Книга: Остров Итонго



Остров Итонго

Стефан Грабинский

ОСТРОВ ИТОНГО

Часть первая. Сын кузнеца

В Баньковой Воле

Стоял дом в чистом поле, у перекрестка заброшенных дорог. Одна из них терялась где-то на бескрайней, поросшей вереском и густой травой равнине. Вторая, пересекавшая ее наискосок, сужалась неподалеку, превращаясь в тропинку, и исчезала в густых зарослях, которые, словно хищные звери, расположились на той, близкой к закатному солнцу стороне. Никто годами здесь не бывал. Ближайшее жилье находилось в десяти милях отсюда.

Пустынность этого места подчеркивала царившая тут тишина — идеальная тишина заколдованного столетиями безлюдья. Даже черные сборища воронов и ворон, слетавшихся сюда каждой осенью на зимовье, проходили в глухой, непотревоженной карканьем тишине. Иногда только, весенней или летней порой, шел мимо случайный в этих местах бродяга или скрипело колесо заблудившейся в чужой стороне повозки. Никто не спешил в Баньковую Волю, в этот уголок пустынной, бесплодной земли с таким же пустым, необитаемым домом, который, забытый Богом и людьми, стоял между двумя никому не нужными дорогами.

Дом этот и его окружение пользовались плохой, с незапамятных времен укоренившейся славой. Баньковая Воля относилась к той категории немногочисленных, разброшенных по всей земле мест, на которых, по всей видимости, тяготило божье проклятие или печать сатаны.

Дом был небольшой, одноэтажный, покрытый дранкой. Его крыша, черная как смола, нависавшая над окнами в виде удлиненных стрех, контрастировала своим траурным цветом с белыми словно череп стенами, просвечивающими сквозь живую изгородь. Когда сумерки сглаживали линии и контуры, дом выглядел издалека как огромное, смертельно больное лицо, глядевшее на мир осовелыми глазами. Иногда, в вечернее время, хотя внутри не было ни одной живой души, из печной трубы дымило. Бурые клубы вываливались из ее жерла и ленивыми руном скатывались с крыши в сад. Осенней порой в распахнутых настежь комнатах гулял ветер, выл в узких длинных сенях и яростно хлопал дверями. В светлые, лунные ночи из недр дома доносилось хныканье младенца или протяжный душераздирающий женский крик. Длинными зимними вечерами за стеклами окон двигались какие-то мглистые, размытые человеческие контуры, выплывали из глубины, останавливались на пороге либо призрачным хороводом скитались по пустому саду между замерзшими деревьями.

Иногда под одним из окон были слышны отголоски напряженной работы — кто-то яростно копал землю и выбрасывал ее заступом из глубокой ямы. Бывало, что по ночам в пустой, лишенной всяческой хозяйственной утвари кухне мелили жернова.

Сад, простиравшийся вокруг дома, был дик и запущен. Сгорбленные от старости яблони и сливы, за которыми годами никто не ухаживал, или не плодоносили вовсе, или же родили терпкие, никуда негодные плоды. Незаметными сделались тропинки, глухо заросшие крапивой, полынью и сорняками. В тени деревьев завелся ядовитый дурман, дьявольская белена и цикута, разрослась белладонна, аконит, кокорыш и чертополох. В жаркие дни от этих растений исходили едкие и ядовитые запахи, которые, казалось, хотели отвратить прохожего от посещения этой проклятой усадьбы.

Когда осенний мрак опускал на землю полотнище тени и шел по полям темнолицым великаном, дремлющая днем душа сада оживала — раздавался шепот, вздохи, чьи-то просьбы, заклинания, слышались звуки тяжелых шагов, шорох осторожной поступи или неожиданный глухой стон падающего тела.

Иногда колдовство выплескивалось за границы дома и сада и овладевало ближайшими окрестностями. Тогда в полночь через перепутье дорог тянулись призрачные процессии. Во главе их шел какой-то человек на ходулях, держа в руке вместо креста осмоленную головню, за ним — фигура, напоминающая священника в ризе с изображением виселицы на спине, а дальше — толпа призраков с огромными восковыми свечами перевернутыми вниз пламенем.

Шествие появлялось внезапно на перекрестке дорог, обходило дом с траурными песнями и антифонами и также неожиданно и быстро исчезало с другой стороны, в чистом поле. Когда процессия выходила через калитку в саду, священнодействовавший, простирая в сторону дома руку, осенял его знаком креста, но в обратном направлении — снизу вверх. Тогда нутро дома отвечало ему адским гулом мужских и женских голосов, которые перекрывал раскатистый, издевательский хохот. А через мгновение все умолкало, огни гасли и дом снова погружался в сонную тишину безлюдного места…

* * *

В один из дождливых, осенних вечеров странный случай привел в Баньковую Волю двоих людей. Во время сильнейшего ливня в сени дома вошел молодой мужчина, одетый в охотничий костюм. Он поспешно захлопнул за собой дверь, сбросил резиновую куртку, с которой стекала дождевая вода, отложил ружье и, нажимая пальцем кнопку электрического фонарика, стал осматривать дом.

— Заброшенная хижина, — пробормотал он, обводя взглядом четыре комнаты, которые через распахнутые настежь двери казались совершенно пустыми. — Всех как метлой вымело! Ни одной живой души. И что за бешеный сквозняк! Того и гляди — голову оторвет.

И он старательно закрыл окна.

— А может, здесь кто-нибудь умер от заразной болезни? — закралась ему в голову подозрительная мысль. — В таком случае попал из огня в полымя… Ха, делать нечего — выбора нет, сгодится и такой ночлег.

Он обошел по очереди пустые комнаты.

— Что за собачий холод!

Его бросило в дрожь.

— Окоченеть можно! Как здесь спать, в этой псарне, и на чем? Хоть бы какую-нибудь колоду под голову. А что будет, если фонарик сядет?

Перспектива провести ночь в темноте, при температуре чуть выше нуля, ничуть его не радовала. Когда в одной из комнат он увидел печь с остатками обугленного полена, в его воображении родился заманчивый мираж весело горящего очага.

— Надо обязательно найти дров.

Он воскресил в памяти искривленные контуры деревьев, маячащих в сумерках вокруг дома. Снова надев куртку и освещая себе дорогу фонариком, он через заднюю дверь вышел в сад. Он не ошибся и через некоторое время вернулся с охапкой хвороста и сухих веток, бросил добычу в угол около дверей и повторил свою вылазку еще несколько раз. Скоро в сенях нагромоздилась порядочная куча веток.

— А теперь затопим в «спальне».

Он вынул из кармана газету, расправил ее на печной решетке, набросал хвороста и поджег зажигалкой. Вспыхнул огонь и загудело в печной трубе. Охотник погасил фонарик и при свете огня перенес весь запас хвороста в комнату. Вскоре он почувствовал приятное действие тепла. Он сбросил куртку, подложил ее себе под голову и вытянулся во весь рост на полу рядом с печью. В красном свете очага резко проявились его мужские, энергичные черты лица, оживленные парой светлых сокольих глаз. Он положил руки под голову, уставился взглядом в низкий свод и отдыхал.

Ему было хорошо. Изможденный после целого дня скитаний по лесе, полуокоченевший от осеннего холода, он смог оценить блаженное действие огня и закрытого, оберегающего от дождя и холода пространства. Жесткие, покрытые многолетней пылью доски пола казались ему мягкой постелью, а грязная и пустая комната самой уютной на свете спальней. На дворе яростно выл октябрьский ветер, стекла слезились бусинками дождя, в вымазанной белой известью старой печи радостно бушевал огонь и рождал на стенах косматые тени, а в углу стрекотал одинокий сверчок — было хорошо…

В сенях послышались неуверенные, крадущиеся шаги. Он приподнялся и стал прислушиваться. Кто-то робко постучал в дверь

— Проходите, — пригласил «хозяин».

Дверь открылась, и на пороге показалась молодая, необыкновенно красивая женщина. С соболиной пелерины и шапочки струями стекала вода.

Мужчина вскочил с пола и жестом пригласил войти. На лице прекрасной дамы отразилась неуверенность. Она испытующе посмотрела ему в глаза. Он улыбнулся.

— Ришард Кшепневский, помещик из Радлова, к вашим услугам, — представился он. — Что поделать, дорогая пани! Иногда мы обречены на милость или немилость особого стечения обстоятельств. Впрочем, льстя самому себе, скажу, что в моем лице вы встретили джентльмена и, если у вас нет другого убежища, я готов поделиться с вами этим помещением.

Ответом ему был благодарный, окрашенный непроизвольным кокетством взгляд прелестных черных глаз.

— Благодарю вас за содействие в моей трудной ситуации. На этот момент мое положение действительно безвыходное. Я воспользуюсь вашим гостеприимством, пока не прекратится этот ужасный ливень.

— Я бы посоветовал вам снять накидку. Она совсем промокла. Позвольте вам в этом помочь.

Она молча согласилась и отдала ему пелерину, чтобы он мог повесить ее у печи. В свете пламени очага проявилась рельефность ее необычайно красивой фигуры. Она была аристократического вида брюнеткой с соблазнительной линией бедер и груди. Неброское, но элегантное платье подчеркивало гармонию и богатство ее форм.

Она с удивлением оглядела комнату.

— Вы здесь живете?

Он рассмеялся, обнажая ряд здоровых, слегка хищных зубов.

— Что за странное предположение! Я — в этой норе? Ничего подобного. На этом постоялом дворе я такой же случайный гость, как и вы. Мне пришлось укрыться в этом безлюдном доме от дождя. Я — жертва охотничьей страсти. Будучи приглашенным на охоту в окрестности совершенно мне незнакомые, я, в погоне за раненным мною кабаном, неосторожно отделился от остальных участников и окончательно заблудился в дикой чаще. После целого дня скитаний, уже в сумерках, я набрел на какое-то пустынное место, на краю которого маячил одинокий двор. Не имея выбора, замерзший и промокший до последней нитки, я решил здесь переночевать. Дом, кажется, ничей и, вероятно, пустует уже давно. Единственное пристанище для заблудившихся.

Женщина задумчиво глядела в раскаленное жерло печи.

— Особое стечение обстоятельств, — сказала она, всматриваясь в огонь, — велело нам обоим свернуть в одну и ту же безлюдную гавань. Я ведь тоже заблудилась в окрестностях совершенно мне незнакомых. Звучит немного странно, но это чистая правда. Сегодня утром я приехала в эти края из очень далекой местности и вышла из поезда на станции, лежащей отсюда в нескольких милях[1]. Около станционного здания меня уже ждала бричка. Я села в нее, не предчувствуя ничего плохого. По дороге, где-то на десятом километре, в глубине леса лошади вдруг по неизвестной причине переполошились и понеслись. Кучер, кажется пьяный, не сумел совладать с ситуацией и сам свалился в канаву. Повозка с сумасшедшей скоростью покатилась дальше по лесным дорожкам. Я была бессильна и, почти потеряв сознание, позволила нестись взбесившимся коням. После длившегося несколько часов галопа через лесную чащу обезумевшие от страха животные, порвав шоры и подпругу, понеслись очертя голову в самые дебри, оставив меня лежащую без сознания на полу брички. Когда я пришла в себя, солнце уже опускалось за горизонт. Я была одна в сердце пущи. В ужасе я выскочила из разбитой брички и побежала наугад в сторону заходящего солнца. Тем временем стемнело и пошел проливной дождь. Почти выбившись из сил, я выбежала из бора на какую-то пустую, заросшую вереском долину и уже в полной темноте добралась до этого дома. Блеск огня, который я видела в окне, показал мне издали дорогу. У меня не было иного выхода — я постучалась в эти двери.

— Как в сказке — сказал Кшепневский, когда она, утомленная рассказом, умолкла и сидела, глядя на огонь.

— Вы не будете против, — продолжила она через некоторое время, не глядя ему в глаза, — если я сохраню инкогнито. Скажу вам только, что я замужем и зовут меня Ванда.

— Ваше желание для меня закон.

— Спасибо.

— Ах да! Я совершенно забыл, что мы еще не ужинали. А я уже основательно проголодался. Вы не будете против, если я устрою прием. Чем хата богата, тем и рада.

Она улыбнулась

— Вы обнаружили здесь кладовку? Чужая собственность — вещь неприкосновенная.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я, подобно древнему мудрецу, все свое ношу с собой. У меня еще имеются запасы в моей охотничьей сумке. Поделимся ими, как и подобает товарищам по несчастью. У меня также осталось немного вина во фляге.

— Я вижу, вы должным образом приготовились к охоте.

— Пустяки. Взял кое-что на всякий случай.

И он начал раскладывать на подоконнике снедь.

— Хуже всего, что у нас нет ни стола, ни стульев.

— Я, кажется, видела в сенях что-то наподобие колоды для рубки поленьев.

— Да? Замечательно! Сейчас я ее прикачу.

Он выбежал в сени и при свете огня, узкой полоской проникающего через открытую дверь, начал искать в полумраке.

— Есть! — радостно крикнул он и притащил в комнату здоровенную дубовую колоду. — Стул имеется. Не желаете ли сесть?

— А как же вы?

— Позвольте мне разбить лагерь у ваших ног.

Он принес с подоконника провиант и растянулся на полу, опираясь плечом о колоду.

— Прошу вас, будьте так любезны, займитесь распределением продуктов питания. Только честно, очень вас прошу, — добавил он, заметив, что самые лучшие куски она предназначает ему. — У нас еще в резерве банка сардин. Сейчас открою.

При помощи ключа он завернул консервную крышку.

— Надо это запить вином.

Он передал ей пузатую, обшитую кожей флягу с прикрученным в виде пробки стаканчиком.

— Токай? — спросила она, осторожно наливая.

— Да.

— Великолепный! Сразу чувствуешь добрую, старую марку.

— И поэтому вы выпили только половину?

— Другую половину я оставила вам. Или вы брезгуете?

Она плутовски посмотрела ему в глаза.

Он выпил залпом остатки.

— Теперь я буду знать ваши мысли, — поддразнил он, глядя на ее красивое лицо. — Во всяком случае, так говорят, когда пьют из одного бокала.

Она тоже на него посмотрела.

— Вас так сильно интересуют мои мысли?

Он хотел что-то ответить, но она остановила его жестом руки.

— Ш-ш! Вы ничего не слышали — там, в сенях?

Он неохотно поднялся и стал прислушиваться.

— Вам показалось, — успокоил он ее через несколько секунд. — Это ветер гуляет вокруг дома.

— На всякий случай надо запереть входную дверь.

Он засунул в огонь кусок обломанной ветви, поджег ее и, освещая себе дорогу, вышел в сени. На дверях не было задвижек, а только обыкновенные, сильно уже заржавевшие завертки. Он вставил их на свои места и затянул. Потом вернулся в комнату.

— Можете быть спокойны. Ни одной живой души. Я запер двери.

Пани Ванда подбросила в огонь хвороста.

— Интересно, который сейчас час. Должно быть очень поздно, потому что я почувствовала огромную сонливость.

— Полночь наступила. Я постелю вам на полу свою куртку, а вместо подушки вам придется воспользоваться охапкой веток прикрытых вашей пелериной.

— А как же вы?

— Я буду спать, опершись об эту колоду и поддерживать домашний очаг.

— Приятная перспектива!

— Что поделаешь! Бывают ситуации и похуже. Мы ведь молоды.

Он взглянул на нее обожающим взглядом. На этот раз их разговор был прерван отчетливым звуком шагов. Кто-то ходил в сенях. Пани Ванда машинально схватила Кшепневского за руку.

— А теперь вы слышали?

— Слышал. Кто-то, видимо, перед нами вошел внутрь, спрятался в одной из комнат с другой стороны дома, а теперь ходит по сеням.

— Может, там хозяин этой развалюхи?

— В таком случае у него нет причин скрываться от нас и он смело мог бы войти сюда. Сейчас мы это выясним. Вы не будете против, если я выйду в сени? — спросил он, осторожно освобождая руку из ее судорожно сжатой ладони.

— Только, пожалуйста, не выходите из дома, мне не хотелось бы оставаться одной в этой комнате. Мне почему-то страшно. О! Вы слышали? Он все еще там ходит. Какая тяжелая, шаркающая походка…

Из-за дверей действительно доносились грузные шаги кого-то, кто был обут в деревянные башмаки.

— Кто там, черт возьми? — крикнул Кшепневский, резко открывая двери и вглядываясь в темное пространство сеней.

Шаги утихли. Кшепневский пустил вдоль сеней сноп света из электрического фонарика… Не обнаружил никого.

— Пожалуйста, вернитесь сюда, ко мне, — услышал он сзади шепот пани Ванды. — Мне страшно…

— Я должен осмотреть другую часть дома. Может быть, непрошеный гость прячется там.

— Нет, нет! — в ужасе возразила она. — Я не могу оставаться здесь одна ни на секунду.

— Тогда, может быть, посмотрим на это зрелище вдвоем, — предложил он, придавая словам шутливый тон. — Пожалуйста, не будьте ребенком, вы — такая взрослая и красивая барышня.

— Ну что ж. Я согласна.

И, выйдя в сени, она сильно уцепилась за его руку.

— Теперь мне не так боязно.

Он осветил входные и задние, ведущие в сад, двери лучом электрического света.

— Завертки на своих местах, — заметил он. — А значит, птичка еще не выпорхнула. Мы наверняка его найдем в одной из комнат с другой стороны дома.



— У вас при себе есть оружие? Может нам пригодится.

Кшепневский бросил взгляд на свою двустволку, стоящую в углу сеней.

— Заряжена?

— Конечно. Но я предпочел бы ею не пользоваться. У меня здесь есть кое-что получше.

Он показал на рукоять револьвера, торчащую из кобуры на его левом боку.

— Пожалуйста, держите его на всякий случай наизготове.

— Как изволите, — согласился он и взял оружие в руки. — А теперь — вперед!

Он открыл двери, ведущие в первую комнату с левой стороны и вошел в нее, за ним неуверенно вошла женщина.

— Кто здесь? — повторил он вопрос.

Ответом был адский шум в соседней комнате. Луч фонарика, пущенный по стенам и по полу, осветил пустое пространство. С готовым к выстрелу браунингом Кшепневский прошел во вторую комнату. Но и там он никого не обнаружил. Через двери в глубине дома они выбрались обратно в сени. Входные двери с обеих сторон были, как и прежде, закрыты на завертки. Тогда женщина, дрожащая и бледная, прижалась к мужчине.

— Здесь приведения. Это какой-то проклятый дом. Бежим отсюда!

Раздался протяжный стон осеннего ветра и шум ливня.

— Куда? В эту бурю? Нам нужно переждать здесь до утра.

Она с ним молча согласилась. Они вернулись в «свою» комнату. Кшепневский подбросил в печь сухих ветвей, и огонь, вспыхнув ярким пламенем, снова осветил темное помещение.

— Может быть, вы немного отдохнете.

Он расстелил на полу свою куртку.

— Вы выглядите уставшей от событий этого странного для нас обоих дня.

— Попробую, хотя я сомневаюсь, что мне удастся заснуть в таких условиях.

Она сложила вдвое свою пелерину, накинула ее вместо подушки на охапку хвороста и легла на его куртку, повернувшись лицом к огню.

— Пожалуйста, сядьте здесь, рядом со мной, — попросила она. — Я буду чувствовать себя безопаснее и, может быть, быстрее засну.

Он исполнил ее желание и, подкатив колоду к постели, сел, взяв ее руку в свою ладонь.

— Так хорошо, — сказала она и закрыла глаза отяжелевшими ото сна веками. — Ужасно, какой еще из меня ребенок и трус, не так ли?

— Какая вы милая, прелестная женщина, — ответил он, лаская ее обессилившую руку.

— Что? Комплименты? Не забывайтесь, пожалуйста, — сопротивлялась она остатками ослабленной усталостью и эмоциями воли. Она отстранила руку и, положив голову на локоть, посмотрела в сторону двери.

— Я хотел всего лишь вас успокоить, — оправдывался он. — Могу я закурить?

— Ну, конечно, курите.

Когда он вынул портсигар и чиркал спичкой, то почувствовал, как она нервно схватила его за руку.

— Посмотрите на дверь, на ключ.

Кшепневский посмотрел и заметил, как большой, торчащий из замка с внутренней стороны ключ медленно повернулся в левую сторону.

— Ветер, сквозняк, что ли, какого черта? — пробормотал он и, встав, пробовал воспрепятствовать дальнейшему вращению ключа.

Но ему это не удалось. Какая-то сила, с которой он не мог совладать, повернула ключ на полный оборот и с треском закрыла замок.

— Мы в ловушке, — прошептала Ванда. — Ну почему мы не убежали из этого проклятого места?!

— Успокойтесь, пожалуйста. Ведь ключ торчит в дверях с нашей стороны. Я могу в любой момент открыть дверь.

И он пытался привести свои слова в действие. Но все его усилия оказались тщетными. Ключ не шевельнулся. Тогда он схватил за дверную ручку и хотел открыть дверь силой. Ничего не вышло.

— Какая-то до смешного глупая история, — обескураженно сказал он и вернулся к пани Ванде. — В конце концов, мы можем вылезти и через окно. Но что за мальчишеские шутки!

— Не говорите так, не говорите так! — просила она. — Зачем провоцировать?

В то же мгновение двери медленно открылись наполовину. Кшепневский в ярости толкнул их, распахнул настежь, и вслепую выстрелил в глубь сеней три раза. В ответ он услышал где-то вверху, над собой, громкий смех, а потом крик Ванды. Он бросился с фонариком в другой конец сеней. Там он заметил лестницу на чердак. Не долго думая, он стал карабкаться вверх, откуда все еще доносились взрывы смеха. Когда он добрался до конца и выбил ногой дверь на чердак, все вдруг погрузилось в тишину. В свете фонарика он разглядел маленькую, затянутую паутиной, заваленную обломками домашней утвари, обручами от бочек и древесными стружками комнатку. В ней не было никого. Проклиная все на свете, нервно пощипывая усы, он поспешно спустился вниз и вернулся в комнату. Тут он заметил, что Ванда в обмороке. Разжав ее зубы охотничьим ножом, он налил ей в рот немного вина. Она вздохнула, открыла глаза и, обняв его судорожно за шею, прижалась к нему со всей силой. Грудь ее затряслась от тихого рыдания, истосковавшиеся губы искали его губ.

И так на границе страха перед неизвестностью и страстью, между красотой жизни и сумраком «того берега» она ему отдалась. Пелена безумства заслонила их глаза и отделила пурпурной завесой от злых сил дома. Отдались друг другу в сладком забвении, слепые и глухие ко всему, что вокруг них происходило. Насыщали желания своих молодых и здоровых тел, равнодушные ко всему вокруг, к тому месту, где они соединились, к целому миру. Мужчина и женщина! Он и она!

В наивном, детском неведении они подчинились воле темного предназначения, приведшего их обоих в эту странную комнату на час любовного соития. В опьяняющем экстазе они не замечали призрачных лиц, которые склонились над ними и с загадочными улыбками наблюдали за их любовными играми. Они не слышали вокруг себя таинственных голосов и шепота. Сплетенные в любовном объятии, они не знали о том, что сбываются чаяния «того берега», что творение их разогретых наслаждением тел — это то, что ожидалось годами, а, может быть, столетиями…

* * *

Так был зачат ребенок, который уже в колыбели был отмечен печатью потусторонней силы.

* * *

На рассвете, после ночного ужаса и любовного экстаза, мужчина и женщина, на мгновение соединенные химерой судьбы, разошлись каждый в свою сторону, чтобы уже никогда больше не встретиться.

У кузнеца

Годом позднее пани Гневош, жена кузнеца из Крулювки, выйдя ранней порой из дому, чтобы накормить бродивших по двору голодных кур, нашла у своего дверного порога подброшенного младенца. Ребенок, которому на вид было месяца три, какой-то тихий и безропотный, смотрел на нее широко раскрытыми темно-синими глазами и, казалось, сильно удивлялся миру и людям.

Пани Паулине от жалости сердце защемило. Она взяла подкидыша и отнесла в комнату.

— Бедняжка ты мой, — обращалась она ко все еще удивленному маленькому гостю. — Ты, наверное, проголодался. Да? Чем же мне тебя накормить? Сиську не дам, не могу. Может быть, из бутылки молока немного выпьешь?

Она поднесла к его розовым губкам бутылочное горлышко. Ребенок, почувствовав на губах сладкую жидкость, стал жадно пить.

— Маленький ты мой, как же тебя заморила твоя блудная мать, — возмущалась пани Гневош, медленно разворачивая пеленки. — Ай, ай! Что за белье! Батист, кружева? Не иначе как плод греховной любви какой-нибудь городской дамочки. Родить — немудрено, а вот вырастить!.. Все они одинаковы, одна в одну… мальчик!

Это последнее восклицание, ставшее результатом тщательного осмотра, прозвучало одновременно с сердитой руганью пана мастера, который как раз перешагнул через порог светлицы.

— Шимек! Господь Бог выслушал меня и дал нам сына. Какой красивый ребенок! Ты только посмотри, старик! Ну как?

Гневош посмотрел на игриво дрыгающего ножками, лежащего на столе малыша и, хотя был чем-то сильно рассержен, сразу же перестал хмуриться.

— Ничего, ничего, — согласился он и вопросительно посмотрел на жену.

— Только что нашла у нашего порога.

— Ага! Подкинула какая-нибудь городская дамочка. Господский бастард. Делать нечего. Лучше пусть будет найденыш, чем не будет никого. На все воля Божья.

И, осенивши ребенка крестным знамением, поцеловал его осторожно в лоб, стараясь не потревожить длинными усищами.

— А может, не крещеное? — забеспокоилась кузнецкая жена.

— Всякое бывает у этих городских негодяев. Отнесем его крестить, на всякий случай, и примем, как своего. Может, при нас приживется.

Как сказали — так сделали, и на следующий день в метрической книге крулювского прихода был записан новый прихожанин — Ян Гневош, сын кузнеца Шимона и жены его Паулины, до замужества носившей фамилию Пшеднувек.

* * *

А впервые это случилось как-то перед Пасхой, когда мальчику должно уже было исполниться пятнадцать лет.

Занятий в тот день в кузнице было под достатком, потому что время было предпраздничное и ранняя весна располагала к началу полевых работ. То и дело кто-нибудь заходил в кузню и упрашивал побыстрее подковать коня, починить сломанную борону или набить обод на колесо. Поэтому и грохотало в кузнице от ударов молота, как на дьявольском гумне, и сыпались снопы искр, словно в самом сердце преисподней. Подмастерья, раздевшись до пояса, обливаясь потом, черные от дыма и сажи, крутились по кузнице, будто черти, выплескивая из-под железных кувалд огненно-золотые водопады, радуги и фонтаны.

Мастер как раз колотил молотом по паре раскаленных добела подков, которые Янек клещами придерживал на наковальне, когда по мастерской начали летать инструменты и железные болванки. Просто так, ни с того, ни с сего, что-то подхватило вдруг стоящие на верстаке тиски и яростно швырнуло их в противоположный угол кузницы. Шимон не сразу понял, в чем дело.

— У кого из вас, дурней, — гаркнул он, — кожа на спине чешется?

Прежде, чем ему кто-то успел ответить, просвистел в воздухе тяжелый железный брусок и с ужасным грохотом упал на пол.

— Какого черта?! — крикнул мастер и окинул всех грозным взглядом.

Подмастерья прекратили работу и удивленно смотрели друг на друга и на кузнеца. Янек, приемный сын кузнеца, стоял, прислонившись к стене, и, как будто прислушиваясь к тому, что происходит в пространстве, полусонно улыбался.

— Чего зубы скалишь, балбес? — рявкнул отец вне себя от гнева.

Парень хотел что-то ответить и уже, очнувшись от забытья, поворачивал лицо к рассерженному отцу, как вдруг какая-то сила вырвала из его рук клещи и со огромной скоростью пронесла их перед носом кузнеца.

— Что за зараза! — выругался старик. — Это какие-то чертовские проделки!

Вырвавшаяся на свободу сила разгулялась не на шутку. В кузнице началась неописуемая свистопляска — как мячи летали от стены к стене рубанки и стружка, кувыркались в воздухе железные стержни и блоки, крутились, припадочно трясясь, сверла и молотки. Шум и грохот был так громок, что в кузницу сбежались ближайшие и дальние соседи и вскоре полдеревни стояло вокруг кузнецкого двора и с любопытством наблюдало за происходящим. Мастер и подмастерья, чудом оставшиеся целыми и невредимыми, в ужасе убежали из проклятой кузницы и, смешавшись с толпой, следили вместе со всеми за странным явлением, дожидаясь его конца. Но это произошло не скоро. Более часа длилась адская игра, и только перед заходом солнца все успокоилось.

Когда они снова вошли в кузницу и увидели ее изнутри, то к их великому удивлению все оказалось там на своих местах. Рабочие инструменты и материал для обработки, исполнив безумный танец, послушно вернулись туда, где находились прежде. Все происшедшее казалось теперь Шимону дурным сном.

— Эй, Якуб! — толкнул он в бок стоявшего рядом помощника. — Или мне это все приснилась, или я хватил лишку перед воскресным днем?

— Как бы не так, пан мастер! Все это истинная правда.

— Хм… Ты видел эту заваруху собственными глазами?

— А как же.

— Ну а вы, остальные? — окинул он взглядом всех своих помощников.

— Богом клянемся, истинная правда! — ответили они ему хором. — Мы все видели от начала до конца.

— Ну, а коли так, тогда хватайтесь за работу! Надо наверстать упущенное время!

И снова послышалась железная песня молотов и наковальней…

Наутро Янек, кузнецкий сын, лежал целый день в комнате бледный как труп, а голова его гудела, словно упавший на землю чугунный горшок. Он жаловался, что у него все болит, что он чувствует слабость во всем теле, как будто кто-то его поколотил. Старик помрачнел и сильно этим обеспокоился.

— Может, тебе кости поломало вчера в кузне?

— Ой нет, отец. Не ударило меня нигде ни разу, пока мы все вместе были внутри. А потом я убежал оттуда вместе с вами. Это что-то другое. Бог даст, завтра пройдет.

И действительно, прошло. Уже на следующий день Янек снова помогал отцу при наковальне.

* * *

Но выпущенные однажды на волю силы с тех пор время от времени давали о себе знать, как будто хотели показать, что у них уже в кузнице появились определенные права и что они тут хозяйничают как у себя. Очень быстро дом кузнеца прославился в окрестностях этим шумом и стал объектом паломничества жаждущих чудес зевак. Шимон Гневош не слишком был рад этим неустанным, докучливым посещениям, поскольку они мешали ему работать и не приносили ни малейшей пользы. Так прошло несколько лет.

И вот в один прекрасный день из города прибыло несколько элегантных и очень серьезно выглядевших господ. Один из них, кажется начальник экспедиции, сперва представил Гневошу своих коллег — врачей-психиатров из Варшавы, а потом представился сам как директор клиники нервных болезней на Жолибоже[2].

Звали его доктор Бендзинский, и прибыл он сюда в качестве начальника психиатрической комиссии для исследования необычных феноменов, слава о которых дошла и до столицы. В нескольких вежливых, хотя и нашпигованных неясными для Гневоша словами предложениях, представил ему доктор важность своего задания, а также пользу, которая может отсюда возникнуть для польской науки, и попросил позволить комиссии тщательно изучить место, где наблюдались явления, и проследить их возможный ход. Привлеченный обещанием значительного вознаграждения, кузнец не проявлял никакого недовольства и даже посодействовал в проведении наблюдений, уступив господам в качестве квартиры часть своего дома.

Комиссия прибыла в Крулювку вскоре после очередной атаки на кузницу, когда исчерпанные силы, по-видимому, отдыхали и восполняли запас энергии для новых странных действий. Поэтому господам пришлось подождать. Но они не теряли времени даром. Особенно доктор Бендзинский, который с неустанным энтузиазмом и тщательностью знакомился с местом и людьми. Он усердно расспрашивал о давних феноменах, добывал сведения у очевидцев, составлял на основе их показаний целые протоколы, делал какие-то заметки, выписки, чертил графики, производил измерения и т. д. и т. п.

Этот уже седой господин, мудро и холодно глядящий сквозь очки в золотой оправе, окружил особой заботой Янека, к которому почти с самого начала проявлял живой интерес. Наконец, после недельного пребывания у кузнеца, комиссия дождалась желанного момента. Терпеливость господ была вознаграждена сторицей, потому что явление превзошло все их ожидания — в кузнице на этот раз воцарился истинный ад. Даже на другом конце деревни слышны были звуки бесовского игрища.

— Похоже, что сам Люцифер сорвался с цепи, — ворчал мастер, который, по правде сказать, был очень доволен и в этой ситуации чувствовал себя, как директор цирка, гордившийся неожиданно удачным выступлением.

Когда уже все было кончено и кузница вернулась в нормальное состояние, доктор Бендзинский, от имени комиссии, поблагодарил кузнеца, выплатил ему причитающуюся сумму, после чего заботливо занялся Янеком, который примерно через час после происшедшего занемог, проявляя симптомы крайнего истощения. Доктор измерил его пульс, внимательно заглянул ему в глаза, простукал, послушал и, просияв, поделился с присутствующими коллегами радостной новостью, заявив, что у юноши типичное изнеможение, вызванная исчерпанием телекинетических сил.

— Господа, — подвел он итог своему диагнозу. — Мы нашли, наконец-то, великолепного медиума. Не забрать ли нам его в Варшаву?

— Не знаю, удастся ли вам, — ответил ему один из врачей. — Сомневаюсь, что старик согласится расстаться с сыном.

— Согласится, согласится. Я нарисую перед ним образ сказочной карьеры, ожидающей его сына. Впрочем, он, кажется, найденыш и кузнечный подмастерье из него не ахти какой. Он скорее похож на мечтателя, видящего сны наяву, а его медиумные способности только мешают старику в работе. Я все объясню кузнецу. Увидите, что он согласится на мои условия.

Доктор Бендзинский не ошибся. Шимон внимательно выслушал доводы доктора, в задумчивости несколько раз погладил бороду и ответил:

— Должно быть это так и есть, доктор, если вы так говорите. И мне иногда как будто что-то шептало на ухо, что мой парнишка замешан в этих бесовских делишках, но я отгонял такие мысли как плохие и грешные. Но теперь я смотрю на это дело другими глазами. Черт его знает, откуда он родом. Может, под вашим присмотром, доктор, вырастет из него что-нибудь полезное для этого мира. А здесь, в моей кузне, он будет мне только мешать и позор приносить. Кстати сказать, не удалось бы вам это так просто, если бы жива была еще моя жена, упокой, Господь, ее душу. У женщины, известное дело, сердце всегда нежнее, и не пустила бы она его из дому. Но она уже два года как в могиле, поэтому препятствовать нам не будет. Что ж, я согласен! Пусть едет с вами в Варшаву, на ваш хлеб.



И он ударил ладонью в протянутую к нему ладонь Бендзинского.

Следующим утром Янек Гневош навсегда расстался с кузнецким домом. А в книге его предназначений перевернулась еще одна страница…

Тайна заброшенной усадьбы

Доктор Бендзинский несомненно принадлежал к числу наиболее выдающихся психиатров столицы. Поклонник великого Охоровича[3], студент парижской психиатрической школы и многолетний ассистент одного из директоров больницы Сальпетриер[4], он являл собой тип настоящего ученого. Одаренный способностью холоднокровного и всестороннего анализа, уникальным образом связанной с врожденной интуицией, он стал создателем оригинальной теории, тесно связывающей психиатрию с метапсихикой. После долгих и кропотливых исследований ему удалось найти точку соприкосновения этих двух областей и доказать, что очень часто симптомы душевных болезней и метапсихические феномены связаны друг с другом, как два ручья, вытекающие из одного источника.

Этим же направлением занималась и клиника нервных болезней, которую он основал на Жолибоже. В этой образцовой клинике, наряду с пациентами в буквальном значении этого слова, находились также люди, обладающие анормальными психическими способностями — предсказатели, медиумы, телепаты и вообще так называемые экстрасенсы, — люди исключительно редкие, привлечение которых к проводимым здесь экспериментам стоило иногда огромных денег.

Обнаружение Янека Гневоша Бендзинский считал событием исключительной важности. Медиума, обладающего такой необыкновенной телекинетической силой, он еще не встречал ни разу. Замеченный в кузнице феномен действия на расстоянии, виновником которого он теперь без всякого сомнения считал молодого Гневоша, позволял ожидать много интересных событий в будущем. Бендзинский был уверен, что под его умелым руководством Янек, соответствующим образом натренированный и обученный, превзойдет всех известных ранее европейских медиумов и станет гордостью польского метапсихизма.

Подход, который он намеревался применить к своему воспитаннику, в значительной степени отличался от используемых им ранее. Главный принцип заключался в том, чтобы, по мере возможностей, удерживать Янека на том уровне интеллектуального развития, которым он обладал в настоящее время. Это нужно было для того, чтобы не выпускать его из первоначальной стадии, предоставляя природе возможность самопроизвольно изменять его психику. С этой целью Бендзинский, по крайней мере в данный момент, изолировал его от влияния других людей, ограничив все контакты до минимума путем безоговорочного отделения юноши от остального мира. По этой же причине он не заботился об умственном развитии Янека и не посылал его в школу. Пока он должен был довольствоваться элементарными знаниями, такими как чтение, правописание и четыре арифметические действия, которым он был обучен еще в деревне. В течение нескольких лет Гневош развивался в уединении, словно дикая яблоня в огромном пустынном парке. Остающийся наедине со своими мечтами и сновидениями, он дозревал в тишине одиноких дней, как полное укрытых соков растение, ожидающее своего часа.

В во время первых месяцев его пребывания на Жолибоже явления телекинеза повторились в его присутствии еще несколько раз, хотя и не так интенсивно, как в кузнице. Со временем они повторялись все реже. Зато стали все сильнее раскрываться его идеопластические способности. Проведенные несколько раз директором клиники, при участии выдающихся психиатров и ученых, медиумические сеансы принесли необыкновенные результаты. Бендзинский, воодушевленный успехом, повторил эксперименты и наконец назначил один день в недели, когда должны были происходить постоянные сеансы с участием Янека. Когда к участию в сеансах стали допускать профанов, молодой Гневош стал самой популярной фигурой в Варшаве. Его фотографии старались раздобыть редакции известнейших журналов. Повсеместно его называли Янеком с Жолибожа.

Уже после третьего сеанса, когда юноша, усыпленный Бендзинским, погрузился в глубокий транс, медиумические симптомы быстро прошли через начальную стадию световых феноменов и левитации и начали проявлять отчетливую формообразующую тенденцию. Сперва из подмышек и из лобковой области стали появляться только отдельные обрывки и вуали эктоплазмы. Но уже во время шестого сеанса флюидный выпот приобрел ярко выраженную форму человеческих рук, ног и частей лица, а затем выкристаллизовался в виде законченной человеческой фигуры.

Достигнув такого высокого уровня по шкале медиумических возможностей, Янек уже не опускался ниже. Наоборот — его идеопластические способности углублялись и совершенствовались при каждом новом эксперименте. В конце концов он был в состоянии вызывать одновременно несколько фантомов.

Для Бендзинского памятно было мгновение, когда из флюидной мглы появился первый силуэт — фигура мужчины среднего роста с жестоким выражением лица. Призрак, наклонившись вперед, следил широко раскрытыми глазами за чем-то, что лежало прямо перед ним на земле.

Фантом, вызванный однажды из небытия, постоянно появлялся при каждом сеансе, как будто был главным героем какого-то события, история которого терялась во мраке потустороннего мира. Со временем к нему присоединились другие призраки — две очень красивые и поразительно похожие друг на друга женщины, по-видимому, сестры. Женщины враждебно смотрели друг на друга. Лицо одной из них, блондинки, которая была моложе, всякий раз, когда ее глаза встречались с глазами второй — брюнетки, искажалось гримасой ненависти.

Мужчина словно бы их не замечал. Он остекленевшим от ужаса взглядом всматривался во что-то, что лежало перед ним — у самых его ног…

Появившись однажды из бесформенного хаоса, трагическая троица упрямо возвращалась на поверхность мира феноменов, превратившись в лейтмотив всех экспериментов. Их настойчивость привлекла внимание доктора. Он видел в ней подсказку, которой следовало воспользоваться. Тут доктор Бендзинский снова оказался на перепутье своих теорий, где дорожные указатели обозначали два противоположных направления. Или все это было продуктом подсознательной деятельности самого медиума, или же на его фантазию влияли личности из потустороннего мира. Доктор должен был выбрать одну из двух гипотез — либо принять анимистическую интерпретацию, которая ограничивалась бы личностью самого медиума, либо, склонившись к спиритической теории, допустить возможность интервенции потусторонних сил. Таким образом, он нуждался в объяснениях и дополнительных подсказках. По его инициативе, на одном из майских сеансов, члены исследовательской комиссии задали призракам ряд вопросов, целью которых было выяснение их желаний и стремлений. Ответ был получен в виде так называемого непосредственного послания. На сланцевой табличке, положенной в ящик письменного стола, по окончании сеанса было обнаружено следующее написанное мелом сообщение:

«На 50º северной широты и на 40º восточной долготы».

Подсказка была очевидной. Бендзинский не преминул ею воспользоваться.

В середине июня, в обществе Янека и одного своего друга из числа врачей, он выехал из Варшавы в указанном на табличке направлении. Последней в тех краях местностью, до которой доходила еще железнодорожная линия, были Венгары — затерянный в чистом поле полустанок. Выйдя из поезда, трое путешественников оказались в незавидном положении. Как сообщил «начальник станции» — обычный будочник — ближайшая деревня, где можно нанять телегу, находится в более чем двух милях отсюда. Не оставалась ничего другого, как пойти туда пешком. К счастью, день был солнечный и теплый, а размытые весенними дождями дороги высохли уже в достаточной мере.

