная и не думая об этом. Потом начинаем размышлять, и тогда все увиденное и услышанное возвращается к нам, и мы начинаем рассортировывать наши впечатления. Как на фотопластинах Бантера. Изображение на них л... ла... Как сказать, Бантер?

— Латентно, милорд.

— Вот именно, латентно, то есть скрыто. Бантер — моя правая рука, что бы я без него делал? Изображение латентно, пока мы не начали проявлять его. То же и с мозгом. Так что никакой мистики. Всего лишь маленькие клетки, доставшиеся мне от моей уважаемой бабушки. Немного серого вещества — и более ничего. Кстати, любопытно, я не ошибся насчет тех людей наверху?

— Все совершенно верно. Мужчина — инспектор газовой компании. Грубоватый, но на свой манер любящий жену. Я хочу сказать, он не прочь в воскресное утро поваляться в постели, предоставив ей заниматься хозяйственными делами, но все деньги, которые ему удается сэкономить, он отдает ей на шляпки, меховое пальто и все такое. Они женаты всего около полугода. Меня вызывали к ней весной, когда она подхватила инфлюэнцу. Он тогда буквально потерял голову от волнения. Она — прелестная маленькая женщина. Должно быть, итальянка. Думаю, он нашел ее в каком-нибудь баре в Сохо[93]. Великолепные черные волосы и такие же глаза, фигура Венеры, превосходные очертания всех необходимых мест, хорошая кожа — как говорится, все при ней. Можно предположить, что она была, некоторым образом, приманкой для посетителей. Веселая. Однажды здесь бродил какой-то ее старый поклонник — нелепый маленький итальянец с ножом, быстрый как обезьяна. Тогда могло случиться всякое, но, к счастью, я случайно оказался дома, а потом подошел и ее муж. На этих улицах драки не редкость. Для дела, конечно, неплохо, однако изрядно надоело бинтовать разбитые головы и перевязывать перерезанные вены. Женщина, ничего не скажешь, симпатичная, хотя, я бы сказал, излишней застенчивостью не отличается. И все же, думаю, она искренно любит Бротертона, так его зовут.

Уимзи слегка кивнул.

— Думаю, жизнь здесь довольно однообразна, — заметил он.

— В профессиональном отношении — да. Роды, пьянки, избиения жен — вот, как правило, и все. И конечно, обычные болезни. Сейчас, например, я живу на детские поносы — из-за жаркой погоды, как вы понимаете. Осенью начинаются инфлюэнции и бронхиты. Случайно может перепасть воспаление легких. Ноги, само собой разумеется, — варикозные вены. Господи! — вдруг взорвался доктор. — Если бы я мог убраться отсюда и заняться своими опытами!

— Ах, — вздохнул лорд Питер, — где тот старый эксцентричный миллионер с таинственным заболеванием, который всегда фигурирует в романах? Мгновенный диагноз, чудесное исцеление, а потом: «Бог благословит вас, доктор; здесь пять тысяч фунтов, Харли Стрит...»

— Такие типы в Блумсберри не живут, — вздохнул доктор.

— А увлекательная это, должно быть, штука ставить диагнозы, — задумчиво продолжал лорд Питер. — Как вам это удается? Для каждого заболевания есть определенный набор симптомов, подобно тому как, объявляя, например, трефы, вы хотите дать знать своему партнеру, чтобы он не ходил козырями? Вы ведь не скажете: «У этого малого прыщ на носу, следовательно у него ожирение сердца»?

— Надеюсь, что нет, — сухо ответил доктор.

— Или больше похоже на то, как находят ключ к преступлению? — продолжал Уимзи. — Комната или, скажем, тело, все перевернуто и разбросано как попало — это внешние симптомы зла, и вы должны тут же выбрать один, который расскажет вам обо всем.

— Пожалуй, ближе к этому, — сказал доктор Хартман. — Некоторые симптомы показательны сами по себе, как, скажем, состояние десен при цинге, другие в сочетании... «

Он не договорил; оба вскочили на ноги: из квартиры наверху донесся пронзительный крик, сопровождаемый падением чего-то тяжелого. Жалобно закричал мужской голос, протопали тяжелые шаги, затем — доктор и его гость еще стояли в оцепенении — появился и сам мужчина — поспешно сбежав вниз по лестнице, он забарабанил в дверь доктора Хартмана:

— Помогите! Помогите! Откройте же! Моя жена... Он убил ее...


Они торопливо бросились к двери и впустили его. Это был высокий блондин, в рубашке и носках. Волосы его стояли дыбом, на лице недоуменное страдание.

— Она мертва... Он был ее любовником... — простонал он. — Ее не стало, доктор! Я ее потерял! Моя Мадалена... — Он замолчал, какое-то мгновение дико озирался вокруг, потом прохрипел: — Кто-то проник в квартиру... не знаю как, заколол ее... убил... Я призову его к ответу, доктор. Идите быстрей... Она готовила мне на обед цыпленка... А-а-а!

Он издал громкий крик, который перешел в истерический смех, прерываемый икотой. Доктор энергично встряхнул его.

— Возьмите себя в руки, мистер Бротертон, — резко сказал он. — Может быть, она только ранена. Дайте пройти!

— Только ранена?... — переспросил мужчина, тяжело опускаясь на ближайший стул. — Нет, нет, она мертва... Маленькая Мадалена... О Боже!

Схватив в кабинете сверток бинтов и несколько хирургических инструментов, доктор Хартман побежал наверх, следом за ним — лорд Питер. Бантер, успокоив истерику холодной водой, пересек комнату, подошел к окну и громко окликнул стоявшего внизу констебля:

— Ну, чего там? — донеслось с улицы.

— Не соблаговолите ли вы зайти сюда на минуточку? — сказал мистер Бантер. — Тут произошло убийство.

Когда Бротертон и Бантер вместе с констеблем поднялись наверх, они нашли доктора Хартмана и лорда Питера в маленькой кухне. Доктор, стоя на коленях, склонился над телом женщины. Увидев вошедших, он покачал головой.

— Мгновенная смерть, — сказал он. — Удар прямо в сердце. Бедное дитя. Она совсем не страдала. О, к счастью, здесь и констебль. По-видимому, совершено убийство, однако убийца, боюсь, скрылся. Может быть, нам сможет помочь мистер Бротертон. Он в это время находился в квартире.

Мужчина опустился на стул, тупо уставившись на мертвое тело, с его лица, казалось, сошло всякое выражение. Полицейский вытащил блокнот.

— Итак, сэр, не будем терять время, — сказал он. — Чем скорее начнем, тем больше вероятности схватить того типа. Значит, когда это случилось, вы были здесь, так?

Какое-то время мистер Бротертон смотрел на него непонимающим взглядом, потом, сделав над собой усилие, твердо заговорил:

— Я был в гостиной, курил и читал газету. Моя... она готовила обед. Вдруг я услышал, как она вскрикнула, бросился на кухню и увидел, что она лежит на полу. Ни слова не успела сказать... Когда я понял, что она мертва, то сразу бросился к окну и увидел, как отсюда по стеклянной крыше ползет человек. Я громко закричал, но он исчез. Затем я побежал вниз...

— Стойте, — прервал его полицейский. — А что, сэр, вам не пришло в голову сразу кинуться за ним?

— Моя первая мысль была о ней, — ответил мужчина. — Я подумал, может, она еще жива. Я пытался привести ее в чувство...

Он застонал.

— Значит, он вошел через окно... — начал полицейский.

— Извините, констебль, — прервал его лорд Питер, отрываясь, очевидно, от мысленной инвентаризации кухни, — мистер Бротертон предполагает, что тот человек ушел через окно. Надо быть точнее.

— Это одно и то же, — возразил доктор. — Он мог войти только через кухонное окно. Все эти квартиры похожи друг на друга. Дверь с лестницы ведет в гостиную, а там был мистер Бротертон, так что этим путем он войти не мог.