Через четыре часа они остановились в Малых Пецках, — тихой, затерявшейся среди лесов и оврагов деревеньке. Здесь они переночевали, а наутро, на рассвете, наняв телегу приступили, наконец, к поискам. Доктор Бендзинский, вооружившись картой местности, компасом, секстантом и другими навигационными приборами, словно капитан корабля, сидя на козлах рядом с извозчиком, руководил походом. Управлявший конями крестьянин был слегка удивлен этой поездкой наугад, — такой она ему казалось, — этим блужданием во все стороны, но, послушный чудачествам городских господ, поворачивал лошадок то направо, то налево, заезжал в леса, брал с разгону бездорожья, прорывался силой через кустарник, поворачивал, разворачивался, объезжал вокруг… И наконец, выбравшись под вечер из какого-то густого, как волчья шерсть, бора, уставился выцветшими глазами в пустое пространство, тянувшееся теперь перед телегой до самого горизонта, и неожиданно перекрестился.

— Господи Иисусе, — сказал он, указывая кнутом на какую-то далекую, темную точку на горизонте. — Так ведь мы, милостивые господа, где-то подле Баньковой Воли.

— Знаете это место? — спросил Бендзинский.

— А как же, знаю. Пропащая это Воля. Я туда с вами не поеду.

— Это почему же?

— Там что-то уже не первый год «цепляет».

Бендзинский довольно улыбнулся.

— У меня такое впечатление, — объяснил он своему коллеге-врачу, — что мы наконец нашли то, что искали. Приборы подтверждают идентичность места. Через полчаса будем у цели.

— Я туда не поеду, — возразил крестьянин.

— Не будьте ребенком, пан Матеуш! Подвезите нас на километр от того места и подождите.

Но пан Матеуш заупрямился и в трех километрах от цели остановил телегу окончательно. После долгих переговоров порешили на том, что господа дальше пойдут пешком одни, переночуют в Баньковой Воле, если им так хочется, а он, Матеуш, приедет за ними следующим утром и заберет назад в том месте, в котором они теперь слезли с телеги. Хочешь не хочешь отправились они пешком к маячащей вдали усадьбе, в то время как извозчик, хлестнув коней, помчался на ночлег к ближайшему хутору, находящемуся в добрых трех милях от этого места.

Около семи часов вечера «экспедиция» вошла внутрь странного дома. В одной из комнат по правую руку они нашли остатки сухих веток и разожгли ими печь, потому что ночь обещала быть необыкновенно холодной. После ужина Янек Гневош, который, перешагнув через порог дома, вел себя на удивление беспокойно, самопроизвольно погрузился в глубокий транс. Бендзинский и Пшислуцкий уложили его на ветоши под одной из стен и в нервном возбуждении ждали дальнейшего развития событий.

И события стали развиваться быстро и драматично. Из тела спящего юноши начала испаряться густая молочно-белая субстанция, из которой через несколько минут выделились два отчетливых человеческих контура. Их можно было легко узнать. Это была фигура мрачного мужчины, так упорно возвращавшегося во время варшавских сеансов, и фантом одной из его подруг — одной из сестер, — той младшей, светловолосой.

Они пожирали друг друга глазами, в которых разгоралось вожделение. Комната наполнилась душной, тяжелой атмосферой страсти. Женщина обнажила одну грудь, сочную, как спелая груша, и поманила его к себе. Он прижался к ней губами и, обняв за талию, начал срывать с нее платье. Тогда дверь, ведущая из сеней, открылась и вошел призрак черноволосой. Прыжком пантеры она подскочила к ним и нанесла противнице удар кулаком настолько сильный, что та свалилась у стены. Мужчина хотел прийти ей на помощь, но черная встала на его пути, испепеляя взглядом. Немая борьба длилась мгновение. Победила женщина. Чувствуя свою вину, он опустил глаза, не выдержав огненного взгляда той, кому изменил…

Постепенно силуэты трагической троицы расплылись, перемешались и, собравшись в один клубок, вернулись в тело спящего.

— Кажется, мы стали свидетелями супружеской измены, — слазал Бендзинский.

— Которая, возможно, произошла в этом доме много столетий назад, — добавил Пшислуцкий.

— Вполне возможно. Но, по-моему, призраки не сказали нам еще своего последнего слова. Слышишь?

Из груди Янека вырвался протяжный стон.

— Началась новая материализация. Опять появляется эктоплазма.

Юноша под стеной исчез в мглистой пелене. Через несколько минут сформировалась фигура светловолосой с младенцем на руках. Молодая мать, заглядевшись в личико ребенка, давала ему грудь. Рядом с ней появился призрак шурина-любовника. Их глаза встретились, засветились как горячие угли и тут же нежно посмотрели на ребенка — их ребенка. Но на склонившиеся над плодом любовного греха головы этих двоих опускался откуда-то сверху убийственный взгляд той — жены…

И картина снова переменилась. В пустой комнате у окна колыбель, а в ней — ребенок, шевелящий ножками. На дворе жаркий, солнечный день. Легкий ветерок прокрался внутрь, через открытое окно, и играет светлыми кудряшками на голове ребенка. В тишине летнего полудня слышно, как быстро работает лопата. Кто-то копает глубокую яму под самым окном. Вдруг в оконной раме появляется пара женских рук и над подоконником хищно тянется к колыбели — ищет ребенка. Нашла, схватила и унесла с собой, на ту сторону окна. Тихий писк птенца, которого душат, короткий звук упавшего в яму маленького тела и снова поспешная, безостановочная работа лопаты. Все кончено…

Исчез призрак пустой колыбели, затих жуткий звук лопаты и из вуали флюидной магмы вышли Светлая и Черная. Лица искривлены ненавистью, головы двух Горгон с извивающимися, как змеи, волосами, в руках — ножи. Черная, несколько раз раненная, нетвердо стоит на ногах… Нож выпадает из ее разжатых пальцев. Светлая пользуется ситуацией. Хватает ее одной рукой за волосы, накручивает их себе на руку, а второй рукой вонзает сестре нож по самую рукоятку в сердце. Отомстила за кровь ребенка…

Все помутнело, рассыпалось на клочки, лоскутки, нити. И снова одна пустая, отяжелевшая от эха преступлений комната…

Повторный стон спящего предвещает эпилог. Полосы эктоплазмы раздвинулись, словно театральный занавес, показывая внутреннюю часть сарая. На его середине, с потолочной балки, тянущейся вдоль помещения, свисает законченная петлей веревка. Висит метрах в двух от глинобитного пола. Какое-то время она раскачивается под порывами ветра. Потом вытягивается и напрягается под тяжестью, как струна. Повисло на ней тело Светловолосой…

Посреди комнаты стоит он — муж, любовник и отец. Стоит и смотрит на труп у своих ног — на греховные, чудесные, посиневшие губы и две светлые, как созревшая пшеница, женские косы. Таким был конец их любви…

Наклоняется и топором отрывает доски от пола. Под полом — яма, темная, как могила. Сталкивает в нее тело на вечный покой. А потом с топором на плече выходит из проклятого дома и идет в мир…

Комнату заволокли лохмотья тумана, заклубилось от вихрей плазмы. Таинственная субстанция, повинуясь воле спящего, медленно и послушно вернулась в тело и укрылась, как змея, в родных недрах. Гневош вздохнул и проснулся.

* * *

Доктор Бендзинский не сразу вернулся в Варшаву. На следующий день после удивительной ночи, оставив на месте своих товарищей, он велел Матеушу, чтобы тот отвез его на железнодорожную станцию в Венгарах. Там он купил билет до Борховиц и после двух часов езды оказался в бедном, богом забытом городке, расположенном более чем в десяти милях от Баньковой Воли. Здесь уже через несколько минут ему удалось нанять некоего Збыхоня, поденщика, который за умеренную плату согласился поехать с ним в указанном направлении и выполнить на месте назначенную работу. Конечно Бендзинский не посвятил его в подробности предстоящего дела, поскольку не хотел напугать. К счастью, в Борховицах никто не знал о Баньковой Воле. Плохая слава об усадьбе еще туда не добралась. До нее оттуда было слишком далеко.

Договорившись со Збыхонем, Бендзинский обратился к местным властям и коротко изложил им цель своей поездки. Его выслушали с недоверием и плохо скрываемой иронией. Но, поскольку он был врачом из Варшавы, да к тому же директором известной больницы, городской голова воздержался от комментариев и по просьбе доктора отдал в его распоряжение, в качестве официального свидетеля, комиссара местной полиции.

Бендзинский незамедлительно вернулся с двумя новыми спутниками в Баньковую Волю. Там все оставалось по-старому. Ночь после его отъезда прошла спокойно, а Пшислуцкий и Гневош выглядели здоровыми и хорошо отдохнувшими.

Комиссар Маловейский скептически улыбался и потихоньку подсмеивался над всем мероприятием.

— Сейчас посмотрим, — ответил ему спокойно Бендзинский.

После полудня он велел Збыхоню копать под окном комнаты, находящейся с правой стороны. После нескольких ударов заступом поденщик наткнулся на останки истлевших уже и рассыпающихся в прах костей. Он старательно их собрал и положил в ящик, заранее приготовленный доктором.

— Должно быть трупик ребенка, — сказал он, глядя на кучку ломких, пожелтевших косточек. — Тонкие и хрупкие, как у птенца.

Маловейский перестал улыбаться и, нахмурив брови, принялся составлять протокол осмотра на месте.

Они прошли внутрь комнаты.

— Оторвите-ка доски на полу! — велел Бендзинский. — Здесь, в самом центре.

Заскрипели ржавые гвозди половиц, посыпалась труха, и внизу, под толстым слоем пыли, забелели два человеческих скелета.

— Женщины, — констатировал Пшислуцкий, показывая на широкие, характерные тазовые кости. — Все проверено во всех деталях.

Комиссар закончил составление протокола и предложил его подписать присутствующим. Збыхонь вместо фамилии нарисовал крестик.

* * *

Два дня спустя состоялись похороны. Останки младенца похоронили на кладбище в Пшилящке, ближайшей от усадьбы деревне, а рядом, за кладбищенской оградой, — мать и тетку. Над могилами местный настоятель прочитал молитвы за умерших и окропил землю святой водой. Кроме того, по просьбе местных крестьян, священник три дня подряд служил погребальную мессу в память о недавно похороненных женщинах и ребенке, а также о мужчине, чьи останки не удалось найти.

Так, спустя годы, а, может, столетия, сбылось их единственное желание. Эти трое нашли вечный покой в освященной земле, а душа преступника вспоминалась в молитвах. После этого злые чары в Баньковой Воле утратили свою силу и перестали наводить ужас в заброшенном доме.

Со временем в пустынных околицах снова поселились люди. Были построены дома, вспаханы земли, зацвели сады, а на месте бывшей усадьбы, на развилине дорог, появилась скромная, придорожная часовенка…

* * *

Перед самым отъездом из Баньковой Воли Янек Гневош нашел в углу комнаты кружевной платок с инициалами «W. O.» Он долго и задумчиво смотрел на этот маленький, пыльный кусочек батиста и вдруг, в приступе странного волнения, прижал его к губам. Потом он спрятал его как реликвию в нагрудный карман.

Кристина

Посещение Баньковой Воли оказалось поворотным пунктом в развитии медиумизма у Гневоша. После возвращения в Варшаву призраки троих людей, связанных трагический тайной, перестали появляться, и это могло служить доказательством того, что миссия Янека по отношению к ним закончена. Зато у него развилась другая категория симптомов. Их происхождение было неясно. Они казались плодом фантазии спящего, капризными проявлениями первичного, предоставленного самому себе воображения. Их отличительной особенностью была колоритность — какие-то бородатые гномы, уродливые домовые, фауны, козлообразные существа, кикиморы, стржиги с ехидными улыбками на щекастых физиономиях. Персонажи этого «братства диковинного священнодействия», как их называл Бендзинский, выступали как в одиночку, так и в самых разнообразных сочетаниях и группах. Когда медиум был к этому предрасположен, возникали настоящие хороводы призраков, которые в такт неслышной музыки пускались в пляс. Иногда они играли друг с другом в «прятки». Гномы и русалки, хохоча, словно лесные дивы, прятались по углам кабинета, залезали за шторы, игриво выглядывали из-за занавесок и драпировки или дразнили друг друга, перебирая пальцами по носам, как по клавишам кларнета.

Бендзинский видел в этом всего лишь проекцию роящихся в голове Янека фантазий, в которых звучали отголоски услышанных им в детстве народных преданий и сказок. Пшислуцкий, постоянный участник этих сеансов, был несколько иного мнения. Он считал, что причину появления призраков следует искать в мире природных стихий, а значит в чем-то более реальном, чем капризная игра воображения.

Во всяком случае, Гневош несомненно входил в новую, чрезвычайно интересную фазу телепластии.

Насыщенность и обилие выходящей из его организма эктоплазмы было так велико, что это позволяло Бендзинскому подробно изучить ее химический состав. Субстанция, напоминающая студень, имела цвет светло-серой слизи, которая под микроскопом выглядела как соединение элементов, входящих в состав человеческого тела, но находящихся в коллоидальном состоянии. Телепластия, следовательно, состояла из двух этапов: первым из них был процесс «растворения», разложения и «осветления» физического тела медиума, вторым — процесс повторного соединения и консолидации, но в иной форме. Гневош был своего рода скульптором, но материалом, из которого он создавал свои творения, была не глина, а его собственное, загадочным образом преобразованное тело. Такова была точка зрения Бендзинского.

Пшислуцкий же считал так называемую телеплазму, исходящую из организма Янека, субстанцией sui generis[5] наполовину физической, а наполовину энергетической, хотя и связанной с физическим телом, но особой и своеобразной, которая во время транса выделялась в виде густой материи и подчинялась формообразующей воле медиума. Заметное уменьшение веса, которое можно было наблюдать у Гневоша, а также частое исчезновение целых фрагментов его тела коллега Бендзинского связывал со значительной потерей его собственной телеплазмы — флюидов, которые в нормальном состоянии создают у человека неотъемлемое целое с его физическим телом и влияют на его тяжесть и силу.

Нужно было еще определить, какую роль в процессе возникновения призраков играет сам медиум. И в этом отношении гипотезы обоих врачей тоже отличались. Бендзинский считал все эффектом подсознательной работы медиума, плодом его воображения. Пшислуцкий допускал возможность вмешательства и взаимодействия бестелесных, потусторонних личностей и даже влияние так называемых «элементов», то есть злых духов. Друг Бендзинского пошел еще дальше, видя в некоторых явлениях присутствие так называемых личинок-однодневок — легких, эфемерных существ, блуждающих по миру обрывков человеческих мыслей и страстей, вибраций астральных тел, которые временно сгустились в объекты благодаря телеплазме медиума.

В любом случае перед обоими врачами стояла загадка. Во время сеансов с Янеком Гневошом перед ними на несколько часов раздвигались таинственные занавеси и открывались далекие, хотя и туманные перспективы. В полном изумлении они становились свидетелями парадоксального девственного размножения. Какого-то небывалого партеногенеза человеческих или животных форм — иногда гермафродитных. Рождения пульсирующих кровью организмов, чья короткая жизнь не была эффектом соединения двух эфемерных существ противоположного пола. Именно эта независимость от сексуального акта и половой принадлежности, эта самодостаточность медиума приводила к новым, интересным гипотезам.

Ибо характерной чертой медиумизма является как раз то, что самостоятельно порождать формы может как мужчина, так и женщина, что акт медиумического сотворения происходит без телесного соития. Не менее характерным является тот наблюдаемый неоднократно факт, что особые свойства медиумов ослабляются после половых отношений. Особенно часто после вступления в брак свой медиумизм полностью теряют женщины. Природа, кажется, действует весьма экономично. Она не допускает рассеивания своей творческой энергии в двух направлениях одновременно. За удовольствие от соединения с противоположным полом приходится расплачиваться утратой медиумических способностей.

Поэтому Бендзинский окружил особой заботой сексуальную жизнь своего воспитанника и следил за тем, чтобы преждевременное ее пробуждение не повредило развитию медиумных свойств. С этой целью он удалял на его пути все, что могло бы стимулировать половое влечение. Отсюда и атмосфера, какой он окружил Гневоша, отличалась почти монастырским аскетизмом и тишиной — вегетарианская пища, твердая постель, строгая и педантическая гигиена тела, частые холодные ванны, спартанский образ жизни.

В таких условиях Янек счастливо пересек Рубикон полового созревания и тихий, холодный, бесстрастный достиг двадцати четырех лет. Но тут его организм напомнил о своих правах. Его либидо, которое всяческими способами пробовали подавлять и обманывать, однажды взбунтовалось.

Той, которая непосредственно привела к этому, была дочь больничного садовника — шестнадцатилетняя, лишенная женского обаяния дурнушка по имени Рузя. Первый раз Гневош обратил на нее внимание во время одной из своих одиноких прогулок по больничному саду. Наклонившись над клумбой, она полола сорняки. Когда он проходил мимо нее, она, — неизвестно: случайно или нарочно, — отступила на дорожку и ударила его бедром. В результате этого столкновения она потеряла равновесие и машинально ухватилась за его ногу выше колена.

— О, Боже! — воскликнула она, выпрямившись, отдернув руку и краснея. — Я чуть не опрокинула вас на газон.

Тогда Гневош заметил, что у девушки красивая, выпуклая грудь и широкие бедра.

— Ничего страшного.

И поддавшись непреодолимому желанию, он стал водить ладонью по ее груди. Она стояла дрожащая, раскрасневшаяся и, опустив глаза, повиновалась ласке. Внезапно, словно испуганная лань, она бросилась бежать в сторону отцовского дома.

С тех пор они встречались в парке ежедневно, и однажды вечером, в поросшей сиренью и жасмином уединенной аллее, на травянистом ложе, она отдалась ему с бурной страстью молодой и здоровой особи. Он был первым и взял ее девицей.

На следующий день состоялся показ в присутствии широкого круга участников и все вышло плохо. Кроме незначительных световых феноменов, Гневош не сумел вызвать никаких существенных явлений. Бендзинский был в подавленном настроении. Неужели медиумизм исчерпал себя?

Вечером того же дня произошел неприятный случай. Дочь садовника сломала ногу, да так неудачно, что девушку пришлось немедленно отвезти в больницу. На следующий день, сразу же после того, как ногу сложили, Рузю навестил Янек Гневош. Рузя, тронутая до слез, благодарила за память, и прижимала к груди апельсины, которые он ее принес. Застал их за этим садовник. Он строго посмотрел на дочь, испытующе — на воспитанника своего работодателя и молча ушел. После возвращения из больницы у Гневоша впервые состоялась серьезная стычка с его опекуном. Бендзинский категорически запретил ему посещать Рузю.

Когда через шесть недель после этого девушка встала с постели, отец увез ее из Варшавы куда-то в отдаленную провинцию и слух о не пропал. Таков был эпилог первой любви Янека Гневоша. От нее у него остались приступы меланхолии, смешанные с чувством внутреннего раскрепощения. Это первое сближение с женщиной положительно сказалось на развитии его личности. Оно зарядило его энергией и духовно пробудило. Только теперь он в полной мере почувствовал себя человеком. Дремлющий в нем инстинкт заявил о себе и стал требовать удовлетворения своих потребностей. Еще раз подтвердилось огромное значение половой жизни для развития души, дала о себе знать важная стимулирующая роль, которую играет секс в человеческой истории.

Гневош стал усиленно учиться. Серьезные пробелы, которые он заметил в своем прежнем образовании, казались ему постыдными. Он должен был наверстать упущенное. Он старался усиленно работать над собой, взахлеб читал книги, днями и ночами корпел над сложными математическими задачами. Именно эта область знаний сильнее всего его привлекала. Легкость, с какой он усваивал новые знания, была невероятна, поразительна. Казалось, что он не учился, а вспоминал вещи уже известные ему ранее. В течение года он догнал и даже опередил ровесников, которые все предыдущие годы занимались по нормальной программе.

Теперь уже Бендзинский не создавал ему в этом отношении никаких препятствий. Он даже облегчал ему задачу, выписывая необходимые работы и предоставляя доступ к библиотекам. Он надеялся, что таким образом хотя бы на какое-то время ему удастся отвлечь внимание Гневоша от женщин. То, что раньше он хотел достигнуть при помощи изоляции, теперь он собирался добиться посредством интенсивной работы. Холодная и бесстрастная атмосфера знаний и науки должна была стать защитной оболочкой, ограждающей молодого человека от прелестей женского тела.

Одновременно с интенсивным темпом духовной жизни шло физическое развитие. Гневош самозабвенно посвящал себя спорту и вскоре продемонстрировал рекордные способности в этом направлении. Он превратился в первоклассного пловца, по-мастерски стрелял и отлично освоил тонкости бокса. В возрасте двадцати шести лет он представлял собой образец прекрасно развитого с психофизической точки зрения молодого человека. Красивый, гибкий, ловкий, с гордым лицом патриция, он обращал на себя внимание женщин, и можно было услышать немало тихих вздохов, когда он, спокойный и задумчивый, проходил мимо.

В то время Бендзинский был им доволен. Медиумизм, временно ослабленный любовным эпизодом, восстановил былую силу, и Янек снова удивлял необычайным богатством и пластикой выходящих из него фантомов. Слава о нем проникла даже за границу, и все чаще Бендзинского навещали ученые-медиумисты различных национальностей, чтобы лично познакомиться с его необычным воспитанником. В конце концов доктор решил отправиться с ним в продолжительное турне по Европе.

Но, прежде чем он смог реализовать этот план, в эмоциональной жизни Гневоша произошло новое важное происшествие, которое в значительной мере способствовало его дальнейшему раскрепощению и стало причиной бунта против роли, навязанной ему опекуном.

К числу ревностных участников домашних сеансов у доктора Бендзинского принадлежала, наряду с иными, пани Кристина Шлёнская, вдова инженера, очаровательная и соблазнительная, несмотря на свои сорок два года, женщина. Она относилась к редкому в наше время типу женщин с характером. После трагической смерти мужа, имевшей место более двадцати лет назад, она не вступила в повторный брак, хотя среди ее воздыхателей было несколько таких, что ей позавидовали бы многие девицы. Любовь к незабываемому Владеку не угасла за годы вдовьего одиночества, не была запятнана в так называемый опасный период и в момент знакомства с Гневошом переживала время красивой, хотя и грустной осени. Элегантная, погруженная в себя, в скромном черном платье, шла пани Кристина по жизни, заглядевшись в мираж минувшего счастья.

И к участию в сеансах склонило ее не простое любопытство или жажда сенсаций, а надежда, — неотчетливая, в которой она сама себе боялась признаться, — что ей удастся увидеть призрак своего любимого.

Узнав об исключительном успехе экспериментов Бендзинского и слыша заверения знакомых и родственников, которые видели тени своих дорогих усопших, она приняла решение о своем первом шаге на этом пути. С тех пор она была постоянным гостем Бендзинского и в течение трех лет не пропустила ни одного сеанса.

Но Гневошу тем не менее ни разу не удалось исполнить ее горячего желания. Ни разу среди толпы призраков не показалась тень покойного инженера Шлёнского. Неудача не остановила пани Кристину — «сопротивление того света» лишь усилило ее стремление преодолеть неумолимый барьер и ворваться в сферы потустороннего мира.

Какие чувства она тогда испытывала к Гневошу?

Скорее всего, она сама не до конца отдавала себе в этом отчет. Казалось, что она выходила за линию обыкновенной симпатии к медиуму, который должен был осуществить ее мечту. Она окружала его заботливой доброжелательностью с нотками порой эмоциональными, скорее материнскими. Из-за разницы в их возрасте это было проявлением естественным, не вызывающим подозрений.

Иначе дело обстояло с Гневошом. В первый год знакомства он не замечал ее вовсе. Она была ему безразлична, как и многие другие женщины, которые промелькнули во время сеансов через кабинет доктора. Не разбуженный еще в эротическом плане молодой человек относился к красивой, носящей траур женщине, с холодным, отстраненным уважением. Тогда их разделяла черная вуаль печали, которой пани Кристина заслонилась от мира и от людей.

Потом произошел эпизод с Рузей, и наступили его последствия. С тех пор Гневош стал чаще обращать внимание на женщин. Постепенно он сосредоточил его на вдове инженера Шлёнского. Может быть, это произошло из-за того, что интерес к ней имел характер тихого восхищения и, таким образом, укрывал чувственную природу, которой он так боялся. А может быть, его привлекло в ней что-то другое, что-то более глубокое — какое-то особое, таинственное сродство…

Как бы там ни было, но через несколько месяцев после вывоза дочери садовника из Варшавы прежние отношения между Кристиной и Янеком претерпели заметные изменения. Они сблизились, стали относиться друг к другу более фамильярно и с симпатией. Он не скрывал от нее своего скромного, стыдливого обожания, она окружала его материнской любовью и заботой. Через некоторое время Янек начал испытывать чувство злости при мысли, что Кристина видит в нем всего лишь инструмент, благодаря которому надеется вступить в контакт с мертвым мужем.

«Что за счастливый человек! — думал он, анализируя свое отношение к прекрасной вдове. — Что за наслаждение — вызывать любовное чувство у такой женщины!»

И он искренне завидовал мертвецу. Тем не менее он был в состоянии проявить бескорыстность и не жалел усилий, чтобы выполнить то, что считал единственным ее желанием. В тайне от нее он даже раздобыл фотографию Шлёнского и часами в нее всматривался, чтобы пропитаться его «аурой» и таким образом втянуть его в круг материализации. Но и это не подействовало. Дух инженера не пересек пределов потустороннего мира.

Несмотря на это, а может быть, именно поэтому, пани Кристина оказывала Гневошу всевозрастающую симпатию. Он, принимая ее проявления, казался ошеломленным, счастливым, и не верящим в это. К чувству поклонения постепенно добавился первый трепет страсти. Совершенно случайное прикосновение во время сеанса к ее груди разожгло пожар. Гневош полюбил пани Шлёнскую со всей страстью первого, большого чувства.

Она заметила это, но не отстранилась. Судьба или случай пришел им на помощь.

Однажды Бендзинский предложил пани Шлёнской устроить сеанс у нее дома.

— Может быть, обстановка, в который пребывал ваш покойной муж, положительно повлияет на медиума и облегчит ему задачу.

Пани Кристина приняла это предложение с нескрываемым удовольствием. В солнечный июньский день, в маленькой вилле на Лесной улице, собралась небольшая компания участников сеанса. Поскольку собрание носило совершенно частный характер, к участию было допущено всего лишь несколько лиц, к тому же все они принадлежали к кругу наиболее близких знакомых. Научный мир представляли только Бендзинский и Пшислуцкий.

После того как были опущены шторы и двойные жалюзи, Бендзинский создал из присутствующих медиумическую цепь. Фигура Гневоша четко выделялась на фоне стены, которая была покрыта фосфоресцирующей зеленом цветом эмульсией. Он сильно волновался и не сразу впал в транс. Только после получасового вмешательства доктора было достигнуто требуемое состояние. Но явления наступили не сразу. Прошел целый час, прежде чем из тела медиума стали подниматься первые струи эктоплазмы. Сегодня Янек дольше обычного испытывал терпение участников. Бендзинский досадовал и ежеминутно смотрел на часы. Сегодня вечером у него еще был намечен доклад в Медицинском обществе. Наконец возник призрак женщины в фантастическом восточном тюрбане. Призрак, нежно и грустно улыбаясь, оперся рукой о Гневоша, перевел взгляд на присутствующих и остановил его на пани Шлёнской. Некоторое время длилось молчание. Вдруг послышался наполненный радостью и ужасом крик:

— Славечка! Славечка моя!

Пани Шлёнская, забыв про категорический запрет Бендзинского, охваченная непреодолимым инстинктом материнского сердца, разорвала цепь и бросилась к призраку умершего год назад ребенка.

— Славечка моя дорогая! — тихо зарыдала она, беря в ладони протянутые к ней руки дочери.

Гневош издал жалобный стон. Призрак закачался, помутнел и начал быстро разлагаться. Через несколько мгновений он проник обратно в организм спящего.

— Ну и что вы наделали? — стал бранить Бендзинский дрожащую от волнения мать. — Разве вам неизвестно о том, что медиум может тяжело заболеть?

И он с усердием занялся пробуждающимся ото сна Янеком.

— Может быть, перенести его на софу в соседней комнате? — предложила пани Кристина, с беспокойством вглядываясь в лицо Гневоша.

Бендзинский с ней согласился.

— Это было бы весьма кстати. Пшислуцкий, будь добр, помоги мне.

Оба врача легко подняли со стула находящегося в полусознательном состоянии Янека и при помощи пани Кристины, поддерживающей его голову, уложили его на софе в спальне.

Гости, испуганные непредвиденным происшествием, незаметно удалились. Тем временем Гневош пришел в сознание.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его опекун. — У тебя что-нибудь болит?

— Немного только правая рука в запястье, — пожаловался Гневош, пробуя встать с софы.

— Ну, ну, только не так быстро, приятель! Взгляни, Тадек, как выглядит перенапряжение физического тела в результате потери определенного количества телеплазмы.

Пшислуцкий наклонился над рукой больного и внимательно рассматривал место, указанное коллегой.

— Действительно, повреждение должно быть серьезным. Похоже на гибель нескольких клеточных колоний.

Бендзинский похлопал Гневоша по плечу.

— Оправишься от этого через несколько дней. Я боялся, что будет значительно хуже. Впредь стану более осторожен при выборе участников наших встреч и мер безопасности.

Он взглянул на часы.

— Мне пора идти. Через четверть часа я выступаю с докладом. Тадек, будь добр, займись Янеком до завтрашнего утра. Или же отвези его на машине в нашу больницу.

— Извините, дорогая пани, за неудачный сеанс и за беспокойство, — обратился он на прощание к хозяйке дома. — Но не наша в том вина. Мы хотели как лучше.

Пани Шлёнская с улыбкой на прояснившемся лице протянула ему руку.

— Ах, дорогой доктор, к чему эти оправдания? Стало быть, не произошло ничего опасного?

— Я за него совершенно спокоен. Самое большое через восемь дней проведем повторный сеанс у вас дома, дорогая пани.

Он поцеловал ее руку.

— Адью, господа! До свидания, до завтра!

Они остались втроем. Гневош уже окончательно преодолел слабость и водил глазами за вдовой. Пшислуцкий начал торопиться в обратный путь.

— Не могли ли вы послать служанку за автомобилем для нас?

Пани Кристина возразила жестом.

— К чему такая спешка? Разве вам у меня плохо? Сперва поужинаем вместе, а потом я пошлю Марианну за автомобилем. Только я вас очень прошу! Не возражайте, доктор! Сегодня я беру Янека под свою опеку. Вы, господа, находитесь в моем доме.

Улыбка, которой она сопроводила свои слова, была настолько пленительна, что обезоружила даже непоколебимого доктора. Они остались ужинать. Гневош ел с аппетитом, пользуясь только правой рукой, поскольку левая еще слегка болела. Занятый созерцанием хозяйки дома и окружающей обстановки, он говорил мало. В середине ужина вошла служанка с письмом, адресованным Пшислуцкому. Доктор был удивлен.

— И здесь меня нашли! Очень интересно, от кого.

Он разорвал конверт и быстро прочитал письмо.

— Я должен немедленно ехать, — сказал он, вставая из-за стола. — Это от Бендзинского. Я ему в данный момент срочно нужен. Пан Янек, едем! Извините, дорогая пани, что вот так — в середине ужина…

Гневош неохотно отодвинул стул. Вдова ласково, но решительно положила руку на его плечо.

— С вашего позволения, пан доктор, пана Гневоша я еще задержу на минуту. Обязанность по крайней мере одного из мужчин — составить мне компанию до конца ужина. Впрочем, пан Янек кажется мне еще каким-то бледным и ему следовало бы немного отдохнуть. Я его сама к вам отвезу.

После короткого колебания доктор уступил и уехал сам. Когда Шлёнская вернулась из прихожей в столовую, она застала Гневоша перед висящим на стене у окна портретом ее мужа.

— Красивый мужчина, — задумчиво сказал он. — И счастливый, — добавил тут же, глядя ей в глаза.

Она горько улыбнулась.

— Не кощунствуйте. Он умер таким молодым. Ему было всего лишь тридцать лет. Мы прожили вместе только четыре месяца.

Гневош подошел к ней и нежно взял ее руки в свои ладони.

— Бедная, — тихо повторил он это слово несколько раз. — Болезнь?

— Несчастный случай. Погиб при строительстве.

Он отпустил ее руки.

— Давно?

— Двадцать шесть лет назад.

Он с искренним состраданием снова посмотрел ей в лицо.

— Сколько вам пришлось испытать! Такая молодая, почти ребенок.

— Да. Когда я выходила замуж, мне было всего лишь шестнадцать лет.

Она грустно улыбнулась.

— А сегодня я — старая баба.

Гневош встрепенулся, словно его кнутом огрели.

— Вы не имеете права так говорить! — сказал он, почти сорвавшись на крик. — Вы прекрасная, очаровательная женщина, чьей красоте завидуют молодые девушки.

В ответ он почувствовал теплое, мягкое пожатие ее руки.

— Да, да… двадцать шесть лет назад… Вам ведь, милый пан, сейчас именно столько лет, не так ли?

Он посмотрел на нее с особым вниманием.

— Да. Это мой теперешний возраст. Почему вам пришло в голову это число?

— Не знаю. Как-то так, невольно. Иногда нам на ум приходят слова подобные случайным прихотям… Но мы совершенно забыли про наш ужин. Нам надо его продолжить.

— Извините, но я не могу. Я только воспользовался возможностью провести в вашем обществе несколько минут без свидетелей. Вы даже не представляете, что значат для меня эти минуты…

Она остановила его взглядом.

«Еще рано, еще не сейчас», — умоляли ее глаза.

И он, растроганный, замолчал.

— Но ведь по бокалу марсала мы еще выпить можем? — прервала она неловкое молчание и подошла к буфетному шкафу.

— Этот сатир все также смеется, — услышала она за своей спиной ровный, сонный, словно бы механический голос.

Она вздрогнула и выронила из рук бутылку. Звякнуло стекло и благородный напиток оранжевой полосой разлился по ковру.

— Что вы сказали?

— Этот сатир все также смеется, — повторил он, как автомат, глядя на изображение греческого божества на одной из створок буфета.

— Знаете ли вы, что вы сказали, пан Янек?

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Вы два раза повторили фразу, которую каждый раз произносил мой муж, глядя на этот рельеф. Слово в слово. Разве это не странно?

Гневош оживился. В нем как бы отскочила закрытая прежде защелка, распрямилась сжатая пружина. Он окинул помещение тоскливым взглядом.

— Как мне у вас хорошо, пани Кристина, как хорошо. Как у себя дома. Я словно бы жил здесь уже давно. Как будто бы это был мой дом, наш дом, пани Кристина.

— В таком случае я вас отсюда еще не отпущу. Может быть, пройдем в гостиную. Я велю Марианне принести вина из подвала.

Она, позвонив в колокольчик, вызвала служанку и отдала распоряжение. Потом они вдвоем, взявшись под руки, как пара хороших, старых друзей, перешли в соседнюю комнату.

Было уже почти семь часов. Через окна проникал из сада аромат жасмина и сирени, долетала вечерняя песня цикад. Комната купалась в солнечных лучах. Красный свет заката тек по стенам, зеркалам, пылал в хрустале, кровью заливал кресла. Вся обстановка напоминала величавую симфонию, построенную из пурпура и золота.

Ослепленный блеском, Гневош остановился на пороге.

— Золотая пучина, — прищурив глаза, произнес он. — Что за восхитительный закат!

Постепенно его глаза привыкли к вакханалии света. Он внимательно посмотрел вокруг.

— Все сохранилось, — через секунду сказал он, словно во сне. — Все по-прежнему.

— А где библиотечный шкафчик? — неожиданно спросил он. — Застекленный шкафчик с зеленой занавеской? Стоял здесь, у окна.

Кристина смотрела на него почти в ужасе.

— Он действительно здесь стоял до недавнего времени, — ответила она, преодолевая чувство внезапного страха. — Но я велела поставить его там, возле пианино. Но откуда вам про это известно, пан Янек?

— У меня такое впечатление, что я знаю эту комнату уже давно, что я здесь уже когда-то был, что я узнаю эти вещи — мебель и все остальное… Словно бы я после многих лет возвратился в собственный дом…

— Это невозможно, — прошептала она, судорожно сжимая его руку. — Вот уже двадцать шесть лет ни один мужчина не переступил порог этой комнаты. Вы — первый.

— Это тем более странно, но это факт. Так значит — там, около пианино. Да, теперь вижу.

Он подошел к шкафчику.

— На верхней полке, с левой стороны, у самой стенки, должен стоять томик поэзии Леопольда Стаффа.

Он открыл шкафчик и заглянул внутрь.

— Есть! — радостно крикнул он. — Есть!

Он взял в руки лунно-голубую книжечку.

— «Цветущая ветвь». Вы знаете эти стихи, Кристина?

— Знаю ли я? Это был наш любимый поэт. Его стихи мы всегда читали вместе. В последний раз — вечером, накануне смерти мужа. Поздней ночью, словно предчувствуя предстоящую вечную разлуку, муж декламировал мне «Одинокую виллу» — этот маленький лирический шедевр, в котором вибрирует печаль осеннего умирания.

Гневош протянул ей открытую книгу. Она бросила быстрый взгляд на страницу и побледнела.

— Да, это то стихотворение. Сегодняшний вечер — как странный сон. Я постепенно теряю ощущение реальности… Дайте мне, пожалуйста, руку.

Он ее нежно обнял и, глядя в сад, залитый богатством умирающего солнца, начал тихим, проникновенным голосом, воспроизводить слова поэта:


Тень, что нашу любовь вдруг окрасила горестью,

Я давно уже чувствовал в сердце своем.

Помнишь: шли мы вдоль тихой аллеи и с робостью

Ты смотрела на скрывшийся в зарослях дом.


Утопающий в нежном жасминовом запахе,

Погруженный в густой аромат желтых роз,

Он белел в кровяном вечереющим зареве,

Как навязчивый призрак несбывшихся грез.


У ворот его черных, по-мастерски кованых

Мы стояли, взирая на призрачный сад.

Я рукой потянулся к нему, зачарованный…


От волнения у него отнялся голос. Он замолчал. Тогда Кристина, прижавшись головой к его груди, продолжила:


Но ворота закрыты — и меркнет твой взгляд.


И ты, может быть, видела — там, за оградою,

Растянулась, как глыба белесого льда,

Одиноко лежащая скорбная статуя,

Что ворота открыть нам спешила тогда.


Но упала, не выдержав гонки, и вот —

Мы остались стоять у закрытых ворот.


Последние слова стихотворения уплыли в пространство вместе с последним, прощальным лучом заходящего солнца. На небе горела вечерняя зоря, в комнату вливался сумрак. Откуда-то из кустов жасмина послышалась трель первого соловья.

Молча они вышли из дома на садовую дорожку. Все казалось чудесным повторением чего-то, что уже случилось много лет назад. Каждый шаг по извилистым, петляющим между клумбами тропинкам был далеким эхом прошлых прогулок. Так они дошли до беседки. Здесь он признался ей в любви. Она без слов подставила ему свои прелестные губы и не противилась, когда он ласкал своими губами ее грудь. Когда они возвращались из холодного сада, была уже звездная ночь. Боковыми дверями они вошли в виллу.

— К Бендзинскому ты больше не вернешься, — решительно сказала она. — Останешься у меня, а завтра утром мы уедем за границу.

— Дорогая, — нерешительно возразил он. — Я не хотел бы быть для тебя обузой. Я — человек без профессии.

Она нетерпеливо его перебила:

— Все это мелочи по сравнению с нашей любовью. О денежных средствах тебе не следуют беспокоиться. У меня есть состояние. Впрочем, ты восполнишь свое образование за границей и через несколько лет сможешь выбрать себе профессию. Теперь самое главное для нас — уехать отсюда как можно скорее.

Он прижал к губам ее руку.

— Чем я заслужил такую доброту, Кристина?

— Люблю тебя.

А потом наступила ночь безумного наслаждения. Под утро Гневош впал в состояние, похожее на транс. Он замер, его глаза остекленели и, неподвижный, бессильный, он застыл в ее объятьях. Она беспомощно смотрела на его красивое молодое тело, которое еще мгновение назад трепетало в спазме блаженства и дарило ей сладость мужских ласк.

Вдруг она почувствовала на лице холодное дуновение и увидела над собой мглистую фигуру другого мужчины.

— Кто здесь? — ее собственный голос показался ей чужим и сдавленным. — Кто здесь?

Лицо призрака озарилось доброй, приветливой улыбкой. Она узнала его.

— Владек, прости меня! — застонала она и заслонила лицо от его светлого взгляда.

И тогда она услышала его голос, тихий и ласковый, как раньше:

— Не беспокойся, Кристина. Ты не изменила мне. Тем, кого ты держала этой ночью в объятьях, был я. Потому что волею высших сил дано мне было вскоре после моей смерти воплотиться в новом теле — том молодом теле, которое я теперь на время покинул, чтобы в прежнем виде раскрыть тебе тайну нашей повторной любви.

Его голос умолк, а когда она подняла глаза, призрака больше не было. Зато в сером утреннем свете, проникающим в спальню сквозь опущенные жалюзи, она почувствовала пламенный взгляд Гневоша.

— Мой муж!

И она бросилась в распростертые к ней объятия.

Около семи часов утра они оделись и через веранду вышли из дому. Перед садовой калиткой они окинули прощальным взглядом виллу — храм своей любви; сад, клумбы и беседку — свидетелей своего счастья.

— Идем же отсюда! — сказала она сдавленным от слез голосом. — Опоздаем на поезд. Пойдем, Янек.

Он стоял как завороженный, и она силой оттащила его от зачарованного места. Они вышли на улицу. Когда он захлопнул садовую калитку, ему показалось, что они навеки закрывают за собой врата своего счастья.

Утро было мглистое. Серый туман клубился в воздухе и заслонял все вокруг. С нескольких шагов невозможно было разглядеть ни деревьев, ни фонарей. Тихая, как обычно, Лесная улица была погружена в полное оцепенение.

В течение первых нескольких минут им не встретился ни один прохожий. Так они дошли до ближайшего перекрестка. Вдруг на повороте тишину разорвал предупреждающий сигнал автомобиля. Кристина хотела сойти на тротуар, но, споткнувшись о бордюр, упала. Гневош наклонился и протянул ей руку. Но было уже поздно. Что-то неумолимое, как удар судьбы, отбросило его в сторону на несколько метров. Раздался короткий, пронизывающий сердце крик, и черная масса машины, выполнив свое страшное задание, нырнула обратно в туман…

Через четверть часа кто-то доложил в участковый комиссариат полиции, что на перекрестке улиц Лесной и Веселой, в луже крови, лежат двое человек. Тело женщины, ужасно изуродованное, выглядело как труп. Мужчина подавал признаки жизни.

Бунт

Гневош боролся со смертью шесть недель. Шансы на победу были малы главном образом из-за того, что в борьбе принимал участие только организм. Душа, оглушенная обухом несчастья, была на стороне «противницы». Поэтому, когда после долгих дней горячки он пришел в себя и впервые открыл глаза, им овладело непреодолимое чувство отвращения. Омерзительная горечь наполнило его естество до самых краев. Это чувство усилилось, когда он увидел, что находится в своем жилище при больнице Бендзинского и понял, что его ждет. Ко всему прочему навалилась на него лавина воспоминаний о Кристине. Он завыл от боли.

Потом, как серые, пыльные большаки, потянулись часы, дни, месяцы — однообразная литания повседневности, просеянная через решето скучной жизни. Единственной его целью стали походы на кладбище, на ее могилу, и долгие, одинокие прогулки по Лесной улице. Возвратившись домой, он, когда никто его не слышал, заходился громким, безутешным детским плачем. Это приносило ему облегчение. На следующий день он рьяно брался за работу — совершенствовал технические знания, наверстывал упущенное, конспектировал, рисовал чертежи. Так было до полудня. Потом его энергия иссякала и у отчаявшегося Гневоша опускались руки.

Бендзинский не слишком это приветствовал. Он видел здесь признаки бунта против самого себя и желание стать независимым. И он был прав. Эмоциональная жизнь Гневоша после преодоления апатии сводилась к двум желаниям — чтить умершую и освободиться от влияния «благотворителя и опекуна». Их взаимные отношения заметно охладились. К тому же в медиумизме Янека наступил период значительного застоя, причину которого Бендзинский усматривал в «пагубном влиянии идиотского романа с этой экзальтированной Шлёнской — упокой, Господи, ее душу».

Но с Гневошом на эту тему он не обмолвился ни словом, как будто бы трагическое происшествие вообще не имело места. Это упорное замалчивание, это холодное игнорирование его чувств задевали Гневоша сильнее всего. Он начал ненавидеть доктора и его эксперименты — они стали для него синонимом цепей, в которые была закована его молодая жизнь. Со временем, кроме своего «импресарио» и опекуна в одном лице, в своих несчастьях он стал винить укрытые силы потустороннего мира, которые избрали его, Яна Гневоша, инструментом для своих темных, часто капризных, иногда гротескных целей. Именно они, казалось, управляли его судьбой, и сколько бы он не пытался освободиться от их влияния и руководствоваться собственными чувствами и желаниями, они возвращали его с пути и напоминали ему об «истинных» его задачах и обязанностях. Дважды они уже дали ему почувствовать свою волю: в первый раз — отстраняя от него дочь садовника, во второй раз — жестоко уничтожив бесценную жизнь Кристины.

Так теперь, с перспективы прошедших двадцати шести лет, представлялась ему прежняя его жизнь. Придя к такому выводу, Гневош решил вступить в беспощадную борьбу с потусторонним миром. Он должен был, хотя бы ценой жизни, сбросить с себя ненавистные оковы и перестать быть рабом. И хотя предчувствие говорило ему, что это будет борьба с собственным предназначением, он не устрашился. Предпочитал умереть, чем быть марионеткой, движимой руками химерических личностей. Впрочем, он мог победить. Он верил, что можно преодолеть козни судьбы при помощи сильного напряжения воли.

Прежде всего следовало определить методы и способы. Из книг по медиумизму и скудных, но ценных намеков Бендзинского он понял, что наиболее эффективным способом, ослабляющим развитие медиумических способностей, являются частые половые акты, а также интенсивный, поглощающий множество энергии, — как психической, так и физической, — образ жизни. Первый из этих способов в настоящее время был ему недоступен. Тоска по умершей и память о ней исключали все мысли сексуального характера. Оставался второй способ, за который он уцепился с фанатической горячностью.

Поскольку в связи с духовным освобождением ему следовало освободиться от доктора также и материально, Гневош должен был стремиться всеми силами получить работу и приобрести какое-то общественное положение. Не желая пользоваться деньгами опекуна, он начал давать частные уроки в городе. На заработанные таким способом средства он купил необходимые для образования книги и учебники. Если он еще не выселился из своей квартиры при больнице, то только из-за «долга благодарности». За полученные в предыдущие годы «благодеяния» он отдаривался, предоставляя в распоряжение доктора свои медиумические способности. Гневош вообще любил ситуации ясные и однозначные, и в этом отношении совесть его была чиста.

Но и Бендзинский не терял времени даром. Лихорадочная учеба и страстное почитание покойной не ускользнули от его внимания, а поскольку они значительно ослабляли медиумические способности Янека, он решил этому противодействовать — осуществить давно задуманный план и увезти воспитанника за границу. Смена обстановки, дорожные впечатления и переживания должны были привести к радикальным переменам в характере питомца. Доктор надеялся, что только там «все сентиментальные фантазии и мечты о самостоятельности улетучатся из его головы».

Но и здесь он встретился с решительным сопротивлением. Гневош категорически заявил, что не уедет. Дело дошло до скандала. Прозвучали резкие слова, которые окончательно все решили. В результате, в тот же день, Гневош расстался с Бендзинским навсегда и поселился в мансардной комнатке на улице Стежковой, в отдаленном, только что включенном в городскую черту районе, и в непосредственной близости от Лесной улицы.

Разрыв отношений с доктором совпал с окончательным этапом его учебы в высшей технической школе. Через несколько дней после этого Гневош сдал первый инженерный экзамен и получил небольшую должность на механическом заводе. Впервые за многие годы он вздохнул полной грудью. Стоял, наконец, «на собственных ногах».

С тех пор интенсивная работа на заводе занимала все его время с утренних часов до обеда. Вечера он посвящал Кристине. Часть времени он проводил на Повонзках[6], у ее могилы, часть — на прогулках в окрестностях виллы на Лесной улице. Особенно эти прогулки отличались необыкновенным очарованием.

Тихая, безлюдная улица, а скорее липовая аллея, превращалась в храм воспоминаний. Здесь сквозь кованые ограды, перекрещенную плетенку сеток проглядывались задумчивые сады и фасады вилл, там со стены беспомощно свисали зеленые вуали плюща, переплетенные косами роз, в ином месте огромной свечой возвышался над воротами кипарис. Вечернее солнце дарило этому переполненному меланхолией уголку прощальную улыбку или, пламенея на стеклах окон и веранд, отмечало свои предсмертные минуты. По тротуарам, садовым дорожкам, по стенам вилл и ограждениям ползли тени. Опускались сумерки.

Гневош останавливался перед калиткой ее виллы и смотрел в глубину — на заросший сорной травой сад, увитую диким виноградом беседку и сонный, глядящий стеклянным взором своих окон дом. Никто не выходил ему оттуда навстречу. Заколдованная чарами грусти вилла была пуста и безлюдна. И когда из соседних вилл падал свет ламп и доносились голоса вечерней жизни, дом Кристины был окутан мраком и забвением. Поздней ночью возвращался Гневош в свою мансарду…

Так прошли следующие два года. Приближался мужской возраст. Боль после утраты Кристины утихла, успокоилась и перешла в стадию затянутых меланхолической мглой воспоминаний. В это же время Гневош полностью закончил свою учебу и получил диплом инженера. На заводе ему увеличили жалование и доверили ответственную должность. Он снискал себе репутацию хорошего работника.

От размышлений над медиумизмом он сторонился как от заразы, а свои собственные способности скрывал как можно более старательно, желая, чтобы люди о них позабыли. К сожалению, было много таких, которые помнили. И они не давали ему покоя. Как от своры собак ему приходилось спасаться от постоянных происков различных медиумистов, профессионалов и любителей, которые предлагали ему значительные денежные суммы, лишь бы только заполучать его для экспериментов. Он предчувствовал, что среди них были эмиссары Бендзинского, и поэтому еще решительней отклонял все предложения.

Труднее всего ему было бороться с его собственным психофизическим устройством — с тем, что он называл своим психофизическим предназначением. Независимо от своей воли, инженер время от времени впадал в транс. К счастью, он чувствовал предвещающие симптомы и всегда вовремя успевал укрываться от человеческих глаз. Явления чаще всего происходили без участия зрителей. А это его как раз очень устраивало. У него не было никаких актерских амбиций, свойственных так называемым профессиональным медиумам. Злобную радость приносило ему то, что благодаря таким мерам предосторожности он перечеркивал планы потусторонних существ и не давал им использовать себя в качестве посредника между этим и тем светом. Ибо возникновение призраков из его телеплазмы он, в большинстве случаев, объяснял активным вмешательством бестелесного интеллекта.

Несмотря на это, некоторые проявления его медиумизма время от времени становились известны «ближайшему окружению», потому что иногда, после вызванного трансом кризиса, он неоднократно замечал любопытные, с примесью благоговения, взгляды.

Тогда он еще больше ожесточался и обещал себе, что в будущем удвоит бдительность. Самым действенным средством был бы, несомненно, переезд в другую местность, где он оказался бы личностью менее известной. Но на это Гневош не мог решиться. Его удерживали здесь могила и дом Кристины. Посещения кладбища и прогулки по Лесной улице были чем-то неотъемлемым, вошли в кровь и стали его «второй натурой». Без этого он не воображал свою жизнь. Его мечтательная душа, благодаря своей глубокой эмоциональности, была тесно связана с миром воспоминаний и символов.

В один из осенних вечеров он заметил, что не является единственным любителем прогулок по безлюдной улице. По тротуару, на противоположной стороне, прохаживалась молодая, светловолосая девушка в траурном платье. Ее присутствие раздражало его.

«Наверное, какое-нибудь любовное свидание, — подумал он, окинув ее недружелюбным взглядом. — Не могла выбрать себе другое место!»

Свидания на Лесной улице он считал профанацией. Но его заинтриговала ее лицо — благородное, серьезное, отмеченное грустью. Он решил проверить свою догадку и украдкой стал за ней наблюдать. Она прошла вдоль всей липовой аллеи до конца, повернула назад и все тем же медленным, хотя и полным девичьего изящества шагом, прошлась на такое же расстояние в противоположном направлении — до перекрестка Лесной и Стежковой.

«Ждет жениха, — решил инженер. — Какого-то непунктуального нахала!»

Прошел час, второй — девушка не уходила. На ее лице не было ни тени раздражения. Спокойная и задумчивая, она, словно дух печали, двигалась между рядами желтеющих деревьев. А когда начали сгущаться сумерки, опустила черную, непроницаемую вуаль и медленно направилась в сторону города.

«Несостоявшееся свидание, — определил ситуацию Гневош. — Но, честно говоря, мне ее немого жаль. Этот ее приятель — или законченный негодяй, или идиот. Столько времени заставил ее напрасно ждать».

И, бросив печальный взгляд на виллу Кристины, он задумчиво побрел в сторону Стежковой.

На следующий день повторилось то же самое. Она была даже раньше его. Когда он пришел на Лесную, она уже гуляла по противоположной стороне улицы. И на этот раз никто ее не сопровождал и не присоединился к ней позже. Ушла как вчера — перед наступлением темноты.

— Может, она сумасшедшая? Интересно, заметила ли она меня?

Его интерес к девушке в трауре возрастал с каждым днем. Всегда, в три часа дня, она появлялась в аллее и не уходила оттуда до захода солнца. Ее не пугало ни осеннее, пропитанное дождем ненастье, ни порывистый плач ветра, ни беспроглядный туман, не обескуражили ни зимние вьюги, ни пробирающие до костей морозы. Она приходила каждый день.

Гневош так привык видеть ее на другой стороне улицы, что когда, в конце зимы, она несколько дней не приходила, он, к своему удивлению, понял, что ему ее не хватает. Теперь стройный, элегантный силуэт «скорбящей» был неотъемлемой частью священного уголка и играл в нем роль одного из поэтических начал. Инженер сокрушался по поводу ее отсутствия и чуть было не бросился ей радостно навстречу, когда после недельного отсутствия снова увидел ее идущую по аллеи. Он вовремя совладал с собой и, смутившись, опустил руку, уже потянувшуюся к шляпе.

Она, тихая и задумчивая, прошла по другой стороне. Сегодня она казалась более бледной и похудевшей.

«Серьезно переболела, бедняжка. В прошлый раз мороз был ужасный и тогда, должно быть, простудилась».

Он смотрел на нее взглядом полным сочувствия и доброжелательности…

Прошла зима, и близилась к концу весна. Девушка в трауре по-прежнему появлялась на Лесной улице. Однажды, под конец июня, ее прогулка продолжалась дольше обычного, и хотя сумерки уже голубым покровом опустились на улицу, девичья фигура все еще темнела между деревьями. Может, задержал ее аромат недавно расцветшего жасмина и сирени или медовое благоухание рассыпающих пыльцу лип.

Вдруг Гневош услышал тяжелые, шаркающие шаги. Какой-то мужчина с подозрительной внешностью показался на другой стороне улицы и медленно приближался к незнакомке. Девушка впервые проявила признаки беспокойства. Она быстро огляделась вокруг и сошла с тротуара на середину проезжей части. Подозрительный тип заметил это и последовал ее примеру. Через некоторое время он уже стоял возле нее и, сняв шляпу, что-то говорил. Она отпрянула и побежала в сторону Веселой улицы. Тот бросился за ней в погоню и, грубо схватив за руку, остановил.

Гневош в несколько прыжков преодолел разделяющее их расстояние и одним ударом кулака, ловко направленным в локоть противника, освободил руку девушки.

Мужчины яростно посмотрели друг на дуга. Незнакомый тип характерным движением отвел руку назад, чтобы вынуть оружие из заднего кармана. Гневош опередил его и, предотвратив одной рукой опасный жест, другой рукой ударил его в подбородок.

Противник завыл от боли и свалился у его ног. Тогда инженер заметил торчащую из заднего кармана его брюк рукоять браунинга. Он быстро вытащил оружие и спрятал во внутренний карман своего плаща. Тот тем временем поднялся на ноги и блеснул злобными, налившимися кровью глазами.

— Ты, скотина! — зарычал он, кипя от ярости и отступив на несколько шагов. — Заплатишь за это!

Он снова потянулся рукой назад и выругался:

— Ты, ворюга! Стащил у меня ствол! Отдай!

Впервые за много лет Гневош был в прекрасном настроении.

— Ну, хватит этой болтовни. Убирайся отсюда поскорее, если не хочешь получить еще перед дорогой. А свой «ствол» сможешь забрать завтра в ближайшем комиссариате полиции, куда я его отнесу в качестве военного трофея. Ну, проваливай!

Предупреждение, сделанное наполовину веселым, а наполовину грозным тоном, подействовало. Негодяй, ругаясь и грозясь вполголоса, направился в сторону Стежковой и вскоре исчез в сгущающихся сумерках.

Гневош с поклоном подошел к стоящей неподалеку и дрожащей еще от испуга девушке.

— Прошу простить такую грубую сцену, но я не мог найти другого способа, чтобы избавить вас от этого назойливого типа. Разрешите представиться — инженер Ян Гневош, к вашим услугам.

Она протянула ему руку.

— Благодарю вас. Меня зовут Людвика Кшемуская.

— Я должен вас проводить, даже если это будет против вашей воли. Этот апаш может еще вернуться.

— С удовольствием воспользуюсь вашей любезностью.

Они направились в сторону Веселой. Энергия Гневоша, разбуженная физической борьбой, нашла выход в оживленной беседе.

— Угораздило же вас возвращаться сегодня с прогулки по Лесной позднее обычного!

Она растерянно подняла на него прелестные голубые глаза:

— Позднее обычного? Так вы и раньше видели меня на этой улице?

— С прошлой осени я встречаю вас на Лесной улице ежедневно.

Наступило неловко молчание. Он чувствовал, что девушка не рада тому, что кто-то открыл ее загадочные прогулки.

— Вы, наверное, живете на этой улице? — попыталась она прояснить ситуацию.

— Нет. Я живу дальше, на Стежковой.

— Значит вам нужно каждый день проходить по Лесной?

— Не обязательно. Для того, чтобы попасть в город, у меня есть другая, более короткая дорога.

— Тогда я не понимаю, на каком основании вы утверждаете, что с осени я ежедневно хожу по Лесной.

Он дружелюбно на нее посмотрел.

— А если бы у меня был особый повод для ежедневных прогулок по Лесной? Если бы и меня непреодолимо тянуло в этот уголок?

Панна Кшемуская вдруг остановилась. В свете уличного фонаря ее лицо казалось необычайно взволнованным.

— Значит, и вас связывают с этой улицей воспоминания?

Тогда Гневош ей во всем признался. Она слушала с глубоким интересом, и когда он закончил, тихо спросила:

— Значит, вы ее так сильно любили?

А когда он молчал, глядя ей в глаза, она сжала его руку:

— Какой же вы бедный, очень бедный.

Он наклонился и с благоговением коснулся губами ее руки. И снова они шли некоторое время в молчании. Потом она рассказала ему о себе. Она была дочерью эмигранта, владельца медных рудников в Австралии. Шесть лет назад отец послал ее в Польшу, которая была ей незнакома, поскольку она родилась на чужбине, в Сиднее. В Варшаве под присмотром старой тетки она закончила среднюю школу и университет. Во время учебы в университете она обручилась с молодым, перспективным ученым. Их свадьба должна была состояться в конце мая прошлого года. За несколько дней до свадьбы Мечислав неожиданно заболел менингитом. В течение недели болезнь ужасным образом истощила его организм. Он умер в последний день мая. Лесная улица была любимым местом их прогулок.

Лаконичный, сведенный практически к короткому отчету рассказ панны Кшемуской произвел на Гневоша сильное впечатление. Но за скупыми, укрытыми под вуалью стыдливости словами дремала бездна пережитых страданий. «Тишина голубизны»[7], покоящаяся на прекрасном лице серьезной панны Людвики, была лишь поверхностью, под которой клубился сонм воспоминаний и терзающей душу боли.

Когда они расставались возле ближайшей трамвайной остановки, то оба чувствовали, что их уже объединяют сильные, прочные узы симпатии.

— Капризная случайность привела нас, товарищей по несчастью, в одно и то же место, — говорил он, пожимая ей на прощание руку.

— Случайность? — с сомнением отвечала она. — Я не верю в случайность.

— Значит, судьба?

Ответа не последовало. Унес его с собой трамвайный вагон.

* * *

С тех пор они совершали совместные прогулки. Сначала по Лесной, потом, когда наступили погожие летние дни, — за город, в ольховую рощу. Людвика любила, когда он рассказывал ей о себе. Его фамилия была ей известна из журналов и докладов Психиатрического общества, которые она время от времени просматривала. Его медиумические способности, видимо, ее сильно заинтересовали, и она просила подробно рассказывать ей об их развитии. Гневош делал это неохотно и абсолютно перед ней не укрывал, что борется с медиумизмом, считая его своим злейшим врагом. Поэтому она вскоре перестала настаивать и их разговоры приобрели более жизнерадостный характер. Однажды она с оттенком сомнения спросила, не взял бы он ее с собой на могилу Кристины. Это просьба его растрогала.

— Какая же вы хорошая! — сказал он с благодарностью.

Когда они возвращались с кладбища, он по дороге зашел в цветочную лавку и купил ей розы. Она приняла их с радостным блеском в глазах. Потом вдруг ей сделалось грустно. Он осторожно прикоснулся к ее руке.

— Не надо об этом думать. Вы приняли эти цветы от друга. Она за это не рассердится.

Людвика покраснела и опустила голову. Большая, тихая слеза медленно потекла по ее щеке.

— Ради Бога! — воскликнул он. — Я не могу смотреть на ваши слезы, панна Людвика!

— Уже все прошло, — с улыбкой на бледном лице успокоила она его.

Этот вечер еще сильнее их сблизил. В августе Гневош пришел с официальным визитом в дом ее тетки, пани Звислоцкой. Старушка приняла его сердечно. Она уже много слышала о нем от племянницы.

С тех пор он был постоянным гостем в доме на Аллеях Уяздовских. День десятого сентября решил их судьбу. В тот день Гневош пришел раньше обычного, потому что они вместе должны были пойти в театр. Людвика встретила его грустная и задумчивая. Когда он спросил про причину ее печали, она протянула ему письмо со штемпелем Сиднея. Он прочитал. Письмо было от ее матери. Пани Цецилия Кшемуская сообщала об опасной болезни ее мужа и просила дочь вернуться.

Гневош отдал письмо и выжидательно посмотрел ей в глаза.

— Через неделю я уезжаю в Австралию, — тихо, но решительно заявила она. — И, наверное, больше в Польшу не вернусь.

Глубокая морщина прорезала лоб инженера.

— А что будет со мной? — жалобно, как ребенок, спросил он. — Я сегодня уже без вас жить не смогу.

Светлый блеск озарил ее глаза. Она крепко сжала его руку в своих ладонях.

— А как же она? Кристина?

— Я почитаю ее как святую, но я люблю вас, Людвика.

— Значит, вы поедете со мной. Вы устроитесь на работу инженером в рудниках моего отца. Ну? Согласны?

Он смотрел на нее ослепленный счастьем.

— Я не могу поверить в то, что слышу.

— И, тем не менее, вам придется поверить, — сказала она с улыбкой грустной, но и слегка кокетливой.

— И вы хотите это сделать для меня как для своего друга?

— Может быть, не только как для друга.

И очаровательный румянец заиграл на ее лице.

Гневош, будучи не в силах совладать с собой, обнял ее за талию и прижал к груди.

— Людвика! Людвика, дорогая, хотела бы ты стать моей женой?

В ее губах, жаждущих поцелуя, он нашел молчаливый ответ на вопрос…

Спустя несколько дней в костеле Св. Шимона состоялась их бракосочетание. А на следующий день они уехали экспрессом в Вену.

* * *

Они нигде не останавливались надолго, потому что им дорого было время. Одну ночь они провели в Вене, вторую — в Триесте и там сели на пароход, направлявшийся в Александрию. Переправа через Средиземное море прошла успешно. Погода не подвела. Судно, раскачиваясь на легкой волне и не сбавляя ходу, мчалось к берегам Африки. И если бы не мысли о тяжелобольном отце, Людвика чувствовала бы себя совершенно счастливой. За это время она еще больше похорошела, расцвела полной женской красотой. Ее стройное, девичье тело сделалось спелым в солнце супружеских ласк и приобрело мягкие, соблазнительные формы. Неоднократно Гневош с гордостью примечал, как молодые мужчины провожают ее страстными, полными обожания взглядами.

— You have a very pretty wife[8], — признался ему на палубе какой-то седой, аристократического вида джентльмен. — You happy man[9].

Они отнеслись к этим словам как к отцовским, с доброжелательной улыбкой.

В Александрии они задержались на дольше. Пассажирское судно «Победитель», на котором они должны были продолжить путешествие, отходило в Австралию только через три дня. Но на путешествие в глубь материка не было времени. Впрочем, Людвика чувствовала легкую усталость и хотела отдохнуть. Они посетили только Каир.

Тут с Гневошом приключилась необычная история. Осмотрев все городские достопримечательности, он и Людвика зашли в одну из кофеен на берегу Нила, чтобы послушать вечерний концерт. Они расположились под пальмами, которые раскинули свои ветви над двором кофейни. Играл оркестр, состоявший из музыкантов разных национальностей. Кроме местных, с удлиненными, немного птичьими профилями, виднелись лица арабов, турок, евреев, сирийцев и негров.

Музыка, — как правило, громкая, — сохраняла, однако, некоторый стиль — преобладал мотив восточной меланхолии, который перемежевался взрывами страстных мелодий.

Во время одного из антрактов вошел индусский факир с небольшим мальчиком, которому на вид было лет десять. Факир разослал посреди двора коврик и, сев на корточки, начал показывать фокусы.

В них не было ничего особенного — все они были известны по рассказам и книгам. Сперва он, в течение десяти минут, привел к тому, что семечко какого-то экзотического растения, посаженого в вазочке, стало прорастать, выпустило почки и расцвело. Потом он продемонстрировал знаменитый на Востоке фокус с висящим в воздухе канатом, по которому карабкался его малолетний помощник. Наконец, играя на флейте, он заставил танцевать змей.

Раздались аплодисменты, и ему стали кидать деньги. Гневош со скептической улыбкой приглядывался к этим финтифантам. Даже если и была в них какая-то доля правды, то он тем более презирал факира. Он не любил людей, торгующих сверхъестественными явлениями, и относился к ним, как к шарлатанам. Старик, похоже, заметил это. Его черный глаз, спокойно и бесстрастно несколько раз взглянул на инженера и его жену. Зато другие не скрывали своего полного восхищения и признания. Он и мальчик ушли довольные произведенным эффектом.

Оркестр стал играть танец дервишей. Около одиннадцати часов вечера супруги Гневош вернулись в свою гостиницу, расположенную от кофейни в нескольких шагах. Людвика, утомленная впечатлениями дня, тотчас заснула, а Гневош сел под аркадами открытой веранды и вслушивался в ночные голоса.

Неподалеку шумели волны Нила, вдали, в прибрежном кабаке, слышались крики ссорящихся моряков, на втором этаже кто-то несмело бренчал египетским систром.

Вблизи послышался шорох. Инженер обернулся и увидел на ступеньках веранды темный контур мужчины. Незнакомец прижал палец к губам и оперся о перила балюстрады. Гневош узнал факира.

— Твоя леди спит, сахиб? — шепотом спросил он по-английски.

Инженер утвердительно кивнул.

— Я пришел, сказать тебе несколько слов, сахиб. Я распознал в тебе одного из тех немногих людей в Европе, которым дано общаться с мертвыми. Среди нас, сынов Востока, таких людей больше. Я хочу предупредить тебя, сахиб, как брата, как близкого мне телом и душой человека.

Гневош встал и медленно приблизился к ночному гостю.

— Откуда ты можешь про меня что-то знать?

— Я видел лица мертвых, и я видел духов пространства, которые тебя окружали. Они твои враги. Ты их обидел, сахиб. Ты не слушаешься их.

— Я — свободный человек.

— Человек зависит от неведомых сил, которые часто сильнее его. Мудрость заключается в том, чтобы уметь примирить свою волю с их волей, а может, таким образом, и с волей Извечного. Настоящий мудрец дозревает до своего предназначения. Вы, люди Запада, не понимаете этого.

— В том-то и заключается разница между нами, европейцами, и сынами Востока, что мы не идем на поводу у того, что вы называете предназначением. Мы боремся и создаем свой собственный мир. И поэтому мы ушли вперед, а вы остались далеко за нами.

На лице факира промелькнула тень улыбки.

— Видимость, сахиб, это только видимость. Великие махатмы Востока обладают знанием стократ более глубоким, чем ваши ученые. Но они не выставляют его, как вы, напоказ на базарах и улицах, не меняют на жетоны вашей культуры и цивилизации. Наш час еще не пробил. Но я здесь не затем, чтобы тебя переубеждать. Я пришел тебя предостеречь. Мне жаль тебя и твою светловолосую леди. Она молода и красива.

Гневош с тревогой посмотрел в глубь дома, где за тростниковой загородкой спала Людвика. Через некоторое время, успокоенный абсолютной тишиной, он снова обратился к необычному гостю.

— Что же ты советуешь?

— Оставь ее. Позволь, чтобы ею распорядилась судьба. Пусть она сама едет туда, куда вы теперь стремитесь вдвоем.

— Не могу — она моя жена.

— Тогда вернись с ней на родину и более не противься воле духов.

Инженер положил руку на его плечо и сказал тихо, но решительно:

— Я никогда больше не буду их слугой.

— Ты пожалеешь об этом, сахиб. Я сделал то, что велел мне внутренний голос.

— Твоим советом я, к сожалению, воспользоваться не смогу. Я не сойду с избранного пути.

Он протянул руку на прощание. Факир слегка прикоснулся к ней кончиками пальцев и исчез в темноте.

Опершись о балюстраду веранды, Гневош некоторое время вслушивался в ночную тишину. Слова старика, — причудливые, иррациональные, нереальные, — вплетались в нее медленно, как сонное кружево. Словно последние, слабые отголоски вещей, которые он уже оставил позади. Перед их обличием он чувствовал себя сильным, облаченным в доспехи. Он устало потянулся, зевнул и тихо засмеялся. Ему ответил плеск весла и заблудившийся в ночи фрагмент мелодии. Кто-то проплывал мимо и напевал веселую, беззаботную песенку.

Гневош отодвинул портьеру и заглянул в комнату. На его лице отразилось умиление. На оттоманке, в неярком свете матовой лампы, спала Людвика.

Свернувшись в клубок, с правой рукой подложенной под голову, с золотыми локонами, с личиком нежным, девичьим, она была как ребенок, которого волшебной сказкой убаюкала няня…

Он бесшумно разделся, погасил свет и лег рядом с ней на циновке. Вскоре его дыхание успокоилось и слилось с ее ровным дыханием…

* * *

Утром следующего дня «Победитель» поднял якорь. Была погожая, солнечная пора. Судовой флаг, висящий на передней мачте, трепетал в утреннем бризе. Несколько поднятых в порте египетских флагов отвесило судну уважительный поклон. Судно взяло курс на Суэц.

Путешествие через канал и Красное море прошло спокойно. Около мыса Гвардафуй из-за сильного тумана чуть было не дошло до катастрофы. Только благодаря мастерству капитана Питерсона удалось избежать столкновения с французским пакетботом, возвращавшимся на родину с Мадагаскара.

Судно благополучно вышло на просторы Индийского океана. Начал дуть мягкий пассат. Стоя у борта плечом к плечу, Ян и Людвика все дни проводили на палубе. Они находились под волшебным очарованием морского безбрежия. По многу часов стояли, засмотревшись в темно-сапфировые просторы. Спокойствие огромной воды умиротворяло их души. Они грезили наяву. Реальность была чудеснее мечты.

Судно прошло вблизи Цейлона и направлялось на юго-восток, к Австралии. Они вошли в зону тропической жары. Людвика переносила ее с трудом, хотя и посылала склонившемуся над ее шезлонгом мужу вялые от зноя улыбки. В тени заботливо раскрытого, большого оранжевого зонта ее лицо казалось ему исхудавшим и каким-то далеким. Он брал ее руку в свои ладони и ласково гладил.

— Courage, madame![10] — утешал, проходя мимо, капитан Питерсон. — Ожидается перемена.

И она наступила. На следующий день с утра дул сильный, холодный ветер. Они огибали тогда юго-западную оконечность Австралии. Около полудня ветер усилился, горизонт затянулся тучами и хлынул проливной дождь. Моряки, раздевшись по пояс, с удовольствием подставляли загорелые тела под дождевые струи. Вечером распогодилось. Над судном нависло звездное тропическое небо, отмеченное широким размахом Южного Креста. Этой ночью Людвика спала на палубе,

В последующие два дня плавание проходило нормально. Вблизи острова Кенгуру барометр начал быстро падать. Среди членов команды чувствовалось легкое возбуждение. Пространство наполнилось душной, настороженной тишиной. Приближался тропический циклон.

Питерсон спустился к котлу и долго совещался с кочегарами. Когда он вернулся на палубу, его лицо было сурово и сосредоточенно. Гневош заметил, что поршни работают с удвоенной силой, а судно поворачивает в южном направлении.

— Мы не зайдем по дороге в Мельбурн? — спросил он капитана.

— Нет. Во время шторма в открытом море «молоко». Я предпочитаю даже обогнуть Тасманию, чем оказаться в лапах урагана вблизи побережья. Лишь бы только не попасть в его «глаз».

Вечером появились первые порывы и залили палубу огромной волной. Пассажиры попрятались в каютах. Морская идиллия закончилась, за дело взялась стихия. Питерсон всю ночь провел на мостике. В перерывах между атаками гривистых волн, его голос, спокойный и уверенный, громко доносился из рупора.

«Победитель» героически боролся с волнами. Его скорость, усиленная напором ветра со стороны кормы, к утру достигла небывалой величины. Судно не плыло, а летело по волнам. Около полудня радиотелеграфист, определив положение судна, с удивлением обнаружил, что они находятся в нескольких морских милях к юго-востоку от Тасмании. Капитан приказал совершить поворот оверштаг и направить судно на север. Это был последний маневр, который удалось совершить «Победителю». Потом он превратился в игрушку тайфуна. Взбесившиеся волны подбрасывали судно как мячик, и оно неслось с огромной скоростью в неизвестном направлении. Рассвирепевшая стихия лишила людей всяческой инициативы. Она гнала в бесконечную даль. Уносила к таинственному предназначению. Определить местоположение было невозможно.

После пяти дней безумной гонки капитан, скорее благодаря интуиции, чем при помощи вычислений, пришел к выводу, что они несутся как одержимые по тропическим водам Тихого океана, к югу от Полинезийского архипелага. На следующий день судно, проскочив, как осужденное на вечное изгнание, мимо одного из разбросанных по водной пустыни коралловых атоллов, зацепилось килем за выступающую в море отмель. Под дном судна что-то ужасно затрещало и «Победитель», смертельно раненый, накренился на борт. Повреждение, видимо, было серьезное, потому что пароход внезапно потерял прежнюю скорость и начал раскачиваться. Вода стала стремительно врываться в трюм через распоротый корпус.

— К насосам! — раздался приказ капитана.

Все принялись за изнурительную, бесполезную работу. Через шесть часов вода проникла в машинное отделение и залила топки. Приближался конец.

Радиотелеграфист Слит высылал последние отчаянные депеши с просьбой о помощи. На воду были спущены только две оставшиеся спасательные шлюпки. Они были так тесно заполнены пассажирами, что, казалось, вот-вот перевернутся. Экипаж с капитаном остались на борту.

— Старайтесь как можно дальше отплыть от судна! — крикнул Питерсон через рупор людям в лодках.

— А вы, господин инженер, почему еще здесь? — удивился он, заметив Гневоша, который на руках выносил из каюты пребывавшую в обмороке жену.

— Я хотел привести ее в чувства, — оправдывался инженер, — а тем временем остальные нас опередили. Для нас уже нет места?

Питерсон обратился к людям из ближайшей шлюпки, которая уже отваливала от борта.

— Эй! Браун! Найди место для этой женщины!

В ответ послышались протестующие голоса.

— Перебросьте ее им в лодку, пока еще есть возможность! — крикнул Питерсон. — Рулевой Браун ее примет. Я на него рассчитываю. Бросайте, пока не поздно!

Гневош окинул Людвику последним, отчаянным взглядом, прикоснулся губами к ее губам и, оценив на глаз расстояние, бросил ее. На мгновение сердце замерло у него в груди. Пара загорелых мускулистых рук протянулась из шлюпки к падающему телу и вовремя перехватила его в воздухе.

— All right! — спокойно сказал Питерсон. — Я знал, что Браун не подведет.

Гневош, смертельно бледный, стоял рядом с Питерсоном на капитанском мостике и всматривался в быстро удаляющуюся шлюпку. Лодка с усилием шла в сторону первой, которая успела уже отойти от судна на безопасное расстояние. Потом сквозь грохот шторма прорвался крик ужаса.

— Их затопила большая волна, — сказал Питерсон наблюдая через подзорную трубу за первой шлюпкой. — Может, это и лучше, чем смерть от голода и истощения после многодневных скитаний по пустынному океану.

Гневош, стиснув зубы, следил за движением «своей» лодки. Она была еще в опасной близости от «Победителя» и упорно противостояла высоким волнам. В любой момент она могла разделить судьбу своей спутницы. Инженер провел взглядом по горизонту. Никакой надежды! Повсюду разгневанное море, водяные валы, взлохмаченные зелено-синие стены. Помощи ждать было неоткуда.

— Прощайте, парни! — услышал он еще слова стоящего рядом с ним на мостике капитана. — Мы уходим со спокойной совестью.

— Good-bye, капитан! — хором ответили ему моряки.

Гневош почувствовал, как вода заливает его ноги и доходит до колен и как чья-то рука привязывает его веревкой к поручням мостика. В последнее мгновение, когда судно уже погружалось в океанскую пучину, он увидел, как глубокая воронка, образованная тонущим «Победителем», засасывает внутрь себя последнюю шлюпку. Втянутая в водяные вихри гибнувшего судна, она пошла ко дну вслед за ним. Гневош пошатнулся и потерял сознание…

* * *

Когда, спустя много часов, он открыл глаза, то почувствовал ужасную жажду и невыносимую головную боль. Знойное тропическое солнце прожигало его темя. Соленая, почти горячая океанская вода разъедала его кожу.

— Людвика умерла! — прорвалась сквозь полусонное оцепенение страшная мысль. — Умерла!

Он скорчился от боли, словно червяк, и снова закрыл глаза. Но уже раз запущенный механизм мышления не стоял на месте, прял новые нити:

— Почему я не умер вместе с ней? Может, не надо было бросать ее в шлюпку?

Только сейчас он вдруг понял, что у него болит правое плечо, привязанное к чему-то твердому. Он посмотрел вокруг. Море. Безмерность колышущихся волн. Безоблачное небо. Солнце в зените. Пустота.

Он с трудом повернул голову вправо, в сторону болевшего плеча, и увидел фрагмент капитанского мостика, качающийся вместе с ним на поверхности океана.

«Кто-то привязал меня к поручням мостика, — подумал он. — Настоящая медвежья услуга».

— Питерсон! — начал вдруг звать он, восстанавливая в памяти последние минуты жизни судна. — Храбрый Питерсон, — повторил он уже тише.

— Good morning, инженер! — услышал он рядом с собой голос капитана. — Как вы себя чувствуете после ночного плавания?

Гневош не верил своим ушам.

«У меня галлюцинации из-за жажды и лихорадки. Конец уже близок», — подумал он, свободной рукой заслоняя лицо от беспощадных солнечных лучей.

— Почему вы не отвечаете на вопрос, дорогой инженер? — услышал он совсем рядом отчетливый голос Питерсона.

Он повернулся вполоборота и увидел на расстоянии одного метра от себя торчащую из воды голову и торс капитана.

— Капитан Питерсон, это вы? — спросил он, чтобы убедиться в реальности увиденного.

— Конечно, собственной персоной, — уверил его товарищ по несчастью. — Как вы себя чувствуете?

— У меня голова раскалывается от боли. Где мы находимся и как долго уже болтаемся на волнах?

— С полной уверенностью — на водах Тихого океана, в самой пустынной его части. Что касается времени, то, по моим наблюдениям, мы проболтались на волнах полдня, целую ночь и сегодняшнее утро вплоть до настоящего момента.

— А значит, «Победитель» затонул вчера?

— Если мои подсчеты верны, то да.

На некоторое время воцарилось молчание.

— Капитан, это вы привязали меня к поручням капитанского мостика? — возобновил разговор Гневош.

— По вашему тону я догадываясь, что вы не особенно мне за это благодарны. По правде говоря, вы правы. Вашей ситуации не позавидуешь. Да — это я.

Они, изнеможенные, снова замолчали. Солнце досаждало им все сильней. Голод и жажда терзали их организмы. Гневош порой терял сознание.

— Полагаю, что этот глупый фарс скоро закончится, — после нескольких часов мучений произнес Питерсон. — Мы не протянем долго. Голод не на шутку скручивает мои кишки. Впрочем, надеюсь, нам помогут акулы. Это и так настоящее чудо, что они до сих пор нас не почуяли.

Гневош не отвечал. Был уже слишком слаб. Он был равнодушен ко всему и с минуты на минуту ждал появления спасительной смерти.

После полудня повеял свежий бриз. Поднялась волна и их стало раскачивать.

— Ура! — услышал Гневош вечером радостный крик капитана. — Ура! Инженер! Земля, земля прямо по курсу! Руль на борт! Выровнять курс!

— Сошел с ума! — подумал Гневош, уже теряя сознание. — Это от голода и лихорадки.

Какая-то огромная волна схватила в свои объятия остатки мостика с потерпевшими кораблекрушение, подняла высоко над поверхностью океана и осторожно положила на песчаном берегу…

Часть вторая. Король Чандаура

Последняя воля Аталанги

Удар волны, хотя и не был сильный, оглушил их. Несколько часов они лежали на берегу без сознания. Солнце уже давно перевалило через зенит, когда капитан Питерсон стал проявлять слабые признаки жизни. Он открыл опухшие, налившиеся кровью глаза, глубоко вздохнул и окончательно пришел в себя. Под ним была земля. Ощущение земной тверди придало ему сил. Он слегка приподнялся и оперся на локоть. Тогда, в нескольких шагах от себя, он заметил растянувшегося на песке Гневоша. Их разделяли разбитые на куски остатки капитанского мостика. Веревки, которыми они были привязаны к его железным поручням, висели теперь на их руках, как порванные нитки. Питерсон удивлялся такому стечению обстоятельств. Мостик добросовестно выполнял свое задание до самого конца. Если бы ни эти несколько досок с куском изогнутого металла и ни эти несколько витков веревки…

— Эй, инженер! Ты еще жив?

Он сильно потряс товарища за плечо. Ответа не последовало.