— И через окно в спальне он тоже не мог пробраться, иначе бы мы его заметили, — добавил Уимзи. — Ведь мы сидели внизу, в комнате. Разве только он спустился с крыши. — Потом, повернувшись к Бротертону, он неожиданно спросил: — Скажите, дверь между спальней и гостиной была открыта?

Тот какое-то мгновение колебался.

— Да, — произнес он наконец, — открыта, я в этом уверен.

— Если бы тот человек вошел через окно спальни, вы могли бы его увидеть?

— Конечно, я просто не мог бы его не увидеть.

— Послушайте, сэр, — несколько раздраженно сказал полицейский, — разрешите мне задавать вопросы. Надо думать, тот малый не стал бы лезть в окно спальни на виду у всей улицы.

— Как мудро, что вы об этом подумали, — сказал Уимзи. — Конечно, не стал бы. Мне это не пришло в голову. Должно быть, как вы говорите, это было именно кухонное окно.

— Еще бы, даже следы его остались. — Констебль торжествующе указал на несколько расплывчатых отпечатков на покрытом лондонской сажей подоконнике. — Значит, так: он спустился по водосточной трубе на стеклянную крышу... А что это за крыша, между прочим?

— Моей лаборатории, — пояснил доктор. — О Боже! Подумать только, пока мы сидели за столом, этот мерзавец...

— Действительно, сэр, — согласился констебль. — Потом по стене на задний двор... Там его кто-нибудь да видел, можете не сомневаться; сцапать его ничего не стоит, сэр. Не успеете глазом моргнуть, как я там буду. Послушайте, сэр, — повернулся он к Бротертону, — нет ли у вас какой мыслишки, кто бы это мог быть?

Бротертон посмотрел на него безумным взглядом, и в разговор вмешался доктор.

— Я думаю, вам следует знать, констебль, — сказал он, — что на эту женщину еще раньше, примерно месяца два тому назад, было совершено покушение — не смертельное, нет, но могло, бы таковым оказаться. Покушавшегося звали Маринетти, он итальянец, официант, у него был нож...

— Ага! — полицейский старательно облизал карандаш. — Так вы узнали этого типа, о котором только что было упомянуто? — обратился он к Бротертону.

— Да, это тот самый человек, — с лютой ненавистью сказал Бротертон. — Он домогался моей жены, будь он проклят! Чтоб ему лежать здесь, рядом с ней!...

— Совершенно с вами согласен, — сказал полицейский и повернулся к доктору: — Послушайте, сэр, а орудие преступления у вас?

— Нет, — ответил Хартман, — когда я вошел, в теле его не было.

— Вы его вынули? — настаивал констебль, обращаясь к Бротертону.

— Нет, — ответил Бротертон, — Он унес его с собой.

— «Унес его с собой...» — повторил констебль, уткнувшись в свой блокнот. — Уф-ф...! До чего же здесь жарко, не правда ли, сэр? — добавил он, вытирая с бровей пот.

— Я думаю, это из-за газовой плиты, — мягко сказал Уимзи. — Невероятно жаркая штука — газовая плита в середине июля. Вы не возражаете, если я ее выключу? Правда, в ней стоит цыпленок, но, я полагаю, вы не захотите...

Бротертон застонал, а констебль сказал:

— Верно, сэр. Вряд ли б кому пришло в голову обедать после такого. Спасибо, сэр. Послушайте, доктор, а какое оружие, как вы считаете, тут поработало?

— Мне кажется, что-то длинное и тонкое, вроде итальянского стилета, — ответил доктор. — Около шести дюймов в длину. Оно было воткнуто с огромной силой под пятое ребро и попало прямо в сердце. Видите, здесь практически нет кровотечения. Такое ранение вызывает мгновенную смерть. Мистер Бротергон, когда вы ее увидели, она лежала так же, как сейчас?

— На спине, как сейчас, — ответил мужчина.

— Ну, теперь, кажется, все ясно, — сказал полицейский. — Этот Маринетти, или как там его, имел зуб против несчастной молодой леди...

— Я думаю, он был ее поклонником, — вмешался доктор.

— Пусть так, — согласился констебль. — Эти иностранцы все такие, даже самые приличные из них. Заколоть ли, еще что-нибудь сотворить — для них, можно сказать, проще простого. Этот Маринетти вскарабкался сюда, увидел несчастную молодую леди одну, за приготовлением обеда, стал за ее спиной, обхватил за талию, ударил (для него это пара пустяков, видите — ни корсетов, ничего такого), она вскрикнула, он вытащил из нее свой стилет и был таков. Ну, теперь остается только его отыскать, этим я сейчас и займусь. Не волнуйтесь, сэр, мы до него быстро доберемся. Мне придется поставить тут человека, сэр, чтобы не толпились люди, но пусть это вас не беспокоит. Всего доброго, джентльмены.

— Можем ли мы теперь перенести бедняжку? — спросил доктор.

— Конечно. Мне вам помочь, сэр?

— Не стоит, не теряйте времени, мы сами справимся.

Когда шаги полисмена затихли внизу, Хартман повернулся к Уимзи:

— Вы мне поможете, лорд Питер?

— Бантер с такими вещами справляется лучше, — ответил Уимзи, деланно рассмеявшись.

Доктор с удивлением посмотрел на него, но ничего не сказал, и вдвоем с Бантером они понесли неподвижное тело. Бротертон с ними не пошел. Он сидел, сраженный горем, закрыв лицо руками. Лорд Питер ходил по маленькой кухне, вертя в руках ножи и другие кухонные принадлежности; он заглянул в раковину и, по-видимому, провел инвентаризацию хлеба, масла, приправ, овощей — всего, что было приготовлено к воскресному обеду. В раковине лежал наполовину очищенный картофель, трогательный свидетель спокойной домашней жизни, прерванной столь ужасным образом. Дуршлаг был полон зеленого горошка. Лорд Питер дотрагивался до всех предметов своим чутким пальцем, пристально вглядывался в гладкую поверхность застывшего в миске жира, словно это был магический кристалл; его руки несколько раз пробежали по кувшину с цветами, затем он вытащил из кармана трубку и медленно набил ее.

Доктор вернулся и опустил руку на плечо Бротертона.

— Послушайте, — мягко сказал он, — мы положили ее в другую спальню. Она кажется очень спокойной. Вы должны помнить: она страдала только одно короткое мгновение — когда увидела нож. Для вас это ужасно, но вы не должны поддаваться горю. Полиция...

— Полиция не может вернуть ее к жизни, — в тихом бешенстве сказал мужчина. — Она мертва. Оставьте меня в покое, будьте вы прокляты! Оставьте меня, говорю вам!...

Он встал, сильно жестикулируя.

— Вам нельзя здесь оставаться, — твердо сказал доктор. — Постарайтесь успокоиться, сейчас я вам что-нибудь дам и после этого мы вас оставим. Но если вы не будете владеть собой...

После длительных убеждений Бротертон позволил себя увести.

— Бантер, — сказал лорд Питер, когда кухонная дверь закрылась за ними, — знаете, почему я сомневаюсь в успехе тех экспериментов с крысами?

— Вы имеете в виду доктора Хартмана, милорд?

— Да. У доктора Хартмана есть теория. При всех исследованиях, дорогой Бантер, чертовски опасно иметь какую-нибудь определенную теорию.

— Вы часто так говорите, милорд.

— Черт возьми! Значит, вы знаете это не хуже меня. В чем же ошибочность теорий доктора Хартмана, а, Бантер?

— Вы хотите сказать, милорд, что он видит только те факты, которые соответствуют его теории.

— Вы читаете мои мысли! — с притворным огорчением воскликнул лорд Питер.

— И этими фактами снабжает полицию.

— Ш-ш-ш! — сказал лорд Питер, завидев возвращающегося доктора.

— Я заставил его лечь, — сказал доктор Хартман. — Думаю, лучшее, что мы можем сделать сейчас, — предоставить его самому себе.