— К черту! — выругался он. — Столько пережить и в последний момент отдать концы — это глупо. Да и мне вовсе не хочется одному оставаться на необитаемом острове. Надо его спасать. Может, он еще дышит.

Питерсон подполз к Гневошу и приложил ухо к его груди. Слабо, как укрытый в земных глубинах родник, билось сердце.

— Жив!

Он положил Гневоша на спину и стал приводить его в чувства. Умелые, ритмичные движения рук постепенно вывели тело инженера из безжизненного оцепенения. Щеки Гневоша начали приобретать живые оттенки. Он вздохнул полной грудью и пробудился.

— How do you do, old fellow?[11] — радостно приветствовал его англичанин.

Гневош молча пожал ему ладонь. Он был слишком слаб, чтобы ответить.

— Мне чрезвычайно жаль, что у меня нет под рукой ни капли виски, — посетовал Питерсон. — Виски поставил бы вас на ноги. Но мы не одни! Что за черт!

Инженер поднял тяжелую голову и вдали, на фоне скал, заметил светло-коричневые тела воинов. В остриях их копий, дротиков и топоров радужным блеском отражалось солнце.

— Туземцы, — равнодушно сказал он.

— Приближаются к нам боевым строем и ведут себя крайне осторожно. Триста водных помп! Уж не попали ли мы из огня в полымя? Они выглядят как любители человеческого мяса.

Гневош с трудом поднялся на ноги. Питерсон потянулся рукой к заднему карману и улыбнулся.

К счастью, уцелел браунинг.

Он поднял оружие и торжествующе сверкнул им в солнечных лучах.

— Хотя, с другой стороны, я сомневаюсь, что эти джентльмены в полной мере оценят важность такого средства обороны.

Он взял на прицел ближайшего из туземцев. Гневош остановил его.

— Что вы делаете, капитан? Револьвер промок, наверняка заржавел от морской воды, даст осечку, а мы только окажемся в глупой ситуации.

— Здесь вы как раз ошибаетесь, дорогой инженер. Они, кажется, что-то слышали об огнестрельном оружии, потому что переменили тактику. Разве вы не заметили этого по их движениям и поведению?

Питерсон говорил правду. Туземцы остановились, а их предводитель подавал потерпевшим кораблекрушение какие-то знаки.

— Ага, — заметил капитан. — Начинают вести переговоры. Это другое дело.

И он опустил браунинг. Расстояние между ними составляло не более пятидесяти шагов. Можно было уже легко различить их лица и услышать голоса. Островитяне, видимо, советовались по поводу своих дальнейших действий. Вскоре они приняли решение. Их предводитель, — высокий, хорошо сложенный мужчина, — отделился от остальных и, далеко отбросив от себя оружие, приближался к белокожим с дружелюбно протянутой рукой. Капитан отдал браунинг Гневошу.

— Оставайтесь на месте и будьте готовы в любой момент воспользоваться оружием. Я поговорю с этим джентльменом с глазу на глаз. Я немного знаю язык полинезийских дикарей. Мне кажется, что мы очутились на одном из островов Океании, хотя клянусь, что это скалистая глухомань не припоминает мне ни одного из тех кусочков суши, на которых я побывал за тридцать лет странствий по этим диким водам.

Тем временем темнокожий воин приблизился на расстояние нескольких шагов. На его орлиного вида, словно из бронзы выкованном лице покоилась тень улыбки — печальной, мудрой улыбки старого, обреченного на вымирание народа.

— От имени правителя этой земли, — произнес он певучим голосом, — короля и господина моего Аталанги приветствует вас, бледнолицые пришельцы, Изана — вождь племени итонган. Пусть благодать богов и аумакуа умерших вождей этого острова прольется на вас животворящим потоком, словно молоко фигового дерева, а злые духи таберанов не приближаются к порогам ваших домов. Приветствуем вас, пришельцев из неизвестной страны, неважно, выбросило ли вас море по воле духов или прислал к нам капризный случай, непослушный высшим силам.

Питерсон энергично потряс протянутую к нему руку воина.

— И мы приветствуем тебя, Изана, вождь великого Аталанги и заверяем вас, что радушный прием, на который мы здесь рассчитываем, найдет благодарный отклик в сердце милостиво правящего нами короля Британской империи, правителя многих земель, островов и народов к востоку и к западу от великой соленой реки.

На лице Изаны промелькнула ироническая улыбка. Он смерил оборванных, до крайности изможденных жертв кораблекрушения пренебрежительным взглядом.

— Мы не рассчитываем ни на чью благодарность. Мы всего лишь исполняем волю короля Аталанги, который велел отвести вас в пуухонуа — убежище для гонимых превратностями судьбы. Об остальном решит совет старейшин.

— А откуда нам знать, — спросил Питерсон, — не таится ли в сердце великого короля змея предательства? Кто поручится за нашу безопасность?

Изана нахмурился.

— Вскоре Аталанга должен предстать перед обличием всевышнего Атмы и отчитаться за свою земную жизнь. Слова лжи не могли бы пройти через уста правителя. Он видел вас обоих глазами своей души, прежде чем вы оказались в поле нашего зрения. Мы уже вчера знали, что вы прибудете, и сегодня мы вышли вам навстречу. Будь благоразумен, белый человек.

Питерсон посмотрел на Гневоша.

— Он издевается или говорит серьезно? — спросил капитан по-английски.

— Не знаю, о чем речь, — ответил инженер. — Я не понял ни слова.

Капитан хлопнул себя ладонью по лбу.

— Какой же я болван! Как я об этом не подумал. Мне кажется, что нам следует поверить им на слово и позволить, чтобы они отвели нас в то убежище, о котором он упомянул. Впрочем, у нас и так нет другого выхода. Я умираю от усталости и голода.

Гневош отнесся к этому решению без особого энтузиазма:

— Как хотите, капитан.

— Изана, — сказал Питерсон. — Посланник короля Аталанги, мы идем с тобой и верим, что пуухонуа итонган даст нам прибежище и защитит от предательства и всяческого несчастья.

Лицо Изаны просияло.

— И вы не пожалеете об этом. Ночью вы отдохнете, насытите тела пищей и питьем, а завтра на совете старейшин услышите волю короля. Теперь идемте за мной.

Он повернулся к ним спиной и направился к своим, в глубь острова.

Гневош и Питерсон пошли за ним, сохраняя некоторое расстояние. Вскоре край песчаного берега, на который их выбросило море, клином врезался в сушу и закончился. Теперь дорога вела через глубокое ущелье между базальтовыми скалами. Иногда она превращалась в узкий проход, через который мог протиснуться только один человек. Питерсон беспокойным взглядом посматривал на мрачные скальные выступы.

— Если бы они захотели укоротить нас на голову, то сейчас могли бы сделать это без особого труда. Мы зажаты, как в клещах.

Гневош молчал. Его безразличный взгляд был направлен вперед, в сторону выхода из ущелья, где в слабом свете маячили полунагие тела туземцев.

Так они прошли линию береговых скал и оказались по ту их строну, в центральной части острова. Теперь перед их глазами предстала деревня итонган, окутанная вуалью вечернего тумана. Чуть дальше, в голубой мгле, виднелась пальмовая роща, а также панданы, хлебные деревья и эвкалипты. А совсем далеко вырисовывался огромный горный хребет с гордо устремленной в лазурную высь двойной вершиной.

— Вулкан, — заметил Питерсон. — Да к тому же активный.

Лохматые клубы дыма лениво поднимались из кратера и растягивались в длинную ленту на фоне невозмутимой небесной синевы.

Изана подошел к ним и указал рукой на вершину:

— Святая гора Ротовера. Дом богини Пеле.

— Красивая вершина, — сказал Питерсон. — У острова явно выраженный вулканический характер.

Изана жестом велел своим товарищам удалиться. Они пошли в деревню, где среди хижин их тотчас окружила толпа женщин и детей.

— Пуухонуа уже недалеко, — сообщил вождь. — Видите этот красный дом, с трех сторон закрытый гущами священной рощи? Там находится ваше прибежище. Туда мы и пойдем.

Вскоре они там оказались. Изана провел их внутрь хижины, где уже стояла приготовленная для них пища. Бамбуковый стол, прикрытый листьями бананового дерева, манил фруктами и сочной, пурпурной мякотью гуавы.

В полых калебасах белело пальмовое молоко, в сосудах из кокосовой скорлупы пенился лимонад «гарапо».

Они сели на сплетенные из тростника сиденья. Изана зачерпнул ложкой из нутра брюхатой тыквы какое-то кушанье, выложил на тарелку и начал есть.

— Пои, — объяснил он. — Рыба, мука и таро.

Гости охотно последовали его примеру. Инженер, правда, слегка морщился, глотая экзотическое яство, но в итоге съел свою порцию, поскольку ему казалось неудобным проявлять отвращение. Зато фрукты и лепешки из маниока он поглощал с жадностью. Но истинное наслаждение ему доставило кокосовое молоко и напиток «гарапо». Одного и другого они выпили по нескольку горшков. У Питерсона сразу улучшилось настроение и он пытался немного развеселить Гневоша.

— Эти темнокожие джентльмены — первоклассные гурманы. Особенно их лимонад мне пришелся по вкусу. Теперь неплохо было бы выкурить сигару или, по крайней мере, папиросу.

И словно стараясь исполнить выраженное по-английски желание, Изана подал им короткие трубочки, уже набитые табаком.

— О-о! Вполне по-европейски! — радостно воскликнул Питерсон. — Как в кафе на Тауэр-Стрит.

Оба жадно начали затягиваться наркотиком. Вождь поднялся из-за стола.

— Теперь я оставлю вас одних. Отдыхайте. За пределы этого дома вам выходить нельзя. Если вы так поступите, то навлечете на себя гнев жителей нашей земли. Вам позволено лишь сидеть на пороге этого дома. Только в пуухонуа вы будете в безопасности.

Сказав это, он вышел. Гости медленно опустились на тростниковые циновки. Гневош, подложив под голову руки, смотрел в оконный проем, сквозь который были видны зеленые заросли священной рощи. Усталость, экзотика окружающий природы и необыкновенный вид туземцев произвели на него ошеломляющее впечатление. Все это притупило остроту воспоминаний и заглушило ощущение огромной потери. Теперь наступила реакция. Раскрылась черная, зияющая болью пустота. В ее бездонной пучине исчез навсегда образ любимой. Безвозвратно, навеки. Во второй раз угас мираж упоения, рухнул навечно с трудом вознесенный золотой дом счастья. Людвика! Людвика!

— My old fellow! — вернул его к действительности голос капитана. — Нам следует подумать над ситуацией.

— Я не могу.

— Но, по крайней мере, позвольте мне это сделать за вас.

— Я слушаю.

— Прежде всего, я пришел к выводу, что мы находимся на острове духов.

Гневош лениво поднял голову.

— Остров называется Итонго, а это слово на одном из языков Океании означает «дух». А стало быть — «остров-дух».

— А дальше?

— По моим догадкам, этот остров находится где-то посередине огромного океанского пространства, простирающегося между последними группами островов восточной Полинезии и Южной Америкой. Волна выбросила нас на вулканический кратер в Тихом океане приблизительно на 90º западной долготы и 30º южной широты.

— Пусть будет так. Все равно.

Питерсон начал терять терпение. Он был человеком положительным. Он, конечно, понимал причины этой апатии, но, в конце концов, к чертовой бабушке, если ты мужчина, то надо приспособиться к изменившейся ситуации. Тон, каким он ответил, был слегка раздраженным.

— Ну, не совсем «все равно». Прежде всего обратите внимание, что остров Итонго принадлежит к тем немногочисленным океанским захолустьям, которые мне незнакомы. Вы понимаете важность этого факта?

Гневош поднял брови и безуспешно пытался что-либо понять.

— Уильям Питерсон, старый морской волк, многолетний шкипер торгового флота на службе Его Королевского Величества Георга V, год назад ставший капитаном погибшего парохода «Победитель», не знает про остров Итонго, про этот кусочек суши, затерянный в пустынных водах Тихого океана, не знает про него, хотя до этого времени он чувствовал себя на этих водах как в собственном доме на Холлоу-Стрит 4. Не странно ли это?

— Может, странно, но без значения.

Капитан выпустил из трубки вихрь дыма.

— Как же ему удавалась, тысяча картечей, все это время так ловко от меня прятаться?

— Кому?

— Этому острову, острову Итонго. А что уж совсем странно, так это то, что я о нем никогда не слышал. Я знаю насквозь всю Меланезию, я бесконечно много раз посещал все порты и пристани Микронезии, я годами скитался по архипелагу восточной Океании, я безжалостно ломал язык наречиями папуасов, я ухлестывал, и не без успеха, за прекрасными маоритками с Новой Зеландии и прелестными девушками с Таити, я пьянствовал в кабаках с малайскими людоедами, я был запанибрата с канаками Маркизских и Гавайских островов. И нигде, ни один из этих джентльменов и ни одна из этих леди ни словом не намекнули мне об острове Итонго.

— Вероятно, остров лежит вдали от морских путей.

— И на морских картах его тоже нет.

— Наверное, корабли не заходят в эти негостеприимные воды.

Капитан задумался.

— А знаете, что с самого начала больше всего меня удивило? — спросил он через некоторое время.

— Что же?

— Язык и внешний вид здешних жителей.

Гневоша это слегка заинтересовало.

— Вы ведь с ними сразу нашли общий язык. Я был восхищен той легкостью, с какой вы с ними общались, капитан. Итонгане говорят на каком-то хорошо вам известном наречии.

— В том-то и дело, что нет. Характерной чертой их языка является поразительная мешанина. В ней слились вместе все языки Океании, ба! если бы только Океании! Поверите ли вы мне, что во время беседы с ними я выловил в этом островном воляпюке несколько исконно индийских слов, а даже кое-где несколько звуков мелодичного испанского языка? Язык итонган это какой-то совершенно удивительный сплав наречий Океании, краснокожих жителей Южной Америки и черт знает еще каких других примесей.

— Но, как бы там ни было, вы довольно быстро разобрались в этом языковом хаосе.

Питерсон довольно улыбнулся.

— Ну да. У меня есть некоторые способности в этом деле. Вопрос практики и чуткости слуха. Когда я говорил с Изаной, мне казалось, что я нахожусь в языковедческой экспедиции и перемещаюсь с острова на остров, с архипелага на архипелаг, а потом вдруг ненадолго переношусь в Перу, Чили, Патагонию или даже в Мексику.

— Феноменальная смесь!

— И не менее феноменальный тип людей. Итонгане совмещают в своем внешнем облике разнообразные черты. В основном у меня создается впечатление, что они относятся к типу метисов, называемых «cholo» или «chino». Это — необычная комбинация, возникшая из смешения полинезийской крови с кровью южноамериканских индейцев, а, возможно, и с долей голубой крови сынов Кастилии.

— И это бы соответствовало той необычной языковой смеси, которой они пользуются, — вставил Гневош.

— Несомненно. Мне очень жаль, что с нами сейчас нет моего старого лондонского приятеля, доктора Стиррапа, завзятого фольклориста и этнолога. Он бы здесь порадовался от души.

Разговор был прерван появлением Изаны. Вождь жевал листья ареки и сплевывал на землю горьковатый, красно-желтый сок.

— Белые братья, — любезно обратился он к ним. — По велению судьбы вы прибыли к нам в праздник качелей. Если хотите, то вы можете под моим присмотром взглянуть на это прекрасное ежегодное празднество.

Питерсон, заинтересовавшись предложением, встал с циновки.

— Какому богу посвящен этот праздник?

— Праздник качелей не посвящается богам, он ускоряет рост злаков и прочих растений.

Капитан обратился к Гневошу.

— Давайте выйдем из хижины. Следует воспользоваться любезностью вождя. Мы сможем увидеть что-то вроде магического представления. Похоже, что на острове сохранились очень старые верования и обряды.

Они вышли из прибежища. Обширная лужайка перед пуухонуа, заслоненная слева и справа стеной панданового леса, уже была полна людей. В лучах заходящего солнца поблескивали коричнево-красные торсы мужчин в наброшенных на плечи пончо, обнажалась в невинном бесстыдстве тропическая красота женщин, скрывающих свой срам под узкой набедренной повязкой «улури», сотканной из нежной, как батист, коры.

Лихорадочные приготовления к обряду уже заканчивались. Юноши вбивали в землю опоры качелей, девушки украшали головы миртовыми венками с вплетенными в них цветами мимозы, алым ремнецветником и розеллой. Под заботливой сенью священной рощи, на возвышении, сооруженном из обтесанных эвкалиптовых стволов, собрались старейшины и жрецы.

Загремел большой деревянный барабан «гаррамута». Глухой, равномерный звук в одно мгновение словно бы сгреб в горсть человеческие голоса, сжал их, связал в едино и задушил. Среди тишины наступающего вечера дрожал одинокий, монотонный барабанный бой.

А потом, словно вздох облегчения, протяжно всхлипнула бамбуковая свирель «каура».

Девушки выстроились в два ряда. Пять самых статных из них вышли из рядов и встали в центре квадрата, где возвышались качели, украшенные пальмовыми листьями и букетами красных цветов телопеи. Главная участница обряда, стройная, преисполненная экзотической красоты девушка подняла руки к заходящему солнцу и, глядя на его диск, стала медленно опускать их вдоль тела.

— Это принцесса Руми, дочь Аталанги, — шепнул Изана на ухо капитану.

— Красивая девушка. Видна порода. Похожа, скорее, на чистокровную креолку, чем на метиску.

— И одеждой отличается от остальных девушек.

— Ей очень идет этот красный лиф, голубая юбочка и плащ, скрепленный на плече серебряной брошью. Похожие, хотя и менее изящные типы женщин, я встречал в Перу, стране древних инков и кечуа.

— Принцесса Руми является жрицей богини Пеле, и поэтому ей нельзя выставлять на всеобщее обозрение свою красоту.

Между тем Руми, совершив обряд поклонения солнцу, вошла на качели. Сопровождавшие ее девушки попрощались с ней плавным движением рук и заняли места на четырех других качелях, стоявших вокруг качелей Руми и образующих четырехугольник. Музыка начала звучать громче, и ее звуки стали более насыщенными. Замолкла гаррамута, а заиграл целый оркестр печальных свирелей.

Руми обхватила руками веревки качелей и в такт мелодии начала раскачиваться. Ее примеру последовали другие участницы. Пять качелей колыхалось в спокойном, равномерном темпе. Девичий хор тихо запел:

— Приветствуем тебя, Вайруматри-Земля, та, на которой женился бог Оро, чтобы создать семью! Благословенна будь, Матерь наша, в муках родов произведшая на свет сыновей неба — Раугис и детей тьмы — Папас. Разлученная со своим почтенным супругом по прихоти негодных сыновей, ты многие века посылаешь вздохи с горных вершин к своему Возлюбленному, а Он, чтобы облегчить твою участь, проливает на тебя дождевые потоки. О, будь милостива к нам, Вайруматри-Земля, и ускорь рост урожая на полях и грядах. Ойтали! Вайтупи! Ойтали! Вамар!

Поведение четырех участниц обряда, находящихся в углах четырехугольника, изменилось. Они стянули с чресл шафранные «улури» и, непревзойденные в своей девичьей, вызывающей наготе, стали выполнять животами и бедрами похотливые, изощренно-развратные движения. Только жрица Руми продолжала равномерно, спокойно и невозмутимо раскачиваться на своих качелях. Хор пел:

— Как пышно и маняще напрягаются груди наших девиц, жаждущих мужеских поцелуев, так изобильно и густо пусть возрастают на наших полях таро, колосья пшеницы и ржи, Ойтали, Вайтупи! Ойтали, Вамар!

— Как обильно и сладко потечет когда-нибудь молозиво из их грудей в уста младенцев, так обильно и сладко пусть плодоносят наши земли. Сахар, тростник, картофель, рис, конопля и лен! Ойталати, Вамуру! Вишнарвати! Тармор!

— Как похотливо, любовно раздвигаются бедра и поднимаются их животы, истосковавшиеся по тяжелым мужским телам и годину зачатия чающие, так пусть оплодотворятся наши нивы и нетронутые еще земли бременем хлебных колосьев, фруктами и кущами полезных растений. Овес, ячмень, хлопок, табак, кофе, бананы и яблоневый цвет! Ойталита, Каруми! Вивирада, Эймар!

— О, качайтесь, раскачивайтесь праздничные качели, до самого неба, до самого солнца! Чем выше вы взмоете, чем отважней будет ваш полет, тем выше будут стебли хлебов, тем обильней окажутся земные плоды. Ойталита, Радуми! Фермагоре, Вайор!

Движение качелей замедлилось. Еще только несколько взмахов, и они остановились. Девушки снова обвили бедра повязками и соскочили в объятия четырех воинов, которые под громкие восклицания унесли их в толпу. Одна лишь Руми соскользнула со своих качелей без посторонней помощи и, окруженная стайкой девиц, отошла к возвышению, где села на почетном месте среди старейшин и жрецов. Один из них, Маранкагуа, худой и жилистый, с хитрым, неспокойным взглядом, приподнялся и подал знак сидящим рядом с ним шести мужчинам.

— Магические братья! Идите исполнить ваш долг! Заколдованная злыми чарами земля ждет вас. Снимите с нее проклятое табу!

Жрецы заслонили лица страшными, перекошенными злой улыбкой масками и пустились в ритуальный пляс — ритмичный, на три шага, танец, напоминающий военный марш, сопровождаемый бряцаньем щитов, в которые они ударяли клинками мечей. Маранкагуа, главный колдун и жрец, верховодил этим магическим танцем и ловил последние солнечные лучи овальным диском, похожим на медное зеркало. Когда очередь дошла до «наложенного проклятия», колдун поднял магическое зеркало и держал его горизонтально над головой.

— Братья! — он указал на колосья различных злаков, собранных на прямоугольном поле. — Я собрал на этой пашне все плохие стебли и колосья, которые должны были принести неурожай на нашу землю. Пусть каждый из вас съест по одному заклейменному проклятьем зерну, пусть переварит его, уничтожит зловещее табу в своем теле и освободит землю Итонго от неурожая.

И он, показывая пример, сорвал ближайшей к себе колос пшеницы, вылущил из него зерно и съел. По этому знаку магические братья встали в линию, напоминающую своим изгибом серп. Жрецы отбросили маски и под звуки музыки стали «очищать» пашню.

— Интересная символика, — сказал Питерсон, с любопытством наблюдавший за движениями братьев. — Эти фанатические приверженцы старых магических ритуалов и предрассудков по уши увязли во мраке давних эпох. Здесь каждое действие, каждый жест, требующий определенной инициативы, кажется зависимым от воли божества или от духа природной стихии. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Разве могло бы быть иначе на «острове духов»?

Гневош не слишком охотно слушал капитана.

Тем временем «магические люди» выполнили свою задачу и, снова надев маски, под звуки музыки приближались к пуухонуа. Внимание туземцев сосредоточилось теперь на белых пришельцах. Жрецы под предводительством Маранкагуа окружили их защитным кордоном. Перестала грохотать огромная гаррамута, замолкли протяжные звуки свирели «каура», и среди торжественной вечерней тишины, в сопровождении всех местных жителей, пришельцы направились в сторону деревни.

Внешний вид поселения, так же как наружность и язык туземцев, имел черты разномастного скопища. Это был какой-то хаотический конгломерат, компоненты которого, казалось, борются между собой за превосходство и главенствующую роль. Внимательно разглядывающий все Питерсон вскоре пришел к выводу, что в поселении итонган можно обнаружить разнородные типы жилищ, начиная от наиболее примитивных лачуг, шалашей и вигвамов и заканчивая на добротно построенных, крытых черепицей домах. И в конструкции построек, как на настоящей границе двух миров, соединилась индейская Америка с черной Полинезией.

Внимание Гневоша привлекла новая, необычайно живописная картина. В конце улицы, проходящей между двумя рядами домов, виднелось более значительное и лучше украшенное строение, которое соединяло в себе характерные черты хижин, распространенных на островах Тихого океана, и вигвамов краснокожих жителей Нового Света. Центральная часть королевской резиденции, построенной из эвкалиптового дерева и сосны «каури», была устремлена вверх наподобие конуса индианского вигвама. Крылья дома, с ровной и плоской крышей и с вытянутым, как у славянских капищ, навесом, напоминали, скорее, дома некоторых жителей Черного архипелага. На фоне этого удивительного строения расположилась необычайно красочная группа людей. По центру, во входном проеме вигвама, на возвышении, на широком, вырезанном из нефрита троне полулежал престарелый король Аталанга. Правое крыло дома занял Совет Десяти и синедрион жрецов во главе с Хуанако, на левом уселись вожди и воины. Солнце уже погружалось в океан и, рассыпая яркие искры по остриям копий, дротиков и рогатин, последний раз в тот день гляделось в зеркала боевых щитов. Вечерний ветер, теплый, дышащий ароматом трав, равномерными волнами прилетал со стороны береговых скал, ласково играл перьями, воткнутыми в волосы вооруженных мужчин, и исчезал в глубине острова, в затишье пальмовых лесов и священных пандановых рощ. Откуда-то издалека, из самого сердца пущи, доносилось воркование дикого голубя.

Они остановились перед лицом короля. Аталанга сидел с полузакрытыми глазами. Исхудалое от старости и болезней лицо показалось им по-детски маленьким в сравнении с размерами торса, имевшего сильно развитую грудную клетку. Голова правителя своим профилем напоминала маску египетского фараона с более ярко выраженной линией орлиного носа. Тело старика было несколько светлее, чем у подданных. Его кожа имела оттенок меди смешанной с киноварью. Вся его фигура, сгорбленная и истощенная до последних границ, проявляла несомненные признаки приближающегося конца. Тень смерти распростерла уже над королем свои мрачные крылья. И все же, когда он вдруг поднял веки и направил на инженера пронизывающий взгляд черных глаз, Гневош почувствовал сильный, до глубины пробирающий поток психической силы. Некоторое время Аталанга в полной тишине рассматривал пришельца.

— Да, — наконец произнес он тихим, но отчетливым голосом. — Я не ошибся. Это тот самый человек, которого я видел во сне сидящим у моего трона по правую руку от меня.

Он с трудом встал и, поддерживаемый жрецами под руки, обвел взглядом стоящих перед ним.

— Народ мой! — обратился он к присутствующим. — Вот белый человек, посланный вам всемогущим Ману, чтобы он стал после меня посредником между вами и духами другого мира. Ибо я видел, что на его голове покоятся руки моих умерших предшественников и ваших правителей. С сегодняшнего дня будете называть его Итонгуаром, то есть избранником духов, и будете его почитать как того, которого возлюбили наши аумакуа.

Строгий, почти суровый взгляд короля снова остановился на Гневоше.

— А ты, Итонгуар, помни о воле богов и выполняй ее до конца дней своих, как избраннику духов подобает. Горе тебе, если ты захочешь уклониться от возложенных на тебя обязанностей. Помни, белый человек, что с сегодняшнего дня ты принят в число детей этой земли и подчиняешься отныне ее законам. День, в котором ты осмелишься разорвать их железное кольцо, станет днем твоей гибели и осуждения на вечные муки. Боги сохранили твою жизнь и выбросили тебя на этот берег, чтобы ты служил своим братьям в высших целях, чтобы ты восстановил прерванную по причине моего возраста и болезни связь итонган с потусторонним миром. Такова будет отныне твоя цель, Итонгуар, и я прокляну тебя, если ты сойдешь с пути, который тебе посредством моих уст указывают духи умерших.

Он положил трясущуюся руку на плечо Гневоша и долго и пристально на него смотрел. Потом опустился, уставший, на трон и устремил уже помутневший, прикрывшийся мглой взгляд, на лицо капитана.

— А ты, белый брат, — сказал он слабым, прерывающимся голосом, — который, как я вижу, приходишься ему другом, станешь одним из наших вождей и толмачом слов Итонгуара, покуда он не овладеет речью сыновей этой земли. Приветствую тебя, вождь и товарищ по оружию, и нарекаю именем Атахуальпа.

Питерсон поклонился и коротко, но тоном столь же торжественным, сказал:

— Великий король и вождь племени Итонго! От своего имени и от имени присутствующего здесь друга моего Итонгуара уверяю тебя и твой народ, что мы исполним возложенные на нас обязанности и задания и сделаем все возможное, чтобы завоевать сердца наших новых братьев.

Громкие радостные возгласы и стук копий, которыми туземцы ударяли в щиты, чтобы выразить свой восторг, были ответом на слова капитана.

— Да здравствует Итонгуар, избранник духов! Да здравствует его друг, вождь Атахуальпа!

Для укрепления уз нового союза в сосудах из тыквы был подан напиток «мате», своего рода настой из прожаренных листьев кустарника, похожего на чайный куст. Пили его по очереди через тростниковую трубочку — «бомбиллу», передаваемую из рук в руки. Первым глотнул Аталанга, после чего пододвинул сосуд с настоем к Итонгуару. После него выпил Атахуальпа и, в свою очередь, хотел передать бомбиллу Маранкагуа. Но Великий Врачеватель отказался.

— Не годится, — объяснил он с лицемерной улыбкой, за которой таилась укрытая обида, — чтобы я, недостойный и отвергнутый слуга святилищ и богов, пил сразу же после тебя, друг избранника духов.

— Ты прав, Маранкагуа, — сухо ответил Питерсон. — Я ошибся. После Атахуальпы должен пить его друг и товарищ по оружию, тот, кто первым встретил нас на этой земле — Изана.

И он передал бомбиллу вождю. Тот по-дружески улыбнулся и отпил большой глоток настоя.

Радостное настроение, царившее во время церемонии, было омрачено неожиданным обмороком короля. Под причитание женщин и при общем переполохе члены Совета Десяти отнесли короля внутрь дома. Тем временем на остров опустилась чудесная, звездная ночь. На темный сапфир неба лег знаком благословения большой Южный Крест.

Изана показал новым собратьям одно из строений неподалеку от резиденции Аталанги:

— Отныне вы будете жить в этом доме. Идемте! Вам уже приготовлен ужин. Особенно тебе, Итонгуар, следует подкрепиться, потому что завтра тебя ждет «испытание силы».

За ужином капитан объяснил Гневошу смысл выступления Аталанги. Сперва инженер слушал рассеянно, но потом с каждой секундой его внимание возрастало. Когда Питерсон закончил, Гневош задумался и упорно молчал. Наконец, не отвечая ни на один вопрос, он кратко рассказал капитану историю своей жизни. Питерсон слушал не прерывая. Когда Гневош закончил и задумчиво стал смотреть на очаг, капитан пожал ему руку.

— Мужайся, друг мой! Хотя линия твоей жизни складывается удивительно, и тебя как будто все время гонит в одном странном направлении какой-то фатальный рок, не стоит терять надежды. Не следует подчиняться случайному стечению обстоятельств.

Гневош печально улыбнулся.

— Случайное стечение обстоятельств, — почти неслышно повторил он.

— Вне всякого сомнения. То, что этот умирающий царек открыл в тебе медиума или, как он сам выразился, посредника между этими дикарями и духами их предков, я считаю чистой случайностью.

— А мне не дает покоя то, что момент нашего спасения каким-то загадочным образом совпал по времени с его агонией. Как будто бы Аталанга ждал моего прибытия, как будто бы невидимые силы преднамеренно вызвали крушение корабля вблизи острова.

— Ты суеверен, мой дорогой.

— О, нет! У меня и до сих пор было немало доказательств, что моей жизнью управляют потусторонние существа.

Питерсон посерьезнел.

— Если это действительно так, ты должен показать себя мужчиной и вступить с ними в борьбу на жизнь и на смерть.

Гневош встал и выпрямился. В его усталых глазах сверкнула искра вновь разбуженной силы.

— И я это сделаю, — твердо сказал он. — Хотя бы затем, чтобы отомстить за смерть Кристины и Людвики.

— А я тебе в этом помогу, Джон! Вот моя лапа.

Инженер взял в обе ладони эту мужскую, дружелюбно протянутую ему руку.

— Спасибо тебе, Уилл.

Капитан улыбнулся.

— Только не горячись, действуй методично. Вот мой план. Мы добьемся их полного доверия, обретем положение, которое облегчит нам жизнь и упростит нашу ситуацию, и при первой же возможности драпанем отсюда так, что только пыль столбом. Что ты на это скажешь, Джон?

— Это единственная дорога. Другого выхода нет. Перехожу в твое распоряжение.

Питерсон выпустил из трубки густое облачко дыма.

— All right! А ты знаешь, где мы примерно находимся в данный момент?

— Насколько я помню, ты уже раз определил географическую широту и долготу острова, — ответил Гневош с легкой улыбкой.

— Где-то на самых дальних, восточных окраинах Полинезии, на одиноком тихоокеанском острове, отрезанном от мира и от других островов, в самом сердце водной пустыни, на широте центральной части Республики Чили.

— Напротив Чили? Откуда такое предположение?

— Кроме некоторых деталей в одежде женщин, особенно этой чернобровой принцессы Руми, я обнаружил также и в языке итонган, и в некоторых их обычаях несомненные следы чилийского влияния. Кто знает, не прибыл ли много столетий назад с южноамериканского континента на этот одинокий остров кто-нибудь из их предков? Что это за шум!..

Ночную тишину разорвал гомон человеческих голосов — низкие, горловые крики мужчин и визгливые причитания женщин. Изана, который перед этим равнодушно прислушивался к непонятному для него разговору белых, выбег из хижины. Неожиданно в дверях возник силуэт прелестной девушки в красном лифе, голубой юбке и плаще, скрепленным на плече брошью. В ее глазах были слезы, а на лице читался страх. Она подошла к Гневошу и схватила его за руку.

— Мой господин и отец Аталанга, — сказала она, подавляя рыдания, — только что отправился в страну теней.

Питерсон смотрел на нее с сочувствием.

— Бедное дитя. Она только что потеряла отца. Это принцесса Руми.

Гневош машинально обнял ее за плечи.

— Руми, Руми, — несколько раз ласково повторил он.

Она слегка отстранилась и обратилась к капитану:

— Я пришла предостеречь вас перед Великим Врачевателем. Колдун Маранкагуа завидует новому положению Итонгуара среди моих братьев и ненавидит вас обоих. Будьте начеку. Атахуальпа, переведи мои слова избраннику духов на язык твоих отцов.

Прежде чем капитан успел выполнить ее просьбу, раздался язвительный смех колдуна.

— Хе, хе, хе! — смеялся Маранкагуа, стоя на пороге хижины. — Что это делает в доме белых братьев королевская дочь и жрица великой богини?

А когда ему никто не ответил, его тон стал строгим и острым, как лезвие томагавка:

— Твое место в святилище, рядом с хранительницей Ваймути. Не подобает тебе, деве и жрице, пребывать ночной порой в жилище у мужчин.

Руми бросила быстрый взгляд на инженера и, не произнеся ни слова, ушла. Маранкагуа посмотрел на белых с вызывающей усмешкой. Но и Питерсон не остался в долгу.

— Маранкагуа, — четко произнося каждое слово, сказал он. — Не вмешивайся в чужие дела, а занимайся лучше своими идолами, жрецами и церемониями. Советую тебе — не вставай на нашем пути.

— Так уверенно с первого дня почувствовали вы себя на земле моих отцов, белые братья? — прошептал со злостью колдун. — Завтра мы увидим, Атахуальпа, преодолеет ли твой друг так же успешно, как сегодня, второе испытание, — на этот раз более тяжелое, — испытание своей силы.

Капитан указал ему рукой на дверь.

— Об этом мы не беспокоимся. А теперь оставь нас одних.

Когда колдун исчез в ночной темноте, Гневош и Питерсон вышли из хижины и сели на лавке под навесом. Некоторое время царило молчание. Молчание прервал капитан, заметив:

— Стало быть король Аталанга умер, назначив перед смертью тебя, Джон, на роль своего частичного преемника. Трагикомическое завещание.

Гневош не отвечал. Он с интересом наблюдал за белым, расшитым рубиновыми искрами дымным шлейфом, бесшумно поднимающимся из кратера священной горы.

— Вулкан Ротовера! — прошептал он. — Вулкан Ротовера…

Похороны

На следующий день, ранним утром, в совещательном доме в центре деревни, под председательством первосвященника Хуанако, собрался Совет Десяти, который должен был установить порядок проведения похоронного обряда и обсудить детали траурной церемонии.

Тем временем Врумароти, вдова великого короля, и его три красавицы-дочки, как ближайшие родственники покойного и поэтому обремененные опасным для окружающих «табу», прошли очищающее омовение в священной купальне Торана неподалеку от храма Оро. Потом, в знак траура, они надели белые одежды и старались ни к кому не приближаться, чтобы их тень ни на кого не упала и никому не навредила. Ибо, будучи обремененными «табу» по причине смерти отца и мужа, они в течение семи дней считались существами нечистыми, которых следовало избегать. По этой же причине сразу после выхода из купальни вдову заперли в святилище неподалеку Тораны, чтобы на время опасного семидневного периода ослабить внешнее воздействие скорбящей, пагубное для каждого, кто не являлся представителем ее рода.

После принятия этих мер предосторожности Маранкагуа, высланный с двумя другими шаманами к дому скорбящей, в присутствии собравшейся там толпы поменял имя покойного с «Аталанга» на «Айакучо», чтобы частое упоминание подданными настоящего имени умершего не вызвало его дух с того света и не привело в мир живых. Колдун переименовал даже верного пса и любимого королевского коня, Асьватамбу, чтобы живущие, подзывая этих животных, не выманили из потустороннего мира тень их хозяина. Наконец, четверо вождей, каждый положив на плечо одну из четырех ручек феретрона, не глядя на короля и избегая прикосновения к его телу, — чтобы не осквернить себя десятидневной нечистотой, — вынесли покойного из дома скорби. А когда уже участники траурной церемонии вышли за порог дома и начали отдаляться к кладбищу, Маранкагуа первым приложил к крылу королевского жилища пламя факела. Моментально вспыхнули пропитанные сосновой смолой балки и взметнулся огненный столб. Трое других «поджигателей» подошли с факелами к остальным углам дома и окончательно передали его во власть огненной стихии. Среди стонов и завываний плакальщиц сгорела резиденция короля Аталанги.

А тем временем он сам, с орлиной головой лежащей на боевом щите, с руками крепко стиснувшими древко копья и рукоять томагавка, равнодушный и глухой ко всему, медленно приближался на плечах верных вождей к месту своего вечного покоя. Следуя за носилками, шестеро воинов в полном боевом снаряжении окружало медленным, танцующим шагом большой барабан гаррамута с выжженным на нем изображением покойного. За танцующими воинами шла группа флейтистов, играющих на бамбуковых каурах, и процессия плакальщиц, за ними — Совет Десяти, жрецы, вожди, шаманы и воины. Потом двигалась серая толпа мужчин и женщин. Замыкала процессию идущая в некотором отдалении семья умершего, его родственники и домашние. Их силуэты, — поскольку день был солнечный, а время еще полуденное, — отбрасывали на дорогу четкие, контрастные тени, словно напоминая тем, кто шел впереди, что им следует быть начеку.

Так они дошли до первых деревьев священной рощи. Оттуда до цели их путешествия было уже недалеко. Ибо кладбище правителей северной части острова Итонго, называемое «фейтока», находилось на расстоянии одной версты от столицы страны, за третьим лесом, на другом берегу реки Ятупи. Процессия прошла рощу панданов, миновала пальмовый и эвкалиптовый лес и, прошествовав сквозь густую аллею мангровых деревьев, оказалась на пространной, круглой равнине, покрытой курганами королей. Танец и музыка прекратились. В полуденной тишине останки короля, придав им сидячее положение, поместили лицом к востоку в недавно вырубленной пещере. Рядом с умершим были положены военные трофеи — оружие, два больших, вырезанных из жадеита кувшина — один с водой, второй с кокосовым молоком — и серебряное блюдо с «пои». Потом вход в пещеру засыпали камнями и обложили землей и дерном. На вершине кургана Хуанако посадил казуарину, куст скорби и печали. Молитвы жрецов над свежей могилой закончили похоронный обряд.

Когда от могилы уже отошли вожди и скорбящие, из толпы отделилась окутанная белым платком жрица Руми и с горестным плачем припала к кургану родителя. Кроме белых людей, никто ни обратил на это внимание, поскольку теперь все были заняты приготовлением к поминкам.

На круглой площадке между могилами, поросшей травой, лютиками и алым барбарисом, наскоро сколачивались столы из сосновых бревен, расставлялись плошки из кокосовой скорлупы, бутыли из тыкв и горлянок, расстилались циновки и скатерти из банановых листьев. Девушки с телами цвета бронзы и меди, полунагие, в повязках «паруру» на роскошных бедрах, переливали из оловянных кувшинов в кружки и кубки терпкое яблочное и пальмовое вино, освежающий в знойный летний день напиток «гарапо» — лимонад из сахарного тростника и цитрусовых, пьянящий напиток из плодов дерева альгаробо, который могут употреблять только замужние женщины, и дурманящий отвар, называемый «ава».

Со стоявших на столах блюд манили своим видом и запахом похожие на апельсины, соблазнительные, с пурпурной и зернистой мякотью гуавы, сытные авокадо, чей сочный и упругий плод покрыт твердой и маслянистой кожей, бананы, айва, гостеприимно раскрытые, наполненные сладким молоком кокосовые чары, дыни, батат, изготовленные руками молодых женщин лепешки из таро и орехи ратта.

Первыми к пиршеству приступили члены Совета Десяти, вожди и жрецы. Тем временем юноши и девушки приступили к танцам. Воины, которых женщины, укрывшись за кустами, натерли жиром и красками, в плащах из шкур кенгуру, украшенные перьями страуса эму и какаду, в париках из растительных волокон, с напудренными красным порошком волосами, образовали широкий танцевальный круг «корроборо». Грозно потряхивая копьями и факелами, они сначала стали корчить страшные мины, а затем, постепенно ускоряясь, перешли к дикому, военному плясу. После «корроборо» пришла очередь танца «дук-дук». Его станцевала вторая группа юношей, после того как первая, утомившись, подошла к столам. Под звуки кауры и гаррамуты нагие танцоры в масках из звериных черепов, так называемых «коварах», напирали друг на друга щитами с вырезанными на них изображениями тотемного дерева пандан и, ударив шитом в щит, отбегали с боевым криком к краям плясовой площадки.

Наступила очередь девушек. В набедренных повязках из мягкой, как батист, коры, заслоняющих интимные части их тел, в черных мантильях, причудливо покрывающих их головы и плечи, с золотыми гребнями воткнутыми в волосы, они, подобно упругой, темно-коричневой волне, начали свой танец. Их торсы с выпуклыми, напоминающими сочные груши, высокими грудями извивались в ленивых изгибах, плавно качались их роскошные бедра, перекрещивались их стройные, как у молодых антилоп, голени.

Этот танец был особенным. В отличие от диких прыжков и порывистых движений мужчин он привлекал взгляд мягкой грацией и осторожно скрываемым вожделением. Было в нем что-то от испанского фанданго, кубинской хабанеры и чилийской куэки.

Питерсону иногда казалось, что он видит танцы очаровательных южноамериканских креолок, пляшущих на дружеской вечеринке, тертулии, где-нибудь в Лиме, Арекипе или Каракасе, либо, что он участвует в народной забаве на границе Перу и Боливии и глядит на разошедшихся в неистовым танце, под звуки гитар и мандолин курящих сигариллы, сеньорит наполовину испанской крови.

Он толкнул локтем, стоявшего рядом в задумчивости Гневоша:

— Джон, красиво же, правда? Но ведь очень же красиво?

А через секунду добавил:

— Слушай, Джон. В том первом танце, мужском, была Полинезия, во втором — Южная Америка, то есть танцевальные традиции древних индейцев, — может быть, времен инков или тольтеков, — смешанные с ритмами испанского происхождения.

Инженер не успел ответить, потому что чья-то рука решительно, но осторожно оттащила его в сторону. Он повернулся и увидел Хуанако. Старик заговорщицки смотрел на белых людей и знаками давал им понять, что хочет поговорить с ними наедине. Они повиновались его желанию и подошли с ним к уступу в одном из курганов, спрятанному под скорбной тенью казуарины. Здесь они сели. Жрец молча смотрел на пиршествующих и танцующих в центре кладбища, а потом, не отрывая глаз от происходящего, сказал Питерсону:

— Брат Атахуальпа, слушай внимательно, а потом, когда я замолчу, переведи Итонгуару значение моих слов. Ибо они предназначаются ему.

Капитан кивнул. Хуанако вперил в Гневоша взгляд своих мудрых, добрых глаз и, проникнув в глубину его души, долго ее изучал.

— Итонгуар! — заговорил он наконец тихим и торжественным голосом. — Поскольку всемогущая судьба и королевская воля пожелали, чтобы ты стал посредником между нами и духами наших предков, тебе положено знать наше прошлое и историю нашей земли. Великий король, умирая в моих объятиях, велел мне посвятить тебя в эту тайну, прежде чем ты представишь народу доказательства своей неземной силы. Ты должен знать, что остров Итонго — это один из тех редких, укрытых перед взором обычных людей уголков, в которых накапливаются и хранятся следы древних эпох человечества. Таких мест, разбросанных по всей земле, немного — их два, самое большее три. И одно из них — это страна Итонго. Такие далекие от мирской суеты и людских невзгод уголки должны существовать по воле Извечного, чтобы в них записывалось и сохранялось в веках все то, что Земля и ее дети пережили с древнейших времен до нынешнего дня. Они как будто нетронутые временем и смертью хранилища прошлого, где непотревоженная великим законом бренности всего сущего продолжает жить память прошедших лет. Таким хранилищем является и земля, на которую тебя выбросила милостивая волна. Остров Итонго словно бы дорогая, поросшая мхом времени надгробная ваза, в которой земные эпохи спрятали свои самые ценные сокровища. Остров Итонго — это пуухонуа изгнанных со всех сторон земли богов, пристанище сверженных с тронов и алтарей потусторонних сил, где они нашли себе безопасное убежище. По его девственным борам и пущам бродят древние существа со всех концов света, блуждают создания высших сил, изгнанные со своих мест человеческим смехом и неверием, слоняются божества и позабытые мысли, которые на человеческим торжище давно уже числятся в мертвых. Тут живут они как свидетели минувших, тяжело пережитых и сердечной мукой окупленных дней. Их гостеприимно приютили еще наши предки, а мы, потомки, верны этому старому союзу. Иногда они, в тревожные годины, являются нам, спускаются с гор к нашим хижинам, выходят из лесов, курганов, озер, кладбищ и шепчут нашим королям, толкователям воли умерших и колдунам важные слова и дают советы.

Хуанако прервал свой рассказ и в задумчивости водил глазами по мрачным, качающимся на ветру казуаринам. Когда капитан перевел Гневошу его слова, старик собрался с мыслями и продолжил прерванный рассказ.

— Своим необычным положением на земле остров Итонго обязан своей древности и своему происхождению. Наша страна является остатком старейшего на свете, огромного материка, который миллионы лет назад простирался в том месте, где сейчас плещутся воды большой соленой реки, а потом, после многократных взрывов огненных гор, был затоплен волнами. Остатками этого огромного материка сегодня являются разбросанные по большой соленой воде, по одному или группами, острова, расположенные на запад от нашего острова, и заселенные нашими братьями с более темной, чем у нас, кожей. Вы, люди Запада, называете их черными. Остров Итонго — это последний в океанском пространстве, наиболее восточный из всех сохранившихся остатков той исчезнувшей земли. До дня страшной катастрофы и исчезновения населяло ее племя великанов, предков наших черных островных братьев. Когда большой, черный материк на протяжении многих веков погружался отдельными своими частями под поверхность воды, на востоке поднимался из морской пучины новый, не менее обширный. Его западные оконечности далеко тянулись сквозь водное пространство, а одно из его ответвлений заканчивалось вблизи нашего острова. Именно тогда жители молодого материка, люди с кожей цвета кармина и меди, прибыли на судах и лодках к нашим пристаням и, смешавшись с племенем туземцев, стали предками нынешнего народа. И поэтому в наших жилах течет кровь двух племен, так же как и в душах наших живет память двух народов, двух разных миров. Ибо и тот, второй, материк разделил участь первого, чтобы уступить место третьему, который сегодня белые люди, кажется, называют Новым Светом. По причине страшных землетрясений, которые тогда в третий раз обрушились на старую Землю, опустилось под морскую поверхность бывшее неподалеку от нас ответвление второго материка и остров Итонго оказался в одиночестве среди необозримой водной пустыни. Но память о давних временах и история его появления, передаваемые из поколения к поколению, сохранились до наших дней, и жители Итонго знают, что их остров — это последний след на границе погибших много веков назад миров. А поскольку народ, который положил начало племени итонган, принадлежал к старейшим на Земле и, возможно, стоял у колыбели человеческого рода, всемогущий Ману превратил их остров в прибежище древних верований, низвергнутых богов, духов и стихий. Ибо все они были Его эфемерным отображением, ибо во всех них, — и каждый раз по-новому, — проявлялся Он, Извечный.

Народ наш, как ты видишь, Итонгуар, является народом очень старым. Возникший из-за смешения черных и красных людей, он много столетий развивался двумя путями. В северной части острова верх взяла более благородная кровь, породив светлых итонган, в южной части, с той стороны горного хребта, победила худшая кровь, дав начало итонганам темным. Отсюда начались распри и споры, которые привели к разделению страны на два государства, находящиеся много столетий под властью удельных королей. Нынешнего правителя Юга зовут Тармакоре.

К углублению различий между светлыми и темными людьми привело сошествие к северным итонганам одного из лесных богов, Тане-Махуты. Он, присмотрев себе одну из наших девиц, спустился с дерева в ее лоно, когда она спала в тени пандана. Таким образом Пракрити стала матерью нового поколения итонган, от которого произошел королевский род Севера. С того времени воины светлых итонган носят на щитах изображение панданового дерева, которое у нас считается «табу», поскольку это родовой тотем, называемый также кобонгом. Поэтому пандан у итонган Севера — дерево священное. Мы не изготовляем из него порогов для наших жилищ, не строим из него хижин, как это делают люди Юга, и не покрываем крыши наших домов его твердыми, ароматными листьями. Пандановые рощи считаются у нас святынями, через которые следует проходить с благоговением и в молчании.

Тут первосвященник снова прервал свой рассказ и терпеливо ждал, пока Питерсон переведет все своему товарищу на язык белых. Когда это произошло, он понизил голос до шепота и закончил:

— Воля Всевышнего заключается в том, чтобы с той минуты, наступившей много веков назад, когда остров Итонго остался в одиночестве среди необозримой водной пустыни, ничто не связывало бы его больше с остальным миром. Эту свою волю объявил Ману нашим предкам устами итонгуаров и жрецов. Вот так этот остров, отрезанный от вашего высокомерного света, сохранил в непорочной чистоте вековую веру и стал прибежищем забвенного. Целью Великого Духа было избавить нас от встречи с жителями других частей земли.

Благодаря его всемогущей и мудрой воле, ваши огромные плавающие дома огибают наш остров, благополучно оставляя его в стороне. А если иногда слепой случай или разбушевавшийся шторм забросит кого-нибудь в нашу забытую всеми сторону, Ману заслоняет глаза мореходов полотнищем такого непроглядного тумана, что они проплывают мимо, ничего не заметив. Старая легенда гласит, что только раз на протяжении столетий остров Итонго мог быть обнаружен. Это случилось лет двести назад, когда любопытство белых, жаждущее бесполезных новостей, изведало уже, наверное, вдоль и поперек все земли и моря. Однажды утром на горизонте нашего Севера появилось несметное количество кораблей, извергающих густой, косматый дым из бесчисленных труб. Они шли прямо на нас. Погода была хорошая, на безоблачном небе светило солнце. Они не могли нас не заметить. Находились на расстоянии около одной мили. Длинные черные трубы, приложенные к глазам их предводителей, были направлены в нашу сторону. Тогда остров сдвинулся с места. И, как лебедь по тихим водам пруда, уплыл в бесконечные просторы Юга. Вскоре корабли белых людей исчезли за горизонтом, а Итонго остановился. С тех пор никто больше не нарушал нашего спокойствия. Вы, Итонгуар и Атахуальпа, оказались первыми за многие века чужеземцами, поставившими ногу на нашей земле. Ваше прибытие предсказал умерший король, и оно произошло по воле Извечного. Вам предстоит выполнить здесь важное задание, вы здесь нужны. Аталанга ждал вас. Потому что с незапамятных времен в стране итонган, кроме короля, Совета Десяти жрецов, шаманов и заклинателей, существует важная должность итонгуара — толкователя воли умерших, богов и духов природы. Эту должность обычно занимает у нас сам король, если он наделен чудесной властью посредника между нами и потусторонним миром. Таким счастливым правителем много лет был умерший вчера Айакучо, король и итонгуар в одном лице. К сожалению, почтенный возраст или другая причина давно уже ослабили его силу, и вот уже несколько лет его уши были глухи к голосам, доносящимся с той стороны. Великий правитель сожалел об этом и искал среди подданных кого-нибудь, кто бы смог его заменить. Но искал тщетно. Те, которые явились, утверждая, что слышат голоса потустороннего мира, оказались подлыми лжецами и гнусными обманщиками. Поэтому, заканчивая свой жизненный путь, король радовался твоему приближению, Итонгуар. Он почувствовал его за долго до того, как море выбросило вас на наш берег. И именно это предчувствие умирающего мы считаем важнейшим залогом того, что ты оправдаешь наши надежды и достойно будешь исполнять свое предназначение. Помни, Итонгуар, что после будущего короля, к выбору которого скоро приступит Совет Десяти, и после меня — первосвященника, ты будешь самым важным человеком среди итонган. Так что старайся оправдать почет, которым отныне ты будешь окружен, и всегда поступай по правде и совести. Ибо если ты пренебрежешь правами этого острова и выберешь иной путь, то восстановишь против себя и здешних людей, и богов. Я не знаю твоего прошлого, Итонгуар, и я не хочу знать твоих тайн. Я знаю, что ты, белый человек, поначалу будешь чувствовать себя чужаком среди своих новых братьев. Я знаю также, что решение Айакучо и твоя должность могут казаться тебе чем-то навязанным вопреки твоей воле. Но не забывай, сын мой, что только благодаря этому тебе удалось спастись и сохранить жизнь. Ведь это высшие силы, а не королевский приказ, привели тебя к нам через земли и моря. Это твоя судьба, Итонгуар, это твое предназначение, которое ты сам определил своими поступками, совершенными в твоих предыдущих жизнях. Поэтому, сын мой, прими королевскую волю как приговор судьбы и не пытайся от нее уклоняться. Так советует тебе доброжелательный старый человек, чьи дни уже тоже сочтены. Будь мудр, Итонгуар, мудр и добр к краснокожим братьям, с которыми таким удивительным образом свело тебя предназначение. Вот и все, что я хотел тебе сказать. А теперь идите с миром, ты и твой друг, Атахуальпа, чтобы поддаться испытанию силы, которое ты, в чем я уверен, ко всеобщей радости успешно выдержишь. Благословляю тебя на это.

Он положил руки Гневошу на голову и, подняв глаза к небу, некоторое время тихо молился. Потом убрал ладони и слегка поцеловал его в лоб.

Между тем поминки подходили к концу. Ряды танцоров и танцовщиц сходились с кладбищенского поля и готовились к обратному пути. Перед курганом Аталанги разожгли большой костер, чтобы дух умершего, выйдя ночной порой из могилы, не дрожал от холода. С обеих сторон кургана поставили почетную стражу, которая должна была охранять его до утра. Маранкагуа в сопровождении нескольких жрецов вырезал на деревьях, росших вокруг могилы, знаки, которые должны были ввести в заблуждение дух короля и указать ему неверный путь, если бы он вздумал вернуться в свой земной дом и нарушать ночной покой живущих. Когда участники церемонии покидали фейтоку, земля быстро погрузилась в темноту тропической ночи. На ее черном, бархатном фоне угрюмо горел костер, вырывая из ночного мрака силуэты стражников и казуарин…

Итонгуар

В деревню похоронная процессия вернулась около девяти часов вечера. Прежде чем Совет Десяти успел собраться в совещательном доме, поднялся переполох.

Яркий, кроваво-красный свет пронзил темноту, раздался глухой рокот и затряслась земля. Взгляды всех машинально направились вверх, где над вершинами деревьев, на безоблачном, звездном небе бушевали вырвавшиеся из кратера священной горы плюмажи огня, клубы дыма и пепла. Толпа всколыхнулась.

— Ротовера проснулся! Богиня Пеле гневается на своих детей! Горе нам! Вулкан! Вулкан!

Прикрывая лица руками, люди беспорядочно бросились бежать в сторону моря. У некоторых от страха подгибались колени и они беспомощно падали на землю, другие шатались, словно пьяные или оторопело смотрели на огненные водопады, низвергавшиеся со священной горы. С ситуацией совладал Изана. Громким, но спокойным голосом он велел женщинам и детям замолчать и терпеливо ждать на площади посреди деревни, когда вернутся их мужья, которых он созвал в совещательный дом. Хотя Пеле и разгневана, но присутствие итонгуара действует на нее успокаивающе и Совет Старейшин надеется, что удастся найти способ отвести беду.

Слова вождя подействовали на людей, как масло на волны. Люди опомнились, утихли и неспешно стали сходиться на площадь. Словно в подтверждение того, что сказал Изана, вулкан успокоился. Подземные толчки и грохот прекратились, земля перестала трястись под ногами и только столбы огня, перемешенного с пеплом, взмывали вверх и нарушали прозрачность темно-синего неба.

В совещательном доме началось собрание под руководством Хуанако. Неожиданное пробуждение Ротоверы повлияло на порядок дня. Первым выступил Маранкагуа. Колдун требовал незамедлительно выслать братьев-просителей, чтобы они смягчили гнев богини Пеле, бросив в жерло вулкана несколько золотых монет. Затем поднялся шаман и заявил, что запас тонги уже на исходе и надо выбрать «тонгалеров», которые на рассвете следующего дня направились бы в горы на поиски чудодейственной травы.

Оба предложения были приняты и награждены громкими аплодисментами. Потом встал Хуанако и сказал так:

— Братья жрецы, старейшины и вожди! С радостью и глубоким волнением я хочу теперь призвать вас к участию в испытании силы нового, чудесным образом присланного нам волею Ману итонгуара. Это испытание одновременно будет первым после многолетнего перерыва обращением за советом к нашим умершим предкам, которое возобновит связь с духами отцов. Изана, дай итонгуару кубок тонги, которая наглухо закроет перед миром врата его чувств и распахнет для него двери на другую сторону. А ты, Атахуальпа, объясни белому брату, о чем идет речь, и убеди его, что напиток, который мы ему даем, не лишит его жизни.

Первосвященник сел, а Изана подошел к Гневошу с кубком отвара, приготовленного из семян красного дурмана, своего рода опиума, который должен был помочь ему войти в состояние транса. Гневош, ободренный Питерсоном, выпил. Результат был почти мгновенный. Инженер побледнел и начал шататься. Капитан окинул Изану сердитым, испытывающим взглядом. Но вождь улыбнулся и, беря Гневоша под руку, сказал:

— Будь спокоен, Атахуальпа! Душа итонгуара пересекает сейчас порог действительности и переходит на другую сторону. Поэтому он качается и проваливается в сон. Помоги мне отвести его в вигвам духов.

Им с трудом удалось довести Гневоша до шатра из звериных шкур, стоящего в нескольких шагах от совещательного дома. Когда они подняли полог пустого вигвама и усадили Гневоша на лавке у стены, тот находился уже в полном трансе. Изана довольно улыбнулся:

— Итонгуар уже спит сном праведника, а его душа предстала лицом к лицу перед умершими и разговаривает с духами. Пусть он останется здесь один, Атахуальпа. Обычным людям нельзя находиться в вигваме, когда в нем спит толкователь потустороннего мира.

Они вышли, опустив за собой полог. Тем временем вокруг шатра духов собралась толпа. Толчея была такая, что Изана был вынужден расставить стражу. На пространстве у вигвама, окруженном кордоном воинов, заняли места вожди и жрецы во главе с Хуанако. Свет факелов, которые держали стражники, падал на возбужденные ожиданием, сосредоточенные, любопытные или недоверчивые лица. То и дело из тьмы человеческих масок выглядывало лицо искаженное чувством страха или искривленное иронической усмешкой. Только взгляды жрецов, спокойные и невозмутимые, старательно скрывали их истинное состояние души. Один лишь Маранкагуа, стоя рядом с первосвященником, не силился сохранять даже видимости спокойствия. Его мрачное, темно-коричневое лицо то и дело кривилось от издевательской улыбки.

Несмотря на тесноту, царило торжественное молчание. В тишине было слышен треск горящего костра и далекий шум моря.

Когда Питерсон с Изаной вышли из вигвама и сообщили старейшинам, что итонгуар погрузился в «священный сон», напряжение присутствующих усилилось. Все, затаив дыхание, уперлись взглядом в шатер…

Вдруг сорвался вихрь. Со свистом подобным вою голодных шакалов он пронесся над головами толпы, затряс остроконечной верхушкой вигвама, заполоскал пологом и растаял в пространстве. А ведь на пальмах и фиговых деревьях, растущих вокруг совещательного дома, не дрогнул ни один лист и не качнулась ни одна ветвь. Маранкагуа перестал улыбаться.

И снова прилетели ниоткуда второй и третий порывы ветра, затрясли шатром, завыли, как волчья стая и исчезли без следа. И опять наступила идеальная тишина. Вдруг стены вигвама затрепетали и вздулись, как воздушный шар. Заскрипели жерди и стропила, а пространство внутри шатра наполнилось невнятными голосами. Из гомона выделялись время от времени отдельные слова, фразы и предложения на незнакомом языке. Обрывки эти сливались снова с сумбуром звуков в мутный и опьяняющий хаос. Но отдельные голоса звучали все отчетливее и все сильнее выделялись из шума других голосов. И наконец два из них решительно вырвались на поверхность и заглушили остальные — один звучал резко, как боевая труба, другой был низкий и гулкий. Слова, которые произносили невидимые уста, стали понятными. Они принадлежали языку итонган. Голоса, кажется, о чем-то спорили и препирались. Жадные уши слушателей улавливали ноты гнева и угрозы. Наконец, более низкий голос замолчал и тогда волной чистых и громких звуков поплыли напоминавшие колокольный звон слова:

— О, наш народ! По прошествии многих лет мы снова пришли, чтобы дать тебе совет и предостеречь. Итонгане! Один из вас замышляет против братьев своих измену, и скоро придет тот час, когда он присоединится к вашим врагам на погибель страны. Будьте бдительны и стерегите границы Юга! Готовьтесь к битве! Это время скоро наступит! Табераны, злые духи крови и железа, покинули уже свои логова и вооруженные до зубов, жаждущие человеческих жизней, возносятся сейчас над вашими головами. Будьте осторожны, как змея, и отважны, как ягуар. В бой, братья, в бой!..

Голос внезапно умолк, заглушенный адским гулом других, требующих своей очереди голосов. Вигвам весь трясся от распирающей его энергии, которая не находила выхода. Дикие крики, чудовищные оскорбления и проклятия метались в закрытом пространстве шатра, словно летающие дротики и томагавки. В конце концов все успокоилось и в шатре стало тихо как в могиле.

И среди итонган также наступила гробовая тишина. Они все еще стояли, прислушиваясь к давно замершему эху голосов. Первым очнулся Хуанако. Он дрожащей рукой приподнял полог вигвама и показал Изане на лежащее поперек шатра тело итонгуара.

— Отнеси его в толдо[12], он сильно изнурен духами.

Старик сказал, словно снял заклинание. В толпе загудело, как в улье. Под шум и крики расступающихся с благоговением и трепетом людей Питерсон и Изана вынесли безжизненно свисающее с их рук тело Гневоша и положили на циновках в хижине, предназначенной для итонгуара. Слабый огонек коптилки освещал изменившееся лицо инженера, который по-прежнему лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Струи пота текли по его лицу. Он глухо хрипел. Капитан положил голову друга себе на колени и пробовал влить ему в рот водку из фляжки. Гневош скривился, выплюнул водку и открыл глаза.

— Оставьте меня одного, — сказал он слабым голосом.

Когда они вышли, он оперся спиной о стену и задумался. События последних дней мелькали перед его глазами, словно миражи, с невероятной быстротой. До момента «испытания силы» он был в состоянии психического опьянения. Удар судьбы, который отнял у него жену, оглушил его, притупив чувствительность ко всему, что наступило позже. Он двигался и действовал как автомат, понуждаемый волей капитана. Скудные остатки инстинкта самосохранения полностью растворились в ледяном море безразличия. Один лишь раз в его голове мелькнула сонная мысль, что по странному стечению обстоятельств он снова служит другим людям в качестве посредника между двумя мирами. Эта мысль на мгновение пробудила в нем внутренний протест. Но и этот импульс угас, погрузившись в серую, густую как мазь трясину инерции. Теперь, после «испытаний», в нем наступил какой-то перелом. Словно какие-то таинственные токи, пройдя сквозь него, оставили след в виде фермента, разбудившего в нем инициативу. Пробудился интерес к новому окружению. Помогла в этом и молодость. Он был всего лишь тридцатилетним мужчиной. Духовное выздоровление ускорило процесс выздоровления физического. После часа размышлений он стряхнул с себя остатки оцепенения и посмотрел на мир глазами полными разбуженной жизненной энергии.

В это мгновение дверь толдо открылась и внутрь бесшумно проскользнула Руми. Она улыбнулась и приложила палец к губам. Потом подала ему оловянный кубок с пальмовым вином, приправленным соком гуавы.

Он выпил, с благодарностью глядя ей в глаза. Напиток заметно его взбодрил.

Он взял в ладони ее руку и прижал к губам. Она, приятно удивленная, медленно ее отвела. Похоже, что целовать в руку на острове не было принято. Но она поняла его намерение.

— Маранкагуа! — предупреждающе шепнула она и показала ему на томагавк, висевший над постелью.

— Маранкагуа! — повторила она более четко, когда он, вместо того чтобы двинуться с места, любовался профилем ее головы с красной розой, воткнутой в волосы.

— Маранкагуа! — торопила она и тянулась за висящим на стене оружием.

Наконец он понял. Он протянул руку за топором, но опоздал. Прежде, чем он успел схватить за рукоять, какая-то фигура с заслоненным до самых глаз лицом ворвалась в хижину и набросилась на него с ловкостью пантеры. Блеснуло лезвие ножа. Инженер нагнулся, уклонился от удара и, змеиным движением набросившись на противника, обхватил его талию. Во время борьбы соскользнуло черное пончо, закрывавшее лицо непрошеного гостя, и глаза Гневоша встретились с разъяренным взглядом колдуна.

— Ты, паршивый пес, — процедил Гневош сквозь зубы, выбивая ему из руки нож. — Я научу тебя уважать итонгуара!

И он со всей силы ударил колдуна кулаком между глаз. Маранкагуа зашатался, обливаясь кровью отскочил на несколько шагов назад, и с глухим восклицанием исчез за дверями.

— Руми, — сказал победитель. — Уходи отсюда, пока не пришли другие. Я отведу тебя в святилище.

Девушка, которая наблюдала за борьбой сжав губы и побледнев от волнения, теперь смотрела на него с нескрываемым восхищением. И хотя она не понимала смысла слов, произносимых на неизвестном ей языке, но по его жестам догадалась, что он хотел ей сказать. Она кивнула и, предусмотрительно сняв со стены томагавк, подала его Гневошу. Он принял его с улыбкой и, открыв задние двери толдо, пропустил ее вперед. В молчании, держась за руки, они шли в непроглядной темноте. Деревня спала. Было уже далеко за полночь. Соколиные глаза дочери лесов внимательно всматривались в ночную тьму в поисках дороги. Через десять с небольшим минут они уже стояли у дверей святилища. Руми подняла каменный молоток, лежавший у входа, и негромко ударила им в дверь. Отодвинулись задвижки и в дверном проеме, освещенная алым светом никогда не гаснущего пламени, появилась Ваймути, наставница Руми и вторая хранительница святилища. Она обняла прижавшуюся к ней девушку и испытующе посмотрела на мужчину.

— Это друг, Ваймути, — успокоила ее Руми. — Это наш итонгуар.

Старуха наклонила голову и коснулась пальцем его груди. Женщины быстро обменялись короткими фразами. После этого Ваймути вынесла из глубины святилища тусклую лампу с горящей внутри нее масляной ампулой и передала ее Гневошу. Он поблагодарил Руми взглядом и, поклонившись обеим, ушел.

Лампа пришлась как нельзя кстати. Вскоре он оказался на тропинке, ведущей к его дому. Когда он проходил мимо густых зарослей неподалеку от своего толдо, ему показалось, что в темноте дико блеснула пара глаз. Он громко рассмеялся, грозно потряс томагавком и напевая арию из какой-то оперы, вошел в хижину. Там он застал Питерсона, курящего трубку и разглядывающего брошенный на полу нож.

— Сувенир, оставленный этим негодяем Маранкагуа, — коротко объяснил Гневош. — Но и он тоже достал по заслугам.

Гневош зевнул и потянулся.

— Я чертовски устал. Сегодня мне полагается честно заслуженный отдых.

— Well, — ответил капитан, заперев оба входа. — Значит, ложимся спать. Завтра нас ждет тяжелая работа. Спокойной ночи, Джон!

— Спокйной ночи, Уилл!

Предательство

Было солнечное утро. Густая пуща, подобно святилищу, дышало тревожной тайной. Полумрак, задушевный друг загадочных существ, растянул повсюду свои коварные сети. Их серые, куда более тонкие, нежели паучья пряжа, нити сплетались в невидимые узлы между стволами пальм, мангров и фиговых деревьев. В сумеречном царстве скользили удивительные тени и фигуры, прятались за вздутыми, напоминающими бутылки, стволами брахихитонов, прижимались к переплетенным словно змеи корням араукарии или, напуганные, приседали среди сбившихся в колтун зарослей голубоватого скруба. Там, из-за зарослей хлебного дерева, выглядывали чьи-то дикие глаза, — пугливые, но любопытные, — в другом месте, сквозь ветви сочащегося молоком коровьего дерева, маячил контур ни то человеческой, ни то звериной фигуры. На стрельчатых араукариях раскачивались желто-зеленые попугаи какапо и кео или перескакивала с ветви на ветвь бескрылая птица киви. По земле удивительными завитками расползались кеннедии и фиолетовые сваносы, с огромных эвкалиптов свешивался пурпурный ремнецветник.

Из щелей затерявшихся здесь скал и валунов тянулась вверх на высоком стебле большая, как человеческая голова, красная телопея, вокруг стволов казуарин, саговников и панданов вился губительный фикус-душитель и медленно сдавливал их в своих объятиях. Солнце, просеянное сквозь дикое переплетение лиан, папоротников, катальп и омел, расплывалось по закоулкам пущи зеленоватым, призрачным свечением, озаряло на мгновение густые камыши и непролазный чепыжник, глухоманные чащобы и дремучие кущи и, ужаснувшись увиденному, отступало назад. Здесь, в этой зеленой западне, где никогда не ступала нога человека, в воздухе вечно висел смрад разлагающихся растительных и животных останков. Из черной или грязно-красной воды, затянувшейся многовековой тиной, поднимались резкие и ядовитые испарения и уплывали едкими волнами к окраинам пущи…

На краю леса, неподалеку от столичного поселения, подходили к концу утренние молитвы за успех тонгалеров, высланных месяц назад на поиски священного растения. Шаман Вангаруа снял с бедер ремень, сплетенный из волокон таппы, и развязал тридцатый по счету узел, соответствующий тридцатому дню путешествия искателей тонги. Голоса молящихся на мгновение затихли, и их души унеслись вдаль, к братьям-собирателям и их вождю, который, согласно уговору, в ту же пору дня также развязывал тридцатый узел на своем ременным календаре. И таким образом, день за днем, оставшиеся дома следили за походом братьев-пилигримов, а их молитвы, пожелания и мысли сопровождали путешественников в пути, приносили им счастье в поисках и не позволяли пасть духом. В это же самое время жены тонгалеров, чтобы разделить с ними на расстоянии невзгоды и труды странствия, воздерживались от обильной пищи, соли, купания, избегали быстрых движений и бега, чтобы не утомить тело и, тем самым, не нанести вреда отсутствующим мужьям. А все потому, что между супругами взаимосвязь тел и душ гораздо сильнее, чем между чужими людьми, и то, что приключается с одним из них, «отражается», как бы далеко он не был, и на втором…

На этот раз странствие собирателей тонги длилось дольше, чем обычно, и мысли об их судьбе не давали покоя ожидавшим их братьям. Кроме того, были заботы стократ бóльшие. Предсказание о приближающейся войне, выраженное месяц назад устами итонгуара, похоже, начинало сбываться. О том, что предреченное событие приближается, могло свидетельствовать исчезновение шамана Маранкагуа на следующий день после того, как толкователь воли умерших успешно прошел «испытания силы». Начали поговаривать о предательстве.

Хуанако, переговорив с Атахуальпой, Изаной и итонгуаром, приказал немедленно вооружаться. В течение тридцати дней они собрали воинов из всех поселений страны, выковали тысячу щитов, наточили множество томагавков, копий и дротиков. С утра до поздней ночи гремели в кузницах молоты и по приказу белых вождей ковалось новое, неведомое ранее оружие. Потом пришло время испытать это оружие и были проведены большие военные учения под личным руководством итонгуара и Атахуальпы. Все удалось великолепно. После одной из этих военных игр оба белых радостно потирали руки и смеялись, как безумцы, а Атахуальпа, дерзкий и, как обычно, бесцеремонный, осмелился похлопать вождя Изану по плечу.

Сегодняшний день должен был стать последним днем подготовки и закончиться генеральным смотром вооруженных сил. Поэтому жрецы в задумчивости шли с места молитв на площадь, где должно было собраться войско. Здесь их уже ждали итонгуар и Атахуальпа в окружении свиты и воинов.

После месячного пребывания на острове Гневош сильно изменился. Роль, навязанная ему туземцами, не только ни в чем не ограничила его свободу, но, напротив, усугубило чувство уверенности в своих силах и превосходстве над остальными. Он на самом деле был их итонгуаром, толкователем слов потустороннего мира, предводителем людей с первобытным и наивным мировоззрением. Он за короткое время отлично изучил их язык и владел им лучше, чем некоторые туземцы. Та легкость, с какой он постигал их язык, также была причиной роста его авторитета среди итонган. Они приписывали это влиянию духов, которые, по-видимому, окружили его своей особой благодатью. Побег завистливого Маранкагуа, подозреваемого в предательстве, еще сильнее укрепил позицию итонгуара. Считалось, что поступок шамана подтвердил пророчество. Но с еще бóльшим признанием встретилась энергия, с какой в течение месяца он при помощи Атахуальпы собрал войско и подготовил страну к войне. Поэтому итонгуар купался в славе, как в солнце, и даже ходили слухи, что именно из-за него до сих пор откладывались выборы короля. Старейшины якобы боялись, что блеск, который исходил от его особы, поначалу мог бы затмить нового правителя. И никто, кроме Хуанако, не предчувствовал, что сегодняшний день должен был разрешить ситуацию.

Когда уже собрались толпы и вожди выстроили войско, итонгуар взошел на холм посередине площади и ударил копьем в щит, давая знать, что хочет выступить. Голоса утихли. Сотни тысяч глаз смотрели на «избранника духов». А он, опираясь на копье, стройный и мускулистый, как молодой бог войны, громко воскликнул:

— Мужчины племени светлых итонган, пришел час вашего испытания.

Теперь вы докажете, что являетесь потомками старейшего рода на земле, что в ваших жилах течет благородная кровь великих вождей и завоевателей. Среди вас укрывалась какая-то ядовитая змея чужой, черной крови и, облачившись, невесть как, в кожу шамана, долгие годы вас подло обманывала. Теперь, когда по воле духов пришел конец ее мошенничеству, она сбросила не принадлежащую ей кожу и сбежала на Юг, к вашим врагам. Этой змеей, этим предателем является Маранкагуа, который, может быть, уже в эту минуту принимает из рук короля черных, Тармакори, деньги за проданную кровь братьев!

Слова итонгуара подействовали, как искра на порох. Градом посыпались на голову беглеца и предателя ругательства и проклятия. До сих пор никто публично не осмелился бросить камень осуждения в шамана. Людей удерживал суеверный страх перед его местью и колдовством. Теперь, когда они заручились поддержкой итонгуара, не скрывали уже своего негодования и дали волю словам. Весь обман, все неудавшиеся фокусы и безуспешные медицинские манипуляции Великого Врачевателя подверглись теперь публичному осуждению.

— Пусть табераны сбросят его в кратер Ротоверы!

— Пусть он изжарит своего дедушку!

— Обманщик! Мою жену насмерть обкурил травами!

— Чтобы с него живьем содрал кожу лесной бог Тане-Махута!

— Зачаровал моего ребенка!

— Маранкагуа предатель! Фальшивый колдун!

— Отнял молоко у моих коров!

— Пес!

— Его предок — паршивая собака!

Итонгуар приостановил шквал криков повторным ударом в щит. Люди утихли, а он закончил:

— По согласованию с моими друзьями и вашими вождями, Атахуальпой и Изаной, советую вам, воины итонган, выбрать сейчас нескольких людей, хорошо знающих проходы, ведущие с северных склонов горного хребта на юг, в страну наших врагов. Эти проводники поведут два боевых отряда, состоящих из самых отважных воинов, и устроят засаду.

После этих слов из группы вождей вышел опытный в боях Нгахуэ и, поклонившись, ответил:

— Возлюбленный богами и людьми Итонгуар! Я знаю только двух человек, на которых можно положиться в этом важном деле — Изану и Ксингу. Только они знают горы с этой и с той стороны, как знают охотники свою охотничью сумку, и только они скачут через пропасти, как скачут скальные антилопы.

— Так пусть они станут проводниками, — ответил итонгуар и обратился к Совету Десяти: — Вожди Итонго, можете ли вы указать нам людей лучших, чем они?

Молчание подтвердило выбор. Вышел первосвященник Хуанако.

— Мужчины племени Итонго, — сказал он глубоко взволнованный, — жрецы, вожди и воины! Тридцать дней назад дух короля Айакучо отправился на солнце. Ушел от нас правитель и отец, не оставивши сына — наследника. Был он последним побегом великого рода, который происходил от бога. Вот уже тридцать дней мы как овцы без пастыря. Обычаем наших предков было на следующий день после смерти короля приступить к выборам нового. Теперь стало иначе, и важный вопрос не решен до сегодняшнего дня. Может, так и лучше. Может, сомнение старших пойдет на пользу народу. Ибо мы оказались поистине в трудном положении. Наши отцы доверяли эту наивысшую в народе честь мужу, который в своем лице соединял достоинство вождя и способности итонгуара. Таким был Айакучо, таким был его отец Лахоре, таким были его дед Йефнарес и прадед Кастамбо. Но род этот вымер. Мужи Итонго! Кто сегодня их достойнейший преемник? Кто чудесным образом соединяет в себе мужество и мудрость вождя с тайным умением понимать мир духов и умерших? Разве нет между нами такого мужа? Итонгане! Кто предостерег нас перед предательством и приготовил к борьбе? Кто за тридцать дней сделал то, о чем не слышали у нас на протяжении веков? Кто снарядил войско храброе и быстрое, как гончарный круг в руках ловкого ремесленника. Кто снабдил это войско запасами на целые месяцы и дал ему новое оружие?

— Итонгуар! Итонгуар! — прервали его восторженные возгласы.

— Вы это сказали, — продолжил старик, остановив шум жестом руки. — Да будет по вашей воле. Совет Десяти, проголосуй вставанием волю народа!

Некоторое время после призыва старца стояла напряженная тишина. Глаза воинов выжидательно смотрели на старейшин. Ждать пришлось недолго. Первым встал с места храбрейший из вождей, Изана, за ним — самый опытный, Нгахуэ, их примеру последовали Ксингу и все остальные без исключения.

Тогда Хуанако положил руку на плечо итонгуара и сказал среди торжественной тишины:

— Совет Десяти и народ племени светлых итонган выбирает тебя своим королем. Отныне тебя будут называть Чандаурой, то есть Даром Духов.

Тут первосвященник повернулся лицом к народу и громко воскликнул:

— Да здравствует король Чандаура!

— Да здравствует! — загремела толпа.

— Да здравствует! — повторило лесное эхо.

Гневош поднял копье над головой и, когда наступило молчание, ответил одним словом:

— Принимаю.

Он тут же был окружен членами Совета Десяти, которые желали выразить ему свою честь и уважение. Король каждому пожал руку и с каждым обменялся словами. На дольше он задержал руку Атахуальпы.

— Будешь моим главным вождем, — сказал он на языке итонган. — Ведь ты не откажешь мне и впредь в своей помощи?

Питерсон лукаво прищурил глаз.

— Тысяча тайфунов! — пробормотал он по-английски — Ты играешь свою роль не хуже Гаррика[13]. Глядя на тебя, я лишаюсь дара речи. У тебя физиономия прирожденного короля. Черт тебя побери, Джон!

А на языке итонган он громко сказал:

— Воля Вашего Величества для меня закон.

И пожал Чандауре руку.

Король в сопровождении свиты и жрецов направился к святилищу Пеле, чтобы из рук первосвященника принять благословение и регалии власти.

Храм богини имел форму ротонды покрытой плоской крышей, из центра которой возносилась к небу конусообразная башня, изображающая вершину вулкана. Перекрытие святилища опиралось на сорока колоннах, расставленных по кругу в два ряда. Один ряд колонн опоясывал святыню с внешней стороны и вместе со стропом образовывал что-то вроде преддверия, другой ряд окружал внутреннюю часть храма. Между двумя колоннадами проходила яшмовая перегородка, образующая стену святилища. В центре, в круглом углублении, выложенным базальтовыми брусками, горел священный огонь, поддерживаемый жрицей и хранительницей. На стенах виднелись резные и нарисованные изображения богов и мраморные таблицы, заполненные пиктограммами. В воздухе плыл запах трав и фимиама.

Когда свита Чандауры вступила в капище, обе жрицы исчезли за завесой, разделяющей помещение на две части. Хуанако бросил в дымящуюся рядом с костром урну щепотку перуанского бальзама и снял со стены регалии королевской власти. Из урны повалил голубой дым и наполнил храм сладким ароматом. Первосвященник накинул на плечи Чандауры пончо крашенное в шафране, одел ему на голову колпак со сверкающим спереди огромным голубым алмазом, а на средний палец левой руки — золотой перстень. Король опустился на колени и склонил голову. Старик положил обе ладони ему на голову и, глядя в небо сквозь потолочное отверстие, произнес:

— Сын и король мой, прими благословение на новый жизненный путь.

Вожди ударили копьями в щиты. В святилище раздалось бряцание железа в знак того, что господство короля началось в преддверии войны. Церемония закончилась. Все вышли. Король остался один, чтобы провести в святилище некоторое время на беседе с богиней Пеле и с собственной душой.