— Знаете, — сказал Уимзи, — эта мысль мне почему-то не очень нравится.

— Почему? Думаете, он может наложить на себя руки?

— Если не находишь других причин, которые можно облечь в слова, то годится и эта, — ответил Уимзи. — Но мой вам совет — ни на минуту не оставляйте его одного.

— Но почему? Часто в таком горе присутствие посторонних людей раздражает. Он умолял оставить его одного.

— Тогда, ради Бога, вернитесь к нему, — сказал Уимзи.

— Послушайте, лорд Питер, — возмутился доктор, — я думаю, мне виднее, что для моего пациента лучше.

— Доктор, — сказал Уимзи, — речь идет не о вашем пациенте — совершено преступление.

— Но в нем нет ничего загадочного.

— В нем не меньше двадцати загадок. Когда, например, в последний раз здесь был мойщик окон?

— Мойщик окон?

— Ну да.

— Право же, лорд Питер, — возмущенно сказал доктор Хартман, — вам не кажется, что это переходит все границы?

— Жаль, если вы так думаете, — сказал Уимзи. — Но я в самом деле хочу знать о мойщике окон. Посмотрите, как блестят оконные стекла.

— Он был вчера, если это вас интересует, — сухо ответил доктор Хартман.

— Вы уверены?

— Он вымыл и мое окно.

— В таком случае, — сказал Уимзи, — абсолютно необходимо, чтобы Бротертон ни на минуту не оставался один. Бантер! Куда, черт побери, подевался этот малый?

Дверь в спальню отворилась.

— Милорд? — Бантер появился так же незаметно, как незаметно исчез, чтобы незаметно наблюдать за пациентом.

— Хорошо, — сказал Уимзи, — оставайтесь на своем месте.

От его небрежной, несколько нарочитой манеры держаться не осталось и следа, он смотрел на доктора так, как четыре года назад, должно быть, смотрел на заупрямившегося подчиненного.

— Доктор Хартман, — сказал он, — что-то здесь не то. Давайте вернемся назад. Мы говорили о симптомах. Потом услышали крик. После этого — звук быстрых тяжелых шагов. В каком направлении бежал человек?

— Разумеется, я не знаю.

— Не знаете? А это, однако, симптоматично, доктор. И подсознательно все время меня беспокоило. Теперь я знаю почему. Человек бежал из кухни.

— И что же?

— И что же! К тому же еще и мойщик окон...

— А причем тут мойщик окон?

— Вы можете поклясться, что следы на подоконнике — не его.

— Но ведь наш приятель Бротертон...

— Вы осмотрели крышу лаборатории на предмет следов?

— Но оружие, Уимзи? Кто-то же взял оружие!

— Знаю. Вы считаете, удар мог быть нанесен гладким стилетом, потому что края раны совершенно ровные. А мне они показались рваными.

— Уимзи, на что вы намекаете?

— Ключ к разгадке здесь, в квартире, но, будь я проклят, если могу вспомнить, что это. Я видел это, знаю, что видел. И скоро вспомню. А пока не позволяйте Бротертону...

— Не позволять — чего?

— Делать что бы то ни было.

— Но что именно?

— Знай я это, я тут же разгадал бы загадку. Почему он не сразу сообразил, закрыта или открыта была дверь в спальню? Неплохая история, но не до конца продумана. В общем... Послушайте, доктор, разденьте его и под каким-нибудь предлогом принесите сюда одежду. И пришлите ко мне Бантера.

Доктор недоумевающе посмотрел на него, покорно махнул рукой и пошел в спальню. Уимзи последовал за ним. Проходя через спальню, он бросил задумчивый взгляд на Бротертона. В гостиной лорд Питер опустился в красное бархатное кресло и, устремив взгляд на олеографию в позолоченной раме, погрузился в размышление.

Вскоре появился Бантер, держа в руках целый ворох одежды. Уимзи принялся методично, но совершенно бесшумно обыскивать ее. Неожиданно он бросил одежду и повернулся к лакею.

— Нет, мой Бантер, — сказал он, — это всего лишь мера предосторожности. Я на ложном пути. То, что я видел, — что бы это ни было, — оно не здесь. На кухне. Но что же это такое?

— Не могу сказать, милорд, но у меня тоже сложилось убеждение, точнее сказать, я ощутил — не сознательно, если вы меня понимаете, милорд, но все же ощутил — какое-то несоответствие.

— Браво! — воскликнул Уимзи. — Да здравствует подсознание! Что-то тогда сбило меня с толку, и я это упустил. Ну, начнем от двери. Сковороды и кастрюли. Газовая плита, внутри — цыпленок. Набор деревянных ложек, газовая зажигалка, сковородник. Остановите меня, когда станет «горячо». Камин. Камин. Коробочки со специями и прочая ерунда. Что-то тут не в порядке? Нет. Пошли дальше. Кухонный шкаф. Тарелки. Ножи и вилки — не то. Банка с мукой. Кувшин для молока, сито на стене, щипцы для орехов. Пароварка. Заглядывал внутрь — ничего.

— Вы заглянули во все ящики кухонного стола, милорд?

— Нет, хотя мне следовало это сделать. Но суть в том, что я действительно что-то заметил. Но что же я заметил? Вот в чем вопрос. Ну ладно. Дадим простор нашей фантазии. Набор ножей. Порошок для чистки. Кухонный стол. Вы что-то сказали?

— Нет, — ответил Бантер, выведенный этим вопросом из состояния неизменной почтительности.

— Стол... Это уже «теплее». Очень хорошо. На столе — доска для отбивания мяса. Остатки ветчины и овощей. Пачка жира. Еще одно сито. Несколько тарелок. Масло в стеклянной масленке. Миска растопленного жира...

— О!...

— ...растопленного жира... Верно! Здесь...

— ...что-то не то, милорд.

— Именно растопленный жир. О чем я только думал? Вот где собака зарыта. Итак, будем держаться жира. Чертовски скользкая штука, чтобы за нее держаться... Стойте!

Последовала пауза.

— Когда я был ребенком, — начал Уимзи, — я любил бывало спускаться в кухню и разговаривать со старой кухаркой. Истинно золотая душа. Она всегда сама ощипывала и потрошила птицу. Я наслаждался этим зрелищем. Ох, уж эти мальчишки — настоящие маленькие хищники, не так ли, Бантер? Ощипывала, потрошила, мыла, набивала специями, подворачивала маленькие хвостики, связывала крылышки и ножки, смазывала жиром... Бантер!

— Милорд!

— Не забывайте о растопленном жире!

— Миска, милорд...

— Миска... Я мысленно ее вижу, но в чем тут дело?

— Она полна жира, милорд!

— Постойте, постойте... Верно! Полна жира, ровная нетронутая поверхность... Ей-Богу! Я и тогда почувствовал — что-то здесь не то. Хотя... Почему бы ей не быть полной? Помним о...

— Птица была в духовке.

— Не смазанная жиром.

— Очень небрежная стряпня, милорд.

— Птица в духовке, не смазанная жиром... Бантер! Допустим, она была поставлена в печь не до ее смерти, а после? Засунута второпях кем-то, кто хотел что-то спрятать — нечто ужасное...

— Но что бы это могло быть, милорд?

— В том-то и вопрос. Скорее всего то, что связано с птицей. Сейчас, сейчас... Подождите минутку. Ощипывала, потрошила, начиняла, складывала, связывала... О Боже!

— Милорд?

— Скорее, Бантер! Слава Богу, мы выключили газ!

Он промчался через спальню, не обращая внимания ни на доктора, ни на больного, который, приподнявшись на кровати, зашелся пронзительным криком, быстро открыл духовку и выхватил цыпленка, который уже покрылся золотистой корочкой. С коротким торжествующим криком Уимзи ухватился за железное кольцо, которое торчало из крыла птицы, и резко потянул за него. Это был шестидюймовый винтообразный вертел.