Когда утихло эхо последних шагов, он встал и, прислонившись к одной из колонн, в задумчивости всматривался в дымную спираль, поднимавшуюся из урны. Он был в особом настроении. Он, который до недавнего времени был игрушкой в руках неизвестной силы, юношей сомнительного происхождения, получившим образование и завоевавшим общественную позицию благодаря своим таинственным способностям, личностью связанной узами «благодарности» с чужим ему человеком, сегодня был королем. Хотя и на далеком, забытым всеми клочке земли, — но тем не менее королем. И он действительно себя им чувствовал. Он в полной мере оценивал величие власти, которой располагал. Он как монарх удерживал в руках совокупную душу своих подданных, ту первобытную, почти детскую, наивно простую душу. И ему казалось, что он видит ее насквозь, проникает в сердца и в головы, что он знает их всех — этих красно-коричневых братьев, которые перестали уже для него быть сборищем теней и загадок. Он, словно сказочный великан, положил всех на свою ладонь, взвесил, измерил и может теперь подбрасывать их, как жонглер подбрасывает шарики. С улыбкой он вспомнил предостережение Хуанако: «Если ты пренебрежешь правами этого острова и выберешь иной путь, то восстановишь против себя и здешних людей, и богов». Наивный, добрый старик! Кто станет «пренебрегать», кто станет ломать, если можно преобразовать, переделать, подчинить своей воле? Зачем крушить, если можно вылепить, как из воска, по своему усмотрению? Чем перескакивать, не лучше ли обойти?

И он тихо засмеялся.

Заколыхалась завеса из зеленой таппи, и из глубины храма вышла Руми. После побега Маранкагуа он не видел ее ни разу. Теперь она казалась ему более стройной и как будто более серьезной. Может, это место обязывало ее сохранять серьезность, а может, — платье жрицы, простое и лишенное женских украшений. Она спокойно смотрела большими, красивыми глазами молодой косули. Он низко перед ней склонился.

— Принцесса Руми, как ты прекрасна в этой строгой одежде.

— Поклон тебе, Чандаура, — ответила она. — Поклон тебе, мой король и господин! Я счастлива, что мне позволено приветствовать тебя этим именем.

— Этим я обязан тебе, Руми.

— Мне, Чандаура? Ты шутишь, наверное, над своей подданной?

— Если бы ты не предостерегла меня перед Маранкагуа, я не стоял бы сегодня здесь и не любовался бы твоей красотой, принцесса.

Она покраснела и опустила глаза.

— Ты мне льстишь, мой король. Я предупредила тебя слишком поздно. Жизнью ты обязан только собственной отваге.

Она подняла взгляд и с восторгом сказала:

— Ты дрался как лев, Чандаура. Маранкагуа подлый предатель, но он и умелый воин. Немногие справились бы с ним в рукопашной борьбе. А ты выбил ему нож из руки, как ребенку.

— Твое присутствие, Руми, придало мне мужества. Я не хотел выглядеть в твоих глазах слабаком.

— Почему же, король, так заботился ты о том, что о тебе подумает краснокожая дщерь лесов? Ты не обращал на меня внимания. Я для тебя, как камень придорожный.

— Ошибаешься, прекрасная дева, — с живостью возразил он. — Твоя красота набросила на меня невидимое лассо и пленила мою душу. Я не раз думал о тебе в течение этих тридцати дней.

Она отступила, испуганная страстью, звучащей в его словах.

— Мне нельзя мечтать о счастье, — печально ответила она. — Я — жрица и должна оставаться девственницей.

Он остановил ее, схватив за руку.

— Руми! — ласково говорил он, гладя ладонью ее волосы. — Руми! Любовь разрушает все преграды и не боится ничего. Почему сегодня не расцвела красная роза в саду твоих волос?

— Роза — цветок крови и страсти. Жрице он не подобает.

— Но все же той ночью ты украсила ею голову.

— Я на мгновение забыла о том, кто я такая. И я плохо поступила, Чандаура.

Он хотел ее обнять, но она в пору отскочила и ловко, как газель, поднялась на алтарь, укрытый за занавесью. Прислушавшись, она приложила палец к губам.

— Сюда кто-то идет, — прошептала она, бледнее. — Наверное, это возвращаются за тобой, мой король. Опусти занавесь и встань перед огнем.

Одним прыжком Чандаура снова оказался у колонны. Он сделал это вовремя, потому что в ту же секунду двери святилища отворились и внутрь вошли Изана с Ксингу.

— Благороднейший повелитель, — сказал первый. — Искатели священной травы тонга вернулись. Может ли их предводитель, Махана, отчитаться перед тобой о результате похода?

Чандаура посмотрел на стрелку солнечных часов, которые отмечали время над воротами капища.

— Когда тень передвинется на три часа после полудня, велите ему явиться ко мне в совещательный дом. Тем временем пусть прибывшие искупаются и утолят голод и жажду.

Вожди поклонились и вышли. Какое-то время король нерешительно стоял посредине святилища и смотрел на занавесь Но когда ни одна из ее складок не дрогнула и ни один шорох не нарушил тишину, он также покинул храм покровительницы вулкана.

* * *

Возвращение тонгалеров стало событием дня. Им не давали покоя, засыпали вопросами. Каждый хотел первым удовлетворить любопытство. Как оказалось, странники натолкнулись на преграды, которые вызвали задержку. Путь, ведущий через горные ущелья, частично был затоплен водой переполненных горных потоков, а частично завален валунами, нанесенными бурей и наводнением. В конце концов, трудности удалось преодолеть, а запас собранных трав выглядел весьма внушительно. Наибольшее впечатление вызвал рассказ о встрече с Маранкагуа. Участники похода, высланные в горы тотчас после того, как об этом было принято решение в совещательном доме, ничего не знали о побеге, а шаман, встретив их, также ни словом об этом не обмолвился. Свое неожиданное присутствие в горах он объяснял тем, что якобы по поручению Совета Десяти разведывает проходы в горах. Встреча с ним произошла недавно — позавчера утром, а стало быть, на двадцать восьмой день после исчезновения колдуна. Маранкагуа одобрительно высказывался о белом итонгуаре и его первых шагах. Когда тонгалеры предложили ему возвращаться вместе с ними, он заявил, что должен еще остаться в горах, чтобы получше осмотреть место предстоящей битвы. Он исчез из их поля зрения также быстро, как и появился. Только с предводителем похода у Маранкагуа состоялся долгий разговор, после которого Махана принял решение о немедленном возвращении.

Такие новости кружили по деревне, прежде чем состоялся официальный отчет перед королем. Сообщение Маханы не внесло ничего нового, а даже, напротив, содержало меньше подробностей. Предводитель тонгалеров долго распространялся по поводу трудностей, которые им пришлось преодолеть, с гордостью подчеркивал прекрасные результаты сбора трав и только вскользь упомянул о встрече со сбежавшим шаманом. Но именно эта подробность больше всего заинтересовала молодого правителя. Чандаура несколько раз прерывал рассказ Маханы и расспрашивал про слова и поведение Маранкагуа. Махана отвечал лаконично, упорно повторяя одно и то же.

В конце концов, король прекратил расспросы о колдуне и поинтересовался, не встретилась ли им, случайно, группа, отправленная почти одновременно с тонгалерами для умилостивления богини Пеле. Махана дал отрицательный ответ. Братьев-просителей они нигде не встречали. Впрочем, не было в этом ничего удивительного, потому что их пути расходились уже в Долине Большого Водопада и шли в направлениях прямо противоположных. На этом тема разговора была исчерпана, и король дал понять, что аудиенция закончена. После ухода Маханы он попросил Изану и Атахуальпу, чтобы посетили его ближе к вечеру, а Хуанако, чтобы принял от Маханы запас собранной тонги и проследил за тем, чтобы она была помещена в амбаре рядом со святилищем Оро. Отдав эти распоряжения, Чандаура покинул совещательный дом и пошел отдохнуть в свое толдо. Было это в пять часов дня.

* * *

Собиратели тонги по-прежнему оставались героями дня и находились в центре всеобщего внимания. Слегка удовлетворив голод, они начали подробно описывать ход путешествия. При этом, чтобы укрепить дух и промочить горло, утомленное рассказом, они часто заглядывали в кружки и калебасы. Но то ли наливка из плодов альгаробо казалась им слишком слабой, то ли гуарапо слишком приторным и не очень опьяняющим, только они время от времени будто случайно добавляли в свои кружки по несколько щепоток измельченной травы. Кто-то наиболее наблюдательный заметил это и тоже решил попробовать таинственное снадобье. Налил себе в кружку лимонада и при первой же возможности, когда один из тонгалеров полез в мешочек за травой, попросил его, чтобы с ним поделился. Тот кисло посмотрел, но в конце концов исполнил просьбу. Пример подействовал, и вскоре десять с лишним человек угощалось напитком, смешанным с тонгой. Братья-собиратели по большому секрету сообщили остальным, что Маранкагуа, встретив их в горах, советовал каждому тайно запастись священной травой и сразу же по возвращению вдоволь насладиться ею, смешав с первым попавшимся напитком. Когда один из них обратил внимание, что тонга — это священная трава, предназначенная исключительно для итонгуаров в особых ситуациях, шаман издевательски засмеялся и назвал это негодным мужчин суеверием. Только после употребления и откроются их глаза на вещи с той стороны и они станут мудры, как боги. Совет искусителя принес желаемый результат. Около семи часов вечера половина деревни бредила как в горячке. Крики пьяных воинов сливались с воем тех, кого охватил ужас, вызванный видениями. Ибо настой из семян красного дурмана, известного в научном мире под названием «datura stramonium», помрачает рассудок и вызывает бред. То, что для медиумов, таких как Гневош, было средством ускоряющим транс, поглощенное в чрезмерном количестве людьми с обыкновенным организмом, становилось источником бессмысленных видений и галлюцинаций.

После наступление сумерек деревня итонган выглядела как колония сумасшедших. Одни как одержимые плясали с факелами в руках, другие в панике убегали от невидимых призраков, еще кто-то, погрузившись в экстатическое созерцание, всматривался в эфемерные изображения, возникавшие в пространстве.

А тем временем на другом конце деревни, в королевском толдо, велась беседа между Чандаурой, Атахуальпой и Изаной. Капитан был хмур и недоволен.

— Поведение этого Маханы мне очень не нравится, — говорил он, выпуская дым из вишневой трубочки. — А ты что об этом думаешь, Изана?

Вождь достал из висящего на груди кожаного мешочка несколько корешков янконы, положил их в рот, пожевал и, выплюнув остатки в угол, сказал:

— Мой белый брат говорит правду. И мне кажется, что язык Маханы раздвоен, как змеиное жало, а его слова подобны прикрытию из листьев и ветвей над волчьей западней.

Он посмотрел королю в глаза.

— Я говорил с некоторыми воинами, вернувшимися с гор.

— Что же ты у них узнал, брат мой? — с интересом спросил Чандаура.

— Уши Маханы охотно прислушивались к словам колдуна.

— Так я и думал, — вмешался Питерсон.

— Но перед твоим обличием, Чандаура, Махана был немногословен и скупился на подробности, как скупится солнце расточать свой свет в дождливые осенние дни.

— Я тоже это заметил.

— Когда Хуанако велел отдать собранную тонгу, оказалось ее гораздо меньше, чем он ожидал. Амбар, предназначенный для священной травы, удалось заполнить едва наполовину.

— Тысяча проклятых таберанов! — рявкнул Атахуальпа и так треснул кулаком в стол, что подскочили кружки. — Бьюсь об заклад, что половину украл этот негодяй Маранкагуа. Поделились друг с другом, воры. Этому старому плуту наркотик пригодится для вербования сторонников. Теперь он начнет играть роль Великого Врачевателя и итонгуара среди черных итонган.

Изана слегка поморщился. Он очень уважал своего белого товарища, но не мог привыкнуть к его ругательствам. Когда он их слышал, его сердце тревожилось.

— Не взывай без нужды к злым духам, Атахуальпа, — увещевал он.

— В любом случае, — сказал Чандаура, — тут налицо какое-то мошенничество и пахнет заговором. Мы должны противодействовать незамедлительно. Ты, Атахуальпа, прикажи сейчас же выставить усиленную охрану. А ты, Изана, вместе с Ксингу, как и было решено, еще этой ночью, перед заходом луны, возьмите своих людей и займите проходы в горах с южной стороны. Я с остальными воинами быстро к вам присоединюсь.

Вошел Нгахуэ. На лице старого вождя читались озабоченность и тревога.

— Плохи дела, мой король, — говорил он, с трудом переводя дыхание после изнуряющего бега. — Половина воинов опилось тонгой. Кричат и бросаются друг на друга, как толпа бесноватых.

Чандаура поморщился:

— Кто дал им зелье?

— Сами взяли у тонгалеров.

Питерсон сердито выругался.

— Тайна исчезновения половины запасов раскрылась! Вот мерзавцы!

Чандаура уже пристегивал меч.

— Нельзя терять ни минуты! — взволнованно кричал он. — Атахуальпа, вели трубить тревогу и прикажи собраться всем, кто не до конца опьянел! Мы уж постараемся, чтобы им тонга из головы вышла. Изана, приготовь свой отряд к выступлению и возьми с собой Ксингу!

Они уже собирались покинуть толдо, когда снаружи до их слуха донеслись отчаянные крики. Чандаура первым выбежал из дома и увидел, что часть селения стоит в огне. Толпа женщин и детей, крича и плача, волной темных силуэтов хлынула к северной окраине деревни. Какой-то запыхавшийся подросток крикнул, пробегая мимо:

— Черные интонгане напали на наших! Режут людей и поджигают вигвамы! Табераны сговорились с ними против светлых!

Король, а за ним и вожди, бросились в сторону бушующей стихии. По дороге им встретилось несколько мужчин без оружия с лицами кривившимися в конвульсиях. Нгахуэ с презрением плюнул в их сторону:

— Пьяницы и трусы!

Но среди них были и трезвые. При виде Чандауры и вождей они остановились в смущении. Кое-кто из них бросился в ближайшую хижину за копьем и томагавком. Сформировался небольшой отряд. Король взял его лично под команду.

— Вперед! — крикнул он, размахивая над головой своим недавно выкованным мечом.

Они добрались до части селения, захваченной врагом. Множество черных фигур, крутясь как черти, безжалостно рубило направо и налево. Светлые интонгане — пьяные, застигнутые врасплох и неслаженные — оборонялись слабо. Только горстка находящихся в здравом смысле сосредоточилась вокруг совещательного дома и яростно отражала атаку наступающего врага. Заметив во главе отряда Чандауру, они разразились радостным криком и стали сражаться с удвоенной силой. Король оказался в самом центре битвы. С огненным блеском в глазах, с нахмуренным от гнева лбом, он громил врага с неимоверной силой. Лезвие его меча, сверкающее в зареве пылающих вигвамов, как молния обрушивалось на головы, безжалостно вонзалось в груди и шеи, разрубало спины, как змеиное жало пронзало сердца. С двух сторон его надежно заслоняли разъяренный Атахуальпа и спокойный Нгахуэ. Капитан ругался так, что уши сворачивались, и, не выпуская из зубов трубку, позволял вдоволь танцевать клинку своей, по собственной выдумке изготовленной шпаге. В пылу битвы он совершенно забыл о том, где сейчас находится и кричал как одержимый на своем родном языке:

— Да здравствует Его Королевское Величество Георг V! Да здравствует Англия!

Тем временем Нгахуэ молча, без эмоций, но успешно рубил томагавком.

Подмога под личным командованием короля подействовала как чудо. Его отряд, поначалу малочисленный и плохо вооруженный, увеличивался с поразительной быстротой. Как из-под земли вырастали воины и, не говоря ни слова, присоединялись к правителю. Чандаура почувствовал свою силу и шепнул на ухо Нгахуэ.

— Брат мой, возьми с собой тридцать смельчаков, обойди святилище Оро и ударь по этим черным дряням с левой стороны. Окружим их.

— Да хранит тебя Ману, доблестный король! — ответил вождь. — Я иду выполнять приказ.

И, оставаясь незамеченным, он со своими людьми обошел храм бога.

В суматохе боя какой-то огромного роста противник замахнулся копьем на Чандауру. Хотя Атахуальпа и заслонил его щитом, но копье пробило его верхний край и пронзило королю плечо. Искры замелькали в глазах Чандауры. Он подавил крик боли и разъяренный бросился на нападавшего. Зазвенели, ударившись друг о друга, меч и томагавк так, что посыпались искры, — и опустились. И во второй раз столкнулось оружие, — и снова разнялось без исхода. А при третьим столкновении меч Чандауры угодил черного в голову. Великан зашатался и выпустил из рук топор. Унесли его в ночной сумрак товарищи.

— Это был Тармакоре, король черных итонган, — крикнул Изана, сражавшийся мужественно, как волк гуара. — Да здравствует король Чандаура!

— Да здравствует Чандаура! — радостно повторили воины.

Поединок правителей решил исход боя. Противник упал духом. Его атаки ослабли, он потерял инициативу и уверенность в себе. Когда в довершение всего послышался боевой клич заходящего сбоку отряда Нгахуэ, враги бросились врассыпную. Началась погоня. Чандаура — хотя был ранен и истекал кровью — велел подать ему коня.

— Джон, — пробовал убедить его Питерсон. — Позволь, чтобы тебе сперва перевязали плечо. Оно слишком сильно кровоточит. Я с этими шельмами сам рассчитаюсь. Я тебя заступлю.

Но Гневош, возбужденный битвой и предстоящей победой, не хотел об этом и слышать.

— Потом, потом. Сейчас нет времени на такую ерунду.

И он вскочил на коня. Его глаза искали кого-то в клубящейся толпе убегающих врагов. Он пришпорил коня и помчался в сторону своего толдо, вслед за группой беглецов, которая пыталась скрыться в том направлении. Один из них, тот, который был впереди, заметив преследователя, остановился, натянул тетиву лука и выстрелил. Перистая стрела просвистела рядом с ухом Чандауры и утонула в ночи. Король пришпорил коня и в несколько скачков догнал задние ряды убегавших. Из окна стоявшей у дороги горящей хижины высунулся длинный язык пламени и ярко осветил их лица. Чандаура вскрикнул от гнева и охватившей его жажды мести. В предводителе отряда он узнал Маранкагуа. Шаман ретиво, как олень, несся в сторону святилища Пеле. Король пересек ему дорогу и махал саблей, стараясь ударить в голову. Колдун ловко уклонялся и достиг ворот храма. Прежде чем Чандаура успел спрыгнуть с коня и вбежать за ним внутрь святилища, тот уже выскочил из капища с противоположной стороны, унося с собой жрицу Руми. Из тени акаций, росших рядом с храмом, высунулся ждущий уже, видимо, некоторое время Махана с двумя лошадьми и протянул шаману поводья одной из них. Маранкагуа перебросил тело потерявшей сознание девушки через луку седла и уже вставил левую ногу в стремя, когда увидел над собой гневные глаза Чандауры. Сабля короля снова зависла над головой колдуна. Но удар, остановленный по пути щитом Маханы, лишь расцарапал ему висок и глубоко порезал щеку. Маранкагуа вытер кровь рукавом епанчи и, воспользовавшись кратковременным бездействием врага, ускакал вместе с пленницей и Маханой.

Чандаура не мог уже их преследовать. В удар, нанесенный шаману, он вложил свои последние силы. Изнеможенный из-за потери крови, он потерял сознание и скатился с седла на землю. Его нашла Ваймути и с трудом затащила в храм. Потом она со стонами и плачем побежала к Хуанако. Когда в святилище пришли вожди и жрецы, они застали Чандауру все еще погруженным во мраке забвения. Первосвященник окропил ему лицо какой-то живительной жидкостью и запустил в рот несколько капель гуарапо. Король открыл глаза и спросил:

— Где Руми?

А когда ему никто не ответил, он вновь опустил отяжелевшие веки…

Победа

Рана Чандауры, не перевязанная вовремя, воспалилась и начала гноиться. Король бредил и в горячке рвался в бой. Когда он приходил в сознание, то был так слаб, что малейшее усилие давалось ему с трудом. У его постели денно и нощно сидела Ваймути, готовая прийти на помощь в любой момент. Лечил его Хуанако, лучший лекарь в стране. Травы первосвященника и скабиоза приносили больному заметное облегчение. Несмотря на это, его болезнь затянулась на недели. Король был нетерпелив, возмущался, но ему приходилось повиноваться Хуанако и оставаться в постели. Единственным его утешением были беседы с Атахуальпой о ходе сражения и погоне. Коварное нападение черных итонган, приведенных Маранкагуа, несмотря на дьявольский обман, не удалось и закончилось их полным поражением. В результате они оставили на поле боя двести убитых и пятьдесят тяжело раненных. Во время двухдневного преследования, которое продолжалось и после пересечения границы государства и остановилось только в ущельях с другой стороны горного хребта, снова погибло около сотни врагов. Светлые, кроме шестидесяти убитых во время ночного нападения — в основном пьяных или безоружных — потеряли лишь шестерых, а несколько получили легкие или тяжелые раны. Боевая способность племени, несмотря на предательство, оказалась на высоте. Особо отличились отряды под личным командованием короля и Атахуальпы, вооруженные новым видом режущего и колющего оружия — саблями и шпагами. Этому оружию, изготовленному местными кузнецами и оружейниками, под личным надзором белых, из отличной стали, не было равного в ближнем бою. Меднокожие воины, благодаря урокам фехтования, проведенным королем и Атахуальпой, овладели им блестяще.

Несмотря на болезнь и слабость, Чандаура приказал собрать всех солдат «белого оружия» перед его толдо и, опершись на подушки, обратился к ним с краткой, похвальной речью. Они приняли ее с восторженными возгласами в его честь и начали, тесня друг друга, пробиваться к постели больного, так что Атахуальпе и Хуанако пришлось их удерживать. Среди верной дружины не хватало только Изаны и Ксингу, потому что после окончания погони они не вернулись в селение, а остались в горах, чтобы там, в проходах и ущельях, следить, подобно горным орлам, за безопасностью рубежей.

Успешное отражение атаки черных итонган и удачные «военные реформы» еще более усилили позицию Гневоша среди туземцев. Они смотрели на него как на полубога. Успех, которым отметились его первые шаги на этой девственной земле, заставил Гневоша поверить в нее и связал с ней крепче, чем он ожидал.

Но наиболее сильным связующим звеном между ним и итонгами была жрица Руми. Расположение, оказанное ему этой экзотической красавицей уже в первые дни их знакомства, вылечило его от апатии и безволия. Желание покрасоваться перед ней мужеством и рыцарством было одним из главных стимулов, побудивших его к действию. Если бы кто-нибудь обратил на это его внимание, он бы решительно все отрицал. Но иногда он сам ловил себя на том, что мысли его во время болезни и выздоровления были постоянно заняты беспокойством о судьбе Руми. Его опасения усугубляла также Ваймути. Его потрясло полученное от старой опекунши известие, что у Руми во время похищения был на пальце сапфировый перстень с сильным ядом — кураре, являвшимся единственной ее защитой от насилия. Если бы Маранкагуа удалось снять перстень с ее пальца, это уменьшило бы вероятность самоубийства, но зато грозило бы ей бесчестием. В противном случае несчастная девушка могла бы в любую секунду воспользоваться своим ужасным оружием. При одной только мысли о таком исходе сердце Чандауры разрывалось от беспомощной злости и страдания. В такие минуты он срывался с постели, хватал саблю и кричал, чтобы ему привели коня. И Хуанако приходилось применять всю свою обстоятельность и авторитет, чтобы загнать Гневоша обратно в постель.

Наконец, по истечению четырех недель, рана затянулась и Чандаура настолько окреп, что мог без вреда для здоровья сесть на коня и отправиться в поход. Нетерпеливость короля разделяли вожди и воины, давно ждавшие этой минуты. Поэтому ответные военные действия начали развиваться с головокружительной быстротой. Они в тридцать часов добрались до подножия Красной Турни, там переночевали, а на следующее утро, на перевале Коксайала, соединялись с таившимися там уже много недель высокогорными отрядами Изаны и Ксингу. Сведения, полученные от обоих вождей, были обнадеживающими. Вот уже четыре недели черные итонгане не давали о себе знать. Разбитые и понесшие огромные потери, они отступили в глубь своих владений, к югу от остроконечных вершин горного хребта, и там залечивали нанесенные им раны. Расставленные на горных седловинах пикеты и патрули все как один сообщали, что никто из врагов не отважился войти в ущелья и проходы. Высланный неделю назад на разведку хитрый и гибкий, как змея, Помаре добрался уже до главного логова врага и даже проскользнул ночью в шатер, в котором Маранкагуа держал жрицу. У нее Помаре узнал, что Тармакоре, хотя и вылечил рану, но даже и не помышляет о новом нападении. В целом среди черных итонган царило всеобщее уныние и страх перед нападением. Они окружили свое главное селение защитным валом и на каждом шагу поставили стражников. На подходе к лагерю рыщут бесчисленные патрули и разъезды.

Руми исхудала и осунулась, но не пала духом и не тратит надежды на то, что скоро придет помощь. Через Помаре она посылала Хуанако поклон, а королю письмо на свитке из таппы, в котором якобы сообщала важные сведения о силе и расположении войск черных.

Чандаура внимательно выслушал донесение, взял письмо и созвал военный совет. Было решено, что Изана и Ксингу останутся на месте и будут дальше охранять перевалы, а король с остальными воинами ранним утром следующего дня спустится в долины Юга. Подробный план атаки Чандаура собирался разработать сам, после того как ознакомится с содержанием письма Руми. Это письмо, спрятанное на груди под солдатским пончо, ускоряло биение его сердца и вызывало сладкое волнение. Наконец, поздним вечером, он остался один в своем полевом шатре. При свете коптилки он развернул старательно склеенный смолой каучукового дерева рулон и обнаружил внутри него слова, начертанные красивыми, с художественным вкусом выполненными пиктограммами:

«Доверяй и будь спокоен! Я под опекой бога Ману и твоей звезды».

Он улыбнулся.

Значит, она помнила о нем и чувствовала, как ему близка. Эти несколько слов и невинная ложь, которые были предлогом для письма — сколько же они скрывали в себе чудесных для него откровений. Как укреплялись между ними тайные узы! Разве не содержалось в этих словах признание того, что, кроме важных вопросов, касающихся веры и народа, решается еще один важный вопрос — вопрос, касающийся их обоих?

Взволнованный и полон восхищения перед женской изобретательностью, он прижал письмо к сердцу и долго ночью услаждал им свою душу.

* * *

Столица черных итонган была отдалена от северных склонов горного хребта на десять миль. С севера ее окружали девственные леса, берущие начало у самых склонов огромного горного массива, который пересекал остров поперек, с востока на запад, и с обеих сторон нависал над морем крутыми, почти вертикальными базальтовыми стенами. Эти дикие, первобытные леса были теперь единственной натуральной защитой государства Тармакоре, но и для врага представляли немалую ценность, поскольку в них можно было укрываться и незаметно перемещать отряды. Атахуальпа, воодушевленный успехом, настаивал на проведении однодневного кавалерийского рейда, целью которого было бы, преодолев пущу, штурмом взять лагерь черных. Нгахуэ, осторожный и мнительный, предостерегал перед возможными засадами, на которые легко наткнуться в малознакомой, бездорожной и полной болот лесной глуши.

Старого вождя поддержал Помаре, единственный несомненный знаток тех мест. По мнению этого опытного разведчика не могло быть и речи о том, чтобы в течение одного дня пересечь пущу. Дорог в собственном смысле этого слова там не было, а извилистые тропинки, размокшие и заболоченные из-за ливней, значительно утруднили бы продвижение конных групп. В связи с этим Чандаура разделил воинов на три отряда. В авангарде шли Нгахуэ с Помаре в качестве проводника, потом — король с главным корпусом, а замыкала поход тыловая охрана под командованием Атахуальпы.

Предположения Нгахуэ оправдались. Они продвигались очень медленно. Лошади с навьюченным на них боевым снаряжением и мешками с провиантом глубоко увязали в болотистой жиже. Людям приходилось в основном идти пешком и вести лошадей под узду. Предполагаемый «однодневный рейд» превратился в тяжелый, полный неожиданных преград, трехдневный поход. Только на рассвете четвертого дня пуща начала редеть и сквозь деревья стал проглядывать зеленый простор равнины. Чандаура остановил продвижение и приказал всем отдыхать перед атакой. Меры предосторожности были удвоены, потому что в любую минуту можно было наткнуться на разведывательные отряды противника. Отправленный с разъездом Помаре принес известие, что на расстоянии полуверсты он встретил расположившихся лагерем воинов. Главное сосредоточение сил черных было уже близко. Заслонял их только небольшой холм, поросший кустарником мульги — видом карликовых акаций с ядовитыми шипами.

Этот холм Чандаура решил захватить. Они переждали на окраине леса до вечера, а в сумерках быстро переместились к подножию холма. Лошадям они обмотали копыта тряпками, чтобы шли тихо, без топота. У подножия холма они спешились и привязали коней к заранее приготовленным кольям. Нгахуэ отрядил сорок воинов, чтобы те томагавками прорубили проход сквозь густые, ощетинившиеся ядовитыми шипами заросли мульги. Через час были готовы три прохода. При свете луны три отряда тремя проходами проникли на вершину холма. Селение черных лежало перед ними на расстоянии четверти мили. В свете костров четко выделялись контуры хижин и вигвамов. На одном из них, в самом центре, слегка трепетал в дуновениях ночного ветра королевский бунчук, сделанный из перьев страуса эму.

Чандаура подозвал к себе Помаре.

— Где вигвам, в котором держат Руми?

— Рядом с королевским, первый направо.

— Можешь идти.

Король еще раз окинул взглядом свои войска. Все было в полном порядке. Холм, занятый светлыми, тянулся длинным полукругом на несколько километров и подковой окружал лагерь черных. Расположение отрядов на вершине холма в километровых промежутках позволяло совершить одновременную атаку с трех сторон.

Вся трудность заключалось в том, что нельзя было использовать коней. Местность между холмом и селением была болотиста, а оборонительный вал перед самым лагерем довольно высок. Им пришлось подойти пешком, взобраться на вал и преодолеть палисад.

Пользуясь тем, что луна на несколько секунд зашла за тучу, Чандаура подал знак белым платком. Воины, проворные, как ящерицы, начали стекать тремя потоками с вершины холма. Едва оказавшись вне спасительного прикрытия мульги, у подножия холма, они припали к земле. Теперь, кроме осоки и тихо шелестящих болотных камышей, ничто не защищало их перед взорами вражеских стражников. Ползли на животах, как змеи, укрываясь за тростниками плавней, за початками рогоза. Каждая поросшая осокой кочка, каждый островок болотной травы казались желанным прибежищем, где на секунду можно было оторвать лицо от зловонного болота и глотнуть свежего воздуха. Почва прогибалась под ногами. По ней, как по воде, расходились волны. Иногда люди по колено проваливались в густую, ржавую жижу. Тучи москитов жалили беспощадно.

По мере приближения к шанцу почва становилась все более твердой. Через полтора часа они доползли до сухой земли. От шанца их отделяли только несколько километров каменного, покрытого дерном пространства и заросли бамбука, шумящие по берегам трясины. Там они присели на корточки, чтобы перевести дух. Чандаура, командующий центральным отрядом, оказался напротив одних из ворот. Прочные, изготовленные из буковых стволов, скрепленных железными скобами, ощетинившиеся остриями гвоздей, они скалились, словно готовый к прыжку хищник. Из деревянных оборонных башен по обе ее стороны то и дело высовывались фигуры стражников. Из-за шанца доносился приглушенный шум голосов, криков или конское ржание. Черные были начеку.

Король вытер пот со лба и сел на подвернутом пончо. Через некоторое время к нему за приказами приполз посланец от Нгахуэ. Его люди тоже уже были напротив одних из ворот. Чандаура наклонился к уху воина.

— Скажи вождю, чтобы ждал, когда ударит Атахуальпа. Тогда пусть попытается поджечь восточные ворота.

Солдат приложил руку ко лбу и груди и пополз, как змея, назад вдоль линии камышового прикрытия.

Чандаура послал Помаре с приказом к Атахуальпе, находящемуся на западном фланге.

В это время огромное облако заслонило луну и земля погрузилась в непроглядный мрак. Только, подобно кровавящим ранам ночи, горели в селении костры. Чандаура велел вынуть из мешков паклю и пучки сухой травы и сам, с двумя крепкими молодцами, пополз из зарослей к шанцу. Остальные должны были в случае атаки обстрелять защитников шанца. Король и два его товарища затаились в углублении между воротами и выступающей стеной, уложили груду из хвороста и пропитанной смолой пакли и ждали.

Чандауре казалось, что время ползет медленно, словно улитка. Он ощущал нервное беспокойство и возбуждение, какое испытывает игрок перед решающей партией. Чем же было волнение, которое он когда-то испытывал на родине во время соревнований по боксу или фехтованию, по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, в этой игре, где ставкой были судьбы двух племен, жизнь Руми и его собственная жизнь? Но несмотря на все, он, кажется, впервые в жизни был в своей стихии — он был в движении, он действовал и сражался. Было в этом что-то прекрасное, что-то рыцарское, что-то, что он считал важной, подлинной целью своей жизни, в то время как все остальное в нем, казалось ему иррациональной, до смешного глупой ошибкой. В нем запоздавшим эхом отозвалась какая-то атавистическая черта европейского конквистадора и требовала от него осуществления своих захватнических прихотей. Как обычно, в минуты душевного напряжения у него появилось непреодолимое желание закурить. Абсолютная невозможность его удовлетворить вызвала у него состояние нервного нетерпения. Усилием воли он удерживал себя перед тем, чтобы встать и начать прогуливаться перед воротами.

Какой же впечатляющий контраст составляло его поведение с поведением обоих туземцев! Они сидели неподвижно, как статуи, окаменевшие в ожидании сигнала от правителя. Ни один беспокойный жест, ни одно быстрое движение не выдавали внутреннего состояния этих людей.

«Они словно послушные, дисциплинированные манекены, — удивлялся Гневош. — Неужели они полностью лишены нервов? А может, это всего лишь проявление восточного стоицизма старой, вымирающей расы? Что за необыкновенное спокойствие и выдержка! А может быть… это только покорность судьбе?»

С западной стороны селения послышалось уханье филина, протяжное и жалобное. Гневош вздрогнул и выпрямился. Это Питерсон дал сигнал к атаке. Не прошло и минуты, как с той же стороны донесся шум боевых криков и лязг оружия. Тут же загорелось розовым светом зарево огней. Атахуальпа приступил к диверсионным действиям.

Чандаура кивнул своим. Они высекли огонь и зажгли костер. Огромное пламя взметнулось в небо и начало лизать красными языками ворота и сторожевые башни. В ответ донесся дикий рев черных и посыпался град стрел. Король вырвал из-за пояса томагавк и с криком «Вперед, во имя Ману!» бросился в ворота. Его крик повторили сотни воинов и одним прыжком оказались рядом с ним под шанцем. Стук топоров перемешался со свистом стрел и лязгом железа. Черные яростно защищались. Подвергшись нападению одновременно с трех сторон, они не растерялись и мужественно отражали атаки. Наиболее яростная битва разыгралась у главных ворот, которые штурмом брал Чандаура. Вскоре враги поняли, что воинами командует сам король, и поэтому оказывали в этом месте самое сильное сопротивление. Было мгновение, когда казалось, что светлые, на которых сверху сыпался град камней и нещадно лился кипяток, отступят перед яростью защитников. Ситуацию спас Чандаура. Нахмурившийся, с развивающимися, словно у бога грозы, Тавхири, волосами, с кровоточащим шрамом на щеке, он бесстрашно поднялся по приставной лестнице и первым поднес факел к частоколу. И хотя черным удавалось погасить огонь в одном месте, то тут же разрушительная стихия, направленная рукой короля, взвивалась в другом и венчала огненными перьями вершину палисада. Воодушевленные героизмом белого, краснокожие воины с удвоенным мужеством приступили к новой атаке.

Тогда сопротивление ослабло. В рядах черных чувствовалось подавленность. Сквозь разрушенные восточные ворота в селение прорывался Нгахуэ, который угрожал защитником с левой стороны.

— Да здравствует король Чандаура! — проревели сотни глоток, и под ударами топоров рухнули обугленные главные ворота.

Они ворвались внутрь лагеря. Но с западного фланга уже несся в дикой панике поток черных воинов. Атахуальпа в час победы также не хотел оставаться позади. И именно он оказался главным героем наиболее знаменательного события той решающей ночи. После долгой, упорной битвы он повалил Тармакоре замертво. Смерть короля завершила бой. Черные, дезорганизованные и окруженные со всех сторон, в знак капитуляции вывесили кусок красного сукна.

— Да здравствует Чандаура, король острова Итонго! — кричали победители.

— Да здравствует! — подхватили этот крик побежденные.

Но взгляды вождей и воинов напрасно искали того, кто был виновником торжества. Раздались голоса беспокойства.

— Где король? Где Чандаура?

Атахуальпа, хотя был ранен и бледен от потери крови, въехал конем в толпу пленных и, ругаясь по-английски, кричал:

— Эй вы, черные шельмы, где король Чандаура? Я прикажу вас вырезать всех до одного, если хотя бы один волос упадет с его головы!

Наконец его, качающегося уже в седле, успокоил Помаре, сказав вполголоса:

— Король пошел освобождать жрицу Руми.

Почти сразу после этого из улицы между вигвамами на белом коне выехал Чандаура. Перед ним на седле, заслонив зеленым платком лицо, сидела Руми. За ними, мрачно глядя исподлобья, шел с наброшенным не шею лассо Маранкагуа.

Их приветствовали восторженные крики и стук копий, ударяющих в щиты.

* * *

Так закончился поход, в результате которого оба племени и обе земли были объединены под скипетром Чандауры. Первые несколько дней после победы король посвятил осмотру завоеванных территорий и знакомству с новыми подданными.

С точки зрения климата, фауны, флоры и природных богатств южная часть острова мало чем отличалась от северной. Только кони у черных итонган были намного красивей. Оба белых были ими восхищены и уже во время битвы раздобыли себе по одному породистому скакуну.

Первой заботой Чандауры после окончания ознакомительной поездки по новой территории было назначение наместника, который от его имени управлял бы южной частью острова. Лучше всех на эту должность подходил бы Атахуальпа, но тот решительно отказался. Ему не хотелось расставаться с королем.

Чандаура не настаивал. Ведь и ему не легко бы было расстаться с другом и единственным белым человеком на острове. Наместником стал Нгахуэ. Для быстрого обмена сообщениями между ним и королем Чандаура назначил своим личным курьером Помаре. Отныне он должен был стать постоянным связным между обеими частями страны. Для лучшей коммуникации между Югом и Севером король решил провести через пущу к югу от горного хребта широкую, твердую дорогу для пеших и конных. За работу взялись тотчас, и еще до возвращения Чандауры в северную столицу в столетних лесах раздавались стуки топоров. Волей человека непроходимые леса расступались и через их сердце прокладывалась просторная и прямая дорога.

Итонгане безропотно выполняли распоряжения молодого правителя. Окружал его двойной ореол — вождя-победители и итонгуара. Гул возражений раздался только тогда, когда к отрядам, возвращающимся на Север, Чандаура присоединил две тысячи храбрейших воинов из числа черных итонган. Но решительная позиция короля и его воинов усмирила бунт в зародыше и черные воины, покорные, как овечки, пошагали в сторону гор. В бывшей столице, кроме Нгахуэ, остался гарнизон из тысячи прекрасно вооруженных светлых. Уезжая, Чандаура попрощался с ними, произнеся короткую, сердечную речь, и в утешение обещал вскоре прислать им их женщин и детей. Он также выразил надежду, что во время ближайшего визита встретит здесь уже не одну молодую чету, состоящую из храброго воина Севера и прелестной дочери Юга. А наконец он публично заявил, что граница между обеими странами перестала существовать и что каждому разрешено свободно переходить с одной стороны гор на другую. Под овации гарнизона, оставшегося под командованием Нгахуэ, Чандаура вскочил на коня и подал знак к отправлению. Они отправились на север, а оставшиеся еще долго провожали их взглядами.

Менгиры и вигвам смерти

Соединившись на перевалах с отрядами Исаны и Ксингу, Чандаура изменил направление и выбрал окольный путь, петляющий между скал и утесов долинами и руслами горных потоков. Такое решение было принято под влиянием Хуанако, который посоветовал королю, чтобы тот лично совершил церемонию умилостивления Пеле, — покровительствующего божества, обитающего в вулкане Ротовера. Это нужно было и потому, что, как выяснилось, группа братьев-просителей, высланная еще три месяца назад, из-за предательства Маранкагуа подверглась в горах нападению черных итонган и была взята в плен прежде, чем успела выполнить свою миссию.

Чандаура, повиновавшись желанию старика, свернул с намеченного пути, и теперь отряды карабкались по скальным уступам, окруженные суровыми, величественными горами.

Вулкан Ротовера, ближайшая цель их паломничества, был самой высокой вершиной горного хребта. Его кратер, вечно покрытый снегом и застывшей лавой, находился на высоте четырех с половиной тысяч метров над уровнем моря. Возвышавшийся в самом центре горной цепи, лишенный лесистых предгорий, стланика, мха, нагой и мрачный великан смотрел сверху на своих соседей, едва доходивших ему до пояса. Тропинка к жерлу кратера, трудная и опасная, начиналась на склонах ближайшей к нему скалы, троекратно огибала ее по спирали, шла узким скальным уступом, висящим над пропастью на высоте двух тысяч метров и, перескочив на склон вулкана, направлялась широкими петлями к его зеву.

После полудня поход остановился у подножия горы.

Чандаура с Помаре, Изаной, Ксингу и Атахуальпой начали взбираться на нее по едва заметной из долины тропинке и после трех часов утомительного марша остановились перед черной как ночь пастью вулкана. Повсюду чувствовался едкий запах серы, гари и дыма. Чандаура наклонился над жерлом и пошатнулся, как пьяный. Ядовитое дыхание Ротоверы обжигало и душило. Изана извлек из охотничьей сумки две золотые монеты и передал королю. Чандаура положил их на ладонь и любовался изящным изображением профиля, вычеканенным на реверсе. Это была голова какого-то индейского правителя. Монеты были тяжелыми и, похоже, изготовленными из чистого золота.

— Откуда у вас эти монеты? — спросил он Изану.

— Мы унаследовали их от наших предков, которые нашли их в урнах, укрытых в одной из береговых пещер на восточной стороне острова. Монет осталось уже мало. Наши первосвященники хранят их в святилище Оро и выдают по две штуки только в те минуты, когда богиня Пеле гневается и требует откупа.

— Хэ, — крякнул Чандаура и заслонил ладонью лицо, расплывшееся в непроизвольной улыбке. — Вот как! Уилл, — обратился он к Атахуальпе. — Тебе знакомы эти деньги?

Питерсон взял монеты в руки, взвесил на ладони, осмотрел с обеих сторон и сказал:

— Выглядят, как старые перуанские монеты времен Империи инков. Аналогичные имел в своей коллекции Ральф Халстон, шкипер из Пунта Аренас, старый морской волк, который без разрешения охотился в южных морях и часто вступал в конфликт с властями. Золото настоящее, первоклассное.

— Но как оно попало на остров?

— Наверное, во время переселения племен. Впрочем, может быть, какие-нибудь корсары спрятали его среди береговых скал вместе с другой добычей. Я уверен, что на протяжении веков сюда не однажды заглядывали испанские авантюристы и оставляли после себя след в виде некоторых слов и фраз. Кто знает, не является ли легенда о боге Тане-Махута, который оплодотворил одну из местных женщин и стал родоначальником королевской семьи, искусной маскировкой действительного, хотя и менее чудесного события.

Беседа белых, которая велась по-английски, показалось Изане слишком долгой и неподходящей для этого места и для этой минуты. С легким нетерпением он напомнил Чандауре о действительной цели их прибытия.

— Когда я вытяну руку к устам Ротоверы, — объяснял он королю, — тогда ты заплатишь откуп богине.

Чандаура взял монеты у капитана и ждал, держа их в ладони над кратером.

— Повелительница грома! — говорил Изана, наклонившись над бездонным чревом. — Прими этот дар детей твоих и будь к нам благосклонна. Пусть никогда больше твой ужасающий голос не сотрясает грохотом громов нашей земли, пусть твоя желчь не изливается потоками огненной лавы на наше поля, а твой гнев не извергается из твоей утробы на наши хижины и вигвамы горячими тучами пепла и серного дыма! О Пеле!

Он протянул руку к пропасти, а из пальцев короля выпали и, последний раз сверкнув на солнце, скатились в бездну кратера два золотых кружка…

Вечерней порой поход отошел от подножия вулкана, а около полуночи они разбили лагерь на склоне последней, возвышающейся над самой низиной Голубой горы. На следующее утро они спустились в долину реки Такаринга, а около полудня оказались вблизи Поля Духов — широкого, куполообразного холма, на котором стояло свыше сорока огромных менгиров. Здесь они снова расположились на отдых.

Чандаура в сопровождении Атахуальпы и Хуанако пошел в вигвам жрицы Руми. Они застали ее в обществе самой красивой девушки Юга, сокологлазой Итоби. Обе молодые женщины сблизились уже при их первой встрече, и дружба черной итонганки неоднократно скрашивала жизнь жрицы во время ее неволи. Ее отец, Раугис, принадлежал к числу тех, которые по приказу короля должны были переселиться на Север. Поэтому Раугис, покидая родные места, взял с собой жену, болезненную Рангитатау, и дочь.

Итоби как раз расчесывала подруге ее длинные, черные волосы, когда полог вигвама поднялся и внутрь вошли важные гости. Руми быстро заслонила лицо вуалью. Хуанако снисходительно улыбнулся.

— Откинь вуаль, Руми. С королем и первосвященником ты можешь разговаривать не пряча лица.

Она послушалась и сняла вуаль. Ее взгляд, грустный и кроткий, как у лани, остановился на Чандауре.

— Нет ли у тебя в чем недостатка, Руми? Не устала ли ты? — спросил король.

— Я вдоволь отдохнула и набралась новых сил в лучах славы вашей победы. Не хотели бы вы угоститься процеженным сквозь сахарный тростник напитком из молока, тертых орехов ратта и кокоса?

— Кто бы отказался от приглашения, услышанного из таких прекрасных уст в такой знойный день? — учтиво ответил от имени своих спутников Атахуальпа и протянул Итоби кубок. — Налей мне от души, милая девушка!

Лицо Итоби запылало, как цветок телопеи, и из кувшина, украшенного орнаментом в виде пальмовых листьев, она налила ему в чарку густую, ароматную и сладкую жидкость.

Тем временем король и Хуанако были заняты беседой со жрицей. Руми впервые была в этих местах и выразила желание посетить Поле Духов.

Много веков назад эта земля лежала в центре территорий, занимаемых каким-то забытым уже племенем, которое предки итонган истребили всех до одного. Землю, заселенную ранее этим несчастным народом, победители занять побоялись, опасаясь духов, упорно круживших по окрестностям и блуждавших между руинами исчезнувшего прошлого. Единственным сохранившимся после них следом были остатки каких-то строений и свыше сорока высеченных из базальта менгиров, установленных на холме. Этот холм, называемый Полем Духов, и пошли осмотреть Руми, Итоби и их гости.

Пространство, заполненное изваяниями, полого шло вверх, образуя обширный склон, поросший низкой, светло-зеленой травой. На фоне этого натурального ковра странно выделялись огромные каменные профили и лица, со всех сторон смотревшие на непрошеных гостей. От этих узких голов с тупо уставившимися вдаль глазами, от выпуклых, сильно выдвинутых вперед губ, от овальных, вытянутых лиц с неестественно длинными и слегка задранными кверху широконоздрыми носами исходила незыблемая мощь столетий.

Даже жизнерадостный обычно Питерсон ходил между этими великанами сосредоточенный, серьезный и немногословный. Только однажды у подножия какого-то менгира, в четыре раза превышающего его ростом, он сказал по-английски:

— Знаешь, Джон, эти смотрящие вдаль каменные монстры производят жуткое впечатление. Не хотел бы я оказаться один среди них при свете луны.

— Я тоже, — признал его правоту Гневош. — Выражение некоторых лиц кажется необычным. Можно бы сказать, что в них присутствует какая-то каменная обреченность. Эти лица, которые смотрят на нас с перспективы миллионов лет, запечатлели в своих взглядах лапидарную серьезность. Но как бы ты отнесся к предположению, что выражение их лиц сформировалось под действием времени.

— Сформировались? Ты хочешь сказать, что раньше они выглядели иначе?

— Да, именно так.

— Мне это кажется малоправдоподобным, Джон. Статуи, меняющие выражение своих лиц на протяжении столетий…

— А тем не менее — почему бы и нет?

Капитан недоверчиво покачал головой:

— Слишком субъективный подход. Мне думается, что ты приписываешь этим чудовищам из далекого прошлого эмоции и душевное состояние, которое они вызывают у тебя, современного человека.

— Нет, Уилл. В том, что я сказал, есть и доля объективного. Отсюда и берется тот страх, который они вызывают.

— Я не философ, а тем более не мистик. Не стану с тобой спорить.

— Это страх перед мощью столетий. Менгиры — ничто иное, как застывшие в контурах человеческих лиц аккумуляторы многовековой энергии. Мы проходим мимо них, как мимо станций высокого напряжения. Это то, что принято называть преклонением перед прошлым.

Разговор прервала Руми, которая довольно резко потянула Чандауру за рукав. Он повернулся к ней с улыбкой.

— Что скажешь, принцесса?

— Будь осторожен, Чандаура! Ты уже два раза пересек тень каменных лиц.

— Что ж в этом плохого?

— Нехорошо, когда соприкасаешься с тенями каменных людей, — подтвердил предостережение жрицы Хуанако. — Лучше их обходить. Они могут повлиять на того, кто окажется в их пределах.

— Что за предрассудки! — пробормотал Питерсон по-английски.

Хуанако строго на него посмотрел, но ничего не ответил. Но с тех пор оба белых с далека обходили мрачные полосы тьмы, тянувшиеся от каменных изваяний.

Перед самым заходом солнца они спустились к руинам святилища. Оно имело форму пирамиды со срезанной вершиной. С четырех сторон, соответствующих четырем сторонам света, к алтарю, находящемуся на вершине, вели каменные ступени. Рядом возвышались остатки мраморной галереи, крышу которой поддерживали уродливые кариатиды.

— Бывший храм Солнца, — показал на пирамиду Хуанако.

— Он напоминает похожие сооружения в стране фараонов и недавно открытые строения в Центральной Америке, на полуострове Юкатан, — сказал Атахуальпа.

— Ты видел их собственными глазами, сын мой? — с интересом спросил старик.

— Первые, египетские, я знаю только по гравюрам, но зато вторые, стоящие по сей день на земле древних тольтеков, я видел воочию.

Они спустились к галерее. Неподалеку гудел уже лагерь итонган. При виде приближающихся важных лиц множество мужчин и женщин выбежали для приветствия из вигвамов и, в знак почтения, остановились на некотором расстоянии от руин.

— Здесь, в этом притворе, — объяснял Хуанако, — жрецы Солнца, прежде чем возложить жертвы на алтарь, облачались в литургические одеяния. Тут, в этом уже разрушенном тайнике, они хранили свое облачение.

Действительно, портик с восточной стороны был перекрыт двумя стенками, которые образовывали что-то вроде ризницы. Сохранились даже остатки мраморного кресла, опирающегося спинкой о стену.

Чандаура подошел к нему и сел. Закрыл глаза. Свет луны, поднимавшейся из-за пирамиды напротив, осветил его бледное, судорожно перекошенное лицо. Атахуальпа обеспокоенно к нему наклонился.

— Что с тобой, Джон? Ты болен?

Король с трудом поднял тяжелые веки.

— Мне кажется, что я скоро впаду в транс. А я-то уже думал, что та оживленная жизнь, которую я здесь веду, освободит меня от этих ненавистных припадков. Увы! Не все так просто! Не мог бы ты как-нибудь закрыть меня от глаз толпы.

Руми сняла с плеч свою шафрановую шаль и растянула ее между колоннами так, чтобы полностью заслонить сидящего в кресле короля. Он уже начал погружаться в глубокий сон. Откинул голову назад, руки свесил вдоль туловища и впал в состояние беспамятства. Хуанако, Атахуальпа и Руми встали на стражи перед растянутой шалью.

Среди итонган послышался шепот и голоса удивления. Но когда первосвященник поднял руку, все утихло. Слышно было только стрекотания кузнечиков, готовящихся ко сну. Огромный, серебристый диск луны выкатился на небо и залил галерею потоками света. На пол легли и начали медленное движение косые тени колонн…

Заколыхалась шафрановая завеса и между первой парой кариатид появились две мглистые человеческие тени. Они были высоки, футов двенадцати ростом, и головами касались потолка. Их лица были продолговаты, носы широки, что делало их похожими на менгиры. Они немного поколебались над землей и плавно стали перемещаться между колоннами в сторону пирамиды. Вслед за ними из пола выросли два других призрака и направились в ту же сторону. А после них появились следующие и поплыли вслед за ними. Так образовалась процессия призрачных фигур. Они словно во сне двигались между колоннами, перемещались через засыпанную обломками капители и осколками фризов галерею и, встав на ступени пирамиды, растворялись в блеске полной луны.

— Это призраки наших предков, — прошептал Хуанако, — души древнейших жителей не только нашего острова, но и, возможно, тени первых людей на земле. Эти черные великаны — люди первой расы, известные в старых книгах под названием «рмоахал». Именно они второй раз в истории человечества совершили страшный грех, совокупившись с самками животных. От этого греха родилось племя чудовищ, которое на веки умалило достоинство всего человеческого рода. Следующие, красно-коричневые — это люди второй расы — «тлаватли». А те, что шли последними, статные и красивые, с орлиным профилем и лицами словно отчеканенными в бронзе — благородные тольтеки, позднее ставшие правителями Нового Света, основавшими могущественное государство со столицей, названной ими Городом Золотых Ворот.

Шествие призраков постепенно подходило к концу. Последние ряды сынов Солнца прошли между колоннами и исчезли на ступенях пирамиды, и снова лишь пустая галерея с тенями кариатид утопала в зеленоватом полумраке.

Чандаура вздохнул и проснулся. Он узнал доброжелательные лица склонившихся над ним друзей.

— Вы что-нибудь видели? — спросил он.

— Перед нашими глазами проплыло прошлое, — ответила Руми. — Ты очень устал, мой король?

Она с улыбкой погладила его волосы.

— Немного. Но если я выпью кубок гуарапо, который ты мне собственноручно дашь, ко мне вернутся силы и я снова буду крепок, как в первый день похода.

Он встал и, поддерживаемый Атахуальпой, пошел с друзьями к ожидающим их воинам.

Остаток этой безмятежной и тихой ночи прошел спокойно, а когда заря окрасила розовым цветом верхушки лесов, обоз победителей и побежденных отправился в дальнейший путь к родному гнезду.

* * *

После возвращения домой состоялся суд над Маранкагуа. Ведение дела и вынесение приговора Чандаура поручил Совету Десяти. Он не хотел, чтобы его обвиняли в жажде личной мести.

Разбирательство закончилось быстро. Вина была очевидна. И приговор не вызвал у судей никаких сомнений. Они единодушно приговорили предателя к заключению на двадцать четыре часа в «вигваме смерти». Король утвердил приговор.

Наказание было страшным, но справедливым. Вигвамом смерти называлась совершенно темная, лишенная окон хижина, расположенная на краю селения, вблизи прибрежных скал, в которую помещали закоренелых преступников, чтобы те провели там сутки в обществе предварительно запущенных туда ядовитых змей. По истечению назначенного времени дверь хижины открывали. Если заключенному чудом удавалось избежать укуса одной из рассвирепевших от голода рептилий, его усаживали на утлую, сколоченную из эвкалиптовых досок пирогу и отдавали на милость океана.

Если же он погибал от яда одной из змей, его тело, вымазанное испражнениями, закапывали как падаль далеко за селением, в огороженном месте, называемом «фейтокой преступников».

К исполнению приговора приступили немедленно. В шесть часов вечера огромная людская толпа собралась перед зловещим домом и ожидала прибытия осужденного. Когда показался отряд стражников, ведущих связанного шамана, со всех сторон послышались возгласы возмущения и брань в его адрес. Женщины, особо разгневанные на предателя, подскакивали к нему с кулаками и плевали в лицо. Одна из них, молодая и красивая, по имени Напо, которая лишилась мужа во время ночного нападения черных, угодила арестованного камнем в грудь. Тогда стражники окружили его плотным кольцом и не допустили дальнейших нападений. Наконец, они остановились у цели. Двое воинов развязали Маранкагуа руки и, держа его крепко за плечи, подвели к дверям вигвама. Двое других стояли с обеих сторон на страже. Начальник эскорта, Ксингу, отодвинул железный засов и слегка приоткрыл двери. В эту же секунду солдаты, державшие Маранкагуа, со всей силы втолкнули его внутрь темницы, а стражники тотчас захлопнули за ним дверь и задвинули засов. Солнечный диск, краснеющий между скалами, к этому времени уже наполовину погрузился в океан. Только на следующий день, в это же время, Ксингу должен был собственноручно отпереть вход и отпустить стражников.

Первая часть наказания была приведена в исполнение. Некоторое время в толпе царило глухое молчание. Люди напрягали слух, пытаясь услышать из глубины темного вигвама хоть какой-нибудь шум. Но все было спокойно. Тихо было около хижины, тихо было и внутри нее. А когда среди этой глубокой тишины солнце наконец-то погрузилось в море, Ксингу приказал солдатам разогнать толпу по домам. Люди расходились неохотно и постоянно оглядывались. Воины эскорта снова построились и ровным, слаженным шагом отправились в селение. Остались только двое стражников, которые с поднятыми копьями заняли свои места у дверей вигвама.

* * *

Чандаура не присутствовал при исполнении приговора. Если бы не твердая воля народа, требующего смертной казни, он бы заменил ее на пожизненное изгнание. Но Хуанако — а Чандаура всегда считал, что мнение первосвященника отражает чувства и убеждение итонган — с негодованием отверг предложение короля и потребовал исполнить приговор. Предателя следовало наказать со всей строгостью. В связи с этим король должен был предоставить Маранкагуа его собственной участи.

В тот же вечер, когда уже смеркалось, воспользовавшись минутой свободного времени и тропинкой, укрытой среди зарослей катальпы, Чандаура пробрался в святилище Пеле. Руми сидела у огня и подбрасывала в него поленья сандалового дерева и круглые, как человеческая голова, шишки араукарии. По храму плыли струи голубого дыма и наполняли помещение ароматом. При виде короля жрица встала от огня, низко поклонилась и хотела уйти в глубь святилища. Он остановил ее умоляющим жестом.

— Почему ты убегаешь от меня, Руми? Я тебя здесь искал.

Она остановилась, низко опустив голову.

— Что изволишь, мой король и господин?

— Я пришел сказать тебе, Руми, что ты мне дороже моего королевства и я ценю тебя выше собственной жизни. Я пришел, чтобы сказать тебе о своей любви.

Она покачнулась, словно пальма под ударом топора. Тихий стон, похожий на голубиный плач, вырвался из ее груди. Жрица заслонила руками лицо.

— Зачем ты мне об этом сказал, Чандаура? — жалобно спросила она.

— Потому что я люблю тебя, Руми, и хочу, чтобы ты стала моей.

Он схватил ее в объятия. Она не сопротивлялась. Как беспомощный ребенок опустила она руки и зажмурила полные золотых блесток глаза. На ее губах, горячих как пурпур кеннедии, при прикосновении обжигающего поцелуя расцвела сладкая улыбка, а смуглое лоно, жаждущее ласк, подалось навстречу мужчине.

— Ты сильнее, чем мои боги, Чандаура, — шептала она, обвивая его руками. — Сильнее, чем тени предков, сильнее, чем духи стихий. Ты — мое предназначение.

А он, лаская ее груди, сочные, как плод гуавы, и ароматные, как перуанский бальзам, решительно произнес:

— Отныне мы плывем в одной лодке. Моя судьба — это и твоя судьба, Руми.

Она прижалась к нему.

— Теперь ты должен защитить меня от гнева богини Пеле. Я нарушила обеты. Осквернила ее храм.

Он взял ее на руки как ребенка и, покрывая поцелуями, носил по святилищу.

— То, что ты ради меня совершила, я беру на себя, — успокаивал он ее, покачивая на руках. — Я освобожу нас обоих от законов этой земли. Ведь я чувствую, что и твоя душа — это жительница других земель, других стран, что и ты не раз пыталась противиться судьбе.

— Мой Мудрый, мой Могучий, мой Король! — в упоении шептала она.

Летели мгновения, проходили часы и исчезали безвозвратно. Опустилась луна, заглянула в святилище, прикоснулась к возлюбленным нежными лучами, скрылась за стеной, заглянула снова через другое окно, улыбнулась и исчезла за колонной.

Руми уснула на руках у Чандауры. Он еще раз коснулся губами ее раскрытых, как лепестки розы, губ и осторожно положил ее на постель. Заслонив лицо полой пончо, он тихо выскользнул на тропинку с другой стороны храма.

Была полночь, и луна путешествовала высоко в небе. Король замедлил шаг и шел, вновь вспоминая минуты упоения. Любовь к Руми вскружило ему голову, как вино. Он слышал ее шепот, когда она робко искала его ласк, чувствовал стыдливое прикосновение ее пальцев. Она умела любить, эта полудикая сеньорита! Накинуть ей на голову кружевную мантилью, золотой гребень и розу воткнуть в волосы, дать в руки веер — и пусть правит бал прекраснейшая из креолок под звуки гитар и мандолин в чудесных изгибах хабанеры. Дочь пампасов!

Пьяный от счастья король не заметил даже, что вышел из зарослей акации и бродил среди прибрежных скал. Только всплеск волны, которая пеной обрызгала ему лицо, пробудил его от грез. Он поднял голову и огляделся. С правой стороны к его ногам игривым прибоем подкатывал океан, впереди возвышалась массивная скала с плоской вершиной, слева чернел пандановый лес. В ту сторону и повернул Чандаура. Не успел он пройти и десяти шагов, как его остановили два резкие и почти одновременно прозвучавшие в ночной тишине голоса:

— Кто идет?

— Чандаура, король! — ответил он и увидел, что стоит перед вигвамом смерти.

Стражники, услышав хорошо им знакомый голос, отступили на несколько шагов и, в знак приветствия, высоко подняли над головами копья. Чандаура положил руку на дверную задвижку. Ему в голову пришла странная мысль.

Действительно ли, после всего им пережитого, лишь обыкновенная случайность является виновницей того, что он оказался в этом месте? А может быть, это не случайность? Может быть, он пришел в самое время?

Медленно, улыбаясь, он отодвинул засов.

— Мой король! — запротестовал один из стражников. — Время, назначенное судьями, еще не истекло. Сейчас всего лишь полночь.

Чандаура окинул его строгим взглядом.

— Брат мой, — медленно произнес он. — Молчи. Не подобает солдату сдерживать своего короля и вождя.

Воин выпрямился и словно окаменел. Какое-то время король еще колебался и прислушивался, держа руку на засове. Гробовая тишина, царившая внутри, лишала его смелости. Вдруг среди этой тишины раздался дикий, безудержный смех… Его эхом отразили прибрежные скалы, повторили леса и поглотила ночь. Чандаура открыл двери.

На пороге показалась освещенная полной луной фигура шамана. Он стоял, безумно всматриваясь в пространство, а через мгновение снова разразился ужасным хохотом. Его тело обвивали две змеи — гремучник и кобра. Первая из них, обмотав кольцами шею Маранкагуа, зависла над его головой, словно диадема. Вторая, не менее злобная, опоясала его торс и приближала раскрытую для атаки пасть к его груди. Ужасный раскат смеха, должно быть, раздразнил рептилию. Глаза змеи наполнились кровью, хвост несколько раз яростно метнулся и пасть впилась в левый бок шамана. С лица Маранкагуа исчезло выражение безумной радости, ее место занял адский страх. С глухим ревом он бросился бежать.

Он несся, как стрела, выпущенная из лука — через гущи катальпы и цекропии, заросли папоротника, колючие купы мульги, — пока не оказался среди скал. Его черная, высокая фигура, увенчанная зигзагообразными телами змей, мелькнула на остроконечной прибрежной скале, перескочила с невероятной смелостью на соседнюю скалу, проскользнула, словно молния, по базальтовой глыбе и рухнула в море. Но до поверхности воды он не долетел. По пути к океанской бездне тело колдуна наткнулось на торчащую из воды остроконечную вершину рифа и, пронзенное насквозь, повисло на ней, как нанизанное на шпильку насекомое.

* * *

Так закончил свою жизнь Маранкагуа, главный шаман итонган, колдун, предсказатель и лекарь, называемый Великим Врачевателем. Его останки, высохшие и почерневшие от солнца и морских ветров, еще долго виднелись на вершине остроконечной скалы. Но, наконец, одна из высоких волн, размахнувшись с громким всплеском, дотянулась до него, подняла и унесла далеко в безграничный простор океана…

Законы древности

Десять лет прошло с тех пор, как океан выбросил на берег острова Итонго двоих белых людей, и девять с лишним лет со времени, когда один из них, названный Чандаурой, взял в свои руки королевскую власть. За эти годы многое изменилось, и вереница событий, которые до сих пор сменяли друг друга со скоростью сонной улитки, теперь превратилась в несущийся с невероятной быстротой горный поток. Безвозвратно кончилась многовековая дрема времени, и в мир победоносно ворвалось движение. Во сто раз возросла ценность и значимость каждого часа.

Исчезли минуты, плывущие в тихой задумчивости — вязком иле, лениво тянущимся из прошлого, — а наступили минуты новые, наполненные делом, минуты-искры, с упорством преобразующие облик земли. Все двигалось вперед с головокружительной скоростью падающего метеора.

Кому нужна такая спешка? Какой прок от этой скорости? Какова ее цель? Какова причина?

Никто ничего не знал, никто ни о чем не догадывался. Конечно же, кроме самого короля и его советника и друга, Атахуальпы. Так хотели белые правители. Итонгане послушно исполняли их волю и слепо и, возможно, вопреки собственному желанию ускоряли темп жизни на своем острове.

Старые селения и деревушки превратились в города и городки, в которых с утра до вечера, в больших домах, где все двигалось и откуда доносились неслыханные прежде звуки, трудились люди. Как из-под земли вырастали заводы, мануфактуры, фабрики, доменные печи и мастерские. Строились больницы, школы и приюты. В горах открыли прииски серебра и золота, медные, железные и кобальтовые рудники. Добытые там металлы привозились по узкоколейным железным дорогам в близлежащие города и перерабатывались для человеческих нужд в огромных кузницах и комбинатах.

В лесах под свист пара работали неутомимые лесопилки, а по блестящим рельсам неслись железные тележки, загруженные хинным, хлебным, каучуковым, камфорным, сандаловым деревом, эвкалиптом, сосной каури, казуариной, араукарией и пальмами.

Благодаря мудрому правлению короля началось возделывание зерновых, развилось садовничество. В летний период, между октябрем и мартом, когда влажные пассаты с юго-востока сталкивались с горным хребтом и приносили обильные дожди, на полях созревала пшеница, ячмень, кукуруза и бататы, сахарный тростник, бамбук, табак, хлопок, рис, маниока и таро.

В садах и на плантациях собирали бананы, плоды гуавы, фисташки, дыни и сочное авокадо.

В этот период воздух был наполнен ароматом миндального дерева и пименты, из коровьего дерева сочилось питательное молоко, пахла корица и апельсины.

На ветвях xеномелесa поспевали плоды, которые растертые ближе к осени в однородную массу, смешанные с молоком кокосовой пальмы и пропущенные через сахарный тростник, давали сладкий и прохладный шербет.

Итонгане работали в поте лица и кропотливо строили новое будущее, обожествляя короля и его таинственную звезду. А король улыбался и собственным примером воодушевлял к дальнейшим делам.

И только один человек на острове не одобрял рвения Чандауры и с недоверием относился к его начинаниям. Человеком этим был Атахуальпа.

— Джон, — говорил он часто Гневошу. — Я вижу, что ты серьезно занялся этим островом и его жителями. И король из тебя нешуточный. Столько лет прошло со времени нашей вынужденной высадки на этом экзотическом берегу, а ты и не думаешь возвращаться в Европу. Тысяча тайфунов! Что касается меня, то я сыт по горло, и если бы не на наша дружба, old fellow, я давно бы уже построил свою «Маркизу» и дал бы такого стрекача, что только пыль столбом. Что, собственно, держит тебя на привязи? Руми? Такой мужчина, как ты, мог бы так вскружить ей голову, что она сама пожелала бы уехать с тобой на край света. Моя Итоби, например, давно уже заявила мне, что если я однажды захочу отсюда смыться, то она покинет родину и пойдет за мной без тени сожаления. Отважная женщина!

Но Гневош уверял друга, что не возлюбленная удерживает его на острове. Прижатый к стене дальнейшими расспросами Питерсона, Гневош, наконец, открыл правду:

— Меня здесь удерживает жажда власти и стремление управлять людьми. Тут — я король, а в Европе был бы обыкновенным инженером. Кроме того, здешний климат и окружение влияют на мое психофизическое состояние, а особенно на мой медиумизм, который с каждым годом ослабевает и постепенно исчезает. А именно к этому я и стремлюсь. Я больше не хочу быть ни «слугой духов», ни даже их «избранником». Вместо того, чтобы посредничать между ними и живущими, я сам правлю здесь людьми. Из пассивного медиума я постепенно превратился в правителя. В течение десяти лет моего пребывания на Итонго я добился в борьбе с потусторонними силами таких результатов, что, как мне кажется, я уже вижу в недалеком будущем день моей окончательной победы и избавления. Согласись, я произвел на этом архаическом, пропитанном затхлой древностью острове колоссальные изменения. Я почти полностью осовременил жизнь итонган, пробудил их от многовекового сна, привил им интерес к новой цивилизации, научил современной организации труда. Но мне этого недостаточно. Скоро я возьмусь за их верования, за религию. Я найду подход к их сердцам.

И только если я оступлюсь и начну проигрывать, то воспользуюсь тем последним средством, которое ты мне предлагаешь. Убежать отсюда я всегда успею. Я прекрасно понимаю, мой дорогой Уилли, что аргументы, которые меня здесь удерживают, ничего для тебя не значат.

Поэтому, несмотря на все, несмотря на твою неоценимую дружбу, я не смею тебя дольше здесь задерживать и, если такова твоя воля, достраивай побыстрее свою «Маркизу», снаряжай ее всем необходимым, собирай запас провианта и счастливо возвращайся в Европу вместе со своей Итоби. Как знать, может быть и мы с Руми вскоре последуем вашему примеру и встретимся с вами в каком-нибудь из портов южной Англии. Но пока мое место здесь — до дня окончательной победы или… полного поражения.

Питерсон вздохнул.

— Ты упрямый, как баран, Джон. Ничего не поделаешь. Хочешь не хочешь, а придется мне ждать окончательного разрешения ситуации. Остаюсь.

Гневош поблагодарил его сильным рукопожатием. Больше они к этому вопросу не возвращались, но после того разговора Питерсон стал чаще, чем прежде, заглядывать в бухту Серых Утесов на западном побережье острова, у подножия базальтовых склонов горного хребта, где на маленькой пристани он заканчивал постройку «Маркизы» — юркой, как волчок, двухмачтовой шхуны.

О существовании судна, кроме инженера, никто не знал. Бухта, выбранная капитаном, была труднодоступна как со стороны суши, так и моря, а кроме того, туземцы ее посещали редко из-за какого-то проклятия или заклинания, наложенного на нее много лет назад одним из шаманов. Такая природная и магическая изолированность этой части острова была Питерсону очень на руку. Он по секрету ото всех привозил и прятал в прибрежных пещерах изготовленные разными плотниками детали и при помощи Гневоша медленно, годами собирал корпус и устанавливал мачты. В последующие месяцы после упомянутого разговора он, словно предчувствуя грядущие события, ускорил работу по сборке шхуны. В течение нескольких ближайших недель корма, носовая и средняя часть судна заполнились надстройками, а на мачтах заполоскались в дуновениях пассата паруса из местной таппы — тонкого, но крепкого материала, изготовленного из коры бруссонетии, промазанной клеем.

Капитан очень гордился своей «Маркизой» и целые часы проводил на ее палубе, куря трубку, набитую превосходным, собственноручно им посеянным и выращенном табаком. Во время этих одиноких сиест, проводимых в окружении нависающих со всех сторон серых скал, он обдумывал ситуацию. Он верил в искренность причин, названных Гневошем. Несмотря на скептицизм, с которым он смотрел на отношения своего друга к так называемым потусторонним мирам, он чувствовал, что между инженером и племенем итонган вот уже много лет ведется игра с какой-то высокой ставкой и что пока все время побеждает Чандаура. С другой же стороны, здравомыслящему и практичному позитивисту такая игра представлялась бессмысленной тратой времени, а ее протагонист, Джон, напрасно, по его мнению, расходовал свои силы и способности ради экзотической химеры. Капитан от всего сердце желал ему скорейшего проигрыша, потому что только в этом случае он мог бы склонить друга к побегу. Запланированная королем атака на верования и обычаи островитян разбудила в капитане новые надежды. Питерсон был почти уверен, что здесь Чандаура столкнется с настоящим сопротивлением, в результате которого он разочаруется в итонганах и его с легкостью удастся вернуть в «объятия Европы».

Свои предположения он основывал на долгих и тщательных наблюдениях. Покорность итонган по отношению к королю представлялась ему кажущейся и поверхностной. На основании того, что он слышал от Изаны, он пришел к выводу, что среди туземцев существует сильная партия оппозиционеров, которой руководит кто-то неизвестный. Ходили неясные слухи, что предатель Махана, пропавший без вести во время большой военной кампании черных, случившейся девять лет назад, жив и скрывается в горах, откуда поддерживает связь с недовольными.

Независимо от того, как сложатся отношения между королем и народом, Питерсон решил, что нужно иметь под рукой готовую к отплытию «Маркизу», чтобы в любой момент можно было поднять якорь. Пока он ждал…

Между тем произошло событие, которое укрепило капитана в его взгляде на ситуацию, и он удвоил бдительность.

В один из весенних вечеров навечно закрыл глаза первосвященник Хуанако. Смерть старика была обыкновеннейшей вещью на земле. Почтенный возраст и проведенная в заботах жизнь привели к заслуженному завершению земного пути, украсив его последнюю годину ясной погодой и предвечерней тишиной. Он ушел удовлетворенный жизнью, с улыбкой на лице.

Тем не менее уже на следующий день после похорон послышались голоса, требующие найти виновника смерти. Ибо у итонган, как и у большинства первобытных народов, смерть почти никогда не была естественным явлением. Над умирающим чуть ли не каждый раз довлел гнев неведомых сил. Смерть происходила или под действием злой силы, исходящей от оскорбленного божества, или вследствие заклинаний, произнесенных смертельным врагом.

Вангаруа, старейший из шаманов и преемник Маранкагуа, приписывал смерть Хуанако колдовству и на эту мысль пытался настроить общественное мнение в течение нескольких дней после похорон. Результат был таков, что через неделю после отдания первосвященнику последнего долга, по просьбе некоего Араваки, действительно приступили к поиску предполагаемого колдуна-убийцы.

В солнечный, жаркий октябрьский день, в присутствии огромной толпы, Вангаруа прочертил жреческим посохом глубокий и узкий желобок около могилы Хуанако, после чего долго ждал, когда в нем появится червяк-предводитель.

По истечении трех часов, когда солнце уже перевалило через зенит, из могилы выполз червяк и медленно начал двигаться по прочерченной шаманским посохом борозде. Дотащившись до ее конца, червяк выбрался из борозды и, переменив направление, пополз дальше. Результат наблюдения, длившегося в течение последующих трех часов, был ужасен. Преодолев десять с лишним метров пространства, отделяющего фейтоку от первых хижин, червяк остановился перед толдо Изаны, закопался обратно в землю и исчез там без следа. Среди мертвой тишины, которая воцарилась тогда среди присутствующих, Вангаруа огласил результат магического следствия — виновником колдовства, ставшего причиной смерти первосвященника, а следовательно и его убийцей, был Изана. За это ему полагалась смерть. На рассвете следующего дня вождь должен был повиснуть на одном из деревьев, окружающих совещательный дом.

Когда Питерсон, красный от возмущения, сообщил Гневошу приговор судей, король пренебрежительно усмехнулся.

— Неужели ты считаешь, Уилл, что я позволю, чтобы на основании идиотского «следствия» и еще более идиотского приговора несколько глупцов или недовольных мною негодяев лишило жизни одного из наиболее благосклонных к нам островитян?

Капитан с облегчением вздохнул.

— Это другое дело. Я так и думал, Джон, что ты этого не допустишь. Но какого дьявола ты вообще разрешил проводить это дурацкое следствие? Теперь, спасая этого добряка Изану от неминуемой смерти, мы рискуем попасть в серьезный конфликт с суеверным большинством.

— Я как раз и хотел вызвать такой конфликт.

Питерсон остолбенел.

— С какой целью?

— Чтобы показать им свою силу. С сегодняшнего дня я начинаю открытую кампанию против их предрассудков. Либо островом будут править предрассудки, либо я.

— Другими словами: или ты положишь из всех на лопатки, или сам свернешь себе шею.

— Ну, ничего не поделаешь, — вздохнул Гневош. — Другого выхода нет. Ва-банк! Для начала созови сегодня на пять часов дня Совет Десяти и народ. Изану и его семью окружи особой заботой. Будет лучше, если расставишь вокруг его толдо охрану. Я сейчас пойду к нему лично, чтобы успокоить его ближних. Во всем этом деле я чувствую руку негодяя Маханы, который якобы прячется в горах и подстрекает людей против нас с тобой. А этот обманщик Вангаруа, кажется, его эмиссар. Отсюда и его неприязнь к преданному нам Изане. Теперь, Уилл, мы расстанемся и встретимся в пять часов на сходе. Было бы неплохо, если бы ты на всякий случай сосредоточил в резерве отряды воинов, на которых мы можем рассчитывать. Возьми себе в помощь Ксингу. Это добрый и преданный нам юноша.

— Я в этом не сомневаюсь. До свидания, Джон.

После ухода Питерсона Гневош одел свой парадный королевски наряд и в сопровождении личной гвардии отправился к дому Изаны. Уже издалека донеслись до него громкие причитания женщин. При виде приближающегося короля крики усилились. Из дома выскочила Алафа, жена Изаны, и, рвя волосы, со стоном припала к ногам Чандауры. Он поднял ее и утешил короткой фразой:

— Ни один волос ему с головы не упадет.

В дверях толдо он застал стражников. Они подняли копья в знак приветствия. Чандаура нахмурился.

— Кто вас здесь поставил? Атахуальпа?

— Шаман Вангаруа, — ответил начальник стражи.

В глазах короля засверкали молнии.

— Кто его уполномочил выдавать такие приказы?

Стражник растерялся и некоторое время молчал. Наконец, глядя королю в глаза, ответил:

— Шаман поступил так по старому обычаю, на основании результатов следствия, произведенного на фейтоке у могилы Хуанако.

— Молчать! — гаркнул Чандаура, побледнев от гнева. — Кто здесь правит? Я или шаманы, колдуны и всякие другие мошенники? Я вас научу порядку и послушанию! Изану будут охранять воины, которых по моему приказу назначит Атахуальпа, а вы отсюда — вон! Немедленно! Направо и шагом марш в лагерь!

Стражники, напуганные и сбитые с толку, взяли на караул и ушли. Чандаура протянул обе руки к Изане, который, стоя на пороге дома, был немым свидетелем этой сцены.

— Прости, дружище, за неприятности, которые сегодня на тебя обрушились.

Строгое, похожее на бронзовый рельеф лицо вождя не дрогнуло.

— Я готов понести смерть по воле народа, — спокойно ответил он.

Чандаура нетерпеливо махнул рукой.

— Ты плетешь глупости, мой друг и брат. Изуара будет жить еще многие годы и дождется внуков. Не будь я Чандаура, король.

— Воля народа, собравшегося на суд на фейтоке, священна, — настаивал вождь.

— Воля итонгуара и короля еще более священна. Изана будет жить, потому что я так хочу. Но что это, вождь? Ты принимаешь меня на пороге и не приглашаешь в дом?

Изана смутился.

— Двери моего дома всегда открыты для моего короля и господина, — сказал он, отступив в глубь хижины. — Отдохни, Чандаура, и не погнушайся скромной трапезой.

Они вошли в хижину. Королевская свита заняла место стражи и расположилась вокруг дома.

Когда по истечении часа Чандаура покидал дом Изаны, его лицо было суровым и решительным. А старый вождь смущенно опустил взгляд.

* * *

После визита у Изаны король вернулся к себе и приказал начальнику своей личной гвардии, слепо преданному ему Чантопиру, не впускать никого внутрь вигвама. Чандаура был утомлен и хотел, видимо, перед важным делом, которым ему сегодня предстояло заняться, пообщаться с духами предков. Он также нуждался в нескольких часах сна и отдыха. Когда его высокая фигура исчезла за занавесом, заслоняющим вход, вокруг воцарилась непроницаемая тишина и никто не осмеливался приблизиться к королевскому дому.

Около половины пятого перед совещательным домом начались собираться толпы, еще через четверть часа собрался в полном составе Совет Десяти, а ровно в пять появился король с Атахуальпой по правую и Изаной по левую руку. Вслед за ними, под командованием Ксинги и Чантопиру, на середину площади вошел и выстроился широким полукругом отряд, насчитывающий тысячу воинов. Чандаура взмахом руки ответил на приветственные возгласы подданных и сразу же обратился к ним с речью.

— Мужи племени итонго! Имело место отвратительное происшествие, которое покрыло позором вас и меня, вашего короля и итонгуара. Один из наших шаманов, из-за собственной глупости или из-за жажды мести, осмелился публично обвинить и осудить на смертную казнь одного из наших лучших и храбрейших вождей, моего сердечного друга, Изану. Позор и стыд, итонгане! И по какой же причине, спрашиваю я вас, мужи племени итонго, Вангаруа признал Изану виновным в смерти незабвенного моего друга и почтенного советника Хуанако? Смешно даже подумать, что шаман вынес приговор, руководствуясь поведением жалкого червяка, ничтожной, из земляной сырости родившейся глисты. Мужи Итонго! Час назад, во время сна, меня посетили тени мертвых и духи этой земли и разговаривали со мной как с вашим итонгуаром. Вот, что они сказали:

«Вангаруа пошел по стопам предателей — Маранкагуа и Махани и хочет лишить тебя, король, лучшего из твоих друзей. Приговор его основан на обмане. Король, ты не допустишь до смерти заслуженного вождя».

Так сказали мне призраки ваших предков, итонгане. И клянусь вам, что я буду им послушен. Изана останется жив.

Чандаура умолк и, казалось, ждал отзыва кого-нибудь из членов Совета. Тогда встал Араваки и сказал:

— И для нас слова духов это приказ, против которого никто возражать не станет. Шаман Вангаруа мог ошибиться. Но в измене, как я думаю, никто у нас его не обвиняет. Он поступил так, как велела ему вера предков и старый обычай. Это я и хотел сказать в его защиту, мой король.

Чандаура склонил голову.

— И такого объяснения мне на этот раз достаточно, — заявил он, четко произнося слова. — А теперь, мужи Итонго, я хотел бы поговорить с вами о более важных вещах, которые вытекают из этого на первый взгляд несущественного и смешного события. Вы и сами убедились, что некоторые из ваших старых верований и обычаев сегодня уже устарели и потеряли свою былую силу и значение. Мне хотелось бы отучить вас от этого постоянного обращения за советами к мертвым и к духам по любому даже самому пустяковому поводу. Ведь не все же от них зависит. Живой человек должен в первую очередь рассчитывать на себя, черпать из источника собственных, данных ему богом Ману и природой способностей, а не озираться вечно и на каждом шагу на потусторонний мир. Не все в жизни происходит по воле духов, и человек именно для того живет на земле, чтобы собственной волей и желанием преобразовывать ее, переделывать и подготавливать под строительство будущего. В том-то как раз и заключается великий смысл жизни. Тем временем вы, мужи племени итонго, все еще сидите погруженные по шею в уже заплесневевших болотах древности. Я, присланный вам Провидением итонгуар и король, должен освободить вас из этих затхлых темниц и повести вдаль по солнечному пути свободы. На этом сегодня я закончу.