Доктор боролся в дверях с возбужденным Бротертоном. Уимзи схватил мужчину, которому удалось наконец вырваться, и ударом джи-джицу отбросил его в угол.

— А вот и орудие, — сказал он.

— Докажи, быть ты проклят! — яростно закричал мужчина.

— Докажу, — спокойно ответил Уимзи. — Бантер, позовите полицейского, он у двери. Доктор, нам понадобится ваш микроскоп.

В лаборатории доктор склонился над микроскопом. На предметное стекло был помещен тонкий мазок крови.

— Ну? — нетерпеливо спросил Уимзи.

— Все верно, — ответил доктор. — В середине цыпленок еще не прожарился. Бог мой, Уимзи, вы правы: круглые кровяные тельца диаметром 1/3621, кровь млекопитающего, возможно человеческая...

— Ее кровь, — сказал Уимзи.


— Это было умно придумано, Бантер, — говорил лорд Питер, когда такси везло его домой, на Пиккадилли. — Если бы птица жарилась немного дольше, то кровяные тельца разрушились от нагревания и их уже нельзя было бы опознать. Этот случай показывает, что непреднамеренные преступления удаются легче всего.

— А что думает ваша светлость о мотиве преступления?

— В юности, — задумчиво сказал Уимзи, — меня заставляли читать Библию. Но мне, естественно, нравились только те книги, которые не нравились никому. Однако «Песни Песней» я выучил наизусть. Слушайте и внемлите, Бантер; в вашем возрасте это не повредит — речь пойдет о ревности.

— Я внимательно прочитал названное вами произведение, ваша светлость, — сказал Бантер, немного покраснев. — Если я правильно помню, это звучит так: «Люта, как преисподняя, ревность»[94].


УЖАСНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ ИЛИ ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ СУМКИ

(перевод О. Лариной)

Грейт Норт Роуд, петляя, убегала вдаль гладкой серо-стальной лентой. В северном направлении по шоссе быстро двигались две черные точки. Солнце светило в спину, а ветер подгонял этих двух «чертовых мотоциклистов», когда на своих лающе-гудящих машинах они пронеслись мимо фургона с сеном. Немного дальше по дороге им встретился женатый молодой человек, который осторожно вел двухместный мотоцикл с коляской. Он ухмыльнулся, услышав оглушительное тарахтение «Нортона», сопровождаемое разъяренными кошачьими взвизгиваниями «Скотта». Молодой человек до женитьбы тоже принимал участие в этой вечной дорожной войне. Он с сожалением вздохнул, глядя, как машины исчезают вдалеке.

На жутком, неожиданно крутом изгибе моста через Хэтфилд мотоциклист на «Нортоне» надменно повернулся назад, чтобы презрительно помахать рукой своему преследователю. В эту секунду перед ним возникла и стала надвигаться на него — невидимая им раньше из-за изгиба моста — огромная масса переполненного автобуса дальнего следования. Яростно свернув руль в сторону, мотоциклист сумел выкатиться из-под его колес, а владелец «Скотта», истерично метнувшись сначала вправо, потом влево — подножные ступеньки поочередно справа и слева коснулись покрытия шоссе, — избежал столкновения ценой добытых таким образом ярдов. На предельной скорости «Нортон» рванул вперед. Стайка ребят, внезапно испугавшись, бросилась врассыпную через дорогу. Шарахаясь из стороны в сторону, как пьяный, «Скотт» проехал между ними. Теперь дорога была пуста, и гонка возобновилась.

Неизвестно почему, воспевая радости езды по свободной дороге, автомобилисты каждый уикенд приезжают в Саутенд, или Брайтон, или Маргит, с трудом пробиваясь туда по перегруженному шоссе и потратив массу бензина. Они едут, вдыхая выхлопные газы, нащупывая рукой звуковой сигнал, а ногой тормоз и напряженно вращая глазами, чтобы не пропустить полисмена, поворот, тупик или вывернувшуюся из-за угла машину. Они едут, несколько растерянные, взвинченные, ненавидя друг друга. Когда дорога уже позади и от напряжения они с трудом владеют собой, надо начинать сражаться за место для парковки. На обратном пути домой их слепят фары встречных машин, и их они ненавидят даже больше, чем друг друга. А Грейт Норт Роуд все так же убегает вдаль — длинной, ровной, серо-стальной лентой, похожей на гоночную трассу: никаких препятствий — ловушек, изгородей, перекрестков, никаких потоков машин. Конечно, достопримечательностей на ней нет, но, в конце концов, бары здесь такие же, как и везде.

Лента дороги уносилась назад, еще одна миля, еще одна. Крутой поворот направо у Бэдлока, путаница перекрестков с россыпью дорожных знаков у Биглсвейда — и скорость пришлось на время снизить, но преследователь не стал ближе к своей цели. На полном ходу через Темпсфорд, оглушительно сигналя и газуя, затем с ураганной стремительностью и грохотом мимо поста дорожной полиции у развилки дороги из Бедфорда. Мотоциклист на «Нортоне» опять оглянулся назад; тот, что на «Скотте», опять яростно нажал на звуковой сигнал. Казалось, все потеряло объем и крутится в едином вихре — небо, дамба, поле.


Этого констебля в Итон Соконе никак нельзя было назвать врагом автомобилистов. Он только что оставил свой велосипед, чтобы поздороваться с регулировщиком Автомобильной Ассоциации, стоящим на перекрестке. Но он был справедливый человек и добрый христианин и не мог не вмешаться, увидев двух маньяков, вторгшихся в его владения на скорости семьдесят миль в час, тем более что в эту самую минуту по шоссе в двуколке, запряженной пони, ехал местный судья. Констебль встал в центре дороги, величественно раскинув руки. Водитель на «Нортоне» окинул взглядом дорогу, занятую двуколкой и трактором-тягачом, и не стал сопротивляться неизбежному. Он сбавил газ, резко нажал на взвизгнувшие тормоза и остановился. Владелец «Скотта», получив сигнал остановиться, приблизился к констеблю как-то вкрадчиво, по-кошачьи.

— Вот так, — сказал констебль и стал выговаривать мотоциклистам. Что же вы думаете, здесь можно давать сотню в час? Это вам не Бруклэндс. Никогда не видел ничего подобного. С вашего позволения вынужден записать фамилии и номера. Будьте свидетелем, мистер Нэджетт, что они делали более восьмидесяти в час.

Бросив быстрый взгляд на мотоциклистов и удостоверившись, что паршивые овцы не из его стада, регулировщик Автомобильной Ассоциации бесстрастно уточнил:

— В суде я бы сказал, что скорость была около шестидесяти шести с половиной миль в час.

— Послушай, парень, — возмущенно бросил владелец «Скотта» мотоциклисту с «Нортона», — почему ты не остановился, черт возьми, когда услышал, что я тебе сигналю? Я гнался за тобой с твоей идиотской сумкой почти тридцать миль. Ты что, сам не можешь присмотреть за своим поганым барахлом?

Он показал на маленькую, туго набитую сумку, привязанную к багажнику мотоцикла.

— Эта? — презрительно кинул владелец «Нортона». — О чем ты говоришь? Это не моя сумка. Первый раз ее вижу.

Столь наглая ложь почти лишила первого мотоциклиста дара речи.

— Да какого... — Он задохнулся от возмущения. — Ну знаешь... Я же видел, она упала, как только отъехали от Хэтфилда. Я орал и сигналил как сумасшедший. Думал, твой мотоцикл так тарахтит на скорости, что ты ничего не слышишь. Я не поленился, поднял ее, пытался догнать, но ты несся как сумасшедший, и вот теперь мне еще объясняться с полицейским. Хорошенькая плата за то, что хотел помочь какому-то идиоту на дороге.

— Это к делу не относится, — сказал полицейский. — Пожалуйста, ваши права, сэр.

— Прошу, — владелец «Скотта» яростно хлопнул бумажником. — Моя фамилия Уолтерс, и, будь я проклят, если я еще кому-нибудь сделаю добро.

— «Уолтерс и Симпкинс», — повторил констебль, аккуратно делая запись в блокноте. — Когда надо вас вызовут, где-нибудь через недельку, в понедельник или попозже, вот так.

— Сорок шиллингов выброшены на ветер, — сердито пробормотал мистер Симпкинс, постукивая пальцами по рулю. — Ну что ж, делать нечего.

— Сорок шиллингов? — фыркнул констебль. — Как бы не так! Огромное превышение скорости с угрозой для жизни окружающих, вот что это такое. Считайте, хорошо отделались, если на каждого придется по пять фунтов.

— Проклятье! — сказал Симпкинс и в бешенстве стукнул ногой по стартеру. Мотор ожил и заревел, но мистер Уолтерс ловко загородил дорогу своей машиной.

— О нет, так не пойдет, — сердито сказал он. — Ты все-таки заберешь свою дерьмовую сумку, и без шуток. Говорю тебе, я сам видел, как она упала.

— Перестаньте выражаться, — начал было констебль и вдруг заметил, что регулировщик делает ему знаки, как-то странно поглядывая на сумку. — Так что с этой... дерьмовой сумкой, вы сказали? — потребовал он. — Если не возражаете, сэр, пожалуй, сам взгляну.

— Я никакого отношения к ней не имею, — сказал мистер Уолтерс, протягивая ему сумку. — Я видел, как она упала и... — Он, казалось, лишился голоса, уставясь на потемневший, влажный угол сумки, скрывавшей какой-то страшный предмет.

— Вы обратили внимание на этот угол, когда подбирали ее? — спросил констебль. Он осторожно потрогал влажное место и посмотрел на пальцы.

— Не знаю... не особенно... — промямлил Уолтерс. — Я ничего такого не заметил. Я... я думаю, там что-то разбилось, когда ударилось о дорогу.

Констебль внимательно осмотрел порвавшийся шов и вдруг обернулся, чтобы отогнать прочь двух молодых женщин, остановившихся поглазеть. Регулировщик тоже с любопытством пригляделся, затем отшатнулся с выражением отвращения на лице.

— О Боже! — воскликнул он. — Она кудрявая! Женская!

— Это не я! — закричал Симпкинс. — Богом клянусь, не я. Он хочет навесить это на меня.

— Навесить? — с трудом выдавил из себя Уолтерс. — Я? Ты, ублюдок, убийца, говори, я видел, как она упала с твоего багажника. Понятно, почему ты задал стрекоча, когда заметил меня. Арестуйте его, констебль. Посадите его в тюрьму...

— Здравствуйте, господин офицер, — сказал кто-то за ними. — Почему такой шум? Не видели ли вы мотоциклиста с маленькой сумкой на багажнике?

Голос принадлежал владельцу большой открытой машины с неестественно длинным капотом, которая плавно остановилась рядом с ними. Она появилась бесшумно как сова. Вся взволнованная компания, как по команде, повернулась к шоферу.

— Не эта ли, сэр?

Автомобилист снял большие очки. У него был длинный, тонкий нос и пара серых, довольно циничных глаз.

— Похоже, что... — начал он, а затем, увидев через разорванный угол сумки ее ужасное содержимое, спросил: «Боже, что это?»

— Именно это мы и хотели бы знать, сэр, — мрачно ответил констебль.

— Гм... — протянул автомобилист. — Кажется, я выбрал не самый подходящий момент, чтобы интересоваться своей сумкой. Бестактно, с моей стороны. Проще простого сказать сейчас, что сумка — не моя, но ведь это будет не очень убедительно. Она на самом деле не моя, и, смею вас заверить, будь она моей, ни за что на свете я не стал бы гнаться за ней.

Констебль почесал в затылке.

— Оба эти джентльмена... — начал было он. Но два мотоциклиста, горячась, наперебой стали уверять всех, что не имеют никакого отношения к сумке. К этому времени вокруг уже собралась небольшая толпа, которую регулировщик изо всех сил пытался разогнать.

— Все должны поехать со мной в участок, — устало заключил констебль. — Нельзя стоять здесь, загораживая дорогу. И без всяких фокусов. Вы поедете на мотоциклах, а я сяду вместе с вами, сэр.

— А что если я прибавлю скорость и умыкну вас? — усмехнулся владелец машины. — Что тогда? — Он обернулся к регулировщику: — Эй, послушайте! Вы сможете вести ее?

— Спрашиваете, — ответил тот, любуясь красивыми удлиненными формами машины.

— Отлично. Садитесь. Итак, господин офицер, вы можете ехать бок о бок с подозреваемыми и наблюдать за ними. Здорово я придумал. Кстати, здесь довольно мощный ножной тормоз. Не жмите на него сильно — будете неприятно удивлены.


Сумка была вскрыта в полицейском участке в обстановке всеобщего возбуждения, не имевшего аналогов за всю историю Итон Сокона, и страшное содержимое извлечено и с благоговейным ужасом положено на стол. Никаких других улик, кроме качества марли, в которую были завернуты останки, найдено не было.

— Итак, джентльмены, что вы об этом знаете, — спросил старший полицейский.

— Абсолютно ничего, — ответил мистер Симпкинс, бледный от ужаса, — кроме того, что этот человек пытался подсунуть ее мне.

— Я видел, как сумка упала с багажника этого типа сразу после Хэтфилда, — стоял на своем мистер Уолтерс. — Я ехал за ним тридцать миль, чтобы остановить его. Это все, что я знаю, и, видит Бог, если вернуть все назад, я бы и пальцем не тронул эту чертову сумку.

— Полной уверенности у меня нет, — сказал владелец машины, — но, мне кажется, я догадываюсь, что это.

— Так что же? — резко спросил старший полицейский.

— Я думаю, это голова жертвы убийства на Финсбори Парк, хотя, конечно, это всего лишь догадка.

— Я и сам так думаю, — согласился старший полицейский, бросив взгляд на ежедневную газету, которая лежала перед ним. Ее заголовки пестрели ужасающими подробностями этого страшного преступления. — И если это так, вас надо поздравить, констебль, с очень важной уликой.

— Спасибо, сэр, — отсалютовал польщенный полицейский.

— Теперь я, пожалуй, запишу ваши показания, — сказал старший полицейский. — Нет, нет, сначала я выслушаю констебля. Итак, Бригс?

Выслушав констебля, регулировщика и двух мотоциклистов, старший полицейский чин повернулся к владельцу машины.

— А вы что скажете об этом? — спросил он. — Но сначала — ваша фамилия и адрес.

Тот протянул ему визитную карточку, которую старший полицейский переписал и почтительно вернул владельцу.

— Вчера на Пиккадилли у меня из машины украли сумку, в которой было несколько ценных украшений, — начал свой рассказ автомобилист. — Моя сумка очень напоминает эту, но на ней замок с кодом. Я заявил о пропаже в Скотланд Ярд, и сегодня мне сообщили, что похожую сумку вчера днем сдали в камеру хранения на главной линии Паддингтона[95]. Я быстро поехал, но оказалось, что незадолго до того, как пришел полицейский запрос, сумку забрал какой-то мотоциклист. Носильщик видел, как он уходил с вокзала, а один из зевак заметил, что он сел на мотоцикл и уехал. Это было примерно за час до того, как я добрался до вокзала. Дело казалось совершенно безнадежным, никто, конечно, не заметил марки мотоцикла, не говоря уже о номере. Но, к счастью, рядом оказалась сообразительная маленькая девочка. Она гуляла около вокзала и слышала, как мотоциклист спросил шофера такси, как быстрее добраться до Финчли; там мне удалось поговорить со смышленым мальчишкой — скаутом. Он видел мотоциклиста с сумкой на багажнике и даже махал ему рукой и крикнул, что ремешок, привязывающий сумку, ослабел. Мотоциклист слез с машины, поправил ремешок и поехал по направлению к Чиппинг Барнет. Мотоцикл был довольно далеко от мальчика, и он не сможет опознать его, единственное, в чем он был уверен, что это — не «Дуглас», он хорошо знает эту марку — такой мотоцикл есть у его брата. Приехав в Барнет, я услышал небольшую историю о странном посетителе в спортивной куртке, с бледным как смерть лицом, который, пошатываясь, вошел в паб, выпил два двойных бренди, вышел, сел на мотоцикл и с бешеной скоростью понесся дальше. «Номер? Конечно не запомнила», — сказала мне барменша и тут же поведала о сумасшедших гонщиках на дороге. — После Хэтфилда я услышал еще раз рассказ об этих мотоциклетных гонках. И вот — мы все здесь.

— Мне кажется, милорд, — сказал старший полицейский, — вы также небезгрешны в смысле превышения скорости.

— Признаю, — сказал его собеседник, — но прошу принять к сведению, в качестве смягчающих обстоятельств, что я не сбивал по дороге женщин и детей и развивал скорость в открытых, безопасных местах. Сейчас дело заключается в том, что...

— Итак, милорд, — сказал старший полицейский, — я выслушал вас, и, если все так, как вы говорите, это можно будет проверить и в Паддингтоне, и в Финчли, и везде. А что касается двух джентльменов...

— Совершенно ясно, — вмешался мистер Уолтерс, — сумка упала с багажника этого человека, а когда он увидел, что я подобрал ее и еду за ним, он подумал, что хорошо бы свалить это распроклятое дело на меня. Чего уж яснее.

— Ложь, — сказал мистер Симпкинс. — У этого парня оказалась вот эта сумка — не знаю, как, но догадаться можно, — и ему приходит в голову отличная мысль свалить вину на меня. Сказать, что-то упало с багажника, легко, а где доказательства? Где ремешок? Если бы он говорил правду, вы бы нашли порванный ремешок на моей машине. Сумка была на его машине, и крепко привязана.

— Да, веревкой, — парировал второй мотоциклист. — Если бы я чокнулся и убил кого-нибудь, а потом сбежал, прихватив голову жертвы, ты что думаешь, я такой осел, что привязал бы ее к багажнику какой-нибудь паршивой бечевкой? А получилось, что ремешок развязался и теперь валяется где-то на дороге, вот как дело-то было.

— Послушайте, — сказал человек, которого называли «милордом». — У меня есть идея. Предположим, вы, господин офицер, выделяете для конвоирования трех опасных преступников столько своих людей, сколько считаете необходимым, и все вместе мы отправляемся назад в Хэтфилд. На худой конец, я могу взять двоих к себе в машину, а у вас, конечно же, есть полицейский автомобиль. Если эта сумка на самом деле упала с багажника, возможно ее видел кто-нибудь еще, кроме мистера Уолтерса.

— Никто ее не видел, — заявил Симпкинс.

— Там не было ни души, — подтвердил Уолтерс. — Но тебе-то откуда знать об этом, а? Я думал, ты ничего не заметил.

— Я хочу сказать, она не падала с моего багажника, поэтому никто не мог ничего видеть, — тяжело дыша сказал второй мотоциклист.

— Хорошо, милорд, — согласился старший полицейский. — Я склонен принять ваше предложение, так как оно одновременно дает нам возможность проверить и ваш рассказ. Не то что бы я сомневался в нем, зная кто вы. Нет. Я читал некоторые ваши детективы, милорд, и нахожу их очень занятными. Но все же, мой долг по возможности не пренебрегать доказательствами.

— Превосходно! Вы совершенно правы, — сказал лорд. — Вперед высылается легкая бригада. Нам потребуется на это... — то есть, я хочу сказать, не превышая установленной скорости, мы прибудем туда часа через полтора, не позже.

Спустя три четверти часа гоночная и полицейская машины, бок о бок бессшумно несясь по шоссе, появились в Хэтфилде. Здесь вперед рвалась четырехместная машина, в которой, свирепо поглядывая друг на друга, сидели Уолтерс и Симпкинс. Вскоре Уолтерс махнул рукой и обе машины остановились.

— Насколько я помню, сумка свалилась где-то здесь, — сказал он. — Конечно, уже не осталось никаких следов.

— Вы совершенно уверены, что ремешок не упал вместе с ней? — спросил старший полицейский. — Вы ведь понимаете, она должна была как-то держаться.

— Конечно же, не было никакого ремня! — выкрикнул Симпкинс, бледнея от ярости. — Вы не имеете права задавать ему наводящие вопросы.

— Минутку, — медленно сказал Уолтерс. — Нет, ремешка там не было. Но, мне кажется, я видел что-то на дороге примерно четверть мили дальше.

— Ложь! — взвизгнул Симпкинс. — Он все это выдумывает.

— Как раз минуту или две назад, когда мы проехали мимо этого человека с мотоциклом с коляской, — заметил его светлость, — я сказал вам, господин офицер, что нам следует остановиться и спросить его, не нужно ли ему помочь. Простая дорожная вежливость, знаете ли, и все такое.

— Вряд ли он мог бы нам что-нибудь сказать, — возразил старший инспектор. — Он, должно быть, только что остановился.

— Не думаю, — ответил лорд. — Неужели вы не заметили, что он делал? Дорогой мой, где были ваши глаза? А, вот и он!

Лорд выскочил на дорогу и замахал рукой мотоциклисту, который, завидев четырех полицейских, счел за лучшее остановиться.

— Прошу прощения, — сказал его светлость. — Когда мы проезжали мимо, хотели остановиться и спросить, все ли у вас в порядке, но что-то случилось с двигателем, никак не мог его заглушить. Какие-нибудь неполадки...?

— О, нет, спасибо, все в порядке, вот только, если можно, хотел бы попросить у вас галлон бензина. Бак потек. Такая досада. Пришлось повозиться. К счастью, Провидение подбросило мне на дороге какой-то ремешок, и я кое-что подправил. Правда, вытекло немного, там, где болт отскочил. Еще повезло, что не взорвалось, но у мотоциклистов свой ангел-хранитель.

— Ремешок? — встрепенулся старший полицейский. — Извините, придется вас побеспокоить, я хочу взглянуть на него.

— Что? — удивился его собеседник. — Я ведь только что наладил эту чертову штуковину. Так зачем же?... Все хорошо, дорогая, все хорошо, — успокоил он свою пассажирку. — Что-нибудь серьезное, господин офицер?

— Боюсь, что да, сэр. Мне жаль вас беспокоить, но...

— Эй! — закричал один из полицейских, умело перехватив мистера Симпкинса, который собирался нырнуть за мотоцикл. — Брось свои фокусы, приятель. Ты уже попался.

— Так оно и есть, — торжественно заявил старший полицейский, выхватывая из рук владельца мотоцикла с коляской ремешок, который тот протянул ему. — Вот здесь, чернилами, во всей красе: «Дж.Симпкинс». Вы помогли нам обнаружить очень важную улику.

— Не может быть! Как это? — крикнула девушка из коляски мотоцикла. — Прямо мороз по коже! Кого-нибудь убили!

— Загляните завтра в газету, мисс, — ответил старший полицейский. — Вы там кое-что найдете. Послушайте, Бригс, наденьте-ка ему лучше наручники.

— А как же мой бак? — горестно спросил мотоциклист. — Бэбс, можешь сколько угодно радоваться, но тебе придется встать и помочь мне толкать мотоцикл.

— Нет, нет, не беспокойтесь, — возразил его светлость. — Вот вам ремешок. Еще лучше прежнего. Можно сказать, первоклассный. И бензин. И... походная фляжка. Все, что должен иметь молодой человек. А когда будете в городе, прошу вас обоих ко мне. Лорд Питер Уимзи, 110/А, Пиккадилли. Всегда буду рад вас видеть. До скорого!

— До свиданья! — ответил довольный мотоциклист. — Рад был оказать услугу. Надеюсь на ваше снисхождение, господин офицер, если вдруг превышу скорость.

— Нам очень повезло с уликой, — с удовлетворением заметил старший полицейский по дороге в Хэтфилд. Не иначе как промысл Божий.


— Я расскажу все, как было, — начал несчастный Симпкинс, сидя закованный в наручники в полицейском участке Хэтфилда. — Бог свидетель, я ничего не знаю об этом, то есть об убийстве. Есть один человек, у него ювелирное дело в Бирмингеме. Мы с ним не то что друзья — так, приятели. Вообще-то я и познакомился с ним только на прошлой Пасхе в Саутенде, и мы подружились. Его зовут Оуэн — Томас Оуэн. Вчера я получил от него письмо. Он пишет, что забыл сумку в камере хранения на Паддингтонском вокзале, и спрашивает, не смогу ли я забрать ее — он вложил квитанцию — и передать ему, когда в следующий раз буду в Бирмингеме. Я ведь работаю на транспорте, вы видите по моим документам, и все время езжу — то туда, то сюда. Ну и получилось так, что я как раз ехал в этом направлении, на «Нортоне». Поэтому в обед я забрал сумку из камеры хранения и прикрепил ее к багажнику. Даты на квитанции я не заметил, знаю только, что ничего не надо было платить, значит сумку положили недавно. Затем все было, как вам уже рассказали, а в Финчли мальчишка крикнул мне, что у меня развязался ремень, и я слез с мотоцикла, чтобы подтянуть его. Тут я и заметил, что у сумки порван угол, и что... и я... ну, увидел то, что видели вы. У меня все внутри перевернулось, я совсем голову потерял. Только о том и думал, как бы поскорее от этой сумки избавиться. Я знал, что на Грейт Норт Роуд много безлюдных прогонов, и, когда остановился в Барнете выпить, подрезал ремень, а потом, думая, что никто не видит, на ходу толкнул сумку, и она упала вместе с ремнем — я ее почти не привязал. Она упала, а у меня будто камень с души свалился. Здесь-то, наверное, Уолтерс и появился — когда она упала. Через милю или две я должен был притормозить, потому что через шоссе шло стадо овец, и услышал, что он мне сигналит... и... О Боже!

Он застонал и закрыл лицо руками.

— Так, — сказал старший полицейский. — Таковы, значит, ваши показания. Теперь в отношении этого Томаса Оуэна...

— Нет, нет, — перебил его лорд Питер Уимзи, — оставьте в покое Томаса Оуэна. Он не тот человек, который вам нужен. Невозможно представить, чтобы убийца предложил кому-нибудь тащиться за ним в Бирмингем с головой жертвы. Вероятнее всего, она должна была лежать в камере хранения, пока наш изобретательный преступник не скроется или пока голова не станет неузнаваемой, или же преступник хотел сразу достичь этих двух целей. Там же, кстати, найдутся и мои фамильные драгоценности, которые наш обаятельный знакомый мистер Оуэн стянул из моей машины. Ну, мистер Симпкинс, соберитесь с силами и расскажите нам, кто стоял рядом с вами в камере хранения, когда вы забирали сумку. Прошу вас, постарайтесь вспомнить, потому что у этого типа сейчас земля горит под ногами, и, пока мы тут разговариваем, он берет билет, чтобы отправиться в морское путешествие.

— Не могу я вспомнить, — застонал Симпкинс. — Никого я не заметил. У меня все в голове смешалось.

— Ничего. Вернитесь мысленно назад. Подумайте спокойно. Представьте: вот вы сходите с мотоцикла, прислоняете его где-то...

— Нет, я оставил его на стоянке.

— Хорошо! Вот вы и вспомнили. Теперь вспомните дальше: вы вынимаете квитанцию из кармана и идете, пытаетесь привлечь внимание служителя.

— Сначала он не обратил на меня внимания. Там была какая-то старая дама, которая пыталась сдать канарейку, и мужчина. Он нес биты для гольфа и очень нервничал, потому что спешил, и нагрубил другому мужчине, такому небольшому, скромного вида. У того была — о Боже! — да, да, сумка, похожая на эту. Точно, так оно и было. Он довольно долго стоял, держа ее на стойке, а этот нервный верзила оттолкнул его. Я не совсем точно знаю, что произошло, потому что как раз в этот момент мне отдали сумку. Верзила положил свои вещи на стойку перед ним, и мне пришлось тянуться за своей сумкой, и я думаю... да, я, должно быть, взял чужую. Боже правый! Неужели вы думаете, что этот невзрачный, застенчивый человечек — убийца?

— Среди них много с такой внешностью, — вмешался старший полицейский Хэтфилда.

— Но как он выглядел? Продолжайте!

— Ростом не более 5 футов 5 дюймов; на нем была мягкая шляпа и длинное неопределенного грязного цвета пальто; невзрачный, глаза навыкате, неуверенный взгляд — мне так кажется, но я не уверен, что смогу его узнать. А, подождите! Я кое-что вспомнил. У него был странный шрам — в форме полумесяца — под левым глазом.

— Теперь все ясно, — сказал лорд Питер. — Так я и думал. Господин офицер, вы узнали лицо, когда мы вынули из сумки? Нет? А я узнал. Это Делия Делмейер, актриса, которая должна была на прошлой неделе уплыть в Америку. А человек маленького роста с серповидным шрамом — ее муж Филипп Стори. Грязная история. Она разорила его, обращалась с ним хуже, чем со слугой, изменяла ему, но, похоже, последнее слово осталось за ним. А сейчас, мне представляется, последнее слово ему скажет Закон. Позаботьтесь, господин офицер, позвонить в Паддингтон насчет моей сумки, пока мистер Томас Оуэн не сообразил, что произошло небольшое недоразумение.

— Во всяком случае это были первоклассные гонки, — в знак примирения мистер Уолтерс протянул руку растерянному мистеру Симпкинсу, — за такое и штраф заплатить не жалко. На днях мы должны провести ответный матч.


На следующий день рано утром на борт трансатлантического лайнера «Волукрия» поднялся неприметный человечек. У трапа с ним столкнулись двое мужчин. Тот, что помоложе, нес небольшую сумку. Он повернулся, чтобы извиниться, и оживился, узнав пассажира.

— Да никак это мистер Стори! — закричал он. — Куда вы направляетесь? Я вас сто лет не видел.

— Боюсь, — сказал Филипп Стори, — не имею чести...

— Да бросьте! — засмеялся его собеседник. — Я вас везде узнаю по этому шраму. Едете в Штаты?

— Да, да, — ответил Стори, видя, что его шумный знакомый привлекает всеобщее внимание. — Извините. Лорд Питер Уимзи, не так ли? Верно. Еду туда к жене.

— Ну, как она? — спросил Уимзи, ведя своего попутчика в бар и садясь за стол. — Уехала на прошлой неделе, да? Я читал в газетах.

— Да. Вот недавно получил телеграмму, что ждет меня. Отдохнем на... озерах. Летом там просто замечательно.

— Получили телеграмму, да? И вот мы плывем вместе. Как странно иногда получается, не правда ли? Я тоже только что получил приказ отплыть. Ловить преступников, знаете ли, — мое хобби.

— В самом деле? — мистер Стори облизнул пересохшие губы.

— О да. Вот инспектор-детектив Паркер из Скотланд Ярда, мой большой друг. Да. Очень неприятная история, масса хлопот и все такое. Сумка, которая должна была мирно покоиться в камере хранения Паддингтона, объявляется в Итон Соконе. С какой стати, а?

Он с такой силой бросил сумку на стол, что замок от удара открылся.

Стори с пронзительным визгом вскочил на ноги, пытаясь прикрыть руками ее содержимое.

— Откуда это у вас? — завизжал он. — Итон Сокон? Это... Я никогда...

— Это — моя сумка, — спокойно сказал Уимзи. Его несчастный сосед плюхнулся на стул, понимая, что выдал себя.

— Здесь несколько украшений моей матери. А вы что думали?

Детектив Паркер мягко тронул своего подопечного за плечо.

— Можете не отвечать, — сказал он. — Я арестовываю вас, Филипп Стори, по обвинению в убийстве вашей собственной жены. Отныне все, что вы скажете, может быть обращено против вас.

СТРАННЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ

(перевод А. Кабалкина)

Боже милостивый! — произнес его светлость. — Так это моя работа?

— Все улики указывают именно на это, — откликнулась его супруга.

— Что ж, могу лишь сказать, что еще ни разу не видел, чтобы столь убедительные улики давали настолько невразумительный результат.

Кормилица приняла это замечание на свой счет.

— Очень красивый мальчик! — сказала она с упреком в голосе.

— Гм, — сказал Питер и поправил очки. — Что ж, вы — надежный свидетель. Дайте-ка его мне.

Кормилица нехотя подчинилась. Однако она с облегчением увидела, что этот далеко не образованный родитель подхватил младенца с несомненной ловкостью; впрочем, от дядюшки многочисленных племянников трудно было ожидать иного. Лорд Питер осторожно примостился на краешке кровати.

— Итак, вы считаете, что он соответствует принятым стандартам? — осведомился он с тревогой в голосе. — Конечно, в вашем мастерстве не приходится сомневаться, однако когда над изделием трудится не один человек, то могут возникнуть сомнения.

— Думаю, в самый раз, — сонно ответила Хэриет.

— Вот и славно. — Он резко обернулся к кормилице. — Ладно, оставляем его себе. Унесите и велите прислать счет на мое имя. Он станет забавным дополнением к вам, Хэриет; однако он ни за что на свете не сумеет вас заменить. — Голос его слегка дрожал, поскольку за последние сутки ему пришлось поволноваться сильнее, чем когда-либо в жизни.

Доктор, возившийся в соседней комнате, услыхал обрывок последней фразы.

— Об этом никто и не мечтает, невежа! — радостно провозгласил он, входя. — Теперь, насмотревшись вдоволь, вы можете побегать и поиграть на свежем воздухе. — Он решительно подтолкнул папашу к двери. — Отправляйтесь в постель, — благожелательно напутствовал он его. — На вас нет лица.

— Со мной все в прядке, — возразил Питер. — Я ведь ничего не делал. И скажите этим своим сестрам, — он воинственно указал пальцем на соседнюю комнату, — что если мне понадобится взять моего сына на руки, то я так и поступлю. Если его матери захочется его поцеловать, она не преминет это сделать. В моем доме вашей дьявольской гигиене не будет места.

— Сколько угодно, — отвечал доктор, — как вам заблагорассудится. Спокойствие прежде всего. Я и сам не против парочки-другой полезных микробов. Иначе откуда взяться сопротивляемости? Нет, благодарю, я не стану пить. Меня ждет следующая пациентка, и запах спиртного не вызовет у нее доверия.

— Следующая?... — ошеломленно переспросил Питер.

— Роженица в больнице. Вы — далеко не единственная рыбешка в океане. Каждую минуту рождается по новому человеку.

— Боже! Ну и жизнь!

Они спустились по широкой извилистой лестнице. Лакей в холле широко зевал на своем посту.

— Можете быть свободны, Уилльям, — обрадовал его Питер. — Я сам затворю дверь. — Он проводил доктора до выхода. — Доброй ночи. И большое спасибо, старина. Простите, что я был с вами груб.

— Без этого никто не обходится, — философски отозвался доктор. — Ладно, бывайте, Флим. Я загляну попозже, но только ради заработка: уверен, что я вам не понадоблюсь. Вы женились на представительнице крепкой семейки, с чем вас и поздравляю.

Автомобиль, обиженно поворчав после долгого ожидания на холоде, укатил, оставив Питера на ступеньках дома в одиночестве. Теперь, когда волнения остались позади и можно было отправляться на боковую, он чувствовал себя удивительно бодро. Вот бы сходить куда-нибудь развеяться... Он оперся на стальные перила и зажег сигарету, уставившись невидящим взглядом в сумерки, слегка подсвеченные фонарями на площади. Тут ему на глаза и попался полицейский.


Силуэт в синем мундире двигался в его направлении со стороны Саут-Одли-стрит. Полицейский тоже покуривал, однако выступал он не твердой походкой констебля, обходящего свой участок, а нерешительным шагом человека, очутившегося в плохо знакомом ему месте. Подойдя ближе, он сдвинул шлем на затылок и озадаченно почесал в голове. Профессиональная привычка заставила его подозрительно взглянуть на джентльмена без головного убора, застывшего в три часа утра на ступеньках дома в вечернем костюме. Однако джентльмен был трезв и как будто не собирался совершать противозаконных деяний, поэтому полисмен опустил глаза и собрался было пройти мимо.

— Доброе утро! — приветствовал джентльмен полисмена, стоило тому приблизиться.

— Доброе утро! — откликнулся полисмен.

— Как рано вы идете со службы! — продолжал Питер, обрадовавшись собеседнику. — Заходите, пропустим по рюмочке.

Приглашение пробудило в полисмене профессиональную подозрительность.

— Сейчас не время, сэр, благодарю вас, — настороженно ответил он.

— Нет, именно сейчас. В том-то все и дело! — с жаром произнес Питер и отшвырнул окурок. Красная точка описала в темноте дугу и, упав на тротуар, рассыпалась искрами. — У меня родился сын.

— Вот оно что! — с облегчением протянул полисмен. — Первый?

— И последний, если я вправе решать подобные вещи.

— Мой братец всякий раз говорит то же самое, — сообщил полисмен. — «Теперь-то все!» — заявляет он. А у самого их уже одиннадцать душ... Что ж, желаю счастья. Я понимаю, в каком вы состоянии, и весьма вам благодарен, но после того, что я услыхал от сержанта, я просто не знаю, как мне быть. Хотя, умри я сейчас на этом самом месте, я не проглотил больше ни капли с тех пор, как опрокинул кружечку пива за ужином.

Питер склонил голову набок и поразмыслил над услышанным.

— Сержант предположил, что вы пьяны?

— Вот именно, сэр.

— Хотя вы были трезвы?

— Трезв, сэр. Я рассказал ему все, что видел; что там творится сейчас — этого я сказать не могу. Но я не был пьян, сэр, — не больше, чем сейчас.

— В таком случае, как заметил мистер Джозеф Серфис в разговоре с леди Тизл, вы страдаете угрызениями совести из-за собственной невинности. Он обвинил вас в тяге к красному вину — так зайдите и поступите согласно своему побуждению. Вам сразу полегчает.

Полисмен все еще колебался.

— Вот уж не знаю, сэр... — промямлил он. — Мне и впрямь не по себе.

— Как и мне. Заходите же, Бога ради, составьте мне компанию.

— Прямо не знаю, сэр, — повторил полисмен и стал медленно подниматься по ступенькам.

Дрова в камине вестибюля успели подернуться пеплом. Питер разбросал их, оживив пламя.

— Присаживайтесь, — бросил он, — я сейчас.

Полисмен уселся, снял шлем и завертел головой, пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот огромный дом на углу площади. Герб на серебряном сосуде, возвышающемся на каминной полке, не оживил его память, хотя он был красочно воспроизведен на спинках двух обитых материей кресел: три белые мыши на черном фоне. Питер, бесшумно появившийся из тени, отбрасываемой лестницей, увидел, как полисмен водит по гербу пальцем.

— Изучаете геральдику? Семнадцатый век, но не очень-то тонкая работа. Вы на нашем участке новенький? Моя фамилия Уимзи. — Он поставил на стол поднос. — Если вы предпочитаете пиво или виски, не стесняйтесь предупредить меня. Я выбрал именно