Воцарилось долгое, гнетущее молчание. На этот раз слова короля не получили, как кажется, одобрения у большинства собравшихся, потому что никто не решился поддержать их своим выступлением. Но и никто поначалу не осмелился возразить. Ситуация с каждой минутой становилась все более неловкой, потому что Чандаура, глядя вокруг, вызывающе ждал, а никто из ораторов не спешил с ответом. Наконец, после невыносимо долгой паузы, из группы жрецов выступил колдун Аумакуа, хилый и малозначащий, а поэтому более уверенный в своей безнаказанности человечек, и смущенно пробормотал:

— Совет Десяти и народ моими устами просят тебя, король, чтобы ты соизволил оставить нам наши старые обычаи и не прикасался к вере отцов. Когда ты менял ход нашей повседневной жизни и направлял ее в другое русло, мы не роптали и были тебе послушны. Мы не сопротивлялись, великий Чандаура, когда ты вырубал наши вековые леса, пристанища богов, и наполнял их грохотом твоих машин. Мы смиренно покорились твоей королевской воле, когда ты велел строить большие дома, названные тобой заводами, и назначил нам часы принудительного труда. Мы были тихи и послушны, как ягнята, когда по твоему приказу наши тела обливались пóтом в рудниках, а руки слабли от ударов кайлами в твердые скалы. Мы безропотно исполняли твои приказы, Чандаура, ибо помнили твои огромные заслуги перед народом. Сегодня ты жадно протягиваешь руку к нашей вере, стремясь ее у нас отобрать. Не делай этого, король, если не хочешь, чтобы гнев богов обрушился на наши головы, а, может быть, и на твою.

— Не делай этого, Чандаура! — поддержало просьбу Аумакуа несколько неуверенных голосов.

— Оставь нам веру наших отцов и древние обычаи! — чуть смелее попросило несколько других.

Пример подействовал. Рассыпалась на куски висевшая над собравшимися тишина, и глухой шум прокатился волной над людскими головами. Люди просили и вместе с тем угрожали. Смиренно припадали к его ногам, но их глаза сверкали змеиным взором. Чандаура слушал и смотрел, презрительно улыбаясь. Когда народ немного успокоился и грозный гул превратился в ворчание и шепот, он подал знак Атахуальпе. Прозвучал короткий, громкий приказ главного вождя, и тысяча послушных и безотказных, как хорошо налаженная машина, воинов, образовав полукруг, двинулась на толпу. Внутри этого полукруга был король. Загадочная улыбка не покидала его лица. Чужой, далекий и неприступный, возвращался он в свою резиденцию. Он не соизволил дать народу никакого ответа.

Чандауре удалось спасти Изану благодаря трюку со сном и якобы объявленной ему во время этого сна воли духов. Он победил итонган их собственным оружием. И поэтому сейчас он не был доволен собой. Ему нравилась честная борьба. Попытка начать открытую кампанию против старых верований вызвала типичную реакцию. Король иронически улыбался при мысли, что уже столько раз он безнаказанно попирал их обычаи и оскорблял их святость. Но никто об этом не знал. Чандаура святотатствовал втайне, крал словно вор. Никто не догадывался, что вот уже девять лет его возлюбленной была жрица Руми. Только Атахуальпа и Ваймути были посвящены в тайну их отношений, он — друг и белый человек, она — кормилица, почти что вторая мать принцессы.

Огромная и пламенная любовь Руми была словно неопалимая купина, которая вела Чандауру через пустыню его жизни на острове. Она была ему всем — любовницей, подругой, женой. Слепо ему преданная, она видела в нем существо высшее, неземное, на сильное плечо которого она могла опереться и безмятежно взирать в будущее. Она переняла от него его веру, освободилась благодаря ему от страха перед неведомыми силами. Богиня Пеле, чьей жрицей она была, перестала для нее существовать. Ее совершенно не мучило чувство вины перед божеством, в существование которого она не верила. Она была жрицей только с виду. Обряды, которые она совершала, не имели для нее никакого смысла. Это был набор механических действий, за которыми зияла пустота. Душа же Руми была до краев заполнена Чандаурой.

По-другому смотрела на него старая кормилица. Она считала короля воплощением демона, прекрасного, но злого, который вторгся в святилище и очаровал жрицу мощью своей красоты. Огромная, почти материнская любовь к принцессе и суеверный страх перед ее соблазнителем превратили Ваймути в невольную наперсницу этого греховного союза. Тайну возлюбленных она не открыла бы никому, даже если бы ее подвергли пыткам. Тихая, покорная, с улыбкой робкого смирения на лице, она незаметно устранялась в самые отдаленные уголки святилища всякий раз, когда он уверенным шагом приближался к Руми и заключал ее в свои королевские объятия. Молчаливая, немногословная и осторожная, она неоднократно предупреждала их о грозящей опасности и ловко умела отвлечь от них внимание посторонних.

Чандаура высоко ценил ее помощь и преданность, но и недолюбливал ее. Он инстинктивно чувствовал ее антипатию и видел в ней воплощение всех враждебных ему традиций и суеверий, господствующих на этом острове.

Поэтому, когда после шумного сборища он отправился к святилищу Пеле на условленное свидание со жрицей, а вместо своей любимой встретил на пороге Ваймути, в его взгляде можно было прочитать недружелюбие, граничащее с гневом.

— Где Руми? — раздраженно спросил он.

Старая хранительница священного огня спокойно выдержала его взгляд.

— Чандаура, ты поступаешь плохо, преследуя наших богов и духов наших предков. Зачем ты дерзкой рукой хочешь разрушить то, что на протяжении многих веков было окружено уважением и любовью? Зачем ты гневишь тени наших предков? Тебе не достаточно святотатства, которое ты совершаешь здесь, в этом храме?

— Где Руми? — повторил он вопрос твердым, как лезвие меча, голосом.

Из складок занавеси, заслоняющей алтарь, показался силуэт любимой.

— Я здесь.

Она обхватила его шею смуглыми руками. Ваймути со вздохом скрылась в глубине храма.

— Зачем ты послала ее мне навстречу? — спросил он, гладя ее черные косы.

— Она сама на этом настояла. Ей хотелось предостеречь тебя от мести их богов и предков. Что ты от нее хочешь? Она — старая, суеверная, но доброжелательная к нам женщина.

— Мне кажется, что ты сегодня грустна, Руми. У тебя какая-то горесть?

— Рангитатау, мать Итоби, при смерти. Моя бедная подруга не ест уже три дня и не спит три ночи. Итоби не хочет смириться с волей твоих богов, слезами и постом она пытается удержать дух умирающей. Тень больной сокращается с каждым днем. Близится ее час. Я хотела бы ее навестить. Я думаю, Атахуальпа не будет против.

— Наоборот. Он будет рад нас видеть. Бедная Итоби!

И они направились к толдо Атахуальпы, который после смерти Раугиса, отца Итоби, взял в свой дом мать жены. Потому что уже восемь лет прошло с того дня, когда, полюбив прекрасную Итоби, он повесил свой гамак над ее гамаком. Рангитатау недолго радовалась спокойной жизни в одном доме с дочерью и зятем. На другой год жизни в хижине Атахуальпы гриф Этуа начал пожирать ее внутренности. Не помогли ни заботливый уход, ни нежные чувства Итоби и ее мужа. Она чахла и таяла с каждым днем. Болезнь тянулась много месяцев, хотя в других условиях больная испустила бы дух гораздо быстрее. Ведь итонгане не проявляли никакой заботы о своих больных. И даже наоборот. Они больных избегали. Несчастье и болезнь превращали людей в изгоев. Больной всегда считался чем-то вроде табу, человеком священным, но опасным, поскольку был одержим злыми духами или наказан за свои грехи. Отсюда брался страх перед умирающими, на которых отразился гнев неведомых сил. Нередки бывали случаи, когда им отказывали в пище и оставляли одних на произвол смерти.

Чандаура и Руми нашли Рангитатау в агонии; она уже никого не узнавала. У постели стоял беспомощный Атахуальпа и с состраданием смотрел на мать и ее дочь. Итоби не выпускала из ладоней руки умирающей. Время от времени дочь сотрясалась в тихом плаче. Вдруг Рангитатау приподнялась с постели, вытянула вперед руки и, костенея, опустилась на подушки. Атахуальпа сомкнул веки ее широко открытых глаз. Итоби, громко рыдая, упала на мертвое тело.

* * *

Через несколько месяцев после смерти Рангитатау, в светлую, лунную ночь, Атахуальпу разбудили тихие рыдания Итоби. Прижавшись к его плечу она горько, как ребенок, плакала.

— Что с тобой, Итоби? Может быть, тебе приснилась покойная мать?

Она покачала головой.

— Уж не больна ли ты?

Она повернула к нему мокрое от слез лицо.

— Мне приснился плохо сон, Атахуальпа, очень плохой сон. Мне приснилось, что на берегу моря, среди скал сидела в полуденном зное моя подруга Руми. Неожиданно из пещеры вышел прекрасный юноша и овладел жрицей. И случилось так, что семя мужчины зачало в ее лоне ребенка, которого она теперь носит под сердцем и чье рождение принесет позор святилищу и его жрице. Ибо не годится хранительнице вечного огня связываться с мужчиной и рожать детей. Поэтому во сне мне явилась богиня Пеле и велела распороть живот Руми и уничтожить плод. Вот почему я плачу, Атахуальпа. Мое сердце истекает кровью при мысли, что я должна исполнить повеление богини.

Питерсон беспечно рассмеялся.

— Но ведь это полный бред, Итоби! К чему придавать такое значение снам?

Она строго посмотрела на мужа.

— Сон никогда не лжет, а приказы богинь и духов, услышанные во время сна, спящий обязан исполнить, хотя бы его душа противилась этому со всей силы. Человек несет ответственность за свой грех, виденный во сне, даже если этот грех снится кому-то другому. Во время сна каждому открывается воля его духа-хранителя, его тотема. Руми беременна, ребенок зачатый в ее лоне должен погибнуть от моей руки. Будь проклята моя доля! Зачем я вообще появилась на этом свете!

Хотя Питерсон считал это ночное происшествие следствием нервного расстройства Итоби и видел в нем лишь эмоциональный взрыв, все-таки на следующий день он рассказал об этом Гневошу. Такая новость серьезно обеспокоила короля.

— Я немедленно должен предупредить Руми о грозящей опасности.

— Зачем ее понапрасну пугать? Итоби успокоится и обо всем позабудет, — пытался возражать капитан.

— Я не могу быть так легкомыслен, Уилл. Ты еще не до конца знаешь жителей острова. Что касается исполнения полученных во сне приказов, то в этом они фанатики. Ты, наверное, еще не слышал, на что они способны. Как-то Изана мне рассказал одну типичную, из жизни островитян взятую историю.

Однажды какому-то итонгану приснилось, как зимней порой двенадцать его собратьев ныряют на пруду в прорубь, уходят под лед и выныривают через какое-то время из другой, находящейся чуть дальше проруби. Он их всех запомнил и, проснувшись, рассказал каждому по отдельности виденную им сцену. И знаешь, чем все кончилось?… Эти двенадцать дуралеев терпеливо дождалось прихода зимы, а когда температура в долинах опустилась достаточно низко, пошли в горы, где над вершинами бушевала буря, и там, выбрав замерзший пруд, пробили в нем две проруби. Одиннадцати фанатикам удалось невредимыми проплыть под поверхностью льда и вынырнуть из другой проруби, но последний, двенадцатый, утонул, понеся смерть за воплощение сна в жизнь. Такие уж они есть. И тут ничего не поделаешь. Твоя Итоби не освободилась от суеверий предков, она — дочь своего племени. Пожалуйста, Уилл, проследи за ней и, если это возможно, никуда не пускай одну. Я очень боюсь за Руми. Это не шутки.

— Я сделаю все, что в моих силах. Из твоего рассказа я понял, что можно ожидать всего. Черт бы их побрал, эти суеверия! И подумать только — такие подруги!..

* * *

Руми, предупрежденная королем, перестала встречаться с Итоби и не расставалась с коротким, но широким кинжалом, который носила на поясе своего жреческого облачения. Теперь за Итоби следили бдительные и недоверчивые глаза Чандауры. Опасаясь за жизнь возлюбленной, король окружил жену своего друга невидимыми стражниками, которые следили за каждым ее движением и сопровождали, идя за ней на некотором расстоянии. Больше всех страдал от этого Атахуальпа, потому что его супружеская жизнь теперь складывалась скверно. Итоби стала раздражительной и вредной, она глядела исподлобья и от своих намерений не отказалась. Она исхудала от беспрестанной внутренней борьбы и бесцельно бродила из угла в угол по толдо мужа. Ситуация ухудшалась с каждым днем, особенно после того, как она заметила, что за ней следят и существенно ограничивают ее свободу передвижения. В ней пробудилось упрямство и стремление к бунту. Желание осуществить волю божества превратилось в мономанию. Муж часто заставал ее при точении ножа.

И вот в одну бурную, осеннюю ночь, когда разгневанный ураганами океан выбрасывал на берег огромные пенистые волны, Питерсон, разбуженный раскатами грома, увидел, что рядом с ним в постели нет Итоби. В предчувствии неладного он зажег фонарь и, набросив на плечи епанчу, выбежал из дома. Инстинкт направил его в сторону святилища Пеле. В воротах храма он встретил Гневоша. Они удивленно посмотрели друг на друга.

— Что ты здесь делаешь, Уилл? Итоби спит?

Питерсон с досадой махнул рукой.

— Я ее ищу. А ты, Джон?

— Эта буря не дает мне покоя. Я не мог уснуть. Вот уже час я брожу между скал. И, наконец, пришел сюда, к этому порогу. Меня охватило странное беспокойство по поводу Руми.

Последние слова Гневоша заглушил пронзительный женский крик, донесшийся из святилища. Они распахнули двери и вбежали внутрь. Перед алтарем, в свете священного огня, сражались на ножах Руми и Итоби. Жрица, застигнутая врасплох во время сна на руне, постеленном у подножия жертвенника, чудом избежала смертельного удара ножом и теперь, легко раненная в плечо, яростно защищалась.

Ваймути, спавшая за занавесью в глубине храма, пробудилась ото сна и при виде опасности, грозившей Руми, стала отчаянно взывать о помощи. Это на ее крик прибежали Питерсон и Гневош, Но они прибыли слишком поздно. Потому что, когда они пересекали порог святилища, Руми ловко парировала удар и, прежде чем Итоби успела заслониться, вонзила нож ей в грудь. Итоби раскинула руки и рухнула лицом на пол. Питерсон бросился к ней и схватил ее в свои объятия. Она в последний раз подняла к нему потускневшие глаза, улыбнулась и умерла. С глухим стоном над ней наклонилась Руми и стала покрывать поцелуями. Взгляды мужчин встретились в беспомощном горе и остановились на мертвом теле…

Снаружи по-прежнему бесилась буря.

Избавление

Сон Итоби и его трагические последствия положили начало целой серии событий, которые должны были решить судьбу итонган и их белого правителя. В сонном видении жены Атахуальпы словно проявилась скрытая истина, глубоко спрятанная в душе итонган. Как будто обрело форму символа то, что давно уже беспокоило их подсознание.

Итоби верно определила состояние подруги. Руми действительно была беременна. Через несколько дней после смерти Итоби жрица поделилась этой новостью с королем.

— Ты станешь отцом, Чандаура. Сон говорил правду. Клянусь тенями моих предков, что если бы ребенок, которого я ношу под сердцем, не был бы твой, я бы не защищалась от ножа Итоби! Но это дитя твое, король, и поэтому оно будет жить. Я верю, что ты сильнее наших богов, и поэтому я не позволила убить ребенка в своем чреве.

Он прижал ее к себе.

— Благословенна будь, Руми, моя дорогая жена!

Он раздвинул ее снежно-белые одежды, прижался губами к слегка уже округлившемуся лону и восторженно его целовал…

Но когда, вернувшись тем вечером домой, Чандаура оказался один в четырех стенах толдо, он глубоко задумался. Весть о скором появлении ребенка усложняла ситуацию. Это означало бы раскрытие их радостной, но в глазах туземцев преступной тайны. По местным законам за святотатство и безнравственность жрицу ожидала ужасная смерть — ее должны были живьем закопать в землю. Чандаура понимал, что в этом случае он не смог бы ее спасти. Большинство итонган отвернулась бы от него с отвращением и ужасом как от кощунника. Оставался только один выход — утаить факт рождения и укрыть ребенка. Он рассчитывал на помощь Питерсона и Ваймути.

Такое решение его успокоило. Он перестал нервно ходить по дому, сел на постель и стал размышлять о будущем. Вечер был тихий, ясный, и через открытые окна внутрь проникал запах коричного дерева, лимона и акации.

Двери дома медленно открылись, и вошла высокая, плотно окутанная в мантилью женщина. Поверх края кружевной шали, закрывающей лицо до переносицы, на короля смотрели горячие как угли глаза.

— Не узнаешь меня, Чандаура?

Сидящий в задумчивости Гневош, казалось, не замечал ее. Нетерпеливым движением она сбросила мантилью. Тогда он ее узнал. Это была Напо, прекрасная вдова Оруру.

— Что привело тебя ко мне в столь поздний час? Может быть, тебе слишком докучает кто-нибудь из молодых воинов и ты пришла с жалобой? А может, кто-то прокрался в твой сад, который так живописно спускается по склонам к побережью, и украл плоды твоих яблонь?

Она сердито прервала его жестом руки.

— Я пришла к тебе, Чандаура, потому что хочу стать твоей рабыней. Разве ты не видишь, что я уже много лет хожу за тобой и целую следы твоих ног. Из-за тебя, король, моя молодость отцветает и увядает моя красота. Когда, на мое несчастье, море выбросила тебя на нашу землю, мне было пятнадцать лет и я была женой воина Оруру. Годом позднее Оруру отправился в страну теней. С того времени ни один мужчина не ласкал мою грудь и ни один из них не прильнул в любовном безумии к моему лону. А все потому, что Напо любит только тебя, Чандаура, и только при виде тебя сладостные искры расходятся по ее телу. Почему ты избегаешь меня, король? Или ты думаешь, что я не умею любить?… Что я не буду достаточно пылка, когда ты оплетешь меня своим объятьем?

Она обнажила перед ним свою поистине совершенную красоту. Вдова Оруру была прекрасной, очень прекрасной женщиной. Возможно, она была прекрасней Руми. Но было в ней что-то хищническое, что-то, что делало ее чужой и далекой. Гневошу запало глубоко в память то мстительное исступление, с каким измывалась она над приговоренным к смерти Маранкагуа. В ней не было женского очарования и того, что его так восхищало в Руми — царственности. Она была всего лишь красивой, прекрасно сложенной самкой.

Про ее страсть Чандаура знал уже давно. Он много раз чувствовал на себе ее обжигающий взгляд и прикосновение дрожащих от страсти рук. Он часто видел, как она искала с ним встречи и ходила вокруг его дома. Неоднократно тень ее фигуры ложилась на его пути. И именно это еще сильнее отвращало его от Напо. Она мешала ему встречаться с Руми. Заставляла его удваивать осторожность. Сегодня он решил окончательно от нее избавиться.

— Ты прекрасна, Напо, — сказал он с улыбкой, заслоняя ее тело полами голубой мантильи, скрепленной под шеей серебряной брошью. — Прекрасна, как праматерь человеческого рода — прелестная Вайрумати, на которой женился бог Оро. Но твоя красота не для меня. Среди итонган есть много прекрасных и отважных юношей — выбери одного из них! Пусть он, счастливый и гордый этим выбором, повесит свой гамак над твоим. Итонгуару не подобает брать себе в постель женщину. До конца жизни я должен оставаться сам.

Лицо Напо нахмурилось, в глазах засветились зеленые огоньки. Она отступила к выходу и разразилась громким, издевательским смехом.

— Целомудренный Чандаура! Ха, ха, ха! Чистый, не знающий женщины итонгуар! Ха, ха, ха! Незапятнанный избранник духов! Ха, ха, ха! Ха, ха, ха!

Она угрожающе подняла кулак.

— Ты пожалеешь об этом, белый человек. Потому что и в моих жилах течет королевская кровь, и я достойна быть твоей наложницей.

Она бросила на него последний, приправленный ядом взгляд, и исчезла за дверями.

Гневош выкурил еще одну трубку и, усталый, тяжело повалился на постель. Вскоре его спокойное дыхание слилось с тихими шорохами поздней вечерней поры.

* * *

Через несколько часов после этого, в ночном мраке к дому короля подкрадывалось тридцать вооруженных воинов во главе с Араваки и Вангаруа. Отвергнутая Напо той же ночью распустила по селению весть о пагубной связи короля с Руми и о беременности падшей жрицы. Она давно уже за ними следила и много раз видела, как поздней ночной порой Чандаура входил в святилище Пеле. Недавно, укрывшись у реки в кустах катальпы, она наблюдала за жрицей во время купания. Ее лоно, набухшее от прелюбодейного плода, выдавало прегрешение.

Несмотря на позднюю пору, слова Напо рассыпались по селению подобно бусинкам траурного ожерелья и нашли отклик у недовольных. Около одиннадцати часов ночи в хижине Вангаруа собралось десять с лишним человек и начался совет. Он не длился долго — время поджимало. Главарем заговора стал шаман Вангаруа, а осуществить его должен был Араваки. Той же ночью, перед рассветом, Чандауре суждено было умереть. Утром, после восхода солнца, итонгане будут поставлены перед совершенным фактом. Преемником короля решили сделать Нгахуэ, к которому тут же выслали гонца с вестью о происшедшим. Ему предстояла также расправиться с Атахуальпой. Первым делом надо было убрать Чандауру. Вангаруа не сомневался, что на весть о его смерти армия перейдет на их сторону и покинет другого белого человека.

Раззадоренные «огненной водой» и напитком альгаробо, заговорщики приближались к королевскому дому подобно стае волков. Благоприятствовала им ночь, черная как смоль, и осенний ветер, заглушающий шаги. Около самого толдо Чандауры, перед изгородью из кактусов и опунции, они задержались на короткое совещание. Вангаруа с пятнадцатью людьми должен был окружить дом, а Араваки с остальными — ворваться внутрь.

Они осторожно открыли калитку и крадучись вошли во двор. Было тихо. Крепко спящий королевский дом размытым контуром вырисовывался в ночной темноте. Заговорщики должны были уже поделиться на две группы, когда двери толдо замерцали зеленоватым, фосфоресцирующим светом. Блеск шел как будто изнутри дома, из сеней. Он просвечивал сквозь дубовые доски двери и выделял ее на фоне тьмы. Затем свет слегка сконцентрировался, просочился через дверь наружу и превратился над порогом в человеческую фигуру.

Призрак поднялся над землей и поплыл в воздухе в сторону мятежников. Его пронзительный, строгий взгляд уперся в Вангаруа. По этому взгляду его все узнали. В дикой панике они пустились бежать. Их ужас был объясним — они столкнулись лицом к лицу с табу правителя.

* * *

После ухода Напо Чандаура провалился в сон хотя и глубокий, но тяжелый и неспокойный. Ему снились какие-то чудовища, личинки-кровопийцы, а огромный призрак давил ему на грудь и душил его. Король ворочался с боку на бок, метался в постели, как рыба в сети, но не мог проснуться. Около полуночи, обливаясь обильным потом, он почувствовал, как в нем что-то раздваивается, разрывается, раскалывается. Наконец наступило облегчение, он ощутил себя свободным. На постели, рядом с собой, он увидел свое собственное, ужасно истерзанное ночницей, бледное, человеческое тело. Сочувственно ему улыбнувшись, он на минуту его оставил, приоткрыл двери и, подчиняясь неясному, неодолимому стремлению, вышел наружу. И это его спасло…

Через несколько минут он, ужасно изнуренный, проснулся и стал прислушиваться. Кто-то тихо стучал пальцами в стекло. Он соскочил с постели и, сжимая в руке нож, открыл окно.

— Кто там?

— Это мы, Руми и Ваймути. За нами гонятся.

Уже через мгновение Чандаура прижимал возлюбленную к груди. Временным ее спасением он был обязан только Ваймути, которая вывела жрицу из святилища подземным, лишь ей одной известным проходом, прежде чем толпа одержимых жаждой мести итонган успела выломать двери храма и ворваться внутрь. Но пристанище у короля не было безопасным.

Чандаура об этом знал и поэтому немедленно решил переговорить с Атахуальпой. Надо было действовать быстро и решительно. Он закрыл обеих женщин в другой комнате, поменьше, окно которой выходило в сад, запер все двери и под покровом ночи пробрался к дому друга. Он застал Питерсона за стаканом грога его собственной работы. У капитана тоже была отвратительная ночь. После смерти Итоби у него усилилось чувство ностальгии, которое не позволяло ему уснуть. Он топил печаль в стакане.

Гневош в нескольких словах представил ему всю сложность ситуации. Питерсон тихо выругался.

— Плохи дела, сто дьявольских телег, очень плохи! Это молодая ведьма взялась за дело и в течение нескольких часов взбунтовала против нас людей. Если мятежники осмелились напасть даже на святилище, значит они ужасно взбудоражены и чувствуют себе безнаказанными. Сейчас узнаем, как выглядит ситуация.

Он протяжно свистнул. Заслонявшая вход тростниковая циновка отодвинулась и вошел Ксингу.

— Здравствуй, приятель! Вели играть утреннюю побудку. Через пятнадцать минут выходим. Вызови королевского телохранителя Чантопиру и стражу.

На бронзовом лице вождя отразилось сильное беспокойство. Он слегка склонил голову, давая понять, что понял поручение, но не сдвинулся с места. Чандаура положил руку на его плечо.

— Ты, кажется, чем-то обеспокоен, Ксингу. Скажи, что лежит у тебя на сердце.

Воин сжал кулаки так, что хрустнули суставы, и выдавил хриплым голосом:

— Я только что обходил с фонарем казармы. Ситуация выглядит плохо. Половина воинов сбежала, а те, что остались, собираются в группы и совещаются. В лагере бунт! Король, ты должен сам опровергнуть слухи, которые расходятся между людьми.

— Ксингу прав, — одобрил совет вождя Питерсон. — Джон, надо перед ними показаться и выступить. Может быть, мы еще сможем подавить это движение в зародыше.

Они вышли из толдо и с горящими факелами вбежали на территорию казарм. Чандаура, спокойный и не потерявший самообладания, встал на возвышении посередине лагеря. Его сильный и звучный, как бронзовый колокол, голос снова стал призывать солдат к послушанию:

— Воины племени итонго, вожди и солдаты! Не стыдно ли вам, поверив нашептываниям глупой и мстительной женщины, позабыть о вашей преданности королю и разжигать пламя мятежа? Товарищи по оружию и боевые соратники, прославившие имя светлых итонган и ставшие хозяевами всего острова, в тяжелую годину бунта и предательства я призываю вас на свою сторону. Пусть же ваши уши не внимают лживым и клеветническим слухам. Солдаты, не забывайте о наших совместных ратных трудах и победоносных походах!

Ответом ему были протяжные, восторженные крики:

— Да здравствует король Чандаура и его вождь Атахуальпа!

На сей раз ситуацию удалось спасти. Пятьсот отважных, укрепившихся в верности солдат перешло на сторону короля. Их значительно усилил отряд из трехсот воинов личной гвардии короля, которые, под командованием Чантопиру, как раз в эту минуту вошли на центральную площадь. Король сформировал четыре отряда по двести людей и отдал их под командование Атахуальпы, Изаны, Ксингу и Чантопиру. Под бряцанье оружия и фырканье отдохнувших коней они двинулись двумя колоннами к резиденции короля.

Вставал рассвет и первый блеск зари розовыми ладонями разгонял утренний туман. Эта часть селения словно вымерла. Появление среди ночи королевского духа приобрело силу отпугивающего заклинания. Окрестности толдо находилась под охраной могущественного табу его владельца. Пустыми улицами они прошли в западную часть селения и бдительным кольцом окружили дом короля. С бьющимся сердцем Чандаура открыл двери и вошел. Его шею обняли теплые, смуглые руки, и к губам прильнул ее сладкий поцелуй.

— Руми!

Вокруг толдо закипела работа. Солдаты рыли окопы и насыпали валы. За несколько часов дом Чандауры превратился в крепость. С трех сторон из земли выросли трехметровые насыпи ощетинившиеся колами. Тылы со стороны сада были под прикрытием огромных базальтовых утесов и валунов — продолжения глубоко врезавшихся в сушу прибрежных скал.

Около полудня стражники сообщили, что из глубины селения приближается сильный, вооруженный отряд. Подойдя на расстояние полета копья, они подали знак, что хотят выслать парламентариев. Чандаура выразил согласие. Тогда на площадь перед толдо самоуверенно вошло десять воинов. Ими командовали Амакра и Араваки. Они надменно поклонились, а колдун произнес скрипучим, напоминающим скрежет сороки голосом:

— От имени Совета Старейшин мы требуем, что бы ты, Чандаура, выдал нам распутную жрицу Руми, которая укрывается под твоим кровом. Если ты выполнишь наши требования, то будешь править итонганами в мире и спокойствии до конца своих дней.

Король вызывающе усмехнулся.

— А что будет, если я не исполню ваши дерзкие требования?

— Будет никому не нужное кровопролитие. Когда Нгахуэ узнает причину раздора с королем, он несомненно, встанет на нашу сторону. Нас уже сейчас несколько тысяч, а вас — жалкая горсточка. Отдай нам безбожницу Руми!

Чандаура приблизил к колдуну искаженное гневом и презрением лицо.

— Отдать вам Руми? Вам, глупцам и кровопийцам, доверить цвет королевской крови? Никогда! Я сам себе плюнул бы в лицо, поступи я так. Уж лучше погибнуть!

Амакра, испугавшись королевского гнева, невольно отступил на несколько шагов.

— Так каково же твое последнее слово, Чандаура?

— Ты его услышал.

В гробовой тишине делегация покинула площадь. Кости были брошены. Около четырех часов дня отправленный в разведку Чантопиру вернулся с сообщением, что к мятежникам прибыло подкрепление. Исчезнувший много лет тому назад Махана снова дал о себе знать и, спустившись с гор, привел с собой отряд, состоящий из трехсот человек. Плохая весть разнеслась по королевскому лагерю с быстротой заразы и омрачила сердца. Боевой дух воинов пошатнулся и начал слабеть…

Вечером, когда стало смеркаться, в главной комнате королевского толдо засело за столом четверо человек — Гневош, Питерсон, Руми и Ваймути. Угнетающая атмосфера наполняла дом и душила, словно морок. Сидели молча. Каждый из них как будто боялся, что первое сказанное слово выкристаллизует ужасную правду. Но капитан, наконец, решился прервать тишину:

— Ну что ж, Джон, вот и настало это время, не так ли? Больше не над чем размышлять. Ситуация ясна.

— Если бы я мог рассчитывать на Нгахуэ… — остатками сил защищал свою позицию Гневош. — Если бы я только мог…

— Но ты не можешь. Ты прекрасно знаешь, что не можешь. Он — мракобес и фанатик первой категории. «Маркиза» вот уже три дня как готова к отплытию. Так, может быть, сегодня ночью?…

Гневош вопросительно посмотрел на Руми. Она протянула к нему руки. Он схватил их и прижал к губам.

— All right, John, — одобрительно сказал капитан. — Ты снова начинаешь быть европейцем.

Руми нежно посмотрела на кормилицу.

— А ты, Ваймути? Поедешь с нами?

Хранительница священного огня печально покачала головой.

— Нет, принцесса. Мое место у покинутого алтаря богини.

— Чандаура сильнее, чем Пеле и ее гнев.

— Нет, Руми. Я останусь на земле моих предков. Поезжай с ним, дорогое дитя, если ты так сильно веришь в его могущество, и будьте счастливы.

* * *

Начались лихорадочные приготовления к побегу. Питерсон заполнял рюкзаки провиантом. Гневош сел писать письма. В первом из них, самом длинном, он обращался к Нгахуэ и просил его помиловать тех, кто до конца сохранил верность королю. Они были только исполнителями воли монарха, которого не хотели покинуть. Всю вину он взял на себя. Письмо это он немедленно вручил Чантопиру и попросил его прокрасться с ним к наместнику, по ту сторону горного хребта.

Когда Чантопиру ушел, Гневош написал несколько слов Изане и Ксингу. Он сердечно поблагодарил их за дружескую поддержку, тепло с ними попрощался и призвал перейти на сторону восставших. Свой побег он объяснил высшей необходимостью — только так удастся предотвратить кровопролитие. Письмо это он отдал Ваймути. Хранительница святилища должна была вручить его спустя три часа после того, как они покинут толдо.

На эти занятия потребовалось довольно много времени, близился час побега. Чтобы не вызывать подозрений, Гневош до последней минуты кружил среди расположившихся у костров воинов, обходил караулы, проверял укрепления. В десять часов он опустил шторы на окнах дома и осветил помещение изнутри. Состоялось короткое, трогательное прощание Руми и Ваймути, после чего Гневош, Питерсон и Руми задними, ведущими в сад дверями выскользнули из толдо. Под прикрытием густой акациевой аллеи они дошли до подножия базальтовой скалы, которая плотной стеной закрывала эту часть сада. Гневош раздвинул заросли опунции, растущей у самой стены, и осветил фонарем узкий, пробитый в скале проход.

— Через него мы выйдем на тропинку. Нам придется ползти. Уилл, ты будешь прикрывать нас сзади.

— All right!

Они нырнули в чрево скалы. Десять минут спустя Гневош погасил фонарь и, выпрямившись со вздохом облегчения, сказал:

— Мы вышли на тропинку. Теперь, Уилл, веди к своей «Маркизе». Как далеко еще до бухты Серых Утесов?

— Пол морской мили, не больше.

— Ну, это недалеко.

Он пропустил вперед капитана и крепко взял за руку Руми. Они отправились в путь. Питерсон, приняв на себя роль проводника, шел впереди, Гневош и Руми — в нескольких шагах за ним. Ночь была теплой и лунной, было светло как днем. Узкая, редко хоженая тропинка вилась зигзагами между пандановым лесом и утесами прибрежных скал. Их постоянно сопровождал шум морского прибоя, прорывавшийся сквозь скальные расщелины. Они шли быстро, а их мысли намного опережали ход событий. Гневош строил планы и размышлял над тем, как он добудет средства на жизнь в Европе и содержание Руми. Питерсон тем временем составлял в голове план морского пути, который привел бы их в ближайший южноамериканский порт — Вальпараисо или Пунта-Аренас. Капитан был в прекрасном настроении и мысленно благодарил «прекрасную колдунью Напо», которой он был обязан таким удачным поворотом событий.

Между тем Руми, опираясь на плечо Гневоша, шла погруженная в мечты, словно бы находилась в трансе. Уйма пережитых ее событий и перспектива будущих дней дурманили ее, как наркотик, и выводили из душевного равновесия. Она часто поглядывала на своего любимого, и его вид придавал ей надежду и укреплял силу духа.

— Эй! — послышался в какой-то момент голос Питерсона. — Через десять минут мы будем на борту «Маркизы».

— Дорогой Уилл, теперь ты хозяин нашей жизни и смерти, — ответил ему Гневош. — Я уже чувствую могучее дыхание моря.

Это были последние слова, которыми они обменялись. Как только среди лесных зарослей утихло эхо их голосов, ночную тишину сотряс адский грохот. Земля задрожала, и над черной стеной леса взметнулся к небу огненный фонтан.

— Ротовера! — прошептала Руми, и безжалостное отчаяние воткнуло отравленную иглу в ее сердце.

Чудовищный гром и толчок перевернули весь мир. Огромный фрагмент скалы, вырванный титанической силой из базальтовой гряды побережья, преградил им дорогу и отрезал от капитана.

Гневош и Руми, поваленные с ног, скатились по какому-то только что возникшему склону на дно лесного оврага.

— Не бойся, Руми! — он пытался перекричать страшный грохот. — Не бойся! До бухты уже недалеко. Вскарабкаемся на скалу и встретимся с капитаном.

Он почувствовал во рту что-то, напоминающее теплый песок. Плюнул с отвращением.

— Пепел!

Мрачное, темно-красное зарево разлилось на небе и проникло внутрь леса. В его свете они увидели вывернутые с корнями вековые панданы, обломки скал и валунов, принесенные с гор.

Они отчаянно стали карабкаться на скалу, преградившую им путь. Скала дрожала под ними словно живое существо. В любое мгновение они могли соскользнуть вниз и оказаться раздавленными ее огромной массой. Или их могла смыть высокая океанская волна. Измученные и промокшие, они спрятались в небольшую расселину на вершине скалы.

С этого места перед ними открывался неповторимый в своей ужасающей красе вид. Скала, на которой они сидели, была со всех сторон окружена бурлящей водной стихией. Тропинка, проходы в береговых скалах и часть леса исчезли без следа. Океан гигантским языком ворвался в глубь острова и образовал огромный, бездонный залив. В этом заливе, наверное, нашел смерть Питерсон, на его дне навечно осталась лежать «Маркиза». Они были отрезаны от острова. Капризная судьба не несколько мгновений продлила их жизнь, словно для того, чтобы они увидели все до конца. Прижавшись друг к другу, они в полубеспамятстве смотрели на жуткую, освещенную огненными всплесками панораму.

Горный хребет, пересекавший остров с востока на запад, качался и дрожал по все своей длине. Из пасти изрыгающего дым, пепел и огонь вулкана выливались непрерывные потоки лавы и с головокружительной скоростью стекали по склонам святой горы. Чудовищная, широкая на несколько миль река густого, дымящегося кипятка залила уже центральную часть острова и скатывалась к морю застывающим на ходу каскадом. Исчезли леса и рощи, скрылись под поверхностью земли деревни и селения, пропали поля и дороги. Розово-серый, испещренный огненными фонтанами плащ расплавленной лавы покрыл все ровной постелью.

Гневош, очарованный красотой стихии, не мог оторвать глаз от этого зрелища, а его скривившиеся в дикой улыбке губы беззвучно повторяли:

— Смерть идет, смерть…

Пришел момент, когда перед его глазами промелькнула другая, не менее красочная картина — молниеносная панорама всей его жизни, представленная в форме короткого, до боли выразительного спектакля.

Четкими, твердо очерченными контурами мелькнул одинокий дом у перекрестка дорог, кузница, силуэт «отца», бездушная фигура доктора Бендзинского, милые лица Кристины, Людвики… Взгляд, засмотревшийся в прошлое, пронесся со скоростью мысли через огромное земное пространство и остановился на ней, на той, чье бедное сердце трепетало, как смертельно раненая птица. Последний раз встретились их глаза. Его — задумчивые и смирившиеся со смертью, и ее — удивленные и вопрошающие:

— Неужели они сильнее тебя, любимый?

Он понял вопрос в ее глазах и ответил:

— Нет, Руми. Мы сильнее их, мы побеждаем. Мы оба бросили вызов судьбе, и мы оба через смерть освобождаемся от ее ненавистных пут. Наша любовь сильнее смерти, сильнее злых сил, которые владеют этим островом. Мы умираем вместе и вместе уйдем в запредельный мир. Ничто уже не сможет разлучить нас.

Она счастливо улыбнулась и неожиданно спокойно положила голову на его плечо. Он сильно обнял ее и прижал. И так они оставались до конца.

А конец приближался неумолимо. Прекратились подземные толчки, земля перестала дрожать, утих вулкан. Только небольшое, угрюмое зарево освещало небо, землю и море. В этом призрачном полумраке они заметили, как горный хребет вместе с вершиной Ротовера медленно погружается в океанские воды. Остров, лишенный своей опоры, опускался в морскую пучину. Повисла тяжелая, предсмертная тишина. Свет зарева постепенно угасал, и снова на небе воцарялась зеленоватая луна.

Гневош и Руми прильнули друг к другу губами. Вода уже достигала их груди. Через мгновение водоворот захватил оба сплетенных тела и утащил вниз…

Когда утром в своей золотой красе поднялось солнце, оно уже не застало остров Итонго на поверхности океана. Он навсегда исчез в глубинах водяной бездны.


Примечания

1

В период разделов Речи Посполитой на территориях аннексированных Россией, Пруссией и Австрией использовались различные системы мер. Так, например, расстояние в Австрии и Пруссии измерялось в милях, в России — в верстах. После восстановления польской независимости в 1918 году население страны по привычке еще долго пользовалась прежними единицами мер. — Здесь и далее прим. пер.

2

Жолибож (пол. Żoliborz) — один из районов Варшавы.

3

Юлиан Леопольд Охорович (пол. Julian Leopold Ochorowicz, 1850–1917) — польский психолог, философ, изобретатель, поэт и публицист.

4

Сальпетриер (фр. Pitié-Salpêtrière Hospital) — больница в Париже.

5

Sui generis — своего рода (лат.).

6

Повонзки (пол. Powązki) — известное и наиболее старое варшавское кладбище.

7

«Тишина голубизны» (пол. cisza błękitu) — слова из стихотворения Юлиуша Словацкого Hymn — Smutno mi, Boże!

8

У вас очень красивая жена (анг.).

9

Вы счастливый мужчина (анг.).

10

Отваги, мадам (фр.).

11

Как дела, старый приятель? (анг.)

12

Хижина.

13

Дэвид Гаррик (англ. David Garrick, 1717–1779) — английский актер, драматург и театральный деятель.


на главную | моя полка | | Остров Итонго |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу