Книга: Сказания Меекханского пограничья. Память всех слов



Сказания Меекханского пограничья. Память всех слов

Роберт М. Вегнер

Сказания Меекханского пограничья

Память всех слов

Copyright © 2015 by Robert M. Wegner

Copyright © 2015 by Powergraph

© Сергей Легеза, 2018, перевод

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018

Copyright © 2015 for the map of Meekhan by Jolanta Dybowska

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Пролог

Закоулок толстым, в пару футов, слоем заполняли старые тряпки, обломки ящиков, битые горшки и прочий мусор. И крысиные катышки, чья вонь придавала каждому вдоху своеобразный привкус. В тупичке этого царства находилась огромная бочка с отверстием, прикрытым тем, что некогда было, пожалуй, конской попоной, да такой, под которой конь и подох, а самой попоне пришлось еще несколько месяцев прикрывать его труп.

Перед бочкой сидела… вероятно, старуха: о поле этой кучи костей, завернутых в несколько тряпок, можно было лишь гадать. Седые космы спадали на грязное лицо, торчащие из обтрепанных рукавов руки заканчивались почерневшими когтями, а смрад, который она источала, заставлял и вонь крысиного помета внезапно обретать приятные нотки. На донце стоящего перед ней перевернутого ведра лежало шесть костей с разноцветными гранями, старых и выглаженных так, что увидеть на них точки было почти невозможно.

Старуха трясущимися руками загребала их в кожаный стаканчик, встряхивала и кидала, и каждый бросок ее вызывал стон у сидящего напротив мужчины – дворянина, если судить по короткому вамсу из добротного материала и по атласной рубахе, чьи манжеты были украшены монограммами.

– Две пики против королевы. Но на коне – бьет трех псов. Безголовая змея грызет мышь, – бормотала она.

Каждый бросок и каждая фраза, что она хрипела горловым шепотом, приводили к тому, что мужчина горбился все сильнее, а руки, которыми он загонял кости в стаканчик, все сильнее потели и тряслись. Но игру он не прерывал.

– Император и двор, – вспыхнул он внезапной радостью после очередного броска. – Император и двор, ты, старая обманщица!

Та покачала головой.

– Судьба не врет, судьба не обманывает, – сказала она с легким упреком в голосе и добавила: – Два броска. Два броска на смерть владыки. Что поставишь?

– Все, – широко улыбнулся мужчина. – Все и еще больше.

– Больше не нужно. Всего – хватит.

Кости спрятались в стаканчик.

Йатех молча следил за игрой, ни правил, ни ставок которой он не знал. Стоя под стеной, в нескольких шагах за спиной дворянина, он, казалось, оставался совершенно невидим для играющих. Сама же игра… он уже сумел понять, что для нее важны как выброшенные точки, так и цвета. Например, последний из сделанных бросков принес дворянину расклад от одного до шести на красных гранях.

Старая женщина встряхнула стаканчиком и метнула кости на деревянное донце ведра. Те широко покатились… и остановились, открыв черные грани, украшенные белыми точками. Одна, две, три, четыре, пять, шесть.

– Врата Дома Сна.

Мужчина побледнел.

Кости в стаканчике снова загрохотали и покатились по импровизированному столику.

От одного до шести, белые грани.

– Привратник вращает ключ. Врата отворяются. Смерть забирает владыку и его двор. Конец игры.

Мужчина странно рассмеялся, почти женским хихиканьем, одновременно поднимая бледную ладонь к губам.

– Еще один бросок, – прошептал он голосом, от которого по коже шли мурашки. – Один бросок. Ничего больше.

– Хорошо. Что поставишь?

– Все. Все…

– Все ты уже поставил. Нет больше ничего. – Костяной палец указал на выход из переулка. – Ступай навстречу своей судьбе.

Дворянин поднял голову, медленно, будто лунатик, словно только очнулся ото сна, протер глаза и, покачиваясь, двинулся в указанном направлении.

Йатех подождал немного, прежде чем подошел и занял место напротив старухи.

– Всякий судьбу вызывает. Всякий выигрывает.

– Или проигрывает, Лабайя из Биука.

Он и не заметил, когда Канайонесс появилась на входе в закоулок, но сидящая перед ним женщина резво замахала руками, словно пытаясь сплести нечто из воздуха. Йатех перехватил ее ладони и прижал их к ведру. Кожаный стаканчик упал на землю, кости раскатились во все стороны, исчезнув в мусоре.

Их хозяйка с явным неодобрением прищелкнула языком.

– Ну-ну, после стольких-то лет – и такое-то приветствие… А я надеялась на кубок легкого вина и кусочек пирожного. – Она драматично вздохнула. – Скажи мне честно, ей все это еще не надоело? У нее храмы и часовенки в каждом городе, местечке и селе, даже здесь, не далее как в двух улицах отсюда стоит ее крупный храм, а она возвращается к корням. Ты и твои сестры… таинственные Прядильщицы Предназначения, что встречаются в темных переулках, в углу трактира, на перекрестках дорог. Всегда предлагают игру с Судьбой ради исполнения любого желания, которое только может быть у человека. Одна всегда выигрывает, вторая всегда проигрывает, третья… серединка на половинку. А после пары партий – бесследно исчезают. Эйфра и правда желает развлекаться?

Старуха перестала вырывать руки, зато косо взглянула за спину Йатеха.

– Но это действует, дитя. Действует, да еще как. Все знают историю о старой Лабайе, или Китчи-от-Улыбки, или Огевре, Госпоже Несчастий. И многие нас ищут. А рассказы о тех, кто нас нашел и выиграл благодаря этому лучшую судьбу, значат куда больше, чем тысячи жертв, всесожжений, приносимых в тысячах храмов одновременно. Пробуждают веру, надежду… Так это происходило у начал мира и так будет происходить, когда звезды начнут падать на землю. Первоначальная Сила наполняется мечтаниями.

– Знаю, знаю. Любые средства хороши, чтобы обратить на себя внимание смертных. – Что-то прошелестело, треснуло с глухим звуком, когда Малышка Канна вошла глубже в переулок. – Странно, что я не слышу криков храмовой стражи… Или твоя госпожа решила меня остановить?

Йатех усилил хватку, полагая, что старуха сделает нечто глупое. Поручение Канайонесс было очень ясным: что бы ни происходило, он не может отпустить рук этой женщины или позволить ей потянуться к тому, чем она играла.

– Нет. Но знаешь, как говорят: ее миры – там, где стучат кости. А собственно, раз мы уже об этом – здесь тоже шла игра. Я – ее жрица, а ты как раз идешь по освященной земле, дитя. Смотри внимательней, куда ставишь ноги.

– Я смотрю. К тому же – я едва лишь почистила сапоги.

Девушка села рядом с Йатехом и подняла лежащий среди мусора стаканчик.

– Сколько же лет… – Она понюхала его, словно дегустатор, пробующий аромат редкого напитка. – Это тот самый, верно? Тот самый, которым ты сыграла с ней в кости и проиграла. Один бросок ради души одного человека…

Йатех почувствовал, что смотрит на него.

– Забавно… – продолжила она. – Знаешь, я не думала, что Эйфра настолько сентиментальна. Может, я буду такой же.

Она плеснула в ладони – и стаканчик исчез.

За вуалью грязных волос глаза старухи превратились в ледяные шарики.

– Фокусы, – фыркнула она презрительно. – Моя госпожа за тобой не гонится, нежеланное дитя, но если ты захочешь, чтобы она начала, – то заберет тебя с собой.

– Ох. За мной гонится уже столько всяких, что если однажды догонят, то будет их изрядное число.

Канайонесс вздохнула, потянулась за спину и достала стаканчик.

– Я думала, что у меня выйдет лучше, но, видно, руки начали забывать умения.

Она поставила емкость на донце ведра и подняла рассыпавшиеся кости.

– Всякий судьбу вызывает. Всякий выигрывает, – пробормотала она. – И что? Сыграем?

Йатех почувствовал, как женщина каменеет. Открыла и закрыла рот, словно лишившись речи.

– Один бросок. Одной костью. Меньшее значение – выигрывает. – Малышка Канна, казалось, не заметила выражения лица старухи.

– Что… что поставишь?

– Не спрашиваешь, на что сыграю я? Тот, – она махнула рукою к выходу из переулка, – играл на смерть жены и на наследство, которое мог бы с этого получить, верно? А я? Как полагаешь? На что сыграю?

Йатех увидел, как лоб Лабайи покрывают капельки пота.

– А на что хочешь?

– На встречу со знакомой персоной.

Воин уголком глаза отметил усмешку черноволосой девушки и был лишь благодарен, что не видит ее лица. Старуха побледнела.

– Я ищу ее вот уже много лет, но персона эта прекрасно прячется. Раз, несколько месяцев назад, нам почти удалось, но у меня отобрали возможность… разговора, а потом нас разделили. Теперь я хочу быть уверена, что найду ее и что она от меня не сбежит.

– И Судьба должна дать тебе такой шанс?

– Как видишь, я в отчаянии.

Лабайя прикрыла глаза и замерла на миг.

– Что поставишь? – Голос старухи нисколько не изменился, но в нем появилось… нечто мрачное.

– Ох, ты пришла, Эйфра. Я не думала, что ты появишься лично. – Девушка чуть наклонила голову набок, словно птица, что пытается лучше присмотреться к интересной блестяшке. – Керу’вельн, можешь ее отпустить.

Йатех выпустил худые запястья и невольно вытер руки о штаны. Кожа женщины миг назад сделалась ледяной и мокрой. Да старуха наверняка давным-давно не мылась. Он почувствовал прикосновение к плечу.

– Вынь меч.

Ифир скрежетнул об оковку ножен.

– Если я сниму руку с твоего плеча – убей ее. – Малышка Канна указала на Лабайю. – Целься в лицо.

Он упер клинок в ведро, направив рукоять в сторону сморщенного лица.

Ответила ему улыбка. Холодная и ироничная.

– Хочешь разозлить меня, Канайонесс? С той поры, как ты убегаешь, многие приносят жертвы в моих храмах с мольбами о твоей поимке. Безрезультатно. Пока что.

– Может, оттого, что я вне твоей власти, Эйфра. Хотя, если кому и удастся до меня добраться, ты ведь наверняка объявишь, что это результат твоей милости. Как обычно. А он не сумеет тебя ранить.

– Но вот мою служанку – сможет. А я плачу верностью за верность.

– Ну, если ты так говоришь…

Переулок наполняла тишина, даже отголоски с главной улицы исчезли.

– Пытаешься меня оскорбить? Чего ты хочешь?

– Я уже сказала.

– Я не вмешиваюсь в вашу войнушку. Соблюдаю нейтралитет.

Малышка Канна причмокнула, развеселившись.

– Нейтралитет… Напомни-ка мне, это что, такое мягкое определение трусости – или глупости? Никогда я не могла этого запомнить.

– Не провоцируй меня.

– А не то? Я вижу пот, что бороздит новые русла на лице твоей служанки, и все раздумываю: это ее страх или твой? Страх – хорошее чувство. Я не боюсь, ты помнишь? Вы забрали мой страх, убили его, а после позволили мне жить. Это очень глупо – позволять жить тому, чей страх убит вашими руками. Один бросок одной кости, честный, без твоих обычных фокусов. Низшая ставка выигрывает.

– Что ты поставишь?

– Все.

Он во второй раз увидел, что старухе не хватает слов.

– Один бросок одной кости, – повторила Малышка Канна. – Выигрывает меньшая. Бросаем одну и ту же кость, не используем Сил, не разрешены крики и толчки столика. И пение. Пение – тоже запрещено. Решительно. Тот, кто так сделает, – проиграет. Это будет такое… – в словах ее таилась усмешка, – возвращение к корням. Что скажешь? Не хочешь вновь ощутить ту дрожь, когда все зависит от этой крохотной, перекатывающейся безделушки? Пережить момент, когда – прежде чем кость остановится – может произойти что угодно? Легко выигрывать у смертных, но разве тебе это не наскучило? Я – готова рискнуть. Ставлю все, а ты – встречу с персоной, которую я разыскиваю. Решайся, поскольку, если я выйду из этого закоулка, следующего шанса у тебя не будет.

Богиня, скрытая в теле жрицы, кивнула.

– Ты многого требуешь… Игра может оказаться не стоящей ставки. Даже для меня.

– Тогда – я увеличу твои шансы, Эйфра. Время до рождения и безумия. Ничья тоже отдаст победу тебе.

Установилась тишина. И когда уже казалось, что ничего из спора не выйдет, они дождались медленного кивка и хриплого шепота:

– Я согласна.

Канайонесс, не отпуская плечо Йатеха, свободной рукою вбросила одну кость в стаканчик.

– Я первая.

Она крутанула посудиной.

Кость затанцевала на донце ведра, и шесть точек на красном поле издевательски им ухмыльнулись.

Хихиканье старухи звучало так, словно ремнем терли кусок стекла.

– Ты проиграла… проиграла… я еще не бросала, а ты уже проиграла. Судьба немилостива к тебе.

Малышка Канна даже не дрогнула.

– Твой бросок.

– Зачем, детка? Зачем? Я не могу выбросить семерку, а ничья приносит победу мне. Ты проиграла.

– Всякая игра должна иметь начало и конец. Эта не закончится, пока ты не бросишь.

Похожие на когти пальцы загнали кость в стаканчик.

– Ну, если правила так важны для тебя… – Лабайя энергично встряхнула посудиной, – то пусть все формальности будут исполнены.

Разноцветный кубик покатился по донцу ведра.

Ладонь Канайонесс оторвалась от плеча Йатеха, а его меч выстрелил в сторону лица старой женщины. И тотчас та самая ладонь упала на его запястье, удержав клинок в полудюйме от морщинистого лица. Но было уже поздно.

Возможно, убежденная в своей победе богиня ослабила контроль над телом своей жрицы, а возможно, даже Бессмертных можно поймать врасплох, но хватило и того, что старуха вскрикнула испуганно и отпрыгнула назад, с размаху пнув ведро.

Кость упала с него и исчезла в куче мусора.

В закоулке снова воцарилась тишина, но на этот раз тишина эта была иной, чем в прошлый раз. Густой и мрачной. А когда Йатех взглянул на встающую с земли Лабайю, то увидел уже не старуху, но лишь Присутствие. Приведенную в бешенство богиню.

– Ты-ы-ы-ы… – Казалось, голос ее резал воздух.

Его госпожа ступила вперед и загадочно улыбнулась.

– Да?

– Ты меня обманула!

– Я? Я не использовала колдовства, не кричала и не трогала ведро. Я даже, клянусь милостью неопределенного высшего существа, не запела. У меня есть свидетель. – Она снова положила ему руку на плечо. – Это ты крикнула и перевернула столик. И как знать, может, ты еще и станцуешь, вечер ведь только начался. Ты проиграла.

Йатех не сводил взгляда с лица Лабайи. Глаза ее горели, волосы вставали дыбом, а кожа, казалось, сияла небесной синевой.

– Осторожней, – шепот Канайонесс звучал теперь на границе слышимости, – это тело не сумеет вместить все твое Присутствие. Еще несколько минут – и оно сгорит. А ты ведь платишь верностью за верность.

Звуки с главной улицы прокрались в закоулок – медленно и осторожно, как группка любопытных детишек, проникших туда, куда им ходить запрещали.

– Так-то лучше. – Девушка прищурилась. – Ты признаешь свой проигрыш?

Неожиданно раздалось тихое хихиканье:

– Но я не проигрывала. Я никогда не проигрываю, сладкая. Ты же помнишь? Судьба не оценивает выпавших костей, для нее выпавший Императорский Двор обладает такой же ценностью, что и Чума. Ох, что за взгляд. Но я сама согласилась на твои условия, верно? А потому – да, я признаю свой проигрыш, но ты, воровка душ, взамен кое-что сделаешь для меня.

– Мы не так договаривались.

– Знаю… знаю… и знаю также, что в нашем договоре ни слова не было о том, чтобы тыкать в женщину мечом. А потому не будем слишком мелочны. Я сдержу слово, но встреча встрече рознь. Ты, полагаю, хотела бы с ним поговорить, разъяснить несколько дел, напиться вина… но не обнаружить его за миг до того, как меч отделит его голову от тела. Он бы тогда не сумел от тебя сбежать, но ведь дело не в том, верно? Уверяю тебя, что я умею придерживаться буквы договора настолько же, как умеешь и ты. Итак?

Йатех уголком глаза глянул на Канайонесс. Та улыбалась.

– Ты помнишь ее?

– Что? Кого?

Старуха нахмурилась, а он едва не рассмеялся. Внезапные смены настроения, перескакивание с темы на тему в середине, казалось бы, невероятно важного разговора или молчание без причины… он уже успел узнать эту девицу насквозь, однако оказалось, что она умеет выводить из равновесия даже богов.

– Ее. Ту, которая всех ткнула лицами в болото из грязи и крови. Деликатно и ласково, но так, что вы начали им давиться. С тобой она сыграла на некую душу, поскольку не захотела смириться с предоставленным шансом, я ведь верно помню?

Глаза, скрытые под завесой седых косм, потемнели.

– Он убил всех моих детей в городах и поселениях вдоль всех Восточных Дхирвов, осквернил храмы, сжег книги и сровнял с землей круги ворожей. Он не заслужил иного.

– А мы – заслужили ли? Кто может это оценить? Ты проиграла ей бросок костей, но не сказала ли она тебе нечто, что ты помнишь до сего момента?

Лабайя облизнула губы:

– Зачем… тебе это?

– Я собираю ее слова. Всякое, что она произнесла. Ищу следы в святых книгах, легендах и мифах, но знаешь же, как оно бывает. Все это писалось через долгие годы после войны, порой – через множество поколений после нее, на основе сказаний, передаваемых от отца к сыну, куда всякий добавлял нечто от себя или старался улучшить историю. Что ж, некоторые из них – удивительно правдивы. Но через них – не дотянуться до источника.

Некоторое время старуха молчала, и только по лицу ее пробегали нервные тики.

– Она сказала, что ни одна игра не завершится, пока последний игрок не сделает ход. И что будущее – всего лишь та часть листа, по которому еще не прошлось перо.

Вздох заставил Йатеха взглянуть в сторону. Девушка широко улыбалась.

– Она всегда была хороша в проклятиях. Сказать той, что носит титул Владычицы Судьбы, что будущего не существует, а сила ее – лишь иллюзия, опирающаяся только на веру смертных… – Канайонесс быстро заморгала. – Ладно, что же ты хочешь, чтобы я сделала?



Богиня откашлялась устами Лабайи:

– Скажу тебе, когда мы останемся одни. Вдвоем.

– Хорошо. Керу’вельн, выйди и подожди на улице.

Часть I

Стук костей

Глава 1

Она стряхнула с клинка кровь движением столь быстрым, что двойной изгиб лезвия тальхера размазался в воздухе. Карминовые капли полукругом легли на землю и несколько мгновений, пока не впитались в прах, казались рубиновым ожерельем, драгоценным колье, небрежно брошенным на землю пресыщенной аристократкой. Потом кто-то шаркнул ногой, и узор исчез.

«Это моя кровь, стекающая по рукояти вдоль клинка, – поняла она. – Она достала меня, пульсация в левом предплечье – это рана; горячая влага, заставляющая ладонь липнуть к рукояти, – это моя жизнь. Потому-то она и не спешит, с каждым ударом сердца я теряю силы. Еще немного, и я стану медленной, словно пьяная черепаха».

Она отступила: полшага, потом еще. Омалана ждала, кривя губы в несмелой гримасе, словно желая сказать: «Прости, я тебя обидела?» Ее санкви покачивалась из стороны в сторону с клинком, испятнанным кровью.

Деана отступила снова. Еще шаг. Сабля ее противницы была длиннее тальхеров, к тому же – обладала совсем небольшой кривизной клинка, что увеличивало дистанцию удара. Вновь потерявшись в пространстве, она мазнула взглядом по ножнам сабли Омаланы. Серые, обыкновенные, лишенные украшений кроме оковки торца, изображавшей змею. Она должна была догадаться. Змея – убийца, неожиданная смерть среди песков.

Отчего эта сука не носит на ножнах белого?!

Внезапно санкви ринулась к ее лицу в довольно медленном и предсказуемом уколе. Деана отбила его, не пытаясь контратаковать, она уже два раза давала себя поймать на притворную неловкость таких атак, когда простецкая на вид техника скрывала ошеломительную точность и быстроту. Убийственная элегантность, с какой эта женщина пользовалась саблей, была почти божественной. Несмотря на белые ножны тальхеров, Деана вот уже некоторое время чувствовала себя как ребенок, обучающийся под присмотром сурового и требовательного мастера. Не бей слишком низко! Чересчур медленно парируешь! Это сабля, а не Длинный Зуб! Зачем тебе две руки, если сражаешься только одной!

Каждый из этих уроков был ей преподан.

А транс все не наступал.

Она начала переносить тяжесть тела назад, чтобы отступить еще немного, когда Омалана вновь атаковала. Два маленьких быстрых шага, и вдруг появилось острие сабли, оно летело к лицу Деаны, чтобы в последний миг изменить направление и ударить в сердце. Она парировала, сама не понимая как, отбила две следующие атаки, скорее отчаянно размахивая оружием, чем показывая нечто, что даже самый добрый из наблюдателей сумел бы посчитать фехтованием. Все улетучилось из нее: месяцы, годы соревнований с собственными слабостями, галлоны пролитого пота, синяки, растянутые мышцы и сухожилия, раны, тренировки тела и умение обманывать разум, игнорировать усталость, страх, боль, чтобы дотянуться глубже, к внутреннему пламени, дающему силу каждому из мастеров иссарам. Она чувствовала себя так, словно была одной из северных женщин, слабых и беззащитных, брошенной судьбою на пути колесницы смерти в образе обучавшейся с детства иссарской убийцы. Транс кхаан’с не приходил, бежал от нее, казался скорее странной идеей, чем состоянием, которого она еще вчера могла достигнуть всего-то благодаря серии дыхательных упражнений. Сани – внутреннее пламя – казалось лишь воспоминанием о горсти пепла. Она парировала коварный укол отчаянным взмахом клинка, песок украсился еще одним рубиновым ожерельем, и она попыталась вновь потянуться за кхаан’с, сосредоточиться на ране, сжать вены, оттянуть кровь в глубь тела. В трансе она бы точно это сделала, между двумя ударами сердца, а теперь теряла ценные мгновения и вдруг отчетливо увидела, как кончик санкви движется к ее груди, медленно, все вокруг наполнил грязный маслянистый страх и беспомощность, и только этот кусок стали блестел ярко, словно отраженным сиянием взорвавшейся звезды.

Удар…

Она проснулась, судорожно глотая воздух, с ладонями, невольно прижатыми к груди. «Она в меня не попала, – вспомнила Деана, – а бой наш выглядел иначе». Несмотря на то что Омалана не носила белых ножен, она умела отыскать путь к трансу кхаан’с, и она ворвалась в жизнь афраагры, оставив за собой несколько трупов и чуть не приведя к войне между родами. «Была хороша, – как в очередной раз мысленно призналась Деана, – хороша как никто, с кем мне до того времени приходилось сражаться, настолько хороша, чтобы отослать к общей душе те ее фрагменты, что носили Неенейр и Кенсия. Но в конце-то концов я оказалась лучше.

И я убила ее. Не так, как во сне, отчаянно защищаясь и моля в душе о быстром конце. Я убила ее в боевом трансе, который покинул ее на удар сердца быстрее, обошла защиту и попала в шейную артерию. Она умерла в фонтане крови, скаля зубы и, несмотря ни на что, пытаясь забрать меня с собой.

Она была настоящей змеей.

Но она уже мертва».

Деана поднялась с постели.

Сперва кендет’х. Кайя – молитва после ночного сна и о хорошем дне.

Владычица на Небе, коя отодвинула Суд, коя согнула горделивые выи и по ним взошла на трон, коя есть начало и конец. Ночью ладонь Твоя защищает меня от зла и тьмы. Молю Тебя о тени их днем, чтобы солнце не выпило мою кровь, а путь мой привел к Твоей опеке.

Деана поклонилась восточной стене своей комнаты.

Налила воды в медную миску, быстро и осторожно, чтобы не расплескать и капли, омыла лицо, потом руки и плечи. Остаток воды она, чтобы использовать ее вечером, вернула в кувшин, закрыла его горлышко.

«Старые обычаи длятся дольше, чем память об их началах, – подумала она. – Нам уже нет нужды следить за каждым глотком, под нашим домом и под всяким домом в арфаагре есть каменные водосборники, полные жизнетворной влаги. Мы знаем все источники на двадцать миль. А если с ними будут проблемы, есть еще сборники росы – в виде или гигантских воронок, или кусков материи, что выставляются утром и вечером под ветер, потому у нас в достатке воды, чтобы я каждый день могла расходовать несколько таких кувшинов. И что?» Она сардонически скривилась. При одной мысли, что на пол прольется хотя бы капля, в желудке ее что-то переворачивалось. Потому что тетка сызмальства вколотила ей в голову, что каждая утраченная капля – грех, зло, сравнимое чуть ли не с предательством рода. А та слышала это от своей тетки или бабки, что слышала от… Она вздохнула. В иных делах мы не больше чем страницы книги, исписанные мудростью предков, книги, которую храним, даже если она уже утратила смысл.

Деана старательно оделась. Сперва коэ, потом ноасм, сверху праздничную та’чаффду, красную, словно кровь, расшитую алыми нитями разных оттенков в цветы и зверей. Пояс от тальхеров она поменяла на белоснежный, а ножны сабель полдня чистила до блеска. Знала, какое впечатление произведет алость невинности, перерезанная белоснежным, скрывающим в себе смерть. В роде д’Кллеан четверо имели право на такую белизну, что само по себе было необычным, поскольку уже один или два мастера оружия среди родственников – повод для гордости и славы перед лицом прочих иссарам. Честно говоря, она не чувствовала себя особенной, однако ее уже не преследовало и подкожное чувство вины и ярости, наполнявшее ее в годы тренировок. Она была мастером и принимала это так же, как и то, что ей приходится дышать.

В афраагре говорили, что род д’Кллеан хорош в битве и всегда идет в полушаге от боевого транса. В роду х’Леннс уже несколько поколений не было ни единого Белого Пояса, и война не вспыхнула, наверное, лишь поэтому. Даже если Ленгана шла к ней довольно явственно, ни муж ее, ни совет рода не желал открытой конфронтации. Тем более, что старейшины селения тоже противились такому. Род Ленганы был многочисленней и богаче, род Деаны имел лучших воинов, и его поддерживали прочие малые роды, которым пришлось не по вкусу растущее значение богачей. Схватка между ними могла закончится по-разному, но в любом случае она обещала афраагру, наполненную десятками трупов и плачем вдов и сирот.

Деана заглянула в маленькое зеркальце из полированной стали. Слишком большой рот, часто сжатый в узкую линию, слишком маленький нос, слишком бледная кожа, глаза не то цвета пива, не то ореховые. Темные волосы с ровно подрезанной челкой, чтобы не мешали в схватке. Даже захоти, не могла бы она отказаться от унаследованной от матери меекханской крови, которая так бесила Ленгану х’Леннс, что та пожертвовала жизнью своих сыновей и кузины в попытке уничтожить их семью. Было время, когда Деана не любила свое лицо, поскольку то слишком напоминало ей о северном наследстве, но теперь это не имело значения. Важно было просто хорошо выглядеть, не выказывать страх, не отводить взгляда, не краснеть. Ленгана, эта сука, впустила в афраагру змею, погибли четыре человека: двое в роду х’Леннс и двое в роду д’Кллеан. И все лишь затем, чтобы достать ее, Деану, словно произошедшее почти год назад, кровь на тренировочной площадке и потеря двух сыновей, не остудило жажды мести.

Деана улыбнулась своему отражению в зеркальце. Жажду мести не гасят кровью того, кто жаждет мести, это все равно, что гасить пожар маслом. Она сменила улыбку на более холодную и вежливую, такую, что говорила бы: я жертва, меня обидели, но я не ношу на сердце раны. Вегрела, первая матрона рода, именно затем и дала ей зеркальце. «Тренируйся, Деана, – сказала она, – тренируйся, ты не можешь быть забитой птахой, которая уступает дорогу всякому, да, я знаю, знаю, у тебя есть твои тальхеры, и я тоже тобой горжусь, но не все битвы выигрываются сталью. Некоторые нужно вести, не вынимая клинка из ножен, а твое лицо твердит: „Ударь меня, я виновата“. Тренируй улыбки, взгляды, гримасы. Тренируй, как тренируешься биться саблями».

Потому она и тренировалась целый месяц, пока оба рода были отделены сох аварей. Этот древний закон применялся редко, но на сей раз старейшины решились применить его, чтобы горячие головы могли остыть, а гнев – угаснуть. Сох аварей – дни ленты. Месяц делился пополам, и в первый день на рассвете собирали в доме членов рода х’Леннс, после чего – запечатывали двери. Делали это белой шелковой лентой в знак того, что для закона в афраагре достаточно не силы, а уважения к обычаям, что, впрочем, не означало, будто отдельные воины не следили пристально, чтобы никто не пытался отнестись к приговору легкомысленно. На второй день, на рассвете, снимали печать с дома Ленганы и накладывали ее на двери дома рода д’Кллеан. День третий приносил очередное изменение – и так далее…

Месяц оба рода жили рядом друг с другом, разделенные шелковой лентой вернее, чем тысячью миль. Древняя легенда гласила, что некогда, столетия назад, в одной из афраагр два рода провели так двадцать шесть лет, пока не вымерло поколение, помнившее, что именно стало причиной конфликта. Их старейшины дали им месяц, который Деана использовала, чтобы тренироваться в улыбках.

Она поправила волосы, растерла несколько капель ароматной смолы в пальцах и дотронулась до висков и мочек ушей. Улыбнулась. Искренне.

– Кровь разбудила в тебе новую женщину, – сказала ей несколько дней назад одна из кузин. – Танец тальхеров перестал быть только развлечением, тренировкой – ты отослала чью-то душу к душе племени, и тебя это не сломило. Вчера матрона Ганера н’Веерхис спрашивала, не проведаешь ли ты их после суда. Девушка, убившая змею в поединке, станет украшением любого дома.

Да. Первая кровь. Деана кивнула. Их племя вот уже много лет не принимало участия в настоящей войне, афраагре очень давно не приходилось отражать нападений, меекханская атака была направлена на племена, обитавшие куда западней, а потому из всех женщин ее поселения только та глупая, паршивая сука, та…

Она прикрыла глаза. Такие мысли о ком-то, кто разделяет с тобою тень одних скал и черпает воду из одних источников, – грех.

Кендет’х. Овейреф – тринадцатая молитва о понимании.

Владычица на Небе. Я, Деана д’Кллеан, лишь месяц назад впервые пролила настоящую кровь.

Настоящую кровь не в тренировочном поединке, но в схватке на жизнь и смерть.

На жизнь и смерть, потому что я видела безумие и голод в глазах моей противницы.

Противницы, которая пришла в афраагру по просьбе ошалевшей от боли и ненависти женщины.

Женщины, которая ненавистью уничтожает собственный род, пусть и не замечает этого.

Не замечает этого, а значит, она слепа, а слепцам должно сочувствовать и протягивать руку.

Руку приязни, руку, дающую хлеб и вино, освобождение от боли.

Боли, которой она заражает прочих.

Владычица на Небе.

Если я вызову Ленгану х’Леннс на поединок – освобожу ли ее от боли?

Кендет’х не всегда несет ответы. Порой это лишь путь, ведущий к вопросам.

Сейчас вопрос звучал так: «Действительно ли я этого хочу?» «Желание ли это моей души, – думала она, – или лишь жажда мести?» Ленгана х’Леннс привела свою кузину в афраагру, не открывая настоящей цели ее визита. Пригласила змею меж не ведающих о том людей лишь затем, чтобы убить ее, Деану д’Кллеан. Конечно, никто в поселении не ставил под сомнение право матроны на месть – кем были бы иссарам, если бы не признавали таких вещей частью своего наследия. Даже способ, который выбрала Ленгана, пусть многим он мог не нравиться – ведь впустить в афраагру безумную убийцу подвергало опасности всех, – как-то соотносился с Законом Харуды. Омалана, как кузина Ленганы, тоже могла хотеть отомстить за пролитую кровь, но ситуация была необычной. Первая женщина в роду х’Леннс мстила за смерть двух сыновей, которые погибли от руки… кого?

Деана уже много месяцев не думала о брате, Йатех исчез, совершенно улетучился из жизни племени, словно бы никогда и не рождался. Она оплакивала его три дня, пока кровь на тренировочной площадке ржавела, а из дома рода х’Леннс доносился траурный вой. После того, что сделал ее младший брат, она не имела права на публичный траур, не могла переживать потерю, посыпая голову пеплом и разрывая одежды. Три дня и три ночи она не выходила из спальни, не ела и не пила, плакала в подушку, после чего омыла лицо, оделась и пошла помогать по кухне.

Из тех дней она помнила лишь боль и ярость. Йатех избрал свою дорогу, вступил на нее, и время сомкнулось вокруг него в петле, убирая все его дни из истории народа иссарам. Ей следовало бы переносить это легче, ведь он несколько лет перед тем пребывал вне афраагры и вернулся лишь на короткое время. Но легче не стало. Если бы она не тосковала так, если бы не радовалась столь сильно его возвращению. А он оставил ее одну, словно травинку на пустынном ветру. Три дня слез – и без того слишком много.

Все в роду вели себя так, словно ничего не случилось, за что она была им благодарна, поскольку не вынесла бы сочувствующих жестов, понимающих взглядов, всего того, что сопровождает ненужное сочувствие. Она бы искалечила всякого, кто осмелился бы ее утешать. Даже визит, который нанес им через три месяца тот меекханец, раздавленный, изборожденный морщинами мужчина с душой, словно кусок обугленного дерева, ведомый лишь жаждой расплаты, не слишком ее потряс. Они проговорили тогда несколько часов, она даже показала купцу вырезанную в камне историю племени, чтобы он понял, кто они такие.

Он был не первым, пытавшимся их понять. В афраагре появлялось вдоволь таких: купцов, торговцев, миссионеров, воспевающих силу того или иного божества – да даже жрецов и монахов самой Великой Матери, которые – вот же ирония – приходили обращать ее народ. Словно малый ребенок пытается научить отца владеть мечом. Мало кто из них это понимал. Уходили на север, за горы, или на юг, за пустыню, погруженные в кокон собственных предрассудков, представлений и ощущения превосходства столь же сильно, как и в тот момент, когда они встретили иссарам. Но он, Аэрин-кер-Ноэль, пожалуй, понял, как сильно они разнятся, похоже, раскрыл глаза и взглянул на них не из-за меекханской имперской вуали, которую с детства носил на лице. В любом случае он не вернулся в арфаагру во главе банды наемников, которых купил.

Порой она об этом жалела.

Больше она о нем не слышала, но не слишком-то и прислушивалась. Отчего бы ей интересоваться судьбою какого-то купца?

Она стряхнула те воспоминания. Сегодня – это сегодня, а ее ждет другое сражение.

Закончила одеваться и вышла наружу.

Перед родовым домом она встретила тетку Вегрелу. Старшая женщина смерила ее взглядом с ног до головы, улыбнулась с пониманием и указала на группку молодых мужчин, занятых демонстративным несмотрением в их сторону.

– Из таких взглядов плетутся свадебные пояса, – пробормотала она. – Вскоре будешь их перебирать.

Деана ответила улыбкой, но пожала плечами:

– Сперва суд.

– Верно.

Миновал месяц, печати с обоих домов сняли, а их представителей призвали пред лицо старейшин поселения.

Деана чувствовала себя уверенно, поскольку дело было простым. Она, Деана д’Кллеан, имела лишь одного брата, Вернеана, который погиб в схватке с кочевниками, а сыновья Ленганы х’Леннс поубивали друг друга во время тренировочного поединка. Такое случается – редко, но случается. Все сочувствуют роду х’Леннс в этой ужасной потере, но жизнь не заканчивается, а племя должно продолжать существование.



А значит, вина лежала на Ленгане, поскольку каковы же были основания для того, чтобы она привела в афраагру Омалану? Женщину, которая хотя и пользовалась оружием на уровне мастера, которая открывалась кхаан’су и умела дать повести себя этому танцу, но не способна была принять все дары, какие нес транс. Это он владел ею, а не она – им. Она не умела контролировать гнев, ярость сражения, жажду крови – она сражалась, пока не убивала противника. Ей были чужды сочувствие и уважение к жизни, вытекающие из истинного понимания, что такое кхаан’с. Она вела себя словно змея, кусающая непроизвольно, совершенно равнодушная к смерти, которую приносит.

Деана должна была догадаться о том сразу же, едва увидав, как Омалана убивает Кенсию. На лице старшей женщины не дрогнул ни единый мускул, она просто отряхнула клинок, вытерла кровь об одежды убитой, спрятала саблю в ножны, отвернулась и, словно ничего не произошло, продолжила прерванный разговор с одной из родственниц мужа Ленганы.

Это Кенсия вызвала Омалану, глупо и безрассудно, это Кенсия первой вытащила оружие. Но никто не рассчитывал, что схватка так закончится. Старшая мастер должна была разоружить молодую, а если бы хотела преподать ей урок – то отметить кожу шрамом, может даже, чтобы урок этот накрепко запомнился, и на лице. Но нет, Омалана парировала несколько атак девушки, после чего лениво, сходя с линии прямого укола, рубанула ту в висок.

После чего вернулась к прерванному разговору.

Настоящая змея, которая убивает и ползет дальше.

Через день после смерти Кенсии ее брат пошел на тренировочную площадку, взывая к справедливости. Сопровождали его трое кузенов. И снова случилась ссора, обмен словесными уколами и выпадами, после каких обычно оказывается, что слов – мало, а мечи выскакивают из ножен будто сами по себе. Родственники Ленганы чувствовали себя уверенно, в конце концов, за ними была Омалана, но они недооценили гнев молодого Аэвера. Когда клинки пошли в дело, погиб Майих из рода х’Леннс, а потом и его кузен Конле, но в миг, когда остальные уже были готовы сбежать, появилась Омалана.

Деана не видела начала этой схватки, тренировалась с остальными на площадке, когда над афраагрой раздался стон поющей стали и боевые крики. Она замерла на полушаге. Удивительно, как сильно отличается звон учебного боя от того, что ведется насмерть, насколько иначе звучит дикий крик, когда его тренируют, чем тот, что вырывается из глотки в ярости сражения.

Она влетела на поле брани в миг, когда Омалана рубила одного из ее родственников, Неенейра, через спину, а второму оставляла на лице скверную рану. Аэвер отбивал ее атаки со все бóльшим отчаянием, отступал, а его ифир после каждого блока клонился все сильнее, второй меч уже лежал на земле, а женщина-змея, похоже, развлекалась с ним, не заканчивала схватку, несмотря на то что Деана за несколько ударов сердца увидела как минимум пару моментов, когда парень открылся.

Она ворвалась между сражающимися, тальхеры заплясали приветственный танец, сталкиваясь с саблей Омаланы – в ритме быстром, словно стук сердца пустынного тушканчика. Она оттолкнула бедром Аэвера – гордость молодого воина должна была от такого немало пострадать – и встала между ним и змеей. В конце концов, для того и существуют старшие кузины, для того она и училась танцу сабель и носила белые ножны.

Но она еще никогда никого не убивала.

А ее противница – убивала.

После ей рассказывали о той схватке, прибрав тела, когда старейшины приказали обоим родам уйти в дома. Якобы обе они вошли в кхаан’с за долю мгновения, а воздух вокруг них выл от звона стали. Деане повезло, что она как раз тренировалась и была разогрета – если бы не это, Омалана выпустила бы ей кишки на втором или третьем ударе. Они сражались, окруженные заслоном мелькающей стали, а все, что попыталось бы тот заслон переступить, разнесли бы на кусочки.

Она не слишком хорошо помнила саму схватку, не сумела бы восстановить каждый удар и укол, каждый блок и каждое уклонение. Это был транс другой, отличный от привычного тренировочного, как прыжок с обрыва отличается от слежения за летящей птицей. Дикий, яростный, он пульсировал в крови музыкой и был сладок при каждом вздохе. Ей хотелось смеяться и танцевать, но ведь именно это она и делала. Танцевала со смертью, а тальхеры перестали быть саблями, а стали частью ее воли, тела, сознания.

На минуту, на несколько мгновений, она даже полюбила Омалану, полюбила искренней, сестринской любовью, как любят того, кто пожертвовал тебе прекрасный дар. И понимала, как никогда ранее, ее боль, невозможность получить белизну на ножны, рождающие ярость и презрение к остальным, чувство утраты, желание доказать всем, что она хороша… нет, что она лучше всех остальных. А еще – пустоту, растущую с каждой вырванной из тел душою. Деана знала, что, хотя их боевые умения сходны, между ними немалая разница. Омалана не сумеет сделать того, что сможет она, Деана. Омалана не смотрит в противника, в его сердце, не понимает его, не обладает сочувствием к нему и не видит в нем собственного отражения.

И потому она проиграет.

Деана помнила самый конец схватки, когда она отыскала ритм, скрытый за кажущимся хаосом и непредвиденностью атак противницы, поняла, когда именно та выйдет из кхаан’с, поскольку разочарование, вызванное невозможностью добраться до Деаны, вытолкнет ее из транса. И тогда Деана ее убила – не могла сделать ничего больше, та не приняла бы поражения, раны или разоружение превратили бы ее в богиню мести, что станет убивать ударом в спину или подсыпать яд в воду. Кроме того, Деана все еще ее любила и продолжала сочувствовать, потому именно из-за сочувствия – а почему бы еще? – она разрубила противнице сонную артерию, отбила два последних удара и смотрела, как Омалана умирает.

Кхаан’с нес в себе много даров.

После схватки, когда она, все еще возбужденная, стояла над телом Омаланы, Деана встретила взгляд своего мастера. Дреан х’Кеаз выполнил жест наливания воды. «Понимаешь? – спрашивали его глаза. – Теперь ты понимаешь?»

Он показывал ей этот жест сотни раз во время тренировок, объясняя, что полный боевой транс – он как наливание воды в новый сосуд. Влить себя в противника, почувствовать его, понять, войти в шкуру врага.

И тогда она поняла.

Ты не побеждаешь чужака, ты всегда сражаешься с самим собою.

Погруженная в такие мысли и воспоминания, пришла она к пещере, где выносились приговоры. Ей было это нужно, чтобы не начать трястись, поскольку казалось, словно все тренировки перед зеркальцем пропали во Мраке и оказались совершенно зряшными.

– Ты готова? – Тетка еще раз смерила ее взглядом с ног до головы.

– Более готовой не стану.

– Ну тогда входим.

Их поглотила трещина в скале.

* * *

Пещеру освещали десятки ламп. Старейшины афраагры – шестеро мужчин и шесть женщин, среди которых было двое Знающих, – сидели под стеной. Тысячелетия горящих масляных ламп покрыли камень патиной сажи и жирными осадками. Не важно – казалось, сообщала эта грязь. Это не святое место культа, а просто собрание, на котором выносят приговоры.

Ленгана х’Леннс была уже на месте. Сопровождали ее муж, сын и горстка родственников. Род д’Кллеан представляли Вергела, мать Неенейра, родители Кенсии и Деана. Старейшины не любили больших собраний во время решения сложного и нетипичного дела.

С одной стороны, ситуация казалась прозрачной, с другой – весьма непростой. Вина Ленганы состояла в том, что она пригласила в афраагру свою кузину, несмотря на то что та была змеей. Смерть Кенсии свидетельствовала об этом очень четко, девушке едва исполнилось четырнадцать, а только змея убьет такую молодую и поползет дальше. Но это была вина, которую непросто доказать, ведь невозможно распознать змею, прежде чем та укусит. Предположение, что Ленгана пригласила Омалану в афраагру, чтобы та отомстила Деане, нужно было произнести вслух – за что матрона собиралась мстить.

И тут крылась ловушка пустынного паука.

Формальной причины для мести не существовало.

Такого не случалось уже столетия. Все, даже Деана, понимали боль Ленганы х’Леннс и ее право успокаивать такую боль кровью. Но… кто убил ее сыновей, если Йатех никогда не рождался?

Деана ждала спокойно. Она была Песенницей Памяти в роду, знала почти все законы иссарам и историю родовых споров, тянущихся к временам самого Харуды, а потому понимала, что в этом деле Ленгана не обладала такой уж сильной позицией, как могло показаться. Она была в афраагре наполовину чужой, вышла замуж за мужчину рода х’Леннс всего несколько лет назад, и, хотя привезла немалое приданое и трех взрослых сынов, именно из-за ее истерической мании племя утратило уже семерых членов. Это не настроит старейшин к ней слишком хорошо.

Деана знала, что совет может наказать Ленгану многомесячным, а то и многолетним запретом покидать дом или заставить ее совершить паломничество к Кан’нолету, месту, где Харуда огласил Законы, и медитировать там год, а то и вовсе изгнать назад в родное племя. Это последнее было бы лучше всего, поскольку все знали, что матрона не перестанет думать о мести за сыновей. Старейшины также могли под любым предлогом назначить им поединок. Молодая мастер боевого транса и женщина, которая могла бы стать ей матерью. Еще одно пятно крови на камне и, возможно, спокойствие – наконец-то! – в афраагре.

А потом огласили решение, и мир Деаны сперва замер, а потом распался на куски.

* * *

– Стоило оно того?

Короткий вопрос, всего-то три слова, произнесенные шепотом, но содержалось в них все. Вся история оговоров, лжи, мании, ненависти, едва сдерживаемого презрения, крови и мести – будто багряный водоворот, пожирающий все новые жертвы.

Старшая женщина не ответила, лишь спокойно взглянула на Деану. Впервые они стояли настолько близко, что вытяни она ладонь, могла бы дотронуться до матроны, но, естественно, такого не случилось бы. В темных глазах Ленганы х’Леннс кроме спокойствия виделся и мрачный вызов. «Ну, попытайся, – говорил тот взгляд, – ну, протяни руку».

– Ты не поймешь… – проговорила Ленгана тихо. – Не поймешь, пока сама не переживешь такую потерю. Потом – нет уже ничего, только воспоминания, словно воткнувшиеся в тело стрелы. Ты… твой брат…

Обе они знали, о каком брате идет речь.

– Твои сыновья.

– У меня есть еще один.

Деана оттолкнулась от этого ответа, понимая, что не поймет никогда. Женщина эта не жалела о смерти двух сыновей, она пожертвовала бы и третьим, только бы ее достать. И все же – пришла попрощаться.

– Теперь ты познаешь покой? – спросила Деана.

– Возможно.

– Возможно?

– Возможно, я сумею позабыть, что где-то там, далеко, живешь ты. – Шепот Ленганы был едва слышен, слова падали, отделенные отчетливыми паузами. – Я не стану искать вестей о тебе, не стану искать… тебя. Когда ты исчезнешь – я забуду. Возможно. Пришла же я, чтобы быть уверенной, что ты уйдешь. Кан’нолет далеко, путь к нему неблизок. И я знаю, что ты не желаешь возвращаться.

Деана без улыбки кивнула. Это было правдой. Если бы она вернулась, ей пришлось бы покориться приговору старейшин. Она же скорее умрет.

– Я предпочла бы, чтоб ты никогда не появлялась в афраагре.

Матрона кивнула в ответ:

– Я тоже. Но такова была воля Владычицы. Я встретила мужчину, вышла за него, а в конце – даже его полюбила. – Она подвигала губами, словно что-то пережевывая. – Но их бы я не полюбила. Не смогла бы. Убила бы их, а потом убили бы меня. Так – лучше.

Гнев загорелся в венах Деаны, она едва удержалась, чтобы не потянуться к оружию. Лучше? Для кого?

– Ты неправа, – прошипела она. – Я бы тебя убила, прежде чем ты бы к ним приблизилась.

Она поправила пояс, забросила на плечо узелок с провиантом и вышла в притвор афраагры. Караван, к которому она хотела присоединиться, не станет ждать вечно.

Глава 2

Ничто не звучит так, как море, играющее костями.

Альтсин шел босиком по каменистому пляжу, бредя по щиколотки в воде. Кожаные сандалии он связал и перебросил через плечо. Бурая сутана успела уже потемнеть внизу от влаги, но это ему нисколько не мешало. Для ранней весны стояла теплая, очень теплая погода, но даже в середине лета купание в этих местах было бы… даже не жутким. Просто-напросто невозможным.

Он обошел по дуге несколько черепов. Из глубины одного, наверняка расколотого ударом топора, большой краб-отшельник глянул на него выпученным глазом и погрозил клешнями. В нескольких шагах от этих мест начинался Белый пляж.

Альтсин остановился и поднял взгляд.

Мечты. О добыче, новых покоренных землях, больших поселениях и каменных замках, выстроенных по образу имперских крепостей, откуда захватчики станут править покоренными странами. Мечты вторых, третьих и четвертых сыновей, для которых не хватало земли на суровой морозной родине в Лохаррах и на островах Авийского моря.

И эти мечты привели тех глупцов сюда, чтобы волны играли их костьми, а крабы селились в черепах.

Весь пляж – длиной в полмили, а шириной в несколько десятков шагов – был завален костями. Лучевые кости, словно побелевшие от времени куски дерева, фрагменты хребтов, словно брошенные бусы великанов-людоедов, клетки ребер и чаши черепов. И все это окружено кашей косточек куда мельче, оторванных от ладоней фаланг пальцев, раздробленных фрагментов стоп, зубов. Кто-нибудь мог бы даже подумать, будто сеехийцы специально расчленили тела пришельцев, но в Камане говорили другое: это морские падальщики растащили останки, дочиста их обглодав. Якобы в первые дни после битвы, когда пляж покрывал прилив, вода кипела от пирующих рыб и крабов, а воздух наполнял безумный клекот птиц.

Рассказы.

В этом-то все и дело. Каждый корабль, покидающий остров, уносил в мир историю о Белом пляже, а северные пираты больше не осмеливались нападать на Амонерию.

Сеехийцы прекрасно выбрали место. Дикий пляж с отвесным клифом [1] над ним и морское течение, которое выбрасывает сюда все, что приносит вода, гарантировали, что напоминания о неудачном вторжении останутся на месте. Городская беднота приходила сюда собирать древесину, куски сетей, а если Эйфра была милостива, то и сундук или тюк, смытый с борта не слишком-то удачливого корабля, но кости не трогал никто. Островитяне в некоторых делах установили четкие запреты, и среди них числился запрет убирать кости с пляжа. Те должны были там остаться и вечно «танцевать с волнами, петь морю свою песнь». Если кто-нибудь зарился на кости с Белого пляжа, то его собственные должны были восполнить утрату: в городе доныне рассказывали о глупце, который забрал отсюда дюжину зубов, чтобы их продать в Камане, но и месяца не прошло, как сеехийские воины его поймали, вырвали двенадцать зубов и разбросали те по пляжу.

И можно сказать, что несчастному еще повезло, поскольку ему не пришло в голову взять отсюда какой-нибудь череп.

Море тихо шумело, играя с жутким даром, а вор дошел до середины Белого пляжа, где кучи ребер, голеней и позвонков в некоторых местах достигали ярда высотой. Что бы ни забирал прилив, морские течения, непрестанные шторма да гонимые северными ветрами волны возвращали, и так оно должно было оставаться, пока кости не окажутся перемолоты в белый песок. И лишь тогда стихнет костяная трещотка Близнецов Моря.

Братья Бесконечного Милосердия приходили сюда регулярно, чтобы медитировать над хрупкостью человеческого существования и молиться Сияющей Госпоже о милости к душам захватчиков. Сеехийцам это не мешало, они не были мелочными и мстительными, по крайней мере не в отношении мертвых.

Альтсин миновал первую гору черепов, ту, что размером с шалаш. Это как раз было делом рук людей. Старая рыбачья сеть, прикрепленная колышками к земле, удерживала все это на одном месте, благодаря чему Ненелог из Малавериса имел постоянный доступ к строительному материалу, и ему не приходилось постоянно бегать по пляжу, вырывая у моря его игрушки. Говорили, что десять лет назад таких гор было пятьдесят. Нынче их осталось всего несколько. Как легко просчитать, через два-три года Привратник должен оказаться законченным.

Альтсин зашагал в сторону вырезанного на клифе рельефа.

Скальная стенка там была в восемьдесят ярдов высотой, а темную ее плоскость украшало дело рук человеческих. Ненелог работал десять лет подряд, всегда в одиночестве, всегда – повиснув на веревках над пропастью. И говорили, что за эти годы веревка оборвалась лишь единожды, когда творец Привратника висел всего-то в тридцати футах над землей – и с того времени авериец хромал, что не мешало ему в работе, поскольку, как он говорил, для скульптора руки важнее ног.

Сегодня Ненелог, как всегда, висел, трудился рубилом и втискивал черепа в расщелины, укрепляя их собственноручно изготовленным раствором. Привратник Дома Сна в виде бесконечно печального старика с аскетическими чертами лица имел уже сорок ярдов высоты и был виден на многие мили от берега. Некоторые корабли меняли курс, чтобы экипажи могли на него посмотреть: белая фигура на белой стене напоминала всем о конце дороги, что ждет всякого человека. Альтсин тоже имел возможность присмотреться к барельефу со стороны моря и соглашался, что тот – монументален. Не хватало у него лишь стоп да правой руки, в которой, согласно традиции, должен находиться ключ.

Моряки, обычно удивительно суеверные, если речь шла о вещах, связанных со смертью, для Привратников делали исключение, представляя тех в виде стариков или мудрецов с ключами или с замком в руке. Привратники могли провести потерянную на море душу в Дом Сна, спасти от вечного блуждания по бескрайнему океану, принести покой. Сеехийцы тоже не возражали против трудов Ненелога. Будь иначе, тело скульптора нашли бы со сломанными руками и ногами на следующий день после того, как первый череп оказался размещен на скальной стене. Клиф представлял собой часть пляжа, а значит, останки не покидали предназначенного им места. Точка.

Негодники и правда не были мелочны.

Низкая темная фигура висела на скале, упорно работая молотком и долотом. Ненелог закончил вырубать предплечье, через несколько дней примется заполнять щель черепами. Даже если он и заметил Альтсина, маленькую фигурку в бурой сутане в ста футах ниже, то не дал этого знать. Между скульптором и орденом существовал негласный договор: Ненелог делал вид, что не замечает монахов, они не вспоминали о его работе.

Привратники Дома Сна не были частью официальной религии Империи, относясь, скорее, к фольклору, народным или варварским суевериям. На континенте любой храм с легкостью запретил бы подобное творение, не говоря уже о проблемах с материалом, но тут правили сеехийцы. Если орден хотел вести миссионерскую деятельность среди окрестных племен, то не должен был совершать ничего, что местные посчитали бы оскорблением. А потому Братья Бесконечного Милосердия делали вид, что не обращают внимания на гигантский барельеф, а безумный авериец вел себя так, словно не замечал монахов на пляже.

Ну и был еще, естественно, вопрос доброй воли Совета Камана, который сообразил, как много кораблей меняет курс, чтобы поклониться Привратнику, а часть из них потом сворачивают в порт. В последние годы жилье и содержание Ненелогу предоставляли за счет города.

Политика и деньги. Сила и смазка, лежащие в основе вращения мира.

Альтсин остановился и осмотрел барельеф полностью. Печальная фигура, увиденная под углом, искажавшим пропорции, производила еще более угнетающее впечатление. Словно Привратник мог расплакаться в любой момент. Вор глянул на скульптора, и ему захотелось навестить того в городе и расспросить, что он станет делать, когда завершит свое творение. Чем займется человек, немалый кусок своей жизни посвятивший созданию произведения, увидеть которое смогут немногие, – и слишком старый, чтобы пытаться превзойти собственное мастерство еще одним шедевром? Какая цель останется впереди? Проведет ли он остаток своих дней, присматривая за Привратником? Подновляя вырванные зимними ветрами и осенними штормами черепа? Пока однажды веревка под ним не оборвется, а до земли не окажется побольше тридцати футов? И тогда уже его собственные кости присоединятся к останкам несбордийцев, и, может, кто-то однажды возмет и его череп и разместит в каменной расщелине – чтобы тот смотрел на океан.

Вор встряхнулся. Задрожал.

Это начиналось снова. Наверное, начиналось, поскольку – чтоб ему было пусто – он не мог быть уверен до конца. Но, похоже, да. Мысль, которая разворачивается соцветием непривычных ассоциаций, наливается соцветием чужих вопросов и сомнений и мгновенно выбивает его из равновесия.

Неужели это снова ты, сукин ты сын? Снова ты?

Нет ответа.

Он научился такому в последние месяцы. Реагвир. Владыка Битв, Властелин Меча, Победитель Тьмы… Или, скорее, безжалостная, чокнутая скотина, утопившая в крови половину мира, пока остальные Бессмертные с отвращением не отвернулись от него, а собственные дети – не взбунтовались, попытавшись его убить. И именно ему, Альтсину Авендеху, словно во всем проклятущем Понкее-Лаа не было других людей, довелось ранить ладонь о клинок меча, ТОГО меча – и втереть кровь в рукоять, чтобы очнуться с головой, полной кошмаров, нежелательных воспоминаний, ужасающих видений. Он все еще помнил, как отдался на суд реки, которая выплюнула его из своих глубин; до сих пор не понимал, зачем она это сделала. Из милосердия? Из отвращения? Или из страха?

Кошмары наяву уже не навещали его, не было также пробуждений в черном, словно морские воды, сне без мечтаний – как и коротких, мгновенных помутнений памяти. После случившегося в городе, после резни на крышах и окровавленном моле все исчезло.

Начался следующий этап, куда более опасный.

Появились мысли, эмоции, рефлексы, о которых Альтсин никогда ранее не подозревал. Как, например, миг назад – что ему за дело до судьбы человека, которого он не знал, с которым не обменялся ни словом – да что там, даже и взглядом? Если этот глупец хотел посвятить жизнь каким-то там суевериям, чтобы закончить жизнь кормом для крабов, – то это его дело. Альтсин Авенедех, вор из Понкее-Лаа, никогда бы ни о чем таком не задумался, поскольку жизненный девиз его звучал: позволь людям делать любую глупость, какую они захотят, – тогда они меньше присматривают за своими кошелями.

А теперь – на тебе: внезапное желание философской дискуссии с ополоумевшим скульптором.

И это было еще не все.

Его одолевали короткие, возникающие из ниоткуда вспышки злости, неожиданные решения, желания, волны отвращения, накатывавшие так внезапно. Как сегодня. Сперва утром, во время завтрака, он едва не вызверился на приора, благодаря милости которого нынче гостил в монастыре; потом на него накатило желание проведать часовенку Лааль; после – появилась убежденность, что на примонастырском кладбище происходит нечто страшное, а еще через миг его охватила бездонная, словно Оверийская расщелина, немочь. Ему захотелось вернуться в келью, лечь и уснуть.

Он лишь низко поклонился почтенному Энроху, приору сообщества Братьев Бесконечного Милосердия в Камане, и, отговорившись болью в животе, вышел из общей столовой. Часовню Лааль обогнул подальше и – чтобы случайно никто не послал его присматривать за могилами – вызвался добровольцем для ухода за козами. После обеда, состоявшего из миски жиденького бульона и кусочка овсяной лепешки – приор не забыл о его проблемах с желудком, – Альтсин вышел из монастыря под предлогом медитации на Белом пляже.

Лучше так, чем лежать на твердых нарах и уплывать в сон, – хотя именно спать ему хотелось больше всего.

Он уклонялся. Так называл это: словно вел мысленный поединок без оружия с тенью. Не парировал удары, избегал непосредственного столкновения, а лишь отступал, менял позицию.

После двух месяцев мучений он перестал реагировать – если говорить о простейших рефлексах. Нужды тела оставались нуждами тела, он не мог отказываться от еды, питья и отдыха лишь потому, что ОН тоже мог чувствовать голод или усталость, а Альтсин не знал, выполняет он свои желания – или его. С тем же успехом он мог перестать дышать.

Совсем другое дело, когда речь шла о сомнениях духа. Разума. Игра в «мое – не мое?». Он, Альтсин Авендех, бывший вор, бывший моряк, бывший странствующий писарь и учитель, никогда бы так не думал, не чувствовал, не ощущал. Видя двух подростков, лупящих друг дружку кулаками, он не сомневался, что тот, который поменьше, с разбитой бровью, выплевывающий собственный зуб, выиграет, потому что… потому что его дух несокрушим, а тот, побольше, – по сути трус, прячущий страх за глуповатой ухмылочкой, он уже удивлен и испуган тем, что жертва все еще стоит и не падает. Не знал бы, что тот, выше на голову, расплачется после первого же пропущенного удара, потому что больше всего он боится боли. Не знал бы, что заводной конь, проезжающий по улице, испугается, в корчме вспыхнет драка, а купец на торге – ловко обманывает, взвешивая, поскольку у него два комплекта гирек.

Ну ладно, об этом последнем он бы догадался и так: наблюдал за купцом какое-то время, а фокусы с быстрыми пальцами, подменяющими гирьки, Альтсин знал наизусть.

Мое или не мое? Мысли, знания, чувства.

И эмоции.

Внезапные приступы гнева, раздражения, пустого веселья, необъяснимой печали. Чувства как удары шпорами или рывки узды, которыми невидимый всадник пытается направить его в нужную сторону. Как проклятущего коня. К тому же были они коварны, ведь как – во имя вечно мокрого зада Аэлурди – он мог оценить, является ли внезапный прилив раздражения на старого Энроха «даром» божественной души? Ведь спокойный святоша умел быть по-настоящему нервирующим – с той своей добродушной улыбкой и ласковым выражением лица.

Самое важное – это оставаться собой.

В тысячный раз к нему приходила эта мысль, и в тысячный раз Альтсин кисло улыбался. Собой. То есть – кем? Кем-то, кто, словно вода, приспосабливается к сосуду. В городе – вор, за его стенами – матрос, пастух, гребец, дровосек… Был он всем и никем. Это должно измениться, решил он в тысячный раз. Когда он уже разберется с проблемой с богом, сидящим в его голове, то вернется в город, в единственный город, который он любил по-настоящему, в Понкее-Лаа, и тогда он поможет Цетрону навести там порядок. Лига Шапки должна оставаться наиболее сильной, умелой, безжалостной – если желала противостоять коварству Совета и разных фанатиков вроде графа Терлеаха. Хватит убегать, пора сделать ход.

Улыбка на его лице стала шире, а потом исчезла. Альтсин повторял это себе несколько месяцев – и несколько месяцев оставался на месте. Заякорился в монастыре, поскольку монастырь – единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. Предыдущий, в котором он провел какое-то время, укрываясь от кошмаров, принадлежал Братьям Попечителям Убогих, а поскольку и мужские, и женские монастыри Баэльта’Матран сотрудничали друг с другом по всему континенту, то у Альтсина не было проблем со вступлением в каманское сообщество. Кроме того, он предложил щедрый дар, а, согласно традиции, люди, ищущие спокойствия и бегства от мира, находили первое и второе под опекой Великой Матери.

И вроде бы все оставалось хорошо, он не позволял Реагвиру поглотить себя, поскольку Объятие было именно этим; душа бога не могла сделать такого без его согласия, а прежде Серый океан превратится в мочу, чем сукин сын его получит. Но провести остаток жизни за кормлением стад коз, прополкой монастырского сада, молитвами, медитациями и уклонениями, беспрестанными уклонениями…

Всякий раз, когда Альтсин представлял себе такое будущее, он чувствовал, словно под ногами его разверзается бездна.

Нет. Завтра он встретится с человеком, который вроде бы знал, где находится та племенная ведьма. Аонэль. Он принял на себя тяжесть, которую должна была нести она, дал ее матери яд и отослал ее ласковой смертью – Мягким Сном, как говаривали наемные убийцы, – к предкам. Дух той женщины не взывал к его совести, Альтсин сделал то, что необходимо, и теперь Аонэль была должна ему.

Аонэль… Вот ведь проклятие. Приплыв на остров, он знал только ее имя. С тем же успехом он мог бы искать какого-нибудь Аэриха в Понкее-Лаа. Говорили, что среди сеехийцев это одно из наиболее распространенных имен. Он должен был найти племенную ведьму по имени Аонэль, которая несколько лет назад отправилась на континент в поисках исчезнувшей матери. Что могло быть проще. Яйца Гангра! Он даже не знал, удалось ли ей вернуться на родину.

Потому завтрашняя встреча была такой важной.

Альтсин направился в сторону города, стараясь идти по песку, заливаемому волнами. Костей здесь было меньше, хотя берцовые и ребра все так же издевательски стучали, а черепа злобно таращились на него пустыми глазницами, словно желая сказать: «У нас тоже были планы и мечты, связанные с этим островом; и посмотри, что от нас осталось».

Он мрачно ощерился.

Нет. Он не застрянет здесь до конца жизни. Ни, тем более, после.

Интерлюдия

Сад, как и дворец, тонул в свете.

Разноцветные лампионы, развешанные на дверях и кустах, пронзали сплетения ветвей мягким светом, тьму разгоняли и медные лампы, высокие, в десять футов, а слуги в темных одеждах, с элегантно напомаженными и увязанными в аккуратные косы волосами, вооруженные дюжиной свечей и галлонами пахучего масла, неслышно кружили, следя, чтобы ни один источник света не погас. Их присутствие было заметно меньше, чем легчайшее дыхание ветерка, время от времени налетающее со стороны моря.

Но, несмотря на старания слуг, теней хватало, некоторые углы огромного здания казались истинным логовом тьмы, свет ламп и лампионов застывал в тревоге на краю особенно густых кустов, которые среди ночи утрачивали свой прирученный, цивилизованный вид. Будто бы года тщательного ухода хорошо оплаченных садовников в один миг сходили на нет.

Йатех тряхнул головой и почесался под экхааром. Слишком долго он находился с этой девушкой, слишком часто вслушивался в ее странные, отдающие безумием монологи, и теперь у него и самого появлялись похожие мысли и ассоциации. Лицо его чесалось, несколько месяцев без повязки привели к тому, что кожа отвыкла от грубой ласки материала, а новые ифиры наваливались на плечи.

Она не позволила ему взять те, с клинками из черного стекла, аргументируя тем, что они слишком характерны и всякий, кто их увидит, – уже не забудет. Вместо них купили другие, светлой стали, наверняка изготовленные кем-то из меекханских ремесленников, поскольку на мечах не было личной подписи мастера оружия иссарам и они оставались… неловкими. Баланс, похоже, копировал обычные мечи Севера, рукояти были чуть-чуть длинноваты, а кончик клинка слегка широковат. Что ж, как любое хорошее оружие, ифиры копировали и подделывали на всем Юге Империи, а ему как раз и попалась подделка не слишком удачная. Но ведь эти мечи должны оставаться тем же, чем был экхаар на его лице. Маскарадом.

Йатех сосредоточился на окрестностях.

Сияние ламп сопровождалось разнообразнейшими звуками. Музыка, льющаяся из окон дворца, врывалась в аллейки сада и смешивалась со звоном хрустальных бокалов, шумом разговоров, женским смехом. Едва миновала полночь, бóльшая часть гостей барона покинула душные комнаты и, пользуясь теплой ночью, принялась себя развлекать.

Сперва Йатех чувствовал что-то похожее на удивление: они пребывали в самом сердце Империи, у Кремневых гор, почти в шестистах милях к северо-востоку от Айрепра, где ему приходилось видеть подобные развлечения сильных мира сего, и, несмотря на некоторое отличие в одеждах слуг и местные вкусы, он не мог заметить ничего нового. Как и в том, как его воспринимали.

Некая пара прошла совсем рядом, женщина, гортанно посмеиваясь, толкнула его круглым бедром, а запах тяжелых, мускусных духов протиснулся сквозь экхаар, даря чувственное обещание. Мужчина поддерживал ее за руку, дернул сильнее, чем следовало бы, и послал ему взгляд со скрытым в глубине глаз клинком.

Никаких поединков. Не обращать на себя внимания.

Йатех отвернулся, приметив уголком глаза удовлетворение и удовольствие дворянина и презрение в улыбке женщины. Когда она оперлась о руку своего спутника, хихиканье ее сделалось еще ниже и куда более искушающим.

Они исчезли в тенях.

Не обращать на себя внимания? Тогда зачем Канайонесс приказала ему надеть такой же наряд, какой содрала с него пару месяцев назад? Зачем ему прикрывать лицо и притворяться кем-то, кем он уже не был, в месте, где иссарам попадались настолько редко, что всякий из них оказывался едва ли не сенсацией? И зачем она прихватила с собой Иавву, которая мало того что не говорила, так к тому же привлекала внимание нетипичной красотой?

Хотя на самом-то деле Йатех обо всем таком не переживал. Требование к Канайонесс вести себя мудро напоминало попытку уговорить песчаную бурю оставить местность, куда она наведалась, без малейших изменений.

Один из слуг выплыл из боковой аллейки и направился прямо к нему:

– Госпожа Генвира приказала, чтобы ты тотчас же явился к ней. Я тебя провожу.

Он молча кивнул и зашагал за слугой.

Генвира-анэ-Лобрес. Новое имя и фамилия его госпожи. Она вбивала это ему в голову дня три, прежде чем они заявились на прием. Благородная госпожа, в родстве с лучшими родами Юга, пусть и происходящая из куда менее важной семьи. Йатех должен реагировать на нее так, словно и правда служил ее отцу многие годы. Только так.

Мужчина провел его сквозь освещенный и наполненный музыкой партер и второй этаж, откуда выплескивались хохотки и пульсация сотен голосов. Они поднялись выше, на следующий этаж, в пространство относительной тишины и теней, лежавших здесь повсюду; стражу тут несли двое мощных верзил в одеждах домашней охраны. Слуга провел Йатеха к массивным дверям и приоткрыл их настолько, чтобы воин сумел проскользнуть внутрь.

– Здесь.

Йатех вошел. Внутри было темновато, хотя гроздья небольших масляных лампадок, расставленных тут и там, пытались с тьмой сражаться. В воздухе витал запах затхлости и трав, скорее слабый, чем раздражающий. В первую очередь его внимание привлекло огромное ложе и полулежащий на нем мужчина. Бледный, худой и изможденный. На его коленях была широкая доска, а сам он что-то чертил на покрывающем ее полотнище бумаги.

– Вот. Видишь, госпожа? Вот так мы получаем перспективу. Не веди рукой так зажато, потому что никогда не получишь глубины. И пальцы: уверяю тебя, если ты измажешь пальцы, то ничего страшного не произойдет.

Малышку Канну Йатех отыскал в два удара сердца. Та стояла, склонившись, у изголовья кровати, а темное платье ее сливалось со стеной, но было заметно, с каким вниманием она следит за движениями дворянина.

– Ах, вот и он. – Мужчина прервал рисование и взглянул в сторону двери. – Один из непобедимых пустынных мастеров меча. Немногие из твоих побратимов, воин, добираются сюда, под Кремневые горы.

Иссар проигнорировал его, глядя лишь на Канайонесс. Ни знака от нее насчет того, зачем она его сюда позвала.

– Ох, верно. Закон службы. Сперва ты должен убедиться, не покушаюсь ли я на честь твоей госпожи, верно? – Хозяин бледно улыбнулся и протянул в сторону девушки дрожащую ладонь. – Поверь, я бы покусился, если б мог сбросить лет тридцать. Такой цветочек просто просит, чтобы кто-нибудь попытался его сорвать.

Малышка Канна выпрямилась, а потом скромно опустила голову и зарумянилась.

– Эх, прошли столетия с того времени, как я так вот воздействовал на женщин. Но хороший тон – это хороший тон. Твоя госпожа в безопасности под опекой своей спутницы, да и я нынче не опасней младенца.

Обнаружить Иавву было сложнее, чем Малышку Канну. Йатех уже успел к такому привыкнуть. Светловолосая девушка умела застывать в неподвижности, словно каменная фигура, и, пока не начинала двигаться, человек не мог воспринять ее присутствия.

Он перевел взгляд на старика, а тот, почуяв его внимание, мимолетно улыбнулся.

– Открой мне свое имя, воин.

– А госпожа Генвира его не открыла?

– О! Интересный голос. Молодой, моложе, чем можно было бы ожидать по твоим движениям. Но – голос того, кто уже успел многое повидать и пережить. Это правда, что ты уничтожил в поединке группу демонов, которую наслал на семью анэ-Лобрес завистливый чародей? И что ты победил двадцать мастеров меча, одного за другим, сражаясь непрерывно от рассвета до полудня? И что ты в одиночку выследил в горах банду разбойников, которая нападала на ваши селения, а потом принес их головы и бросил к ногам матери твоего племени? Жутковатый подарок, как по мне, но вроде бы у женщин на пограничье несколько иные представления об… эстетике. Так что?

Йатех снова глянул на Канайонесс, которая все так же стояла под стеной, со взглядом, скромно устремленным в пол.

– Ха! – Смех дворянина звучал так, словно кто-то взмахнул старым мечом. – Я шучу. Не обижайся на умирающего мужчину за его развлечения. Мифы о вас, обитателях гор и пустыни, просто превосходны. И чем дальше на север, тем превосходней они становятся, несмотря на резню, которую вы устроили на землях Меекхана. Но девица анэ-Лобрас утверждает, что твое племя не принимало в этом участия. Это правда?

– Да.

– Это хорошо. Хорошо. Сдержанность – награда для добропорядочных, – проговорил он вдруг на к’иссари, калеча слова и с кошмарным акцентом. – Я верно произнес? Некогда я странствовал по вашим землям как посол Империи в княжествах Дальнего Юга. Научился нескольким фразам на вашем языке. И как?

Канайонесс взглянула на Йатеха.

– Господин барон, – рука ее слегка притронулась к плечу мужчины, – дед нашего хозяина. Его уже не развлекают приемы и танцы, но…

– Но, когда слуги мне сообщили, что у одной из девиц, что нас посетили, с собой иссарский охранник, я решил пригласить ее на беседу, – перебил ее мужчина, а потом деликатно взял руку девушки и запечатлел на ней чувственный поцелуй. – И я должен признать, что терпение, которое эта прекрасная девица выказывает, чтобы развлечь старика, отлично демонстрирует традиционные добродетели, которым учат молодежь на пограничье. Тут, в центральных провинциях… – Он внезапно скривился в кислой улыбке. – Не хватит пергамента, чтобы описать здешний упадок.

Малышка Канна искренне улыбнулась:

– Это слишком вежливо. Я всего лишь спросила, кто нарисовал картину на стене, а когда оказалось, что господин барон создал ее собственноручно, я позволила себе упомянуть, что и сама люблю рисовать, и попросила о нескольких советах, потому что так… так передавать свет и тень я, пожалуй, никогда не сумею. Ну посмотри, посмотри сам.

Подогнанный нетерпеливыми движениями руки, воин оторвался от двери и подошел к стене. Две лампадки освещали картину шириной всего-то фута в три, на ней гордый всадник в блестящем доспехе поднимал на дыбы благородного скакуна, а позади него в светлеющее небо вгрызались темно-серые вершины гор. С пропорциями коня явно было что-то не так, а меч, который держал всадник, обладал абсурдно большим клинком. Но горы выглядели неплохо.

Хозяин тихонько кашлянул.

– Это я на фоне Магархов, виденных со стороны пустыни… пятьдесят лет назад. – Он вздохнул. – Знаю, мода на создание автопортретов миновала, а потому картина эта висит здесь, а не, как некогда, в главной столовой, но она все еще пробуждает у меня приятные воспоминания. У нас за спиной осталось три месяца смертельного путешествия, битв с пустынными бандитами, поиска оазисов, подсчета каждого глотка воды. Но мы дошли. Хотел бы я нынче увидеть кого-то из тех надутых господинчиков… э-эх…

Йатех снова взглянул на картину. Если они шли через Травахен три месяца, то скакун выглядел бы скорее как скелет коня, а на самом деле был бы верблюдом или мулом, а сидящий на нем благородный юноша напоминал бы останки человека с безумием в глазах, а не гордого завоевателя. Он чуть не фыркнул презрительно. Воспоминания стариков. Они всегда врут.

– …и потому, едва только я увидела эту картину, попросила господина барона, чтобы он показал мне, как нарисовать такой пейзаж. Вот, взгляни, ну, подойди и взгляни. – Канайонесс снова нетерпеливо взмахнула рукой. – Это Коноверин над озером. Видишь? Видишь стены вверху и в воде?

Город на листе бумаги отражался в воде. Наверное.

– Ох. Если бы я могла взять еще несколько уроков. Мои собственные рисунки такие… несовершенные.

– Ваш отец наверняка нанимал лучших живописцев на Юге.

– Да. – Надутые губки придали лицу Малышки Канны выражение капризного подростка. – Он и нанимал. Но дворянку не может обучать простец, который умеет что-то там малевать кисточкой. Это неестественно.

Мужчина улыбнулся снисходительно и послал Йатеху заговорщицкий взгляд. «Женщины».

– Ну, если вы еще побудете в городе, госпожа Генвира, я буду рад, если смогу принимать вас в качестве гостьи. А этот набросок мы выкинем. – Его ладонь принялась мять бумагу.

Канайонесс тонко пискнула и вырвала рисунок из его рук.

– Нет-нет! – прижала его к груди, словно сокровище. – Он прекрасен! Я возьму его и прикажу поместить в рамку. Клянусь!

Она чуть отступила, будто опасаясь, что мужчина выскочит из постели и бросится за ней, чтобы отобрать свой рисунок.

Но тот лишь засмеялся и махнул рукой:

– Ладно, ладно. Можете забрать рисунок, но прошу помнить, что это лишь набросок, всего несколько прикосновений свинцовым карандашом, ничего особенного.

Девушка старательно сложила бумагу и сунула ее в широкий рукав платья.

– Мы уже удаляемся. Не станем вас мучить, барон. – Она низко присела в реверансе. – Благодарю, благородный господин, вы очень мне помогли. Больше, чем вам кажется. Керу’вельн, проводи меня в дом.

Они вышли обе. Когда Йатех закрывал за ними дверь, барон вдруг заморгал, словно человек, который пытается вспомнить что-то важное. Да. Несомненно Иавва умела исчезать как с человеческих глаз, так и из памяти.

– Зачем? – спросил он, когда они двинулись коридором.

Малышка Канна не сдержала шаг и не оглянулась за плечо:

– Когда убегаешь, тщательно заметай следы. А кроме того… Ты не поймешь. А я не стану объяснять всякое свое решение тому, кто носит мои мечи. Пойдем.

Глава 3

Она вынырнула из неглубокого, неспокойного сна, оросившего все ее тело потом. Несмотря на ночной холод, было душно и парко. Клетушка ее, не больше пары шагов шириной и четырех длиной, стала изощренным пыточным инструментом.

Стены, сложенные из высушенного на солнце кирпича, не имели окон или хотя бы бойниц, а узкие, запертые на два запора двери изнутри были обиты тканью. Внутри царил неистребимый запах затхлости, пыли, старого пота и мышиных катышков, плотно заполняя пространство и создавая густую, словно суп, смесь, которой приходилось дышать. Запах страха, и хотя Эанасса, новая ее приятельница, предпочитала называть такое запахом уважения, на самом деле был это смрад ужаса.

Деана прислушалась. Далекое рычание ослов, конское ржание, фырканье верблюдов, плеск воды в поилках. Какой-то из караванов готовился выходить. Признак того, что приближается рассвет.

Она быстро оделась, произнесла молитву и вышла наружу, тщательно надевая экхаар. Для того, кто вырос в афраагре, необходимость постоянно заслонять лицо казалась чем-то странным и обременительным. В конце концов, здесь же земля иссарам, эта пустыня и все оазисы в радиусе пятисот миль от гор принадлежали им, а тем временем чужаков было тут больше, чем земляков.

Какая-то кувийская женщина с кувшином на голове и ребенком под мышкой быстро прошла мимо, поприветствовав Деану жестом худой ладони и старательно таращась на собственные ноги.

Вежливость и страх.

Солнце вставало над горизонтом, окрашивая все в цвета пустынного рассвета. Савандарум – самый крупный оазис в этой части Травахена, последний такой большой перед дорогой прямо на юг, к первому из даэльтрийских царств, либо на восток, в Кан’нолет. Формировали его несколько вырастающих из песка скал, между которыми протекал ручей. Вокруг росли две небольшие рощи, немного кустов и травы. Посредине оазиса некогда, в незапамятные времена, выстроили каменное вместилище диаметром в триста футов, обсаженное финиками и тамарисками, глубокое настолько, что в нем мог потонуть человек. Чудо из чудес. Деана помнила дорогу к оазису и рассказы людей из каравана, с которым она пришла, рассказы, каким она не верила, пока после десяти дней путешествия сама не увидела Савандарум: синий глаз, окруженный зелеными ресницами, задорно моргающий вспышками отраженного света. Вызов, брошенный десяткам тысяч миль безводной пустыни. Видя нечто подобное, человек начинает верить в слова Великой Матери: «Всегда есть надежда и шанс на искупление; пока дыхание наполняет грудь, а сердце пульсирует кровью».

В оазисе иссарам оказались в меньшинстве. На самом деле пребывало их тут около двух сотен, но чужих: купцов, их стражников, торговцев и ремесленников, осевших здесь, их жен и детей – насчитывалось более двух тысяч. Все они жили в нескольких сотнях домиков, куреней и шалашей, стоявших группами, согласно племенной разнородности народов пустыни.

Хотя это уже были земли восточных иссарам, Закон Харуды гласил, что источники в пустыне принадлежат всем и никого нельзя от них отгонять, если только человек не совершит преступление против крови либо воды. Потому всякий, кто добрался до оазиса и придерживался царивших тут обычаев, мог остаться. Первыми воспользовались этим кувийские, востросские и маввийские ремесленники, представители кочевников из южной части пустыни. Шорники, кузнецы, несколько плотников и колесников. Караваны, идущие на юг, направлялись к Сак Ак Майид – тысячам миль песков и рассеянных на немалых территориях болотистых источников. Караваны, которые держали путь на запад, ждала Сак Он Валла – каменная пустыня, по которой можно было странствовать повозками, но которая еще более ревностно, чем ее песчаная сестра, оберегала каждую каплю влаги. Савандарум был последним оазисом, чтобы подковать коня, починить упряжь, залатать дыру в бочке и отремонтировать ось повозки. Можно здесь было еще и поторговать, обменять часть товара, поменять или купить животных, нанять побольше охранников, выслушать сплетни о все более наглых маввийских и кваальских разбойниках.

Здесь можно было отдохнуть.

Деана проводила взглядом кувийскую женщину. Молодая, не слишком красивая, с широким носом и темной кожей, характерной для ее побратимов. Вероятней всего, родилась она в оазисе и всю жизнь провела в окружении иссарам, но это ничего не изменило. Страх никуда не делся.

– Даже не пытайся, – проворчала Деана в пространство. – Тебя слышно за милю, а то и за две. Сказать честно, это твое «п'одкрадывание», – она подчеркнула интонацией последнее слово, – меня и разбудило.

Она оглянулась на молодую девушку в белой та’хаффде. Та охнула разочарованно.

– Ты не можешь делать этого со мной все время.

– Могу. Где твой отец?

– Ловит рыбу. Как обычно. Отчего я не могу к тебе подкрасться?

– Я уже говорила. Ты громкая, как… слон. Да? Конечно, если такой зверь и вправду существует. Как целое стадо слонов.

– Слоны. И там было не стадо, двое. Огромных, словно дома. Ты видела их дерьмо.

Ну да. Дерьмо… впечатляло.

Деана невольно улыбнулась, а Эанасса терпеливо ждала, стоя в нескольких шагах от нее, светлый экхаар заслонял ее лицо, а белые одежды, явно великоватые, стянуты были в талии тяжелым поясом с привешенной справа саблей. Дочка старшего в оазисе сражалась левой рукой, при этом довольно неплохо, они уже провели три тренировочные схватки, но той все еще недоставало терпеливости и самоконтроля, необходимого в бою. Обычно после начальных сшибок она засыпала противника градом ударов, пытаясь любой ценой выиграть в первые десять ударов сердца. Но когда тебе пятнадцать, нетерпеливость – твой главный грех.

Деана дала ей несколько уроков: немного из вежливости, немного – могла признаться в этом себе самой – из тщеславия. Белые ножны тальхеров пробуждали удивление и почтение, отец Эанассы сам обратился к ней с просьбой показать его первородной несколько приемов. Девушка воспитывалась в оазисе, и большинство иссарам, которых она встречала, были стражниками караванов, среди них редко попадались настоящие мастера. Учебные поединки обеих женщин обычно собирали немалую толпу зевак, что тоже приятно щекотало тщеславие Деаны.

Были они почти настолько же популярны, что и слоновье дерьмо.

Слоны. Слезы Матери, она опоздала на день, всего-то на день, – а то могла бы их увидеть. Последние три дня, с того времени, как она приехала, не слышала ни о чем другом, только о них. Возвращающийся домой караван из Белого Коноверина вел двух слонов. Уже тот факт, что их протащили через пустыню в дороге на север, в Меекхан, было поступком, достойным песни, но вести их назад, в тысячемильное путешествие на юг, походило на безумие. Сплетня – а нет более приятного для сплетен места, чем лежащий посреди пустыни оазис, – говорила, что коноверинский князь выслал этих животных в подарок меекханскому императору, но его посланцы уперлись в горы. Приправы, шелк, драгоценные камни и слоновая кость могли пройти Анаары на спинах людей, ослов и мулов, но даже иссарам не знали дороги, которой серые гиганты сумели бы перейти на другую сторону.

Отец Эанассы удивлялся, зачем возвращающиеся послы взяли слонов с собой, вместо того чтобы, как приказывал рассудок, убить их или оставить где-то в пустыне. Но в оазисе царил неписаный закон не заглядывать чужакам под экхаар, а поэтому он сдержал свое любопытство, чего нельзя сказать о его первородной. Эанасса подружилась – если можно так назвать спаивание кого-то пальмовым вином – с одним из охранников каравана и уже поделилась с Деаной несколькими открытыми ею секретами.

Коноверинцы считали слонов особенными животными, некоторые – даже святыми, бросить их либо убить навлекло бы на всех, кто шел в караване, проклятие, а голова его предводителя слетела бы с плеч – так рассказывал девушке охранник. Потому они отдали целое состояние на повозки, бочки с водой, запасы пищи и, вместо того чтобы отправиться прямо на юг, поползли по Сак Он Валла, держа на восток, к Белому морю. Потому что лишь по той каменистой, проклятой богами – с самим Агаром Огненным во главе – возвышенности сумеют пройти повозки, что везут воду для слонов. К тому же именно так они сюда и приехали, верно? Потом отправятся вдоль океана, где легче отыскать источники… Таким образом они доберутся домой двумя месяцами позже, чем планировали, и лучше бы моей бабе держать колени вместе, потому что если, как в прошлый раз, я услышу от соседей, что… прошу прощения, госпожа, я не слишком вас оскорбил?

Девушка пересказывала Деане это вот уже в третий раз, изображая жесткий южный акцент, которым стражник калечил меекх, а еще разыгрывая его пьяные покачивания из стороны в сторону. В конце же всегда выражала надежду, что если Деана выдвинется не позже, чем через пару дней, как она запланировала, то может нагнать слонов и коноверинский караван. Именно так она и говорила: слоны и караван.

Что ж. Шарообразное дерьмо размером с человеческую голову останется местной достопримечательностью как минимум на ближайшие десять лет.

Деана миновала группку детей, у каждого из которых были сплетенные из травы огромные уши и кусок веревки, привязанный под носом. Они топотали, стремясь вперед и дико взрыкивая.

А может – даже и все двадцать лет.

Деана глянула на девушку:

– Утренний урок?

– Я уже думала, ты и не спросишь.

* * *

Урок она закончила через полчаса. Самый рассвет, когда солнце едва глядит на мир полуприкрытым сонным глазом, – лучшее время для тренировок. Человек уже отдохнул, тело его с радостью откликается на нагрузку. Эанасса училась быстро, сегодня она выдержала почти четверть часа, прежде чем бросилась в эту свою безумную атаку. Деана разоружила ее раз, потом второй, затем спокойно показала, как это делается, и позволила выбить оружие из своей руки. Важно было, чтоб девушка помнила: это лишь тренировка.

Когда они закончили урок, Деана повернулась к бородачу в голубой одежде и тюрбане, который вот уже некоторое время не спускал с нее взгляда. Сан Лавери одет был в дорожный плащ, с тяжелым тульваром и несколькими кинжалами за поясом, а это указывало, что он готов покинуть оазис.

– Ависса, – приветствовал он ее традиционным титулом.

Проклятие, даже он, мужчина, что по возрасту годился ей в отцы, соблюдал полную уважения дистанцию.

– Онолед, – ответила она вежливым поклоном на его приветствие, засовывая тальхеры в ножны. – Мы должны были выйти через два дня.

Командир караванных охранников кивнул:

– Верно, но как раз пришла весть, что агаты и яшма, которые мы ждали, не приедут. А потому мы выдвигаемся немедленно, как только погрузим товар на верблюдов.

– Хорошо, я буду готова.

Мужчина поклонился и зашагал к караван-сараю, где уже начиналась толкотня.

Эанасса тяжело вздохнула у нее за спиной:

– Уже? Ты уже уезжаешь? А я хотела пригласить тебя сегодня на ужин.

Деана обернулась. «Нам нет нужды открывать лица, чтобы прочесть наши эмоции», – подумала она. Все тело девушки говорило о разочаровании и несбывшихся надеждах.

– Он наверняка оказался бы превосходным. Но видишь, как оно бывает. Яшма не добралась до каравана. Поблагодари от меня отца.

Сложила ладони.

– «Пусть Госпожа на Золотом Троне опекает тебя и твой род. Пусть поддерживает твоих друзей и наполняет страхом сердца врагов. Пусть душа, которую ты носишь, соединится с душой племени, чтобы ждать искупления».

Первородная дочь старшего в оазисе поклонилась официально.

– «Из Ладони приходишь, Ладонь тебя привела, Ладонь направит дальше. Уезжай в мире, возвращайся, когда пожелаешь».

Кенде’т регулировал всякое дело, был пряжкой, соединяющей всё со всем, день с ночью, сон с пробуждением, первый крик младенца с последним вздохом старика. Как и приветствие с прощанием. После этих слов в следующих нужды уже не было.

Караван-сарай оазиса представлял собой комплекс из четырех строений, окружавших большую площадку, на которой обычно собирали животных. Часть строений, развернутых внутрь, имела ряд ниш, где отдыхали люди. Внешние стены снабдили бойницами и амбразурами. Нападения на оазисы случались исключительно редко, но все же случались. Такие места, как Савандарум, были словно жемчужины в морских глубинах, копили в себе богатства, что порой превышали содержимое казны небольшого княжества, а о людях можно сказать, что они, услышав звон золота, теряют голову, а потому крепкие стены и запас стрел гарантировали обитателям оазиса спокойный сон.

Во внутреннем дворике стояло два десятка верблюдов, стержень каравана. Был здесь и небольшой табун лошадей, и четыре повозки, груженные бочками с водой. Источники, изредка рассеянные по Сак Он Валла, бывали капризны и, увы, умели исчезать на целые месяцы. Бóльшую часть товаров несли верблюды, а Деана, согласно обычаю, не спрашивала, что лежит в сундуках и тюках, отдавая должное вежливости оноледа. Это он – как командир охранников каравана – согласился, чтобы она их сопровождала, а в таких делах он решал больше, чем купцы, которые его нанимали. Это он отвечал за безопасность в пути, и, хотя сопровождало их десять иссарам из племени г’версов да с полтора десятка темнокожих кувийских лучников, только глупец пренебрег бы пользой, которую дает сопровождение мастера меча. Деане даже предложили место в седле, но она вежливо отказалась. С ее умениями наездника она слишком быстро растеряла бы уважение лаагха.

Когда она добралась до караван-сарая, иссарские охранники приветствовали ее несколькими вежливыми поклонами, но не отозвался – ни один. Она была ависса – ищущая, она шла в Кан’нолет, оазис, расположенный посредине Сак Он Валла, где две с половиной тысячи лет назад Харуда начал учить иссарам Законам и указал им дорогу к искуплению. Это ей принадлежало решение, пожелает ли она общества и разговора или предпочтет провести путешествие, медитируя и молясь.

Вот путь, на который вытолкнуло ее решение старейшин афраагры. Она, Деана д’Кллеан, и Кенс х’Леннс, последний из сыновей Ленганы, должны были заключить брак, чтобы она могла родить двух детей, что потом попали бы в род х’Леннс. Затем, захоти она, Деана могла бы уйти и вернуться к своим. Кровь за кровь, две души за две души. Внуки должны усмирить гнев этой безумной ведьмы, позволить ее сердцу найти дорогу к прощению и вырваться из оков ненависти.

Деана видела глаза Ленганы во время оглашения решения старейшин – как и когда она покидала афраагру. Внуки с четвертью меекханской крови не прожили бы под опекой матроны и дня. Раны в душе старой женщины невозможно вылечить детишками-кукушатами.

А кроме того…

Милость Владычицы, ей нужно перестать скрывать это перед самой собою.

Мысль, что средний сын Ленганы должен войти в ее комнату, в ее жизнь, войти в… нее, что ей довелось бы опуститься до роли движущегося лона, в которое тот ублюдок засеет свое семя… Что она родит детей лишь для того, чтобы отдать их в руки больной от ненависти суки – либо чтобы сносить проклятия и унижения от Ленганы и ее присных, стоит ей остаться со своим «мужем», а она бы осталась, поскольку никто не отдает собственную кровь на погибель… Но сумела бы она полюбить их по-настоящему, зная, что зачаты они не в любви, страсти или желании иметь детей, а лишь по приговору пары стариков, ищущих способ предотвратить войну родов? Деана хотела надеть брачный пояс, родить детей, хотела встретить мужчину, которому взглянет в глаза и прошепчет свадебную молитву, «Наши души нашли друг друга», она хотела этого, но не так.

А потому она выбрала изгнание, которое должно отсрочить исполнение приговора до времени ее возвращения. Никто не мог ей этого запретить, Законы Харуды в подобном случае были ясны: паломничество ставило ее над приговорами и любыми обычаями. Деане, впрочем, казалось, что большинство старейшин приняли ее решение с удовлетворением, поскольку для афраагры это было лучше всего. Деана уходила из ее жизни, исчезала с глаз Ленганы, не оставалось уже причин для ненависти. И Деана все время пыталась позабыть о том, что, пока она собиралась, бóльшая часть даже ее рода не выглядела слишком уж переживающей из-за такого поворота дел. Последние месяцы, смерть, поселившаяся в афраагре… Некоторые могли обвинять в этом ее.

Честно говоря, она уходила с чувством облегчения, взяв лишь смену одежды, оружие и пояс паломника: черный, символизирующий Бездну, которую необходимо одолеть, чтобы получить Прощение. Пояс этот открывал ей двери в любых афрааграх, открывал вход в любой шатер и давал место в любом караване, с которым она странствовала. Он – и, конечно, белые ножны тальхеров.

Она залезла в одну из повозок. Проводник каравана поднял зеленую ветвь, махнул ею над головой. Верблюды фыркнули, тряхнули косматыми мордами, кони нетерпеливо переступили с ноги на ногу. Их ждало десять дней пути.

Глава 4

Камана встретила его услужливо отворенными вратами, вонью из канала, где вода превратилась в мерзкую жижу, и мрачными взглядами городских крепышей. Альтсин поприветствовал их поднятой рукой. Бóльшую часть местных составляли матриархисты, а потому в ответ он получил легкие поклоны. Монахов в городе уважали, и, хотя размер монастыря явно оставался занозой для местных купцов, никто не пытался их отсюда вытеснить. Хорошие контакты и явное уважение, каким приор Энрох пользовался среди местных племен, стоили побольше, чем монастырские здания, пусть даже и в городе, где каждый ярд поверхности ценился в сто оргов – и продолжал дорожать.

Окруженный кирпичами Граничный Камень сверкнул белизной в стене, словно напоминание, кто именно правит на острове.

Камана была самым большим городом на Амонерии, единственным, в который сеехийцы позволяли прибывать кораблям и где они разрешили построить порт. Остальные попытки возвести на острове торговые плацдармы улетучивались в небо с дымом и пламенем. Много лет миттарийцы, понкеелаанцы и жители других центров торговли западного побережья яростно спорили, кто, собственно, основал город, словно знание это давало им хоть какую-то пользу. Поскольку начало Каманы терялось во временах до возникновения Империи, Альтсин подозревал, что выстроила его некая группка отчаявшихся беглецов от религиозных войн, от которых содрогался континент.

Нынче, с тридцатью тысячью жителей, он не слишком-то впечатлял размером, но развитие его сдерживали Граничные Камни – восемьдесят шесть белых валунов, которыми сеехийцы обозначили территорию, которую город может занимать. Камни уже многие годы назад встроили в городские стены, и, даже если кому-то из Совета приходило в голову проверить, действуют ли еще древние договоры, кости, грохочущие на Белом пляже, довольно быстро возвращали любопытствующего на землю. Местные племена не терпели шуток с подобными вещами.

Едва оказавшись за вратами, Альтсин нырнул в узкие улочки, а над его головой выросли дома в несколько этажей. Город задыхался, стены стискивали его железными обручами, и, не в силах из них выплеснуться, он убегал в единственно доступную сторону – вверх. Новые и новые этажи жилых домов достраивали, расширяя, используя все доступное место, а потому если на земле здания отделялись друг от друга крепкой мостовой шириной в пятнадцать футов – как раз чтобы без проблем могли разминуться две повозки, – то на высоте шестого этажа между домами можно было перескочить одним прыжком. Еще этаж-другой, и крыши соприкоснутся, а улица превратится в туннель. Конечно же, если в один прекрасный день все это не завалится.

Местные каменщики достигли абсолютного совершенства в постройке все более тонких и легких стен, но даже они не были чудотворцами – за последний год под руинами трех домов погибли более пятидесяти человек. Совет Каманы уже долгие годы пытался ввести ограничения на новые этажи, но пока там заседали владельцы большей части городских строений, принять такой закон оставалось невозможно. Кроме того, всякий дополнительный этаж – это мастерские, мануфактуры и торговые склады, что были словно вымя мифической Вантийской Козы, которое при каждой дойке дает горсть жемчужин. А только дурак откажется от того, что можно обложить налогом.

Монополия на торговлю со всем островом – оловом, медью и серебром, янтарем, мехами, медом и бесценной древесиной, используемой для строительства кораблей, в том числе и знаменитым анухийским красным дубом, – приводила к тому, что, как говаривали, в Камане даже брусчатка была из золота. Каждый купеческий род, каждая гильдия, каждый прибрежный город старались разместить тут своих представителей.

Деньги притягивали людей, люди притягивали проблемы, проблемы притягивали воров, бандитов, контрабандистов и прочую пену. Лига Шапки вот уже годы имела в Амонерии своих резидентов, торгующих всем, от краденого янтаря до информации. Потому что знание, какой из кораблей идет с полным трюмом, что везет и куда поплывет, стоило пиратским капитанам четвертой части добычи.

Альтсин сумел установить контакт с людьми Лиги, но в первые месяцы предпочитал обходить их стороной. Ведь никогда не известно: Толстый мог оказаться совершенно не в курсе насчет его роли в резне на крышах Понкее-Лаа и в уничтожении Праведных графа Терлеаха, но биться об заклад, что Цетрон-бен-Горон этого не знает, было все равно, что просить акулу, чтобы та позволила погладить ее по языку, в надежде, что она не голодна. А если бы знал – что тогда? Ответ на этот вопрос скрывался в подброшенной монете, на аверсе которой был кинжал убийцы, а на реверсе – гаррота. Анвалар не допустил бы, чтобы некто вроде Альтсина спокойно ходил по миру. По тем самым причинам, по которым он достиг власти над Лигой и встал на битву против графа. Потому что чувствовал себя ответственным за этот мир. Ну ладно: может, не за весь мир, а только за Понкее-Лаа и Лигу, но для Толстого город и был миром, верно?

Потому первые дни Альтсин провел, прислушиваясь к сплетням о людях, за головы которых анвалар назначил цену. И только когда уверился, что его среди них нет, встретился – пару месяцев назад – с неким Севером Райя, руководившим людьми Лиги в Камане. Райя, старый пират и налетчик, принял новичка с настороженностью, но, когда Альтсин выказал знания о Цетроне, вполне достаточные, чтобы не возникло сомнений, что он именно его человек, – угостил вином и пообещал помочь. За соответствующую плату, естественно. Впрочем, ситуация оставалась напряженной, эхо событий в Понкее-Лаа докатилось до Каманы некоторое время назад, однако было это эхо далекое и нечеткое, а потому лояльность местных относительно Лиги Шапки стояла под слабым, слабейшим знаком вопроса. Знаком вопроса на восемь дюймов стали между ребрами, как говаривала воровская пословица.

Скоро он все узнает. Обещал Райю двести оргов за информацию об Аонэль, заплатил треть задатка и сегодня утром получил приглашение на встречу. Та должна была состояться в доме Райи, среди людей, что не предвещало проблем, потому что никто рассудительный не совершает убийства в собственном доме, а к тому же в переданном известии главарь Лиги приказал ему захватить остаток денег, что тоже было неплохо. Может, он просто-напросто оказался честным преступником и действительно нашел некий след этой проклятущей сеехийской ведьмы.

Ну что же, поглядим.

Он мысленно вернулся к Белому пляжу.

Братья Геннар и Лоннар из Вейрхов, возглавлявшие тогда нападение несбордийцев, направили восемьдесят своих длинных кораблей к городу и потребовали, чтобы им отворили ворота. Милостиво предложили, чтобы все, кто хочет уйти, покинули Каману, взяв столько добра, сколько сумеют унести, и гарантировали неприкосновенность всякому ремесленнику, решившему остаться. Вор порой раздумывал, во что превратился бы город, исполни его жители требования морских пиратов, которым нужны были не столько сказочные богатства, сколько база для дальнейших завоеваний. На островах Авийского моря им становилось тесно, а Амонерия искушала богатством, ласковым климатом и слабостью, что проистекало из разделения власти на острове между десятками ссорящихся племен и кланов, запутанных в густую сеть взаимных войн, родовой мести и не сведенных счетов. Вот просто приплывай и забирай, что хочешь.

Им бы стоило задуматься, отчего же никто до сих пор не захватил этот остров.

Двадцать лет назад Камана отказала, цехи встали на стенах, ров наполнился первыми трупами.

А потом из глубины суши пришел туман.

Многие охотно рассказывали о той битве, и от историй стыла в жилах кровь. Якобы туман растворял человеческую кожу, ослеплял и парализовывал несбордийцев; якобы в нем, словно в испарениях из Урочищ, скрывались демонические твари, разрывавшие захватчиков на куски и высасывавшие у них живьем костный мозг. Якобы несбордийские чародеи не сумели разогнать туман, поскольку тот на самом деле был эманацией сеехийского племенного бога, о котором аборигены говорили неохотно, и который пожрал морских разбойников живьем.

Приор Энрох, расспрошенный об этом, лишь улыбался и пояснял, что туман появляется несколько раз в году вместе с изменением направления ветров, что веют над океаном. Когда теплый воздух от горячих болот подходит к морю и сталкивается с холодным утренним бризом, стена тумана может встать на сто футов ввысь и кажется тогда огромной периной, которой Милостивая Госпожа прикрыла кусочек острова. Испарения густы, словно молоко, и нужна сотня сильных магов, чтобы их разогнать. Как легко догадаться, сеехийцы умеют предвидеть его появление.

Они ударили на рассвете силой тридцати племен, соединенных в камелуури. Воинов у них было не больше, чем у захватчиков, но сражались они на своей территории. Не позволили несбордийцам поставить стену щитов, из-за которой лучники ударили бы по хуже бронированным аборигенам. Лишили их зрения, разъединили на небольшие отряды и отрезали от пляжа и кораблей, на которые остатки северных мореходов попытались было отступить. И выбили до последнего человека.

Когда набожный старик рассказывал об этом, глаза его живо светились, а движения обретали необычную точность. Вместо члена монашеского ордена появлялся солдат – даже больше, офицер. Это было знание, которым не мог обладать Альтсин-вор, в отличие от Альтсина-дурака, одержимого богом. Просто напрашивался вопрос, где Энрох служил и какие жизненные ветра занесли его меж ласковых ладоней Великой Матери.

Альтсин уклонился и не стал об этом спрашивать.

Потом приор печально рассказал, как остатки несбордийской армии, отчаявшиеся группки по несколько – до десятка – человек, подходили под стену и бросали оружие, моля, чтобы их впустили в город. Камана отказала, возможно тем самым спасая собственное существование. Потому что, не стань она сопротивляться захватчикам или дай им приют, сеехийцы наверняка бы ее уничтожили.

И для этого вовсе не понадобился бы штурм стен: хватило бы просто прервать купеческие пути, уничтожить караваны, которые осмелились бы выйти за пределы города, отрезать Каману от воздуха, каким была для нее торговля, – и судьба города оказалась бы предрешена. Он продержался бы некоторое время, подвозя морем провиант, вот только что бы это дало? Город существовал для обмена товарами с местными племенами. Без торговли он становился ничем.

Альтсин глубже нырнул в полумрак улиц. Внизу магазины, над ними мастерские, на самой вершине – жилые помещения, где в комнатках размером десять на двенадцать футов гнездились шесть, а порой и восемь человек, спящих на ярусных нарах, словно солдаты в казармах. Но они принимали это без жалоб: в Камане не многим хотелось селиться навсегда – сюда приезжали с континента, чтобы пожить несколько лет, трудясь от рассвета до заката, и вернуться в родную сторону с несколькими кошелями, набитыми золотом.

Конечно, при условии, если весь дом не свалится на голову.

Альтсин вышел на одну из четырех торговых улиц, которые на первый взгляд казались необычайно широкими, но при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что в них всего-то несколько десятков шагов в каждую сторону. Именно в таких местах вставали странствующие продавцы быстрой еды, представители профессии, единственной в своем роде, которых вор впервые увидел именно здесь. Повозки их ездили улицами-туннелями, тарахтя по брусчатке, а хозяева прямо под дверями магазинов продавали горячие супы, лепешки с грибами, ветчиной или плодами моря, разведенное вино и другие вкусности, которыми человек мог набить брюхо во время короткого перерыва в работе. Так жила бóльшая часть города, засыпая в тесноте, как преступники в тюрьме, непрестанно в трудах и питаясь абы чем из движущихся лотков.

Вор миновал торговую площадь, равнодушный к доносящимся до него обещаниям свежайшей в городе рыбы и говядины, той, что мычала еще на рассвете, и направился в сторону монастыря. Хотя он и не принес обета послушничества и приор не обладал над ним никакой формальной властью, Альтсин знал свои обязанности. Кроме того, лучше не выделяться. Близился вечер, ему нужно было еще прополоть грядки с луком, накормить коз, вымести двор, принять участие в вечерних молитвах. Потом его ждал скромный ужин в монастырской столовой, мойка посуды на кухне и, если не изменяла ему память, обход города до полуночи. В Камане тоже были свои бедняки, нищие, бездомные и девки.

Те, кому не повезло, оказывались на улице – как и в любом другом городе, – вместо подушки получив отчаяние, а вместо одеяла беспомощность; название же ордена, Братья Бесконечного Милосердия, обязывало. Вор не знал, как оно происходит в других орденах, в Понкее-Лаа он насмотрелся на подлость и мерзость жрецов всех богов, но здесь приор серьезно подходил к исполнению своих обязанностей.

Монахи каждую ночь выходили тройками в город, неся хлеб, сушеную рыбу и горшки с супом, обернутые в толстые пледы, чтобы те удерживали тепло. Оделяли супом выщербленные миски, протягиваемые трясущимися руками, ломали хлеб и рыбу, осматривали раны, порой, в особенно холодные ночи, забирали замерзших в монастырь. Альтсин выходил на ночную работу раз в несколько дней, и, сказать честно, это ему нравилось. Он оделил монастырь щедрым взносом и предпочитал, чтобы деньги шли на нечто подобное, а не на золоченую обивку стула приора. Он и сам слишком хорошо помнил, каково оно, сидеть в темноте вонючего закоулка в надежде, что попискивающая крыса подойдет на расстояние удара палкой.

Он помнил вкус таких крыс, потрошенных обломком ножа, найденным на свалке, и печенных на горсточке щепок от древесины, выброшенной морем. Если бы Толстый не приметил его однажды на улице… ладно, если бы Альтсин однажды не попытался обокрасть Цетрона и не был им пойман, мог бы не дожить и до двенадцати лет. Может, именно потому он любил эти ночные странствия монахов; было в этом нечто… проклятие, он не находил точного выражения – просто было в этом что-то хорошее. Наполнить желудок голодного, напоить жаждущего, перевязать раненого… И – это уже его личный вклад – бросить в деревянные миски несколько медяков или обрезанную десятку. В принципе, нищим нельзя давать деньги, поскольку те потратят их на дешевое вино, но, яйца Близнеца Моря, это же его деньги, и если мог благодаря им облегчить кому-нибудь жизнь, то не всяким там умникам совать туда нос. Особенно таким, кто никогда не бродил ночами по закоулкам каманского порта.

Нынче после заката он должен был выйти на обход вместе с братом Найвиром и братом Домахом. По крайней мере скучно не будет.

Глава 5

Колодец был пуст. Сан Лавери мерзко выругался. Деана уголком глаза приметила, как один из сопровождавших их иссарам кивнул товарищу, обронил несколько тихих слов и четверо исчезло между скалами. У прошлого сухого водопоя они сделали то же самое. Она же решила, что попытается узнать, что они нашли, позже, а теперь просто оперлась о повозку, скрываясь в тени, руки ее поглаживали рукояти тальхеров. Чувствовала Деана себя так, словно кто-то уставился на нее поверх арбалетной стрелы.

С третьего дня пути она знала: что-то не в порядке.

Источники на пути были осушены. Все шесть. Каменные углубления, желобки между скалами, прудики, обведенные кругами старательно выложенных камней. Всюду сухо, словно во рту у тысячелетнего трупа, лежащего в песках Травахена. Правда, перед ними этой дорогой шли коноверинцы и их слоны, но за несколько дней водопои должны наполниться хотя бы частично. Кроме того, в пустыне никогда не осушают источники до дна, в ином случае вода может уйти в глубь земли и уже не появиться. Если коноверинский караван так сделал… Но нет, у них были местные проводники, а те знали законы пустыни. Кроме того, шли они с собственными припасами.

Нет. Что-то было очень неправильно. В двух местах, похоже, источники пытались углубить, вал камешков, окружавший ямы прудов, выглядел слишком свежим, словно предыдущий караван тоже не нашел воду. Но все же отправился дальше. Что ж, на середине пути лежало Око Владычицы, глубокий, в триста футов, колодец, выкопанный в живой скале две с половиной тысячи лет назад по поручению самого Харуды. Знаки на каменной облицовке были вытерты ветрами и бесконечным числом ладоней, набожно ее оглаживающих. Гласили же они, что «Колодец выкопан по поручению Харуды в год двадцатый и первый после Явления, когда он повел своих Верных против самондейцев». Легенда гласила, что колодец этот не пересыхал никогда, по крайней мере, Деана – а была она Песенницей Памяти – не слыхала о том, чтобы Око Владычицы поскупилось на свои слезы для путников. До сегодняшнего дня.

Сама не могла в то поверить, но ведра, опускаемые по воду, вытягивали без следа влаги, а брошенный внутрь камень не отзывался плеском. Черное отверстие, казалось, насмехалось над ними.

Деана сильнее оперлась о борт повозки, почувствовав, как та зашаталась. Плохо. Еще пару дней назад она даже не дрогнула. Их запасы воды сократились уже на три четверти, караван ведь рассчитывал на пустынные источники, а теперь перед ними начиналась самая трудная, сухая часть Сак Он Валла. Местность там почти постоянно идет вверх, животные станут больше уставать и больше пить. Верблюды наверняка выдержат, их горбы еще наполнял жир, но кони, как верховые, так и тягловые, падут на половине дороги. О людях Деана переживала меньше всего, знала рассказы об отчаянном человеке, который, обладая лишь баклагой воды, странствовал по пустыне двенадцать дней.

Как всегда облаченный в синь, Сан Лавери отыскал ее взглядом и жестом попросил приблизиться. Он стоял около колодца в сопровождении Ганвеса х’Нарви, командовавшего иссарскими охранниками, и темного капитана кувийских лучников, просивший называть его Веткой.

– У нас проблемы, ависса, – коротко обронил кувиец.

– У меня есть глаза. И разум позади них. Что хотите делать?

Иссар откашлялся, пожал плечами так, что рукояти ифиров подскочили на добрый дюйм.

– Я уже говорил, но повторю… Мы можем идти вперед, ночами, скрываясь от солнца… Если найдем воду… кони выживут… Если источники будут сухими… можем коней убить, перенести остаток воды на верблюдов, товар спрятать и вернуться за ним позже… Когда дойдем до Кан’нолета…

Деана уже привыкла, что Ганвес обычно рвет слова, выбрасывает их из себя короткими сериями, делая ощутимые перерывы, и к тому же – шепчет, словно выдавая всем страшную тайну.

Но его план был хорошим. Отчаянным, но хорошим, потому что давал всем шанс выжить. Оставалась лишь одна проблема.

– Эти кони – товар. – Проводник каравана поджал губы, стер пальцами капли пота, выползшие из-под синего тюрбана. – Точно так же, как и камни в сундуках. В Кан’нолете нас ждет купец.

– Странные слова… слова торговца, а не проводника… У тебя вложения в караван?

Иссар попал в точку, но онолед не выглядел пристыженным.

– Как и у многих. У меня – тоже. А потому какие есть еще предложения?

Воин с закрытым лицом проворчал что-то на диалекте восточных иссарам.

– Что ты бормочешь?

Рукояти мечей снова подскочили на дюйм. «Неважно».

– Это старая пословица, онолед. – Деана улыбнулась под экхааром. Старая, но мудрая. Означает она примерно: «Травахен любит играть в кости – костями дураков и алчных людей». – Он прав. Если мы пойдем ночами, возможно нам удастся выиграть день-два, но, если и остальные источники на трассе пересохли, нам в конце концов придется убить лошадей. Но мы и верблюды доберемся до оазиса. Можем и повернуть, тоже двигаясь ночами. Дорога в Савандарум – ближе, и если мы начнем экономить воду уже сейчас, наверняка доведем до места всех животных. Потом ты сможешь взять больше повозок с припасами и попытаться еще раз. Естественно, будут затраты.

Темные глаза смерили ее гневным взглядом.

– Онолед, – она постаралась, чтобы на этот раз он услышал в ее голосе легкое напоминание, – это не моя вина. И не твоя, и никого из каравана. Это Травахен… Она дает и отбирает воду, открывается или закрывается перед людьми. Ты можешь рискнуть утратить животных, отправляясь на восток, – или потерять деньги и время, возвращаясь на запад. Мое паломничество может подождать… Остальное зависит от тебя.

Он расслабился и неожиданно легонько улыбнулся.

– Прости, ависса, это мудрые слова, которые должны были прозвучать прежде, чем раздались тут другие.

Темнокожий капитан лучников скривился, но промолчал.

– И ты права. – Бородатый мужчина глубоко вздохнул. – Это мое решение. Нынче клонит к вечеру, до сумерек осталось несколько часов, мы собирались разбить лагерь и отдохнуть, а потому так мы и поступим. После заката я скажу вам, отправляемся мы дальше или возвращаемся. Отдохните, скорее всего, в любом случае будем мы идти всю ночь.

Деана почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Онолед смотрел куда-то в сторону, Ветка внимательно уставился на носки сапог. Она перевела взгляд на Ганвеса. Он кивнул.

Получасом позже он вопросительно кашлянул перед ее шатром. Два полотнища давали немного уединенности, позволяли снять на время экхаар, умыть лицо наперстком бесценной воды, успокоить жажду. Она пригласила его внутрь, он вошел и присел напротив, не открывая лица. Она чувствовала… знала, что он изучает ее, удивленный чужой красотой, светлыми глазами, следом меекханской крови в ее венах. Г’версы обитали дальше к востоку, чем ее племя, реже смешивали кровь с другими людьми, а если такое и случалось, то заметно было не слишком сильно, поскольку кочевники Малых степей тоже отличались невысоким ростом, темными волосами и смуглой кожей.

– Пять дней, Ищущая… Уже пять дней мы странствуем от пустого источника к водопою, наполненному пылью… Это неестественно… – Он по привычке шептал.

Она глотнула немного воды из глиняного кубка. Та была теплой, но на вкус – превосходной. Ничто так не улучшает вкуса воды, как магические слова «уменьшение рациона». Деана без слов указала на второй кубок и на мех, лежащий рядом. Мужчина покачал головой:

– Я уже выпил свою порцию… Но спасибо…

– Вы что-то нашли? – У нее не было ни сил, ни желания ходить вокруг да около цели его визита.

– Кто-то запечатал водопои.

– Как?

– Чарами. Ловко. Глиняная печать с заклинанием… Из сырой глины, смешанной с песком и солью… Положенная неподалеку от источника на солнце…

Он подал ей плоский серо-коричневый кружок толщиной в палец и шириной в восемь дюймов. Серия знаков, глифов и похожих на примитивные руны символов шла спиралью по его нижней стороне. И вправду, нелегко было бы понять, что они имеют дело с магическим артефактом, когда бы не чувство, что она держит в руках кусок льда, когда бы не внезапный запах цветов, наполнивший ее нос, и не мурашки, пошедшие по ногам. Она отложила печать. Неприятные чувства исчезли.

– Когда лежит на земле знаками вниз… Сила чувствуется слабо… идет к земле… нужно об него споткнуться, чтобы понять, что это не обычный камень… А когда солнце высушит глину… печать начинает трескаться и ломаться… – Чтобы продемонстрировать, о чем речь, командир иссарских охранников отломал несколько кусочков от края диска. Те распадались от легчайшего прикосновения. – Через два-три дня печать растрескается и заклинание утратит силу… а через десять песок и ветер смелют ее остатки в пыль и не сохранится и малейшего следа… Я мог бы поставить все, что заработал за последний год… да… а то и за два года… что первые источники на пути уже полны воды…

Он быстрым движением вынул кинжал и ударом рукояти расколол глиняный кружок. У Деаны закружилась голова, запах цветов внезапно смешался с вонью гниющего мяса, по ногам словно пробежала колонна муравьев. Ганвес сделал быстрый жест, словно что-то ловил и отбрасывал. У нее чуть не вывернулся желудок, едва не испортив целый кубок драгоценной воды.

– Знающий… Ты Знающий.

– Да… Не слишком сильный… но я умею чувствовать смрад чар. – Он наклонил голову, словно к чему-то прислушиваясь. – Все, заклинание исчезло, вода возвращается на старые тропы. К вечеру Око Владычицы наполнится водой.

Деане понадобилась минута, чтобы прийти в себя и упорядочить мысли.

– Но если ты знал, то почему не сказал об этом Лавери?

– Потому что я сомневался. И продолжаю сомневаться… Это не его дело, не кувийцев, маввийцев и даже не тех проклятущих махаальдов… Это наше дело…

– Пустыня не принадлежит никому.

– Она – да. Но оазисы и источники – другое дело… Если бы этот некто, – Ганвес указал на сломанную печать, – отравил колодцы или уничтожил их каким-то другим образом, г’версы, п’камеи и прочие восточные племена сделали бы все, чтобы его отыскать. Не было бы такой силы в мире… что смогла бы его уберечь. Д’яхирры тоже бы преследовали его… и ты об этом заешь, ависса.

Ей не требовалось это подтверждать. Нужно ли комментировать восход солнца?

– Но та… магическая печать, которая и сама бы распалась через несколько дней… не знаю, что это значит… Зачем…

Она смотрела на глиняные остатки и думала. Кто-то на несколько дней осушал колодцы на пути в Кан’нолет.

– Мы собирались отправиться через два дня… – пробормотала Деана.

Он вздрогнул.

– Если бы мы отправились, как планировали, – продолжала она, – наверняка бóльшая часть источников уже наполнилась бы водой. Может, одно-два заклинания еще держались бы, но мы бы не обратили на это внимание, порой ведь так случается. Но шесть источников подряд… Мы двинулись слишком рано, потому что караван с яшмой не добрался до нас, – и лишь потому узнали обо всем этом… Кто-то охотится, но не на нас. Охотится на коноверинцев.

Он засмеялся шепотом, походившим на осыпающийся песок:

– Я знал… что-то я упускаю, словно пытался поймать среди ночи пустынного тушканчика… В этом все и дело… Все ясно…

– Ничего не ясно, Знающий. – Деана допила остаток воды, отставила кубок. – Почему тот караван не повернул? Они находили один пустой источник за другим, но все равно шли вперед. Было у них – сколько? – больше пятидесяти животных и сотня людей, к тому же те два слона, а как я слышала, каждый из них пьет как десяток лошадей. Они не взяли достаточное количество воды, чтобы пройти весь путь без пополнения припасов. И все же они отправились вперед, вместо того чтобы повернуть на третий день.

– Мы тоже пошли вперед…

– Тоже… но даже сейчас, на половине пути, мы можем возвратиться, не потеряв ничего, кроме времени и денег. Они рисковали куда сильнее. Почему?

Ганвес чуть пошевелился. Она снова почувствовала его изучающий взгляд.

– Как полагаешь, Ищущая, почему?

– Не знаю, – покачала она головой. – Слышал пословицу: «Почему люди совершают глупости в пустыне? Потому что они глупы»? Потому что рассчитывают на счастье. Им кажется, что боги даруют им особенную милость. Верят в собственное бессмертие. Или у них просто нет выхода. Коноверинцы хотели добраться на восток, к морю, вроде бы здесь им делать было нечего, их посольство передало Меекхану дары и послания. Они не везли слишком много богатств, это не купеческий караван, зато у них – сотня людей, в большинстве своем вооруженных… Отдельным вопросом остается, зачем им столько охранников, но если бы кто-то хотел их перебить и не имел двух или трех сотен воинов, то использовал бы наилучшее оружие, какое есть в этой части света.

Она указала на бурдюк. Ганвес склонил голову набок:

– А есть у тебя какая-то идея, Ищущая… почему они не повернули?

Она улыбнулась:

– Я всего лишь обычная девушка из небольшой афраагры, куда мне там до мудрости великих мира сего. А ты, воин? Что ты думаешь?

– Овец в загон ты ведешь либо с помощью собак… либо выбирая им проводником самого умного барана… Они шли за проводником… наняли, как я слышал, в Савандаруме десятерых махаальдов.

Из всех племен, кочующих в пустыне, махаальды обладали самой скверной репутацией. Считались изменчивыми, двуличными бандитами, готовыми на все за горсть золота. Разбойничали, крали и грабили, когда могли, а обмануть кого-то не от их крови считали чуть ли не своей обязанностью. На презрение остальных пустынных народов они отвечали наглостью и легендарной жестокостью. Но были такие пути на Травахене, которые знали лишь они, и случалось так, что только они оказывались под рукой, когда кому-то требовались проводники.

– Коноверинцы должны были оказаться в отчаянии… – Шепот иссарского воина сделался едва слышным. – Куда они спешили, ависса?

– А это важно?

– Нет… не важно.

– Именно. Впрочем, – она насмешливо хмыкнула, – скоро ты сам удовлетворишь свою любознательность.

– Откуда ты знаешь, что мне интересно?

– Ты сам говорил: это наши источники. Никто не имеет права накладывать на них чары, даже такие, что развеиваются сами собой. Кроме того, ты снял заклинание, и к вечеру Око Владычицы наполнится водой. Я поставлю все, что я не заработала еще за последний год, что мы отправимся на восток.

Знающий издал серию свистов, которые наверняка были смехом.

– Да, Ищущая, мне интересно… Но у меня есть и обязанности… На этом пути еще не случалось, чтобы кто-то пытался охотиться на такой большой караван, как этот, перед нами… И первый раз я вижу, чтобы использовались подобные чары. Эти глиняные печати – работа по-настоящему умелого мага. А может – магов… А обычные пустынные бандиты не обеспечат себе такие услуги. Если какой-то заскучавший чародей принялся искать дополнительный источник дохода, его нужно как можно скорее остановить, поскольку, если разойдется весть, что путь из Савандарума в Кан’нолет не безопасен… караваны начнут выбирать другие дороги… мое племя потеряет…

Она кивнула. Обязанности по отношению к племени она понимала как всякий, рожденный в горах. И она также знала, отчего Ганвес посвящает ей столько времени. Белые ножны тальхеров… Исключительно поэтому. Если они желали разобраться с таинственным делом, помощь мастера меча имела бы значение. Но она была ависса, Ищущая, и не подчинялась ничьим приказам. Если он хотел ее помощи, ему следовало ее убедить. Или заинтересовать.

На самом деле Кан’нолет мог подождать. Вроде бы за последние две с половиной тысячи лет он не сдвинулся с места.

– Кувийцы знают?

– Еще нет… Кроме того, я не представляю себе, чего ждать… Может, мы доберемся до Кан’нолета и ничего не случится?.. Как знать?.. Я лишь предупредил Ветку, что у нас могут быть проблемы… Завтра вышлем вперед двух людей на верблюдах… Они проверят следующий источник…

– Если ты прав, он наверняка еще окажется запечатан.

– Тогда его распечатают… Кроме того, мы наполним тут бочки, напоим животных. И мы будем осторожны… Очень осторожны…

Интерлюдия

Мужчина шевельнулся и застонал, а потом заперхал и захрипел. Наконец, фыркая и плюясь красными каплями, перевел дыхание, а потом перевалился на живот. И пополз: медленно, выбрасывая вперед правую руку, вцепляясь ногтями в землю и подтягивая остальное тело. Левая рука, почти отрубленная в локте, тянулась за ним следом, словно некий отвратительный плод, соединенный с плечом пуповиной сухожилий и клочьями кожи. Ее пальцы подрагивали, словно ножки насекомого.

Йатех прекратил чистить меч, встал и подошел к тому, кто еще минуту назад был актером, комедиантом, членом процветающей труппы. Придавил коленом его спину, приставил кончик меча к основанию черепа.

– Не двигайся, и все пройдет быстро.

Йатех не знал, может ли жертва его понять, но укол в шею, наверное, сказал все необходимое, поскольку мужчина замер и – о чудо! – прижал подбородок к груди, открывая затылок. Черный клинок гладко вошел между позвонками, перерезая спинной мозг и прекращая муки. Йатех вырвал оружие, энергично встряхнул и прошелся тряпкой по лезвию. Жест ненужный, поскольку к клинку из вулканического стекла кровь не липла. Как и все остальное. Но привычка позволяла занять руки и отвлекала мысли от других дел.

Всхлип справа приказал ему развернуться. Одиннадцать душ – четыре женщины и семеро детей – сидели посреди поляны, сбитые в группку, жались друг к другу и плакали. Глаза их наполняла смесь печали, шока и безумия; еще четверть часа назад у них были мужья, отцы, братья и кузены, а сейчас из всей Ошеломляющей Труппы Комедии Савероно осталась лишь дюжина членов с единственным мужчиной, который стоял на коленях перед той странной черноволосой девкой и дрожащими руками вручал ей оправленную в дерево книгу.

Йатех вернулся на свое место под стеной повозки, размалеванной летящими птицами, но садиться не стал. Во взгляде одной из женщин он видел рождающегося демона, обещание насилия, безумия, которое в любой момент могло подтолкнуть ее к чему-то безрассудному. Смотрел он на худую руку, что нащупывала нечто за пазухой.

– Какой из них – твой? – спросил он громко, притягивая к себе ее взгляд.

Да, он был прав, безумие и ненависть почти пришпилили его к повозке.

– Что?

– Ребенок. Какой из них твой?

Она указала на маленькую, пятилетнюю, наверное, девочку, которая смотрела вокруг глазами младенца: последние четверть часа лишили ее всего, может, даже разума.

– Смотри за ней. Она способна сделать какую-нибудь глупость.

Сунул меч в ножны и указал взглядом за спину женщины.

Та повернулась и побледнела. А потом склонилась вперед, медленно, словно подрубленное дерево, почти упершись лбом в землю. И застыла так, сотрясаясь от немого рыдания. Похоже, один из тех, кто пытался сбежать, был ее близким родственником.

Иавва вышла из-за купы кустов, как всегда, беззвучно, со своей инстинктивной непринужденной грацией. Словно заранее знала, куда поставить ногу, чтобы не треснула ветка, не зашелестела листва. Оба кинжала ее были в ножнах на бедрах, а короткая сабля – на поясе, но это не имело значения. Несколько минут назад она доказала, что даже с ножом у горла она в сотню раз опасней большинства воинов с оружием в руках. А теперь, возвращаясь к лагерю, показала еще, что бежать от нее тоже не имеет смысла.

Он внимательно смотрел на нее в поисках хотя бы следа усталости, злости либо гнева – хоть чего-то, что должен чувствовать человек, который только что вел смертельный бой. Ничего. С того момента. как они захватили ее в том мрачном замке, с момента, как Малышка Канна вплела в ее почти белые волосы прядку своих, черных как ночь, и дала ей имя, Иавва шла за ней, выполняя любой приказ. Но не отзывалась и словом; никогда, даже во время самого ожесточенного боя, она не издала звука громче, чем быстрое дыхание. Была она тихой, словно сама смерть. И настолько же действенной.

Он отвел взгляд от светловолосой убийцы и бегло осмотрел окрестности: семь повозок, два угасающих костра, растянутые между деревьями веревки с сохнущим бельем – идиллия. И только дюжина трупов мужчин и женщин портила вид, но случившееся здесь было ценой, которую они заплатили за свой выбор. Причем еще не завершенный.

Йатех и обе его спутницы поняли, что нечто не в порядке, уже когда приближались к лагерю. Навстречу им выбежали только дети постарше, лет восьми – двенадцати. И хотя они улыбались и показывали разные фокусы вроде жонглирования и акробатических трюков, движения их были нервными, а гримасы, кривящие лица, – искусственными. В лагере же, внутри круга повозок, хотя мужчины широко скалились, а управляющий всем старик приветствовал их, радостно раскинув руки и приглашая на ужин, они лишь утвердились в своих подозрениях, поскольку женщины удерживали малышей рядом с собой и не приближались, как бывало это раньше, к гостям.

Потом все покатилось под гору.

Едва они сошли с лошадей, несколько мужчин бросились к ним с короткими мечами, ножами, топориками и палками, одному даже удалось зайти к Иавве сзади и приложить клинок к ее горлу.

Малышка Канна тогда улыбнулась, и была это единственная искренняя улыбка, какая случилась в том месте, – и вспыхнула резня.

Тот, что держал нож на горле Иаввы, погиб первым, с ладонью, проткнутой кинжалом с молочным клинком, и с брюхом, распоротым от паха до подвздошья.

Йатех помнил, что не стал ждать, что случится дальше, его ифиры выскочили из ножен, может, на четверть доли мгновения позже, чем кинжалы светловолосой, но именно его мечи принесли вторую, третью и четвертую смерти в этом лагере. Транс битвы наполнил его тело за половину шага и толкнул на кровавую тропу.

Меньше чем за двадцать ударов сердца все закончилось.

Последние трое нападавших, увидев резню среди сотоварищей, остановились и побежали в лес. Малышка Канна бросила Иавве единственное слово, а Йатеху указала на остальных обитателей лагеря, на женщин и детей:

– Собери их в одном месте. Быстро.

Он собрал, отрывая воющих женщин от умирающих мужчин. Он не испытывал к ним сочувствия – хотя он не был уже иссарам, не заслонял лица и не произносил кендет’х, непросто вырваться из привычного способа видения мира. Они приехали сюда на встречу, а значит, были гостями. Закон гостеприимства свят, а нарушение его имеет свою цену. Там, где Йатех рос, такие вещи воспринимали скорее сердцем, чем разумом, но, пожалуй, именно поэтому они оставались с человеком на всю жизнь.

А еще глубже, сильнее понимал он то, что племя, клан или род – по сути, единое тело, а значит, последствия неудачи должны касаться каждого. Эта группа наверняка выиграла бы, если бы их нападение удалось, а потому совершенно естественно, что они вместе принимают на себя и плату за поражение.

Теперь он стоял, опираясь на борт повозки, и наблюдал, как Иавва встает перед сбившейся группкой, совершенно равнодушная к их всхлипам, а Малышка Канна просматривает врученную ей старую книгу. Это за ней они сюда прибыли.

Девушка сидела на поваленном стволе дерева, держа манускрипт на коленях, а мужчина, преклонивший перед ней колени, не смел поднять взгляда. Кожаный корешок огромного, добрых двадцати дюймов высотой и пятнадцати шириной, тома было не обхватить одной рукой. Такая книга, если бы оправить ее в благородное дерево, золото и драгоценные камни, стала бы украшением любого монастыря или храма и совершенно не подходила к лесной полянке вдали от человеческих обиталищ. Но его черноволосая госпожа казалась довольной.

– Как прошло Большое Собрание? – спросила Малышка Канна старика таким тоном, словно последние четверть часа ничего не происходило.

Мужчина открыл и закрыл рот, не издав ни звука.

– Приехали Неистовые Жонглеры и Акробаты Амзица? Помню их выступление три года тому. – Канайонесс засмотрелась куда-то в пространство. – Они были ослепительны. Особенно тот молодой блондинчик. Не знаю его имени, но ты должен понимать, о ком я, у него было разрубленное ухо, и он зачесывал волосы набок, чтобы это скрыть. Полагаю, совершенно зря, такой шрам добавлял ему шарма. Может, помнишь, как его звали? – Она одарила старика своей самой ослепительной улыбкой.

Йатех уже видел такие изменения настроения, и не один раз. Сейчас она выглядела молодой дамой, пытающейся, ластясь с очарованием подростка, выманить что-то у своего деда. Тем временем предводитель уже несуществующей театральной труппы смотрел на нее с лицом человека, который пытается очнуться от пугающего кошмара.

– О… – Девушка глянула на очередную страницу в книге, почти утратив интерес к старику. – Это нельзя использовать, обманщик рисовал с чужих слов.

Энергичным движением она вырвала листок и бросила его на землю.

– Ну так как, помнишь его имя?

Мужчина не ответил.

– Керу’вельн, подойди-ка.

Йатех вздохнул и отлип от стены повозки.

– Вынь меч.

Он вынул.

– Приложи к его уху.

Он исполнил приказание, видя, как в глазах Малышки Канны разгораются шаловливые искорки.

– Отрежь его.

Старик охнул и вздрогнул, а темный клинок слегка надрезал кожу и окрасился красным.

Йатех отвел меч от головы мужчины, коротко стряхнул его и вложил в ножны.

– Ты закончила?

Она улыбнулась снова – так, что любой бы растаял в той улыбке. Пока не заглянул бы в ее глаза.

– Снова непослушание?

– Не может быть непослушания в деле, которое вне клятвы на верность. Но… – он пнул старика, – я советую ответить. Моя вторая приятельница исполняет все, что велят.

Мужчина склонил голову.

– Лирин, – прошептал он. – Его звать Лирин, госпожа.

– Тот блондин с разрезанным ухом? Красиво. Звучит почти как леуврее, что на ангуанском значит «гордо идущий». А это бы ему подошло, он хорошо ходил по канату. Керу, сюда.

Он чувствовал дрожь под кожей, когда она сокращала его новое имя. Имя, на которое он отзывался, но к которому пока не привык, все еще думая о себе как о Йатехе д’Кллеане. На самом-то деле ее развлечения и игры не имели для него особого значения. Но, когда она обращалась к нему таким-то образом, он знал, что, заглянув ей в глаза, увидит чешуйчатую тварь, выныривающую, чтобы осмотреться, из глубин.

Он подошел, сосредотачиваясь на книге. Она не объясняла, что ей нужно, как раньше не говорила, отчего отправляется в это длинное, уже много дней тянущееся странствие, в конце которого они повстречали посреди леса группку актеров и фокусников. А он не расспрашивал. Прошло несколько месяцев совместного путешествия, еще чуть-чуть – и закончится его служба. Что будет потом? Он над этим не задумывался. Важно было лишь то, что он видел новый рассвет.

Том наполняли рисунки. Иллюстрации, выполненные, похоже, разными людьми, в разных манерах и на разных материалах. Йатех видел пергамент, покрытый завитками красной и черной туши, из которых только внимательный наблюдатель сумел бы выделить абрис горного хребта и присевшего на нем замка. Рядом, на толстой странице веленевой бумаги, был изображен городской закоулок, темный и душный, открываясь на небольшую площадь, наполненную лавками. Канайонесс переворачивала страницы, открывая ему новые картинки: город, залитый светом гаснущего солнца, перекресток с имперским верстовым столбом, скрытая в лесу приземистая халупа, сад с тысячью деревьев, обсыпанных бледно-розовыми цветами, скальный палец, торчащий посредине равнины, словно последний зуб в старческом рту, селение в долине.

Некоторые рисунки были выполнены с чудесным совершенством, передавали малейшие подробности и прекрасные цвета, другие представляли собой лишь серию пятен и штрихов, и только через некоторое время человек замечал на них абрисы мест и пейзажей. Они разнились, как разнились материалы, на которых их рисовали: от пергаментов, не всегда высокого качества, через бумагу – и до тонких деревянных досочек и кусков березовой коры. Он заметил даже нечто, что выглядело как кусок материи, покрытой воском, на которой некто кропотливо выковырял берег некоей реки.

Малышка Канна просматривала книгу страница за страницей, на миг останавливаясь на каждой картинке и внимательно в них вглядываясь. Порой она трогала рисунок пальцами или водила по нему ладонью, не обращая внимания на то, что размазывает краску. И хотя еще три страницы были вырваны и брошены на землю, выглядела она довольной.

– Хорошая работа, – похвалила она не пойми кого. – Я не ошибалась, что в актерах и фокусниках дремлют самые разные таланты. – Взглянула на Йатеха, приподнимая красивые брови. – Ты не спросишь, зачем нам книга?

Он пожал плечами. Уже несколько раз они путешествовали сквозь порталы, чьи врата были заякорены в местах, размещенных на рисунках. Можно было не спрашивать.

– Не спросишь, – с некоторым весельем констатировала она. – Потому что знаешь, что мне хотелось бы, чтобы ты спросил. Делаешь это мне назло? Из-за чего? За вчерашний нагоняй?

Вчерашний нагоняй. Иавва не сражалась уже лишь кинжалами, использовала теперь еще и саблю, а он даже в трансе битвы едва мог отбивать ее атаки. Но он учился. Все время учился. Нет, в уроках их роли ученика и учителя не изменились, но он не переживал из-за поражений. А потому дело было не в очередном унижении.

– Нет. Просто мне не интересен ответ. Ты получила то, за чем мы пришли?

– Как видишь. – Она указала на книгу. – Даже больше. Некоторые из тех рисунков – истинные чудеса, куда их творцы вложили свои сердца.

– А это имеет значение?

– А как же, мой Носящий Мечи. Причем немалое.

В ее руках появился очередной рисунок, в котором Йатех узнал набросок, созданный уже мертвым бароном. Малышка Канна аккуратно разместила его между остальными рисунками, закрыла том и похлопала по дереву обложки.

– Готово. Ну почти.

Взглянула на старика:

– Не хватает, по крайней мере, шести рисунков, которые я заказывала. Сколько групп не добрались?

– Три. Три, госпожа.

– Наипрекраснейшая Компания Салога, Три Брата и Собака – и?..

– Веселый Фендес и Его Девицы, госпожа.

– Ах, верно, именно он. Была у него такая чернявка, у которой в пальцах жил талант рисовальщика. Я рассчитывала на ее рисунки гор Прощания. Они вообще добрались туда?

– Не знаю, – мужчина покачал головой. – Не приехали на Собрание.

– Знаю, ты уже говорил. – Канайонесс ласково улыбнулась. – Скажи, там было так же красиво и красочно, как и три года назад? Шатры, выступления, торговля фокусами, поединки акробатов и пожирателей пламени до самого утра?

– Да… да, госпожа. – Старик внезапно скрыл лицо в ладонях и расплакался тихими, рвущими уши всхлипами. – Так оно и было.

– И ты хотел бы туда вернуться? Через три года?

Он или кивнул, или согнулся еще ниже, всхлипывая.

– Так с чего тебе пришло в голову напасть на нас? Кто тебе о нас рассказал? Кто приказал схватить?

Тон ее голоса не изменился ни на йоту, но Йатех знал, что, взгляни он сейчас ей в глаза, увидит темноту. Ледяную и безжалостную.

– Погоди… У меня нет ни терпения, ни времени на такие вопросы. И у меня нет желания рисковать, что ты меня обманешь. Сделаем так…

Она даже не шевельнулась, а старик вдруг наклонился вперед и зарылся лицом в землю, словно кто-то наступил ему на загривок.

– Не двигайся, а не то я вырву тебе душу через нос и допрошу ее. Сколько их было?

Воин помнил, как она использовала такое с ним. Чувство, что ледяная рука сжимает его затылок, много раз будило его ночью. А ведь с ним она была ласкова, поскольку мужчина, воткнутый сейчас головой в землю, выглядел так, словно вот-вот умрет.

– Од… один… госпожа. На Собрании. Спрашивал… о черноволосой девушке, странствующей с иссарским охранником. Спрашивал, не видел ли тебя кто, не слышали ли мы сплетен, не заметили ли чего-то странного…

– И он узнал что-нибудь?

– Узнал все. Все о всех, госпожа.

– Все о всех, – повторила она задумчиво. – То есть ничего. Он купил тебя?

– Нет. Я не знал, что он ищет тебя. Ты была с нами на Собрании три года тому. Вместе с труппой Сагели. А он представил тебя как свою ученицу. И только потом… по дороге сюда мы начали думать. Тот мужчина… спрашивал о странных вещах, о которых мы могли слышать во время странствий. Но странным было то, что ты сделала три года назад. Впервые кто-то заказывал рисунки мест, по которым мы проезжаем, причем – почти всем группам на Собрании. Заплатив половину золотом, авансом. А в этом году ты не приехала – просто послала известие, чтобы мы привезли тебе эти рисунки. Мы начали что-то подозревать. Госпожа, я… мы… не хотели тебе ничего дурного. Хотели мы лишь…

– Схватить и проверить, не меня ли ищут. И взять плату, если бы это и вправду так оказалось. Сколько он предлагал?

– Три… три тысячи оргов.

Даже если сумма произвела на нее впечатление, она не подала виду.

– За ту девушку и ее иссарского охранника?

– Только за тебя, госпожа. Только за тебя.

Йатех уловил уголком глаза ее довольный взгляд. Пожал плечами. Попытались, не удалось им, какое значение имеет, кого они хотели убить?

Канайонесс наклонилась над стариком:

– Кем он был? На самом деле? Знаю, что знаешь – или догадываешься.

– Крыса… Имперская Крыса, госпожа.

– Ты уверен?

– Дамнэ… Великий Жонглер… вождь Собрания так сказал. Собрал всех главных трупп и сказал, что это Крыса и что и волос с его головы не может упасть. Никакого несчастного случая с вилами или под копытами коня. Сказал, что получил слово из самой Норы, что не время для шуток. И все. Тебя ищет Империя, госпожа.

Медленно поднялся, а скорее, это она позволила ему подняться, и взглянул ей в глаза. Она улыбнулась.

– Меня? – Холодная жестокость лжи резала, словно нож. – А с чего тебе пришло в голову, что я – та самая девка, о которой речь? Мой охранник не заслоняет лица, как иссары, а моя приятельница происходит из места, о каком ты даже не слышал. Они ищут не меня. Мне жаль.

Пожала плечами, и, пожалуй, именно простота ее жеста окончательно сломила старика. Мужчина скорчился, будто произнесенные слова стали пинком ему в живот, а через миг он снова поднял голову, но смотрел не на Маленькую Кану, а на тела двух юношей, лежащих в таких позах, словно сморил их внезапный сон.

– Да, – Канайонесс кивнула. – Они умерли зря. И это твоя вина. Если бы ты доставил картины и взял деньги, завтра вечером вы бы пропивали их. А так…

– Су-у-у-ука-а-а-а!!!

Демон, которого Йатех ранее заметил в глазах той женщины, пробудился с рыком. И не один. Воин едва успел повернуть голову и потянуться за мечами, когда две, три – нет, все четыре женщины с рычанием вскочили и бросились на Иавву, выкрикивая что-то голосами, наполненными безумием. Ее кинжалы были быстрее атакующей змеи, но казалось, что уколы молочных клинков не произвели на напавших никакого впечатления.

Женщины сумели добраться до нее, у двух были ножи, третья сжимала в руке камень, а четвертая – палку. Опрокинули девушку, и вся пятерка покатилась по земле.

Скрежет клинка, вытягиваемого из ножен, заставил Йатеха остановиться на полушаге, развернуться и ударить. Так быстро, что кривые клинки словно стали полосой тени, а старик наткнулся на эту тень и оказался ею разрубленным. Нож выпал у него из пальцев.

Малышка Канна взглянула на Йатеха – нет, сквозь него, в сторону остальных пленников, а темнота наполнила ее глаза.

– Огхор.

Это было слово, которое она произнесла, когда трое мужчин пытались сбежать в лес.

Убей.

Он развернулся и бросился в сторону Иаввы.

Светловолосая как раз поднялась с земли, лежащие рядом с ней тела выглядели так, словно сотня пьяных фехтовальщиков испытывали на них остроту своих клинков, и уже бежала к детям. Промчалась между двумя самыми старшими, которые пытались вскочить и броситься наутек, а кинжалы ее описали короткие дуги, и мальчик с девочкой закрутились в медленном, жутком пируэте, а потом они упали, тоже медленно, с глазами, наполнившимися колышущимися над ними деревьями.

Мальчик – может, лет шести – распахнул рот для крика, но тот не родился, белый клинок задушил крик, ударив мальчугана в шею. Двое следующих детей умерли, не успев и моргнуть, – две маленькие куколки, которым кто-то обрезал шнурки.

Иавва притормозила и развернулась к двум оставшимся: пятилетней девочке, чья мать выбрала смерть, и малышу неясного пола помладше. В глазах детей не было и искры сознания.

Йатех на бегу сунул ифиры в ножны, подскочил к девушке и толкнул двумя руками.

Та полетела назад, превратив падение в переворот через плечо, словно – помилуйте нас, боги, – последние месяцы именно это они и отрабатывали, а после встала перед ним с кинжалами в ладонях. Он подскочил и атаковал ее снова. Она увернулась, но он успел ухватиться за свободную одежду на ее груди и дернуть. На этот раз пригодился его больший вес, выбил ее из равновесия, подсек ноги и швырнул через бедро.

Она сама его такому научила.

Иавва плавно кувыркнулась и снова встала перед ним.

Но впервые за много дней взглянула ему прямо в глаза.

Светлое лицо, светлые волосы, брови и ресницы. И радужки настолько бледные, что в солнечном свете сливались с белками. Как сейчас. Две черные точки зрачков смотрели на него внимательно, с твердостью, редко встречаемой даже на тренировочной площадке.

Иавва всегда смотрела именно так. Одеваясь, подкладывая в огонь, наливая вино в кубок и глядя на кружащих в небе птиц. Словно всякое действие, даже самое простое, требовало всего ее внимания. Малышка Канна однажды сказала, что их спутница является тем, что делает здесь и сейчас.

А сейчас она убивала.

И смотрела прямо на него:

– Это называется дилемма.

Голос Канайонесс раздавался откуда-то слева, Йатех не рискнул взглянуть туда. Стоит моргнуть, и Иавва метнется к двум оставшимся детям. Он потянулся за ифиром, одним – если хотел ее удержать, а не убить, то нужно было иметь свободную руку.

– Она знает, что тебя нельзя убивать или калечить. Но одновременно она получила приказ и не может его исполнить. Повнимательней с мечом, если ее ранишь, она перестанет быть добренькой.

Йатех не ответил, глядя на противницу. Черные шпильки зрачков сверлили его.

Двинулась она внезапно, без малейшего сигнала, сделала полшага влево, а когда он качнулся в ту сторону, бросилась в другую. Но он знал этот фокус, уже видел его раз-другой, а потому лишь протянул руку, поймал девушку за короткие волосы и остановил: от рывка у нее хрустнули позвонки.

– Ой-ой-ой, это было больно.

Он проигнорировал Малышку Канну. Потянул Иавву назад и снова встал между ней и детьми:

– Отзови ее.

– Зачем? Это они на нас напали. Ты никогда не слышал, что во враждебном племени убивают и детей с женщинами? Чтобы не выросли мстители. Твой народ тоже так делает.

– Это другое.

– Почему?

Он не мог ответить. Иногда, особенно во время хоровода кровавой мести, который вырывался из-под контроля так, что даже железные цепи Закона Харуды не могли удержать, иссарам тоже убивали врагов до последнего человека. Но случалось это исключительно редко, Йатех не слышал о таком ни при своей жизни, ни при жизни своих родителей. Тут было иначе. Эти дети не могли сопротивляться, а вина их стала виной уже мертвых родственников.

– Сперва ты приказываешь мне забыть, откуда я происхожу, а потом пытаешься убедить – чем? Законами народа, к которому я уже не принадлежу? Я уже не иссар. Я Керу’вельн, я всего лишь ношу твои мечи.

По знаку, которого он не видел, светловолосая убийца спрятала кинжалы и застыла в неподвижности. Знал, что это тоже не имеет значения.

– Просто оставь ее, – добавил он. – Ты получила, что хотела, давай просто уйдем.

– Нет. – Голос Канайонесс обрел новые мрачные тона. – Я не настолько жестока.

Иавва двинулась, в руке ее блеснула сабля. Йатех отбил один, второй, третий удары, она добралась до него, пнула в колено, толкнула плечом, наступив на ногу. Он полетел на спину, продолжил движение, превращая его в переворот через плечо, на миг потерял девушку из виду.

Движение слева.

Легкое, как падающий лист, прикосновение.

Блок быстрее мысли.

Черный клинок, превращающийся в дымную полосу.

Тихий писк.

Он замер в приседе, с мечом, остановленным в каком-то неестественном полудвижении, глядя на обсидиановый клинок. Только на него.

Чтобы не смотреть на то, что лежало в трех шагах дальше, держась за рассеченный живот. На то, что бесшумно корчилось в позе зародыша, замирало, трясясь в судорогах.

– Иавва, стой. – Казалось, голос Малышки Канны доносился издалека, из-за толстой завесы. – Оставь.

Воин посмотрел на светловолосую, стоявшую почти на расстоянии меча, с телом последнего ребенка у ног. Сабля ее окрасилась красным.

Девочка, которую он ранил, свернулась, обняла колени руками. Прикрыла глаза.

– Уезжаем. Сейчас же. Иавва со мной. Ты можешь остаться, чтобы прибраться.

Он даже не взглянул в ее сторону.

– Это удаленное место, – продолжала она. – Миль тридцать до ближайшего села. Лисы, волки и одичавшие псы скоро будут здесь. Посмотри на небо, герольды стервятников уже несут вести.

Ему не было нужды смотреть, хриплые голоса воронов и ворон уже некоторое время слышались с ветвей.

Он встал, встряхнул клинок и сунул его в ножны. Услышал фырканье лошадей и скрип упряжи.

– Мы едем на юг тропой, которая тебе известна. Встанем на постой там, где и в прошлый раз. Поспеши, или тебя опередят волки.

Мягкий стук копыт по подлеску начал отдаляться.

Йатех подошел к девочке и встал на колени. Она не открыла глаз и даже не вздрогнула под его прикосновением. Дышала неглубоко.

– Я расскажу тебе сказку, – прошептал он, хотя не был уверен, что она его слышит. – О пустынном лисе, его жене, потерянных детях и духе солнца. Не бойся, сказка не длинная. И все закончится хорошо. Все там возвращаются домой.

Он сильнее ухватился за рукоять ифира.

Глава 6

Солнце заходило невыносимо долго, золотые, а потом и красные отблески с небывалым упорством буравили темную синеву неба, словно эта битва между светом и тьмой должна была стать последней в истории мира. Закоулки портового района, если эту пару десятков улочек кто-то мог бы назвать районом, смердели сегодня сильнее обычного, а тени, в них лежавшие, казались зловещими. Альтсину вдруг почудилось, что он не должен туда входить. Он скривился, сплюнул на камни, вызвав удивленный взгляд брата Найвира, и двинулся вперед.

Еще одно уклонение.

Каману выстроили над природным портовым бассейном. Из берега, почти везде заканчивающегося отвесным клифом, в этом месте выходил пояс скалистого полуострова, длинного и узкого, серповидно отрезающего фрагмент моря шириной в четверть и длиной в половину мили. Единственный выход в залив был неполных триста ярдов диаметром и отделялся скалистым островком, на котором стояла каменная сторожевая башня, снабженная катапультами и баллистами. Во время отлива, когда портовый бассейн почти превращался в озеро, к ней можно было добраться морем, бредя по колени в воде. К тому же Совет города некогда выделил целое состояние, чтобы перегородить выход еще несколькими искусственными островками, так, чтобы лишь четыре корабля одновременно могли входить в порт – или его покидать. Именно потому несбордийцы не напали на город со стороны моря. Даже они оказались не настолько глупы.

Но полуостров, благословение для кораблей, что укрывались за ним от океанского гнева, одновременно отрезал низкие районы города от морского бриза. Три соседних с морем района, Портовый, Рыбацкий и Плотничий, даже во время штормов дышали воздухом, который вонял, словно испарения над проклятым погостом. Гнилая рыба, старый ил, прелые водоросли и – естественно – грязь со всего города. Канализации в Камане не было, а потому, согласно решению Совета, все нечистоты и отходы надлежало вывозить в бочках за стены и сбрасывать в море. В теории, естественно, поскольку стоило это дорого, а люди привыкли такие проблемы решать по-своему. Чаще всего открывали ночью окна и выплескивали все в канавы, откуда оно медленно и неторопливо стекало вниз.

Портовый район находился ниже остальной части города, мощеные дороги порой опускались так отвесно, что для того, чтобы поднять товары наверх, использовали носильщиков, поскольку животные не сумели бы вытянуть повозки, а потому все, что попадало в канавы в высоких районах города, естественным образом в конце концов стекало сюда. В результате каманский порт считался самым безопасным в мире; моряки утверждали, что в нем невозможно утонуть, потому что вода обладала густотой масла, и что если кто-то сумеет достаточно быстро перебирать ногами, то без труда сумеет дойти по ее поверхности до самого берега. К тому же припортовые районы страдали болячкой всего города – недостатком места, – и каждый дюйм пространства был важен и здесь. Даже таверны в этом районе возвышались на пять этажей, а склады нависали над ними, словно мрачные старики над группкой расшалившейся молодежи.

Было тут узко, темно, смрадно и липко. Такой городской крысе, как он, следовало чувствовать себя здесь как дома.

Альтсин тихо выругался, когда поскользнулся в третий раз, хотя они едва вошли на территорию порта. Предпочитал не думать, по чему он идет. Если в течение пары следующих дней не начнется дождь, этот слой вонючей грязи местами достигнет нескольких дюймов. Единственное, что Альтсин мог сделать, это высоко подвернуть рясу; сандалии придется мыть и сушить несколько дней. Брат Найвир взмахнул руками и, чтобы не упасть, оперся о ближайшую стену. Охнул, застонал и отклеился от нее с заметным чавканьем. В этом районе, похоже, нечистоты тоже выплескивали за окна.

– Опя-а-а-ать?.. Прекрасная Госпожа в Бесконечной Доброте, отчего ты так испытываешь своего сына?

– Сумки целы? – прогудело из темноты.

– Да, брат, да. – С большей злостью произнести это было бы невозможно. – По твоему совету, я передвинул их на грудь.

– Человек, падающий на лицо, обопрется руками, а кто падает на спину – нет.

– Еще одна мудрость из твоей книги?

– Естественно. – Голос из темноты не казался обиженным. – И какая из этого следует мудрость?

– Без понятия. – Брат Найвир, похоже, пытался встать так, чтобы липкая ряса не клеилась к телу, а худощавое лицо его, увенчанное шапкой кое-как подстриженных светлых волос, выражало целую гамму эмоций, от отвращения до отчаяния. – Ах, погоди, я знаю. Безопасней иметь большую жопу, чем большое пузо, верно? Или… если у тебя нет рук, то и дело станешь падать мордой в грязь?

– Это тоже. Но мудрец сказал бы, что лучше упасть, идя вперед, чем отступая. Брат Альтсин?

Вор вздохнул и передвинул свои сумки на живот. Домах из К’ельна был как прилив: спокойный, мягкий и такой же неуступчивый. Уж если что-то вбивал себе в голову, напоминал, просил, выражал вежливый интерес и столь же вежливо настаивал, пока все не складывалось по его мысли.

С самого начала он заявил, что если уж Альтсин решил отыскать покой в ладонях Милосердной Госпожи и надел рясу, если он работает и молится с остальными, то Домах станет называть его братом, хотя формально это не соответствовало правилам ордена. Кого-то такого, как вор, кто не приносил монашеских клятв, надлежало именовать гостем или ждущим. Но для брата Домаха Альтсин стал «братом Альтсином». И точка, никаких отступлений. Как и с сумкой с хлебом: она должна оставаться на животе, чтобы уберечь ее во время падения. И лучше уступить сразу. А хуже всего, что, если б вор не послушался и измазал груз, Домах даже не скривился бы, не стал драматически вздыхать и стонать: «Я же говорил». Он просто улыбнулся бы ласково, помог ему подняться, отобрал сумки и сам бы их понес.

Мало существует вещей более раздражающих, чем люди, которые правы – и не упрекают никого в этом.

– Готовы?

– Да, брат. – Найвир закатил глаза и отказался от попыток отлепить рясу от тела. – Пойдем.

Вор повыше поднял масляную лампу. Стены блеснули островками отпадающей побелки, залоснились влажными лишаями разнообразнейших цветов. Самые низкие окна находились в добрых двенадцати футах над уровнем улицы, уже тем самым став серьезным препятствием для грабителей, но решетки на окнах давали понять, что хозяева предпочитали подстраховаться. Умно.

Они двинулись в глубь улочек портового района. Вор ставил ноги широко, ища в свете лампы на мостовой места, которые лоснились меньше. Брат Найвир старался шагать след в след. Тени их прятали во мраке остальную часть улочки, а потому о присутствии третьего монаха свидетельствовал лишь отзвук регулярного шлепанья – а вернее, плеска – его обувки. Альтсин поднял голову. Окрестные дома, главным образом склады и ночлежки портовых работников, вставали в шесть этажей, вверху поблескивала мглистым пояском узкая полоска звездного неба. Все окна были темными, когда б не лампа, шли бы они словно по дну узкого ущелья. В таких местах легко устраивать засады, враг может затаиться наверху и превратить улицу в смертельную ловушку. Несколько лучников, чуть-чуть камней…

Уклонение.

Он усмехнулся, и рождающийся в нем гнев исчез в этой улыбке. Нет, он не станет злиться на каждую странную мысль и ассоциацию. Гнев не поможет, а единственным его эффектом станет чувство, что он строит из себя идиота. Придет время решения дел с этим сукиным сыном, влезшим ему в голову, и, когда вор сумеет извлечь его из головы, лично отпинает по божественному за… по душе.

Он улыбнулся еще шире, радуясь, что двое братьев этого не видят. Так было лучше. Как там советовал Явиндер? Тот проклятущий авендери мертвого бога, у которого даже имени не было? Коли его, раз за разом коли его стилетом, пока он не отступит. Стоило предупредить, что лучший стилет – это тот, который кривит твою физиономию мерзкой улыбочкой. По крайней мере именно тогда вор чувствовал, что становится собой.

Шлепанье Домаха вдруг стихло. Они остановились.

– Ступайте вперед, у меня сандалия развязалась, сейчас вас догоню.

Альтсин пожал плечами и зашагал дальше. По сторонам улицы появились первые закоулки, темные, словно мысли самоубийцы. Альтсин подошел к первому из них и трижды зазвонил в маленький колокольчик. Тишина. Во втором и третьем переулке – тоже. Зато в четвертом что-то шевельнулось.

При виде двух мужчин, держащих в грязных лапах деревянные, набитые ржавыми гвоздями палки, ему захотелось улыбнуться. Снова?

Но он лишь отступил на несколько шагов, широко разводя руки.

– Мы братья из собрания Бесконечного Милосердия Великой Матери, – пояснил Альтсин, словно они не видели, кто перед ними. – Мы разносим теплую пищу убогим.

Шум за спиной заставил его оглянуться. Еще двое грабителей отрезали ему и Найвиру путь к бегству. Ловко. Простецки, но ловко.

Говорили, что монахи некогда в одиночку входили в переулки, но с той поры, как нескольких нашли нагими, избитыми и ограбленными, без ряс, приор высылал их на раздачу милостыни тройками. Похоже, это не всегда останавливало нападающих. Вор обменялся взглядом с молодым монахом. Мелкий и худой Найвир едва доставал ему до плеча. Слабый противник даже для одинокого бандита, и, наверное, потому все четверо таращились на Альтсина. Тот вздохнул.

– Эт’лано, господинчики. – Самый низкий из нападавших ухмыльнулся, открыв удивительно белые и ровные зубы. – Пот’му, шо мы убоги, так убоги, шта аж эге-гей, пузо у нас к хребтине прил’пло, в башках от голода крутится, ручки наши на все ст’роны трясутся, вона…

Он выставил перед собой руку, в которой держал палку. И правда, кончик ее немного дрожал.

– Да и потеря у нас тут случимшись, т’кая потеря, шта у человека душу ломит и сердце, – вздохнул он драматически. – Но шта ж, б’ло и прошло, зато милость Близнецов прямо на добрых людей нас повывела, тех, шта охотно стр’ждущим подмогают. Стал быть, нам типа.

Его товарищ кисло и неприятно скривился и добавил:

– Так мы б о подмоге попросили. – Говорящий не мог похвастаться здоровыми зубами, как его приятель, но, похоже, чувство юмора у него было схожим. – Эти сумки со жрачкой, шоб брюха детишек наполнять, рясы, шобы мерзнущие спины согреть, обувки – и ништо, шта вонючие, мы не переборчивы.

– Брат Найвир? – Вор, не спуская глаз с обоих грабителей, расслабил плечи и старался не ухмыльнуться слишком провокационно. – Полагаю, что это матросы с какого-то вшивого корыта, которые сошли на берег и ищут быстрого заработка. Местные знают, что наши рясы продать нельзя. Видно, утром их шаланда выйдет в море, а значит, они полагают, что толкнут их где-то на континенте. Судя по одежке, особенно по тем черным штанам, акценту и тем, что клянутся Близнецами Моря, они с окрестностей Ар-Миттара. А учитывая отпечатки весел на ладонях, они наверняка из экипажа галеры, которая вчера привезла кувшины и стеклянные кубки. «Черная Чайка». Я прав?

Грабители распахнули от удивления рты.

За спиной Альтсина кто-то охнул, раздался звук, словно столкнулись две зрелые дыни, а потом – будто на землю упали два мешка с зерном.

– Брат Домах?

– А’Каменоэлеварренн говорит, – голос монаха не изменился ни на йоту, – что позор уступать злу, склонять перед ним голову, падать на колени, прикрываясь нелюбовью к насилию. Потому что зло, которому ты не противостоишь, вырастет, окрепнет и пойдет в мир, обижать других. А их обида станет твоей виной.

Палка, вытянутая к Альтсину, задрожала и опустилась. Владелец ее уставился над плечом вора и выглядел так, словно увидел свою смерть.

– Выживет ли это зло?

– Конечно, брат Альтсин, иначе как бы оно могло изменить свой путь?

– Хорошо. Вы. Эй! Вы! – Альтсину пришлось повысить голос, чтобы привлечь внимание неудавшихся бандитов. – Может, в это непросто поверить, но брат Домах бегает быстрее гончей. Я бы и сам не сбежал, даже дай он мне милю преимущества. Бросайте оружие.

Палки стукнули о землю почти одновременно.

– Это третий раз за последние четыре месяца, когда на нас нападают. И всегда понаехавшие, матросская рвань, которая и у безоружной женщины с ребенком у груди последний грош из руки вырвет. Мы из-за вас теряем время, вы это понимаете?

Ответом была лишь тишина, взгляды, устремленные за его спину, нервные сглатывания.

– Это вопрос!

– Э-э-э… – Матрос пониже, похоже, и правда собирался ответить.

– Нет. – Альтсин чувствовал, как проклятый ледяной поток, который иной раз наполнял его вены, появляется где-то в районе солнечного сплетения и с каждым ударом сердца растет все шире. Удивился, что изо рта его, когда дышит, не вырываются облачка пара. – Не стони. Ты ведь согласен, что убогие требуют помощи? Просто кивни. Хорошо. Тогда раздевайся. И твой приятель тоже. А потом разденьте своих товарищей. Хорошие штаны и рубахи пригодятся всякому. Вперед!

Несколько ударов сердца мужчины стояли совершенно неподвижно. Грабить группу монахов – но быть ограбленными группой монахов…

Альтсин не мог видеть, как брат Домах сделал шаг вперед, но стоявшие перед ним мужчины вдруг сильно побледнели и принялись раздеваться. Никто из них даже не подумал потянуться за ножами, которые они носили у пояса.

– И ботинки. Найдем для них нового владельца. Дайте вещи брату Найвиру. Хорошо. А теперь – тех двоих. Быстро!

Собственно, ему не было нужды повышать голос, хватило решительного тона и соответствующего акцента. Через минуту Найвир прижимал к груди четыре пары штанов, четыре пары матросских ботинок и четыре рубахи. Ножи лежали на брусчатке у его ног. Выглядел он… довольно потешно с этим удивленным выражением лица.

Альтсин задумался, не приказать ли матросам отдать и набедренные повязки вместе с шерстяными носками, но решил, что это была бы уже жестокость. Кроме того, брат Домах как раз издал нетерпеливое пофыркивание, которое прозвучало словно за спиной у вора засопел рассерженный бык.

Он обернулся.

Домах из К’ельна утверждал, что происходит с юга, с места, лежащего далеко за пустыней Травахен, из одного из городов-государств, занимающих западное побережье континента и жмущихся к нему островов. Государства эти, естественно, обладали своими названиями, но, во-первых, обычный меекханец откусил бы себе язык, пытаясь их произнести, а во-вторых, как говорили моряки, тамошние границы и династии менялись быстрее, чем хорошая девка меняет клиентов. Вроде бы столица одного из государств звалась К’ельн, а Домах был жрецом местного культа Баэльта’Матран. Но все это не имело никакого значения, когда человек оказывался против него лицом к лицу и начинал задумываться, за какие грехи боги поставили на его пути этого монаха.

Брат Домах имел семь футов и четыре дюйма роста, а из рясы его можно было бы поставить шатер для полудюжины людей. Темное лицо с орлиным носом и дикими глазами украшали два ритуальных шрама, создавая на правой щеке нечто вроде примитивной пиктограммы. Черную бороду, доходившую до середины груди, он заплетал в грубую косу, зато голову брил налысо. При этом в плечах был широк, словно… эх… Милостивая Госпожа некоторым не жалеет ничего.

– Ты закончил с ними, брат? – снова этот голос, спокойный и вежливый.

Альтсин почувствовал, как стекает с него раздражение, а лед в венах тает.

– Да, брат Домах. Я закончил.

– У нас есть работа.

– Знаю. Пойдем.

Темнокожий гигант отступил в темноту и через миг вынырнул из нее с котлом, полным юшки. Десятигаллоновую емкость, обернутую в толстый плед, он держал одной рукой так, словно была это крохотная корзинка с печеньем. Вор оглянулся через плечо. Неудавшиеся грабители исчезли, забрав своих приятелей. Только ножи лежали на земле. Он пнул их под стену, где те утонули в слое липкой грязи.

Пора возвращаться к работе.

– Ну и голос у тебя был.

– Что? – Он глянул на Найвира.

– Голос. Словно у офицера, что муштрует свой отряд. «Нет! Не стонать! Раздеваться!» – Молодой монах смотрел на Альтсина с улыбкой. – Ты служил в армии?

Гнев ударил вора, словно раскаленная докрасна цепь. Он прыгнул к Найвиру так быстро, что тот отшатнулся и уселся на мостовую, все еще прижимая к животу трофейную одежду. Конечно, дело вовсе не в том, имел ли Альтсин что-то общее с армией или войной. Скорее, в том, что был он, чтоб его разорвало, – пусть и частично, но был! – квинтэссенцией войны, одной большой, проклятущей и ужасающей резней, в которой не важны никто и ничто и которая шла поколениями, засасывая, пережевывая и стирая в пыль, словно проклятый водоворот, миллионы, а этот недоделанный полуумок, как ни в чем не бывало, спрашивает, имел ли он что-то общее с армией, с любой из армий, а я, головой твоей полком тяжелой пехоты трахнутой матери, сам был гребаной армией! Чувствовал каждого ее солдата, от барабанщиков и трубачей до элиты элит, сраных ветеранов, я истекал с ними кровью, плакал и умирал, поднимал им дух, убирал страх и наполнял сердца раскаленным железом! Мы сражались, чтобы сдержа…

Уклонение!

Нет! Нет, сукин ты сын!

Волна льда наполнила его вены, жар и холод сошлись в схватке. Он остановился на половине движения, медленно вытянул руку и помог монаху подняться.

– Пойдем, – проворчал вор.

Остаток ночной работы прошел почти в полном молчании. Они шагали улицами-каньонами, освещенными лишь сиянием их лампы, а серые стены наклонялись над ними, как укоры совести. Они наведывались в проулки поблизости от таверн, единственных точек в районе, где пульсировала жизнь, а шум и свет, выплескивавшиеся из окон, ломали впечатление, будто монахи странствуют по некоему некрополю; они входили на самый берег залива, к воняющей как-бы-воде, на которой нечистоты из всего города создавали слой в два дюйма толщиной и где море лишь в нескольких десятках ярдов от берега взблескивало небольшими волнами. Всюду они вкладывали в трясущиеся ладони хлеб и сушеную рыбу, наполняли миски нищих теплым супом.

Также монахи оставили страждущим и матросскую одежду и обувь. Альтсин, как всегда, удивлялся, сколько голодных и замерзших бедняков ждало их в порту, но удивляться-то не стоило. Если в Камане кому-то не везло и у него не было денег, чтобы оплатить корабль на континент, город становился ловушкой. Из районов, расположенных выше, бездомных и нищих гнали городские стражники, а потому несчастные скатывались на самый низ, странствуя вместе с нечистотами в сторону порта. Потому что лишь здесь могли найти полусожженный склад, рыбацкую хибару или просто кусок менее грязной брусчатки и существовать там, рассчитывая на…

На чудо.

Было в таком нечто горькое и символичное, гигантское богатство, возвышающееся над бесконечным несчастьем.

Вор погрузился в работу, полностью сосредоточился на ней, не одаривая сотоварищей даже коротким взглядом, а они, ощутив, похоже, его настроение, ни о чем не спрашивали. По мере того как из котелка исчезал суп, а сумки становились все легче, его покидал и гнев. Найвир нарушил неписаное правило, велевшее не расспрашивать и не пытаться гадать вслух, какой каприз Владычицы Судьбы загнал человека в попечительные ладони Великой Матери. У каждого из монахов была своя тайна, большинство их искали в расположенном на краю мира монастыре тишины и покоя, а кое-кто – и искупления вины. Говорить о чужом прошлом было дурным тоном.

Но брат Найвир – это брат Найвир. Можно подозревать его во многом, но только не в злой воле.

Альтсин без предупреждения остановился – так, что идущий за ним ткнулся в его спину, – поднял лампу повыше, словно желая внимательней присмотреться к чему-то, спрятанному в тенях.

– Брат Найвир…

– Да?

Вор услышал, как тот сдерживает дыхание.

– Я не служил ни в какой армии или вольной компании, я не был атаманом разбойников. Но если еще раз спросишь меня о прошлом, я проверю, нельзя ли использовать чью-то дурную башку вместо мяча.

– Эй, я привязан к своей голове.

– Я не говорил, что будет легко. И не говорил, что отделю ту башку от тела. Это испортило бы все развлечение.

Брат Найвир тихонько вздохнул.

– Догадываюсь, брат Альтсин, – согласился он смиренно.

Они пошли дальше; вор чувствовал, как с каждым шагом его покидает ярость. И желание обернуться, вмазать идущему позади брату лампой по голове, а затем найти ближайший корабль и покинуть Каману. Поплыть на континент. В Понкее-Лаа. Это был чуть другой приступ. Непредвиденный и резкий, он впервые за несколько месяцев начал думать о себе в первом лице, словно воспоминания Реагвира оказались его собственными воспоминаниями. Это плохо… очень плохо.

Нужно как можно быстрее отыскать сеехийскую ведьму.

Завтра он встретится с людьми Райи, и хорошо бы им иметь для него новости. Лучше что-то вроде: да, мы ее нашли, она в городе, продает магические порошки, которые позволяют быстро и безболезненно избавляться от старых богов в головах.

По сходной цене.

Он легонько улыбнулся. Так-то лучше. Пока он может шутить – все в порядке.

Еще несколько улочек – и они возвратятся в монастырь.

* * *

Наткнулись на них в конце своих трудов, когда котелок супа был почти опустошен, а сумки с едой опорожнены. Миновала полночь, а насколько они устали, свидетельствовало то, что Альтсин давно не ощущал никаких запахов и не обращал внимания, по чему бредет, а брат Найвир уже какое-то время не отзывался. Что бы там ни говорили о ночных странствиях, были они утомительны.

Они лежали посредине улочки, два абриса, напоминавшие в свете лампы две кучи тряпья и кусков дерева, выброшенных на берег по капризу моря. Большой и маленький. А скорее – маленький и еще меньший. Альтсин остановился и в течение нескольких ударов сердца смотрел, пытаясь понять, что он, собственно, видит. Только через какое-то время разглядел худые руки и ноги. Блестящую кожу, заслоняющий лицо колтун темных волос, серые лохмотья, будто их сшили из кусков прожеванных шкур. Женщина? Девушка? Пожалуй.

И ребенок.

Первым его обошел брат Домах, семь футов и четыре дюйма милосердия и внимания. Наклонился, потом присел, ласково отводя лежащей волосы с лица. Проверил пульс, сперва на запястье, полностью исчезнувшем в его лапище, потом на шее. Решительным движением стянул плед, хранящий в тепле котел с супом, и укрыл девушку.

– А ребенок?

Большой монах поднял тело поменьше, встряхнул его. Деревянные руки и ноги стукнули, мешковатый корпус бессильно обвис. Кукла. Вор прикрыл глаза: «Вот сучья лапа, – подумал он, присматриваясь к девушке, очередной жертве мечтаний о богатствах Каманы, лишившейся иллюзий и заканчивающей жизнь в порту, – я дал себя обмануть. Нужно найти ей какое-то убежище и, пусть уж, оставить ей плед».

Он произнес это вслух.

– Нет. – Домах покачал головой. – Мы должны забрать ее к приору.

– И переодеть в молодого брата? Я слышал разные сплетни о монастырях – и вот наконец-то одна оказывается правдивой. – Альтсин позволил себе толику сарказма. – Мы не можем забирать все, что находим на улице, потому что за стенами нам не хватит места.

– Это не вещь, брат Альтсин.

– Я этого и не говорил.

– Знаю. Прости. А теперь взгляни.

Монах открыл бедро девушки. Высоко, на внутренней стороне, почти у паха, кожу уродовало темное клеймо.

– Знак галеры? – Найвир тоже прошел мимо вора, склонился и прочел: – Ар-Миттар. Восточный Порт. Собственность компании Кода. Хм. Он не выжжен. Необычно.

Именно. На миттарских галерах служили как вольнонаемные, так и невольники. Имперское право, запрещающее рабство, никогда не охватывало Ар-Миттар, а потому галеры, входившие в этот порт, в экипажах своих имели, кроме свободных матросов, еще и закованных в цепи несчастных, грязных, ободранных и истощенных рабов, с клеймом галеры, выжженным на коже, и со спиной, знакомой с кнутом.

Но женщин среди них не было никогда.

Странно.

– Так что? Заберем ее в монастырь и отыщем того Кода? Чтобы вернуть ему его собственность?

Кто знает, понял ли брат Домах насмешку. Миттарские торговые компании насчитывали по нескольку сотен кораблей, и обычно названия их не имели ничего общего с настоящими владельцами. Разобраться, какой из кораблей, причаливших в порту, принадлежит компании Кода, было почти невозможно, если только капитан его сам не захотел бы в том признаться. Но гигант проигнорировал сарказм и просто взглянул в глаза Альтсину. Обычно Домах и так пробуждал инстинктивный страх, но увидь неудачные грабители его глаза сейчас – наверняка бы напустили в портки со страха.

– Это не собственность, брат Альтсин, – грозно проворчал монах. – Человек не может быть чьей-то собственностью.

– Потому-то приор и не посылает тебя в порт, когда в нем причаливают невольничьи галеры. Камане не нужна война с Ар-Миттаром. Почему ты хочешь ее забрать?

– Подойди и взгляни. – Гигант сильнее открыл лицо девушки.

Светлая кожа, пусть и грязная как не пойми что, высокие скулы, миндалевидные глаза, узкий подбородок. Чтоб его!

– Это невозможно. Они не могли оказаться настолько глупыми.

– Нет? У нее следы от веревок и кнута.

Мощный монах указал на запястья и щиколотки девушки, снял плед и обнажил ее спину. Та тихонько застонала, веки ее затрепетали, Домах тут же склонился и поднял ее с земли, прижал к груди. Словно держал на руках маленького ребенка.

– Они точно не нападали ни на какое поселение, – проворчал он уже тише. – Но если бы наткнулись на лодку вдали от берега? Или выловили бы ее в море? Закон Ар-Миттара гласит, что выловленное в море – принадлежит капитану.

Вор посмотрел на удерживаемую Домахом девушку:

– Она сбежала от них? Могли рассчитывать, что вывезут ее на континент и продадут в каком-то из северных городов. Или что поплывут на юг, к вам или дальше, к Даэльтр’эд. Там за молодую рабыню из экзотического племени можно получить столько, сколько за хорошего скакуна.

Найвир смешно сморщился:

– Не понимаю.

Альтсин вздохнул:

– Взгляни на нее. Не как монах. Она… была красивая, очень красивая. Сеехийки считаются исключительно красивыми женщинами. Некоторые мужчины готовы много заплатить за такую наложницу. Проклятие, ты раздаешь хлеб и суп женщинам, зарабатывающим на жизнь передком, а миг назад ты читал знаки, которые у нее без малого между ногами, а потому можешь теперь не краснеть. Я готов поспорить, что именно затем их и не выжгли железом. Не хотели портить кожу. – Вор скрипнул зубами. – Сучья лапа! Домах прав. Нельзя оставлять ее здесь, потому что к утру может стать известно, что в порту – сеехийская девушка, а посчитай ее родственники, что Камана имеет с похищением нечто общее… Мы заберем ее в монастырь, приор сообщит Совету. Пусть проведут расследование, какой из капитанов настолько глуп, чтобы рисковать сеехийской родовой местью.

Интерлюдия

Ехали молча. Уже много часов они ехали молча, и тишины этой никто не собирался прерывать. Ему это не мешало. Он помнил… сцены. Костер, котелок с булькающим варевом, ни запаха ни вкуса которого он не ощущал, тянущий от земли холод, подрагивание ладони, машинально оглаживающей рукояти мечей. Он помнил мужчин, заступивших им путь на лесной тропинке. Четверых. Их главарь ухмылялся, потрясая топором, а потом – посмотрел ему в глаза, и отвел взгляд, и вдруг отступил в кусты, освобождая путь.

Странствовали они неторопливо, не спеша, а тишина вокруг них наливалась, словно густеющая смола. Малышка Канна поглядывала на него из-под челки черных волос, Йатех чувствовал это, порой перехватывал ее взгляд, в котором ничего не мог прочесть: ни злости, ни гнева, ни печали. Тот оставался абсолютно… равнодушным.

На второй день они разбили лагерь в небольшой котловинке, разожгли костерок и съели приготовленный на скорую руку ужин.

А потом по невидимому знаку Иавва поднялась и исчезла между деревьями. Они остались одни.

– Что ты помнишь из того лагеря?

Он помнил, что когда закончил сказку, то уложил девочку вместе с остальными детьми на повозку, у которой были двери, и запер вход. Если в окрестностях не было медведей, любители падали не сумеют добраться до тел. А потом он отправился следом за Канайонесс. Его ждало еще несколько месяцев службы, после которых он будет свободен. Но говорить об этом сейчас он не хотел. Лишь заглянул ей в глаза, такие обыкновенные и спокойные, что почти мог поверить, что разговаривает с нормальной девушкой.

– Не ответишь?

– Нет.

Он отозвался впервые за два дня и удивился, что у него нормальный голос.

– Считаешь, что это моя вина? Что я отобрала у тебя все: происхождение, имя, личность, а в конце превратила тебя в убийцу детей? Это был твой выбор. Ты не должен был вмешиваться в то, что делала Иавва.

– Не должен был? Кем… чем бы я тогда стал?

Уголки ее губ поползли вверх:

– Хороший вопрос. После первой схватки я приказала пощадить нескольких женщин и старика. Ладно, его – чтобы страдал, чтобы просыпался, рыдая, ночью, вспоминая тех, кто погиб из-за него. Но когда он и те суки выбрали смерть… Ты подумал, что делала бы группка детей, одна, в лесу, в паре десятков миль от ближайшего поселения? Теперь из тебя выходит… не человечность, всего лишь… человекоподобие. Тот странный набор характеристик, мешанина ложных понятий, глупых убеждений и искусства самообмана. Ты убил бы мать девочки, но саму ее – уже нет. Потому что хорошие люди детей не убивают. Они могут оставить их в глуши, обреченных на голодную смерть, на гибель от жажды и от волчьих клыков, но они ведь того не увидят, а потому это не отяготит их совесть. Человекоподобие во всей красе.

– Значит, милосердие? Я видел, что из тебя лезло, когда приказывала их убить…

– Ты видел? – сделалась она серьезной. – Что ты видел?

Она легко поднялась, небрежным девичьим движением смахнула со лба челку.

– Ты этому радовалась. Убийствам невиновных.

Он тоже поднялся и невольно шевельнул плечами, поправляя мечи за спиной.

Она прыгнула вперед так быстро, что он даже не успел потянуться за оружием – а она уже была рядом, лицом к лицу, глаза ее, казалось, росли, наполняли пространство, пока не пожрали всего его.

Йатех почувствовал прикосновение к груди, легкое, почти невесомое, но земля убежала из-под ног, и он опрокинулся на спину.

Ударился затылком обо что-то твердое с такой силой, что под веками засияли звезды, девушка же уселась сверху, схватила его за голову и прижала ее к земле. Еще одна молния расколола череп, но он вдруг ощутил под собой нечто, что не ожидал бы почувствовать в лесу, – гладкий теплый камень.

Она низко наклонилась и прошептала ему в ухо:

– Прикрой глаза. Слушай.

Он вздрогнул.

– Ну, прикрой… – Она заслонила ему глаза ладонью. – Слушай.

И только тогда он понял. Тишина. Безбрежная, неестественная, абсолютная. Такая тишина, что пока человек в ней не окажется – не будет знать, что по-настоящему-то тишины он еще не ощущал.

– Не двигайся. Слушай.

Ее шепот был громче крика. А когда отзвучал, тишина показалась еще глубже и мертвей.

Некий звук пробился к его сознанию. Что-то как… дыхание, будто кто-то набирал воздух и выпускал его со всхлипом. Тихо, словно плачущий боялся, что его кто-то услышит.

– Ты слышишь, верно? Невиновные? Невиновных нет. Ты, я… каждый. Мы все виновны. А она – сильнее прочих. Не смотрела на меня, хоть мы и встретились несколько раз, я была слишком неважной, незначительной. А она… сказала… все сказали, что сто лет… самое большее двести. Но не три с половиной тысячи! – Она ударила его затылком о камень. – Не столько! Не столько! Слушай!

Она чуть привстала и сильнее прижала его голову к земле.

Всхлип. Словно сам мир плакал.

Он открыл глаза, сбросил с себя Малышку Канну и вскочил на ноги.

Небо. Светло-серое, оттенка полированного железа, приклеивалось к горизонту и взбиралось вверх, чтобы прикрыть весь мир непроницаемым куполом, а мир состоял только из черной равнины и вырастающих где-то поодаль каменных зубов.

Он замер.

– Где…

– Меекханцы зовут это Мраком.

– Мрак? Мрак – это…

– Это через Мрак души уходят в Дом Сна. – Казалось, Канайонесс его не слышит. – Это из-за Мрака прибывают демоны. Это за Мраком находятся реальности Бессмертных, богов, которым мы даруем свое послушание и лояльность. Так говорят. Верно?

Он тряхнул головой. Мрак? Как? Мрак – это… зло. Говорят «пусть Мрак тебя поглотит» или «проклятое дитя Мрака», и это серьезные слова. Такие, за которые порой отвечают сталью. Но это? Это место…

Он сжал кулаки:

– Всякий Знающий так говорит.

– Правда? Но почему? Потому что когда они тянутся за Силой, аспектированной или дикой, когда тянутся глубоко, сильно, до границ своих возможностей – а то и за них, они наталкиваются на барьер. И большинство описывают его как черную стену, чьи границы нельзя установить. Мрак. Но некогда… вы и не только вы… некогда называли это место Завесой. Или Стеной. Или Барьером. Хотя уже долгие века вы, как и бóльшая часть известного мира, употребляете меекханское название. Оно – безопасней.

– Безопасней?

– Завеса может приподняться, а стену можно свалить. А мрак – это мрак, нечто, что невозможно ухватить, а потому оно по природе своей неуничтожимо. Верно? Вы живете за стеной, выстроенной из неисполнившегося будущего, и делаете вид, что все в порядке. А поскольку не видите цену, которую заплачено за ваше хорошее самочувствие, то и считаете, что ничего не случилось. Как в том лесу, милый. – Она улыбнулась, и это не была добрая улыбка. – Ты бы оставил детей на жестокую и верную смерть, но поскольку сам бы ее не видел, то она не отяготила бы твоей совести. Ровно так – и с целым миром. Вы не видите страданий, которые – цена за ваше спокойствие, а даже если порой что-то до вас доходит, то вы отводите взгляд. – Она подошла и ткнула его пальцем в грудь: – Истинная тьма на самом деле скрыта здесь. В ваших сердцах. Правда же?

Он отступил, выхватил меч и выставил в ее сторону:

– Что – правда?! Зачем ты мне это показываешь?! Что ты со мной делаешь? Еще несколько месяцев – и я уйду… Зачем столько усилий?

Она приподняла брови, а он почувствовал, как кости превращаются в ледяные осколки. Под этими красивыми бровями, в этих больших глазах не было ничего, кроме чистого безумия.

– Меч? Мой собственный меч? И обвинения? – Улыбка Малышки Канны напоминала оскаленные клыки бешеного пса. – Пытаешься свалить вину на меня? Потому что я тебе показываю, что ты – слепец в стране слепцов? Что слишком мало знаешь и понимаешь? Снова это твое человекоподобие… Если правда не подходит к моему образу мира, тем хуже для правды. Я ее проигнорирую, забуду, изуродую. А если не удастся, то уничтожу. И что ты теперь сделаешь? Иссар…

Он сделал шаг вперед и уперся кончиком меча ей в шею, в ямку между ключицами:

– Я уже не иссар… У меня нет души и…

– Да заткнись! – отмахнулась она, не обращая внимания на оружие. – Нельзя потерять душу, вырубая дыру в скале и ломая мечи, ты, дурак. Тело без души – как истекающий кровью ягненок в волчьем логове, ловчие найдут ее в несколько мгновений. Об этом ты тоже забыл? Навязанный вам племенной обычай изуродовал и выдавил истину, а вы принимаете его, потому что так легче и проще. Общая душа? В чем бы ей существовать? Какой формой бытия она была бы? Просвети меня. Объясни.

Он помнил, что ребенком и правда часто спрашивал, где находится душа, но никто из взрослых не сумел дать ему удовлетворительный ответ. Одни говорили, что она встает над афраагрой, другие – что обитает в стенах каменных домов или что свернулась под троном Великой Матери, ожидая конца времен и Суда. Самое популярное объяснение гласило, что общая душа обитает в телах живых членов племени, а после смерти одного из них душа растворяется между остальными, а потому, пока племя будет существовать, остается надежда на искупление древних грехов.

Это был хороший ответ. Правдивый и искренний.

Но он породил лишь снисходительную улыбку, при виде которой рука, державшая оружие, дрогнула.

– Правда? – Она подняла брови и прикрыла рот ладонью, смеясь воину прямо в глаза. – А разве ваши Знающие не утверждают, что душа – это книга, куда записывается вся жизнь человека? Его поступки, эмоции, воспоминания, его благородство и подлость? Что человек – это душа, а тело – лишь куча костей и мяса, и ничего более? Так как? Чувствовал ли ты хоть раз, как что-то в тебе появляется? Например, после смерти близкого человека? Разве не ощущал ты лишь утрату? Уход. Почувствовал ли ты это, когда умер твой отец? А брат? А мать? Она не родилась как иссарам. Разве ее душа тоже отправилась в мифическую полноту? Знаешь, что происходит, когда ты вольешь в кубок с водой ложку вина? Даже ребенок ощутит изменение вкуса. А когда бы ты влил несколько ложек? А десяток? Или умри внезапно много твоих побратимов, стал бы ты другим человеком? А разве после войн между племенами те, кто выжил, превращаются в других людей? Потому что фрагменты душ других иссарам отпечатали на них свое клеймо? Общей души не существует, глупец, ее не может существовать, потому что тогда вы перестали бы быть людьми – теми, кого считают людьми в большей части мира. Кем бы вы стали, если б каждая смерть в племени изменяла сущность вашей личности?

Он покачал головой, и это было единственное возражение, на какое он решился, потому что своему горлу он сейчас совсем не доверял. Лицо ее моментально окаменело в гримасе презрения:

– Слепец в стране слепцов. Первый шаг к глупости – это перестать задавать неудобные вопросы. Ты уже не иссар? Зачем ты притворяешься? Я ведь вижу, как ты всякое утро протираешь клинки мечей влажной тряпочкой, чтобы их напоить, а всякий вечер склоняешь голову в сторону закатного солнца. Вижу, как ты ставишь ноги, когда мимо проходит вооруженный мужчина, и с каким презрением смотришь на того, кто не кланяется твоей богине.

Она ухватилась за клинок меча. Он смотрел на это как загипнотизированный: черный клинок был острее бритвы.

– Что, собственно, держит тебя около меня? Страх? Нет, – ответила она сама себе. – Честь, а скорее, какое-то дикое, глупое, первичное чувство верности, которое вырезано в твоей голове племенными россказнями. Общая душа? Ваши души после смерти идут в Дом Сна. Кендет’х? Дорога? Какая дорога? Куда она ведет? К мифическому концу времен? Этот конец уже наступил, а вы и не заметили. А может, к искуплению? Какому? За что? Вы помните? Нет! Харуда был глупцом, болваном, несчастным придурком, который напомнил остальным о Баэльта’Матран, чтобы объединить горсть пустынных племен, без которых мир стал бы лучше. Да что там, вы и не должны были бы существовать, но она решила, что позволит вам жить. Сука. Ловкая и пронырливая сверх всяческой меры. Посеять зерно, миф о собственном существовании, прежде чем издаст первый крик…

Она без труда отвела клинок в сторону.

– Не наставляй на меня оружие, которое я тебе вручила, – прошипела она. – Никогда. И не пытайся говорить мне, кем ты являешься, а кем не являешься. Это я такое решаю. Для меня ты батхи – комок, сущность между куском грязи и человеческим существом. До этой поры тебя формировали обычаи и законы народа, среди которого ты воспитывался. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Означает, что, вырасти ты с меекханцами, был бы ты одним из них, работал бы и сражался во славу Империи. Если бы вырастили тебя пустынные номады, ты ездил бы на верблюдах и нападал на караваны. А родись ты на побережье, ловил бы рыбу или строил корабли. Понимаешь? На самом деле тебя нет, никогда не было, тебя оформили другие по их образу и подобию, включая и их человекоподобие. Истинным человеком ты станешь, лишь когда сам выберешь свою дорогу.

Он слушал, не понимая, о чем она говорит, потому что не впервые она потчевала его такой глупостью, но не отводил взгляда от ее маленькой руки, сжатой на клинке ифира, а в голове его пульсировала одна мысль. Она ведь должна уже отрезать себе пальцы. Малышка Канна проследила за его взглядом.

– Ты удивлен? Эти клинки не могут меня ранить, дурак. Посмотри еще раз на свои мечи и на то, на чем ты стоишь.

Он взглянул. Скала – черная, словно вулканическая, гладкая и стекловидная. И черные, лоснящиеся, словно обсидиан, клинки.

– Ты все еще думаешь, что я сделала их из песка пустыни?

– Что они такое?

– Мрак в чистой форме. Обида, ложь и нарушенные клятвы. И помни. Они мои. Ты их только носишь.

Он прикрыл глаза, чтобы не смотреть на безумие, на чешуйчатое, скользкое нечто, что таилось на дне ее зрачков.

– Этот плач. Как часто ты его слышишь?

И задрожал, когда она ответила, потому что в тот момент он был уверен, что она говорит правду, и только правду. Воцарилось молчание, оно длилось и длилось, а у него не было сил открыть глаза.

– Мы поедем на юг. Далеко, за пустыню. Владычица Судьбы хотела, чтобы я приняла участие в одной игре, которую она ведет, а потому мы встанем у ног Агара-от-Огня, и лучше бы, чтобы он не приветствовал нас слишком горячо.

Голос ее изменился, снова звучал нормально, почти дружески.

– Это была шутка. Мы проведаем комнату, которую Агар создал тысячу лет назад, когда открыл там свое Око, и станем свидетелями определенных переговоров. Эйфра сказала мне только это. Я не слишком-то ей доверяю, а потому будь наготове. Если что-то пойдет не так, тебя и Иаввы может не хватить.

Она похлопала его по щеке пальцами, холодными, словно горсть сосулек.

– А если тебе когда-нибудь еще придет в голову обратить против меня оружие, ты пожалеешь, что не умер в пустыне, мой дорогой Носящий Мечи.

Глава 7

Темнота запульсировала, замигала: сперва оттенками серого, потом и в цвете. Затем цвета погасли. Деана вздохнула и едва не закричала. Было больно. Теперь она лежала неподвижно, ребра напоминали о себе при каждом вдохе, но остальное тело, кажется, было в порядке, больше не болело ничего, правда, она не могла двинуться. И ничего не видела…

Вдох – медленный, глубокий. Проигнорировать предупредительные покалывания. Выдох – до конца, так, чтобы заболели мышцы живота.

Вдох… выдох… вдох…

Пока не закружится голова, а в кончиках пальцах не поползут мурашки.

Она нашла его, сани – огонек, размещенный чуть пониже солнечного сплетения, точку равновесия, место, где размещен кусочек души, место, сквозь которое протекает вся витальная сила тела. Отсюда берет начало транс битвы, здесь сосредотачивают свою энергию лучшие иссарские мастера.

Вдох…

С последним выдохом она аккуратно подула на сани, и он вырос и наполнил ее. В этот миг она сумела бы войти в кхаан’с между двумя ударами сердца.

Усилие, лишенное смысла для того, кто хорошо связан.

Шнуры на щиколотках, коленях, руки стянуты за спиной. Кто бы ее ни связывал, он был очень осторожен.

Раны кроме отбитых ребер? Она вдруг вспомнила чувство падения и резкой тошноты. Ощутила чары, прежде чем маг их высвободил, но заклинание было мощным… ударило широко, волной высокой и глубокой – в добрый десяток футов. Она помнила, как бросилась в сторону, в безумном кувырке по земле, вниз по каменному склону, пытаясь сойти с пути колдовства. А внизу склона лежало несколько крупных камней.

Голова загудела отвратительной, тупой болью где-то за левым ухом.

Чтоб его Мрак поглотил!

Они в караване блюли осторожность, но, похоже, этого не хватило. На следующий день после того, как они вышли от Ока Владычицы, наткнулись на первый труп, что никого не удивило, поскольку все утро они видели стервятников, исполнявших в воздухе танец благодарности судьбе. Двадцать конских трупов лежало на земле, некоторые опухшие, а птицы выстраивались в очередь на пир. Сперва – пожиратели глаз, мяса и внутренностей, потом поедатели шкуры и жил, в самом конце – любители костей. В пустыне время чьей-то смерти удавалось вычислить чуть ли не до часа – просто наблюдая, кого сейчас кормит тело.

Этих лошадей убили два дня назад, когда коноверинцы наткнулись на очередной пустой водопой. У каждого животного было милосердно перерезано горло, их владельцы не проявили жестокости. И все же, глядя на черные ямы глазниц, роящиеся от мух, Деана пообещала себе, что, если Владычица Судьбы позволит, она еще поговорит с теми, кто развлекался с магией в пустыне.

Источник, с которого уже была снята печать, отсвечивал влагой на дне, они чуть углубили его и к вечеру получили достаточно воды. Сан Лавери выглядел довольным: выходило, что он доведет до Кан’нолета товар, животных и людей. Именно в такой последовательности он об этом говорил, что вызвало ироническое пофыркивание Ганвеса х’Нарви. Знающий сообщил проводнику о своих подозрениях, но их планы это не изменило. Если бы носящий синее мужчина реагировал на каждое упоминание о таящейся на пути опасности, он бы не отошел от оазиса или города дальше чем на милю.

Все уже знали, что высохшие водопои – дело неестественное, а где-то впереди, кроме коноверинского каравана, должны находиться и те, кто наложил на колодцы печати. Ветка и его люди поигрывали луками, стражники иссарам постоянно ходили с оружием, и в этом не было ничего странного, однако изменилось то, как они это оружие носили. Деана видела такое напряжение у воинов, что готовились к смертельному поединку. Даже возницы и погонщики верблюдов поглаживали широкие ножи, легкие топорики и дротики.

И все равно их поймали врасплох.

Она помнила, что на второй день, как они миновали колодец, поставили лагерь в тени высокой скальной стены. Солнце как раз зашло за горы, она произнесла вечернюю молитву вместе с несколькими иссарам, а потом вошла в свой шатер, сняла пояс с саблями, потянулась за экхааром.

До этого момента воспоминания вели ее довольно гладко, но после начинался хаос. В пустыне темнота падает быстро, за несколько минут после заката небо потемнело, замигало звездами, неожиданно подул ветер: резкий, холодный, несущий песок. Она услышала, как Ганвес что-то кричит, пытаясь пробиться сквозь нарастающий рев, и тогда она тоже это почувствовала… мурашки в ладонях, щекотку за ушами… Выпала из шатра, вырывая из ножен сабли.

Пояс полетел в сторону. Рядом вдруг оказались лошади, всадники, кто-то наезжал на нее, рубил сверху. Блок и контратака, животное унесло напавшего во тьму, крик. Чары, еще одни, повисли в воздухе, и на миг ей показалось, что тьма в одном месте сделалась гуще, более… насыщенной, на мгновение там все замерло. Она метнулась в сторону в момент, когда чужой маг освободил заклинание, покатилась вниз по склону и разбила голову.

И все.

Тут память отказывалась сотрудничать, хотя выводы напрашивались очевидные. Их караван разбит внезапным ночным нападением с использованием мощной магии, а сама она попала в плен. Отчего ее не убили? Должны бы. Иссарам негодны для продажи, мало кто захочет заплатить за невольника, который может перерезать хозяину горло или совершить самоубийство, потому что кто-то увидел его лицо.

Лицо… Ее даже скорчило. Она чувствовала его… чувствовала экхаар, а на нем повязку на глазах, но… Нет. Сосредоточься.

Очень непросто ощутить одежду, фактуру ткани, место швов. Тело, даже нагое, разогретое, быстро игнорирует такие вещи, считает их неважными, но…

– Они не обнажать твое лицо.

Она почти подпрыгнула. Как он сумел ее обмануть? Она ничего не слышала.

– Люди вроде меня уметь долго лежать неподвижность. Мы любить… не громкость?

– Тишину?

– Тишину… Мой иссарский не лучший. Прими извинений.

Она не ответила. Теперь, когда он выдал свое присутствие, Деана могла понять, где он. Шум дыхания… и все. Он и правда умел лежать неподвижно. Говорил с жестким, хриплым акцентом, характерным образом растягивая гласные.

– Восточные племена?

Он рассмеялся сухо:

– Верно, мой учитель быть из в’вений. Иссарский трудный… Прости, что не подойду… я связан.

– Ты пленник?

– Как и ты. Разбить наш караван… убить… не знаю слова на твоем языке… больших животных… Как серые валуны на четырех столпах.

– Слоны?

– Слоны. Быть уже слабыми. Мы тоже… нет воды…

– Не нужно было лезть навстречу смерти.

Он замолчал. Только дыхание ускорилось.

– Навстречу смерти… У меня там быть друзья… Порой нет выбора.

– Это махаальды?

Снова смех, который звучал как шелест осыпающихся камешков.

– Я не знаю, кто они. Не мочь… распознать… убийц. Язык… голос может врать.

– Отчего они тебя не убили?

– Язык… голос может принести жизнь. Им нужда, – он явно заколебался, – кого-то, чтоб разговаривать с князем… Я… хаменсэ. Многоязычец Княжеского Двора. Я знаю двадцать и семь языков, в том числе – восемнадцать бегло, и прежде всего геийв, первый язык Двора. Это одна из причин, по которой я жить.

– Ты знаешь меекханский? – перешла она на язык Империи.

Он громко вздохнул.

– Святой Огонь, второй по важности язык мира в устах девушки из пустынного племени. Владычица Судьбы надо мной издевается. – Его меекхан был совершенен.

– Второй?

– Первый, очевидно, это геийв – Язык Огня. Я… Оменар Камуйарех, переводчик его высочества князя Лавенереса из Белого Коноверина.

Замолчал, явно чего-то ожидая.

– Деана д’Кллеан из д’йахирров. Ависса в дороге к Кан’нолету.

– Красивое имя, Деана. Такое… мягкое. Они говорили, я слышал… что ты иссарская женщина, но я не верил. Почему…

Колебание в голосе, тень недоверия.

– Не знаю. Им стоило меня убить. Я бы так сделала. Пожалуй, они слишком уверены.

Говоря это, Деана вслушивалась в темноту. Все еще парила над бездной, над которой распространял свои дары транс битвы, но теперь она перенесла внимание чуть дальше. Голос мужчины звучал глухо, отражался от чего-то, слева же она не слышала ничего, он лежал в нескольких шагах от ее ног, если она не ошибалась. Только справа… шелест обуви по песку, бряканье металла, треск горящей ветки, шум… отголосок шума негромкого разговора. А кроме этого – ничего: ни ветра, ни отзвуков пустыни.

– Пещера? Мы в пещере? Не в палатке?

Он впервые легонько шевельнулся:

– Прекрасно. У тебя хороший слух, ависса, – последнее слово он произнес на языке иссарам. – Да. Мы идем на юго-восток, прямо на Калед Он Берс.

Калед Он Берс. Палец Трупа, как его называют. Пустынная возвышенность, полная скал, валунов и камней, совершенно лишенная воды. Место, которое обходили караваны, предпочитали дать крюк в сотню миль, только бы не попадать в этот безлюдный район. Слухи говорили, что кто-то где-то когда-то нашел там единственный источник, скрытый глубоко в пещере, но никто не знал, где он есть.

Бандиты, должно быть, безумны.

– Они мудры, – правильно истолковал ее молчание мужчина. – Они уже дважды сменили лошадей. Тут тоже… ждали кувшины с водой и едой. Они приготовились.

Приготовились. Это, очевидно, люди, способные позволить себе нанять сильного колдуна, а то и нескольких, закрывающие источники магическими печатями и много дней ждущие шанса для нападения, они должны обладать умением готовиться и планировать. Это не походило на горячие пустынные племена, для которых добрый бой – это налет на ближайшего врага и короткая схватка с тремя возможными итогами: победой, бегством или смертью. Ловушка же, куда их заманили, была такая… почти меекханская.

– Два раза?

– Два. Мы едем почти целый день.

Целый день. Отсюда это чувство, что во рту у нее поселилась коза. Деана попыталась, насколько позволили веревки, устроиться поудобней.

– Ты сказал «князя»? Чуть раньше…

– Верно. Князя Лавенереса из Белого Коноверина. Наследника Огня, Дыхания Жара и Горсти… этот титул непросто перевести… пожалуй, Горсти Пепла в Напуганных до Безумия и Искривленных Страхом Устах Его Врагов.

– Ему понадобится немало места на надгробии, или как там вы в Коноверине хороните мертвых.

– Тело князя, согласно традиции, будет сожжено, а пепел, смешанный с раствором, – вмурован в пол Храма Агара Красного, Властелина Огня, Дарителя Света, Губителя Вечного Мрака, Того… Ты желаешь выслушать все титулы?

– Нет, может, в другой раз. Они схватили князя?

– Если бы они этого не сделали, я был бы уже мертв. Да. Они напали на наш караван, убили половину людей, похитили князя и меня и вывезли на середину самой сухой известной людям пустыни.

– Чего они хотят?

– Разве не очевидно? Золота, драгоценных камней, слоновой кости, специй, легкой жизни, красивых женщин и кучи невольников на любой свой каприз. Все это они могут получить как выкуп, а Белый Коноверин заплатит им за князя любую цену.

В голосе его вдруг зазвучала горечь. Она легко могла представить себе ее причину. За какого-то переводчика княжество не отдало бы и ломаного медяка.

Снаружи раздались шаги, Деана услышала движение завесы, тихий писк и поток непонятных слов, наполненных гневом. Ребенок? Фырканье, наполовину веселое, наполовину нетерпеливое, и звук падающего на пол тела.

Ее собеседник отозвался тому, кто вошел, покорно и тихо, бандит ответил на языке, которого Деана не могла распознать, после чего приблизился и пнул ее.

– Ты живая. Ты умная… ты… хорошая? Хорошая, да. Если ты плохая, – скрежет клинка о ножны и укол под подбородок, – ты мертвая.

Говорил… пытался говорить на меекхане, который неторопливо становился универсальным языком континента.

– Понимаю, – ответила она медленно.

– Ты хорошая, ты живая. Он даст есть и пить, не развязать. Ты товар. Хороший цена. – Клинок перестал колоть ее в шею. – Ты умная, ты живая.

Бандит походил по пещере, вышел и вернулся через минуту, бросив на пол какой-то пакет и бурдюк.

– Есть, пить. Ты живая, князь… хороший? Послушный, да… послушный. Обещать… – Остальное она не поняла, потому что разбойник снова перешел на свой диалект.

Оменар ответил несколькими короткими словами, после которых мужчина кашлянул со значением и вышел.

– Князь?

– Да. Его Высочество Лавенерес из Белого Коноверина, второй в очереди к Красному Трону, младший брат Самереса Третьего, Великого Князя Белого Города.

– А… сколько князю лет?

– Одиннадцать. Но возраст не имеет значения, когда в венах течет благословение огня.

Снова несколько фраз, коротких и гневных.

– Князь недоволен, что я должен завязать ему глаза, но, как понимаю, ты бы предпочла, чтобы он не увидел твоего лица.

– Верно. Тебя развязали?

– Только руки. Тебе придется быть терпеливой.

– Ты тоже надень повязку.

Тихий смех.

– У меня уже есть.

Шелесты, шепоты, звук ползущего человека, прикосновение. Очень легкое.

– Ты поранилась, когда падала. Кровь успела засохнуть. – Она почувствовала, как он трогает пальцами левую сторону головы. – Я могу чуть поднять повязку на твоем лице…

– Сними с меня повязку. Я хочу видеть.

– Хорошо.

Он справился с узлом за несколько секунд. Она заморгала, чтобы смахнуть песок с век. И дернула головой, узрев его лицо, глаза…

– Удивлена? – улыбнулся он.

Деана смотрела в его зрачки, белые, закрытые пленкой, вроде рыбьего пузыря.

– Люди, как ты…

– Да. Как я. Это вторая причина, по которой они меня не убили. Слепец неопасен, зато может заняться князем, позаботиться, накормить, ну и перевести. – Его прикосновения были неожиданно аккуратными, а потом он зашипел: – Чувствуешь? – Он нажал сильнее, и она ощутила тупую, растущую боль. – Кровь склеила повязку, попробую быть осторожным, но будет больно. Предупреждаю…

Он принялся кончиками пальцев проверять струп. А она посвятила этот миг тому, чтобы внимательно к нему присмотреться: молодой, не старше двадцати пяти, черные волосы довольно длинные, связанные в небрежный хвост, зато черная бородка – короткая и ровно подстриженная. И все: одежда, гладкая кожа и ласковые ладони – подтверждало, что был он тем, за кого себя выдавал, то есть придворным слугой. Потом она осмотрелась вокруг. Пещера была небольшой, всего шесть-семь ярдов ширины, и нормальному человеку было бы непросто встать здесь в полный рост. Под соседней стеной сидел на корточках мальчишка с лицом, закрытым черной повязкой. Богато вышитые шелковые штаны и рубаха были пропыленными и порванными.

– Князь?

– Верно. Старший брат отослал его в путешествие на север, чтобы его высочество начал знакомиться с нюансами реальной политики. Белый Коноверин желал уменьшить налоги на свои товары, высылаемые на территорию Империи, взамен предлагая открытие порта для меекханских кораблей. Нынче купеческие гильдии из Понкее-Лаа обладают почти полной монополией на морскую торговлю с Дальним Югом, но существует и другой путь между Империей и нами. Через Белое море и вдоль побережья.

Он исследовал ее экхаар и продолжал говорить. Впервые за долгие годы это делал чужак, впервые – иноплеменник. У нее внутри все сжалось.

– После войны с кочевниками сотни тысяч рабов с севера попали на улицы Белого Города именно этим путем. Сперва к морю, а после пиратскими кораблями, Кахийской тесниной и потом вдоль… осторожно… – Он внезапно дернул, а Деана почувствовала, что он чуть ли не сорвал с ее головы половину скальпа. – Все… все…

Пальцы у него были прохладными и ловкими, но ей все равно казалось, что каждое его прикосновение – как удар раскаленным молотком.

– Это, по-твоему, «аккуратно»? – простонала Деана.

– Это единственное «аккуратно», которым я могу тебя одарить, ависса. Я мог бы смочить повязку водой, но тогда ты получила бы возможность попить только завтра под утро при условии, что пережила бы ночь. Все не так плохо. У тебя лишь ушиб и одна небольшая, хотя и глубокая, рана.

Он наклонился и обнюхал ее:

– И к тому же – без заражения. Ты не умрешь… по крайней мере, не от гангрены. Могу я?

Не ожидая ответа, он осторожно развернул экхаар до конца. Это было странно: смотреть на чужое лицо, у которого нет повязки на глазах, не через слой материи. Деана чувствовала себя так, словно была голой.

– Сначала вода, потом нечто, что здесь называют сухарями.

Он напоил ее, осторожно, сперва маленький глоточек, минута перерыва, потом еще один.

– Ты много знаешь для обычного переводчика, – сказала она между одним и вторым глотками из бурдюка.

– Не обычного. Княжеского. Того, кто принес клятву на Памяти Огня в том, чтобы говорить правду и переводить наилучшим образом. Я принимал участие во всех беседах князя, с самого начала до бессмысленного конца. Меекхан прислал на границу какого-то второстепенного дипломата, который едва справлялся с обменом подарками и подписанием нескольких писем вежливости… – Он выругался на своем языке. – Выпей еще. Тебя не тошнит?

– Нет.

– Это хорошо. – Он кивнул, довольный. – Империя готовится к войне с кочевниками. Снова. Собирает войска, играет мускулами… Не ко времени ей строительство порта на Белом море и посылка сюда флота. Им не хотелось даже искать для слонов дорогу через горы – для слонов, которые должны были стать подарком для императора. Нам пришлось вернуться домой ни с чем. Пей.

Он позволил ей сделать несколько больших глотков, а потом протянул руку, на которой лежало три кусочка не пойми чего.

– Еда, – проговорил так, словно вел светскую беседу. – Эти сухари… Вроде бы делают их из верблюжьего дерьма и козьей шерсти, зато они могут храниться годами, потому что никакой уважающий себя червяк не станет в них жить. Приятного аппетита.

Все было не настолько уж плохо. Наоборот, сухари оказались даже вкусными. Для сухарей. Она начинала понимать чувство юмора ее спутника.

– Князь… – Она сглотнула и кивнула в сторону мальчика, который вел себя на удивление спокойно. – Тот бандит сказал, что князь кое-что обещал им взамен на мою жизнь. Это правда?

Слепец пожал плечами.

– Правда… неправда. Если бы они хотели тебя убить, то убили бы, невзирая на любые обещания. Князь сказал, что не будет доставлять проблем – как будто, дерьмо Мамы Бо, он мог их доставить, – только бы тебе сохранили жизнь. Хотя я думаю, что они и так бы тебя не убили. Ты ценна… как товар.

– Иссарам – плохие рабы. Будь у меня мои тальхеры

– Ага. И если бы у нас была стража князя. – Он с ласковой улыбкой прекратил ее фантазии. – Но иссары – хорошие воины. Кроме того, в некоторых южных княжествах… Не в Коноверине, конечно же, мы не варвары, но в других есть способы, благодаря каковым можно неплохо заработать на таких, как ты. Арены, где сражаются насмерть: люди с людьми, со зверями, с чудовищами, которых ловят на краю Урочищ. Такие сражения приходят посмотреть тысячи. Ешь.

Она откусила, проглотила.

– Они не заставят меня сражаться на потеху толпе.

– А если закуют тебя в цепи, откроют твое лицо перед какими-то воинами, а потом снова закроют тебе лицо и выпустят с теми воинами на арену? Только ты и твой меч – и смерть тех людей взамен за сохранение твоего фрагмента души? Да, я знаю вашу веру… Есть множество палок, которыми можно погнать человека туда, куда нужно. Иссары не слишком-то отличаются от остальных. А теперь не разговаривай, а ешь. Его высочество не относится к терпеливым, а сидит так вот уже четверть часа.

Когда она закончила, он аккуратно надел на нее экхаар. С немалой ловкостью.

– Тебе уже приходилось это делать?

– Меня этому научили. В Коноверине порой появляются твои побратимы, те, что сопровождают караваны. Я учился языку у некоторых из них. Рассказывали мне о ваших обычаях, культуре, способах восприятия мира, безумии ожидания очередной великой резни, которую боги приготовили нам всем…

Он оборвал себя, ожидая ее реакции.

– Ничего не скажешь? Я думал, что умею выводить людей из равновесия.

– Лучше быть готовым и не дождаться несчастья, чем, как дурак, стоять спиной к лавине, нюхая цветочки.

– Этой пословицы я не слышал.

– Это присказка моего дядюшки.

– Дядюшка мудр. А что он говорил о людях, которые настолько предусмотрительны, что в глубине души рассчитывают на несчастье? Молятся о конце света? Ждут его, поскольку надеются на то, что они – избранники?

– Ты правда думаешь, что мы этого хотим? Тогда ты мало понял в наших обычаях.

Он улыбнулся, после чего обронил несколько слов на своем языке. Парень сразу снял повязку и подошел. С серьезным лицом легонько поклонился и спросил о чем-то, указывая на веревки.

– Князь спрашивает, не ослабить ли их тебе, но если кто-то из стражников проверит, то убьет тебя на месте. Рискнешь?

Она легонько пошевелила руками. Почувствовала мурашки.

– И конечно, если это обнаружат, то убьют и меня, несмотря на мою стоимость.

– Слепого невольника?

– Слепого переводчика. Говорящего на большинстве языков Дальнего Юга. Как полагаешь, скольких таких, как я, можно повстречать на торгах говорящих инструментов? Я не дурак, моя стоимость – лишь малый фрагмент стоимости князя, но они и за меня могут получить несколько лошадей или десятерых необученных рабов. – Он поднял брови в странной гримасе. – Может, столько же, сколько за тебя. Так что с веревками?

– Пусть останутся. Поблагодари князя за то, что он беспокоится обо мне.

Они обменялись парой фраз, мальчик внезапно рассмеялся: коротко и искренне.

– Князь говорит, что это мелочи. И что он рад, что ты здесь.

Шаги. Мальчик шмыгнул под стену, словно маленькая ящерка, его слуга быстрым движением надел на нее повязку. На этот раз охранников было двое. Один оттянул от нее слепца, второй подошел поближе, приложил ей клинок к горлу и быстро проверил путы.

– Ну, – проворчал он негромко. – А я уже понадеялся.

Его меекхан был совершенен. А голос – молод.

– На что?

– На недостаток разума. – Он убрал стилет. – Князь обещал нам, что будет вежливым, если мы тебя не убьем, верно?

Переводчик откашлялся:

– Верно. Такое обещание прозвучало.

– Правда, – бандит присел подле нее, и она почувствовала его ладонь, шарящую по ее телу, по бедру, животу, груди, – есть еще несколько интересных причин, чтобы сохранить тебе жизнь, и мои люди постоянно о них вспоминают, но пока что у нас на это нет времени. Кроме того, кто-то из них мог бы забыться и ослабить твои путы. Мне приходится объяснять им, что золото, которое мы за тебя получим, позволит им купить немало молодых невольниц.

Она не дрогнула, хотя ей и казалось, что по телу ее ползет ядовитая змея.

– Естественно, наш приоритет – князь. Ох, прости, «приоритет» – слишком сложное слово, а потому скажу просто: князь важнее всего, он в десять, в сто раз важнее, а потому, если ты сделаешь что-то, из-за чего мы опоздаем, или если ты каким-то образом нам помешаешь, ты и его слуга заплатите головами. Я человек, который любит вызовы, и признаюсь, держать тебя живой и суметь продать – это для меня вызов. Но я не дурак.

Он вдруг сжал ладонь на ее груди: сильно, грубо.

– А потому если от тебя будут проблемы, самые малые, пусть даже просто обещания проблем, то я позабуду о возможности приобрести тех нескольких невольниц и позволю моим парням немного развлечься, после чего перед рассветом взгляну тебе в лицо и подожду, пока его поцелует солнце. И стану смотреть тебе в глаза. Говорят, душа живет в глазах, а потому, если мне повезет, то я увижу, как твоя – умирает. Ты поняла?

Он убрал руку.

– Да.

– Прекрасно. А слуга князя умрет вместе с тобой, для равновесия. – Она не видела лица бандита, но за его словами таилась легкая жестокая ухмылка. – Мы выйдем вечером, а потому у вас есть несколько часов для отдыха. Советую это использовать.

Он встал и покинул пещеру, но еще минуту Деана чувствовала себя так, словно его рука все еще лежит на ее теле. Хотела кататься по земле, только бы убрать это чувство. Еще никогда, никто – никто и никогда – не осмеливался к ней прикоснуться. Словно она была животным, куском мяса на продажу.

– Он привязал нас друг к другу, ависса.

– Ч… что? – Ладонь бандита не хотела исчезать.

– Привязал. Нас. Князю сказал, что если от него начнутся проблемы, то убьет его слугу и тебя, тебе – что убьет меня, мне – что убьет тебя. Мы держим в своих руках жизнь друг друга. Неплохо для пустынного бандита.

* * *

Когда дыхание лежащей женщины выровнялось, князь и слуга придвинулись друг к другу. Минутку они молчали, потом мальчик проговорил на геийве:

– Спит.

– Я тоже так думаю. Удивительно. – Мужчина и правда был под впечатлением. – Эти иссары тверды, словно скала.

– Думаешь, ее подослали к нам специально? Чтобы шпионила?

– Не знаю. Зачем ей шпионить? К тому же за мальчишкой и слепцом, связанными? Впрочем, я проверил. Ей и правда кто-то разбил голову. И она правда не в курсе, кто мы.

– Почему ты так решил?

Мужчина улыбнулся и пояснил. Мальчик покачал головой с недоверием:

– Ты безумен, ты знаешь?

– Знаю. Но в безумии – вся наша надежда. И в их жадности. Что ты видел в лагере?

– Людей две дюжины, лошадей три. Все с оружием, за исключением одного старого невольника, слуги вожака. Тот раб дал мне кусок лепешки и глоток воды.

– Он может нам помочь?

Мальчик затрясся:

– Когда он прикоснулся ко мне, по мне словно змея проползла. Я ему не доверяю.

– Хорошо. Его бы не взяли с собой, не будь он предан хозяину телом и душой. А теперь попробуй уснуть… мой господин.

Фырканье его спутника было единственным ответом.

* * *

Бандиты шли день за днем, останавливаясь только в известных им местах, чаще всего там, где их ожидали кувшины с водой и запасы еды. Благодаря тому что им не было нужды везти то и другое, двигались они быстро, делая, по оценкам слепого переводчика, по тридцать – сорок миль в день. Только Мать знала, каким образом он это вычислял.

Деана ехала верхом, с ногами, связанными под брюхом лошади, и уже в конце первого дня начала молиться, чтобы ее убили. Задница, бедра, спина – все болело, словно избитое топорищами, связанные за спиной руки не давали поменять позу, а повязка – понять, где они находятся. Она безвольно покачивалась в седле, и только время от времени, когда почти падала, чья-то грубая ладонь хватала ее за плечо и придерживала.

Первые три ночлега она помнила, как черные ямы, в которые проваливалась, едва снятая на землю, и откуда ее извлекал короткий пинок, предвещающий начало нового мучительного дня. Слепой переводчик поил ее, кормил два раза в сутки, но они почти не разговаривали. Не было времени.

Только на пятый день бегства бандиты пошли медленнее, а их главарь, видя, как Деана снова почти падает с коня, приказал привязать ей руки к передней луке и снять повязку. Похоже, он почувствовал себя уверенней, а девушка поняла причины этого, просто взглянув направо-налево.

Их окружали скалы. Серые, коричневые и красноватые. Путники находились в яре глубиной в десяток ярдов, а когда наконец из него вышли, перед ними открылась путаница тропок, трещин в скалах, осыпей больших камней и ущелий. Деане не было нужды спрашивать, где она находится. Калед Он Берс. Палец Трупа протянулся в их сторону, а бандиты въехали в него с дикой радостью. Самая безводная и безлюдная часть Травахена, где не вьют гнезд даже стервятники. Легенды говорили, что любой, кто здесь заблудился, в несколько дней превращался в высохший труп, всякую ночь, к радости пустынных духов, отплясывающий напропалую.

Но их похитители перемещались в этом лабиринте быстро и не колеблясь, отыскивая им одним известные приметы, что направляли их к новым тайникам с припасами. Вел молодой вожак, за ним ехал старый невольник с железным обручем на шее, рядом с ними – несколько воинов, она, князь со слугой на одной лошади и остальной отряд. Бандиты… хорошо вооруженные, хорошо отъевшиеся, отнюдь не случайная компания пустынных изгнанников. Глядя, как быстро и умело они разбивают лагерь, Деана перестала удивляться, что им удалось атаковать и уничтожить два каравана. Только одно выглядело странно: эта дюжина людей никак не могла являться целой бандой. Было их слишком мало, ну и не хватало колдуна.

В очередной раз удалось им перемолвиться с Оменаром только на седьмой день путешествия. До этой поры ночлеги проходили в лагере – бандиты лежали в нескольких шагах от пленников, и каждый шепот бандиты наказывали ударами палок. Но в тот раз они остановились у скальной стены, истыканной дырами небольших пещер, а одна из них вновь послужила им в качестве укрытия. Переводчик накормил ее и напоил, осмотрел рану на голове и сказал, что не будет даже большого шрама.

– Не говори мне о шрамах, – фыркнула она прямо ему в лицо. – Что с князем?

Указала на мальчишку, что лежал лицом к стене.

– Спит. Чувствует себя нормально. Он меньше, меньше нужно и воды. Выдержит.

– А ты?

– Я тоже. Знаешь, где мы?

– Где-то на Пальце Трупа.

– Да. Чувствую перемену в воздухе, слышу беседы. Говорят, что половина дороги позади.

– Куда?

– Хотел бы я знать.

– Может, встретиться с остальными? – пододвинулась она ближе.

Он чуть улыбнулся:

– Ты умна. Да, их было в четыре-пять раз больше. Пей. Медленно. – Он приложил кубок к ее губам. – Сейчас дам тебе поесть. Они убегали сомкнутой колонной первые часы, потом разделились на несколько групп, и каждая ушла в свою сторону. Помедленнее, говорю же. – Он убрал посудину. – Если захлебнешься, больше воды не будет. Но я сомневаюсь, что они планировали встречу с остальными здесь. Какая-то группа могла бы привести за собой погоню. Нет, скорее, остальные оттянули преследователей и разбежались по пустыне. Наши хозяева чувствуют здесь себя в безопасности.

Он мог этого и не говорить. Вот уже трое суток они ехали медленнее, делая, пожалуй, половину пути в день от того, что вначале. К тому же бандиты скалились, перешучивались, сидели в седлах нагло, словно покорители целого мира.

– Мысленно уже подсчитывают золото за князя, – пробормотала она.

– Верно. Ты заметила, они больше не заботятся о том, будем ли мы разговаривать или нет? Они уверены. Раздают сухари и сушки. – Губы его скривила сардоническая улыбка. – Заботятся о нас, обычно невольники получают всего пару горстей червивого зерна. Но ты права, им удалось.

Она удивилась, услышав что-то вроде признания в его голосе:

– Ты ими восхищаешься?

Ответом была издевательская гримаса:

– Почти. Они могут быть врагами, но это не значит, что я их презираю. Презрение к врагу обесчеловечивает того, позволяет приписать ему худшие черты: глупость, трусость, озверение. Из-за презрения мы легче становимся жестокими, чтобы убедиться: враг отвечает тем же, чем утверждает нас в вере, что мы не ошиблись. А потому мы презираем его еще сильнее… В конце этой дороги две ошалевшие от ненависти твари пытаются вцепиться друг другу в глотку.

Она проглотила размоченный сухарь и несколько изюминок, которые жевала уже какое-то время.

– Воды, – попросила Деана, а когда он дал ей несколько глотков, добавила: – Ты всегда говоришь так длинно? Или только когда боишься?

– Я переводчик и ученый. Я восхищаюсь… умом. Они уничтожили караван, который охраняла сотня солдат, причем половина – Соловьи, и двух слонов. Мы были ослаблены нехваткой воды, но все равно… у них это заняло несколько десятков ударов сердца. Потом они разбили твоих, хотя я полагаю, случайно, они натолкнулись на вас, отступая после нападения, а так как не было времени менять планы – просто атаковали, чтобы расчистить себе дорогу. А теперь им удалось уйти от погони. Я ценю людей, использующих разум. Когда бы у меня было достаточно денег, я бы предпочел, чтобы эти бандиты на меня работали. – Он вздохнул. – И да, я боюсь. Если они сбросили со следа погоню, то мы в их руках. И единственная наша надежда – что все пойдет как они задумали.

– А если нет?

– Тогда нас убьют, а князь не взойдет к Оку, чтобы поклониться Владыке Огня.

– Тебе бы думать о своей судьбе. В случае проблем ты или я погибнем первыми.

– Знаю. И что ты с этим сделаешь?

Она заглянула ему в глаза, снова увидев молочную пленку. Не могла ничего в них прочесть.

– Проверяешь меня?

– А если и так? Ты можешь купить себе жизнь и свободу, предать князя, – сказал он неожиданно серьезно.

– И как, – дернула она связанными руками и ногами, – на милость Великой Матери, мне это сделать?

Он пожал плечами:

– Я воспитан при княжеском дворе, как и бóльшая часть слуг. Я видел интриги и коварство дворцовой камарильи, храмовых групп и Родов Войны. Лицо предательства, отраженное в тысячах зеркал, улыбалось мне из каждого угла. Когда растешь в таком месте, когда понимаешь, что… для остальных ты только пешка, малозначимая фигура на доске, ты учишься… Нет, извини, я не это хотел сказать. Вот, – он указал пальцем на глаза, – память об одной из дворцовых игр. Глупый ребенок прокрался в спальню отца и глотнул вина, что стояло на столике у кровати. Глотнул немного, чтоб никто не понял, и только из-за этого остался в живых. Часом позже у него начались судороги, и с пеной на губах он катался по полу. Спас его один из слуг, который узнал яд и дал ему противоядие, хотя и не сохранил парню глаза. Тех, кто хотел убить моего отца, никогда так и не поймали: просто одна из тысячи паучьих нитей, оплетающих дворец, та, что протянулась к нашей жизни.

Он вдруг улыбнулся и подмигнул заговорщицки, что было довольно жутко:

– Я тебе не надоел? Людей, которым я доверяю, могу перечислить по пальцам одной руки. Если у меня есть план, и если открою его тебе – что сделаешь? Пойдешь к их атаману, чтобы купить себе свободу?

К атаману. Она снова почувствовала ладонь, ползущую по ее телу. Тихо фыркнула:

– О да, я бы хотела к нему пойти. Ты даже не знаешь, как сильно хотела бы.

Он кивнул, став вдруг серьезней самой смерти:

– Хорошо. Тут я тебе верю. Просто должен, верно? – Он отодвинулся от нее. Шепот его донесся теперь из-под стены: – Я слепец, у которого под опекой ребенок. Переводчик и ученый. Меня никогда не учили сражаться, и даже столетний старик, вооруженный палкой, победил бы меня. Если я сбегу с князем, то как далеко мы уйдем в этой пустыне? А потому – какой может быть у меня план?

Она не ответила, понимая, что слова излишни.

– Мой план – молиться о чуде и рассчитывать на то, что иссарская воительница окажется достойной легенд о своем народе.

А потом тьма выплюнула еще несколько слов:

– И что она нас не продаст.

Глава 8

Альтсин проснулся, как всегда, за несколько минут до рассвета. За проведенные тут месяцы тело его привыкло к ритмам монашеской жизни и независимо от того, прошла ли ночь спокойно или была наполнена тяжелыми трудами и неприятными неожиданностями, глаза он открывал за минуту до того, как над монастырем плыл звук утреннего колокола. Снились ему… он попытался вспомнить… коровы, козы и какие-то отчаянные поиски тех запропавших животинок, поиски, что закончились погоней крутыми улочками Каманы, соединенной с поиском убегающих девушек. Нормальный сон, сплетающий довольно неопределенные воспоминания из прошлого с событиями последних дней.

Он вздохнул и сел. У него была одиночная келья – роскошь, зарезервированная для щедрых «ожидающих», которые внесли соответствующий взнос в орден. Роскошь начиналась и заканчивалась обеспеченным таким вот образом одиночеством, поскольку деревянные нары с матрасом из морской травы, прикрытые шерстяным одеяльцем, столик, табурет и два колышка в стене, на которые он вешал одежду, – это было все, что монастырь мог ему предложить.

Но ему приходилось спать и в куда худших местах.

Колокол известил, что через четверть часа начнутся дневные труды. Как гость, Альтсин мог ограничивать работу в монастыре, выбирать ту, к какой имел желание, – а то и совершенно от нее отказаться, известив приора, что имеет более важные дела. Он редко пользовался этой привилегией, делал это, главным образом, лишь когда притаившееся в его голове чужое присутствие напоминало о своем существовании и когда необходимо было уклониться.

Вчера… вчера на миг, буквально на несколько ударов сердца, он сделался кем-то другим. Начал думать так, словно был Кулаком Битвы Реагвира, авендери самого Владыки Битв, а все это случилось уже после стычки с миттарскими моряками, один из которых…

Да чтоб его вшивый козел покрыл! Вор встал, едва не опрокинув столик. Один из них сказал, что они кое-что потеряли! А у девушки на коже нарисован миттарский знак галерника. Светлая Госпожа, если бы он не был таким уставшим, когда ее нашел, то понял бы это сразу! Несколько бандитов, шарящих ночью портовыми улочками. Не пьяные, а значит, не заходили ни в одну из таверн, а вероятность, что они специально искали монахов, разносящих еду, была чрезвычайно мала. Похоже, они шли по следу беглянки, а когда ее не нашли, решили хотя бы немного заработать, потому что их галера…

Наверняка как раз выплывает из порта.

Собственно, это знание ничего ему не давало. Даже если б они объявили о произошедшем в порту, капитан галеры наверняка от всего отказался бы, а экипаж тоже залил бы себе рот смолой, и не будь на борту других сеехийских пленников, ничего бы не удалось доказать. Но если «Черная Чайка» когда-либо еще появится в Камане, власти порта должны дать ей понять, что думают о таких делах. Держать сеехийскую невольницу в городе, который полностью зависит от доброй воли этих варваров… Умнее было бы пойти поплавать между акулами, сперва выкупавшись в нескольких галлонах крови.

Альтсин быстро умылся, оделся и вышел на завтрак. Тот был коротким, простым и сытным: овсянка, лепешки и густое пиво давали достаточно сил для трудов и молитв, не даря наслаждения вкусом. Потом приор проговорил короткую молитву и указал Альтсину на боковые двери.

Когда пользуешься чужим гостеприимством, пусть даже и оплаченным, – нельзя не слушаться таких просьб.

Они встретились в коридоре за столовой, старик кивнул ему и зашагал вперед, пряча ладони в рукава.

– Прости, парень, но в моем возрасте никакой горячей овсянки не хватит, чтобы изгнать холод из рук и ног. Старая печь не дает уже достаточно тепла, – засмеялся он.

Начало разговора – ничем не хуже любого другого. Но Альтсин знал, что Энрох не вызвал бы его, чтобы поговорить о старых проблемах со здоровьем.

– В городе наверняка найдется травник с мазью для разогрева крови.

– Верно. И он покупает ее у нас, у брата Зевара. Но радости старости ждут всякого.

Вор проглотил быстрый и злой ответ: мол, странно, что при стольких-то стариках в монастыре у Зевара еще есть чем торговать, – или что другое, настолько же глупое. Правда, что большинство монахов здесь могли бы оказаться его дедами, правда и то, что суровые правила и расположение на краю мира не привлекали в стены монастыря молодежь, как, наконец, правда и то, что в беседах со старшими братьями преобладали темы болезней, проблем с пищеварением, газами, сыпью и геморроем. Но правда и то, что приор уважал его уединенность и не навязывался со своими проблемами. А только глупец отвечает грубостью на вежливость.

Некоторое время они шли в молчании.

– «Черная Чайка» отплыла.

Проклятие, старик что, читает у него в мыслях?

– Брат Найвир пришел ко мне где-то час тому назад и вспомнил, что произнес один из напавших на вас. Я сразу же послал людей в порт. Там не оказалось жалобы на монахов, напавших на моряков. – Приор легонько улыбнулся. – Что только подтверждает его и мое подозрение, что миттарцы предпочли не обращать на себя внимания. Галера вышла в море затемно с грузом янтаря и шкур. Только это нам и сообщили.

Оставался открытым вопрос, что из этого следует.

– Что из этого следует? – спросил Энрох.

Похоже, приор и правда читал его мысли.

– Я уже сообщил Совету о том, что вы нашли, – продолжил тот. – Девушка в моей комнате и… – улыбка приора сделалась злой, – если ты начнешь воображать похотливого старика и безоружную красотку, привязанную к кровати, то прекрати, брат Альтсин.

Вор прекратил, хотя пытался изо всех сил спрятать глуповатую гримасу, пытающуюся вылезти ему на лицо. Старый монах продолжил:

– Они очень просили проявить сдержанность в разговорах о случившемся.

– Да?

Больше он ничего не сказал. Бывал за стенами и знал ситуацию в городе. Совет формально не обладал никакой властью над монастырем, а Храм Баэльта’Матран был слишком силен, чтобы с ним конфликтовать, даже учитывая, что на западе континента богиня не имела стольких верных, как, скажем, Близнецы Моря или Владыка Битв. К тому же по непонятным причинам сеехийцы за стенами города привечали только слуг Великой Матери, потому монахи часто оказывались посредниками в решении конфликтов и занимались, как это назвал один из братьев, тем, что «мочились на горячие угли».

Потому Совет Каманы мог лишь выражать вежливые просьбы.

– Они даже обещали – скажу между нами, – что позитивно рассмотрят нашу просьбу насчет того клочка земли под восточной стеной.

Ну-у-у… это было неожиданно. Как если бы вечно недовольный и скупой дядюшка пообещал, что сделает тебя наследником сельского имения. Это значило, что у тебя есть информация, которая может его скомпрометировать и полностью уничтожить.

И становилось понятно, зачем приор тратит время на него, Альтсина.

– А братья…

– Брат Домах как раз принес обет Мертвых Уст. На месяц. Брат Найвир… – Старик послал Альтсину понимающий взгляд. – Несмотря на то что говорят, я не настолько уж и суров. А потому он вызвался на работу при кухне и в подвалах. Некоторое время он не выйдет за стены монастыря.

Да, обет молчания для Найвира настолько же ужасен, как если лишить рыбу воды.

– Я не много помню о той ночи, приор. Был я слишком уставшим.

Они обменялись заговорщицкими взглядами.

– Я так и подумал, – кивнул приор. – Если бы кто-то спросил, пусть я и не думаю, чтобы до этого дошло бы, но если… Вы нашли вчера умирающую нищенку. Принесли ее в монастырь, где несчастная отдала душу в руки нашей Госпожи. Погребли мы ее в море.

Очень удобно, что в Камане не было привычных кладбищ. Мертвая беднота попадала в море.

Они добрались до небольшого окошка, откуда открывался вид на подворье, где уже крутились монахи. Альтсин отвел взгляд от сморщенного лица Энроха и уставился куда-то за окно.

– Известно, почему Совет стал настолько щедр?

– Милосердие Матери порой отворяет самые черствые сердца.

– Да. А кусок сыра, закопанный под порогом, превращается в золото, орущий кот, привязанный к мачте, отпугивает акул, а лучшее средство от икоты – зубок чеснока, воткнутый в задницу.

– Ты когда-нибудь испытывал на себе какие-то из этих вещей, Альтсин? – В голосе приора не было ничего, кроме искреннего интереса.

Вор вспомнил свое детство на улицах Понкее-Лаа.

– Все, кроме чеснока. – Он невольно улыбнулся и сразу сделался серьезен. – Знаю, что ты имеешь в виду, приор, но не станем играть в глупую болтовню. Совет, похоже, готовит новый договор с сеехийцами, а такая весть могла бы уничтожить все, чего они пока что добились. Непросто было б объяснить тем варварам, что мы ничего не знали о похищении девушки. Я буду молчать. Но переговоры могут закончиться в любой момент, а потому советую дожать их насчет той земли побыстрее.

Развеселившийся Энрох фыркнул:

– Учила селедка треску плавать.

Альтсин тихо вздохнул и взглянул на старого монаха:

– И то верно. Не мое дело, а тот, кто является приором этого места с момента, как Праматерь произнесла над миром первое слово, наверняка справится с бандой, готовой спустить с человека шкуру за последний медяк. Но ты ведь посвящаешь мне свое драгоценное время не только ради этого, верно, почтенный?

На лице Энроха появилось нечто вроде издевательской ухмылочки:

– Ах, гляньте, люди, как элегантно можно сказать «отвали, старикан».

Вор выдержал его взгляд, не моргнув.

– Я слышал, что ты сегодня встречаешься с определенными людьми. – Приор вдруг чихнул, раз и другой, а потом медленно почесал нос, словно желая дать Альтсину время, чтобы прикрыть рот. – С опасными людьми, которые правда обладают честью, пусть даже эта их честь и имеет некую цену.

Вор прищурился и процедил:

– Кто-то уже ее перекупил?

Если Райя его предал…

– О таком я ничего не слышал, – успокоил его монах. – А у кого-то есть причина ее перекупать?

«Хороший вопрос, клянусь всеми девками Понкее-Лаа».

– Полагаю, что нет, приор.

И правда, если бы некто, знающий проблему Альтсина, желал его достать, он не стал бы платить местной гильдии воров, а прислал бы в Каману гребаный флот вторжения с сотней колдунов на борту. Разве что это была бы та странная парочка с мола. Убийца с черными мечами и девушка, в глазах которой тлело истинное безумие.

Но они не казались теми, кто станет нанимать чужие ножи.

– Среди местных много людей, верных Матери. Как и среди тех, кто… как бы это сказать… ищет другого пути к богатству. Встреча одного из наших гостей с их главарем обеспокоила этих людей настолько, что они сообщили об этом мне. И двигала ими забота не о самочувствии гостя, но о будущем нашей общины. Совет полагает, что монастырь занимает слишком много места, и многие годы ищет весло, которым мог бы нас ударить, если понимаешь, о чем я. Нынче он щедр, но, если окажется, что один из нас влип в подозрительные делишки, милость их испарится, словно утренняя роса.

– Я не один из вас.

Старик улыбнулся, словно извиняясь.

– Ты уже полгода носишь одежды нашего ордена, – напомнил он ласково. – Ты ходишь в них по улицам, а люди не обращают внимания на такие мелочи, как то, принес ты клятвы или нет. Кроме того, как приор я отвечаю и за своих гостей.

– Понимаю. Если это проблема, то я не стану больше злоупотреблять гостеприимством монас…

– Ну вот. Гордость и чувство собственного достоинства. Хотя кто-то менее наблюдательный мог бы сказать: гордыня и наглость молокососа. Знаю, знаю, тебе уже больше двадцати, но, с моей точки зрения, даже твой отец – всего лишь мальчишка. Я не выгоняю тебя, наша Госпожа никого не гонит из-под своей опеки, но я должен знать: эти твои… дела за стенами, не принесут ли они нам проблемы?

Вор задумался. Сколько можно сказать?

– Не думаю…

И вдруг понял, что если приор в курсе его встречи с Райей, то может знать и о цели его поисков.

– Я ищу кое-кого, кто должен мне услугу. Сеехийскую ведьму. По важному делу. Прибывая сюда, я не думал, что это так затянется, но этот остров… Сеехийцы…

– Сеехийцы, – повторил эхом приор. – Варвары и дикари. Примитивные, грубые и безжалостные племена, которые вознесли понятия гордости, чести и верности роду и клану на верх человеческой глупости. Трейвикс управляет здесь всем: от того, дает ли щербатая миска, врученная гостю, право перерезать горло любимому коню хозяина, – до поведения, способного привести к оскорблению всего племени.

Да, трейвикс – слово, которое в Камане слышали слишком часто, стоило разговору коснуться аборигенов. Набор правил и обычаев, нигде окончательно не описанных, но говорящих о том, что, где и когда может стать смертельным оскорблением для сеехийцев или сколько нужно крови, чтобы смыть позор. К счастью, островитяне использовали эти правила почти исключительно в отношении земляков, воспринимая пришельцев на остров со снисходительным высокомерием, как людей, что не ведают, что значит настоящая честь. Будь все иначе, в город не вернулся бы ни один караван.

Что не означало, что их нельзя было смертельно оскорбить. И заплатить за это обычной для этого острова монетой.

– Они сражаются друг с другом вот уже сотни лет, порой по причинам таким абсурдным, как похищение коровы во времена, когда и Империя была лишь младенцем. – Энрох, казалось, не замечал, что вор мыслями далеко. – Сто племен, тысячи кланов, сто тысяч клинков. Они так разделены, что даже не могут называть остров одним именем, принятым всеми племенами. Даже странно, что их до сих пор никто не покорил, используя взаимную нелюбовь и враждебность. Это кажется таким простым.

Да. Кости тех, кому это показалось простым, танцуют с волнами, к радости Близнецов Моря.

– Камелуури, – тихо продолжил приор. – Одно Дыхание. Это не просто местный закон – это еще и сила, из-за которой никому не удалось захватить остров. Из-за которой сотни племен, ссорящихся и жрущих друг друга без устали, безнадежно запутанных в свои дикие обычаи, мгновенно забывают об этих ссорах и, как один человек, встают к бою. Сила, которая приводит к тому, что местные не поклоняются никому из известных нам Бессмертных, а чтят лишь своего племенного божка и – ох, слово это горько в моих устах – принимают Прамать. Знаешь ли ты, что если бы жрец Близнецов или Агара-от-Огня покинул Каману, то не прошел бы и мили? Сеехийцы убили бы его и отослали безголовое тело в город. Лишь нашим братьям позволяют находиться между ними.

– Я знаю об этом. – Альтсин порой встречал в городе жрецов иных богов, а их взгляды выжигали дыры в его рясе. – Все знают.

– Ох, парень, тебе стоит научиться не прерывать стариков, которые хотят лишь продлить радость беседы. Вы, молодые, находите время для нашей компании, лишь когда чего-то хотите или когда мы вас к такому принуждаем.

Энрох вздохнул, раскашлялся и продолжил:

– Мы их не понимаем. Не понимаем того, что дает им силу, чтобы чувствовать себя едиными по отношению к остальному миру и одновременно марать ножи кровью воинов в бесконечном хороводе мести. Они закрыты для чужаков, а проникнуть в их ряды… – Монах покачал головой.

– Я тоже был удивлен, что дела здесь обстоят так, как обстоят, – пробормотал вор. – На континенте сеехийцы считаются варварами. Мстительными, жестокими и гордыми, но мало кто из людей знает, что Камана – как осажденный город.

– Ну, все не так уж и плохо. Пока обе стороны соблюдают условия, у нас мир. И, между нами говоря, парень, узнай ты место жительства своей приятельницы – как ты намереваешься до нее добраться? Сеехийцы позволяют ходить караванам, но любой чужак, который удалится более чем на сотню шагов от повозок, может погибнуть.

– Я бы что-то придумал, приор.

Да. Глупый вопрос и глупый ответ. Единственные люди в Камане, которые могли более-менее свободно двигаться по острову, были Братья Бесконечного Милосердия. Их ряса давала определенную… нет, вовсе не неприкосновенность или защиту. Просто давала шанс не получить стрелу сразу.

Альтсин сделался «ожидающим», когда до него дошло, насколько сложное это дело. Найти ведьму, которую он видел лишь в свете факела, известную только по имени, на острове, где местные варвары могут убить чужого, если посчитают его поведение оскорбительным – или по другой какой-то из бесконечных причин.

Они обменялись взглядами.

– Не сомневаюсь. – Улыбка старика была таинственной, как океанские глубины. – А сейчас ты пойдешь на встречу?

– Да. Опаздывать было бы невежливо.

– Удачи.

Интерлюдия

Метла метет каменный пол равномерными, гипнотическими движениями. Пепел. Всегда пепел, хотя, казалось бы, в этом месте, под гранитным куполом, в ста, а может, и тысяче футах под землей, эти черные хлопья не имеют права существовать. Но они есть. Рождаются из воздуха, где-то под почерневшим потолком, и медленно падают на каменные шестиугольники плит. Трофеи бога.

Мужчина вытер лоб рукавом, размазав несколько хлопьев в серые полосы, и улыбнулся последней мысли. Слуга, который произнес те слова, уже ушел в Дом Сна, а имя его оказалось позабыто сотни лет назад; и все же он оттиснул свой след в истории, даже если было это лишь короткое, бунтарское определение.

Забавно. Мы существуем лишь постольку, поскольку в нас остается нечто, достойное пребывать в памяти.

Он старательно обмел основу одного из тронов. Одиннадцать сидений, холодных и неудобных, выполненных из того самого камня, что и пол. Одиннадцать в честь – о чем многие уже забыли – количества авендери, между которыми делил свое существование Владыка Огня, когда выжигал несовершенство мира. Только нескольким другим богам, из самых сильных, приходилось делить свою душу на столько частей.

Да. Многое забыто. Но не всё.

Шелест одежд, заметающих пол, не заставил его поднять голову. Он был слугой. Слуги не таращатся на приглашенных гостей.

Глянул, лишь когда закончил обметать очередной трон. Закутанная в черное фигура сидела на одном из них. Рукава одежды стекали из-под ее скромно сложенных на коленях ладоней, стопы прятались под складками черного шелка, лицо закрывала вуаль, но то, как она сидела и держала голову, выдавало ее пол. Женщина.

Он наклонился и продолжил работу.

Чуть не столкнулся со следующим гостем. Гостями. Мужчина в багровом плаще, багровой кольчуге и в багровой маске, представляющей демона, пыхающего огнем, стоял между двумя бледными девицами в одеждах, ни тоном оттенка не отличающихся от серого пепла, слетающего из-под куполообразного потолка. Маска демона выполнена так, что в ней нельзя было заметить отверстия для глаз, а потому – не понять, знает ли пришелец о присутствии женщины в черном, потому что ни единым жестом он не дал понять, что ее увидел. Она, впрочем, тоже абсолютно его игнорировала.

Метла, пепел, еще один трон.

Молчание.

Смех ворвался в тяжелую тишину, словно стайка разыгравшихся котят. И впервые вызвал какую-то реакцию. Женщина на троне вздрогнула, мужчина в красном чуть повернул голову в поисках источника звука. И только сопровождавшие его девицы вели себя как ни в чем не бывало.

Смеющаяся вышла из-за одного из тронов, и цвета ее одежд казались насмешкой над здешней серостью и чернотой. Синева, кобальт, желчь, алость, розовость, каждый из цветов в нескольких оттенках, всякий элемент ее одежды дополнительно прошит золотой и серебряной нитью и украшен цехинами. Женщина исполнила пируэт, взмахивая подолом. Несколько косичек затанцевали вокруг ее головы, а маленькие колокольчики, которыми они были украшены, зазвенели отчаянно.

– Такого серьезного собрания я не видела уже долгие годы. Особенно здесь.

Улыбка делала ее моложе, а голос мог принадлежать как двадцатилетней, так и сорокалетней. Как, впрочем, и лицо.

Одна из девушек, сопровождавших мужчину в алом доспехе, подала ему руку и отозвалась голосом матовым и серым, как ее одежды:

– Китчи. Я полагала, что прибудет твоя сестра.

– Она занята. – Новоприбывшая совершенно проигнорировала говорившую и обратилась непосредственно к воину: – Я была ближе. Кроме того, Э’мнекос, ты ведь знаешь, что это не имеет значения.

– Может, и так. Но с ней мне проще разговаривать. Ты пришла увидеть мой триумф?

– Твой триумф еще не решен. – Сидящая на троне женщина махнула рукой, рукав ее затрепетал.

– Мой триумф откован из стали, которая перерезала горло одному брату и отберет жизнь у другого, если он не выкажет рассудительности. Что еще можно сделать?

Слуга опустил глаза. Метла. Серый пепел. Что еще можно сделать?

Женщина, названная Китчи, вскочила на один из тронов и расселась на нем с наглостью, характерной для безумцев или бунтующих подростков.

– Игра еще идет, дорогой. Ты уверен, что судьба тебе благоволит?

Мужчина вздрогнул, а маска его – хотя, возможно, это была лишь игра света – искривилась в гневной гримасе. Девица, державшая его за руку, прошептала:

– Ты нам угрожаешь? Эйфра намерена нарушить уговор? Объявить нам войну?

– Никто не нарушил договора, солнышко, это не время, чтобы их нарушать. Моя госпожа играет всегда согласно правилам. Но скажем, что один из верблюдов наступил на шип и яшма не доехала в оазис вовремя, а потому один караван отправился в дорогу раньше, чем собирался. И все. Один маленький – ну, может, и не такой уж маленький, но все же – по сравнению с планами низвержения династии и выстраивания империй, совершенно несущественный шип.

Установилась тишина.

– Империй? – Одетая в черное женщина зашелестела шелками. – На чем вы намерены строить империю? На грязи, жидкой от крови? Кто будет ее строить?

Девушка, бывшая голосом воина в алом, взглянула на нее равнодушным взором. Пальцы в багровой перчатке, охватывавшие ее запястье, затанцевали, словно мужчина играл на каком-то струнном инструменте.

– Разве не вы учите, что роли господина и слуги всегда… спорны? – пробормотала она. – Так оспорим же их снова. После всего.

Женщина в черном склонилась на своем троне, словно собираясь прыгнуть на замаскированного.

Китчи энергично хлопнула в ладони, прервав зарождающийся скандал и привлекая к себе внимание:

– Мои дорогие. Вы просили меня о… посредничестве в вашей подзатянувшейся войне, верно? А потому позвольте мне быть посредником.

Красная перчатка затанцевала на бледной коже девушки.

– Ты не должна была стать арбитром – лишь игроком. Должна была помочь ей в споре, чтобы гарантировать нейтралитет Владыки Огня. Или ты предпочитаешь выйти из договора? Делая вид, что его никогда не было? Что ты не собираешься играть?

– Отчего же? – Колокольчики на косичках звонко рассмеялись, когда Китчи-от-Улыбки качнула головой. – Я собираюсь. Разве шип не воткнулся в копыто верблюда? А кроме того… отчего никто из вас не спрашивает, где наш хозяин?

Два лица: закрытое маской демона и спрятанное за вуалью – повернулись в ее сторону.

Слуга опустил взгляд. Метла. Пепел. Потолок плакал серыми хлопьями сажи.

Глава 9

Утром изменилась погода. Сперва небо заволокло синей дымкой, потом поднялся ветер, дикий и пустынный, для которого скальный лабиринт Пальца Трупа сделался местом потехи и развлечения. Он приветственно засвистел, запел поверху, словно желая объявить: «Я иду», а после ворвался в путаницу серо-красных скал и показал, на что способен. Подхватил в танце лежащую на земле пыль, рванул сухие травы, загрохотал мелкими камешками. А потом…

Два дня и две ночи они провели в пещерах, вход куда заслонили пледами. Два дня и две ночи Деана то сидела, то лежала на земле, с нее сняли бóльшую часть пут, оставляя связанными лишь колени и лодыжки. Все знали, что выйти наружу означает смерть. В их небольшой пещере теперь сидел атаман со своим рабом и еще четыре бандита. Похоже, предводитель решил лично следить за безопасностью своих узников, не слишком доверяя остальным.

Это были два длинных дня, наполненных тяжелой тишиной и мрачными взглядами, с едва тлеющим на каменном полу огнем да с напряженными шепотками, ползущими по углам. А когда ветер стих и все вышли наружу, Деана не поняла внезапной перемены в настроении бандитов. Мир не слишком-то изменился. Правда, там, где недавно вставали песчаные, в рост человека, холмы, была голая скала, а проход, которым они шли пару дней назад, исчез, засыпанный мелкими камешками и сухими ветками, но ведь вихрь не изменил расположение каменных стен. Только под вечер, когда после дня пути они разбили лагерь в одной маленькой долинке, а атаман разослал бóльшую часть людей во все стороны, лишь тогда Деана, следя, как они возвращаются по одному, по двое, качая головами и разводя руки, поняла, что сделал ветер.

Какие бы знаки ни оставили бандиты среди скал, какие бы следы ни должны были направлять их к новым укрытиям с припасами, ветер их уничтожил. Рассыпал с умыслом разложенные кучки камешков, стер с красноватых скал легчайшие знаки, смел умело разложенные ветки, указывающие на нужные проходы. Словом, у них были проблемы. Особенно у Деаны и переводчика.

В данной ситуации их стоимость как товара резко упала. Бандиты еще этого не сообразили, в бурдюках пока плескалась вода, но, когда они выжмут из козьих шкур последние капли, окажется, что иссарская невольница стоит меньше лошади и меньше князя, который пьет мало, но за которого все еще можно получить королевский выкуп. В глазах разбойников еще не появилось обещание смерти и того, что можно сделать с девушкой перед тем, как ее убить, но это был вопрос ближайших дней, а может, и часов.

Глядя, как они садятся в круг и начинают советоваться на своем языке, она склонила голову и произнесла онаэв – молитву одного удара.

Владычица, оружие мое сломано, а рука слаба, но враг мой должен умереть, чтобы мои дети и дети моих детей могли прославлять Твое имя до самого дня Прощения. Я не прошу о жизни или конце страдания – прошу о шансе одного удара, что отошлет его душу в Твои Руки.

Молитва тех, кому уже нечего терять и кто рассчитывает на чудо.

Посовещавшись, бандиты затолкали Деану в какую-то расщелину, настолько тесную, что она не могла даже развернуться, а слыша, как они начинают рассаживаться по лошадям, Деана едва не закричала. Даже нож был милосердней, чем оставлять ее здесь, чтобы она умерла от жажды. Но нет, скоро она услышала потрескивание огня и звон посуды. Они поставили лагерь, а часть вновь отправилась на поиски. Проваливаясь в полный дрожи и видений сон, Деана впервые искренне желала им удачи.

* * *

Утро принесло благословенное тепло, разогнавшее ночной холод. Деана вся задеревенела и замерзла, горло и язык ее пересохли, словно мочало. Естественно, вечером она не получила и глотка воды, но, к ее удивлению, прежде чем ее вскинули в седло, старый невольник подошел, поднял, зажмурившись, ее экхаар и приложил к губам Деаны глиняный кубок.

– Пей, – пробормотал он тихо – как ни странно, на меекхе. – Потихоньку, потому что больше ты сегодня не получишь.

Вода была теплой и отдавала горечью. Деана после первого глотка отдернула голову.

– Что это?

Старик улыбнулся:

– Я добавил трав, что уменьшат жажду и удержат воду внутри. – Он сделал большой глоток из кубка. – Видишь, это не яд. Но больше ты не получишь до самого вечера, а потому – пей.

Она выпила и, когда он вернул ее повязку на место, поблагодарила его кивком. Старик не ответил.

Палец Трупа поглотил их на долгие часы. Скальные стены плыли вокруг отряда со скоростью идущих шагом лошадей. Похоже, бандиты не хотели мучить животных, разве что по двое-трое отрывались от главной колонны, чтобы галопом исчезнуть в одном из боковых ходов.

Продолжали искать свои спрятанные припасы. И что хуже – дорогу.

Ближе к полудню они сделали остановку, поскольку, несмотря на лежащую между скалами тень, путешествие стало мучительным для людей и лошадей. И Деана впервые заметила изменение в том, как смотрели на нее бандиты. Началось. Один или двое даже подошли к молодому атаману и заговорили, указывая на нее красноречивыми жестами. Он отослал их прочь, но она знала, что утром их придет пятеро, а послезавтра – все.

Жажда – самый безжалостный советчик.

Как и было обещано, до самого вечера она больше не получила воды, и лишь в сумерках слепой переводчик напоил ее половиной кубка горького отвара. Они не говорили, потому что двое бандитов сразу же оттащили его, а потом быстро и грубо проверили ее путы, не отказав себе в удовольствии пощупать и пощипать Деану.

Цена ее уменьшалась с каждым часом.

На следующий день она получила только четверть кубка отвара, горького, словно братоубийственный удар в спину, а перед тем как отправиться в путь, бандиты зарезали всех заводных лошадей вместе с той, на которой ехала и Деана. Ее привязали к лошади невольника и погнали вперед.

Если бы они не продолжали двигаться шагом, она, вероятно, не дожила бы и до полудня.

Потом на нее пожалели даже столько воды, чтобы она могла хотя бы смочить губы, зато стянули путы тщательней, чем обычно, снова завязали ей глаза и вбросили вместе с князем и его слугой в небольшую пещерку. Снаружи Деана слышала суету и перекрикивания.

А потом там сделалось тихо.

– Ищут.

Шепот Оменара прозвучал хрипло, сухо. Она не повернула головы, не желая расходовать силы.

– Они почти уверены, что их укрытие где-то поблизости, нашли нечто, что выглядит как остатки знака… но неверное, затертое… Знаешь, что это значит?

Думать ей было сейчас непросто, но эта загадка оказалась легкой:

– Не они оставили эти припасы… кто-то другой… они просто знали, как читать знаки.

– Да. Много людей впутано в это безумие. Но… Если они найдут воду, мы спасены.

– А если нет?

Тишина. Он даже не шевельнулся.

– Князь стоит столько, чтобы сохранять ему жизнь любой ценой. Остальные – нет.

– Завтра… – прохрипела она. – Завтра утром, а может, даже нынче вечером они придут за мной.

– Верно. Мне не дали для тебя воды. И запретили приближаться.

– Вас не связали?

Он тихо, с мрачный отчаянием, рассмеялся:

– Слепец не опасен, ребенок не сбежит один. Они лишь тебе выказывают уважение.

Она бы сплюнула, если б было чем.

– Уважение. Будь у меня свободны руки…

– И что тогда? – Молчание сделалось невыносимым. – Со сколькими бы ты справилась? Если тебя развязать и дать шанс?

У нее не было сил даже смеяться:

– Развязать? Ты видел эти узлы? Будешь распутывать их половину дня.

– Ответь.

Она сделала несколько глубоких вдохов, отыскала внутреннее пламя. Сани все еще ярился в ней, довольно просто было потянуться за ним.

– Голыми руками… одного. Потом у меня уже будет оружие.

Услышала, как он шевельнулся.

– А потом? Когда добудешь оружие, а то и коня? Что сделаешь?

Деана поняла, о чем он спрашивает:

– Я не оставлю вас. Клянусь.

Он глубоко вздохнул:

– Знаю… верю тебе… Но еще рано. Близятся самые жаркие часы… они скоро вернутся.

Он был прав: не прошло и получаса, а в лагере забили копыта, заорали дикие голоса. Бандиты вернулись радостные и возбужденные. Она не знала, радоваться или бояться.

– Они нашли след второго знака. – Оменар пробормотал слова осторожно, будто полагая, что их кто-то подслушивает. – Но проход замел ветер. Теперь слишком жарко, чтобы его откапывать, сделают это через несколько часов.

Он замолчал на минутку:

– Они довольны… и уверены… и… – Он вдруг замолчал, колеблясь.

Ну конечно. Рискнем ли мы бежать, если вечером у нас снова появятся запасы воды, а мы опять станем ценны для бандитов? А у тех будет вода, без которой мы не выживем. Она сжала зубы. Нет уж, ни один козлиный говнюк к ней больше не притронется.

– Насколько быстро сумеешь меня развязать?

– За несколько минут.

Удивил: ремни, ее связавшие, походили на железные кандалы. Но если уж он так говорит…

– Хорошо, я тебе верю. Но они связали меня крепко. Ладони затекли. Мне понадобится время…

– Мы дадим тебе время и разомнем тебе ладони… Ты уверена?

– Да. А ты? Рискнешь жизнью своего князя?

– Да. Кровь Огня не станет… Нет, скажу иначе. Такова его воля. И все. А теперь постарайся уснуть.

Она хотела насмешливо фыркнуть, но вдруг почувствовала, как покидает ее напряжение. Решение принято, и это оказалось словно бальзам, снимающий любую боль. Что бы ни случилось, у нее появится шанс. Деана прикрыла глаза.

* * *

Она почувствовала прикосновение: легкое, словно крылышки бабочки. Маленькие руки сняли повязку с ее глаз. Переводчик и мальчик уже сидели рядом, и ей показалось, что оба напряженно в нее всматриваются, хотя у одного глаза были прикрыты бельмом.

– Время. Сейчас или никогда, – прошептал слепец.

– Сколько их осталось?

– Двое. Прочие выехали час назад. Если я правильно понял, будут заняты до самой ночи.

– Ты правда сумеешь развязать меня так быстро?

Она перевернулась на бок, показывая стянутые руки. Ременные узлы стали похожи на камень.

А мальчишка открыл рот и сплюнул на землю нечто похожее на черную стеклянную чешуйку в два пальца шириной. Откашлялся, сплюнул снова, кровью, сунул палец в рот и, кривясь, ощупал щеки. Обронил несколько коротких злых слов.

– Мы нашли это на вчерашней стоянке и спрятали – и, как видишь, спрятали хорошо. Князь утверждает, что это был самый длинный день в его жизни и что ты должна ему серьезную услугу. – Оменар мигом нащупал кусочек стекла и приступил к перерезанию пут. – Но, говоря по правде, он впервые в жизни так долго просидел тихо.

– И все это он сказал в одной фразе?

– Верно. Помни, что он князь, а потому ему нет нужды тратить столько слов, сколько тратит простой смертный.

Она засмеялась бы, если б сумела, но как раз в этот момент ремни, стягивающие ее запястья, сдались, и впервые за много часов кровь беспрепятственно начала поступать к ладоням. Словно кто-то сунул ее руки в муравейник.

– Все-все. – Слепец разрезал оставшиеся веревки и аккуратно взял ее за руки. – Постарайся не кричать. По крайней мере не громко.

Массаж был как поливание рук жидким свинцом. Пылающие волны текли вдоль предплечий до локтей, а каждое прикосновение напоминало тыканье раскаленным прутом прямо в кость.

– Потише… да… хорошая девочка… попытайся шевельнуть пальцами… еще раз… одновременно двигай ногами, пусть кровь циркулирует.

Это продолжалось долго, но в конце концов мурашки в теле сделались сносными. Деана попыталась сжать кулак. Саблю еще не удержать, но, по крайней мере, она уже ощущала каждый палец отдельно и могла ими шевелить.

– Кто остался в лагере?

– Ну что ж… Полагаю, наиболее доверенные люди нашего хозяина. Он бы не оставил абы кого. Мы должны приманить их сюда по одному и убить. Правда?

– Ты опять боишься?

– Извини. – Он улыбнулся странной гримасой, не переставая массировать ее руки. – Я изучал языки, культуры и обычаи разных народов, но их способы взаимного уничтожения как-то прошли мимо меня.

– К тому же твои шутки становятся дурными. – Мурашки уже ушли, но она не отдергивала рук. То, как он к ней притрагивался, было… приятным. Им осталось еще несколько минут, а такая ласка – как капли дождя в пустыне, важна каждая.

Она осторожно села, но голова все равно закружилась. Она получила свободу. Слабая, словно младенец, жажда крутила ей кишки, не хватало оружия, а товарищами ее были слепец и ребенок, но несмотря на это Деана чувствовала себя превосходно. Возможно, свобода ее сводилась к праву выбора, от чьей руки она умрет, но это все равно свобода, свобода человека, который перестал быть связанным куском мяса, бессильным против чужого прикосновения, злых слов. Она легонько улыбнулась и аккуратно вынула руку из хватки Оменара:

– Скажи князю, чтобы он крепко зажмурился. И не открывал глаз, пока я не позволю.

– Но…

– Скажи.

Несколько слов шепотом – и парень напротив нее зажмурился и заслонился руками так отчаянно крепко, что она почти рассмеялась. Ослабила экхаар и сняла его с лица.

– Скажи ему, что он не должен двигаться.

Слепец пробормотал короткую фразу, а Деана наклонилась и запечатлела на щеках и губах молодого князя три быстрых сестринских поцелуя.

Тот скривился, и на миг казалось, что он вот-вот расплачется, а потом машинально вытер щеки рукавом. Она тихонько хихикнула:

– Знаю, это мерзко, мои кузены реагировали точно так же, когда были в твоем возрасте. Теперь – ты.

Оменара она поцеловала медленней, неспешно. Теперь, когда ее уже не бросало в дрожь от его слепых глаз, он выглядел даже симпатично. И прикосновения его были чрезвычайно ласковы. Он казался более оробевшим, чем удивленным.

– Значит ли это то, о чем я подумал?

Она не ответила, занятая надеванием экхаара. Закончила и низко поклонилась одному и второму:

– Я была голодна – вы накормили меня, я страдала от жажды – вы напоили меня. Теперь один из вас пролил кровь, чтобы меня освободить. Вы мои лаагвара – товарищи по сражению. Никто не приблизится к вашей спине, пока я буду стоять позади.

Она села и еще раз внимательно на них посмотрела. Слепец и ребенок. Если бы кто-то сказал ей, что она именно перед ними произнесет подобные слова, Деана посчитала бы такого человека дураком. Но судьба любит шутки.

– Князь уже может открыть глаза.

Он послушался, подгоняемый тихим шепотом. Что-то негромко произнес и еще раз вытер рукавом щеки.

– Князь говорит, что ты первая девушка, которая его поцеловала. И что это было хуже, чем он мог полагать, но он прощает тебе. Спрашивает еще – что теперь?

Она взглянула на узкий вход в пещеру:

– Теперь мы начнем убивать.

Деана привлекла первого бандита криком и катанием по земле в притворном безумии. Когда он наклонился над ней, освободила руки из неплотно наложенных пут и убила его – быстро, вспоров горло обсидиановым лезвием так умело, словно это был ее собственный тальхер. Второй стражник заглянул в пещеру через минуту, обеспокоенный внезапной тишиной, но у нее в руках уже была сабля. И несмотря на то что она себе обещала, умер он быстро, с оружием, которое так и не успел вытащить из ножен.

В конце концов, она не была мстительна.

В лагере они не нашли лошадей, на что она рассчитывала: бандиты забрали всех их на поиски, зато ей удалось, судорожно обыскивая шатры, обнаружить мешочек муки и еще один, наполненный сухофруктами, а также посуду для готовки и даже немаленький запас конского навоза, огниво и сухую пальмовую листву для растопки. Но всего лишь половину баклаги воды. Затхлой и горькой.

И ни капли больше.

* * *

Пещера походила на сотни окрестных дыр, столь привычных для Пальца Трупа. Словно кто-то воткнул в живую скалу широкий клинок, а потом подвигал им вправо-влево, создавая узкий проход и довольно широкую яму: достаточно удобную, чтобы они сумели разместиться там втроем. Вход она заслонила несколькими засохшими кустами, которых полно было вокруг, и потом вновь попятилась в тенистое прохладное нутро.

Убегали они весь вечер и половину ночи. Используя свет луны и звезд, она пыталась отвести их троицу подальше от лагеря, а паутина узких проходов, тропинок, расщелин и яров поглотила и спрятала их. Деана сомневалась, сумели бы даже лучшие следопыты иссарам пойти за ними: каменная почва хорошо скрывала отпечатки ног, затрудняя погоню. И все же она на всякий случай оставила несколько фальшивых следов, а если им повезет и ветер вновь задует между скалами, то и десятитысячная армия не поможет бандитам. Калед Он Берс не отпускает добычу из своих каменных лап.

Она попыталась избавиться от этих мыслей.

Позже они остановились. Были слишком ослаблены, чтобы идти всю ночь, отдых позволил бы им накопить силы. Деана пыталась держать на запад, сама не зная почему: единственной причиной, пожалуй, оставалось то, что с запада три дня назад прилетел ветер, а судя по количеству песка, который он принес, зародился он над барханами открытой пустыни. Естественно, ветер мог миновать и сотни миль, прежде чем ворвался между скалами Пальца Трупа, но направление это было настолько же хорошим, как и любое другое, а кроме того, поставить перед собой хоть какую-то цель гарантировало, что они не будут ходить кругами и не попадут в руки похитителей вновь. Лучше уж поджариться на скалистой сковородке пустыни.

Потому что именно это их и ожидало, если они каким-то чудом не найдут питья. У них была еда, запас топлива и одеяла на ночь, но в баклаге осталось, может, полкварты воды. После короткого отдыха они шли почти до рассвета, потом сделали еще одну передышку, съели часть припасов, выпили по половине кубка воды и отправились дальше. Только рассветное солнце заставило их искать убежище. А поскольку даже глубокие яры не гарантировали укрытия от льющегося с неба жара, они спрятались в пещере.

Деана легла на холодном камне, закуталась в плед и кисло улыбнулась. Возможно, уже скоро они пожалеют, что сбежали. Если бандиты и правда нашли тайник с припасами, в их лагере было бы больше шансов выжить. Единственный шанс. Но если бы не нашли – она и Оменар оказались бы уже мертвы. Как бы там ни было, они получили свободу, она же знала наверняка, что никогда больше не позволит себя связать.

– Спишь? – Шепот мужчины вырвал ее из задумчивости.

– Нет. Думаю. Ты слышал что-нибудь ночью?

– И что я должен был слышать?

– Погоню. Крики, свист, топот лошадей.

Он фыркнул:

– Они бы так не поступили. Будь я на месте главаря, наверняка не послал бы людей бегать ночью вслепую в этом лабиринте. Осмотрев тела, он легко мог понять, как давно мы сбежали. Знал бы: единственное, чего он добьется, – затопчет все следы. Нет, я бы подождал рассвета и тогда бы выступил. Они верхом, мы – пешком, легко наверстают потерянное время. Кроме того, наверняка пришлось бы сперва навести порядок: люди любят бунтовать, когда атаман в чем-то ошибется. Но сейчас… Как далеко мы ушли?

– Восемь – десять миль.

– Всего? За всю ночь?

– Мы шли медленно, петляли. Я выбирала такую дорогу, где под ногами была бы только голая скала. А кроме того…

– А кроме того, – оборвал он с гневом, – ты ведешь слепца и ребенка, верно. Как далеко ты ушла бы одна?

– Восемь – десять миль. Не больше.

Он не стал насмешливо шипеть.

– Ты странная, Деана д’Кллеан, – проворчал он вместо этого. – Большинство из тех, кого я знаю, бросили бы меня и князя и удрали, забрав всю воду.

– Ты рос в странном месте, Оменар Камуйарех, и я бы, пожалуй, не захотела там оказаться. Сложно быть слугой князя?

– Сложней быть князем из крови авендери, рожденным благодаря знаниям, столетия передаваемым в книгах, по которым отслеживают мужских потомков родов, носящих в себе хотя бы каплю крови Агара. Потому что традиция гласит, что авендери Владыки Огня всегда были мужчинами, все время его пребывания средь людей он никогда не одаривал Объятием женщин. А потому в Белом Коноверине нет княжон Крови Огня, а женщины ничего не значат в его политике. Может, за исключением тех, что занимают высокое место в Библиотеке и, – вздохнул он тяжело, – Королевы Невольников. Мать князя прибыла во дворец с закрытым лицом и постоянно носила вуаль, даже во время… акта зачатия и позже, при беременности. Как видишь, не только иссарам скрывают лица. А когда – в счастье иль несчастье – родила мальчика, ей вручили плату и выставили из города. Потому что наша традиция гласит, что князья рождены из огня и крови Агара, а не вытолкнуты в мир между бедрами вопящих и ругающихся смертных, а потому ни одна женщина в мире не может носить титула матери Наследника Огня. Впрочем, попытайся кто из них, ее ожидает встреча с Оком, как сперва и делали с ними, пока триста лет тому не оказалось, что линия крови слабеет. Нужно было изменить… подход, поскольку Око отвергало новых кандидатов. Тогда вспыхнула гражданская война, начатая Соловьями, – и она расколола королевство Даэльтр’эд на несколько княжеств и смела с лица земли несколько Родов Войны. Я… прости, что говорю так хаотически… Князь никогда не жаловался на свою судьбу.

– А если рождается девочка?

– Ее отсылают в провинцию, а Храм и Библиотека вписывают ребенка в Книги Крови. Может, через пару поколений ее дочка или внучка приедет во дворец с закрытым лицом.

Деана не выдержала:

– Я слышала, что на севере, в Меекхане, таким образом разводят лошадей.

Он рассмеялся:

– Да. Ты права. Именно поэтому лучше быть слугой князя, а не им самим. Нынче Лавенерес второй в очереди на трон, роль его сводится к поездкам улицами города на спине слона и в приветствии толп, остальное время он проводит в попытках не влипнуть в паутину, которую выплетают Храм Огня, аф’гемиды Соловьев, Буйволов и Тростников, или в дворцовые ссоры, связанные с купеческими гильдиями, ремесленными цехами и старой аристократией. И даже – с Великой Библиотекой.

– Многовато занятий для такого юного мальчишки.

– Верно. Но это еще ничего, поскольку, если брат его не будет благословен потомком мужского рода, а пока что все так и есть, князю придется совершить… придется спариться с какой-то испуганной девушкой, чье лицо он не увидит и с которой не будет иметь права заговорить. И тогда он станет официально признан Благословенным, а проблемы его – лишь начнутся. Двор в Белом Коноверине – клубок намасленных змей.

– И потому он решил, что лучше рискнуть смертью в пустыне?

Переводчик засмеялся:

– Да. Ты наверняка права. Ты ведь нас не бросишь? – спросил он внезапно.

– Нет. Вы мои лаагвара. А это кое-что да значит.

– А что значит то, что ты спишь с саблей у бока?

Она ласково коснулась ножен трофейного оружия:

– Что всегда есть еще один путь бегства из этой пустыни.

– Но…

– Спи уже, неумолчный. Ты говорлив, словно старая женщина.

Оменар замолчал, а когда пришел вечер, она разбудила их и повела дальше.

Глава 10

Север Райя резиденцию свою устроил на Черном рынке. Его мастерские занимали весь пятиэтажный доходный дом, отличавшийся тем, что был он решительно ниже прислонившихся к нему братьев. Главе местных преступников не требовалось приумножать богатства, провоцируя здоровый рассудок и местного патрона каменщиков. Пяти этажей ему хватало полностью, в конце концов, большинство его людей работали, главным образом, снаружи.

Черный рынок получил название из-за сажи, что покрывала брусчатку, лавки и стены домов. А сажу порождали десятки горнов, что пылали здесь от рассвета до заката и выплевывали из своего чрева раскаленные добела куски стали, которые сразу же попадали на наковальни, под лупящие без устали молоты, чтобы придавать форму ножей, мечей, секир, топоров, шлемов и всякого подобного добра, необходимого для повседневного сеехийского хозяйствования.

Тут бил источник – один из источников – успеха Каманы, успеха, который опирался на новый способ восприятия торговли. Вместо того чтобы везти с континента готовые изделия, что утраивало бы цену каждого, город импортировал материалы: шерсть, которую местные прядильни, ткацкие мастерские и красильни превращали в штуки материи, сталь и железо – для оружия и инструментов, песок и соду – для вытапливания стекла, цветные глины – для изготовления знаменитого каманского фарфора. И множество других вещей, которые в таких местах, как Черный рынок, улица Суконщиков или Пуговичный переулок, превращались в товары.

Дом Райи имел внизу три горна и семь наковален, что обслуживались десятком-полутора ремесленников, в том числе парой мастеров-оружейников, привезенных из Понкее-Лаа, а выше – мастерские: на втором этаже занимались шлифовкой, заточкой и полировкой тех изделий, а на следующем – доведением до ума, изготовлением ножен, украшением рукоятей и гравировкой. Последний этаж занимали узенькие комнатки с двухъярусными кроватями. Такая себе местная традиция.

Это было мудрое вложение капитала, поскольку, если Райя хотел чувствовать пульс города, он не мог сосредотачиваться исключительно на припортовых тавернах и девках. Истинное богатство находилось как раз здесь, в таких местах, как Черный рынок, а кресло в Совете оружейников, одном из сильнейших в Камане, давало еще и дополнительную пользу. В конце концов, и в Понкее-Лаа, например, Цетрон тоже изображал солидного, средней руки, купца.

Альтсин прикидывал, сколькие из работающих ремесленников имеют хотя бы тень подозрения относительно реальных источников дохода своего принципала. А ими были контрабанда, кражи, присмотр за портовыми шлюхами и решение проблем местных богачей. Хотя, честно говоря, большинство этих проблем, скорее, решались, уплывая в море связанными, с камнем на шее.

Но кому-то нужно это делать, а борьба за удержание монополии на торговлю с Амонерией состояла не только в вежливых беседах с хрустальными бокалами в руках.

Эта последняя мысль наполнила Альтсина внезапным отвращением к миру, в котором честь и честность ничего не значат, а человеческая жизнь оценивается конкретными суммами золота и серебра, к тому же – уменьшавшимися из года в год.

Вор заколебался, стоя перед входом в доходный дом Райи, с головой, наполненной громыханием молотов, бьющих в раскаленное железо, и шипением мехов, что звучали как дыхание огненного чудовища.

Отвращение и гнев. Гнев и омерзение. Омерзение и разгорающаяся где-то внутри дикая ярость.

Уклонение.

Глубокий вдох, сжать зубы: сильно, до боли, вспомнить город и храм, методично наполняемый трупами, пламя, пожирающее живые тела, пленников, которых зарезали будто животных. И холод, глубокий и жесткий, словно сердце Андай’йи.

Даже не пытайся нас оценить. Никогда не пытайся нас оценить, дружище.

Альтсин вздохнул и вошел внутрь.

Райя принимал в комнатке в мансарде, над спальнями работников. Настоящая роскошь: в других домах мансарды были превращены в склады, там выделяли дополнительные места под спальни, тут же царили полки с книгами, большой стол с чернильницей из инкрустированной золотом раковины морского моллюска, два резных стула и лавка, обитая синим сукном. Вся мебель светилась бледно-розовым, показывая, что название «красный анухийский дуб» несколько расходилось с истиной. Что не меняло факта, что это было самое дорогое дерево на острове.

Альтсин встал перед бюро и ждал. Молча и спокойно. Уже при первой встрече у него сложилось впечатление, что главарь здешних бандитов любит выводить людей из равновесия мнимым игнорированием их – как сейчас, когда он казался занятым заполнением ровным, элегантным почерком очередных страниц в одной из своих книг.

– Хм… – Райя откашлялся, прервав тишину, хотя все еще не поднял взгляда. – Прошу, садись, брат Альтсин.

Вор пришел в сутане, чтобы не бросаться в глаза. В Камане монахи проведывали каждого, от богача до нищего, и никого не удивил бы еще один брат, стучащий в дверь уважаемого члена цеха – наверняка ради сбора милостыни. Собственно, как сам Альтсин быстро убедился, в таком месте на человека в подобном одеянии никто не обращал внимания. Это была идеальная маскировка.

Альтсин сел на стул, откинулся поудобней и обвел хозяина внимательным взглядом. Север был худощав, бледен, а реденькие волосы носил зачесанными набок, будто пытаясь неумело прикрыть растущую лысину. Он почти никогда не смотрел собеседнику в глаза, блестящая кожа его постоянно была потной, а если не держал он пера или книги, то и дело потирал ладони.

Понадобись кому модель для портрета обычного городского чиновника, писаря из низов управленческой лестницы или помощника юриста, то Райя, с пальцами, испачканными в чернилах, со сморщенным от усилия лбом, подошел бы идеально. Интересно, сколько людей обманулись этой видимостью? Предводителем гильдии воров в таком месте, как Камана, не становятся, если под внешностью перепуганного чиновника не спрятана истинная сталь. Причем – покрытая ядом.

– Некоторое время назад, – перо даже не дрогнуло в своем танце по пергаменту, а потому Альтсину потребовалось немного времени, чтобы понять: они переходят к сути, – ты попросил меня о некоторой услуге.

Вор криво улыбнулся. Если Райя начинает с таких слов, значит, он попытается изменить условия договора. С одной стороны, это злило, с другой – обещало, что у него есть информация, которая важна для Альтсина. Иначе он не пытался бы поднять цену.

– Не об услуге, но о выполнении мелкой работенки, – поправил он вежливо. – За солидную плату.

– Двести оргов за такое… – перо нырнуло в чернильницу, убрало излишек и вернулось на пергамент, – это не слишком много.

– За эти деньги можно купить стадо коров, несколько хороших лошадей или бóльшую часть торгового судна.

– Правда? Не знал, что на континенте все так подешевело этим летом.

– Не все. Но я понял, порасспросив стражников караванов и купцов, выезжающих за стены, что это хорошая цена.

Райя кашлянул, закончил последнее предложение размашистым завитком, посыпал страницу мелким песком и – явно довольный – отложил перо. А потом послал вору робкую улыбку. Альтсин не дал себя обмануть ни извиняющемуся лицу, ни выражению искреннего беспокойства в глазах хозяина. Были они настолько же правдивы, как и поза загнанного писарчука, едва способного заработать на кусок хлеба.

– Эти расспросы, – пальцы Севера переплелись в нервном танце, – были дорогими. Сам понимаешь, ты не сообщил нам лишних подробностей. Какая-то Аонэль, скорее всего, ведьма, которая несколько лет назад покинула остров и поплыла на континент на поиски матери. Даже неизвестно, вернулась ли она. Теперь ей – где-то двадцать два или двадцать пять, ну и – что оказалось самым полезным – выглядит она как сеехийка.

Райя улыбнулся, дав понять, что это – шутка.

– Мои люди, – продолжил он, не дождавшись реакции, – искали хотя бы полслова, а это было не так просто. Поверь, куда легче найти беглецов или спрятанное сокровище. Как купцы, так и стражники караванов, о которых ты уже вспоминал, – просто банда занятых людишек, у них нет времени выслушивать местные истории, даже если сеехийцы решили бы такими поделиться.

Альтсин не изменил позы или выражения лица, но зевнул, прикрывая рот ладонью.

– Прости, вчера я служил Нашей Госпоже в порту. – Он сложил ладони, словно для молитвы, и чуть поклонился, извиняясь. – А когда мало спишь, начинаются проблемы с памятью, однако я готов поспорить, что в весточке, которую ты мне вчера прислал, писалось, будто у тебя для меня важные новости. И чтобы я готовил остаток денег. Должно быть, я плохо тебя понял.

– Ладно, ладно. У меня есть информация, которую ты ищешь.

– Тогда в чем проблема? Считаешь меня дураком? Толстому не понравится, что ты без причины пытаешься поднять цену.

Улыбка Райи исчезла, руки его замерли, а глаза утратили выражение легкого раскаяния. Наконец-то он стал похож на человека, к которому можно обратиться за помощью для решения своих проблем. Потому что кого-то с таким взглядом бессмысленно молить о милосердии.

– Толстый… хорошо, что ты о нем вспомнил. Я послал ему весточку о твоей скромной персоне. Он подтвердил, что знает тебя, приказал помогать в границах разумного, написал не доверять. Что ты на это скажешь?

Вор послал ему вежливую улыбку:

– Я бы тоже написал не доверять мне, что же в этом странного?

– Верно. А то, бывает, человек поддастся порыву сердца, просьбе женщины, слезам ребенка – и вдруг пытается дышать сквозь тугой пеньковый воротник. Но я о другом. Цетрон-бен-Горон, наш новый анвалар, написал еще, чтобы я передал тебе, что один ваш общий знакомый, чьи пальцы однажды ночью отрубили, зализал раны и вернул силы. И что Лига острит ножи. Все, какие только может найти.

Что ж, новости были важными. Лига Шапки уже однажды столкнулась с культом Владыки Битв и выиграла, хотя удачи там оказалось больше, чем можно бы подумать. К тому же в игру тогда вмешались силы, которых никто не ждал. Альтсин очень хотел бы знать, подозревает ли Цетрон о его участии в уничтожении всех Праведных, сопоставил ли он его внезапное исчезновение с резней на крышах и на речном моле. Но в этом случае Райя наверняка получил бы письмо не с загадочным предупреждением, а с конкретным приказом. Воспоминание о моле и реке вызвало в памяти и порождающую дрожь картинку девушки, и ее убийственного товарища. Эта парочка казалась осью, вокруг которой в тот миг вертелся весь мир. А он смотрел им в глаза и видел бездну…

А теперь? Цетрон пишет, что граф Терлеах вернул влияние и власть в Храме? А Лига идет на войну, еще бóльшую, чем та, что едва ее не уничтожила? И просит его вернуться?

«Нет, дружище. Пока этот сукин сын в моей голове – возвращаться мне нельзя».

Райя кашлянул снова, прервав его размышления и пробудив настороженность. Голос Севера теперь сделался другим: скользким, липким и холодным.

– Камана, – произнес мужчина, которого сейчас даже пьяный до полусмерти моряк не посчитал бы робким чиновником, – всегда была независимым городом. Мы уважаем Лигу и ее право управлять нашим братством, но в местных делах мы руководствуемся собственными обычаями.

Альтсин вдруг понял, откуда взялось прозвище Севера. Райя – незаметная рыбка, которая, лежа на дне, сливается с ним, и человек может невзначай на нее наступить. И тогда – хысть! – и ядовитый шип втыкается в ногу.

– Я слышал, – ответил вор, откидываясь поудобней и положив ладонь на колено, – что именно Лига выдвинула тебя на роль здешнего предводителя.

– Верно. Но это было при прошлом анваларе. Нет, – испещренные чернилами ладони поднялись в защитном жесте. – Не думай, что у меня есть какое-то чувство преданности к тому мертвому кабану. Я уважаю Цетрона за то, что он сделал, но Понкее-Лаа – далеко. А ты, дружище, кажешься мне потенциальным источником проблем.

– Я? Странник, ожидающий освящения Великой Матерью? Если ты полагаешь меня проблемой, то что делать с остальным орденом? Братьям стоит начинать бояться?

С нахмуренными бровями Север Райя выглядел человеком, страдающим от запора. Но Альтсин сомневался, решился бы хоть кто-то, посмотрев в тот момент в эти бледные, водянистые глаза, на ироническую усмешку.

– Странно, – голос предводителя воров сделался бархатным и гладким, словно шелковая гаррота, – я мог бы поклясться, что ты надо мной шутишь. Цетрон-бен-Горон написал также, чтобы я был с тобой внимателен. Что с тобой что-то не в порядке. Вспоминал, что вокруг тебя могут происходить странные дела. Подтверждаешь?

Они миг-другой мерились взглядами.

– Отчего же не подтвердить? Я храплю, когда сплю на правом боку, а когда наемся капусты – пускаю исключительно вонючие ветры, а порой, когда делаю тесто в монастырской кухне, напеваю себе под нос неприличные песенки. Для монаха это удивительно странное поведение, но приор пока что не решился на экзорцизмы.

Север потер руки и принялся внимательно разглядывать собственные ногти.

– Эти новости я получил где-то месяц назад. Корабли плывут на континент довольно долго, как тебе известно, но с того времени я приказал за тобой следить. Ты работаешь в монастыре, лазишь по городу и по Белому пляжу, разносишь суп и хлеб беднякам и рассказываешь о благотворительности миттарским морякам.

Они одновременно улыбнулись. Райя тоже родом из Понкее-Лаа, и нелюбовь к жителям Ар-Миттара была у него в крови. А поскольку бóльшая часть портовых нищих работала на него, вести о вчерашнем скоро станут рассказывать в любом закоулке.

– Анвалар не говорил ничего прямо, но в его письме было предупреждение. Он просил, если ты начнешь вести себя странно, облегчить твои мучения. Так он сказал. Облегчить мучения. Странно, тебе не кажется? И чтобы в этом случае я послал за тобой лучших людей. Проблема в том, что у меня нет причин так поступать, а я приказывал проверять тебя даже моим колдунам. Ты не используешь Силу, аспектированную или нет, не привлекаешь внимания никаких духов или демонов, не плюешься огнем, а ночью не превращаешься в прекрасную деву, чтобы танцевать голым в свете луны. А выпускаемые тобой ветры воняют не настолько, как ты хвалишься. Ты не кажешься кем-то важным или необычным. Вчера, если бы не присутствие того монастырского великана, тебя наверняка побили бы и ограбили. Правда, я могу приказать тебя убить и запросто убедить Цетрона, что это было необходимо, но мне кажется, приор монастыря тебя любит и наверняка поднял бы шум вокруг твоего исчезновения. А это сделало бы меня обычным убийцей. – Север перестал заинтересованно поглядывать на ногти и принялся открыто рассматривать Альтсина. – Возможно, самое странное в тебе – то, что ты так спокойно сидишь здесь, с лицом словно медитируешь о милости Владычицы. На этом стуле перебывало немало гостей, и большинство из них после моей речи заплевали бы меня, уверяя в собственной невиновности и в том, что они понятия не имеют, о чем тут речь.

– А ты бы мне поверил?

– Нет. Но было бы славно, если бы ты постарался меня убедить.

– Цетрон и я разошлись относительно пары проблем. Некогда я для него работал, потом откупился и отошел от дел, а наша последняя встреча не была приязненной.

– Но вы и не враги. – Райя приподнял бровь, что придало ему вид бледной каменной горгульи.

– Разумеется. В конце концов, я ведь до сих пор жив. Анвалар не уверен, не стану ли я действовать против него. Не попытаюсь ли влезть в его штаны, если понимаешь, о чем я. У меня нет таких амбиций, но Цетрон не сделался бы первой шапкой в Лиге, если бы не подозревал всех и каждого. – Ложь текла плавно, а одно слово тянуло за собой следующее, словно ряд идущих гуськом крыс. – Не все в городе довольны его властью, особенно тем, что вместо мира с Храмом Владыки Битв он прет к войне. Несколько человек обратились ко мне насчет этого, он узнал – так я и оказался в черном списке. Пришлось убегать. Возможно, он предполагал, что в Камане я стану искать союзников.

– А ты ищешь?

Вопрос был задан спокойным, равнодушным тоном, который мог означать что угодно.

– Я уже говорил, что нет. Я ищу одну племенную ведьму, которая у меня в долгу. Благодаря ей, возможно, мне удастся заработать немного деньжат и вернуться на континент с полным кошельком. Может, даже с несколькими кошельками.

– Значит, тебя привели сюда дела?

– Скорее, надежда на них. И на толику счастья. В Понкее-Лаа для меня нет места, потому… как бы это сказать? Жду, пока мне улыбнется Госпожа Удачи.

Взгляд Севера прилип к его лицу, словно кусочек подпорченной рыбы, брошенный уличным хулиганом.

– Цетрон и правда подозревает тебя беспочвенно?

– Правда-правда. – Альтсин истово закивал, как тот, чья совесть не до конца чиста. – Ну уж таков он. Будь он другим, протянул бы как анвалар лишь несколько дней. Полагаю, что со временем мы как-то, но придем к договоренности, но пока что я предпочитаю не мелькать у него перед глазами. Что на самом деле происходит на континенте?

– Информация стоит. – Север Райя удобней устроился в кресле, поджал губы и впервые стал выглядеть расслабленно. – И чем дальше – тем больше.

– А сплетни?

– Сплетни – даром. Что тебя интересует?

– Сплетни – нормально. Прежде чем возвращусь, бóльшая часть их станет историей.

– Хорошо. – Райя откинулся назад и сплел руки на животе. – Моряки рассказывают, что Храмом Меча в Понкее-Лаа теперь руководит какой-то дворянин, не то барон, не то граф. Какой-то… Тиреш…

Граф Терлеах. Хм. Стало быть, сплетни подтверждают информацию от Цетрона. Альтсин надеялся, что, потеряв Праведных, этот фанатичный сукин сын уже не восстанет. Но ему хватило всего нескольких месяцев.

– Бендорет Терлеах? С ним были проблемы, когда я уезжал из города, но Толстый говорил, что справится.

– Вроде бы он даже справился, но потом граф залил город золотом, получил помощь друзей из Совета и встал на ноги. Говорят, будто несколько монахов умерли при таинственных обстоятельствах или отправились в далекие паломничества, и теперь этот граф истинный владыка Храма. Что, вместо того чтобы подлизываться к дворянству, богатым купцам и старшине цехов, слуги Владыки Битв вербуют… хм… да, это правильное слово… вербуют верных среди бедноты. Мелких ремесленников, портовых рабочих, тружеников верфей, моряков и даже нищих, преступников и девок. Каждый, кто принимает благословение Храма и его знак, может рассчитывать на помощь, милостыню, теплую еду, койку в одном из приютов, устроенных монахами, место в храмовой школе для детей, помощь при болезни и всякое такое. Выглядит так, будто Храм Реагвира начал соревноваться с матриархистами в благотворительности.

Два слова выбились из этого словотока и зазвенели у него в голове, словно противотуманный гонг. Благословение и знак.

– Какой знак?

– Дурвон, знак Сломанного Меча. Татуируют его верным на левом предплечье. Примерно, – главарь воров расставил пальцы, – вот такой величины.

Звон переродился в грохот. Мерный, становящийся сильнее с каждым ударом сердца. Вор прищурился и с усилием улыбнулся:

– Люди позволяют, чтобы им делали нечто подобное?

– Татуировку? – пожал плечами Север. – Ее многие носят. Меч Владыки Битв якобы приносит удачу в битве, как ладони Матери хранят в болезни, а Песочные Часы Эйфры помогают при игре в кости. Такой знак – это пустяк, но притом позволяет наполнить пустое брюхо, согреться в ночи и вылечиться даром. Конечно же, вербуя людей среди бедняков, Храм вырывает их из-под власти Лиги. Естественно, если верить слухам.

Альтсин сообразил, что Райя внимательно к нему присматривается. Со странным выражением на лице.

– Слухи стоят не много, – откашлялся он и прохрипел: – А информация? Та, за которую я уже заплатил?

– Я нашел твою ведьму. Аонэль. Вернее – Аонэль Тамарэ из клана Вырхх племени гхамлаков. Несколько лет назад ее мать-колдунья исчезла при странных обстоятельствах, а потому, как говорят в племени, девушка взяла с собой несколько родственников и поплыла на континент. Якобы, когда вернулась, душа ее матери появилась в родовой усадьбе и повелела дочке стать своей наследницей. Рассказ этот подтвердили несколько человек, в том числе из племени сивхеров, а те испытывают к гхамлакам по-настоящему сеехийские чувства. Делают себе четки из зубов врагов, – добавил Север не пойми зачем.

– Что-то непохоже, будто у тебя были проблемы с тем, чтобы добыть информацию.

– Напротив. – Север поерзал на стуле, наклонился, упер локти в стол. Похоже, они переходили к делам. – Все это произошло несколько лет назад, а с того времени гхамлаки, сивхеры, оомны, к’вараси, шаваари и полдюжины прочих племен, занимающих северную часть острова, провели шесть больших и с пару дюжин малых войн. Можно было бы написать сто книг толщиной с эту вот, – он махнул в сторону томины на столе, – рассказами об их геройстве, отваге, ловкости и чести, как и о том, какой подлой, коварной, трусливой и лживой была вторая, третья и четвертая стороны. История какой-то там девки, поплывшей на континент искать собственную мать, не может и сравниться с рассказами о Гангоре из логгов, который собственными руками поймал, обезоружил и связал десятерых гхамлакских воинов, после чего вырвал у каждого из них по два передних зуба и отпустил на свободу, чтобы каждый кусок пищи напоминал им об их позоре.

– И как же ты ее нашел?

– Благодаря истории о парне, который поплыл со своей сестрой по крови в какой-то далекий город и украл там большой меч. В городе была башня высотой в сто человек, которая пылала ночью. Этот случайный рассказ оказался услышан в корчме от пьяного молодого воина. А на побережье есть лишь один город, в котором почитают Меч Владыки Битв и в котором стоит самый большой приморский маяк. А потом все пошло быстро. Один кувшин вина. Аонэль? Да, Аонэль. Второй кувшин. Она искала кого-то из своих? Искала мать. Третий кувшин. Вернулась в Амонерию? Да, она в…

Райя хищно улыбнулся:

– Остальные деньги. Сейчас.

Альтсин вынул пузатый кошель и молча смотрел, как лысеющий книжный червь высыпает монеты, пересчитывает их, проверяет каждую отдельно. Альтсин не чувствовал себя оскорбленным. Предводитель гильдии воров, который доверяет своим клиентам, не стоил бы и обрезанного медяка.

– Получается, ты получил информацию благодаря удаче? – спросил вор, пока Райя считал.

– Госпожа Судьбы помогает тем, кто сам себе помогает. Если бы я не разослал так много людей на поиски, тот молодой воин мог бы вернуться к себе и уже никогда не появиться в Камане. Но да, Слепая Девица показала мне пальцем. – Север улыбнулся зло, сгреб золотые монеты в кошель и добавил: – Хотя и не уверен, была ли она благосклонна и к тебе.

– Говори.

– Твоя Аонэль стала Черной Ведьмой гхамлаков в долине Дхавии. Она служит Древу Предназначения и является Голосом Оума. Ты никогда не доберешься до нее, даже в монашеской рясе.

Указал на дверь:

– Рад был работать с тобой, но мое время бесценно. Если захочешь найти еще кого-нибудь – ты знаешь, где меня искать.

Интерлюдия

Метла. Пепел. Работа.

С предыдущего собрания в этой комнатке миновал день, а может, три, а может, и десять. Мужчина этого не знал. Никогда он не был хорош в подсчете времени. На этот раз первой появилась Китчи, пестрая, непокорная, вечно радостная и раздражающая Китчи. У Владычицы Судьбы, пожалуй, был нелучший день, когда она выбрала в качестве слуги именно Китчи.

Она ворвалась в круг перед одиннадцатью каменными тронами и закружила, шумя юбками и шалями да рассеивая вокруг перезвон колокольчиков. Пепел, который слуга уже успел смести в несколько кучек, подлетел вверх и затанцевал вместе с нею.

Раздражающая.

Она уселась на одном из каменных тронов, поджав ноги и выставив на обозрение щиколотки, увешанные серебряными цепочками.

Улыбнулась.

Ему.

Он озабоченно опустил взгляд. Порой он забывал, что, хотя комната охраняет его от взглядов смертных, некто такой, как Китчи, умеет проницать иллюзию. Служба у Владычицы Судьбы давала определенные выгоды.

Метла. Пепел. Работа.

Мужчина и женщина появились почти одновременно. На этот раз воин в алом носил маску, казавшуюся склеенной из битого фарфора, с кривыми отверстиями для глаз, а сопровождал его мальчик лет двенадцати, одетый в свободную тунику до колен и сандалии. Песочный цвет туники лишь подчеркивал его светлую кожу.

На женщине были темно-синие одежды, лицо же она заслонила несколькими слоями тюля, надетого в манере пустынных племен.

Без слов все заняли места на противоположных сторонах круга, так, чтобы разделяло их максимальное расстояние.

Мужчина взялся за запястье мальчика.

– Мы посоветовались и не находим попыток обмана в том, что делает твоя госпожа, Китчи-от-Улыбки. – Слова, произносимые устами мальчишки, голос которого еще не огрубел, звучали странно. – Судьба может нам не способствовать, однако смерть другого князя все равно подарит нам победу.

– Естественно. – Служанка Владычицы Судьбы кивнула. – Что-то еще?

– Однако поведение Агара нам не нравится. Он должен быть здесь и смотреть.

– То, что некогда он дал обещание, которого намерен придерживаться, не означает, что он позволит вам все, мой золотой. В конце концов, речь идет о его любимом царстве. Он может признать твоего кандидата на трон соответствующим условиям, но не должен его поддерживать.

– Но не может и вмешиваться.

– А он вмешался? Хоть раз использовал свою Силу? Когда же?

Мальчик чуть шевельнулся:

– Нам об этом не известно.

– Тогда и не плачь здесь. Правила совершенно ясны. В этой игре могут принимать участие либо люди, либо кровь от крови, а у последнего из линии ни здесь ни там нет никого из семьи. Он в одиночестве.

– Но…

Женщина в синих одеяниях шевельнулась нетерпеливо:

– Ты глупец, Э’мнекос. Он – Владыка Пламени. Вратами его царства является любой костер и всякий огонек светильника, который разгоняет тьму. Агару нет необходимости быть здесь лично, поведение его – всего лишь демонстрация, чтобы мы знали: то, что происходит, ему не нравится. И что он наготове.

Мальчик посмотрел на говорившую, а пальцы его господина прочертили на бледном предплечье сложный аккорд.

– И что это знание тебе дает? Он умрет, если не завтра, то через пару дней. И тогда…

– И тогда Владыка Огня соблюдет клятву. – Китчи странно улыбнулась. – И я тоже. А вы получите, что хотите.

– Что нам принадлежит. Что у нас украли и отобрали.

– Существуют различные пути. – Служанка Владычицы Судьбы указала на женщину с закрытым лицом. – Вы тоже можете их выбирать.

– Нет, – хотя слова раздавались из уст мальчишки, покачал головой мужчина. – Мы не можем. Не теперь. И ты об этом знаешь.

– Нет. Я ничего не знаю. Впрочем, как и ты. Но вы уже выбрали собственную дорогу и судорожно придерживаетесь ее, будто безумец, вцепившийся в обрывки постромков.

– Мы справимся, если Судьба не станет нас обманывать.

– Ох, – Китчи драматичным жестом схватилась за сердце. – Вы меня поразили в самое сердце. Судьба бывает изменчивой, злой или жестокой, но никогда не обманывает.

– По крайней мере так думают глупцы, пытаясь сыграть с ней в кости, – донеслось из тени под стеною.

Те слова на миг заключили всю сцену в пузырь безвременья, и даже серые хлопья, что беспрестанно сыпались вниз, замерли на миг в воздухе. А когда время снова пошло, одновременно случилось несколько вещей.

Мужчина вскочил и развернулся так быстро, что плащ его распахнулся, словно птичьи крылья, а парень, неожиданно дернутый за руку, потерял равновесие и упал на колени. Женщина, скрывающая лицо, обронила какое-то слово, гортанное и шелестящее одновременно, а хлопья пепла вокруг нее разлетелись во все стороны, словно их оттолкнул невидимый для глаз взрыв. Воздух на краю барьера легко заморгал.

Только Китчи осталась невозмутимой. Цветная, пестрая, раздражающая Китчи.

Мальчик поднялся с колен и прохрипел с лицом, искаженным странной гримасой:

– Уничтожительница.

Тихий смех, который ответил этому… имени? оскорблению? – пробуждал большее беспокойство, чем если бы из тени раздалась брань и угрозы. Воитель в алом отпустил руку мальчика и потянулся за спину, под плащ.

Пламень рыкнул из центра зала, погружая все в красный свет, и собравшиеся замерли.

Вот ведь. Теперь придется заметать еще больше.

Служанка Владычицы Судьбы встала с трона и танцующим шагом – она что, не умеет двигаться иначе? – обходя колонну огня, подошла к стоящим под стеной трем фигурам. Улыбнулась самой низкой из них.

Огонь медленно угас, а с потолка посыпалось в три раза больше пепла, чем раньше.

Метла. Работа.

– Ты прибыла.

– Если уж мы заключили договор.

Китчи оглянулась назад, через плечо:

– Сядь, Э’мнекос! Сейчас же!

Ну вот. И где же та легкая на ногу ветреница? Голос ее звучал железом и до белизны раскаленной сталью. Мужчина медленно убрал руку из-за спины и так же медленно, словно заставляя слушаться каждую часть своего тела отдельно, занял место на троне.

– Ты принес сюда оружие, нарушая все правила. Ты осмелился потянуться за ним, и я все еще удивляюсь, отчего Агар не превратил тебя в горсточку пепла. Ты идешь по острию божественного гнева.

– Не я один. – Рука мальчика снова оказалась в хватке мужчины. – Ты тоже, если пригласила ее сюда.

– Но ты же знаешь, что я не вошла бы в это место, имей Владыка Огня что-либо против. – Самая низкая из прибывших выступила вперед, с виду четырнадцати или пятнадцати лет, с черными, как ночь, волосами и глазами, которые в этом свете выглядели словно озерца, наполненные ночным небом.

Спутники ее остались в тени. Несущественные, как камни стены.

– А значит, отстраненность нашего хозяина кажется сомнительной. – Голос мальчика сделался ниже на тон.

Китчи громко рассмеялась, словно услышала лучшую в жизни шутку:

– Хочешь войти в дом, чей владелец тебя не приглашал, украсть у него все, что он создал за последние тысячу лет, изнасиловать его жену и дочерей, убить сыновей – а еще имеешь наглость требовать от него отстраненности?

– Он нам кое-что обещал.

– И он соблюдет обет. Она прибыла сюда по приглашению моей госпожи. Как ее гость.

– Нельзя вводить новых игроков.

– Это не игрок, а всего лишь… наблюдатель.

Мужчина замер, и только пальцы его пробежались по руке мальчишки.

– Согласен. Но правила остаются правилами. В то, что происходит с Наследником Огня, вмешиваться напрямую могут лишь люди. Кровь от крови.

– Естественно. – Китчи-от-Улыбки дала понять, откуда взялось ее прозвище. – А теперь смотрите. Владыка Огня покажет нам, как выглядят дела там. В пустыне.

Стена бледных огней вспыхнула посредине комнаты.

Глава 11

Деана подкралась к выходу из пещеры, которая день и половину ночи давала им укрытие. Голоса снаружи звучали отчетливо, а потом снова стихли. Пять, а может, шесть людей прошли шагах в двадцати от входа. Но миновали его, не обратив внимания на темную щель. Снова.

Деана сжала рукоять сабли, облизала губы. В голосах бандитов не было слышно ни спешки, ни отчаяния, а это могло означать лишь одно: они нашли воду. Уже много часов не покидали окрестностей пещеры. Знали уже, что преследуемые должны быть где-то поблизости. А потому спокойно, без спешки прочесывали территорию, уверенные, что если не тщательность этих поисков, то безумие, вызванное жаждой, в конце концов отдаст князя и его спутников в их руки.

Вход в пещеру был едва в шаг шириной и скрывался за осыпью острых камней, а потому бандиты до сих пор не обратили на него внимания – но в третий раз проходили поблизости. А когда наступит день, кто-то его да заметит и попытается проверить, могли ли проскользнуть в такую расселину женщина, ребенок и худощавый мужчина.

Ночное путешествие закончилось быстрее, чем Деана предполагала, поскольку луна скрылась за тучами, и им пришлось останавливаться. Когда серебряный диск не сиял в небесах, тьма, царившая в пустыне, становилась… липкой. Густая, словно расплавленная смола, она поглощала каждый отблеск света. Вытянув перед собой руку, человек едва мог различить собственную ладонь. А Деана слишком хорошо помнила о нескольких расселинах и ярах, которые они миновали по пути, чтобы рисковать.

Беглецы провели бóльшую часть ночи, лежа в какой-то дыре, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить под одеялами хотя бы частичку тепла, которая там каким-то чудом оставалась. Ночи были холодны, даже холоднее, чем в ее родной стороне, словно пустыне нравилось мучить странников не только жаждой, но и холодом. Разведение огня – привилегия, которой беглецы пользоваться не могли.

И тогда, перед самым рассветом, когда – как сказал однажды поэт из ее племени – небо облачается в одежды рождающегося дня, молодой князь легонько толкнул Деану в бок и указал за скалы, в точку примерно в полумиле позади. Она же почувствовала себя так, словно к ней подползла и внезапно укусила в сердце легендарная ледяная змея.

Огни.

На скалах появились факелы. Один, два, пять. Двигались не быстро, но уверенно, словно вел их опытный проводник. Бандиты были близко.

Беглецы вскочили на ноги и, воспользовавшись светлеющим небом, двинулись вперед, едва не влетев в расставленную ловушку. Это было ловко: окружить какой-то участок и выгнать преследуемых, как загонщики – дичь. Деана не знала, что ее предупредило: внезапный запах, звук или, напротив, подозрительная тишина, но в последний момент она оттолкнула в сторону парня, подбила ноги слепцу и, вырвав из ножен саблю, схватилась с двумя бандитами, выскочившими на них из тени. Транс разгорелся в ней через несколько мгновений, довольно оказалось пары блоков и контратак, которые раскрасили стены скал черной в утреннем свете кровью, – а потом все закончилось.

Осталось два трупа, ее спутники, встающие с земли, и понимание, что в ночной тишине звон стали прозвучал как тысячи бьющих тревогу колоколов. Эхо разнесло между камнями далекие крики, а у нее оставалось немного времени, чтобы обыскать трупы, а потом броситься вперед, в лабиринт узких проходов и щелей в скалах, с Оменаром, вцепившимся в ее плечо, и с сердцем, выскакивающим из горла; ладонь ее была судорожно сжата на снятой с убитого фляге, в которой хлюпало немного воды.

Они бежали вслепую, только бы подальше и побыстрее, когда – благодаря изменчивому счастью – Деана приметила за небольшой кучкой камней расщелину в скале, за которой таился мрак, обещающий укрытие. Они ворвались – нет, втиснулись внутрь и принялись, успокаивая колотящиеся сердца, прислушиваться.

Погоня миновала их пещеру где-то через четверть часа, а потом начался самый длинный день в жизни Деаны. Бандиты не сумели их найти, но уже знали, что добыча затаилась где-то поблизости. Несколько раз они слышали далекие крики, один раз вопли прозвучали с триумфом, который вдруг сменился полной разочарования тишиной.

Естественно, на следующую ночь луна сияла на небе, словно свежеотчеканенная монета. Выйти наружу было бы самоубийством.

Скрываясь столько-то времени, Деана имела достаточно возможностей подумать над тем, что случилось. Она не сомневалась, что хорошо скрыла следы, а несколько ложных петель должны были рассеять силы бандитов, но те шли за ними, как по шнурку. Но их еще не обнаружили, просто чересчур точно сумели разобраться с направлением и расстоянием. А значит, банда пользовалась помощью кого-то, кто обладает Силой, колдуна, возможно не слишком могущественного, но способного выследить того, рядом с кем провел некоторое время. Такое случалось, подобный аспект не превращал владеющего им в богатого и великого мага, но для следопыта он был бесценен. Деана искренне жалела, что этот слабенький колдунишка не оказался одним из тех, кто их охранял. Она скривилась в темноте. Судьба плетет, как хочет, а жизнь чародея-следопыта, похоже, была в руках кого-то другого, не ее, а потому – что жалеть, что она его не убила.

«Не отчаивайся над тем, над чем ты не имела никакой власти, такие горькие мысли убивают душу», – повторила она одну из любимых поговорок тетки Вегрелы. Это правда, она не могла повлиять на появление в афраагре Ленганы х’Леннис, не могла повлиять на ее дикую ненависть или на последствия этой ненависти. Не имела влияния на приговор старейшин или на планы бандитов или безумие их отчаянного бегства через пустыню.

Услыхала позади шелест. Оменар. Уже успел исследовать каждый уголок их малого убежища и передвигался внутри со свободой того, для кого тьма – родная сестра и спутник всякого мига его жизни. Подсунул ей трофейную флягу:

– Пей.

– Мне не нужно.

– Закопай я тебя живьем в земле, ты бы и тогда утверждала, что тебе не нужно дышать, – проворчал он. – Не переоценивай собственные силы. Пей.

Она хлюпнула водой, приложила сосуд к губам и демонстративно наклонила его. Услышала покашливание:

– Не притворяйся. Слепца нельзя обмануть. Твои – два глотка. Если ты ослабнешь, то не сумеешь нас защитить.

Она сделала два небольших глотка, почти не чувствуя вкуса жидкости, и сунула флягу назад ему в руки.

– Это не твоя вина, что нас нашли. – Она едва видела овал его лица, но, казалось, он внимательно в нее всматривается, а белые его зеницы светятся в темноте. – Никто не может предвидеть всех ходов врага, – закончил он неловко.

Они отступили в глубь пещеры. Она была стоп шесть высотой в самом узком месте, где-то пятнадцать шириной, мрак едва рассеивали отсветы со стороны входа, пока же он оставался черен, как сон слепца. Деана вздрогнула, поймав себя на этом сравнении, но переводчик уверенно держал ее за руку и провел туда, где на скале были расстелены одеяла.

– Князь спит? – спросила она тихо.

– Как камень. В его возрасте существуют два состояния: или энергия готова его взорвать, и он бегает по стенам, или проваливается в подобный коме сон, из которого не выведет его даже землетрясение.

– Это хорошо. – Она села, а Оменер без слова устроился на корточках рядом. – Ему потребуются силы.

Он не спросил, для чего именно, что свидетельствовало о его мудрости и такте. Вместо этого он набросил на них двоих одеяло.

– Через день мы будем слабее, через два – еще больше, через три – не найдем сил, чтобы отсюда выйти, – начал он тихо.

– Знаю.

Она потянулась за экхааром и с некоторым облегчением сняла его. В пещере было душно, а материал не облегчал дыхание. Переводчик, похоже, верно проинтерпретировал это движение, потому что через миг она почувствовала легкое прикосновение к голове:

– Как рана? Не открылась?

– Нет. Хорошо заживает.

– Замечательно.

Пальцы его коснулись ее шеи, зацепили за ушной завиток, замерли, словно напуганные. Она услышала, как мужчина задерживает дыхание.

– Я… – начал он неуверенно.

Проклятие, отчего бы и нет? Возможно, это последняя ночь в ее жизни.

– Я хотел…

Она прервала, коснувшись его, ладонь на ладонь, привалившись к его боку. Не хотела сейчас слушать мудрых речей, которые придавали форму ее чувству бессилия. Нашла в темноте его губы, поцеловала, потом позволила поцеловать ему, легко, чуть несмело. На вкус он оказался… пахнул… как мужчина. Как мужчина, который был рядом, был ее сотоварищем в битве, был…

«Ты многовато думаешь», – услыхала она в голове смех тетки, нет, не только тетки, но целых поколений теток, кузин, сестер, женщин иссарам, берущих дело в свои руки, выбирающих себе мужчин и позволяющих тем верить, что выбирают – сами. А тут и теперь выбирала именно она, а потому потянула его на землю, позволила его рукам двигаться по ее телу, легко, мягко, и прикосновение это отогнало дурные воспоминания, поскольку оно было именно таким, каким нужно, где-то между робостью и немым вопросом, а потому она ответила на этот вопрос, позволяя ладоням его приникнуть к голой коже, коснуться груди, живота, обнять за плечи, почувствовала его губы на глазах, губах, шее, он шептал нечто на своем языке, но не слова шли в расчет – лишь то, что было под ними: перехваченное горло, нетерпеливость, она подогнала его, царапая ногтями затылок, напряглась…

Темнота под ее веками вспыхнула звездным сиянием.

* * *

Китчи-от-Улыбки радостно захлопала в ладони и даже подскочила на троне.

Йатех смотрел и слушал. Таков был приказ Канайонесс. Смотри и слушай. А если это засада, то сражайся, так хорошо, как только сумеешь. Иавва тебе поможет. Теперь они стояли под стеной за каменным сиденьем их госпожи, заняв такие позиции, чтобы иметь перед глазами обоих ее оппонентов. Мужчину в багровой кольчуге и маске – и женщину в темных одеждах, с лицом, спрятанным под вуалью. Выглядело так, что заслонять лица было здесь распространенным обычаем.

Йатех стоял, смотрел и слушал. С момента, когда Малышка Канна забрала его в то место, во Мрак, как она его назвала, и он – да хранит его Мать – не имел причин ей не верить. За те месяцы, которые они провели вместе, она показала ему сотни своих лиц, но никогда он не ловил ее на лжи.

У него шумело в голове всякий раз, когда возвращался мыслями к тому, что случилось в последнее время.

Та девочка в лесу… он пытался ее спасти, а принес лишь смерть. Если бы он все еще был иссарам, пошел бы с этой тяжестью к старейшинам афраагры, и, возможно, вместе с Песенником Памяти для него нашлась бы тропка искупления. Серия молитв, постов и заданий для исполнения. Потому что именно это и есть искупление: не кара, но дорога, на которой ты снимаешь со спины груз дурных поступков. Но он уже не принадлежал к тому народу, а потому приходилось ему нести грех самому. До конца жизни.

И сам Мрак… Он тогда заткнул уши и приказал ей замолчать, но было в том столько же смысла, сколько в попытке восстановить криком упавшую стену. А если Мрак – что-то иное, чем верили иссарам, если общая душа не существовала, а искупление могло никогда и не наступить…

Его вера – нет, не его, вера народа, среди которого он воспитывался, была ничего не стоящим потоком ерунды, суеверий и сказочек, повторяемых так долго, что они превратились в бессмысленные традиции и сборник обычаев, ведущих в никуда. Лишь бы еще одно поколение прожило свои дни так же, как его отцы и деды, мимоходом заражая и собственных детей.

Харуда оказался глупцом или безумцем – или святым, что так на так и выходит. Он пытался «спасти» для иссарам часть старых, идущих из периода до Войн Богов верований, но заковал их в кандалы религиозных повинностей, в реликт прошлого, застывший во времени, словно насекомое, пойманное в янтаре.

А потому разорвать связи с теми, кого Йатех считал своими побратимами, не могло быть проблемой.

И все же…

Все, что казалось таким простым, изменилось в один момент, когда в пылающем в центре комнаты огне, в середине каменного круга сидений он увидел ее.

Деану.

Как она туда попала? Какая сила впутала ее в самый центр этих игрищ Бессмертных?

Потому что Йатех знал как минимум одно.

В такой схватке человек значит меньше, чем пыль меж вращающимися жерновами.

Глава 12

Деана выбралась перед самым рассветом. Оставила им всю воду и все припасы. Если ей не удастся вернуться, это даст им еще немного времени. Оменар был прав. Без воды они выдержат день, два, может, три. А потом? Похитители желали получить князя живым-здоровым, а мальчик мог бы вы… она кисло улыбнулась… вымолить жизнь для своего слуги.

Ей же не следовало рассчитывать на милосердие бандитов. Не после того, как она пролила кровь их побратимов. Что бы там ни говорили о чести головорезов, но за кровь они всегда платили кровью.

Но теперь… Прежде чем солнце согреет мир своей улыбкой, прежде чем ночной холод вползет под камни, будет время охоты. Бандиты наверняка продолжают их выслеживать, по двое-трое прочесывают околицы, и у них наверняка есть с собой вода. А полупустая баклага была бы ценнее всех сокровищ всех царств мира. Если удастся найти кого-то из охотников…

Она остановилась в глубокой тени, внимательно осматривая окрестности. Время помогало ей, предрассветный час всегда делал охранников ленивыми, притуплял внимательность охотников. Те, кто прочесывал окрестности, уже наверняка собирались возвращаться в лагерь и отдыхать. Знали, что их добыча не рискнет идти днем. К тому же, если с ними и правда был одаренный магическим талантом следопыт, возможно, он только и ждал такого шага беглецов.

Деана прикрыла глаза.

Великая Госпожа, я пыль на лице мира, но руки мои держат не только мою судьбу. Дай мне силу, чтобы я подняла эту тяжесть, если не к жизни, то хотя бы к Твоим рукам. Дай мне мудрость, чтобы я распознала, какой тропой…

Колдовство поймало ее врасплох и ударило в бок, вырывая из укрытия. Она покатилась по камню. Чувствовала, как заклинание вцепляется ледяными пальцами ей в глаза, уши и нос, как давит готовый вырваться из горла крик, как вырывает саблю из руки. Она резко ударилась о булыжник, чары прижали ее к шершавой поверхности, сильно, еще сильнее, словно пытаясь расплющить тело о скалу. Потом внезапно ослабли, и в тот же миг вокруг возникли люди с оружием, один пинком отбросил ее саблю, это был единственный пинок, которого она не почувствовала. Остальные обрушились на нее вместе с кулаками и палками, словно каменная лавина.

Они били раз за разом, в ударах их были страх и ненависть, пока в боку ее что-то не хрупнуло. Ребра. А потом они бросились на нее втроем или вчетвером, прижали к земле, выкрутили руки, захлестнули ремни.

Затем посадили ее под валун, рывком вздернули голову.

Только тогда подошел маг: медленно, словно слегка испуганный. Свободные одежды хлопали вокруг него, дергаемые ветром, который не мог пошевелить даже зерна песка. Из кончиков пальцев, словно седой дым, стекали чары.

– Ты удивлена?

Она не ответила, обведя равнодушным взглядом серые лохмотья и невольничий ошейник. Он улыбнулся, обнажив пеньки зубов:

– Ты была ловкой. Очень ловкой и умной. Но этого не хватит, чтобы обмануть меня.

– Я сбежала.

– А я тебя поймал. – Мужчина поднял руку в жесте, которого она не знала.

Появился тот, кого Деана до сих пор считала предводителем бандитов. Теперь уже и сомнения не было, кто тут слуга, а кто господин. Тот, кого она полагала атаманом, не осмелился подойти ближе чем на три шага к оборванцу, замер со взглядом, направленным на его ноги, ведя себя словно коза в компании льва.

Страх из него струился с той же силой, с какой струилась магия из руки колдуна.

– Что прикажешь, хозяин? – спросил он тихо, бросая на Деану полный ненависти взгляд. Наверняка даже если его не наказали за их бегство, то наказание всего лишь отложено. – Мы легко можем выпытать у нее…

Нон непроизвольно положил руку на рукоять ножа.

– Нет, – старик ухмыльнулся еще шире. – Взгляни на нее. Она не пила пару дней, они – наверняка тоже, а значит, ослабли. Не могли уйти далеко. Но я знаю иссарам, она их не выдаст, по крайней мере не слишком быстро. Попытаемся иначе.

Он присел подле Деаны. Она внезапно почувствовала на языке соль, а туманные ленты, струящиеся из его пальцев, коснулись ее ноги. Холод был почти приятен.

– Я сделал ошибку, оставив тебя в живых – впрочем, как и оставив в живых его слугу, но пойми, я не мог противиться. Способен ли камень стать листьями? На моей арене уже долгие годы не сражалась ни одна убийца-иссар. – Он прищурился, а вокруг ее ноги сомкнулись ледяные клыки. – А на самом-то деле – не сражалась никогда. Ты была бы хорошим подарком для любви моего сердца, а она наверняка оценила бы тебя больше чем кого бы то ни было. Но увы, это в прошлом. – Он прищелкнул языком, дохнув ей в лицо запахом чеснока. – Я горд, что встретил в твоем лице врага, воительница. Будь у нас больше времени и иди речь только о тебе, я бы с радостью даровал тебе медленную, болезненную смерть, растянутую на много дней.

Он вздохнул, и Деана готова была поклясться Слезами Матери, что он искренне расстроен.

– Я не обещаю тебе жизни, золота, драгоценностей или свободы – обещаю только правду, потому что говорят, что с умирающим надлежит оставаться искренним, чтобы тот не забрал ложь по ту сторону Мрака. А потому я останусь искренним. Могу выдать тебя своим людям, и поверь мне, пройдет немало часов, прежде чем ты им надоешь. Могу также причинить тебе боль, которая сломает и величайшего из героев…

Ледяные клыки вгрызлись глубже, до самой кости. Она застонала.

– Но тут дело не в тебе, а в князе. Мы оба знаем: если мы его не найдем, он умрет вместе со своим слугой. Он не пил так же долго, как и ты, а потому еще день, максимум два, – и оба будут мертвы. В этом лабиринте мы можем искать их долго. Я единственный их шанс на то, чтобы выжить. Но… не твой. Ты доставила мне слишком много хлопот, а потому, если ты скажешь, где они прячутся, я подарю тебе быструю смерть и… – он вдруг выбросил руку в сторону ее экхаара, а она отдернулась, ударившись затылком о камень, – не стану смотреть на твое лицо до того, как ты умрешь.

Несколько бандитов засмеялись. Колдун наклонился ниже, снова дохнул чесноком:

– Это – хорошее время, не думаешь? Я знаю ваши суеверия. Если кто-то увидит твое лицо, ты либо он должны умереть до ближайшего восхода солнца. И порой у тебя есть на решение этой проблемы целый день и ночь, порой, – он указал на розовеющий горизонт, – три четверти часа, а может, и меньше. Так как? Скажешь мне?

Она покачала головой, впервые жалея, что не может сплюнуть ему под ноги.

Он ударил чарами: внезапно, парализуя ее холодом, после чего потянулся к экхаару. Тот поддался только после третьего рывка, и внезапно она оказалась с голым лицом перед всеми. Это была единственная вещь, о которой она могла думать. Ее лицо – голое, а чужаки могут на нее смотреть.

Как из-за стен, услышала она свисты, покрикивания и громкий смех. Бандиты стояли вокруг нее, показывали друг на друга пальцами, делали неприличные жесты.

– Видишь? – кивнул старик. – Так спадают завесы. Вы, иссарам, дурите мир своими закрытыми лицами, репутацией безжалостных убийц, умением убивать. Люди вас боятся, а это приводит к тому, что во время битвы слабеют и дают себя победить, добавляя очередной камешек к легенде вокруг вас. Но, если содрать маску, мы увидим молодую, перепуганную девушку, которая мало чем отличается от других женщин.

Он поднял руку – и смешки замерли.

– Итак – как оно будет? Ты сохранишь свою душу и жизнь князя или обречешь себя на проклятие, а его – на смерть? Мы сейчас отойдем в сторону и оставим тебя на четверть часа. Говорят, что важнейшие решения человек должен принимать в одиночестве. – Он прорычал несколько слов, и двое бандитов, подойдя, заткнули ей рот остатками экхаара. – Это чтобы ты случайно не откусила себе язык.

Он встал и исчез где-то за ее спиной.

– Четверть часа. Если не примешь правильного решения, остаток дня проведешь в компании с моими людьми. Со всеми.

Она осталась одна.

* * *

Метла. Пепел. Работа.

Пламя в середине комнаты раскрывало чужие тайны, словно для группки старых сплетников. События в пустыне, в сотнях миль от Коноверина, должны были потрясти Юг, отразиться в судьбах целых народов, а они глядели туда, словно в сказку, сотканную умелым чародеем из огня. И мрачный, тяжелый конец этой сказки известен всем. И хотя не раздалось ни слова, от мужчины в красном веяло таким ощущением триумфа, что даже дождь божественных трофеев, казалось, кружил вокруг него спиралью.

«Победа, – говорило то, как воин сидел на каменном троне. – Блистательная, несомненная победа. Пришло время трофеев и пиров триумфаторов. И… никакой милости побежденным».

Это не та игра.

Женщина в синих одеждах сидела на своем месте неподвижно, словно некое волшебство превратило ее в скульптуру. Казалось, она даже не дышала.

Он же тщательно обмел фундамент одного из пустых тронов, прежде чем взглянуть на картинку в глубине пламени. Девушка сидела под скалой, небо на востоке уже утратило румянец, золотясь обещанием рассвета.

Если он правильно понимал, последнее солнце в ее жизни.

Варвары и их суеверия.

Поработали бы несколько столетий метлой – тогда бы поняли, что важнее всего.

Что ж. Казалось, что и там и тут все замерло, ожидая неминуемого финала.

Внимание его привлекло какое-то движение. Китчи-от-Улыбки лениво обмахивалась ладонью, глядя на приглашенную тем взглядом, каким рыбак окидывает пляшущий на волнах поплавок.

Слуга видел девушку-подростка со стороны, а потому не знал, какой взгляд служанка Владычицы Судьбы получила назад.

Потом решил, что не было никакого ответного взгляда, поскольку пестрая, раздражающая Китчи смотрела не на нее, а на тень за ее спиной.

И в миг, когда тень ожила и выплюнула из себя молодого мужчину в пустынной одежде, с рукоятями мечей, торчащими из-за плеч, стало понятно: игра не закончена.

А может, она только-только начинается.

Они были интересной парой: он высокий, жилистый, с лицом, украшенным шрамом, и с носом, не один раз сломанным, – и она, мелкая, худощавая, почти по-детски хрупкая. Он склонялся над нею и говорил шепотом, резко выталкивая из себя слова на каком-то диком диалекте, и хотя не жестикулировал и не корчил никаких суровых мин, что-то в его стойке притягивало внимание всех присутствующих. Словно чувствовалось обещание пролитой крови.

Мужчина вдруг наклонился ниже, и шепот его стих, хотя удалось заметить, что он продолжает шевелить губами. Черноволосая наконец развернулась в сторону молодого человека и положила ему палец на губы. Обронила вопрос, короткий, всего в несколько слов, и от лица воина отлила кровь. Но он ответил без следа колебания, кивком и тем, что приложил руку к сердцу. Эти варвары и их первобытные в своей простоте жесты… Некоторым образом это было даже красивым.

Девушка встала и сделала несколько шагов, остановившись перед стеной пламени.

– Кровь призывает, кровь идет, – сказала она звучно, словно была княжьим герольдом, оглашающим волю владыки. А потом добавила, с вызовом глядя на Китчи-от-Улыбки: – Кости катятся.

Раздалось шипение, и сопровождавший ее воин исчез.

* * *

Тишина. Лишь каменные стены вокруг, всех оттенков серого и грязно-коричневого, медленно насыщавшиеся цветом по мере того, как подступал рассвет. С того места, где ее оставили связанной, Деана видела розовеющий горизонт. Еще полчаса, может, чуть больше – и солнце выглянет из-за него, поцелует ее лицо, и тогда… Она… она почувствует то же самое, что чувствовал Йатех, когда вырубал в стене дыру в том месте, где было написано его имя? Когда отбрасывал прочь все, что связывало его с существованием как иссарам, чтобы стать гаанех – скорлупой, лишенной души. А когда он умирал в пустыне, его тело сдалось без боя, потому что в нем не осталось духа, который наполнял его силой, или наоборот – он метался и вопил, проклиная людей, богов и демонов, поскольку у него не было души, и он знал, что после смерти у него больше ничего не будет?

Или же, когда умрет она – пусть тело ее все еще продолжит дышать, – останется ли ей какое-то дело до того, что именно сотворят с ее телом?

Пустынный тушканчик проскочил в нескольких шагах от нее, наверняка спеша спрятаться до рассвета в нору.

Ей было негде спрятаться.

– Мне интересно, Деана, хотя бы на миг ты раздумывала над тем, чтобы послушаться его? Чтобы выдать своих спутников в обмен на легкую смерть и спасение души? Помни, что ты ослабляешь племя.

Она подскочила, ткнувшись головой в камень и тараща глаза. Рядом стоял он, странно одетый, без закрытого лица, только мечи носил, как и раньше, на спине. Неудивительно, что она не услышала, как он приближается: он всегда умел поймать ее врасплох.

Он наклонился и вытащил кляп:

– Ты подумала?

Она не ответила, меряя его взглядом. Казалось, в нем все было чуждым: одежда, речь, жесты. Прошедшие месяцы изменили его сильнее, чем… Нет! Она отвела взгляд. Это не Йатех! А лишь пустая скорлупа, бездушное тело или – что хуже – тело, заселенное кем-то иным. Его глаза… «Да охранит меня Харуда своим мечом», – подумала она. Брат же смотрел на нее, словно столетний старик.

– Наверняка нет. В этом ты вся, Деана. Пожертвовала даже собственной душой ради кого-то, кто тебе доверился. Ты уверена, что – стоит? Потому что я – не уверен. Но я иду следом за ней, потому что порой слышу, как она плачет, иногда же вижу, как разгорается в ней огонь. Знаешь, что я уже ни во что не верю? В общую душу, в кендет’х, в Законы Харуды. Она показала мне вещи… Мы странствовали, убегали, преследовали, бросали вызов людям и богам. Она показала мне, как много мы позабыли, как сильно ошибаемся.

Он говорил тихо, равнодушным тоном кого-то, кто слишком долго оставался наедине лишь с собственными безумными мыслями. Кому не было дела до ответов.

– Она говорит, что близится буря, что падут стены, а мир вывернется наизнанку. Что нужно сжечь старые долги и покарать лгунов. Слова и только, болботание, ничем не отличающееся от бреда любого безумца. Но я видел… она показала мне… черные горы, седое небо… плач… словно плакал… Когда услышишь такой плач, ничто другое значения уже не имеет. Я только раз спросил ее, слышит ли его и она, а она взглянула на меня и ответила: «Все время». Понимаешь? Все время. Скажи что-нибудь, прошу.

Она опустила взгляд. «Нет. Тебя здесь нет. Ты не мой брат».

– Срок договора оставался совсем коротким, но теперь мы составили новый. Знаешь, Деана… Иной раз мне кажется, что я схожу с ума, но когда она показала мне тебя… Это хороший обмен. Знаешь, что я – учусь? Беспрестанно. Синяки, раны, вывихи, порой удается удерживать пламя внутри многие часы. Часы… И я чувствую, как оно меня выжигает. Иной раз мне даже удается выиграть. Прошу, скажи мне хоть слово.

Он вдруг присел на корточки перед ней, лицом к лицу, а она, хотя и очень этого не хотела, утонула в его глазах. Вот только… Это была не боль, но нечто большее и меньшее, то, что остается, когда человек понимает, что страдание – всего лишь черный сосуд, а куда важнее то, что находится внутри сосуда. И когда обнаруживает в себе достаточно смелости, чтобы в него заглянуть.

Деана не могла отвести глаза от того, что светилось в глубине его зрачков.

– Помнишь, как ты меня учила? Большинству того, что умею, я научился у тебя. У старшей сестры. Ты выправляла мой хват на рукояти меча, показывала, как ставить ноги, как дышать. Некоторые смеялись, что я сражаюсь, как девушка… Говори со мной, прошу.

Она закрыла глаза, с усилием, стеной век отрезав вход в крепость своего разума.

«Нет… ты не мой брат».

Он фыркнул сухим, близким к безумию хохотком. Словно в черепе постукивали битые кости.

– Она сказала, что так и будет. Ненавижу, когда она оказывается права. Знаешь, ты могла меня победить – тогда, на плацу, когда я убивал сыновей Ленганы? Но не сейчас, сейчас – уже нет. Я уже перешел… Ха, огонь – это банально. Реку пепла: горячего, липкого, вонючего… Меня выжгли. Не тогда… подле стены… не в пустыне, когда меня целовал скорпион, не в месте над морем и не в лесу… сейчас… понимаешь, меня выжгло сейчас…

Йатех…

Он, конечно же, не услышал.

– Мы – лишь куклы на веревочках обычаев, веры, предрассудков, традиций. Нужно перейти через реку пепла, сказала она, омыться в нем… пока все это не опадет с тебя, словно горсть пыли. И тогда покажешься истинный ты.

Он встал.

– Ты задумывалась, как сложилось бы, если бы наша мать вышла за кого-то из меекханцев и родила нас в обычной северной семье?

Она испугалась перемены в его голосе: словно заговорил бывший Йатех, всегда спокойный и всегда чуть несмелый. Будто ничего и не изменилось за последние месяцы.

– Вернеан наверняка остался бы жив. Была бы у него жена и дети, ты наверняка тоже уже сделала бы меня дядей, может, имелись бы у нас и другие братья или сестры, может, они с испугом и восхищением смотрели бы на Юг, на горы, где обитают дикие, закрывающие лица воители. А может, нас бы и не было совсем. Одно решение, порыв сердца одной женщины – и вот мы здесь. Ты и я. Так далеко от дома. Скверное место, чтобы обрезать то, что нас спутывает.

Она услышала, как он вытягивает меч из ножен. Нечто похожее на дыхание – нет, даже меньше, чем дыхание воздуха, и стягивающие ее ремни распустились.

Он вздохнул, и этот вздох воткнул нож в ее сердце.

Ох, Йатех…

– Если бы мы родились в Империи, я бы порой приносил тебе цветы, порой же – какую-нибудь ленточку или маленького зверька, все то, что вроде бы любят девушки Севера. Но мы те, кто мы есть. А потому я дам тебе свой подарок, Деана, на прощание. Единственный, какой некто, рожденный в горах, может дать своей сестре. А когда мы встретимся в следующий раз… прошу, не поднимай на меня оружие. Я убью тебя, если мне придется. А теперь…

Она открыла глаза в последний момент, чтобы увидеть, как он шагает к щели, в которой исчезли бандиты.

Йатех…

Она не отозвалась, не скривилась, ледяной обруч, сжимавший ее горло, поднялся выше, превращая лицо в маску. Брат вошел между скал.

Она попыталась встать, но согнулась от боли. Сквозь пульсацию крови в висках, сквозь громы и молнии, прокатывающиеся в ее голове, она сперва услышала далекий крик, потом второй, третий и четвертый… Каждый из них обрывался внезапно, прежде чем кричащий успевал выпустить воздух из груди. Потом что-то глухо ударило, рот ее наполнился слюной, а из щели подул резкий ветер. А затем осталась лишь какофония звуков, воплей, звона стали, глухих стонов, хрипов.

Она поползла к сабле, лежавшей в нескольких шагах от нее. Девушка осторожно поднялась – словно была ребенком, учащимся нелегкому искусству ходьбы. Топот ног где-то там, в расселине, один из бандитов, выбегающий прямо на нее. Рефлекторный, быстрее сознательной мысли шаг вперед и движение рукой. Боль, взрывающаяся в боку, и мужчина, хватающийся за горло, хрипя, падая на землю. Ей не было нужды бить, лицо его уже было разрублено почти пополам, и вперед его нес лишь ужасный испуг.

Он упал – и наступила тишина.

Из расселины не вышел никто, хотя она ждала четверть часа, потом еще столько же, до того момента, когда солнце приветствовало ее светом. Потом надела экхаар и, опираясь на саблю, словно на трость, вошла внутрь.

Короткая расселина открывалась в скальный закуток, овальный, как внутренности большого яйца, и мертвый, будто та тварь, что яйцо когда-то снесла. Первый труп, второй и третий, кожаный кубок и шесть костей между ними. Дротики и топорики, за которыми они не успели потянуться. Чуть дальше колдун, разрубленный от левого плеча по правое бедро; с каменной стены вокруг него, казалось, вытекало нечто ледяное и липкое.

Еще двое бандитов воспользовались полученным временем и достали оружие: сабля в смертной хватке ровно отрубленной руки была как знак, подпись, она лично учила его такому удару. Последних двоих, в том числе и юношу, изображавшего главаря, Йатех загнал в угол, где они отчаянно пытались защититься. Стальной клинок того, что повыше, разломился от страшного удара, из-за которого, промазав, сабля попала в один из лежащих тут камней. Она начала считать.

Сначала трое стражников, пойманных врасплох, потом колдун, самый опасный из всей банды, затем остальные и тот, который сумел выскочить наружу, уже мертвым, хотя ноги его об этом еще не знали. Девятеро. И все – чисто и быстро. Так чисто и быстро, словно Йатех не сражался за жизнь, а прибирался, равнодушно заметал мусор.

Кем ты стал, брат?

Его уже не было здесь – да она, если честно, на такое и не надеялась. Полагала, что его не будет, в этом состоянии она бы не справилась… не сумела… теперь, когда избита…

Сражаться с ним? Убить его?

Сами эти мысли прошили ее внезапной вспышкой белой боли. Даже если законы племени говорили о гаанех: «Когда найдешь его, принеси телу покой», – она не была уверена… не хотела…

Нет! Она отбросила эти мысли.

Нынче у нее были другие обязательства.

Голова ее закружилась, а очередной приступ боли лишил дыхания, так что ей пришлось опереться о скалу. И тогда она увидела то, от чего сердце ее сжалось такой болью, что поломанные ребра рядом с этим могли показаться неловкой лаской.

На камне посредине площадки, в беспорядке, но старательно уложенные в кучку, лежали четыре баклаги, немного припасов и две легкие сабли, скрещенные так, как она всегда вешала на стену тальхеры.

Ох, братец.

Она села под скалой, не в силах удержаться на ногах.

* * *

Метла. Пепел. Работа.

И наклонить голову, пониже, чтобы никто не заметил танцующую на губах улыбку, чтобы не уловил блеска в глазах. А особенно – он. Мужчина в маске, который впервые издал хоть какой-то звук, пусть даже хрип, вырвавшийся из его горла, похожий на кашель утопленника, непросто было воспринимать как веселый. Когда охранник черноволосой попал в пустыню, воин в алом вскочил на ноги и стиснул бронированным кулаком запястье мальчика.

– Обман! Измена!

Китчи-от-Улыбки потянулась на своем сиденье, словно кошка, провоцирующая пса на атаку.

– Правда? И кто же обманывает и изменяет?

– Она! Она! Она! – Казалось, что пальцы мужчины потеряли способность передавать хоть какое-то другое сообщение.

По лицу мальчишки стали пробегать спазмы боли.

– Но она здесь. Туда отправился лишь ее слуга.

На пару ударов сердца мужчина замер. Грудь его приподнялась в глубоком вздохе.

– Только смертные могут вмешиваться. – Голос мальчика стих, а лицо разгладилось. – Причем – только родственники по крови.

– Естественно. – Пестрая ветреница склонила голову в пародии согласия. – А там ты как раз видишь брата и сестру. А еще ты имел возможность узреть результат того, что я бы назвала демонстрацией искусства иссарского убийцы. Кстати, если хочешь меня спросить, то я рада, что Владыка Огня не показал нам его в процессе работы. Такое насилие могло бы подействовать мне на нервы.

Огонь в середине зала замигал и приугас, картины в нем исчезли.

– Ну, – служанка Владычицы Судьбы с вызовом огляделась вокруг, – на сегодня хватит представлений.

* * *

Деану приветствовал легкий, полный недоверия шепот. Молодой князь выстреливал слова со скоростью песчинок, бьющих в шатер во время песчаной бури. Оменар встал: осторожно, выставив перед собой руки, подошел к ней. Она не позволила себя обнять, вместо этого ткнула ему в руку баклагу:

– Я встретила двух…

Ложь, сложенная по пути в укрытие, теперь казалась ей плоской и банальной. Я встретила двух, мы сражались, я убила, несу воду и пищу, которую они имели при себе. Но все лучше, чем: «Я повстречала своего умершего брата, которого у меня никогда не было, и он избавил меня от уз, поубивал всех бандитов и исчез».

О некоторых вещах не разговаривают с чужаками. Даже с теми, кто сделался твоими лаагвара, даже с теми, с кем ты…

Она уклонилась от прикосновения слепца, уселась в углу и смотрела, как переводчик осторожно откупоривает баклагу и подает ее мальчику. Ну да, господин и слуга. Боль в груди росла, наверное, у нее что-то посерьезней, чем сломанные ребра, потому что она чувствовала головокружение и тошноту. При одной мысли о подтухшей воде ее желудок подкатывал к горлу.

Она взглянула на свои ладони. Они тряслись, каждая в своем ритме, словно принадлежа двум разным людям. Вдруг они сделались полупрозрачными, а ее охватило чувство полета, удивительно легкого, чудесной свободы.

Она провалилась во тьму.

* * *

Ее поили и кормили. Она помнила. Пропитанная вкусом козьей шкуры влага на губах, размоченные в кашицу сухари, расползающиеся по языку. Она быстро их проглатывала, и только потому, что чья-то рука зажимала ей рот и не позволяла выплюнуть. Кто-то ее раздел, она этого не хотела, но слабые протесты исчезли в треске разрываемых на бинты шелковых одежд – и те охватывали ее ребра стальным коконом.

Она пыталась сопротивляться, потому что теперь не могла свободно дышать. А свободное дыхание важно, без него невозможно достичь боевого транса. Боевой транс важен, потому что без него она не победит… не осилит…

Она сбегала от этих мыслей в теплые объятия новой любовницы. Тьмы.

Она помнила одну ночь, полную взволнованных голосов, когда молодой князь ворчал на своего слугу, подчеркивая слова дикой, хотя и бессмысленной экспрессией танцующих рук и гневных выражений лица. Переводчик все равно этого не видел. Зато отвечал спокойно, тихо, решительно. Наконец указал в сторону выхода из пещеры, странно улыбаясь.

Мальчик выбросил вверх обе руки в странном жесте раздражения.

Она снова уснула.

* * *

Огонь танцевал у входа в их укрытие. Теплый желтый свет сражался в танце с тенями – в том танце, что был у начал истории, а закончится, когда угаснет последняя искра. Кто-то разжег костер. Кто-то бросал в него новые ветки из высохших пустынных кустов, так, что пламя выстреливало высоко, в рост взрослого мужчины.

Кто-то кричал.

Издалека.

Глава 13

Оум. Древний Оратай, Первое Копье, Мудрейшее Семя. Как и всякий племенной божок, этот тоже носил множество прозвищ, некоторые – довольно идиотские. Его храм, если он вообще таковой имел, находился якобы в долине Дхавии, укрытой среди вечно затянутых туманом вершин холмов Онлоат, что занимали немалую часть западной стороны острова.

Это оттуда Черные Ведьмы рассылали по острову призывы к камелуури, объявляли начало и конец важнейших праздников, это туда отправлялись вожди племен и кланов – за советом, когда взаимные ссоры и вендетты грозили выйти за рамки обычной, контролируемой резни. Сеехийцы поступали согласно своим обычаям и собственным законам, но вместе их спаяла воля, скрытая в полумистической долине, охраняемой отрядом сильнейших племенных ведьм.

По крайней мере так говорили.

Альтсин довольно неплохо знал историю религий, господствующих на континенте, поскольку Цетрон посылал его в школу, считая, что образование молодого вора должно быть бóльшим, чем просто умение срезать кошели и проскальзывать в окна. Оум не принадлежал к признаваемому в Меекхане пантеону, но таких божков было немало. Каждое племя за границами Империи имело собственных, а во время завоеваний меекханцы обычно применяли в их отношении два подхода. Первым было признание, что местные боги воинов, огня, очага или семейного счастья – это Реагвир, Агар, Лавейра или Леелиан, а местные просто перевирают их имена, но теперь, к счастью, они охвачены милостью Империи и могут почитать Бессмертных, как надлежит. Меекханский пантеон был широк и глубок, а святые книги позволяли «открывать» позабытых Братьев и Сестер, если только этого требовали интересы Меекхана. Второй способ – когда местное божество было чужим, странным или диким – состоял в том, чтобы провозгласить, будто оно – не что иное, как ложный бог, помет Нежеланных, высланный в мир, чтобы соблазнять и пожирать души людей. Тех, кто не отворачивался от такого, немедленно называли Пометниками и вырезали.

В таких делах Великий Кодекс бывал безжалостным.

Но Оум оставался величиной неизвестной. Божок с далекого острова вне зоны влияния Империи, известный лишь по имени или прозвищам, он оставался одной из загадок Амонерии. Ни один чужак никогда не входил в его часовню, храм, или как там называли его местные, сеехийцы же не говорили о том, что находится в долине. Никто в Камане не знал, как именно они представляют своего бога, какие приносят ему жертвы и какими словами ему молятся. Оум оставался загадкой, а о присутствии его можно было лишь догадываться, как при взгляде на пловца, размахивающего руками, кричащего и исчезающего под водой в фонтане крови, можно догадываться о десятиметровой акуле, скрытой под волнами.

Любой пришелец на острове, оказавшийся в окрестностях долины Дхавии, принимал смерть. Любой жрец, кроме тех, кто принадлежал к слугам Баэльта’Матран, умирал за то, что покидал Каману. А всякий налетчик внезапно понимал, что эти постоянно воюющие кланы поклоняются силе, что заставляет воина гхамлаков собственным щитом и телом прикрывать лучника сивхеров.

Учитывая их взаимную нелюбовь, и нужен был суровый бог, чтобы это сделать.

Что не меняло того, что перед вором теперь стояла проблема.

Казалось, добраться до Аонэль невозможно. Черные Ведьмы покидали долину редко, а просить кого-то из местных, чтобы он доставил весточку, смысла не имело. Воин любого племени предпочел бы всадить ему нож между ребер, чем беспокоить одну из Служанок Оума. Да и что Альтсин мог ей передать? «Привет, это я, помнишь? Я отравил твою мать. Можешь посвятить мне немного времени, потому что у меня есть небольшая проблема? Я одержим кусочком души Реагвира, а потому было бы славно, если бы ты помогла мне?»

Местный бог приказывал убивать жрецов Владыки Битв. Так что бы они сделали, если бы узнали, что на острове пребывает его авендери? Альтсин хотел встретиться с Аонэль и поговорить, а не развязывать войну.

Он раздумывал об этом половину ночи и впервые после приезда в Каману чувствовал отчаяние. Убегая из Понкее-Лаа, он нарушил одно из собственных правил, которое гласило: из всякой ситуации должен оставаться более чем один выход. Приплыв сюда, он поставил все на один бросок кости, а теперь слышал злобное хихиканье Судьбы.

У него еще оставалось немало денег. Он мог уехать и поискать помощи где-то в другом месте, он мог вернуться в Понкее-Лаа и принять участие в войне Толстого, мог… мог остаться в монастыре, ища бегства в рутине монашеской жизни. Присматривать за садом, доить коз, убирать, готовить, принимать участие в молитвах, сборах милостыни и опеке над убогими. И уклоняться. Все время уклоняться, сражаться с мыслями, дергать узду эмоций и настроений, не зная, какие из них его собственные, а какие подсовывает безумный сукин сын. И зачем. А это приводило Альтсина в ярость. Даже конь, подгоняемый шпорами, понимает, куда всадник желает его направить. Но уклонений в один прекрасный момент могло и не хватить, а он скорее сгорит, чем позволит Объять себя по-настоящему. Кулак Битвы Реагвира не станет властвовать над его телом.

Утром, через день после встречи с Райей, Альтсин проснулся невыспавшимся, с болью в голове и мышцах. При мысли об ожидающих его обязанностях ощутил тошноту. Понимание, что так он будет чувствовать себя весь день, привело к тому, что желудок завязался в узел. И речь шла не о нежелании принимать участие в монастырской жизни, которую он даже полюбил, но о чувстве, что у него может не оказаться выбора. А останься он здесь по принуждению, возненавидел бы монастырь в несколько дней.

Это было неправильно.

Проснуться, помыться, общая молитва, завтрак. Потом работа в саду, прополка грядок с луком и морковкой, вырывание сорной травы и крапивы, облюбовавших эту часть сада… Сосредоточиться на простейших занятиях. Ему это было нужно. Чем больше рыба рвется с крючка, тем крючок сильнее врезается ей в пасть. Дела, которые он не в силах контролировать, могут сломать человека, уничтожить, привести к тому, что он сгниет изнутри.

Такой путь был бы хуже всего.

Альтсин заскрежетал зубами, а потом ухмыльнулся, сражаясь с особенно упорным хвощем. Он не уступит и не отступит. Знал, где Аонэль находится. Уже кое-что. У него достаточно денег, и он знаком с людьми, которые готовы за деньги сделать почти все. Наверняка сумеет что-то придумать.

Если не сегодня, то завтра обязательно найдет способ встретиться с той ведьмой и заставить ее помочь избавиться от фрагмента божественной души в его голове.

Земля почти затряслась под ударами гигантских ног. Что бы ни говорили о брате Домахе, но мастером скрытности он не был.

– Что случилось? – Альтсин выпрямился во все свои шесть футов, а потом еще и задрал голову, чтобы не смотреть в густую бороду монаха. – Отчего ты ничего не… а-а, точно, обет молчания. Так мне что, угадывать, что ты желаешь мне сказать, и делать это благодаря недавно открытому магическому таланту?

Во взгляде Домаха промелькнули искорки веселья.

– Ладно, давай-ка я подумаю. Кто-то прислал тебя с вестью, а поскольку все в курсе, что ты ничего не можешь говорить, этот кто-то решил, что я обо всем догадаюсь сам? Не подскажешь? – Вор приподнял руку, растопырив ладонь. – Два-три слова?

Вместо веселости появилось сочувствие. Альтсин вздохнул.

– Ладно-ладно, я понял. Приор? Где он? Только у него такое чувство юмора. У нас сейчас полдень? Значит, он у себя.

Великан вздохнул, развернулся на пятке и ушел, а Альтсин собрал инструменты и направился в монастырь.

Комната приора была светлой и просторной – окна здесь располагались на обеих стенах, – но лишенной любых удобств. Если не считать кровати и, что Альтсин отметил с некоторым весельем, дополнительного матраца, лежащего под стеной, единственными предметами обстановки были два табурета и маленький стол. Из-за белых стен все здесь казалось холодным и аскетичным даже для мужского монастыря.

Почти мужского. Вора приветствовал взгляд пары светлейших глаз, какие он видел в жизни. Только вошел, а бледно-серые радужки едва ли не пришпилили его к стене.

– Милости на добрый день, – обронил он обычное сеехийское приветствие.

Сидящая на кровати девушка промолчала, лишь подтянула колени к подбородку, тщательней закуталась в плед и нахмурилась. Но смотрела внимательно и удивительно умно.

– Твой сеехийский сносен, брат Альтсин, но у тебя все еще силен северный акцент. И это ее, похоже, беспокоит.

Альтсин с первого дня в монастыре обучался нескольким местным наречиям. Монахи странствовали по острову как переводчики, и из того, что он знал, неплохо на этом зарабатывали. Он тоже посчитал знание местного языка необходимым.

– Она не кажется обеспокоенной, – перешел он на меекхан. – Скорее, той, кто прячет под этим одеялом нож.

– Потому что – прячет. Два. Я дал их, чтобы она ощущала себя защищенной.

Вор посмотрел на Энроха с искренним удивлением, но встретил только ласковый, раздражающе невозмутимый взгляд спрятавшихся в сетке морщинок глаз.

– Ты не всерьез… э-э… я хотел сказать, что вы, похоже, шутите, приор.

– Нет. Я знаю обычаи. Если бы у нее не было оружия, она могла бы считать меня своим стражником, а себя – узником. А это обещало бы кровавые плоды в будущем. Даже слуга Нашей Госпожи не оставался бы в безопасности перед сеехийской родовой местью. Потому вчера вечером я оставил ей у кровати два ножа. Теперь они исчезли, а значит – наверняка при ней. Хочешь проверить?

– Я не дурак…

– Пусть говорят языком людей. – У девушки был красивый голос, мягкий и ласковый. – Или пусть этот молодой уходит.

– Прости слепцу. – Альтсин вернулся к сеехийскому. – Я не хотел тебя оскорбить, но мое знание твоего языка – слабо. Это я нашел тебя вчера в порту и принес в монастырь.

Взгляд девушки не смягчился, но словно бы слегка расслабился:

– Я сбежала. С большого корабля с длинными веслами.

– Мы догадались. Когда тебя похитили?

Она сделала странное движение головой.

– Несколько дней назад. Заперли меня в ящике внизу, было темно, я не понимала, день или ночь. Не знаю точно. Больше пяти дней. Мы ловили рыбу далеко от берега. Я махала рукой, когда мы их увидели, но они не повернули. Разбили нашу лодку, поймали меня петлей на палке, втянули на борт. Не знаю, что с моим братом.

Альтсин вдруг понял, что на местном языке ему очень не хватает выражения – или хотя бы заменителя – «Мне жаль».

– Это печально.

– Да. – Она не изменила выражения лица. – Но Угий хорошо плавает. Справится. У этого корабля на парусе была черная птица. А моряки говорили на том самом языке, что и ты только что.

– Эти люди – не моя кровь, – заявил он быстро, потому что это был самый разумный ответ, какой он мог дать. – А меекх – язык половины мира. Из какого ты племени?

– Уверунков. Белых, – ответил вместо девушки Энрох.

Название это сказало вору не много. Он вопросительно посмотрел на приора.

– Южный конец острова, Конхтийский полуостров. Где-то сто миль по прямой от Каманы, за холмами Онлоат и тамошними лесами. Она с юга, брат.

Можно было и не подчеркивать, поскольку Альтсин находился на острове достаточно долго, чтобы понимать, что это означает. На Амонерии одна большая река, Малуарина, которая вытекала из лежащих на востоке гор Кавирох и следовала на запад, низинами центральной части острова, прогрызала каньон в холмах Онлоат, чтобы влиться в океан. Река разделяла остров напополам, и если что-то и могло прерывать войны между отдельными племенами, то только война юга и севера.

Северные племена были более многочисленны и богаты, отчасти благодаря близости к Камане, зато южные компенсировали это дикостью и отчаянностью. Купцы заезжали и к ним, поскольку город выторговал себе право получать товары со всего острова, но бóльшая их часть оставалась на севере. Это порождало зависть и недовольство, а в результате приводило к неприятию и презрению, которые подталкивали южные роды, что были не в силах отыскать иной выход, к войне. Впрочем, вор подозревал, что торговля становилась лишь поводом, поскольку на самом деле людям для ненависти хватило бы и того, что некто обитает за условной границей. Только камелуури могло соединить ненадолго две части острова, но в последний раз такое случалось двадцать лет назад. А теперь девушка из южного племени оказалась на севере. Одна, без побратимов, для защиты имея два кухонных ножа.

Такова была ситуация, если чуть упрощать. Альтсин почувствовал на себе взгляд приора.

– Мы можем отослать ее с караваном, который перебирается через реку, – пробормотал вор на меекхе. – Через пару десятков дней окажется дома.

– Не проживет и пары дней, если гхамлаки или оомны узнают о ней. Уверунки некогда выбили несколько их поселений. Кроме того, ни один проводник каравана не возьмет ее в повозку. Слишком велик риск, что его обвинят в пособничестве шпионке.

– Его могла бы убедить соответствующая сумма.

– Если бы мы заплатили сумму, равную ее весу в золоте, и то могло бы не хватить.

– Говорите языком людей, – с гневом зашипела девушка. – Языком людей – или молчите.

– Мы обдумываем, как лучше отослать тебя домой. – Монах успокаивающе махнул рукой. – Твои родственники наверняка о тебе беспокоятся.

Она шире открыла глаза:

– Ты это сделаешь для чужой по крови?

– Я ведь уже говорил: сделаю. Мы хотим, чтобы ты вернулась к своим. Но дорога – опасна. Враги твоего клана обрадовались бы, попади ты в их руки.

Она впервые улыбнулась: хищно, воистину по-сеехийски. Фатализм смешивался здесь с жестокостью.

– Они обрадовались бы, – призналась она. – А радость их длилась бы много дней. Как и моя смерть.

Выглядела она молодо, почти как ребенок, а потому Альтсин не выдержал:

– Правда? Сколько тебе лет?

– Шестнадцать. Я достаточно взрослая, чтобы взять себе мужа или любовника перед его первой битвой.

Воткнула в него взгляд, словно надеясь, что он обрадует ее румянцем смущения. А это значило, что… Вор приподнял бровь:

– Ты не говорила, что наши братья добрались и до земель вашего народа.

– Появляются каждый год. Если не с купцами, то в одиночку. Мы принимаем их из-за уважения к Матери и воле Оума, слушаем, что они говорят, и отправляем на север. Вы единственное, что приходит из-за Малуарины и не воняет за тысячу шагов.

– Не считая оружия, инструментов, тканей, приправ, вина и прочих ценных вещей.

– Нет, эти вещи тоже воняют, но если лесные скоты их покупают, то и нам приходится. Мы не можем быть хуже.

– Конечно, – он не улыбнулся, хотя и с трудом, – кто захотел бы оказаться худшим?

Она прищурилась:

– Смеешься надо мной? Хочешь оскорбить? И мой клан тоже? Желаешь узнать цену своей глупости? Цена…

– Хватит, девка!

Альтсин подпрыгнул и чуть было не встал по стойке смирно. Голос приора утратил всю ласковость и спокойствие, сделался резким и скрипучим, а слова его походили на солдат, лупящих подкованными сапогами в брусчатку:

– Забываешь, что такое ваши законы, особенно те, данные Оумом. Трейвикс. Гордость, стойкость и преданность клану и племени. Но еще честность и честь. Ему, – он ткнул пальцем, и вор снова чуть было не вытянулся в струнку с подобранным животом, – ты должна быть благодарна жизнью, потому что он встал против тех, кто тебя искал, а затем принес тебя в монастырь и предложил помощь. А ты пытаешься угрожать ему родовой местью. Души твоих предков посыпают от стыда головы пеплом.

Девушка покраснела и спрятала лицо в ладонях.

– Мы не твои враги и никогда ими не станем, но ты должна дважды подумать, прежде чем позволишь своим словам покинуть рот. Потому что сказанное падет в мир и оттиснется на его лице.

Он указал Альтсину на дверь, и они вышли. В коридоре приор оперся о стену.

– Она испугана, – вздохнул приор. – Ей нужна встряска, пока не сделала какую-нибудь глупость.

– Например?

– Пока не наложит проклятия ножа на твою голову – или не сделает нечто настолько же глупое. Тогда ее клан будет обязан мстить, невзирая на то, была ли она права, или нет. Их божок утверждает, что каждое слово обладает весом камня и что ничто не может его отозвать, а трейвикс это лишь подтверждает. А он – самое большое проклятие острова и главная причина, по которой сеехийцы высылают как послов лишь самых опытных, флегматичных и неразговорчивых воинов, потому что всего одна необдуманная шутка может начать затягивающийся на поколения кровавый танец.

По мере того как Энрох говорил, исчезал офицер, муштрующий рекрутов, и возвращался ласковый, любящий людей монах. Словно старик перевоплощался в другого человека. Альтсин с немалым усилием удержал вопрос, распиравший его: о прошлом Энроха. А история, похоже, могла оказаться той еще.

– Что теперь?

– Дадим ей время, чтобы остыла и обдумала ситуацию. Я не надеюсь на извинения, но ей следовало бы сделаться чуть помягче. Ты должен понять, насколько она напугана: ее вырвали из объятий клана и бросили на другой конец мира, в самый центр враждебных племен.

– Другой конец мира?

– Для нее. Она может корчить из себя кого угодно, но она – лишь испуганный ребенок.

– И все же выпустила бы нам кишки за предполагаемое оскорбление? И – несмотря на то что может взять себе любовника?

– Я не покраснел тогда – не покраснею и сейчас. – Энрох с сожалением глянул на вора. – Как видишь, ситуация непростая.

Приор зашагал по коридору, а Альтсину, хочешь не хочешь, пришлось пойти следом.

Он молча ждал объяснений.

– Когда Совет узнал, откуда она, то развел руками так, словно я пытался вложить в них раскаленные угли. Кажется, они начинают жалеть, что не позволили девушке помереть в порту. Тело попало бы в море – и все проблемы долой. – Монах замолчал, словно ожидая комментария, искоса глянул на Альтсина, вздохнул и продолжил: – Договор между племенами и Каманой гласит, что южные кланы не могут присылать сюда своих людей. Ненависть слишком разделяет остров, и оттого всякое появление воинов из-за реки напоминает военный поход. И не имеет значения, что она всего лишь молодая девушка и что попала сюда не по собственной воле. Она с юга, а потому договор считается нарушенным.

Вор остановился и с интересом принялся рассматривать носки своих сандалий. И молчал, поскольку как раз начинал понимать, куда такой разговор может привести.

– Кто-нибудь уже говорил тебе, что ты злой? – Приор смотрел на него с легким раздражением. Наконец-то.

– Как тот, кто посылает не могущего говорить с известием?

– Наверняка не как тот, кто не желает, чтобы все знали, зачем я посылаю за одним из наших гостей. Кроме того, ты и Домах прекрасно понимаете друг друга, оттого я знал, что до тебя все дойдет и без слов.

– Ага. Но я не дурак. Если Совет не желает этого… раскаленного угля, значит, нам придется им заняться. И вот ты посылаешь за мной, приор. Отчего же я чувствую себя как тот, кому вручают корзину со змеей внутри?

Улыбка приора была радостной и искренней, словно морда акулы перед нападением:

– Мы должны отослать ее к своим, причем так, чтобы об этом не узнали наши соседи. Если гхамлаки или оомни проведают о Йнао – а таково ее имя, Йнао из клана Удрих из племени белых уверунков, – потребуют ее выдачи. Город может отказаться, но тогда два крупных племени посчитают это оскорблением. А они оба контролируют торговлю янтарем и анухийским дубом. Потери будут огромными. – Улыбка старика угасла, превратившись в презрительную гримасу. – Повторяю тебе то, что я услышал на Совете, где у всех моих собеседников в глазах то и дело мелькали измеряющие золото весы. Но если мы согласимся ее выдать, тогда утратим юг. Кланы из-за реки могут ненавидеть нас сколь угодно сильно, но если они узнают – а они узнают, уверяю тебя, причем узнают быстро, – что Камана выдала одну из их женщин северным племенам, каждый из них почувствует себя оскорбленным. И наши купцы поплатятся, потому что с этого момента ни один караван не сможет торговать с югом в безопасности. И тамошние месторождения олова и агатов окажутся утраченными.

– Выглядит так, что девушке лучше всего внезапно умереть.

Энрох взглянул на вора мрачно и холодно, с глазами как наполненные льдом ямы.

– А знаешь, что несколько советников расспрашивали меня о ее здоровье? Не смертельно ли она измучена или не ранена ли? Вспоминали при этом, что Совет подумывает, не подарить ли монастырю кусок земли, который еще недавно они хотели нам продать, – старик, не замечая того, сжимал и разжимал кулаки, – чтобы отплатить за милость Владычицы, проливаемую на город. Я подумываю… Наша Госпожа сказала, что мы должны оставаться терпеливыми и презирать человеческие слабости, но я порой подумываю, что мы должны делать, когда слабость превращается в подлость и в самое скверное крысятничество. И не прав ли был брат Домах, цитируя свою еретическую книгу в те моменты, когда разбивает кому-то голову.

– В армии проще, – рискнул вор.

– Намного. Пока тебя не повысят до звания, когда твои командиры перестают казаться полубогами и становятся просто людьми – то есть бандой проклятущих дураков, а солдаты еще не превращаются в безымянную массу, потому что бóльшую часть их ты уже успел узнать, и потеря их причиняет тебе боль. И не обходи меня так, сыне, потому что в монастыре не только ты имеешь право на секреты. А некоторые из советников расспрашивали, кто еще знает о ее присутствии среди нас. Кроме меня, ясное дело.

Перед внутренним взором Альтсина возник Райя, тщательно пересчитывающий деньги, полученные за горсть информации. Интересно, сколько в здешнем ценнике стоило бы избавиться от местного приора и нескольких монахов? А все из-за девушки, которая, ловя рыбу, оказалась не в то время не в том месте.

Нет. Все из-за того, что она могла стать той соломинкой, что разрушит местное равновесие. А для некоторых это могло бы означать тысячи, десятки тысяч имперских оргов потерь. Средства куда большие, чем наем убийц.

Горькая, словно желчь, слюна заполнила рот Альтсина – вместе с залившим разум презрением. Если бы в этот момент он стоял перед Советом Каманы, держа в руках одно из алхимических изобретений, которыми пользовались в Понкее-Лаа… лучше всего таким, что растворяет тело и кости…

Уклонение. Глубокий вздох, расслабить стиснутые кулаки.

«Перестань. Немедленно».

– И что… ты ответил?

– Ничего. Ушел со встречи. Я слишком стар, чтобы обращать внимание на такие угрозы, а они, полагаю, это поняли. А тот способ, каким ты отталкиваешь от себя дикие мысли и эмоции, интересен, ты в курсе?

Альтсин заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд на приоре.

– Но это – твой секрет, верно, сыне? И как я не стану разбираться, что там за демоны – в переносном, естественно, смысле, поскольку, будь ты одержим, наши инквизиторы наверняка бы это выяснили, – тебя сюда пригнали, так и ты не будешь спрашивать о моем прошлом. Уверяю, что оно куда банальнее, чем могло бы показаться.

Улыбка Энроха была спокойной, приятной и вежливой. Но дискуссию обрезала моментально, словно хороший клинок.

– Понимаю, ваше святейшество.

– О. Вот таким я тебя люблю, эту смесь насмешки и нахальства. А теперь вопрос, которого я жду не дождусь. Спрашивай.

Вор вздохнул:

– Почему я?

– О… Хорошо, что ты спросил. – Старик воздел вверх палец, словно как раз вспомнил нечто важное. – Мы должны как можно быстрее выпроводить отсюда нашу гостью. Лучше раньше, чем в Совете решатся на какую-то глупость, а Север даст себя ослепить золотом.

Альтсин решил, что лучше не спрашивать, как давно приор знает о предводителе воров. И хорошо ли он развлекся, делая вид, что не имеет о нем понятия.

– Как мы уже установили, путешествие сушей отпадает, но ведь мы на острове. А наши братья постоянно странствуют в лодках в самые неприступные его районы. Обычно мы нанимаем какого-нибудь местного рыбака, но сейчас я бы предпочел этого избежать, а потому в голову мою пришла одна идея. Ты ведь – из Понкее-Лаа, побывал моряком, как сам мне признавался. А потому лодку наймем мы сами, и вы поплывете с нашей небольшой проблемой вокруг острова. Вместо двадцати дорога займет у вас четыре-пять дней, в зависимости от ветров и волн. Когда доставите ее клану, вернетесь.

– Вернемся?

– Ты, брат Домах и брат Найвир. Таким образом Йнао быстро и безопасно доберется до своих, что в будущем может привести к тому, что родственники ее шире отворят сердца для слов Нашей Госпожи. А вы одновременно исчезнете из города на некоторое время, достаточное, чтобы горячие головы поостыли. И все вернется к норме.

– А монастырь получит землю.

– Мы не вправе отказываться от даров, предлагаемых нашей Матери в искреннем порыве сердца. – Приор покорно склонил голову. – Это было бы проявление гордыни.

Некоторое время они молчали, прогуливаясь по коридору. Альтсин любил Энроха и большинство монахов, хорошо чувствовал себя в монастыре, однако…

– А если я откажусь? У меня в городе есть еще несколько дел…

– Я слышал кое-что другое.

Старик вынул из рукава кошель и демонстративно высыпал на ладонь горсть монет. Вор глянул и кисло скривился. В этом самом мешочке он вчера отдал плату Райе.

– Насколько высоко было предложение?

– Пятьдесят оргов. Весьма щедро для города, где даже советники раскошеливаются на горсть медяков. Но возвращаясь к теме, – кошель исчез во втором рукаве, – я уже говорил, что среди людей, с которыми ты встречался, есть верные сыны нашей Госпожи. Потому я знаю, что твои поиски увенчались успехом, пусть и не таким, какого ты желал. У меня есть сомнения, мальчик, серьезные сомнения, действительно ли все дело в том, чтобы провернуть удачную операцию при посредничестве сеехийской ведьмы. Но, как я и вспоминал, наши инквизиторы и помогающие нам верные вне стен не нашли ни в тебе, ни вокруг тебя ничего подозрительного, а потому я не стану выяснять, отчего ты желаешь с ней встретиться.

Альтсин глянул в глаза приора.

«А если бы ты узнал, старик, – что тогда? Упал бы предо мной на колени или призвал бы всех своих друзей, чтобы постараться меня убить? Явиндер, проклятущий бог реки, боялся со мной сражаться и сделал все, чтобы выставить меня из города. Выстояла бы Камана, когда бы Кулак Битвы Реагвира, безумный фрагмент его души, захотел меня Объять – или если бы ему пришлось это сделать? Проклятие, да выстоял бы сам остров?»

– Ох, – кивнул приор. – Много бы я отдал, чтобы понять, что скрывается за таким взглядом. Я смотрел в глаза людей, которые шли на смерть, и в зеницы демонам, что пылали в глубине взоров одержимых, но ты… – Он вздохнул. – Я в этом монастыре уже четверть века и бóльшую часть времени посвятил укреплению нашей позиции среди местных. Я лично знаю всех вождей в радиусе пятидесяти миль от Каманы, с некоторыми мы даже дружны. Я беседовал с большинством племенных ведьм и заключил с ними что-то вроде договора: мы не пытаемся обратить их слишком истово, они не накладывают проклятий на наши головы. – Монах послал ему ироничную гримасу. – И я единственный чужак, который за последние пятьдесят лет видел долину Дхавии.

У Альтсина отпала челюсть.

– Я не был внутри, нет, но меня приводили на ее край. Она длиной в несколько десятков ярдов, шириной – почти в триста, может, и больше, и всю ее заполняет туман. Густой, словно сон слепца. – Казалось, Энрох не замечает выражения лица вора. – Я выжил, потому что мне известны несколько Черных Ведьм, и я очень сильно просил об этой чести, а теперь я мог бы попросить их согласиться на встречу с тобой.

Альтсин закрыл рот. С трудом.

– Что находится в той долине? – Вопрос вырвался у него сам по себе.

– Я не видел. Но чувствовал. Сила. Не какая-то там сила, дикий аспект или хаотическая магия, но истинная, особенная Сила – как бы неловко это ни звучало. Но ты ведь хотел говорить не о том, верно?

– Нет. Но я должен спросить… почему? Почему ты хочешь мне помочь?

– А разве это не очевидно? Потому что Великая Мать приказывает нам помогать и поддерживать, а… ох, этот взгляд выжжет во мне дыру, парень. – Монах добродушно улыбнулся. – А если я скажу тебе, что по-своему понимаю Ее слова, как, впрочем, и всякий, и что я просто-напросто пытаюсь помогать людям, которых полагаю хорошими? А ты – и, например, брат Север, – вы хорошие люди.

Вор прищурился и проглотил вертящуюся на языке язвительную отповедь.

– Потому-то я и хочу тебе помочь. Ты здесь вот уже несколько месяцев, а потому у меня было достаточно времени, чтобы к тебе присмотреться. Ты ходил ночами в каманский порт с едой, хотя как гость мог бы и отказаться. Твой кошель после тех визитов всегда заметно тощал. Ты противостоял злу, когда бандиты пытались вас ограбить, а потом отдавал их вещи несчастным в нужде.

– Мне они были без надобности.

– Ох, это весело: смотреть, как ты ведешь себя, словно старая дева на выданье. Я знаю, что ты убивал, такие вещи оставляют след во взгляде, и знаю, что это не доставляло тебе радости. И я вижу, что еще несколько похвал – и ты перемажешь сутану завтраком.

– Ага. И вчерашним ужином тоже.

– Ха. Тогда к делу. – Приор потер руки. – Ты доставишь нашу гостью домой, потому что ты единственный человек в монастыре, который плавал по морю, а когда ты вернешься, я попрошу Черных Ведьм об услуге.

– Попросишь? Всего лишь попросишь?

– Я не лгу и не даю обещаний, которые не сумею выполнить, мой мальчик. Если эта твоя знакомая откажется встречаться, я вежливо извинюсь за хлопоты и стану считать, что у меня нет перед тобой долга. Это твой риск. Ты согласен или нет?

Перед внутренним взглядом Альтсина встало лицо Аонэль, когда он давал яд ее матери. Риск? Он бы поставил на эту встречу все свои деньги.

– Хорошо. Я поплыву.

Интерлюдия

Коноверин был велик. Увиденный из этой перспективы, с высоты ста локтей, он выглядел словно гигантская тварь, присевшая над озером: не то попить, не то посмотреть на свое отражение. Очень красочная тварь.

Башня поднималась над восточным краем города, а поэтому тень ее нынче ложилась на путаницу улиц и переулков, словно грозящий палец великана. Солнце встало, и повсюду уже гасили газовые лампы. Начиналась ежедневная беготня.

Помост, идущий вокруг вершины башни, имел двадцать шагов диаметром и был настолько узок, что двое с трудом на нем разошлись бы. Йатех сжал руки на балюстраде. Казалось, белый камень истекает неестественным холодом. Позже, когда солнце встанет в зените, к помосту невозможно будет притронуться, но пока он сохранял воспоминание ночи.

Йатех не стал оборачиваться, когда она остановилась позади. Одна. Странно, он был уверен, что захватит с собой Иавву.

– Красивый город. – Должно быть, Канайонесс улыбалась, однако он не стал оглядываться, чтобы в том убедиться. – Богатый и гордый.

– Зачем ты приказала мне сюда подняться?

– Чтобы поговорить. В спокойствии. Тут, – она обвела пространство рукой, – нет чужих ушей.

Он колебался, задавая следующий вопрос:

– Ты жалеешь, что дала мне к ней пойти?

– Да. Нет. Не знаю. Я дала втянуть себя в интриги Эйфры. Приняла участие в ее игре, а это неразумно. Это наказание за мое отчаяние. Наша роль должна была стать другой.

– Другой?

– Другой. Я заключила с Лабайей другой договор: просто появиться тут и показаться им. И не более того. Якобы для другого я и не была нужна, лишь вывести из равновесия одного из игроков.

Йатех вспомнил воина в красной кольчуге, нащупывающего что-то за спиной.

– Тебе удалось.

– Мне? Нет. Не мне. Ей. Удалось Владычице Судьбы. Я полагала, что контролирую ситуацию, а оказалась ребенком, пытающимся играть с профессиональным шулером. Она нас обманула.

– Обманула?

– Ты дотронулся до служанки в том переулке, но тебя оберегает… мое присутствие. Как и я, ты невидим для Бессмертных. Господин Огня не может узреть тебя в пламени, Дресс не услышит твоих слов, несомых ветром, а Эйфра не в силах повлиять на твою судьбу. А поскольку она не могла дотянуться до тебя, то нашла твою сестру и вплела ее в эту историю. Из-за чего мы стали одной из ее пешек.

– Зачем?

– Зачем? Не знаю. Чтобы иметь еще одну игральную кость в рукаве? Фальшивую карту? Кто знает. Может, эта девушка должна была стать средством давления на тебя, а через тебя – на меня? Не знаю. Но Эйфра провернула все лучше, чем могла надеяться.

– Почему?

Малышка Канна обернулась к нему, протянула ладонь и легким, но решительным движением заставила его взглянуть на нее. Была смертельно серьезна.

– Я должна была оставаться наблюдателем, а сделалась игроком. Бросила кости на стол. И теперь тот, кого зовут Э’мнекосом, считает меня своим врагом.

– Тогда, возможно, женщина с закрытым лицом сочтет тебя своим союзником?

Кривая ухмылка девушки выглядела словно рана от иззубренного клинка.

– Она? Нет. Она никогда не признает меня союзником. Жалеешь? – спросила вдруг она.

– О чем?

– Ох, не будь дураком. Не о том, что я встретила тебя в пустыне, не о странствиях, о лесе или этом городе. Я спрашиваю, жалеешь ли ты о том, что я увидела в глазах твоей сестры… О том, как она на тебя смотрела. Она убьет тебя, если еще раз встретит. Жалеешь ли ты о цене, которую заплатил за такой взгляд?

Он улыбнулся, потому что, стоя здесь с самого рассвета, следил за поднимающимися в сердце эмоциями и, хотя они казались ему странными, должен был признать, что несли они чувство облегчения и освобождения. Теперь позади не осталось уже ничего. Никаких уз или долгов, которые следует уплатить.

Никакого возвращения.

– Служба, пока ты не скажешь, что освобождаешь меня от нее… Это хорошая плата за ее жизнь. А поскольку я уже и так с тобой связан в радости и беде, то скажи мне – только без выкрутасов, – ты и правда собиралась освободить меня через год? Или полагала, что я не доживу до конца службы? Если второе, то сейчас я для тебя еще важнее. Не пошлешь без раздумий на смерть того, кто может оказаться тебе полезен долгое время.

Малышка Канна прищурилась:

– А ты умненький.

– Ш-ш, не прерывай. И что мне было делать с собой, когда б год закончился? Куда идти? Чем заняться? Я не видел того дня, когда уходил от тебя, не видел своей дороги.

– Это слова труса.

– Возможно, – кивнул он, не ощущая гнева. – Но что я должен был делать? Ты помнишь девочку в лесу? Помнишь. Я подарил ей хороший, быстрый сон. А потом… я хотел убить себя. Сидел под деревом и упирался кончиком меча под дых. Достаточно было резко наклониться вперед. Сильно. Я боялся и одновременно хотел этого.

Она отвела взгляд, вдруг обнаружив в городе внизу куда более интересный вид.

– И что тебя удержало?

– Еще больший страх. Что я снова совершу плохой выбор. Моя жизнь – это череда плохих выборов и нарушенных обетов. Исанель, площадка для поединков, на которой мне нужно было просто отвернуться и уйти, не реагируя на подколки, пустыня, скорпион, ты. Я пообещал, что буду охранять одну семью, и нарушил обещание, решил, что вернусь домой и стану жить, как пристало иссарам, но не прошло и дня, как я пролил кровь соплеменников и оказался изгнан из собственного народа. Я клялся, что умру в пустыне, но встретил тебя и не сдержал слово. И то, что я видел в глазах той девочки, когда она уходила… Почему с ней это случилось, с ней и со всем ее миром? Я хочу знать ответ на этот вопрос. Каков смысл в рассказе, который мы выплетаем. Ты, я, Иавва.

– Возможно, в этом нет никакого смысла.

– Возможно, – согласился он. – Но вчера я сделал что-то хорошее, что-то стоящее. Я спас ее. Это может изменить мою судьбу. Кроме того… – Он заколебался, искоса глядя на Канайонесс: – Не знаю, как это сказать. Я встретил Лабайю из Биюка и Китчи-от-Улыбки, а слышал о них легенды, что возникли во времена, когда Меекхан был сельцом овечьих пастухов. Я стоял в Комнате Пепла – да, я знаю, что это за место, я слышал о нем… вход во владения Агара, место, где они касаются нашего мира. Я видел, как играют судьбами смертных, так, словно они просто стадо животных. И что бы я делал, уйдя от тебя? Спрятался бы в угол, зная, что кто-то сыплет песок в смазку оси, на которой вращается мир? Забыть? Делать вид, что все мне лишь пригрезилось, что было видением, настигшим меня в пустыне? Ты права, я слепец в стране слепцов, но помни, что некоторые виды слепоты – благо. Обостряют иные чувства. Потому я пойду с тобой. Не из-за гордыни или верности дикаря, но в надежде, что узнаю ответ. Ты скажешь мне, выполнила ли Владычица Судьбы свою часть уговора? Поможет ли тебе найти того, кого ты ищешь?

Малышка Канна кивнула:

– Поможет. Она рассказала мне, где он находится. И показала одну колдунью. А она откроет нам дорогу.

– Далеко?

– Очень далеко.

Глава 14

Ее несли, а паук удерживал сухую лапку у ее лица, прижимая что-то влажное и теплое к экхаару. Тот липнул и горько пах. Из-за этого горького аромата она проваливалась в безвольный сон-не-сон, чувствуя себя мухой, что тонет в смоле.

Она помнила, как ее раздевали, почти донага, но никто не осмелился открыть ее лица, помнила, как ей обмывали тело, помнила поцелуи губки, ласку пушистых полотенец. Помнила, что это делала женщина, почти девочка, худая и черноволосая. Собственно, Деана не имела бы ничего против, будь на месте той Оменар, который появлялся несколько раз в день, одетый в белое, снимал ей экхаар, кормил и поил. Его визиты сплетались с визитами паука, всего в черном, с худыми руками и ногами, пузатым туловищем, с большой головой. Паук дотрагивался до нее, ощупывал ребра и голову, причмокивал, фыркал, бормотал и насвистывал.

Она плыла, окруженная горькими парами, а где-то на границе зрения мелькала фигура, носящая на спине два меча. Йатех… Ее брат-не-брат. Дело, которое нельзя просто так оставить, но которому придется подождать.

Потому что сейчас она парила в облаке бессилия.

День за днем.

* * *

Проснулась она внезапно, словно вокруг нее раскололся стеклянный колпак. Паук прижимал к ее лицу нечто, пахнущее гнилыми яйцами, скалясь в ухмылке безумного демона. Едва она открыла глаза, он выпрямился и присел рядом с ее постелью.

– Хорошо, – пробормотал он успокаивающе на безукоризненном меекханском. – Ты сильнее, чем я думал. Как твое имя?

– Деана… д’Кллеан.

– Кто ты?

– Ависса по дороге в Кан’нолет.

– Ты спасла жизнь князя Лавенереса из Белого Коноверина?

– Я… да… наверное… – Ей понадобилась минута, чтобы догнать и поймать ускользающие воспоминания. – Я помню. Мы убежали от бандитов, прятались. Кто ты?

Мужчина улыбнулся шире, так, что казалось, голова его вот-вот распадется надвое. Она впервые рассмотрела его внимательно. Над широким ртом кто-то, наверняка некое насмешливое божество, разместил кусок едва обработанного камня, изображающего нос, после чего абы как ковырнул глазницы и втиснул в них по кусочку синего стекла. И все это обернул снятой шкуркой некоего несчастного, колючего животного.

Туловище беременной женщины и ноги худого ребенка. Разве что одежда нынче была другой: исчезла чернота, появилась жилетка из атласа, белоснежные штаны и рубаха с золотыми манжетами.

Цвета паука, которого называют «солнечным поцелуем».

– Кто ты?

– Кое-кто, получивший задание спасти тебе жизнь и сделать так, чтобы ты не лежала до конца своих дней, слюнявясь и ходя под себя. Хотя я и слыхал о паре мужчин, для которых ты стала бы тогда воплощением их снов.

Она поймала его за руку движением, которое даже придавленной камнем улитке могло показаться неспешным. Он освободился, не переставая улыбаться, а она не могла отвести глаз от своей ладони. Скелет, обтянутый пергаментной кожей.

– Как? Сколько…

– Мы нашли вас пятнадцать дней назад. И четырнадцатый день мы едем на юг, к дому. У тебя было сотрясение, трещина в черепе, сломанные ребра. Но полагаю, что ты придешь в себя. Через месяц-другой. А пока что ты и ложки ко рту не донесешь.

Он говорил спокойно, короткими фразами, словно опасался, что фразы чуть длиннее ускользнут из ее внимания.

Она перевела взгляд на стены шатра. Вышитый серебряной и золотой нитью шелк чуть морщился, его словно окружал помаргивающий свет. Одна из стен освещалась чуть сильнее, значит, солнце должно было находиться там, но Деана не могла понять, утро нынче или вечер. Вокруг ее постели лежали коврики, чью цену она не могла прикинуть даже приблизительно. Порой ей приходилось видеть такие вещи в жилищах богатейших родов племени, но по сравнению с тем, что лежало теперь на полу…

Богатство это не столько резало глаз, сколько пыталось их вырвать.

– Это личный шатер князя. – Одетый в золото и белизну мужчина кивнул, показав, что умеет читать в мыслях. – Один из нескольких. Ты большая героиня, спасла наследника престола, Пламя Юга, Дыхание Агара и все такое прочее.

Он махнул рукой. Неважно.

– Вы нас искали?

– Мы и половина племен из северных пустынь. Иссары, кувийцы, маввийские воины, да и остальная странствующая голь – тоже. Ты ведь, полагаю, не думаешь, что похищение князя Белого Коноверина не аукнется? Награда, что назначили за спасение Лавенереса, наполнила бы золотом сокровищницу небольшого княжества. Чародеи скакали от оазиса к оазису, неся вести и разнюхивая, где удавалось, магией, на поиски отправились целые армии кочевников, а сколько совершенно безвинных бандитов были зарублены при оказии… Да что там говорить. Главную банду, часть ее сил, разбили только за пять дней до вашего спасения, но допрошенные, – лицо его свело странным тиком, – пленники почти ничего не знали. За исключением одного, который случайно услышал что-то о Пальце Трупа. Мы нашли вас благодаря огню, что лишь утвердило всех в уверенности, что князь – истинный избранник.

Она вспомнила огонь, пылающий перед входом в пещеру.

– Мы разожгли костер.

– Конечно. В пустыне, где нет ничего, кроме скал и камней.

– Там было полно…

Он сделал пальцем знак креста на губах, словно зашивал их дратвой.

– Ш-ш… Князю не нужны кусты, чтобы развести огонь. Он и сам – Огонь, Свет и Пламя Агара. И именно такой рассказ мы понесем в Коноверин, потому что так приказал Эвикиат, Великий Кохир Двора. Запомни – а лучше и забудь, – что ты видела, и говори, что ты лежала без сознания и что ничего не помнишь, но вблизи вашего укрытия были лишь камни и голая скала. А потому князь воззвал к пылающей в его венах силе Владыки Огня и поджег ее. Благодаря этому мы вас и нашли, ночью огонь виден на много миль.

– И к чему эта ложь?

– Ради политики, естественно. И ради религии, веры простого народа и поддержания верности всех Родов Войны. Чтобы никто не осмелился сомневаться в его правах. На что бы то ни было.

Мир слегка закружился, а мужчина кивнул, словно ожидая и понимая всю неизбежность такого.

– Ты должна отдыхать, много пить и мало двигаться. Ближайшие три дня мы проведем в оазисе, в последнем перед горами. Животные и люди должны отдохнуть, поскольку нас ждет немало дней пути через пустыню.

– Горами?

– Магархами. Стена Дикого Юга, за которой уже лежит Белый Коноверин. Прекраснейший город мира, как полагаю.

Она надеялась на это, но подтвержденное предположение было словно удар булавой в голову. Так далеко… Она оказалась так далеко от дома, на другом конце пустыни Травахен, в сотнях миль от родной стороны. А когда она покидала афраагру, все казалось таким простым. Совершить паломничество, раздумывая над своей жизнью, и поискать где-то место для себя, что не могло оказаться сложным, ведь всякая афраагра примет мастера меча. У нее должны быть мечты, как у порядочной женщины с гор, желание найти мужа, родить дюжину детей, обучить их сражаться и оставаться хорошими иссарам, после чего умереть в доме, окруженной кучкой внуков и правнуков, – или на поле боя, в окружении горы мертвых врагов.

Вместо этого она теперь лежала, слабая, словно новорожденный козленок, на куче богатства, сотканного из шелка и шерсти, в обществе мужчины, который, похоже, как раз поднимался, собираясь ее оставить.

– Как, собственно, тебя зовут?

– Сухи. – Он остановился, рука его лежала на завесе шатра.

– Сухи?

– Сухи, – кивнул он.

Она вспомнила, как шагал он рядом с повозкой, прижимая к ее лицу нечто вонючее.

– Это ты меня лечил?

– Удерживал при жизни. Лечат врачи.

– А ты кто?

– Княжеский отравитель, – подмигнул он ей с издевкой.

– Отравитель?

Улыбка словно разорвала его лицо.

– Мы делаем то же самое, что и врачи, только быстрее и при этом не скрываемся.

Он вышел.

* * *

Вечером – это наверняка был вечер, поскольку стена шатра с одной стороны ярилась сиянием угасающего солнца, – пришел Оменар. Одетый в свободную белую рубаху и такие же штаны, выглядел он как обычный торговец или погонщик верблюдов, когда бы не то, что рубаха была шелковой и искрилась от серебряного шитья, украшенного жемчугом.

Он остановился у входа, прислушиваясь, и мгновение Деана сражалась с искушением обмануть его, притвориться спящей, чтобы он ушел. Было у нее достаточно времени, чтобы обдумать свое положение и разозлиться. Им следовало оставить ее на севере, в каком-нибудь оазисе под опекой нескольких людей. Если уж коноверинцы так ценили жизнь своего князя, чтобы искать его, если наделали шороха по всей пустыне, то могли в рамках благодарности нанять кого-нибудь, кто отвез бы ее домой. Когда бы сюда вошел тот сопляк, она накричала бы на него или перекинула через колено и набила бы ему задницу. Князь он там или нет.

Деана взглянула на стоящего у входа мужчину. Собственно, это не была его вина. Обычный переводчик караваном не командует.

– Я не сплю, можешь войти.

Он кивнул, но ничего не сказал. Осторожно подошел к ее постели и уселся на одном из бесценных ковров.

– У тебя закрыто лицо?

– Да.

Он хлопнул в ладони, и внутрь вошли две девушки в бурых одеждах. Невольницы, что подчеркивалось каждым их жестом, устремленным в землю взглядом, согнутой спиной и красными лентами, которые они носили на шее. Мигом расставили вокруг Деаны несколько подносов с посудой, наполненной ароматно пахнущей пищей, и, низко кланяясь, вышли. Одна сразу же вернулась, неся несколько простых, пусть и лучшего материала одежд. Положила их стопкой у постели и исчезла, так и не подняв взгляда.

– Отчего они так себя ведут?

Он заколебался, а затем улыбнулся:

– Это из-за князя. В его рассказах ты великая воительница, которая голыми руками убила десятерых бандитов. Спасла княжеский род. В определенном смысле спасла Белый Коноверин от братоубийственной войны. – Его рука нашла ближайшую к нему посудину и подняла крышку. – Суп из козлятины, есть еще из курицы, перепелки и голубя, поскольку я не знал, какой ты любишь. Холодный?

Она попыталась потянуться за ложкой, но пальцы ее не смогли ухватить украшенную перламутром рукоять. Она выругалась, а он тихонько рассмеялся и безошибочно повторил сказанное ею.

– Прости. У меня талант к языкам. Если позволишь, я тебе помогу.

Потянулся и аккуратно снял ее экхаар. Потом взял ложку, осторожно набрал золотистого, вкусно пахнущего бульона и, не уронив ни капли, приблизил ложку к ее губам. От чудесного аромата Деана почувствовала головокружение, а тепло, потекшее в желудок, казалось, наполнило ее по самые кончики пальцев. И почти сразу же она почувствовала прилив сил.

Некоторое время она позволяла себя кормить, а потом деликатно отобрала у него ложку.

– Гражданская война?

Он замер. Трудно прочесть что-то по лицу человека, который и забыл уже, как много можно передать мимикой, но то, как замерли его черты, указывало, что дело болезненно и деликатно.

– Самерес Третий, Великий Князь Белого Города, убит пятьдесят восемь дней назад.

Она переварила информацию:

– Это связано, правда? С нападением на ваш караван и с похищением.

– Да. Я ошибался. Дело было не в выкупе, а в чем-то большем. После смерти брата князь стал Наследником Огня… это непросто объяснить. Это звено, соединяющее людей с Агаром Красным. Я уже говорил тебе, княжеский род идет напрямую от Избранников, которых Агар одарял фрагментом собственной души, когда сражался с извечной тьмой.

Она помнила. Авендери. На Дальнем Юге всякий князь выводил свой род от авендери, божьих сосудов. Иссарам смеялись над этими легендами и над наполняющей их гордыней, говорили, что хотя обитатели царств Даэльтр’эд происходят от Агара, но за каждую щепоть корицы или перца торгуются так, словно Андай’я воткнула им в зад свой ледяной палец. Агар сражался в Войнах Богов, причем якобы даже на правой стороне, однако был богом слишком малоизвестным, далеким и не вписал в свою историю слишком много героических поступков. С другой стороны, учитывая, что эта часть мира бóльшую часть года плавится под огненным молотом солнца, Владыка Пламени казался подходящим патроном для местных жителей.

– Мне жаль. Этот… Самерес, он был хорошим князем?

– Да. – Лицо его смягчилось, голос зазвучал бархатисто. – Был лучшим из владык, что правили Коноверином за тысячу лет. Реформировал администрацию, установил мир с тремя другими княжествами, закончил тридцатилетнюю войну. Дал большие права рабам, вместе с правом выкупа. Перестроил Великую Библиотеку, основал госпитали, приюты для сирот и стариков.

Она набрала бульон, проглотила:

– Признайся, ты любил своего князя.

– Да. – Он уставился на нее своими безумными глазами. – Как брата. Я задолжал ему жизнь, благодаря ему я тот, кто я есть.

– Понимаю. – Она отложила ложку и подняла, устав черпать, миску, отпила прямо из нее. – У слепца не слишком много дорог в жизни. Или миска нищего и горсть брошенных из милосердия медяков, или шелк и жемчуга.

– Или нож, перерезающий ребенку горло, и холодные брюхи гадов, обитающих в болотах.

Бульон застрял в ее горле, она раскашлялась.

– Некоторые из наших законов жестоки, – продолжал Оменар, словно ничего не заметив. – Но дочери иссарам не стоит этому удивляться. Однако у князя есть достаточно власти, чтобы иной раз эти законы прогибать. Ты закончила?

– Да. – Она легла, сделавшись вдруг сонной и ужасно уставшей.

– Сухи говорит, что тебе нужно набраться сил. Самое большее через три дня мы отправляемся дальше.

Она подняла тяжелые веки:

– А если я не желаю ехать дальше? Если попрошу князя, чтобы он отослал меня на север?

Слепец тряхнул головой:

– Начинается период засухи, а вот уже несколько лет он приходит все раньше и тянется все дольше, а потому нам следует поспешить. Ближайшие четыре месяца караваны не будут ходить пустыней. Этот оазис скоро опустеет как минимум на сотню дней, уже сейчас в большинстве колодцев тут – только ил.

Она не ответила. Некоторое время он, казалось, вслушивался в ее молчание.

– Иной раз, Деана, выхода нет, и, чтобы не стоять на месте, приходится идти вперед. Князь не отослал тебя домой сразу, поскольку Сухи утверждал, что только он и его микстуры могут тебя спасти, а отравитель должен был ехать с нами. Ты могла умереть без необходимой опеки, а твоя смерть запятнала бы честь князя. Но я могу тебе обещать, что если ты захочешь, то, едва ты выздоровеешь, он лично проследит, чтобы ты в безопасности добралась до цели своего путешествия. Мы отошлем тебя на север, едва откроются торговые пути, с первым караваном – с сотней лошадей, груженных подарками. Но сейчас ты должна отдыхать и набираться сил. Последний этап пути порой самый сложный.

Деана смотрела на него внимательно, выискивая хотя бы след неискренности. Его аргументы были так логичны и прозрачны, что наверняка он составлял их часы напролет.

– Ты радуешься, что я еду с вами?

Он заморгал, будто пойманный врасплох непосредственностью вопроса. А потом, явно обеспокоенный, склонил голову.

– Да, – обронил он негромко. – Я радуюсь.

Она вспомнила ночь в пещере:

– Как тогда, когда мы думали, что умрем…

– Нет, – оборвал он ее тихо и решительно. – Этого не было. И оно не вернется. Понимаешь?

Она почувствовала себя так, словно ей отвесили пощечину, кровь бросилась в голову. А потом она поняла. Доверенный переводчик князя, придворный песик, воспитанный среди шелков и бархата, на каждый свой кивок имеющий десятки любовниц, пахнущих цветочной водой, искусился пустынной девицей с ладонями, жесткими от рукоятей мечей, и с кожей, исчерканной шрамами. Но здесь пустыни уже не было.

– Я не… – Он снова устремил на нее свои невероятные глазищи. Она смотрела в их гладкую, затуманенную поверхность. – Я не господин себе самому. Моя воля не всегда что-либо значит. Порой я полагаю, что значением обладает все что угодно, кроме того, что я желаю. Когда мы убегали, я на некоторое время стал… свободным. Теперь я снова служу роду и славе Белого Коноверина.

Это прозвучало бы ужасно глупо, когда бы последняя фраза не истекала такой горечью.

Но на нее это не повлияло.

– Выйди.

Он кивнул, медленно поднялся и направился к выходу. Деана лежала с закрытыми глазами, пока не зашелестела завеса и девушка не уверилась, что Оменара тут уже нет.

Вот мерзавец.

* * *

Следующие два дня были длинны, монотонны и одинаковы, словно близнецы.

Деана лежала и размышляла о своем спасении. Не сейчас, но о том, что случилось раньше, когда существо, которое некогда было ее братом, рассекло веревки и убило бандитов. Пыталась молиться, искать ответы в кендет’х, но на этот раз Дорога не рассеивала ее беспокойство. Йатех остался жив. Она могла это отрицать, могла утверждать, что у нее никогда не было брата с таким именем, но подобная ложь стала бы бегством от ответственности. Йатех жил и… служил? связался с кем-то? С какой-то силой, существом, демонической сущностью. Она не могла вспомнить всех его слов – только неясное впечатление отчаяния и напряжения в его голосе. В нем были боль и страдание.

Из рассказов, которые до нее доходили, Деана сделала вывод, что место резни, которую устроил бандитам брат, так и не нашли, – а впрочем, после спасения князя Палец Трупа они покинули как можно быстрее, поскольку дела, связанные с наследством, не терпели отлагательств. И прекрасно. Она не смогла бы им объяснить произошедшее, дело это оставалось делом иссарам. Когда она вернется на родину, ей придется поговорить со Знающими. Тело ее брата должно быть освобождено, а тот, кто связал его с собой, должен за это заплатить. Ее народ никогда не пренебрегал такими делами. Никогда.

В одном она была уверена. Если они повстречаются когда-нибудь снова, она убьет его, если только сумеет. Уж это-то она ему задолжала.

Несколько раз появлялся Сухи, одетый то в красное, то в яркую зелень, простреленную яростно-желтым, то – в другую смесь красок, бьющих в глаза. Всегда сначала останавливался перед шатром и громко спрашивал, может ли он войти. Приносил ей лекарства: вонючие мази, которыми она потом натирала себе ребра, и настолько же мерзкие отвары, отмеренные по капле, подаваемые в кубках то воды, то молока, а то и вина. После мазей у нее горела кожа, после отваров – кружилась голова и нападала жажда. Казалось, что отравитель удовлетворен этими симптомами.

– Для человека твоей профессии ты немало знаешь о лечении, – заговорила она с ним после очередной порции вина с чем-то, что обогатило его вкус легкой ноткой мускуса и старых ремней.

– Потому что это одно и то же, моя дорогая. Отравитель – наивысшая форма лекаря. Я знаю то же, что и придворные медики, но они понятия не имеют о самом малом из моих секретов.

– А не должен ли здесь быть и какой-то целитель? Владеющий Силой?

– Что? Тебе надоела моя компания? Княжеской крови не имеет права касаться никакая Сила, кроме Силы Огня. Потому чародеям, специализирующимся на лечении, доступ ко двору закрыт. Малейшее подозрение в том, что они использовали чары на ком-то из княжеской семьи, – и попадут в очищающие объятия Агара.

– Это как?

– На костер. Чародеев, что владеют боевыми аспектами, ты найдешь нескольких, но о здоровье князя забочусь я. Кроме того, – пояснил он, – я сумею различить вкус любого известного человечеству яда, даже если его будет капля на кварту жидкости. Сумею также различить симптомы других ядов, что проникают сквозь кожу или по воздуху. И конечно, знаю, как их лечить. Отравительство – искусство с древней и исключительно благородной родословной. И оно куда тоньше примитивной магии или алхимических фокусов. Опирается на принципы разума, опыта и железной причинно-следственной связи.

– Правда? – Она допила вино и содрогнулась. Самая сильная концентрация мускуса и старых ремней была на дне.

Он наполнил кубок водой:

– Выпей. Медленно, но не прерываясь.

Она пила. Вода была на вкус как… вода.

– Правда. Отравитель, который не станет опираться на разум, опыт и причинно-следственные связи, умрет быстро и молодым, убитый собственными ядами. Это искусство ошибок не прощает. Кроме того, – он глядел на нее глубоко посаженными глазами, – мы и доктора всегда употребляем одни и те же составляющие. Разница лишь в пропорциях. То, что служит лекарством в сотой части унции, в десятой становится отравой. Да что там: иной раз лекарство, поданное утром, усиливает тебя, а перед сном – убивает. Скажем, вот это, – он показал ей бутылочку из темно-зеленого стекла, украшенную черным цветком с тремя лепестками. – Это цманея. Сгущает кровь, приводит к тому, что раны быстрее заживают, а сердце бьется медленнее. Укрепляет сосуды. Я даю ее тебе, чтобы не было кровоизлияния в мозг. Но дай я тебе несколько капель ее вечером, и твое сердце, которое во время сна и так бьется медленнее, могло бы остановиться, не будучи в силах проталкивать загустевшую кровь.

Она допила воду, а он тотчас долил ей новую порцию:

– Медленно, непрерывно. В Коноверине говорят, что разница между отравителем и лекарем состоит в том, что первый никогда не убивает пациента случайно.

Она выпила:

– Зачем столько воды?

– Она не помешает, а когда ты пьешь – то не говоришь.

Она ткнула его выпрямленными пальцами под дых: быстро, куда быстрее, чем сумела бы сделать это еще пару дней назад. Он оскалился от уха до уха:

– Быстро восстанавливаешся. Это хорошо. Вы, иссары, живучи, словно самайи.

– Самайи?

– Такой зверек, встречающийся у нас на границе лесов, эдакая смесь крысы и ласки. Я видел, как на одного наступил слон, а тот через миг поднялся, отряхнулся и пошел по своим делам. Кстати, слоны как раз прибыли. Четверо. Хочешь увидеть?

Словно в подтверждение его слов, воздух задрожал от далекого пронзительного рева.

Сухи отвернулся, пока она одевалась, и помог ей выйти из шатра.

Снаружи был оазис. Всюду под небом, которое выглядело синее и ярче, чем в ее краях, расставлены были шатры, между ними крутились люди, в большинстве своем одетые сказочно богато и вооруженные саблями. Уголком глаза Деана заметила трех воинов в высоких шишаках, с масками из кольчужной сетки на лицах и наброшенными на панцирь ярко-желтыми одеждами. Сабли их были почти прямыми, напоминая иссарские санквии, а в руках они держали короткие луки. Сразу же заметили ее и отравителя, она почувствовала три луча подозрительных взглядов и мгновенно пожалела, что у нее нет оружия. Безоружный человек, стоящий напротив вооруженного, жив лишь наполовину и свободен, потому что свобода его и жизнь находятся в руках того, второго.

Они подошли к ней быстро, проигнорировав разбегающихся во все стороны людей, а самый высокий из них проворчал несколько слов на языке, который она слышала впервые в жизни. Сухи сделал пару шагов вперед, выпрямился во все свои пять футов и восемь дюймов, одетые в режущие глаз краски, и ответил – тихо, добавляя к словам явственно пренебрежительное пожимание плечами.

Глядя на всю четверку, Деана решила, что нужно изменить мнение об отравителе. У воинов были луки с наложенными на тетиву стрелами, сабли, кинжалы и кольчуги, но когда отравитель сделал шаг в их сторону – они отступили, сохраняя дистанцию. Следующая фраза из уст предводителя раздалась тихо, извиняющимся тоном, после чего трое воинов развернулись в ее сторону, низко поклонились и исчезли между шатрами.

Отравитель проводил их взглядом, явно позабавившись:

– Наши птенчики. Перепугались, когда князя похитили, а теперь топорщат перышки и острят коготки. – Он глянул на Деану, иронично приподнимая брови. – Готов поспорить на сокровищницу Вендии, что ты понятия не имеешь, о чем это я.

– Ты выиграл. О чем это ты?

– Объясню по дороге. Ты не должна стоять на солнце.

Они пошли, Деану отравитель вел под руку, хотя она была выше его на пару дюймов. Она заметила, что люди сходят с их пути, иной раз непроизвольно, даже не глядя в ее сторону. Словно их окружало отталкивающее других людей колдовство. И что удивительней всего, вовсе не она находилась в его центре.

– Боятся тебя, – заявила она.

– Боятся? И отчего бы им… осторожно, яма… отчего бы им бояться княжеского отравителя? Того, кто может убить одним прикосновением? Того, кто носит одежды, настолько пропитанные ядом, что один запах их отбирает мужскую силу, а на женщин наводит бесплодность? Того, кто столь защищен от ядов, что если его укусит змея, то бедная тварь тут же и погибнет? Нет… они нисколько не боятся.

На их глазах трое мужчин, что тащили на плечах огромное бревно, развернулись и направились между шатрами, накидывая немалый крюк.

– И ты, несмотря на это, их лечишь?

– Человеческая природа, моя дорогая иссарская приятельница. Человеческая природа. Они могут делать за моей спиной знаки, отгоняющие зло, избегать моей тени, но когда их начинает ломать болезнь, когда их кусает ядовитый паук или упомянутая уже змея, когда они ломают руки-ноги и страдают от боли, то приходят за помощью. Сперва к лекарю, а когда он не справляется, то к кому-то с моими умениями. Логику ищи у диких животных – у людей ты ее не найдешь. Мы не слишком быстро идем?

Они шагали. Солнце безжалостно жгло, а у нее вот уже некоторое время все сильнее кружилась голова. Она указала на тень под ближайшим шатром:

– Присядем.

Он помог ей разместиться на песке, сам тяжело опустился рядом:

– Тебе стоит отдохнуть. Несколько дней я давал тебе лекарства, ускоряющие заживление и укрепляющие организм, но некоторые из них оставляют в теле мерзкие следы. Потому-то я и приказывал тебе пить столько воды: вместе с пóтом ты избавишься от большинства тех следов. Кроме того, самое время начинать тебе подниматься на ноги. Движение укрепляет сердце, регулирует пищеварение, дает силы.

Двое носильщиков вывернули из-за ближайшего шатра и, смешно переступая на месте, развернулись, едва не упустив большую корзину. Сухи хихикнул:

– Станут рассказывать внукам, что однажды повстречали княжеского отравителя и иссарскую убийцу – двух самых опасных людей в мире.

– Нужно бы поставить предупреждение в местах нашей стоянки, иначе кто-нибудь причинит себе какой-нибудь вред.

– Не переживай, через несколько минут весь оазис будет знать, где мы находимся. Не знаю, как это действует, но вести в таких местах разлетаются, словно стрелы.

Деана оперлась о пакет, лежащий под стеной шатра. Ей пришла мысль, не сожжет ли кто-то позже то, что в этом пакете находится, – просто на всякий случай, поскольку побывал он неподалеку от отравителя. И поняла, что ей нравится этот низенький, похожий на паука мужчина, которого окружала неуловимая аура знания и опыта. И неважно, что он ужасно одевался – даже для жителя Юга.

Она спросила об этом.

– Традиция. – Он улыбнулся, словно услышав комплимент. – Княжеские отравители носят цвета опасных животных: ядовитых пауков, змей, рептилий. Вот это, – он похлопал ладонью по зеленой жилетке, расшитой большими желтыми цветами, – расцветка тсхаки, маленькой лягушки, чья кожа выделяет сильнейший из известных людям ядов. Даже самая голодная змея не осмелится на нее напасть. Знаешь, зачем я такое надеваю?

Она посмотрела внимательней. Одежда его вдруг приобрела другой смысл, а в глазах мужчины поселился холодный вызов. Ты поняла, девушка?

Поняла, у иссарам тоже был свой язык одежд и расцветок.

– Дотронься до меня – и умрешь?

Он издевательски хмыкнул:

– Превосходно. Как там твое потение?

Его лечение приносило результат. Ей нужно было помыться, причем – побыстрее.

– А эти воины? Те, переодетые в канареек? Ты собирался рассказать.

Сухи глянул искоса на нее, и где-то в глубине его глаз блеснул холодный свет:

– Не воспринимай их легкомысленно. Дом Соловья, возможно, и не таков, каким он был во времена Камери Саха, может, и военное искусство их несколько угасло, но он все еще сильнейший из Родов Войны, а его воспитанники не боятся никого. Даже иссарских убийц. Многие из ваших воителей заплатили головой за свою гордыню, неосмотрительно вызвав кого-то из Соловьев на поединок. Искусство владения мечом и саблей, умение стрелять из лука, конная езда. Только лучшие из Вознесенных умеют владеть собой на том уровне, чтобы получить желтые одежды. А лучшие из лучших попадают на службу при княжеском дворе.

– И все же они подвели князя?

Она вложила в вопрос столько равнодушной доброжелательности, сколько сумела добыть из себя в тот момент. То есть немного. Но Сухи не казался обиженным.

– Подвели. Я их не виню, они не проиграли в открытой борьбе с людьми, но были побеждены хитростью и самой Травахен. – Он поднял горсть песка, сжал кулак, глядя, как зерна его просыпаются у него сквозь пальцы. – А у нее еще никто не выигрывал. Но они-то винят себя и в согласии с тем, что зовется человеческой природой, ищут хоть кого-то, на чьи плечи могли бы теперь переложить эту тяжесть. Потому все уходят с их дороги. Вчера зарубили погонщика верблюдов, потому что одно животное вырвалось за ограду и убежало.

– Ты был в том уничтоженном караване?

– Да. Один, другой, третий пересохший источник… Вокруг камни и скалы, люди и животные качаются от усталости. Все меньше воды, глоток утром, глоток вечером. – Некрасивое лицо отравителя замерло, покрылось морщинами, словно высыхающая грязь. – Наши чародеи получили из дворца беспокоящие вести. Говорили: немедленно возвращайтесь. Мы тогда не знали, что дело в старшем князе… Пришлось идти на восток, корабли должны были стоять у побережья, но не могли ждать нас вечно. Око Владычицы нас обмануло, слоны выпили остатки воды…

– Нужно было их оставить.

– Оставить слонов? Княжьих слонов, потомков Белого Онова? Первого слона, на спине которого Агар Красный изгнал демонов из нашего мира? Я видел, как махауты использовали свои порции воды, чтобы промыть слонам глаза и хобот. Нет, это было невозможно. Но все равно не помогло, потому что, когда бандиты на нас напали, слонов убили первыми. Подрезали им сухожилия, перебили артерии и оставили истекать кровью. Ударили чарами, а наши маги были слишком ослабленными жаждой, чтобы дотянуться до собственной Силы. Прочих лошадей разогнали, подожгли шатры, похитили князя. Хорошая работа.

– И прекрасно спланированная. – Деана заглянула ему в глаза, встретив в них искреннюю веселость.

– Ого, еще один человек сейчас порадует меня теорией, кто стоял за похищением. То, что это сделали не пустынные разбойники, – совершенно понятно. И совершенно понятно, что сделал это некто, у кого полно денег. А потому: возможно, княжество Вахеси, может, похитители жемчуга из Южной Гегнии, а может, Великий Князь Сахер’лен или Обрар из Камбехии, который спит и видит титул Наследника Огня? Кто знает? Любой из них немало извлек бы из хаоса в Коноверине. Но нет, моя дорогая, мы пока что ничего не знаем, хотя якобы уже схватили несколько человек, замешанных в убийстве старшего князя. А потому есть надежда, что все прояснится. Ты отдохнула?

Он помог ей встать и повел глубже меж шатров. Огромный караван насчитывал как минимум тысячу людей, из которых половину составляли воины в желтых одеждах. Похоже, безопасность князя Лавенерса нынче была важнее всего.

– Вы все еще боитесь нападения?

Отравитель пожал худыми плечами:

– И это тоже. Но теперь Лавенерс стал Наследником Огня, Избранником Агара. Эта тысяча людей – самый меньший караван, какой может его сопровождать. Тут дело в престиже… понимаешь? Потому-то прислали нам и слонов: князь не может въехать в свою страну на лошади, как обычный пастух. Он должен пребывать на спине слона, словно Агар, гонящий тьму. Традиция, политика, расчет. Князь не может дать ни малейшего повода поставить его право на трон под сомнение. Отсюда и рассказы о том, что он разжег огонь на голой скале, отсюда и красно-золотой паланкин, который несет белый слон. Народ сразу должен увидеть в Лавенересе владыку.

– И где во всем этом место для девушки из племени иссарам?

Сухи глянул на нее, насмешливо подмаргивая одним глазом:

– А ты уже слышала рассказ о молодом князе, который одним словом взнуздал и приручил дикую львицу? Львицу, которая позже защитила его от разбойников?

Деана заморгала, пойманная врасплох. Значит, именно такая роль предназначена ей в представлении, которое, похоже, она должна разыгрывать во время возвращения молодого князя домой.

– Я получу украшенный бриллиантами ошейник и клетку? – процедила Деана.

– Ух, моя дорогая, сколько же яда и злости в этих нескольких словах. Будь у меня пустая бутылочка под рукой, я бы ее сейчас запросто наполнил. – Отравитель открыто смеялся над ней, но, как ни странно, ее руке не хотелось потянуться к сабле. – Ты помогла князю сбежать из плена, ты убила бандитов, которые осмелились поднять руку на его величество. Ты можешь быть лишь героиней, одетой в благородство, словно девица в золотой шелк. Но ты еще и иссарская женщина, а все знают, что иссары любят лить кровь, неважно, какую именно, и что они – варвары, которых боятся даже в сильной Меекханской империи. А значит, ты будешь львицей, прирученной князем, дикаркой, поддавшейся его божественному очарованию. Ведь известно, что именно князь в благородстве своем сперва сохранил тебе жизнь, не позволив бандитам тебя унизить и убить. А взамен ты поклялась ему в верности и в службе до смерти.

Она даже остановилась:

– Что?!

– Ну, об этом последнем фрагменте все еще спорят, Эвикиат тоже желал бы его обойти. В конце концов, ты могла поклясться в службе до того момента, когда князь вернется домой. Гонцы уже идут через пустыню, пусть даже и чародейскими тропами, а рассказ о ваших приключениях и чудесном спасении кружит меж людьми. Туда, – он свернул к самому большому шатру. – Подумай: интриги, нападения, похищение, князь в плену, бегство, спасение благодаря силе Владыки Огня… Что это будет за рассказ!

Она тихо застонала:

– Что-то мне нехорошо.

– Это нормально после цманеи. О, вот мы и пришли.

Когда они вышли из-за огромного шатра, их приветствовал громогласный трубный звук. Деана смотрела на животных, что стояли в десятке шагов, не слишком понимая, что она, собственно, видит. Четыре древесных ствола, подпирающих огромный валун, к которому прицепили меньший камень с прикрепленным к нему змеем, толщиной с мужскую ногу, двумя клыками, торчащими вперед, и с ушами размером с опахала. Все вместе это было… имело… человек только через миг понимал, что видит живое создание, а не то, что пьяный Бессмертный сложил из мусора, найденного в углу своей божеской мастерской. Те, кто утверждал, что, увидев слона, никогда его не забудешь, были правы.

– Он… он…

– Хе-хе-хе, я искренне жалею, девушка, что не могу сейчас видеть твое лицо. Да, он прекрасен. Невыносимо прекрасен. Это Маахир, правнук Мамы Бо. Ему принадлежит честь быть личным слоном Лавенереса. Или, как говорят махауты, князю принадлежит честь ездить на спине Маахира. В любом случае они неплохо друг друга понимают, знакомы долгие годы, и все такое.

Между колонноподобных ног появилась маленькая, одетая в серое фигура. Юный князь шаловливо ухмыльнулся и помахал им рукой. Выглядел он совершенно счастливым.

– Да, вижу. Не боитесь, что его затопчут?

– Кого? Самия? Мать родила его, лежа между слоновьими ногами, он вырос, раскачиваясь на хоботе, а Мама Бо считает его, похоже, своим потомством, поскольку позволяет забираться к себе на спину. Поверь, этот шалун тут в большей безопасности, чем ребенок в своей колыбели.

Деана почувствовала, как под ногами ее дрогнула земля, а в голове что-то обрывается и начинает вертеться:

– К… кто он такой?

– Самий. Личный махаут и слуга князя, хотя «слуга» – слишком неточное слово. Махаут – это некто, от кого зависит жизнь всех на спине слона, а потому Самий немного слуга, немного шут, а немного доверенное лицо князя, ну и, ясное дело, его глаза. Он может называть его по имени, вести себя высокомерно и всякое такое, но за то, что он умеет делать со слонами… Эй, ты себя хорошо чувствуешь? Девушка… Самий, беги за…

Интерлюдия

Женщина подняла на них глаза, лишь когда они встали прямо над ней. Лицо ее выражало удивление, что кто-то вообще мог остановиться в этом месте.

Йатех окинул взглядом окрестности. Лавка стояла под стеной на углу большой торговой площадки, и ее частично заслоняли другие торговцы. Позади был виден вход в дом, который, похоже, исполнял роль склада и спальни, поскольку за прикрытыми дверьми он заметил узкую кровать и полку с какими-то упаковками. Потом он перевел взгляд на товар. Ткани. Штуки шелка, раскрашенного в десятки цветов, светлых и живых, словно перья птиц, обитающих в джунглях. В любом другом закутке мира это было бы неимоверное богатство, но тут чудесная материя валялась на небольшом прилавке, брошенная кое-как, кучей.

Владелица о чем-то спросила на местном наречии, которого он не знал. Малышка Канна вежливо ответила, осматривая материю, поднимая ее под свет и ведя пальцами по фактуре.

Они не обращали на себя внимание: невысокая девочка в сопровождении скромно одетой служанки и их иссарский охранник. В Коноверине он повстречал достаточно своих побратимов, чтобы понимать: такая компания не вызовет вопросов. Ради такого случая он надел экхаар и принял позу подозрительного варвара, что демонстративно осматривался, то и дело касаясь ладонями рукояти меча, когда кто-то пытался подойти к женщинам, доверенным его опеке, ближе чем на пять шагов. Хорошо еще, что в самый полдень, когда солнце светило почти из зенита, движение замирало даже на рынке. Люди искали спасения за толстыми стенами здешних корчем, попивая холодное, сражаясь в каких-то местных играх и лениво сплетничая.

Торговка эта была одной из немногих, что продолжали стоять за прилавками.

Может, она не могла нанять того, кто охранял бы товар, пока она станет отдыхать.

Йатех наблюдал, как Канайонесс играет свою роль вот уже четверть часа, делая это с таким рвением, словно она и вправду собиралась что-то купить. Последние дни она была какой-то другой. Казалось, что встреча в комнате, полной падающего пепла, направила ее на путь разума и рассудительности на чуть большее время, чем обычно.

Или же она нашла наконец цель, к которой шла и которая захватывала ее настолько, что не позволяла и отсвета безумия. Малышка Канна стала сосредоточенной и словно отдаленной. Безо всяких ироничных комментариев наблюдала за тренировкой Йатеха и Иаввы, а замечания ее были короткими и конкретными. Никаких монологов, никакого безумия, выглядывающего из глаз. Тишина и спокойствие.

Вот уж не думал он, что когда-нибудь станет из-за этого беспокоиться. Но теперь приходилось признаться самому себе, что подобная тишина его напрягала.

Девушка наконец решила завершить представление. Глядя с соблазнительной улыбкой на торговку, она покачала головой. Та развела руками в смиренном жесте: похоже, дела вот уже какое-то время шли так себе.

А потом Малышка Канна заговорила на другом языке. Жестком, гортанном, наполненном куда более короткими словами и резкими звуками. Старуха побледнела, схватилась за грудь и отступила под стену. Иавва уже была рядом. Осторожно придерживала ее за плечо, заслоняла от возможных зрителей. Канайонесс подошла с другой стороны.

Для постороннего наблюдателя это могло показаться обычной сценкой: торговка почувствовала слабость в жару, а потому эти милые девушки ей помогают. Проведут внутрь тенистого помещения за дверями, напоят и позволят отдохнуть, а иссарский охранник постережет лавку, грозно поглядывая вокруг.

Никто ими не заинтересовался.

Вышли из дома через полчаса. Хватило одного взгляда на лицо Малышки Канны, чтобы почувствовать следы насилия и беспощадности. Иавва под мышкой держала что-то выглядевшее доской толщиной в палец, обернутой несколькими слоями материи.

Ни одна не оглянулась на лавку и дверь за ней.

Дело закончено.

Глава 15

Деана проснулась, помня, где она, что случилось и откуда она здесь взялась. Словно злокозненная рука моментально сорвала с нее плед сна. В голове ее была буря, мощный смерч, насыщавший ее гнев и чувство обиды.

Князь. Обманщик и мошенник. Лжец и бендоревас. Врун и канерде’х. Подлое и бездушное порождение Мрака, которому она спасла жизнь.

Как он мог такое сделать? Обманул ее, выставил на посмешище, притворился простым слугой, чтобы ее соблазнить и…

Где-то в глубине души она услышала тихий смех тетки. Деана, ты можешь обманывать людей, но ради Слез Владычицы, если начинаешь обманывать себя – то у тебя проблемы.

Он ее не соблазнял. Она сама этого захотела, тогда, в последнюю, как думала, ночь своей жизни. Даже знай она изначально, что он – князь, все равно точно так же ответила бы на его прикосновение. Ей это было нужно. Благодаря тем нескольким минутам они стали тем, чем всегда бывают любовники: людьми, избавленными от лжи происхождения, разницы крови. Их беззащитность оказалась абсолютной, словно они сняли кожу и соединились при помощи голых нервов. Женщина и мужчина, которые жертвуют друг другу мгновения забытья. Но он был князем…

Князем, приказавшим везти ее через сотни миль пустыни.

Это было острие, терние, вокруг которого накручивался ее гнев. Имея в караване тысячи людей, чародеев и лекарей, князь без проблем мог бы отослать ее в горы или оставить под хорошей – наилучшей – опекой в первом попавшемся оазисе. Но нет, он решил, что его – как там? – «плененная львица» отправится на юг как украшение триумфального возвращения и очередное животное для его коллекции. Только вместо клетки с железными прутьями он использовал шелковые бинты и туманящие разум микстуры, данные рукою услужливого отравителя.

Смех тетки прозвучал с легким упреком. Деана…

Да. Нет нужды себя обманывать. Сухи, возможно, слуга князя, но есть слуги – и прислужники. Наверняка не давал бы ей ничего, что не было бы необходимым. Разве что она совершенно ошиблась в оценке этого человека.

Деана поднялась с постели и чуть не вскрикнула. Он был там. Князь собственной персоной. Сидел в двух шагах от ее постели с таким лицом, будто ничего и не случилось. Такие люди, как он, – говорил ей, когда они повстречались впервые, – умеют вести себя очень тихо.

– Чувствуешь себя получше?

Она не ответила, осматривая стены шатра. Искала чужого движения в шелках, тени, щели. Чего-то, что говорило бы о присутствии стражников. Невозможно, чтобы после всего у него нашлось достаточно смелости, чтобы прийти в одиночку.

– Сухи рассказал мне, что ты встретила Самия. И что Сухи поведал тебе, кто есть кто. Ты не так должна была об этом узнать. Хотел объяснить тебе это сам… в нужный момент. Нас похитили, потом вдруг привезли тебя, иссарскую женщину. Странно и подозрительно – иссаров редко берут в плен. Я обещал бандитам, что со мной не будет проблем, если не обидят тебя, но мы все равно подозревали – я подозревал – коварство, отравленный цветок… Решил тебя проверить. Ты не удивилась и глазом не моргнула, когда я представился как Оменар Камуйарех. Так звали одного из моих учителей. Ты мне поверила. Я ощущал это в твоем голосе, в языке твоего тела, когда я к тебе прикасался. Потом… не было случая, я не знал как… Думал, что мы умрем. Хотел, чтобы тогда ты была со мной, а не с князем.

– Этого бы никогда не случилось, – сказала она спокойно. – Ты сам так говорил. И лучше не забывай об этом. Ты и правда за меня заступился?

– Да. Если ты и правда была иссарской женщиной, твои умения могли бы…

Он прервал себя, но было уже поздно.

– Оружие. С самого начала ты видел во мне только оружие. Твою… прирученную львицу, верно? Как в одной из ваших сказок. – Деана сжала кулаки. – И что я? Трофей? Закроешь меня в клетке и станешь возить по улицам?

Щеки у него чуть потемнели, но вдруг он улыбнулся насмешливо:

– Только если ты этого сильно захочешь. Кроме того, у льва должны быть когти. Ты говорила, что владеешь тальхерами.

Он отвел руку назад и вынул две сабли в широких, украшенных драгоценностями ножнах. Камни вились вокруг оковки, блестя желтым и красным, словно кто-то подвесил там волшебные огни. На ножнах, окрашенных в темно-синий цвет, был соткан из маленьких жемчужин рисунок пикирующего орла. Рукояти и эфесы сабель украшали золото и изумруды.

Она не притронулась к оружию. Это было таким… банальным.

– Ты полагаешь, что женщину иссарам тоже можно подкупить драгоценностями? Теми, что маскируют собой дешевую имитацию оружия?

– Оцени сама. Не украшения, а то, что под ними.

Она позволила ему некоторое время сидеть с подарком в протянутой руке, но потом воспоминание о том, как она стояла безоружной против троицы княжеских гвардейцев, пересилило.

Она взяла сабли, вынула первую из ножен, чтобы оценить клинок, и замерла. На клинке, чуть повыше эфеса, стояла столбиком пустынная мышь, выгравированная во всех мельчайших подробностях. Пива. Деана проверила второй тальхер. Если ее мастер не ошибался – а об этом оружии он знал все, – пива была правильной. Девушка осторожно вынула обе сабли. Светлая сталь, изломанная в трети ширины голубоватой линией закалки, что шла по всему клинку. Острый, словно игла, кончик, четко обозначенное перо, спинка широкая и гладкая. Кривизна шла двумя идеальными дугами. Красота в чистом виде.

– Настоящие?

– По крайней мере так меня убеждал купец, у которого я их приобрел. Это популярное оружие, особенно на юге пустыни, но и у нас многие его любят. Говорят, Ваэрин т’Болутаэр делает от шести до дюжины их ежегодно, а за оружие его платят трехкратный вес клинка в золоте. Оно того стоит?

– Наверняка. – Деана спрятала клинки в ножны. – А ты? Сколько заплатил?

– Не много. Осиял купца княжеским величием. Они подойдут для тебя?

Деана вытянула перед собой второй тальхер. Оружие лежало в руке, словно выкованное по ее личному заказу.

– Да. Только рукояти и ножны не подходят.

– Потому что их изготавливали отдельно. Это был заказ для какого-то калехийского аристократа, который наверняка держал бы сабли на стене, чтобы раз в год, в Праздник Углей, повесить их на поясе и пойти в храм. Полагаю, что отковавший их мастер предпочел бы для них другую судьбу.

О да. Ваэрину т’Болутаэру, говорили, было уже шестьдесят, и он сделал чуть меньше двухсот пар тальхеров. И каждая из них обладала собственной историей. Его оружие подделывали, как и знак Стоящей Мыши, – и подделывали издавна, но ее учитель, который знал старого мастера, раскрыл ей небольшой секрет. Пив было две, обе на внешней части клинка, но знак на левой сабле представлял собой зеркальное отражение мыши справа. Но на хвосте правой всегда был маленький дефект. Подпись мастера. Бóльшая же часть подделок стремилась к совершенству, те, кто изготавливали их, создавали прекрасные гравировки и вряд ли понимали простую истину, что совершенство недостижимо.

– Да. Он наверняка выбрал бы для них другую судьбу. Я не могу их принять.

– Они твои. – Князь встал, сделав жест, словно отталкивая от себя нечто, и вдруг из него исчезла вся мягкость и свобода, Деана же увидела перед собой владыку. – Ты не оскорбишь меня отказом принять подарок. Можешь фыркать сколько угодно, но ты спасла мою жизнь, а это означает, что на мне лежит ответственность. Я обещал себе, что, едва лишь караваны снова пойдут через пустыню, я отошлю тебя домой с подарками, которые затмят все, что тебе приходилось видеть, – и так оно и будет. Но пока что ты должна выздоравливать и набираться сил. Будешь моим почетным гостем, и я скоро пришлю сюда женщин, чтобы они пошили тебе соответствующие одежды. Можешь им помочь, либо же они оденут тебя так, как посчитают необходимым. А теперь лежи и отдыхай, потому что через три дня мы выступаем.

Он вышел, оставив ее с приоткрытым ртом и со словами отповеди на губах, которая сорвалась с них, лишь когда полы шатра опали. Деана заскрежетала зубами.

Раз так – пусть так.

* * *

Она тренировалась, когда появились три женщины – швея и две молодые невольницы, чей статус выдавали шелковые ленты на шеях. Еще одни невольницы, замеченные Деаной, и ей пришлось признать, что выглядели они ухоженными и довольными своей судьбой. Одна к тому же была беременной, а когда почувствовала, что воительница смотрит на ее живот, легонько погладила по нему и улыбнулась с гордостью, а значит, беременность ее не была плодом изнасилования или дурного отношения.

Деана знала, что на Дальнем Юге рабство распространено, а плантации специй, разведение шелкопрядов, прядение и ткачество, что из года в год наполняли княжескую сокровищницу золотом, существовали исключительно благодаря труду невольников. И выглядело все так, будто подобная судьба не настолько уж и дурна.

Швея, скелет, одетый в великоватое ей зеленое платье, остановилась на середине шатра и кивнула беременной девушке, которая поклонилась и прошептала:

– Нас прислал князь… Князь приказал одеть тебя, госпожа.

– Меекханский? Еще один человек, владеющий этим языком? Я начинаю подозревать, что мы в Империи.

– Некогда я служила у меекханского купца, госпожа. Он меня научил. Много купцов Империи живут в Коноверине, а еще больше меекханцев попали сюда после войны с кочевниками.

Это было правдой, война, что случилась более двадцати лет тому, разбросала сотни тысяч жителей Империи по половине мира. Попадали они и в Великие Степи, а оттуда – всюду, где покупали рабов. А порой они удобряли землю вдоль невольничьих путей.

– В караване немало людей говорит на меекхе: купцы, провод…

Рявканье женщины в зеленом остановило ее на полуслове. Девушка обменялась со швеей несколькими фразами, присела в поклоне и взглянула на Деану:

– Госпожа Геверсайя сказала, что я должна говорить по теме, и спрашивает, выразил ли князь какое-то пожелание относительно твоих одежд, госпожа.

– Прекрасно, теперь ты каждую фразу станешь начинать и заканчивать этими «госпожами»? Скажи нашей… вешалке для одежд, что я сама покажу вам, какие должны быть наряды, сама подберу цвета и дополнения. А если она осмелится изменить хотя бы мелочь… – тальхер выскочил из ножен и оказался в пальце от носа старшей женщины, – то я очень разгневаюсь.

Если уж князю нужна полуприрученная дикарка – он ее получит.

Выбор тканей затянулся на четверть часа. Деана отбросила все радужные, разноцветные, вручную раскрашенные шелка и батисты, все пастельные, желтые, ярко-красные, синие, кобальтовые и сапфировые штуки тканей, за которые в родной афраагре большинство женщин дало бы себя порезать на кусочки. Швея вздыхала, возводила глаза горе$, всплескивала руками и приказывала нести все новую материю. Наконец им попалось нечто, что женщина взяла с таким выражением, словно поднимала шкурку, сброшенную змеей, – штуку обычного, хотя и мелкотканого полотна цвета кремовых скал, освещенных пурпуром закатного солнца. Деана широко улыбнулась и кивнула:

– Это.

К материалу они подобрали еще несколько локтей белого сукна, восемь футов обычной веревки, служащей для привязывания животных, и – единственная уступка для любящих разноцветие коноверинцев – несколько ярких лент.

Княжья швея смотрела на эту несчастную горку с истинным отчаянием, но Деана была безжалостна:

– За работу!

* * *

На следующий день Деана вышла из шатра, одетая в простейший ноасм и та’чаффду, наброшенную поверху и подвязанную куском шнурка, обшитого красной тесьмой. В руке она держала подаренные тальхеры. И направлялась туда, откуда доносился стук молотов, запах кож и горящего огня.

С десяток шатров встали несколько на обочине, чтобы их работа не мешала важным персонам. Были тут сапожники, шорники, кузнецы, пекари, портные, оружейники. Никаких ювелиров, торговцев парфюмерией или кондитеров – только солидные ремесленники, необходимые для жизни такого большого каравана. Деана со знанием дела глядела на коллекции сабель и мечей, разложенных на стойке перед одним из шатров, а потом вошла внутрь. Оружейник, черный, словно ночь, приветствовал ее внимательным взглядом из-под густых бровей.

Деана положила перед ним оружие.

– Убери это, – проехалась она пальцем по камням и жемчужинам, украшающим ножны. – Все это.

– Сакари?

– Да, сакари. – Чтобы он лучше ее понял, она подцепила ногтем одну из жемчужинок и вырвала. – Сакари.

Он кивнул, после чего притронулся к украшенной рубинами рукояти:

– Сакари хана?

– Да. – Она отыскала взглядом одну из сабель с рукоятью, обтянутой акульей кожей. – Сделай так, – показала рукой.

Он глянул на нее и спросил:

– Орги? Савенры? Муши? О… плата, – добавил на меекхе.

Наверняка знал, с кем имеет дело, но уговор есть уговор. Деана вручила ему выковырянную жемчужинку.

– Оплата, – указала она на остаток украшения.

Наверняка это было больше, чем он мог бы заработать и за полгода, даже если бы обслуживал только людей из окружения самого князя. Несколько секунд мастер буравил ее взглядом, потом отвернулся и исчез за завесой, делившей палатку надвое. Через несколько мгновений вернулся с ящичком, из которого вытащил двое еще неоконченных, обшитых черной кожей ножен для тальхеров. Вынул ее саблю, причмокнул с пониманием при виде пивы и примерил оружие к своему изделию. Оно подходило почти идеально, пару поправок и новая оковка – и все вместе создаст прекрасный комплект.

Мастер положил на одном конце стола украшенные драгоценностями игрушки, а на другом – черные ножны, и начались торги. В результате в собственность Деаны перешла и пара коротких кинжалов, серповидный нож в украшенных серебром ножнах и два новых черных пояса к тальхерам, к тому же немалый кошель с золотыми и серебряными монетами. Похоже, она и правда наткнулась на честного ремесленника.

– Завтра? – Она указала рукой на солнце и сделала круговое движение.

Он улыбнулся, блеснув белыми зубами:

– Завтра.

Она вышла, забрав кинжалы, нож и кошель. Обмен, который удовлетворил обе стороны, – наилучшая торговля в мире.

* * *

Утром третьего дня шатры свернули и загрузили на повозки или хребты верблюдов, ослов и мулов. Проводник каравана расставил всех по своим местам, отряды одетых в желтое всадников окружили оазис кольцом в полмили, другие же, спешившись, стояли колоннами между повозками и стадами животных. Чародеи освобождали Силу в землю и воздух в поисках признаков опасности. Выход княжеского каравана напоминал первые движения небольшой армии, начинающей кампанию.

Когда они выступали на юг, вел их огромный слон, несущий на себе багровый балдахин, под которым сидел мужчина с глазами, закрытыми бельмами. Погонщик похлопывал серого гиганта по голове, шептал ему что-то на ухо и, похоже, чувствовал себя счастливей некуда. Но все поглядывали на женщину, идущую свободным шагом на расстоянии от животного.

Ржавые одежды, касающиеся земли, темная материя, закрывающая лицо, два черных ремня на бедрах, сабли в таких же черных широких ножнах. Свободный шаг. Все знали, что иссарская женщина еще пару дней назад ехала на повозке, слишком слабая, чтобы даже сесть, но теперь она, похоже, готовилась пешком преодолеть двести пустынных миль.

Иссары и правда были живучими, словно самаи.

Слепой мужчина сдвинулся чуть вперед и хлопнул парня по плечу:

– Как она выглядит?

Выслушал его описание, задумчиво огладил бороду и загадочно улыбнулся.

– Ее одежда что-то значит? – спросил молодой погонщик.

– Конечно. Черные ремни сабель, простая одежда. Говорят примерно вот что: я – паломница, не мешай мне в моем путешествии. Язык цвета для иссарам чрезвычайно важен. Красный означает невинность, синий – траур, белизна – смертельная опасность, желтый – поиск собственного пути в жизни. А вот черные ножны тальхеров говорят: я не желаю твоих подарков, ты меня задел, я гордая и сердитая. Это сообщение на универсальном языке женщин.

– Надо бы мне знать эти языки. Знать, как ты.

– Иссарскому я могу начать тебя учить хоть сейчас. А вот этого второго ни я, и никакой другой мужчина, никогда не узнаем до конца. – Улыбка слепца была неясной, словно пустыня. – Передай Эвикиату, что сегодня мы сделаем дневной постой чуть более долгим. Начнем на час раньше и выдвинемся на час позже.

– Он будет недоволен, постоянно требует спешить.

– Неважно. Если она от усталости упадет в обморок, мы потеряем два дня, а не два часа. А поверь мне: мое знание языка женщин указывает, что нам пришлось бы ее связать, чтобы она оказалась на спине какого-то животного.

Князь вернулся на свое место, налил себе вина и поднял кубок в тосте:

– За путешествие. И за проблемы с переводами.

Глава 16

Парус забился и сник, потеряв ветер. Найвир умело его зарифил, а Домах перешел на нос, чтобы выскочить и вытянуть лодку на берег. В этом месте отлив обнажил узкий фрагмент пляжа, а значит, у них был шанс провести ночь на твердой земле, а не как прежде, на неустойчивой скорлупке в миле от берега.

Амонерия была исключительно негостеприимна для кораблей. Лишь устья рек и окрестности Каманы оставались благосклонны к морякам, остальная прибрежная линия выглядела как здесь: отвесная скала и узкий пояс каменистого грунта, регулярно заливаемый и обнажающийся в ритме приливов и отливов океана. Это была одна из причин изоляции острова. С другой стороны, если у кого-то нашлась бы толика отчаянности и крепкая веревка, на клиф удалось бы взобраться, а потому использовать морские пути вокруг острова оставалось выгодно.

Они втянули лодку на берег и после безрезультатных поисков куска сухой земли решили спать на ней. Лучше уж так, чем очередная ночь плавания в темноте, да и Альтсин не настолько доверял своим умениям, чтобы рисковать встречей с подводными скалами.

Лодка двадцати четырех футов длины и почти восьми ширины была типичной для этих вод рыбацкой шаландой: солидной, тяжелой, снабженной треугольным парусом и серьезным рулем. Наверняка нанять ее стоило немалых денег, но если приор таким-то образом мог быстро и без лишних слухов избавиться от своей «проблемы», то цена наверняка не играла никакой роли. Кроме того, вор не удивился бы, если бы счет за все это старик выставил Совету Каманы.

Хорошо еще, что «проблема», от которой избавлялся город, не доставляла хлопот им. Правда, миновало десять дней со времени разговора с Энрохом, прежде чем девушка окрепла настолько, чтобы справиться с тяготами путешествия, но благодаря этому от нее была польза и на борту. Вместе с Найвиром она натягивала парус, помогала прибирать палубу и даже могла стоять у руля и держать лодку по курсу, правя по положению солнца. Но все еще продолжала сохранять дистанцию. А это значило, что реквизировала для себя весь нос лодки, обозначив границу ножом, воткнутым в лавку, от их разговоров отделывалась короткими фразами, причем лишь когда ее спрашивали, и проводила бóльшую часть времени, устремив взгляд в двигающийся с левого борта берег.

Удивительно, но свободней всего она вела себя рядом с Домахом, словно великан был ее добрым дядюшкой. Раз-другой она даже заговорила с ним первой, хотя то, что он не знал ее языка, как и она меекханского, ограничивало их беседы до бурчаний и улыбок сильнее, чем обет молчания, который все еще запечатывал монаху рот.

Что ж, обычно хватает и того, что люди не пытаются друг друга поубивать.

Если говорить о мореплавании, то оба монаха оказались сообразительными и внимательными учениками. Потому Альтсин не предвидел серьезных проблем с тем, чтобы добраться до Конхтийского полуострова. Завтра, самое большее послезавтра, они минуют устье Малуарины, и двумя днями позже доберутся до земель уверунков. Там они высадят девушку и вернутся, а поскольку на обратном пути их станет подгонять морское течение, дорога должна занять на день меньше, чем они потратили, плывя на юг. Тому поспоспешествует и теплая погода: в Камане некоторые утверждали, что нынче самая ранняя весна за много лет. Аура была почти летней, без дождей, а океан не лупил в остров привычными штормами.

То есть ждало их милое путешествие.

Прежде чем они легли спать, Альтсин оглядел клиф. Стена высотой в сто футов не имела никакой тропы наверх, могущей привести к ним непрошеных гостей, но все же он решил, что будут по очереди дежурить. Длинная веревка вполне способна заменить крылья, а местные могли перерезать им глотки раньше, чем поняли бы, что имеют дело с монахами. А пойми они, что один из «братьев» – девушка из-за реки, сделают это непременно. Потому что истина выглядела так, что, принимая во внимание сложные племенные отношения между сеехийцами, Йнао будет в безопасности лишь на собственной стороне острова.

Альтсин дежурил первым, понимая, что пока он все равно не уснет. На море то, что мучило его со времен злосчастной вылазки в Храм Меча, утихало и замолкало, как всегда. Возможно, причиной была тяжелая работа, необходимость следить за ветром, парусом, рулем, идущими волнами, непрерывная концентрация и сосредоточенность, из-за которых он оставался слишком измучен, чтобы думать о собственных страхах. А может, контакт с бескрайним пространством океана ввергал в удивление даже полубожественную сущность. Будь Альтсин уверен, что так продолжалось бы всегда, нанялся бы на корабль и годами не сходил бы с него. Но последняя такая попытка закончилась плохо, да, кроме того, это оказалось бы трусостью, задвиганием проблемы в угол. А тот сукин сын не имел никакого права сидеть в голове Альтсина. И лучше бы ему понять это как можно скорее.

Но сейчас дело было в чем-то другом.

С того мига, как они оказались в лодке, вор ощущал сильное – и все увеличивающееся – чувство утраты вместе с растущим подспудным страхом. Правда, внезапные эмоции и желания уже не атаковали его неожиданно, но вместо этого он чувствовал себя словно человек, одетый в много слоев мокрой одежды, которая с каждым движением высасывала из него энергию. Но он все еще не мог установить причину этого страха, кроме того, что каким-то неясным образом тот связан с островом. И что это не мифическая долина Оума, хотя страх перед каким-то племенным, но несомненно сильным божком был бы понятен для увечного авендери. Но нет. Речь шла об острове как о целом.

По сути, он впервые отдалился от Каманы, а та была слишком… континентальной, чтобы увидеть в ней истинное лицо Амонерии. Теперь же он его лицезрел, а скорее, ощущал скрытую в ней сущность и… боялся? Боялся… людей? Сеехийцев? Альтсин отыскал ее, лежащую на носу. Девушка не вызывала в Реагвире страха, и все же…

Стоп. Стоп…

Он вдохнул и медленно выдохнул. Это ни к чему не приведет, такое решение, поиски объяснений, попытка интерпретации теней, полос страха и осколков эмоций существа столь мощного, как Кулак Сражений Владыки Битв. Это как если бы на основании вони пущенного кем-то ветра пытаться догадаться, о чем думал во время ужина тот, кто этот ветер произвел.

Альтсин улыбнулся. Да. Шутка всегда помогает. Пока его не покинуло чувство юмора, до тех пор есть шанс. Люди, не способные шутить, падут на колени перед любой встреченной ими силой и станут в тревоге ждать, что принесет им судьба. Альтсину было десять, когда он взял судьбу в собственные руки, и до сих пор он не отпускал ее, а если Эйфре это не нравится, то она может отпечатать свой божественный поцелуй на его заднице.

Он проверил время по звездам. Еще немного – и можно будить Домаха, а самому попытаться вздремнуть. Им нужно было сняться до рассвета, прежде чем океан покроет пляж.

* * *

Следующую ночь они провели в лодке в какой-то полумиле от берега, где пылали костры, а дикие фигуры танцевали вокруг них под ритм музыки, которая даже с такого расстояния лезла в уши какофонией пищащих неприятных звуков. Похоже, на клифе встала ка’хоона – группа молодых воинов: холостых и имеющих ограниченные права на наследование имущества после родителей.

Обычно входили в нее четвертые, пятые и более поздние сыновья, а порой и изгои из кланов, потомки тех, кто по какой-то причине оказался из него удален. Такие отряды, насчитывающие от нескольких до пары десятков воинов, ходили по всему острову и были основой легковооруженной пехоты любого племени: метатели дротиков, лучники и разведчики. И именно они непрестанно раздували тлеющие угли войны.

Для тех юношей, что не наследовали ничего, кроме оружия и одежд, единственным шансом выйти в люди служили трофеи и военная слава. Рейды на территории соседей, похищение животных, женщин и детей, поимка пленных, которые позже умирали во славу своих победителей, были единственным смыслом их существования. Это Найвир посоветовал провести ночь в море. «Даже стая бешеных собак менее опасна, чем группа юношей в подпитии, подзуживающих друг дружку к выражению отваги и мужественности», – говорил он, поглядывая на берег.

Альтсин с ним согласился. В Понкее-Лаа тоже встречались такие группы, главным образом среди молодых хулиганов. Порой было достаточно неосторожного слова или взгляда, чтобы ради развлечения они забили кого-нибудь насмерть, а схватки между бандами таких подростков были кровавей и безжалостней, чем войны между воровскими гильдиями, где, по крайней мере, существовали хотя бы какие-то правила. Как видно, законы, управляющие людьми, везде одинаковы – без разницы, из какой страны те происходят.

Альтсин поделился этими соображениями с молодым монахом, в ответ его удостоили рассказом о бандах сельских парней, что бьются друг с другом во славу своих селений, о конкуренции между подмастерьями разных цехов, что часто кончалась переломанными руками и ногами – а то и смертью, – и о бандах болельщиков в разных городах Империи, что делились на фракции и могли вызвать беспорядки, опустошавшие целые районы. Эти последние несколько поутихли после войны с кочевниками, когда император приказал рекрутировать многих в армию, аргументируя тем, что уж если они так сильно любят сражаться, то у Меекхана не будет лучших защитников. И все эти группы объединяло одно: почти полностью они состояли из молодых мужчин, у которых не было ни жен, ни детей.

Порой заговорить с братом Найвиром – все равно что проковырять дыру в плотине.

Но, учитывая, что Йнао отзывалась лишь словом-другим, а Домах все еще находился под клятвой Мертвых Уст, Альтсин как-то с этим смирился. Лучше дикий поток слов, чем мрачное молчание.

Огни на берегу погасли ближе к полуночи. Вор прикидывал, праздновала ли эта ка’хоона завершение какого-то рейда, оплакивая танцем и пением своих мертвецов, – или лишь готовилась к походу. Так или иначе, этой ночью они тоже сторожили, потому что полмили от берега могли обеспечить безопасность, но лучше было не искушать судьбу.

В следующий полдень они миновали устье Малуарины. Удивительно узкое и негостеприимное. Вести, передаваемые странствующими на юг монахами, гласили, что в реке порой до полумили ширины, но устье ее резко сужается до каких-то трехсот ярдов, из-за чего река не столько впадает, сколько выстреливает в океан со скоростью горного потока. Воды ее были мутными и бурыми, а потому и лодка вплыла из темной зелени в бурую серость и сразу же, подталкиваемая сильным течением, принялась удаляться от берега. Ничего удивительного, что никто не пытался использовать это место для порта: даже двухсотвесельная галера не сумела бы войти в устье Малуарины.

Альтсин позволил реке еще с милю нести их в глубь океана, прежде чем развернул нос лодки к берегу. Ветер им помогал, но все равно прошло полдня, прежде чем они снова приблизились к суше.

Вор искоса поглядел на девушку. Та сидела подле мачты и впервые со времени, как они покинули Каману, широко улыбалась. Словно проход через устье снял с ее лица невидимую маску. До полуострова была пара дней дороги, но теперь – по крайней мере для нее – они плыли вдоль «своего» побережья. Здешние кланы могли быть враждебны к уверункам, но враждебностью известной, без яростной ненависти, которую испытывали друг к другу север с югом. Существовал немалый шанс, что, даже если девушку нынче схватят, авторитет Энроха и монахов Великой Матери ее охранит.

Альтсин улыбнулся ей и заговорщицки подмигнул. Удивительно, но она не фыркнула и даже не сверкнула ему перед глазами ножом: просто подошла и села рядом.

– Извини, – сказала она по-меекхански.

Он взглянул на нее удивленно:

– Вроде бы ты не знаешь меекха.

Она перешла на сеехийский:

– Не знаю, он научил меня этому слову, – и указала на Найвира.

– Зачем?

– Потому что в моем языке его нету. Нет слова, которое можно сказать, когда сделано что-то дурное, если ты кого-то обидел и нужно просить прощения, не теряя при этом чести. Мы можем это делать, молить о том, чтобы нашу вину простили, но это всегда связано с потерей чести. Тот, кто признается в ошибках, – теряет лицо. Лучше погибнуть. – Она вздохнула. – У нас нет слова «извини», нам сложно просить о таком, а вместо «спасибо» мы часто говорим «я тебе этого не забуду», что звучит словно угроза.

– Немало вещей у вас навыворот.

О чудо, она ответила на его слова улыбкой:

– Да. Моего отца называют Малый Кулак, потому что, когда он сжимает кулак, тот – вот такой, – раздвинула она ладони на расстояние не меньшее чем восемь дюймов. – До сих пор рассказывают, как он двумя ударами убил трех воинов из племени вырвыров.

– Должно быть, неплохая история.

– Да, – кивнула Йнао, однако не выглядела готовой рассказывать.

Альтсин не настаивал, хотя тишина потихоньку становилась неловкой.

– Слово «извини» не настолько уж и дурное, – произнес он, чтобы поддержать разговор.

– Нет. Его нужно знать. Ваша богиня, Великая Госпожа, говорит, что люди делают ошибки, потому что такова их судьба, а значит, если кто-то желает ошибку исправить и просит о прощении, оно должно ему быть даровано безо всякого ущерба для чести.

Хм. Десять дней в монастыре. Это многое объясняло.

– Приор разговаривал с тобой, пока ты набиралась сил, верно?

Это похоже на Энроха: мучить безоружную девушку религиозными проповедями.

– Да. Каждый день. «Извини» – это сильное слово, можно его сказать, когда разбил глиняную чашку – и когда убил чьего-то отца. И оно подействует.

Что ж, похоже, она не все поняла так, как того хотел монах.

– Знаешь, если бы это слово действовало всегда, не было бы войн, сведения счетов, мести, резни и убийств на всем континенте.

– Знаю, – кивнула она и несмело улыбнулась. – Отец приор говорил, что «извини» – это сильное слово, но оно словно нож, который нельзя острить…

Ох, эти религиозные экивоки.

– В каком смысле?

– Чем чаще мы его используем, тем больше оно затупляется и хуже срабатывает. Истинное искусство – это жить так, чтобы не приходилось его то и дело повторять.

Вор замер, стиснув румпель так, что дерево затрещало. А потом его согнуло напополам: мощно, словно запряжка из четырех лошадей пыталась резко стащить его с лавки, руль повернул лодку боком к волне, девушка коротко вскрикнула, сидящий под мачтой Найвир наклонился, ныряя под пролетающий поверху бом, парус затрепетал, теряя ветер… Домах вскочил и двинулся к Альтсину с выражением беспокойства на лице.

А он видел все это и одновременно не видел. Не мог видеть, потому что глаза его были закрыты, но одновременно видел… знал, что происходит в лодке, благодаря каким-то чувствам, которых он даже не мог назвать. Видел, как Найвир перепрыгивает над ним и перехватывает руль, разворачивая их носом к волне, как Домах осторожно поднимает его и укладывает на бухту каната рядом с мачтой, а девушка… он видел ее лицо… уже видел, раньше… такой рисунок глаз, носа и бровей. И те слова, которые раздались. Чтобы не приходилось то и дело извиняться… Чтобы не приходилось… Не придется… не буду… Останься со мной… можешь отсюда уйти… ты не должен… не буду… извини…

Извини.

Он чувствовал его. Каждым нервом, каждой частицей тела. Реагвир, фрагмент его души, который получил самостоятельность и перестал уже быть Реагвиром, пробуждался и осматривался вокруг. Был словно… бабочка, пытающаяся выйти в мир. Что остается в личинке, когда бабочка распрострет крылья?

Нет.

Не-е-е-ет!

Он выгнулся, колотя затылком в борт. Изо рта потекла слюна, глаза его запали внутрь. Нет. Если хочешь – сражайся, рви мое тело в клочья, но ты меня не охватишь.

Ну же, сукин ты сын! Давай!

Его начала колотить дрожь, и вдруг раздался самый жуткий звук, какой он только слышал в жизни. Словно кто-то пытался испечь в медной трубе несколько котов сразу.

«Это я, – почти удивился он. – Это мое горло издает такие звуки. Странно, потому что я вот уже какое-то время не дышу». Удивительно ясные и спокойные мысли. Он почувствовал во рту и на лице кровь.

А потом что-то приподняло его вверх и обездвижило. Он дернулся, вернее, что-то дернуло им, но с тем же успехом могло попытаться вылезти из-под киля морского судна.

Мир закружился, обернулся несколько раз вокруг своей оси и провалился в бездну.

* * *

Очнулся Альтсин в лодке, укрытый пледом, но, несмотря на это, промерзший насквозь. Его мотало во все стороны, в ушах шумело, а рот наполняла горечь, густая, как корабельная смола.

Он не двигался.

Над ним было звездное небо, а в голове его – море, широкое и бурное; мир продолжал кружиться. Что случилось? Что с ним произошло?

Он откашлялся и сплюнул. Потом еще раз. Сильнее.

Кто-то оказался рядом, помог сесть, приложил к губами бутылочку с горьковатой жидкостью.

– Не спрашивай, что это такое, – зашелестел ему на ухо голос Найвира. – Йнао насобирала каких-то трав на этом острове и утверждает, что они тебя не убьют. Да и сама отпила немного этого отвара.

Несколько глотков измучили вора больше, чем если бы он единолично шел на веслах от самой Каманы. Он вздохнул и покачал головой, давая знать, что уже достаточно.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Я думал, что это ты нам расскажешь. У тебя был какой-то приступ, Домах едва сумел тебя удержать, а ты чуть не захлебнулся кровью. Выглядело все скверно.

Альтсин осмотрелся. Каменистый пляж, какая-то возвышенность рядом, что-то, что могло быть либо усохшим деревом, вцепившимся в ее вершину, либо исключительно худым гигантом, засмотревшимся в горизонт.

– Где мы?

– На маленьком островке, где-то в миле от берега. Плыли половину дня в поисках места для безопасного ночлега. Могли бы прибыть и раньше, но решили не рисковать встречей с местными. Это кланы вырвыров, а они уверунков не любят. Я слабо говорю по-сеехийски, Домах не говорит вообще, а Йнао они наверняка бы сразу захватили в плен. В конце концов нам удалось высмотреть этот островок, и мы решили, что заночуем здесь и попытаемся поставить тебя на ноги.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что это, собственно, значит. Островок, кусок скалы вдали от Амонерии, сейчас ночь, а ночью никто не плавает вокруг острова, если только нет большой нужды, а потому это наверняка безопасное место. Горячий отвар.

– Вы развели огонь, – сказал он.

– Маленький, в яме, выкопанной в земле на закрытой холмом стороне острова. Трудно вскипятить что-нибудь без огня.

– Где остальные?

– На другой стороне. Там не было места, чтобы тебя положить. Сумеешь дойти?

Это были очень долгие и мучительные тридцать шагов, и Альтсин бы их не одолел, если бы не Домах: вырос из темноты, словно кусок живой скалы, подхватил его и посадил на прикрытый пледом камень.

– Спасибо.

Тот лишь кивнул. Альтсин окинул взглядом их лагерь, все еще дымящуюся дыру в земле, несколько больших и малых камней, что выполняли роль сидений, и каменную стену за спиной гиганта.

– Я так понимаю, что мы и сегодня ночуем в лодке? – спросил он.

Йнао показалась из-за спины Домаха и подала вору миску с оловянной ложкой. Его вкусовые рецепторы распознали какое-то разваренное мясо и кашку из сухарей. Наверное.

– Ты болен, – заявила она равнодушным тоном.

Ему же этот тон не понравился. Энрох никогда не вспоминал о суевериях и предубеждениях сеехийцев насчет людей, больных странными хворями, но, когда они доберутся до места, одно слово девушки может решить вопрос о его жизни и смерти.

Потом он почувствовал устремленный на него взгляд монахов и понял, что придется ему обманывать не только ее.

– Да. Болен. – Он осторожно набрал еще одну ложку кашицы и сунул в рот.

Его желудок, как ни странно, не слишком-то сопротивлялся.

– Давно?

Лучшая ложь – та, у которой фундамент, стены, а то и крыша построены из правды.

– Несколько лет. – Он сглотнул, облизнул ложку и воткнул ее в еду.

– И оно всегда так? Тебя колотит, тошнит, из носа и ушей идет кровь?

– Нет. Такой приступ у меня впервые.

– Выходит, твоя болезнь усилилась?

– Выходит.

Сеехийка смотрела на него и молчала. Он знал, какой прозвучит вопрос, еще раньше, чем она открыла рот.

– Можно ли этим заразиться?

– Нет. – Он выгреб кусочек мяса, сунул в рот. – Это болезнь головы. Не зараза.

Неплохо. Он ответил на все вопросы и ни разу не соврал. Фундамент, как и было сказано. И он прекрасно знал, что имеет в виду девушка. О верности, которую сеехийцы выказывали в отношении к собственному клану, ходили легенды. Йнао скорее утопила бы лодку, чем принесла к своим какую-то эпидемию.

– Он говорит, – указала маленькой ручкой на Найвира, – в монастыре ты не болел.

«Думай, – подогнал он себя, – думай, дурень».

– В Камане… я мог предвидеть приступы. Чувствовал металл на губах, слышал странный шум, двоилось зрение. Тогда я сбегал… закрывался в комнате, привязывал себя к кровати и сжимал зубами кусок ремня. Никто не знал. На лодке… Трудно сбежать. Кроме того, вот уже месяц не было симптомов, и я думал, что выдержу дольше.

Девушка вопросительно поглядела на молодого монаха.

– Да. Брат Альтсин… много раз исчезал… Не предупреждал. Уходил без слова.

Сеехийский Найвира был убог, но это даже лучше. Да и уходы Альтсина получили простое, логичное объяснение. Кто бы подумал, что пригодятся. Ложь приобрела стены.

– Знаешь, откуда эта болезнь?

Альтсин пожал плечами, сунул полную ложку в рот и мысленно улыбнулся. В принципе отчего бы и нет? Правда же ценнее золота.

– Я повстречал на континенте одну из ваших ведьм, с того времени у меня проблемы. Не знаю даже, сделала она это специально или случайно. Ищу ее, чтобы просить о помощи. Иначе я умру.

И крыша. Строение закончено, а он, если честно, так и не соврал.

Йнао молчала.

– Это ведьма из северного племени?

– Да.

– Она тебе не поможет. Они хуже всех. В битве накладывают заклинания, что отбирают у людей разум, и смеются, когда ты бросаешься на собственные мечи. Ты должен поискать помощи в другом месте.

– Я искал. Никто не может вылечить, потому нужна она. Мы не расстались врагами.

Кажется, она улыбнулась, хотя он мог и ошибаться в сумраке. Ну да, тут как с Цетроном. Если бы сеехийская ведьма посчитала его врагом, он наверняка был бы уже мертв.

Все смотрели, как вор ест. Напряжение, что он чувствовал раньше, явно ослабло.

– Заночуем здесь, но спать будем в лодке, – прервал тишину Найвир. – Тут удобней. Отплывем утром.

Альтсин опорожнил миску и отдал девушке. Та взяла без слова и уселась рядом с Домахом.

– Ты плавала в здешних водах раньше?

– Иногда. Возле этих берегов хорошая рыбалка. Вырвыры нас не любят, но море они не любят еще больше. На их побережье нет ни одного места, где можно причалить лодке, а потому они не слишком хорошие мореплаватели.

– А у вас? Будет где высадиться?

– Есть несколько заливов. Глубоких и безопасных. Я покажу дорогу. Будем там послезавтра, если не…

– Если у меня не случится приступ?

– Да. – Она послала ему взгляд, который мог значить все что угодно: от немого вопроса до предупреждения.

– Я не знаю, повторится он или нет. – Альтсин закутался в плед. – Впервые так сильно…

– Ты уже говорил. Если почувствуешь, что приближается, – скажи. Ты чуть не перевернул лодку.

Он только кивнул, позабавленный. Как, проклятие, дошло до того, что он принимает советы сеехийской соплячки?

Без церемоний они собрали вещи и пошли спать, на этот раз отказавшись от часовых. Йнао уверила, что ночами вдоль побережья никто не плавает, а потому скалистый прыщ на лице океана, наверняка и собственного названия не имевший, оставался самым безопасным местом в окрестностях.

Альтсин проснулся первым. Некоторое время лежал, глядя на Амонерию на фоне светлеющего неба. Остров был огромным черным левиафаном, выплывающим из тьмы, древним гигантом, поросшим щетиной лесов и пущ, плачущим ручьями рек и дышащим утренними туманами. Ему не было дела до созданий, которые несколько тысячелетий обитали на его поверхности, для него ничего не значили их трагедии, героизм, честь, подлость или благородство. Однажды гиганту придет охота омыть свое лицо в море, и тогда эра людей на Амонерии закончится.

В этот момент он почувствовал укол беспокойства. «Я и вправду так подумал, глядя на контур острова, вырезанный на небосклоне ножницами солнца?»

Но после вчерашнего приступа он не имел сил переживать, а потому перековал злость в легчайшую веселость. «Так ты или я? Твоя или моя фантазия? Как мне различать? Но если она для меня настолько естественна и очевидна, то какая разница? Если я примусь уклоняться при каждой мысли, которая не покажется мне собственной, закончу как безумец, что гонится даже не за самим собой, а за собственным представлением о том, кто он на самом деле. Тень мечтаний о себе самом. Безумие.

Еще два дня – и возвращаемся. А потом… лучше бы Энроху выполнить обещание».

Вор поднял руку и замер, всматриваясь в набрякшие, налитые чернотой суставы. Боли не было. Совершенно. И это пугало больше всего.

Глава 17

Двадцать дней. Столько у них занял путь к горам. За это время караван разросся до двух с половиной тысяч человек, а еще добавилось две тысячи животных. В каждом лагере, в оазисе, подле цистерны с водой или колодца ждали группы воинов из Рода Соловья, дополнительные животные и припасы, что словно ручейки, впадающие в реку, добавлялись в главную колонну.

Деана никогда не думала, что подобной массой народа можно управлять так, что та будет идти со скоростью, большей, чем несколько миль ежедневно. Но одетые в желтые цвета стражники были прекрасно организованы и молниеносно исполняли все приказы Великого Кохира Двора. Сам Эвикиат находился сразу везде, она видела его десятки раз каждый день: среднего роста мужчина – с седоватой бородой, доходящей до живота, всегда в белоснежном тюрбане, с тяжелым, заткнутым за пояс кинжалом с волнистым лезвием, – он лично контролировал любую деталь марша. Однажды он остановился, взглянул в ее сторону и выполнил нечто, что было либо легким поклоном, либо внезапным кашлем. Она ответила иссарским приветствием для незнакомца, которое он, конечно же, не понял. С этого времени Эвикиат полностью ее игнорировал.

Хуже всего было в первые три дня. Деана чувствовала слабость, у нее кружилась голова, ее тошнило, а пот ее пах словно старые, пропитанные кровью бинты. Она благодарила Владычицу, что никто не видит ее лица или что она может на несколько минут останавливаться, делая вид, что заинтересовалась группой всадников, галопом едущих вдоль каравана, или что она поражена величественностью слонов. Никто не замечал, что под экхааром она пытается перевести дыхание.

Хорошо еще, что они странствовали с перерывами. Начинали на рассвете, чтобы пред полуднем расставить первые шатры, в которых искали укрытия от безжалостного солнца, а выдвигались только за несколько часов перед сумерками. Эта пустыня была несколько иной, чем северная часть Травахена, менее песчаная, кое-где даже росли акации и опунции, но солнце, казалось, сильнее бичевало все здесь своим жаром. В худшие часы дня даже верблюды стояли печально и с опущенными головами, а ослы и мулы вели отчаянные схватки за малейший кусочек тени, даже если это означало, что им придется прижиматься к колючему стволу.

На половину дня караван замирал, и только круг воинов Рода Соловья оставался в движении. Деана, лежа в шатре и сражаясь с тошнотой, должна была признать, что чувствует по отношению к ним нечто вроде удивления.

Сухи проведывал ее на рассвете и вечером, оставлял порцию лекарств и слухов. Белый Коноверин готовился приветствовать своего чудесно спасенного князя. После дней неуверенности, когда правил наспех созванный совет из жрецов, магов, представителей аристократии и крупнейших купеческих цехов, который не мог ничего, кроме как советовать, как править, известие, что Лавенерес, Слепой Князь, найден, пролилось на улицы города, словно неожиданный дождь посреди жарчайшего лета. Благодарственные молитвы день и ночь щекотали пятки Владыки Огня, Роды Войны наперегонки объявляли о своей лояльности, даже Деменайя принесла жертву и приказала сотне своих красивейших девиц танцевать день и ночь перед алтарем Служанки.

Новости от отравителя складывались из потоков имен, титулов и названий, которые ничего Деане не говорили. Страны Дальнего Юга имели собственные законы, предрассудки и обычаи, а она не пробудет там настолько долго, чтобы это ей пригодилось.

Сухи лишь улыбался, когда рассказывал все это, и утверждал, что ему совершенно не нужен меекх, но он не жалеет, что его изучил, поскольку человек тем и отличается от животных, что собирает лишние знания.

На третий вечер он вручил ей лишь одну бутылочку сладко пахнущего лекарства:

– Пей много воды утром и на каждые полкварты добавляй шесть капель. Вечером – то же самое. Ты уже очистила организм, теперь его нужно усилить. Ешь четыре раза в день, много зерновых, хлеба, лепешек, каши. Избегай красного мяса, я прикажу принести тебе столько цыплят и голубей, сколько ты сможешь съесть. Суставы болят?

– Нет.

– Покажи руки.

Он внимательно осмотрел их, пощипывая и разглядывая вены. Руки ее все еще были исхудавшими и слабыми, но она уже регулярно тренировалась с тальхерами, а потому мышцы четко обозначились под кожей.

– Хорошо. Полагаю, через месяц ты будешь выглядеть лучше, чем когда покидала родной дом. Князь о тебе спрашивал.

Она выдернула руки из его хватки и опустила закатанные рукава:

– Вот зачем ты ощупываешь меня, словно животное на продажу?

Он широко распахнул глаза, что выглядело так, словно над камнем его носа появились два ледяных озерца.

– Это тоже. Кроме того, я проверяю, остается у тебя баранья башка, ослиное упрямство, змеиные клыки, кошачьи когти и ум свежепроклюнувшегося птенца. И я удостоверился, что все на месте, а потому могу считать тебя излеченной.

Она раздраженно зашипела.

– Видишь, – безжалостно подвел он итог. – Как котенок. Впереди у нас пять-шесть дней пути, прежде чем встанем на перевале Нол. Оттуда доберемся до города в два дня – а может, и раньше, если понадобится поспешить. А потому отдохни, пока можешь, ешь, пей и спи. Настоящее приключение начнется, когда мы перевалим через горы.

Он был прав насчет дороги, отдыха, еды, питья и сна. Деана ела за троих, использовала каждую минуту, кроме тренировок и еды, на сон и каждый день чувствовала себя все лучше. Она видела взгляды странствующих с ней людей, одни удивленные, другие полные гордости, и каким-то странным образом это ей льстило. Чернокожий ремесленник, с которым она торговала, каждый раз, встречая Деану, приветствовал ее улыбкой и прикладывал ладонь к сердцу, несколько стражников исполняли подобные же жесты, когда ее видели. Даже погонщики животных и обычные невольники приветствовали ее тем же образом. Но никто, кроме отравителя, не решался обратиться к ней первым.

Что ж, теперь у них была прирученная львица.

На шестой день они увидели на горизонте горы, на девятый удавалось уже рассмотреть отдельные вершины.

– Магархи, – пояснил ей Сухи, как обычно заговоривший с ней, когда она менее всего того ожидала. – Маве Агар Рахйи, или же Стена Агара Великого. Такое название – на копиях древних тысячелетних карт, хранимых в Коноверинской Библиотеке. Попытайся быстро произнести это пять раз подряд и поймешь, отчего наши предки сократили название. Естественно, божественное имя из названия исчезнуть не могло. А завтра мы доберемся к перевалу Нол. Это короткая дорога к городу, все караваны ей пользуются.

– Я не просила тебя об уроке. – Она указала ему место перед своим шатром и уселась прямо на землю.

– Нет. Но я его охотно тебе уделю. Даром. – Он тяжело рухнул рядом. – Ух, староват я уже, чтобы так вот петлять через половину мира. Речь о том, чтобы ты осознавала, что едешь в страну, где даже горы носят имя бога. Печи, которые обогревают наши дома, – это леандеагар, подсвечники – сагарис, а хлебные печи – мандагарэ. Вы, иссарам, почитаете Великую Мать как Баэльта’Матран, праматерь богов. Вы заразили этой идеей бóльшую часть севера, но эта идея противна догматам Храма Огня. То, что ты гостья князя, а к тому же дикарка, может спасти тебе жизнь: раз или два. Но, как я уже вспоминал, горделивость иссарам порой приводит к стычкам. Роды Войны слишком чувствительны, когда это касается их веры.

Деана глянула на подходящую троицу стражников:

– Все? А сколько их?

– Три. И – да, все. Роды Соловья, Тростника и Буйволов. Три из пяти созданных изначально Кйоасом Великолепным. Остальные два, Львы и Журавли, проиграли две большие братоубийственные войны, пятьсот и двести лет назад, и были уничтожены. Просто история. Самое важное, чтобы ты не хвасталась своей верой, не выказывала неуважение жрецам Владыки Огня и не пыталась никого обращать.

– Иссарам никого не обращают в свою религию.

– Вы нет, но порой сюда добираются монахи из меекханских орденов Великой Матери, и, поверь мне, они более докучливы, чем вши под панцирем. Старший брат князя позволял им действовать, потому что они по большей части концентрировались на том, что выкупали из неволи своих побратимов, но в последнее время все чаще слышно о рабах, становящихся матриархистами. И все чаще видны жрецы огня, собирающие топливо для новых и новых костров.

Деана отвела взгляд от воинов и глянула на отравителя:

– А ты много знаешь для того, кто должен интересоваться исключительно тем, как выжать яд из змеи.

– Ох, это было больно. – Он приложил ладонь к сердцу в пародии удивления. – Попала мне в болевую точку. Да, на самом-то деле я собирался занять место Эвикиата, мечтаю о положении Великого Кохира, а потому ночами изучаю тайные донесения княжеских шпионов, благодаря чему знаю о том, что происходит в княжестве, и, может, когда-нибудь… несколько капель яда… несколько льстивых слов – и все, белый тюрбан мой.

Он сделался серьезен.

– Девочка, я при дворе уже тридцать лет. Тут невозможно выжить, когда глаза зашиты, а уши залиты воском. Ты должен знать, где сейчас затлеет, какие группы, товарищества или роды начнут править, куда сдвинутся весы власти. Здесь…

– …все лгут, обманывают и крутят, а правду шепчут лишь на ухо умирающему.

Он хихикнул:

– Браво! Я бы и сам не сказал лучше. Брат князя посвятил половину жизни, чтобы укрепить свою власть, чуть притушить жар Храма Огня, уменьшить разнузданность шелковых цехов и торговцев специями. Он первым заметил, что нам угрожает пожар, который мог бы сжечь все княжество до голой земли. А то и весь Юг. Ему удалось, и вот сейчас, когда мы наконец достигли чего-то вроде равновесия, его нашли мертвым, с горлом, перерезанным от уха до уха.

Он поймал ее врасплох.

– Кто-то хотел, чтоб не оставалось сомнения: князю помогли умереть, – сказала она.

– Превосходно. И этот кто-то организовал похищение младшего брата, поскольку, заполучив его, мог бы править Белым Коноверином. Все знают, что наш Слепой Князь не был приучен к тому, чтобы принять власть. Он говорит на многих языках, у него совершенная память, он поэт и ученый – но не владыка.

– Но ему придется им стать.

– Именно. Это камень, который ему предстоит тащить. Ему уже тяжело, между караваном и городом письма курсируют с такой интенсивностью и в таком количестве, что из израсходованной бумаги можно выстроить точную копию княжеского дворца. Мы принимаем заявления о лояльности, рапорта шпионов, пожелания. Вчера Камень Пепла захотел, чтобы князь лично прибыл в Око и подтвердил свою кровь. Дело деликатное, а такое требование – почти оскорбление, но жрецы имеют на это право. Око убьет любого, в ком нет достаточного количества крови авендери Агара. Всегда так было. Узурпатор падет мертвым, едва переступив круг, а тело его охватит огонь. – Сухи всматривался в пространство, стал говорить тише: – Да, Владыка Огня с нами все время – или, по крайней мере, довольно долго. Правда, он позволяет играть в наши маленькие игры и игрушки, но напоминает о себе всякий раз, когда кто-то недостойный ставит стопу в Оке.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты знала, что, несмотря на твои заслуги, ты танцуешь на канате над пропастью. Только две группы людей могут войти в Око в любое время дня и ночи. Первая – это Дети Огня, князья Белого Коноверина, и Лавенересу придется доказать, что…

– А вторая группа?

– Что? – заморгал Сухи, непривычный, чтобы его перебивали.

Она тихонько фыркнула, развеселившись:

– Те, вторые, которые могут войти в Око, – кто они? Жрецы?

– Нет. Жрецы, сколько бы они ни чванились, обладают слишком жидкой кровью авендери в венах. Есть люди, которые отправляются на суд Агара. Идут за васагаром. Надевают на левое запястье красную ленту и входят в Око, чтобы Владыка Огня их осудил. Любой обвиненный имеет право потребовать этого суда, любой преступник, даже самый страшный убийца и насильник. Или те, к кому судьба притронулась так сильно, что они уже не могут выдержать, – и никто и ничто, даже и сам князь, не имеет право им этого запретить. Красная лента на левой руке отворяет храм в любое время дня и ночи.

Он ее заинтересовал.

– И что тогда?

– Встают перед Агаром, а их земная плоть превращается в пепел. А ты что думала?

– Ничего. Не думала ничего. Это ведь тебе и нужно. Чтобы я не думала, а лишь выполняла поручения.

– Ха. Наконец-то ты поняла, – улыбнулся он благожелательно.

Ее рассердила эта улыбка, снисходительный взгляд, легкомысленная гримаса. Она зашипела:

– Полагаешь, я дура? Что я не догадываюсь, что ты не приходишь рассказывать об этом вашем Коноверине от чистого сердца? Он приказал тебе, верно? Приказал опекать меня. У него муки совести?

Сухи спокойно глянул на нее.

– А отчего бы ему мучиться? – спросил он тихо. Позволил ей некоторое время помолчать. – Я получил поручение спасти тебе жизнь. Любой ценой. И в рамках того поручения пытаюсь тебя приготовить. Потому что кто-нибудь может использовать тебя, вызвать князя, поставить под сомнение его авторитет. Допустим, тебе будет угрожать опасность попасть на костер за оскорбление Владыки Огня, поскольку ты не удержишь рта на замке, когда возникнет необходимость. Что сделает Лавенерес? Позволит тебе сгореть или пойдет на какие-то уступки, даст специальные привилегии, откажется от части власти? Потому что если тебя сожгут, то окажется, что князь был спасен не благородной пустынной воительницей, но безбожной еретичкой. А это поставит под сомнение смысл его спасения, бросит тень на чудесность всего случившегося.

Он прервался, глядя на нее с неким подобием бесстрастного интереса в светлых глазах. Она почувствовала холод.

– Я сражался рядом с его старшим братом ради блага моего княжества. Идет гроза, слышны барабаны войны, а мы не можем навести порядок даже при дворе. Потому веди себя умно, не высовывайся, не провоцируй. Лучше всего, если ты пробудешь эти три-четыре месяца в Доме Женщин под опекой Овийи. Покажешься пару раз на официальных празднествах и возвратишься к себе. Если нет… – Он сделал многозначительную паузу.

Она прищурилась и развернулась.

– Ты мне угрожаешь? – проворковала Деана, поигрывая рукоятью тальхера.

Он удивил ее искренним, заразительным смехом. Она глянула с изумлением. Он хохотал, откинув голову назад:

– А чтоб… чтоб меня. Девушка, яйца у тебя из гранита. Я уже и позабыл, каково это – разговаривать с тем, кто не только не теряет сознания от мысли о рукопожатии со мной, но и умеет показывать коготки.

Он встал, небрежно отряхнулся от песка:

– Завтра мы покидаем пустыню. Перевал Нол пройдем быстро, а через пару дней ты увидишь Белый Коноверин. Посмотрим тогда, насколько у тебя отнимется речь.

* * *

На полтора дня. Полтора дня, по мере того как город рос, она не знала, что сказать, как заключить в слова то, что видела, но что сознание ее не могло считать реальным.

Белый Коноверин.

Город башен, высоких и стройных, словно поставленные торчком копья, город стен из белого камня, лоснящегося словно полированная сталь, город куполов, покрытых золоченой и посеребренной жестью так, что в лучах солнца она кажется живым огнем. Город такой большой, что увидели они его, едва взойдя на перевал, хотя, как уверял отравитель, до стен было еще добрых сорок миль.

Город, который играл с ними в прятки, исчезая и выскакивая из-за очередных холмов, становясь все больше и больше, а когда они миновали последнюю возвышенность, он раскинулся перед их глазами, словно штука только что вытканного полотна, кинутого на траву. Дорога к воротам вела вдоль озерной глади, и это тоже не делало пейзаж более реальным.

Когда они остановились на ночлег, город осветил темную синь ночи огненным заревом, а его отражение в точности повторяло каждый отсвет, словно оба желали сказать: «Мы здесь. Не забывайте о нас».

Будто бы это было возможным.

На следующий день Деана все так же молчала, вышагивая рядом с княжьим слоном. Утром она отказалась занять почетное место на спине второго великана, чем, кажется, позабавила Лавенереса и привела к разливу желчи у Великого Кохира. Но ее не волновали чувства одного и второго, хотя теперь она немного жалела о своем решении, потому что сверху вид был лучше.

Все еще непросто оставалось оценить размеры Белого Коноверина. Сухи пробормотал ей на ухо невероятное число в сто пятьдесят тысяч жителей в самом городе и пятьдесят тысяч за его стенами. Если так, то наверняка бóльшая часть из них как раз стояла вдоль дороги, орала, срывала глотку в песнях, кидала под ноги княжеского слона цветы, пальмовые ветки, дорогую материю. Какая-то женщина разложила на земле батистовый платок, и, едва лишь по нему прошли мощные ноги, подняла смятую материю и прижала к груди, рискуя быть растоптанной следующим слоном.

Воины Рода Соловья, что шагали в авангарде, сталкивались с немалыми сложностями по удержанию напирающей толпы: люди кричали, протягивали руки, по многим щекам стекали слезы. По озеру двигались сотни лодок, корабликов и крупных судов с мачтами, увешанными цветными флагами, а многие из гребцов прыгали в воду и плыли к берегу.

Естественно, много лиц поворачивалось и в ее сторону. Молодые, старые, женские и мужские. Матери поднимали детей, чьи круглые мордашки, казалось, передразнивали удивленную луну. Жест, который она уже могла распознать, – правая ладонь на сердце и легкий поклон – Деана видела теперь в тысячекратном отражении. Кто-то кинул ей под ноги шаль, что, казалось, соткана из тумана, и забрал, когда она по ней прошла.

Вдруг вокруг сделалось просторней, словно какое-то заклинание оттолкнуло людей чуть дальше от дороги.

– Я, если позволишь, добавлю еще один камешек в твою легенду. – Сухи вырос рядом, будто из-под земли. – Поверь, для некоторых прогулка с королевским отравителем – это большее доказательство отваги, чем убийство двадцати бандитов.

– Двадцати?

– Так говорят люди в городе. Я лишь повторяю, что слышал.

Еще одна шаль упала ей под ноги. Она решительно переступила ее, вызвав стон отчаяния владелицы.

– Что они с этими…

– Это на счастье. Если на расстоянии в десять тысяч шагов от Храма Огня княжеский слон, конь, верблюд – кто угодно – наступит на платок, владелец получит благословение Агара. Будь вежливой.

Деана вздохнула, отступила на несколько шагов и с размахом впечатала ногу в материю, стóящую больше, чем вся ее одежда. Проигнорировала писк счастья и догнала отравителя. Около того, по крайней мере, было чем дышать.

– Вот даже не спрошу, стою я между лошадью и слоном или – лошадью и верблюдом, – проворчала она.

– Не льсти себе. В масштабе топтания ты где-то между любимой собачкой и слугой, носящим княжеские сундуки.

Она глянула в его сторону. Сухи явно развлекался.

– А если бы на шаль наступил сам князь?

– Владелец разрезал бы ее на сто кусков, и за каждый из них его семья могла бы жить год. Или держал бы дома как святыню десять поколений подряд, пока материал не распался бы в прах. За последние сто лет я знаю только о пяти таких случаях – чтобы нога князя наступила на чей-то платок. Три из этих платков висят сейчас в Храме Огня как святейшие из реликвий.

Деана глянула на толпу, стоящую над дорогой:

– Ваш князь – нечто большее, чем простой владыка, верно?

– Он – Дитя Огня. Живое доказательство, что Владыка Огня ходил некогда между людьми. Легенда гласит, что, пока Избранник владеет троном, Белому Коноверину не угрожает никакой враг.

Деана с изрядным чувством наступила на очередной платок и взглянула на Избранника, что мерно покачивался на спине у слона. Выглядел он очень обычно.

– А сколько еще есть претендентов на трон? Братьев или кузенов?

– Ты не слушала? Князь вроде бы рассказывал тебе об обычаях Двора. Их больше нету. Есть способы, чтобы женщина не забеременела, а есть такие, чтобы – не выносила, а потому вот уже двести лет прирост княжеского рода жестко контролируется. – Отравитель мерзко ухмыльнулся. – Благодаря этому, никогда не бывает больше двух – самое большее трех – княжичей одновременно. И каждый из них обладает правом иметь единственного сына, в случаях исключительных их может быть у него двое. Времена с иными обычаями принесли нам две большие братоубийственные войны. Первая, пятьсот лет назад, разбила королевство Даэльтр’эд на два меньших, Восточное и Западное. Вторая, двести лет тому, разнесла их в клочья, оставив после себя горсточку княжеств, смела один из сильнейших Родов Войны с поверхности земли и почти привела к падению династии Детей Огня. Пятнадцать лет искали кого-то, у кого оказалась бы достаточно чистая кровь, чтобы встать под Оком, тем самым прореживая излишек княжичей. Амбиции и жажда власти могут уничтожить любую страну.

Она фыркнула:

– У нас что, соревнования по говорению банальностей? Может, мне тоже попытаться? Любовь преодолевает все преграды. Или еще лучше: честность и благородство гарантируют хорошую жизнь и достойную смерть. – Она сделала вид, что задумывается. – Нет, погоди, ты все равно выиграл.

Он искоса глянул на нее.

– Я советую помнить о нашем предыдущем разговоре и прикусывать язык всякий раз, когда захочешь произнести какую-то глупость. То есть всегда, когда открываешь рот для чего-то другого, чем поесть или попить. Ты не важна, но у нас говорят, что и единственная искра вызывает пожар. А потому лучше оставаться пеплом, а не угольком. – Сухи приложил ладонь к сердцу и впервые поклонился ей: – И я советую залезть на слона.

Колонна приближалась к вратам города, которые возбужденная толпа сумела полностью забить. Ворота были настолько же непроходимы, как если бы их стерегла опущенная решетка и поднятый мост. Отряды стражи двинулись вперед, чтобы создать проход, и тогда толпа вдоль дороги нажала сильнее. Ослабленный кордон прорвался, а Деана вдруг оказалась в центре смерча. Ее толкали, дергали, кто-то – случайно или по причине исключительной глупости – пытался уцепиться за ее экхаар, она же перехватила нахальную руку и бесцеремонно сломала на ней три пальца.

Она почувствовала, как другая рука дергает ее за саблю, в этой толпе было слишком мало места, чтобы выхватить оружие, оттого она лишь яростно пнула – и дерганье прекратилось. Одетая в белое женщина кричала что-то писклявым голосом, рядом с ней толстяк пытался выводить какую-то песнь, но кто-то, похоже, подбил ему ноги, потому что толстяк упал, потянув за собой еще нескольких человек. Толпа над ними заклубилась, а крики и вопли усилились на тон.

Вспыхнула паника.

И вдруг раздался пронзительный рев и сопровождавшее его мощное, отдающееся в костях «луп-луп-луп». А люди, слыша этот звук, приседали, заслоняли голову руками или бросались наутек.

Деана оказалась лицом к лицу с кошмаром высотой в двадцать футов и весящим словно сотня мужчин.

Маахир, княжеский слон, стоял посредине дороги, с хоботом, задранным вверх, с раскинутыми ушами и, помахивая из стороны в сторону головой, топал на месте огромными, словно стволы деревьев, ногами. «Луп, луп, луп». Остальные слоны в колонне поддержали боевой танец. Почва передавала сотрясения, откликавшиеся где-то в животе и вызывавшие почти болезненные судороги. Маленькое, блестящее, лютое око уставилось на Деану, и на миг перед глазами ее возникла картинка неудержимой горы мышц и костей, несущейся в ее сторону.

Но потом она увидела хитрую усмешку Самия, и все вернулось на свое место.

– Нагатей, – парень сбросил ей веревку с завязанными на ней узлами.

Она выругалась, окинула взглядом толпу, которая не стала меньше, и ухватилась за веревку. Наверху сильные, худые ладони помогли ей занять место под балдахином.

– Теперь ты понимаешь, отчего так важно, чтобы в город я въезжал на Маахире. Где-то лет триста назад одного из моих предков стянула с коня и разорвала истерическая толпа. Чрезмерная любовь может быть настолько же опасной, как и ненависть. Вина?

Она взяла кубок, наполненный жидкой сладостью цвета меда, не слишком понимая, что ей с этим делать. Как, чтоб его…

Лавенерес потянул один из шнурков, и из-под балдахина опали шелковые волны, отрезая их от остального мира.

– Должно быть, ты устала. – Свежеиспеченный владыка проигнорировал стон разочарования, разнесшийся снаружи. – Ты прошла много миль. Мы сейчас закончим представление.

Словно по невидимому знаку, слоны перестали топать и трубить.

– Они хорошо вышколены. Прошу, выпей.

Она чуть отвела в сторону экхаар и глотнула из кубка. Солнце, цветы, легкий намек на воду из горного ручья. Мужчина протянул ладонь к ее лицу, но почувствовал материю.

– Почему…

– Никогда не доверяй меньше чем трем завесам, как говорится у нас. Если бы кто-то плохо завесил этот шелк, мне пришлось бы убить половину города, – проворчала она. – Не самое плохое вино.

Он отдернул руку и некоторое время выглядел немного неуверенно и слегка печально, словно это именно с него сорвали все завесы.

– Я тосковал. По твоему лицу.

– Во дворце у тебя будет достаточно… лиц.

Что-то промелькнуло по его чертам. Словно несмелая просьба.

– Я не думал ничего дурного, когда говорил тогда об использовании тебя. Я не хотел тебя обманывать. Я князь Белого Коноверина, но я еще и переводчик, слепец и мужчина, который не является хозяином собственной судьбы.

Она отпила еще вина, внимательно глядя на него в поисках следов насмешки.

– Князь, слепец, переводчик и раб. Кажется, что на три четверти ты говорил правду. Неплохо для мужчины, – сказала она. – Могу понять, почему ты не признался. Но нужно что-то большее, чем кубок вина, чтобы я перестала сердиться. И все же… я въеду с тобой в город. Некоторые из этих людей выглядели так, словно они хотели забрать кусочек меня.

Ей показалось, что на миг она увидела на его лице облегчение. Он улыбнулся – еще несмело, но в этот момент Самий что-то нетерпеливо крикнул.

– Весь на нервах, – проворчал Лавенерес. – Род Соловья уже взял ситуацию под контроль. Ты готова?

Она в последний раз глотнула из кубка, поправила ткань на лице:

– Готова. Можешь уже показаться во всем величии.

– Сядь напротив меня, спиной к Самию. Положи ладони на рукояти оружия. Будешь моей личной стражницей. Готова?

Когда шелк поднялся, Деана сидела перед князем и должна была признать, что ей тут нравилось, хотя на некоторых лицах внизу она замечала неудовольствие. Со спины слона толпа не выглядела настолько уж пугающе. Мощь и сила, исходящие от этого гигантского животного, давали ощущение безопасности. А вид…

– Жаль, что ты не можешь этого увидеть, – прошептала Деана, когда они двинулись.

– Я вижу. – Он повернул голову налево. – Там озеро Ксес. Самое большое в княжестве. По нему плавают корабли лишь чуть меньше, чем те, что ходят по морю. Впрочем, некоторые из них – это морские суда, прибывшие сюда Каналом Змеи. К тому же сотни лодок и лодочек. Над каждой развеваются штандарты и хоругви, а город смотрит на свое отражение, словно скупец, ищущий монетки на дне. Справа, вдоль дороги, тянутся поля, полные сейчас людьми. Все – в лучших своих одеждах, принесли зеленые ветки, цветы, шали и платки. Маахир топчет все это, и только Самий унимает его попытки обожраться листвой. Соловьи сдерживают толпу копьями, им уже удалось, скажем так, захватить ворота. – Он легонько улыбнулся, а у нее сердце зашлось спазмом. Человек, который не родился слепцом, должен черпать из своих воспоминаний и верить, что память его не подводит.

Князь продолжил:

– Ворота украшены лентами шелка – золотого и алого цвета. Цвета огня. Проем их выглядит словно пасть чудовища с зубами-решетками, торчащими из верхней челюсти. Я верно говорю?

– Чьи это воспоминания?

– Девятилетнего мальчишки, который сопровождал старшего брата при торжественном въезде в город. Давным-давно. Прежде чем пришла тьма.

Она прикрыла глаза:

– Князь…

– Нет. Слепец и невольник. Князь появится, лишь когда мы въедем в город.

Он был прав. Едва лишь они вынырнули из тени ворот, ей показалось, словно на лицо Лавенереса кто-то натянул маску «владыка». Милостивая улыбка, достойные движения, руки, поднятые в жесте благословения. Только через миг она заметила, что парень, сидящий у нее за спиной, выбрасывает шепотом из себя сотни слов.

– Что он говорит?

– Левая сторона, балкон, группа женщин, земля, торговцы специями, справа, земля, цех ткачей шелка, раскладывают материю на улице, ловко, за одежду, которую из него пошьют, они могут попросить в десять раз больше, чем обычно. Правая сторона, второй этаж, старик в шлеме героя, наверняка какой-то ветеран войны, приветствовать два раза.

Лавенерес пробормотал это, почти не открывая рта и не переставая милостиво склонять голову, посылать полные достоинства улыбки и взмахивать руками.

– Самий – это мои глаза, и хотя якобы Дитя Огня всегда может прозреть пламя души, в толпе добиться этого сложно. Поэтому лучше положиться на него.

Княжеская колонна двигалась улицей, которую сжимали стены высоких зданий. Деана вообще не представляла себе, что можно ставить их таким образом, одно за другим. Выглядывая из-под балдахина, она насчитала четыре – а иной раз и пять этажей, увенчанных острыми крышами. Все стены сверкали белизной полированного мела, а каждое окно, балкон, двери прорастали лицами. Светлыми, смуглыми и совершенно темными. Словно бы все племена, известные человечеству, отослали своих представителей поприветствовать князя.

Сверху непрерывно сыпались цветы, зеленые ветви и дорогая материя.

Казалось, Белый Коноверин безо всяких условий признавал в Лавенересе своего владыку.

Маахир, встряхивая головой и торжественно трубя, вошел на площадь, выглядевшую так, словно кто-то вырвал в теле города огромную рану, длинную и широкую, шагов на двести, а потом выложил ее лоснящимися каменными плитами. Пространство наполняли тысячи людей, но часть мест ограждали ряды одетых в желтое воинов, там точно было попросторней. Судя по количеству шелка, золотого шитья и сотен ковров, лежащих прямо на каменных плитах, занимали те места аристократы и члены княжеского двора.

К счастью, для слонов и остального каравана оставили довольно широкие проходы.

Деана осмотрелась.

С левой стороны – стена, за которой находилось здание с таким числом куполов, стройных башенок, больших окон и ажурных украшений, словно выплетенных из паучьей пряжи, что даже она, девушка с гор, могла понять, на что она смотрит. Только княжеский да сказочный дворцы могли быть такими… до смешного непрактичными. Напротив дворца вставало строение куда больше и шире и, благодаря контрасту, мрачнее, словно старуха, хоронящая очередного мужа. У него был только один купол, зато широкий, в сотню шагов, опирающийся на множество колонн, между которыми развешаны были цветные ткани. Золото, желчь, старый мед, багрец. Цвета огня. К тканым, чуть подрагивающим стенам вели лестницы. Множество лестниц, заполненных сейчас людьми.

Глядя на это строение, Деана почувствовала запах горелого и вкус пепла на губах:

– Храм?

– Дом Огня. Самое святое место в княжестве. Нет. Самое святое место на всем Юге. Среди всех княжеств. Это там в последний раз явился людям Агар Красный. Тут заключил с ними перемирие. Здесь вечным огнем пылает его Око.

Гигантский купол выглядел построенным из каменных плит, но над его краем воздух немного подрагивал, словно над раскаленной солнцем пустыней. Иссарам знали, что после Войн Богов Бессмертные ушли в созданные для себя реальности, довольствуясь лишь силой, передаваемой через молитвы и жертвы верных. Но в некоторых местах дороги, ведущие в их реальности, были короче. Там удавалось услышать отголоски из божественных стран; сильнейшие из жрецов, постясь и умерщвляя плоть, медитируя и молясь, могли постучаться в их врата. По крайней мере так они утверждали. Множество культовых сооружений строили там, где сила бога была сильнее, а сотни лет молитв, хвалебных гимнов и поклонения сокращали расстояние между доминионом Бессмертного и его верными. Жрецы в таких местах черпали Силу прямо из реальности своего владыки и, хотя вне этих мест могли быть слабы и безоружны, в храмах равнялись с сильнейшими из чародеев.

По крайней мере некоторые.

Глядя на храм, Деана чувствовала Силу. Мощную и безжалостную. Силу огня, пожара, пожирающего целые леса, выжигающего тысячи миль степи, глотающего города, превращающего скалы в текучую массу. Она вспомнила некоторые из легенд иссарам. Агар был богом пламени, но сражался далеко на юге, поддерживая Лааль в ее кампании против Безликих. Его авендери никогда не появлялись за южными краями пустыми, а когда война там утихла, – он ушел. И все. Могла вспомнить лишь несколько стихов, в которых звучало имя Владыки Огня.

Далекий, не слишком важный бог.

Но не здесь.

Здесь билось сердце его культа, аспектированная Агаром Сила чуть не выжигала ей чувства.

– У чародеев тут непростая жизнь, – пробормотала она, отводя взгляд от храма.

Лавенерес блеснул улыбкой:

– Правда? Это чувствуют все. Но и они могут здесь выдержать. Агар не мелочный завистливый бог, чего нельзя сказать о некоторых из его жрецов, и ни в одном из Свитков он не запрещал использовать магию или поклонятся своим Родичам. В конце концов, половина богатств приплывает к нам морем, а потому оскорблять Близнецов не слишком-то умно. А без благословений Лавейры наши поля могли бы стать бесплодны, и нам было бы нечем торговать; а Владычица Ветров уносит к пустыне тучи, которые на миг оживляют ту и открывают торговые пути.

Маахир остановился на середине площади, боком к храму. Остальной княжеский кортеж в порядке встал вокруг. Перед Домом Огня сохранили пустое пространство, где-то в сто шагов в ширину и в глубину. Исключительная расточительность в настолько запруженном людьми месте.

– Сойдешь вниз?

– Чтобы погибнуть под тысячью брошенных платков? В городе князь никогда не ходит пешком. Эвикиат предупредил меня, что приготовлена некая неожиданность. Ради блага трона, как утверждает. Якобы займет это лишь четверть часа.

Деана должна была о чем-то догадаться, когда на пустом месте появилась группа людей, одетых в странные наряды, с лицами, спрятанными под масками, а воздух прошили звуки дикой музыки. Пару десятков ударов сердца она вообще не понимала, на что смотрит: люди бегали, прыгали, вращали глазами и размахивали руками в диктуемом инструментами ритме, но в этом не было слишком много смысла. И только когда появились мужчины в серых одеждах, носившие маски с гигантскими ушами и хоботами до земли, она сумела разгадать нужный код. Это был рассказ. Рассказ, повествующий не словами, но жестами и музыкой.

Она вдруг увидела караван, идущий по пустыне. Двое мужчин в серых одеждах несли паланкин, в котором сидел князь, одетый, естественно, в белое. Она увидела нападение на караван, десятки грозных фигур, выскакивающих со всех сторон, ужасные чары, брошенные в ритме гремящих барабанов, князя с саблей в руках, кладущего трупы как минимум с десяток гротескно кривляющихся разбойников.

Самий без умолку болтал, пересказывая своему господину, что происходит.

– Ты правда убил десятерых бандитов? – прервала она монолог парня.

– Ни одного. Они поймали нас врасплох.

В следующей сцене неустрашимый князь, чья маска была раскрашена, словно лицо проститутки, стоял, гордо выпрямившись, окруженный двадцатью дикими бандитами, грозящими ему обнаженным оружием. Праведность, достоинство и отвага били от него так, что разбойники не смели приблизиться и на несколько шагов. Даже колдун, мрачный гигант в черной маске, искривленной в гримасе ярости, покачивался под воздействием ауры, бьющей от белой фигуры.

– Ой-ой, странно, что они не сопроводили тебя домой, предаваясь в руки палача.

– Поверь, есть минуты, когда понимаешь: слепота – это благо.

Князь наконец уступил, пусть и не без боя, и лишь потому, что заслонял своим телом маленького мальчика.

Близилась ночь, а потом бандиты внесли на площадь и бросили на камни еще одного персонажа. Она бы не распознала его, если бы не поймала взгляд, какой бросил на нее Самий. Мальчишка глуповато скалился.

Она смотрела на себя.

На себя, похоже изрядно потрепанную, поскольку вместо одежд на ней была лишь набедренная повязка и два свободных куска материи, что при каждом движении открывали ее ноги, а те несколько тряпочек наверху остались там, как она полагала, из-за недосмотра. Вместо маски актриса носила нечто вроде сотканного из тюля экхаара.

– Скажи, я и правда ползала на четвереньках, когда мы познакомились?

В следующих сценах князь, принимающий при каждой оказии гордые позы, учил девушку ходить, кормил с рук, и каждый его жест, похоже, наполнял ее суеверным ужасом, поскольку такого числа поклонов и коленопреклонений Деана не видела еще ни разу. Но со временем – в представлении это заняло каких-то сто ударов сердца – его врожденное благородство и доброта преисполнили дикарку преданностью. А когда бандиты появились снова, девушка вынула из-за пояса саблю – ответ на вопрос, как, проклятие, она могла там поместиться, стоил царства – и, сражаясь, словно безумная, поубивала всех. Получив притом смертельные раны.

– Надеюсь, что в этом месте я погибну.

– Боюсь, что, увы, я тебя спас.

И верно. Под сопровождение крайне жуткой музыки князь вышел на середину сцены и призвал Силу Агара. То есть набросил на себя плащ желтых и красных оттенков, что наверняка должно было символизировать пламя, и стоял так под безумствование труб и барабанов.

Потом появились хорошие, представленные мужчинами с птичьими клювами, одетые в желтые наряды, и все завершилось, как и следовало.

Деана некоторое время не знала, что сказать. Когда же она наконец привела ошалевшие мысли в порядок, то пробормотала:

– При ближайшей возможности представь меня тому, кто это придумал. Молю.

Он таинственно улыбнулся:

– Уж не скрежет ли сабли я слышу?

Она взглянула на свои руки. Тальхеры, оказывается, на палец вышли из ножен – сами собой, никак не иначе.

– То, что ты видела, это театр обенусий: увы, не могу перевести это название, оно слишком старое. Существует издавна, издавна венчает представлениями важнейшие события в истории княжества и всегда чрезмерен, но его творцы пользуются традиционной охраной, а потому, полагаю, их не стоит убивать. Это приносит неудачу. – Он отвернулся в сторону храма. – А кроме того, вот будь ты на моем месте, ты бы почувствовала, что тебе льстят?

Перед глазами ее возникла одетая в белое фигура в гротескной маске, выполняющая странные, смешные, преисполненные пафоса жесты.

– Кроме того, – Лавенерес махнул в сторону толпы, – ты можешь и не смотреть на представление. Вот я, например, просто прикрываю глаза.

Она улыбнулась:

– Ты улыбнулась?

– Нет. Это была плохая шутка. Что теперь? Во дворец?

Он сделался серьезен, ей даже показалось, что глаза его запылали. Словно в тумане зажегся огонек.

– Нет. Меняем планы. Самий, – посыпались быстрые слова на местном наречии.

Погонщик что-то фыркнул и крикнул:

– Вакуре. Цок! Цок!

Маахир принялся разворачиваться.

– Ничего не говори, выполняй, что скажу, и не задавай вопросов.

– Что ты делаешь?

– И что ты не поняла в последних словах? Одному из нас стоило бы подучить меекх.

Слон остановился перед храмом, поднял хобот и затрубил.

И двинулся по лестнице.

– Это Лестница Праведности. Существует легенда, что, если когда-нибудь в Коноверине дойдет дело до великой несправедливости, Пламень Агара спустится по ней и покарает грешников. – В голосе Лавенереса появилась тень горечи. – Будь это правдой, город давно бы уже сгорел до фундаментов.

Деана не видела, что происходит впереди, но, поскольку не слышалось криков ужаса или звука раздавливаемых тел, люди, похоже, успевали уйти с дороги. Она высунулась и оглянулась. Отряд воинов бежал по ступеням, раздвигая зевак и не позволяя, чтобы толпа сомкнулась вокруг слона. За ним во главе многочисленной группы придворных спешил мужчина в белом тюрбане.

Маахир добрался до растянутой между колоннами материи, остановился и затрубил снова. Из-за трепещущих стен доносились постукивания и скрежет металла.

– У этого храма не может быть каменных стен, потому что Око не любит оставаться закрытым. Потому наши жрецы придумали несколько механизмов, благодаря которым могут быстро поднимать и опускать заслоны между колоннами.

Лавенерес сложил ладони домиком, улыбка притаилась у него в уголках губ. Потом он приподнял брови:

– Ничего не скажешь? А-а, понимаю. Ты улучшила свой меекханский.

Вдруг заскрежетало сильнее, и стены цветной материи поехали вверх. Все сразу.

Впечатление, которое возникло у Деаны раньше: что она дышит гарью, а на языке ее – пепел, лишь усилилось. Чтобы о нем позабыть, она легонько поднялась и осмотрелась по-над плечом Самия.

Сотня мощных колонн поддерживала круг, бывший основой гигантского купола. Кроме них, не было ничего: ни лавок, ни подмостков или алтаря. Пустое пространство, чья центральная точка чуть приподнималась. Пол сверкал, словно зеркало, бледно-розовый полированный мрамор отражал все, потому казалось, что колонны торчат из воды.

Маахир ступил десяток шагов вперед и остановился:

– Теперь ты должна сойти. Князь первым садится на слона и последний с него спускается. Ну, кроме Самия, он погонщик. Не заговаривай ни с кем, кроме меня, отвечай на вопросы, выполняй поручения и, прошу, будь дикой воительницей, ослепленной величием и мощью Агара.

Деана спустилась на землю и отошла на два шага. Лавенерес перебросил ноги над барьером корзины и удивительно ловко спустился по веревке. Заботливо похлопал по боку животного.

– Подойди ко мне. Встань слева. – Он положил руку ей на плечо. – Идем к Оку.

Она даже не вздрогнула.

– К месту на возвышенности. Но нельзя переступать красную линию, которая его окружает.

Она послушалась: медленно, с удивлением понимая, с какой легкостью князь приспособился к ритму ее шагов. И как тихо он двигался. Если бы не легкое давление на ее плечо, могло бы показаться, что она в одиночестве.

Вокруг них рос шум. Пространство между колоннами заполняла толпа, люди вступали внутрь со всех сторон. Великий Кохир Двора был уже в десятке шагов за князем, но, похоже, не имел намерения вмешиваться. Что бы ни происходило, Лавенерес полностью контролировал ситуацию.

– Помедленней. Пусть побольше людей войдет внутрь. – Слепец двигался рядом, словно дух. – В конце концов, мы даем представление для них. На возвышении находится круг диаметров шагов в тридцать, который состоит из красных, чуть разогретых камней шириной в пару футов. Внутренности круга черны, покрыты слоем сажи. Остановись за несколько шагов от круга и, что бы там ни происходило, не входи в него. Только Кровь Агара имеет право там быть.

По другую сторону храма толпа выплюнула из себя какие-то фигуры.

– Три человека идут к нам, – проворчала она.

– Знаю. – Пожатие на плече должно было оказаться успокаивающим, но она почувствовала, как волоски на теле встают дыбом. – По бокам двое высоких и худых, посредине – пониже, широкий в плечах, в одеждах, вышитых багряными цветами. Я угадал?

– Да.

– Тот, посредине, – это Камень Пепла, мы, собственно, перечеркиваем сейчас его планы поставить нас… меня в положение покорного просителя с неясным статусом. По сторонам от него – Темная Искра и Ледяное Пламя. Третий и четвертый жрецы в иерархии храма.

– А тот, посредине, – первый?

– Нет, пятый. Первый идет позади тебя. Дитя Огня. Приветствую в Белом Коноверине, княжестве тысячи масок.

Толпа уже заполняла все пространство позади них, а ее щупальца почти смыкались вокруг центральной части храма. Словно живое создание вползало внутрь, ожидая… чего, собственно?

Деана подошла к возвышению, и каждый шаг наполнял ее рот пеплом. Шесть широких ступеней и плоский пол с черным кругом посредине. Когда она двинулась в ту сторону, ее остановил легкий, но решительный рывок за плечо:

– Я говорил: несколько шагов.

На противоположной стороне круга стояли жрецы. Лица их напоминали маски, вырезанные из желтого камня.

– Теперь я. А ты стой и, что бы ни случилось, не входи в круг. Если сделаешь это – погибнешь.

Сказав так, Лавенерес шагнул вперед и без колебаний пересек линию камней, над которой вставал разогретый воздух. Деана услышала общий вздох, словно тысяча мехов засосали воздух, и на миг в храме установилась полная тишина. А потом раздался рык.

Тысячи глоток грянули в триумфальном хоре, к которому через миг присоединился Маахир и остальные слоны, и только одна Деана молчала, не понимая, в чем тут дело.

Дым и пепел, пожалуй, навсегда поселились у нее во рту и на языке, а едва лишь она прикрывала глаза, как под веками ее взблескивало пламя. Сила Агара была в этом месте велика, как нигде более.

Князь добрался до жрецов, стоящих по ту сторону круга, а они низко поклонились ему. Деана не видела, говорил ли он им что-то: просто стоял, а они не смели выпрямиться, пока он не развернулся и не пошел обратно. По его лицу было непросто что-то прочесть, но то, как они стояли, как держали руки и плечи… Будь у них оружие, Деана начала бы опасаться за жизнь Лавенереса.

А он спокойным шагом вышел из круга почти в том же самом месте, где она ожидала его. Остановился, поднял руку в жесте благословения, а там, куда он поворачивался, люди падали на колени со склоненными головами. Триумфальный рык превратился в песню.

Когда он закончил, она без слова заняла место слева от него. Эвикиат справился с ситуацией, воины Рода Соловья уже очистили им проход к Маахиру. Она зашагала, едва лишь слепец положил ей руку на плечо.

На этот раз рука казалась тяжелой, горячей, словно едва вынутая из печи отливка.

– Едем во дворец. Мне нужно отдохнуть и помыться. И тебе тоже.

Интерлюдия

Холод: будто ныряешь в ледяную прорубь. И темнота. Не простая темнота, какую встречаешь ночью, под звездами, укрывшимися под пледом туч, – и не такая, которая сопровождает человека в тот миг, когда кошмар выталкивает его из страны сна, а до рассвета еще далеко. Эта темнота была абсолютной, почти ощутимой. И липкой, словно изготовили ее из черного студня.

Йатех осторожно вдохнул. Пахло влажной падалью и мокрым камнем. И солью.

– Иавва.

Голос Канайонесс подействовал, словно магическое заклинание: щелкнуло огниво, и маленький светильник разогнал тьму. Они стояли перед каменной стеной, что выгибалась дугой над их головами, словно остановившаяся в беге морская волна.

– Туда.

Черноволосая направила их по коридору к тяжелым дверям. Отворила их без малейшего раздумья, словно хозяйка, ведущая гостей по собственному дому.

Вонь ударила подло, в первый миг – сладковатой нотой, тотчас перешедшей в густой, душный смрад гниющего мяса, порченой крови, гангрены и отходов. Йатех остановился, словно наткнулся на препятствие. Иавва даже не сбилась с шага.

– Пойдем. – Слова, произнесенные Малышкой Канной, отдавали эхом, подсказывая, что впереди большое помещение. – Тут не настолько плохо, как пахнет.

Он вошел. Горевший светильничек не давал точно оценить величину помещения, но это не имело значения. Размер был не важен, потому что будь там даже и сто шагов диаметра, взгляд все равно притягивало то, что находилось в центре.

Черный меч, воткнутый в скалу на одну треть длины. Свет не отражался от его клинка и рукояти, что выдавало: он создан из какого-то матового камня. Или из другого материала, поглощавшего блеск. У самого меча находился труп мужчины. Почти голый, худой и покрытый мерзкими ранами. Кровь еще не успела загустеть.

– Должно быть, в дверях мы разминулись с духом этого несчастного.

Канайонесс присела и коснулась виска трупа:

– Почти. Но он не ушел в Дом Сна. Он здесь. – Она щелкнула указательным пальцем по черному клинку. – Еще одна горсть воспоминаний, чувство обиды, безумие и ярость.

В голове Йатеха молнией промелькнуло, что странно слушать, что именно она говорит о безумии и ярости, но он благоразумно промолчал. Тут, в этом месте, сейчас – любые слова были несущественны и глупы. Он чувствовал… голод.

– Ты знаешь, где мы? – Она глянула на него, и ее глаза показались ему такими же черными и матовыми, как и меч.

– Нет.

– У врат в царство, которое никого не намерено впускать в себя. У куска души, которая пытается сделаться чем-то бóльшим, чем просто дверь. Они кормили его вот уже много лет, десятки, а может, и сотни, не понимая, что именно они делают, а когда он начал просыпаться, открывать глаза и осматриваться – посчитали это знаком своего бога. Глупцы. Вот твоя общая душа, Керу’вельн, вглядись.

– Я не понимаю.

– Знаю, что нет. Подумай. Возьми сотни обиженных, силой вырванных из тела духов, чья жизнь проведена в крови, боли и унижении. Духов, не понимающих, почему это с ними случилось. Охваченных чувством обиды и несправедливости. Возьми мужей, жен, отцов, матерей и детей и преврати в это. – Она тронула тело ногой. – Тут никто не умирал легко. Влей это в единую форму, пусть смешаются. И киснут там десятки лет. Эти глупцы позабыли, что боль и страдание – первейшая, самая старая дорога к трансценденции. Они открывают душу, помогают создавать каналы, объединяют. Они превратили артефакт в ана’бога.

Казалось, черный меч танцует в свете лампы. Пульсирует. Расширяется и корчится.

– Это бог?

– Еще нет. Ему пока далеко до этого. Это ана’бог, часть, кусочек, зерно, если хочешь. Старое название и позабытый уже процесс. Медленно пробуждается, но, используя сердечник, которым является кусочек души истинного Бессмертного, он растет. Он никогда не был разумен, но разум появляется сразу после ловкости, а он… – Канайонесс склонилась и подняла руку мертвого мужчины: на предплечье, среди грязи и засохшей крови можно было распознать узор сломанного меча. – Он ловок. Нашел способ, чтобы дотянуться до большего числа душ, чем доставляют ему жрецы.

Йатех взглянул на татуировку и узнал ее. Кое-кто из солдат и стражников, которых он встречал во время службы у Аэрина, поверяли свою судьбу Владыке Битв.

– Они приносят ему в жертву собственных верных?

– И с чего бы у жрецов это вызывало проблему? Тут речь о чем-то другом. Вспомни.

Они мерились взглядами. Она смотрела на него со снисходительной улыбочкой.

– И что я должен вспомнить?

– Дорога. Или молитва, как вы теперь это называете. Двести двенадцатый и двести восемнадцатый стихи.

Слова нахлынули сами, хотя он не молился уже месяцы.

Я не стану носить ни знаков, ни символов на теле, ибо тело – это святыня, которая должна остаться чиста. А если изуродуешь его, пусть кожа моя будет ободрана ремнями, словно в день мести.

Иссарам не татуировали тел и не украшали их ритуальными шрамами. Им запрещала это вера. Схоже поступали и матриархисты в Империи, но сторонникам Великой Родни не запрещали культивирование своих обычаев. Слишком глубоко вросли они в человечьи души, чтобы искоренить их, не развязывая религиозных войн.

– И? Ты приказала мне забыть о старой жизни, а теперь я должен искать ответы в кендет’х?

Улыбка Малышки Канны превратилась в гримасу раздражения:

– Забыть? Ты снова ничего не понял. Дурак. Кендет’х – это ваша Дорога. А идя, мы используем ноги, а не голову. Как думаешь, отчего Харуда запретил вам татуировать и ставить шрамы на теле? Причем – после тысячелетий войн с Уничтожителями. Хотя этот обычай направлен не против них, я уверяю тебя, что ответ – в стихе двести восемнадцатом. Начни наконец думать, глупец!

Двести восемнадцатый стих. Почти такой же, как двести двенадцатый, хотя развивающий запрет.

И не позволь, чтобы изуродовали тело твое рисунками или шрамами, которые создают знаки, потому что лишь Твои руки могут меня объять, когда встану между ними наг в день Суда.

…потому что могут меня объять

Объятия. Он сглотнул. Меч вдруг стал выглядеть не как материальный объект, а как дыра в воздухе, трещина в форме оружия.

– Ты говоришь правду? Этот… ана’бог готовится Объять людей?

Она кивнула:

– Да. Армия, которую он создает, будет почти непобедима, а душа каждого его сторонника, пусть бы он погиб в десятках миль отсюда, попадет к нему. Он пожрет их десять, двадцать тысяч за раз и перейдет определенный порог. И станет истинным богом.

– Ты хочешь его удержать?

Ему удалось. Она удивилась:

– Зачем же? Я не собираюсь убирать мусор за людьми. Они выкормили себе лжебога – пусть кланяются ему или убьют. Нет. Я хочу напомнить ему о том, чем он был в самом начале. И о форме, которую ему придали. Врата и меч. Я хочу, чтобы он этим и стал для меня. Мечом и вратами. В последний раз. А потом пусть начинает свою войну и Обнимает кого только захочет.

Черноволосая демонстративно осмотрелась:

– Запомни это место. Хорошенько. В следующий раз я хочу попасть сюда сразу.

Часть ІІ

Улыбка глупца

Глава 1

Она проснулась точно с первым гонгом. Белый Коноверин приветствовал всякий день семью ударами в гигантские бронзовые щиты, подвешенные на высочайшей башне дворца. Звук был глубоким, мощным, величественным. Разносился над городом, проламывая ночную тишину, объявлял всем существам, что вот он настал, новый день.

И конечно, безжалостно вырывал ее из сна.

Традиция, поясняли ей в первые дни, медленно и терпеливо, как неполноценному ребенку. В память о Семи Днях Тьмы, когда солнце не вставало над миром, и лишь свет Агара давал людям надежду. Деана до сих пор удивлялась, каким же чудом главная в Доме Женщин могла так подчеркивать большие буквы, что даже переводчик передавал это в беседе, но Овийя из Бадерхе имела самые разные таланты, а говорение большими буквами было лишь одним из них. Захоти женщина выслушать иссарскую версию этой легенды, Деана объяснила бы, что речь идет о Днях Траура, во время которых боги укрыли мир траурным покрывалом, чтобы оплакать всех погибших в Войнах с Нежеланными. А когда бы Деана захотела немного поспорить с такой надутой жабой, то вспомнила бы, что сделали это самые сильные из Бессмертных под предводительством самой Великой Матери, а потому странно, что Агар не принимал участия в тех событиях. Разве что не был слишком уж важным богом.

Естественно, именно от этого ее предостерегал отравитель, но все равно порой хотелось ей сделать нечто такое затем лишь, чтобы проверить, можно ли вывести распорядительницу Дома Женщин из равновесия. Ох, конечно же, Овийя из Бадерхе умела злиться, причем всерьез. Тогда она любезно улыбалась, начинала говорить тише, складывала ладони на подоле в скромном жесте. Когда в таком настроении она появлялась в коридорах дворца, младшие служанки теряли сознание, а старшие сбегали, как стайка мышей, замеченных котом. Как гласил слух, за последние семь лет трое из ее подопечных кончили жизнь самоубийством.

На Деане Овийя из Бадерхе лишь раз испытала свой вежливый голос и легкую, чуть сочувствующую улыбку – сразу после того, как Деана появилась в этой части дворца. Они обменялись всего несколькими фразами, причем через переводчика, который владел жестковатым купеческим меекхом, – и сразу поняли, что не полюбят друг друга. Деана никак не могла этого понять: распорядительница Дома казалась совершенно искренней, руки ее, лицо и глаза выражали исключительно заботу. И все же с каждой фразой между ними вырастала ледяная стена.

Естественно, Овийя удивлялась ее свершениям, но одновременно ее переполняло сочувствие к бедной девушке с гор, которую каприз судьбы забросил так далеко от дома. Это ведь ужасно, так внезапно оказаться в большом городе. Улицы, многоэтажные дома, канализация, акведуки… Не ошеломляет ли это ее? Хорошо ли она будет чувствовать себя во дворце? В Коноверине наверняка немало ее земляков, некоторые стражи караванов – иссары, наверняка она чувствовала бы себя лучше среди… Ах, князь приказал, чтобы она жила в Доме Женщин. Конечно же. Я сейчас приготовлю комнаты. Велеть ли расстелить постель на полу? Даже переводчик, толстый чиновник в лавандовом атласе, в этот момент начал потеть и бросать на Деану испуганные взгляды, но старшая женщина была просто-таки оазисом заботы и чувства долга. Кровать может показаться очень неудобной для того… О, да, наверняка иссарам… я верно произнесла?.. иссарам знают о кроватях. Эту одежду странника мы, несомненно, сожжем, пустынные насекомые… э-э, ну да, выстираем. И я пришлю кого-нибудь, чтобы пошили другое.

Дворцовые амри, естественно, в ее распоряжении. Сколько нужно невольниц?

Невольницы…

Деана, конечно, знала, что те здесь есть, но не думала, что их настолько много. Сухи объяснил ей по дороге, что в княжестве три основные группы невольников. Кайхи, или грязные, – нижайшая из них, работают они в шахтах и на плантациях. Аувини, пепельные, – средняя каста невольников, которых обычно используют в ремесленных мастерских, прядильнях и ткальнях. И амри, называемые домашними, – каста, охватывающая невольников, обученных отдельным умениям: учителя языков, доктора, музыканты, повара, личные слуги.

Это среди невольников Роды Войны рекрутировали своих воинов, выбирая молодых парней и безжалостно тренируя их годы и годы, а взамен обещая свободу им и лучшую судьбу для их семей. Невольники работали и на плантациях, пряли и красили шелк, строили, корчевали джунгли, кормили, убирали и подтирали задницы хозяевам. В Коноверине цена человека была числом шей, украшенных невольничьими ошейниками и сгибавшихся перед ним.

Нет. Ей не нужны невольницы. Ни одной.

Конечно. Наверняка в ее селе… она ведь из села, верно?.. в ее селе никто не мог содержать невольников. Это понятно.

Деана впервые видела, как кто-то, невинно улыбаясь, выпускал на нее издевку за издевкой, оскорбление за оскорблением. Словно нашла она на другом конце мира сестру Ленганы х’Леннс по духу.

Деана на половине беседы отвернулась и направилась к окну. Увидела шок и ужас на лицах нескольких стоящих поблизости женщин, но проигнорировала это. Она не была рабыней, запуганной служанкой или княжеской наложницей. Она находилась вне иерархии Дома Женщин, а Овийя из Бадерхе не имела над ней никакой власти. И лучше бы ей это сразу себе уяснить.

– Я буду гостьей князя три-четыре месяца, – обронила Деана, наслаждаясь раскинувшимся за окном садом. – На это время мне нужна отдельная комната с окнами с солидными ставнями и шторами и постель с балдахином. Дверь с замком, ключ к которому будет только у меня. Много свободного места для тренировок и собственная ванна с таким количеством воды, сколько мне будет нужно. Служанка только для уборки и чтобы приносить еду. Постарше и с детьми. Они – рассудительней.

Оглянулась через плечо и с определенным удовлетворением заметила, что ей удалось рассердить женщину.

То есть улыбка Овийи сделалась шире, а в глазах появилась готовность служить.

– Конечно, – перевел мужчина в лавандовых одеждах и с явным облегчением покинул комнату.

Итак, последние десять дней Деана провела в том, что можно было считать или кельей для раскаяния, или тюрьмой для благородной дворянки. Получила комнату в забытой самим Агаром части дворца с парой окон, выходящих на слепую стену и снабженных к тому же ставнями, постель, окруженную слоями тюля, и медную ванну. Ничего больше. Даже столика, на который можно было поставить поднос с едой.

Ставни были разумным решением, как и балдахин, который берег ее не только от чужих взглядов, но – прежде всего – от роев надоедливых насекомых. Но отсутствие мебели, на которой можно было бы присесть или оставить одежду… Следы на мраморном полу свидетельствовали, что еще недавно под стеной стояли какие-то комоды, а на середине помещения лежал ковер, но распорядительница Дома Женщин проследила, чтобы ее дикая гостья получила только то, о чем попросила.

И ничего кроме.

Первый день Деана даже прикидывала, хочется ли ей начинать войну с этой наглой сукой, но, поразмыслив, решила, что, пожалуй, нет. Через несколько месяцев она будет дома, и потому не было ни малейшего смысла вести эти сражения. Кроме того, если Овийя ее серьезно раздразнит, Деана всегда может пойти и отрубить ей голову.

Вместо этого она прошлась по ближайшим комнатам и забрала оттуда небольшой столик, два стула и, с помощью слегка напуганной служанки, – что-то вроде небольшого шкафчика. Даже если Овийя узнала об этом грабеже, никак не отреагировала. Да, впрочем, после первой встречи Деана ее и не видела.

Две служанки в летах четырежды в день приносили ей еду, всегда останавливаясь и стуча в дверь. Раз в день, вечером, наполняли ванну водой. Ванна… Дома Деана пользовалась такой один, много – пару раз в месяц, причем вместе с несколькими другими женщинами. Тут ванна находилась в полной ее собственности – как и возможность отмокать, сколько душе угодно. Существовали вещи, ради которых она готова была сбросить маску дикой, твердой, словно скала, воительницы, и ежедневные омовения являлись именно такой вещью. Впрочем, они были необходимы и по другим причинам: в Коноверине все время царила жара, причем жара совершенно иная, чем в пустыне. Влажная, душная, липкая и отбирающая силы. Человек уже в миг облачения в свежие одежды тонул, казалось, в собственном поту.

Купание было необходимостью.

И наслаждением, что расслабляло уставшие мышцы, очищало разум и позволяло забыть, что ею никто не интересуется.

Деана не получала никаких новостей от князя, никаких вопросов о самочувствии, здоровье или о том, хорошо ли ее принимают. Дни ее состояли из молитв, купания, еды, тренировок с оружием и без, из медитации, купания и сна.

Тренировалась она часами, сперва неторопливо, радуясь, что она вообще может удержать тальхеры в руках, а потом все быстрее и интенсивней. Тело находило ритм сражения с тенью, обучалось новому оружию, чуть иному, чем ее предыдущие сабли. Уже на четвертый день она без проблем, лишь после серии дыхательных упражнений, нашла в себе сани и была удивлена его силой. В боевом трансе она исполнила серию упражнений известных как Полет Цапли, и это заняло у нее только двадцать два удара сердца, хотя без транса требовалось не менее тридцати. Да, она возвращала силы и не могла жаловаться.

Вот только этот тупой, безнадежный, мерзкий, как жаба, глупец совершенно ее игнорировал. Стоило этой мысли прийти в голову, и Полет Цапли длился восемнадцать ударов сердца. А купание – целый вечер, хотя под конец вода оставалась едва теплой.

Она, естественно, знала, что дворец, мягко говоря, кипит. Порой она позволяла себе короткие прогулки коридорами Дома Женщин, откуда открывался хороший вид на площадь перед главным строением. Гонцы метались туда-назад, пытаясь не стоптать сотни клиентов, что оккупировали аллейки, газоны и главную дорогу, свет в окнах княжеской части дворца никогда не гас, к отрядам Соловьев присоединялись другие воины, одни одетые в зеленое, другие – в коричневое.

Глядя на них, Деана видела, что все три группы пытаются не пересекаться, двигаясь по одним им видимым линиям и взаимно игнорируя друг друга с осторожностью людей, ступающих по стеклянной поверхности. Это выглядело бы даже смешно, не носи все они оружия. Что бы там ни происходило, князю стоило начать беспокоиться.

«Вот только какое мне дело до беспокойства человека, который, похоже, абсолютно обо мне позабыл?» – подумала она, в очередной раз вертясь на сбитой постели. Под балдахином, хотя он и хранил от непрошеных взглядов и роев ночных насекомых, было душно. Она встала, проклиная утренние гонги, омылась в воде из вчерашней купели и оделась. Молитва, короткая тренировка, которую лучше всего делать на пустой желудок, стук в дверь.

Стук. Рановато для служанок с завтраком.

Она надела сабли, проверила, легко ли те выходят из ножен, и потянулась за ключом. Едва не ухмылялась. Вела себя словно узник, радующийся смене рутины дня, а это могло обещать только проблемы.

Правда, узники обычно не носят оружия.

Она повернула ключ – после третьего, чуть более громкого стука.

За дверью стояла женщина.

Прекрасная, как закат солнца, как огненная лошадь в полном галопе, как пантера, греющаяся на скале. Высокая и стройная, с красными полными губами, абрикосового оттенка кожей и большими, темными глазами, подчеркнутыми тенями цвета вечернего неба. И казалось, глаза эти прошивают Деану навылет.

Она почувствовала укол зависти. Та, у которой подобное лицо, одной улыбкой бросит к своим ногам любого мужчину. Такое лицо – это оружие, меч и щит одновременно.

Боги бывают несправедливы.

Но сейчас улыбка прибывшей напоминала оскал бешеного пса. Что ж, Деана глянула в коридор, но были они лишь вдвоем.

– Я Варала из Омера, – начала первой женщина. – А ты – Деана из иссарам.

Говорила она на меекхе, и уже это казалось довольно странным. Впрочем, могло ли быть иначе в княжестве, что выковало свою силу в торговле с Империей?

– Верно.

– Я пришла тебя увидеть. Прежде чем выеду.

– Выезжаешь?

– Да. За новыми девушками. А ты должна держаться подальше.

– От чего?

– От него.

Абсурд этой сцены начал доходить до Деаны лишь через несколько мгновений.

– Войдешь? – Она вспомнила о законах гостеприимства.

Варала покачала головой и взглянула на нее с явным презрением:

– Я слышала сплетни. Он – не для тебя. И ты никогда не займешь моего места. То, что было в пустыне… осталось в пустыне. Ты спасла ему жизнь, получишь свое золото и уедешь. Понимаешь?

Теперь она поняла. Прекрасная незнакомка в – она присмотрелась внимательней – одеждах, скроенных словно для того, чтобы рвать их нетерпеливыми мужскими руками, проведала дикую пустынную львицу – спасшую жизнь молодому князю, – чтобы обозначить свою позицию и установить иерархию. Начнут ли они теперь драться, пищать и вцепляться друг другу в волосы?

– Знаешь, – не скрывала Деана веселости, – в моей земле, если две женщины жаждут мужчину, иногда в ход идут сабли. А здесь? Станем дуэлировать… верчением жопок?

Варала заглянула ей в глаза, и в комнате вдруг стало очень холодно.

– Ты меня недооцениваешь. А может, ты уже оценила меня и решила, что можешь относиться ко мне снисходительно? Что-то мне кажется, что ты не проживешь во дворце слишком долго, мое бедное дикое дитя…

Она усмехнулась еще раз, а Деана вдруг взглянула на нее иначе. Это «дитя» не прозвучало оскорблением. Женщина была намного старше, чем могло показаться на первый взгляд, – не двадцать с небольшим, не тридцать. Варала могла бы быть ее матерью.

– Я Первая Наложница князя. Это я решаю, куда он засеет свое святое семя, и предпочла бы уж, если позволишь мне искренность, чтобы он выпустил его на покрывала. Я пришла тебя предупредить. Не пытайся привязать его к себе благодарностью. Не старайся получить то, чего ты не удержишь в руках. Меня здесь какое-то время не будет, но при возвращении я не хотела бы… разрешать ваши проблемы.

Деана ответила пожатием плеч:

– Я не спала ни с каким князем, – странно, но она не чувствовала, что врет. – И мне не хочется это менять. Я ависса во время паломничества, а когда пути снова станут проходимы, я вернусь к себе. Ты довольна?

И закрыла дверь перед носом Варалы.

Так, как сделала бы это любая неотесанная дикарка.

Несколько ударов сердца – и снова раздался стук. Она снова открыла дверь сердитым рывком и замерла при виде мелкой фигурки, посылающей ей шутовское подмигивание. Самий.

– Сюприс, – заявил он гордо на языке иссарам, лыбясь от уха до уха.

– Сюрприз, – поправила она, широко улыбаясь. – Настоящий сюрприз.

– Насто… ящий?

– Да. Настоящий. Где твой господин?

Он замахал руками и улыбнулся еще шире, языком тела показывая что-то вроде: «Не знаю, что ты мне говоришь, но я рад тебя видеть».

– Если ты спрашиваешь о князе, то он спит. – Сухи выступил из ближайшей тени. Он носил цвета пустынного паука, вышитый золотой нитью жилет, белую рубаху и белые штаны. – Впервые за последние четыре дня. Правда, потребовал от меня еще одну порцию калей, но я отказался. Что был бы из меня за отравитель, когда бы убивал людей случайно? Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо. Хотя думала уже, что все обо мне позабыли. Ну, может, кроме той женщины, которая приходила сюда недавно.

– Варала? Я разминулся с ней в коридоре, и, глядя на ее лицо, честно говоря, я полагал, что наткнусь здесь на твой труп. Она была любовницей старшего князя, а сейчас ее позиция неустойчива. По крайней мере пока она не залезет в постель к новому. Зачем приходила?

Это объясняло цель загадочного визита. Обязанности заставляли Первую Наложницу покинуть дворец, и потому она пришла… обеспечить свое возвращение. Деана отмахнулась в знак того, что это совсем неважно:

– Собаки метят свою территорию. И некоторые – совершенно без нужды.

– Хорошо. – Сухи, похоже, решил, что если они обе пережили встречу, то не стоит продолжать. – И нет, не все о тебе забыли, просто у нас есть проблема, связанная с передачей власти так, чтобы не пришлось счищать со всех стен кровь. И, может, нам даже удастся. Роды Тростника и Буйвола подтвердили свою преданность, а местный храм шлет гонцов, заявляя о верности. И все делают это с такой истовостью, что я приказал князю есть лишь свежесорванные плоды и пить только что зачерпнутую из источника воду. И каждую ночь спать в другой комнате. А что у тебя? Уже познакомилась с Овийей?

– Да. Я ей не понравилась.

– Отнюдь нет. Если бы ты ей не понравилась, спала бы в хлеву, а питалась помоями после свиней. Поверь мне. Мы можем войти?

Они бесцеремонно зашли внутрь. Самий вскочил на кровать и протянулся там во весь рост, отравитель присел на краешек стула.

– Ты и правда ей понравилась. Собственная ванна, кровать… ну-ну. Скучаешь?

– Нет. Я обожаю торчать целыми днями на одном месте.

Парнишка перевернулся на живот, подпер голову двумя руками и произнес несколько слов, одновременно задирая брови.

– Спрашивает, обменяетесь ли вы языками.

– Обменяемся?

– Прости, он из цалдихов, а они, кроме того, что прекрасные укротители слонов, всегда думают в категориях торговли. Он спрашивает, научишь ли ты его иссарскому языку в обмен на уроки суанари.

– А что оно такое?

– Язык улицы, язык города, язык княжества. На суанари ты сумеешь поговорить везде: в конюшне, на базаре, в караване и в порту. Естественно, он не может предложить обучить тебя геийву. Язык Огня – это язык дворца, язык чиновников и жрецов. На нем не могут говорить чужеземцы.

Деана взглянула на одного, на другого. У обоих были совершенно невинные лица.

– Это он вас прислал, верно?

– Кто?

– Князь. Намерен дать мне занятие, чтобы я не наделала проблем. Обучение языку? Отчего не шитью?

– Может, оттого, что вышивать ты уже умеешь. По крайней мере так можно думать на основании того, что ты сама шьешь свои одежды. И – нет. Он не присылал нас, и не нужно вздыхать с таким разочарованием.

– Я не…

– Князь о тебе спрашивал. При мне – раз, наверное, десять. Если бы он этого не делал, кто-нибудь из придворных уже попытался бы тебя использовать в интриге, но, пока известно, что Лавенерес посвящает тебе хотя бы сколько-то там внимания… Они боятся. Естественно, пока что. А мы, с той поры как приехали, ведем игру со жрецами, купеческими цехами и аф’гемидами Родов Войны. Религия, торговля, политика, жажда власти. Князь Обрар Пламенный из Камбехии прислал посла с вопросом, может ли он пройти испытание Оком. Очередное. Аф’гемид Рода Соловья просит о позволении вывести две тысячи людей в Манаковен. – Отравитель разгибал пальцы, словно у него были проблемы со счетом. – Аф’гемид Буйволов хочет согласия на объятие Винесеном кайхов или на превентивное очищение. Манихи в страшном сне не мог предвидеть, что у нас окажется столько грязных. Тростники же против, желают взятки и высылки людей в рудники, хотя сокровищница княжества может этого не выдержать. Шпионы при дворе Деменайи доносят, что среди аувини ширится матриархизм, а к тому же они не избегают контактов с грязными. Ты понятия не имеешь, о чем я говорю, верно?

– Ни малейшего.

Он сложил ладони домиком: жест, который она уже видела у князя.

– А это только горсточка рапортов и проблем, какие Лавенерес должен решить, причем – за один день. Потому не отказывайся, а используй шанс. Суанари – простой, повсеместно распространенный язык. Ты должна его быстро освоить, потому что частично он происходит из древних вариантов иссарского.

– Правда?

– О да. Хотя я, возможно, и преувеличиваю насчет «происходит». Когда безумный пророк навязал вам ношение повязок и прочие странности, часть твоих кузенов сбежала на юг – как понимаю, выбор у них был невелик: эмиграция либо меч, – и представь себе, они попали к нам. – Глаза Сухи блеснули холодной голубизной. – Тогда, понятное дело, еще не было королевства Даэльтр’эд, название это появилось только тысячью лет позже, но твои побратимы добавили свою кровь к нашей. И язык. Но знаешь, прошло уже две с половиной тысячи лет, а потому не надейся на многое.

– Это масса времени. Даже для легенд и мифов. Они не должны говорить правды.

– Согласен. Потому у цивилизованных людей есть библиотеки, где они собирают знание о своем прошлом. А нынче и всю массу того мусора, что зовется философскими трактатами или поэмами. Здешняя библиотека – самая большая в мире, или, по крайней мере, к югу от Анааров, а потому если я вычитал в ней историю об изгнанниках с северного Травахена, которые сбежали от религиозных фанатиков, то могу ей верить.

Деана почувствовала нечто вроде удивления. Похоже, этот человек ничего не боялся.

– Ты ведь знаешь, что если бы ты при другом иссаре назвал Харуду безумным пророком, а его учеников фанатиками – у тебя бы уже обрубили то да это?

– Я так слышал. Но ты немного другая, чем твои побратимы. Словно ты носишь больше одной маски, – проворчал он тихо, а в нее ударила содержащаяся в тех словах правда. – Так как, обменяемся? Суанари за иссарский?

– Обменяемся. И тут на нем говорит каждый?

– Да. Даже Лавенерес.

– Хм, язык иссарам редкий, древний и ценный. Я не уверена, что это хороший обмен.

Сухи улыбнулся, как видно потешаясь над торгами, и перевел. После чего выслушал ответ.

– Он согласен. Говорит, что добавит еще и уроки языка погонщиков слонов и покажет тебе тайный ход на кухню.

– И зачем мне язык погонщиков слонов? А в кухню мне можно и не прокрадываться. У меня больше еды, чем помещается в животе.

Должно быть, мальчишка догадался о ее ответе, поскольку выплеснул из себя серию слов, не ожидая перевода. Сухи причмокнул, удивленный:

– Ну-ну. Должно быть, ему очень нужно. Сказал, что если ты согласишься, то представит тебя Маме Бо. А уж поверь, это настоящая честь. Даже я ждал такого добрых десять лет. Советую тебе соглашаться, если не хочешь его оскорбить.

Она взглянула на Самия, который впервые с того времени, как они спаслись из плена, выглядел напряженным и очень серьезным.

– Значит ли это, что мы отсюда выйдем?

– Да.

– Тогда скажи ему, что это честь для меня.

* * *

Они выбрались боковым входом, и стражники совершенно не обратили на них внимания, словно компания отравителя и княжеского погонщика слонов заменяла пропуск. Урок начался по дороге, они называли друг другу имена попадающихся предметов на двух языках. Меняясь ими, как назвал это Самий.

– Корас, – она махнула в сторону окна.

– Ланце.

Она показала на масляную лампу:

– Убий лоуа.

– Соаганрех.

Пол.

– Ваайх.

– Хах.

И так далее. У паренька была прекрасная память, он мигом повторял любое выражение, причем с нужным акцентом. Деана какое-то время развлекалась этой «торговлей», нашла даже несколько слов, которые, казалось, подтверждали информацию об иссарских отщепенцах, не захотевших подчиняться Закону Харуды. Наурин – пряжка пояса, звалась тут наурен, а ножны сабель – говари вместо коавари. Согласно Закону, достаточно четырех поколений смешивания крови с чужаками и неприятия традиций, чтобы перестать быть иссарам, а миновало их уже несколько десятков, потому к людям этим мало подходило даже название кузенов, хотя то, что они помнили столь давние события, хорошо говорило об их собраниях книг. Деане захотелось проведать коноверинскую библиотеку, хотя она и понимала, что в таком деле не лишним будет переводчик, а потому придется подбивать Сухи, чтобы тот ее сопровождал.

– Еще далеко?

– Загоны слонов находятся в полумиле от дворца, за той рощей. – Отравитель указал на ряды старательно ухоженных деревьев. – Благодаря этому не слышно вони, а их рев не слишком давит на уши. Да и у молодежи там достаточно места для игр. Иначе все наши садовники от отчаяния покончили бы с собой. – Он улыбнулся. – Слоны… Говорят, на их плечах возведено все в княжестве. Они корчевали джунгли, перетаскивали бревна, передвигали камни. Теперь делают то же самое, а когда приходит война, надевают доспехи и выступают в бой, окруженные отрядами наувахи.

– Кого?

– Легкой пехотой, пращниками, метателями дротиков и лучниками, которые чаще всего происходят из семей погонщиков. Никто не сражается так яростно, защищая своих животных, как они. Никакая кавалерия не нападет на отряд слонов, да и никакая пехота не выдержит напора этих гигантов. Но некогда… некогда белая слониха была чем-то бóльшим, чем просто праздничным развлечением. И некоторые до сих пор об этом помнят, – сказал он со значением.

– Ты снова меня предупреждаешь?

– Да. – Мужчина показал на радостно подпрыгивающего Самия. – Иссары не славятся тактичностью, и ты разобьешь ему сердце, если выразишь презрение к тому, что он ценит.

Их окружили деревья с широкими листьями, из-под которых свешивались кисти разноцветных плодов. Вокруг росли кусты, постриженные строгими формами, кружили стаи бабочек и сотни птиц – цветных и громких. Под деревьями сосредоточенно шагали люди в тесных рубахах и штанах до колен, на головах они носили широкие шляпы. Ни один не поднял от земли взгляда, даже когда они чуть не наступили на одного.

– Что они делают?

– Собирают птичьи кучи.

Только теперь она заметила, что каждый из них имеет сотканный из газовой ткани мешочек, наполненный мелкими темными шариками.

– Зачем?

– Для анвайи. Это напиток, что делается из зерен ваолей. – Отравитель указал на гроздь плодов. – Сами плоды ядовиты, хотя из них можно добыть отвар с легкими возбуждающими свойствами. Сырое зерно их не пригодно ни к чему. Зато, если плод съеден попугаем, а потом выведен наружу, появляется гри, зерно наполовину переваренное, из которого желудочные соки птиц вытянули весь яд, оставив лишь эссенцию. Анвайя – это княжеская редкость, чуть горькая, с привкусом ванили, оживляет ум и тело, прибавляет витальные силы, гонит прочь дурные мысли.

Они прошли мимо очередного собирателя птичьих отходов.

– Это специально выращенные деревья и специально подобранные птицы. А унция гри стоит своего веса в серебре. Потому не удивляйся, что они не обращают на нас внимания. О, вот и загоны.

Загоны слонов выглядели как готовый к обороне боевой обоз. Ров с кольями на дне, частокол из бревен в два фута, сторожевые башни, ворота, которые, казалось, выдержали бы и удары тяжелого тарана. Это тянулось на несколько сотен шагов в каждую сторону.

Самий развел руки, словно говоря: «Это все мое». Широко улыбнулся.

– Ну ладно, веди. – Деана кивнула, указав на ворота. – Это ведь твой дом.

Он провел их небольшой калиткой, помещенной в стороне от главного входа, – прямо на большую площадь. Несколько мужчин здесь приветствовали его ласковыми улыбками, но, похоже, вид отравителя и иссарской женщины удержал их от того, чтобы приблизиться. Впрочем, им было чем заняться: одни собирали лопатами и грузили в мешки огромные куски дерьма, другие поливали водой и отмывали шершавые плиты. Из-за ближайшего дома донесся громкий рев слона.

Самий направился туда. Они миновали еще одну гигантскую дверь и оказались в помещении, которое по размерам было не меньше тронного зала. Если, конечно, где-то нашелся бы тронный зал с глинобитным полом, посыпанным соломой. Поток света, врывающийся в ворота, разделялся напополам, углубляя тени по обе стороны и решительно мешая точной оценке размера.

Мальчишка побежал налево и исчез в тех тенях. Потом вынырнул, шаловливо улыбаясь и махая рукой. «Пойдемте». Потом отступил под стену.

Сухи легонько подтолкнул ее вперед:

– Ступай, это твоя аудиенция.

Деана чувствовала тут какое-то коварство. Проклятие, да у отравителя было такое невинное лицо, словно он подавал ей бокал, наполненный всеми известными ядами, а Самий выглядел словно ребенок, прячущий за спиной дохлую крысу. Кроме того, в тени что-то двигалось и побулькивало.

Что ж, вроде бы иссарам ничего не боятся.

Поток воды ударил ее в грудь, когда она была всего в трех шагах от мальчишки, и моментально ее вымочил. Она не выругалась, не отскочила и не выдернула оружие. Спокойно сделала те три шага и, войдя в тень, встала лицом к лицу с величием.

Ей оказалось сложно оценить размеры этого слона. На первый взгляд он был даже больше Маахира, выше и массивней. Гигантские уши выглядели словно небольшие паруса, почти прямые бивни достигали земли, а свисавший между ними хобот напоминал выгнутую ветку векового дерева. И он был стар. Сморщенная кожа свисала свободными складками, в ушах виднелось несколько больших дыр, бивни пожелтели и стали матовыми. Но все же Деана чувствовала бьющую от него силу, мощь, спокойствие и красоту, которую дает большая и мудрая жизнь. В глазах животного, темных, с густыми ресницами, заметны были мудрость и радость. И немного злого юмора.

– Мама Бо, как я полагаю?

Насмешливое фырканье и легкое потопывание передней ногой были достаточным ответом для Деаны. Серая змея хобота потянулась к экхаару, девушка легонько придержала его ладонью.

– Отвернитесь. Немедленно.

Отравитель, догадавшийся, в чем дело, отозвал Самия несколькими нервными словами. Она дала им десять ударов сердца и медленно сняла повязку.

Они минуту смотрели друг на друга: столетняя слониха и девушка из горного племени. Кончик хобота аккуратно притронулся к ее щеке, носу, губам. Потом поднялся вверх и издал гремящий звук.

Снаружи ответили другие слоны.

Деана закрыла лицо и оглянулась. Мужчина и парень стояли спиной к ней с опущенными головами. Она чуть не засмеялась, глядя на столь демонстративную осторожность.

– Можете поворачиваться.

Они подняли головы и широко улыбнулись. Оба.

– И что же это значило? Этот звук?

– Мама Бо тебя приняла. И даже полюбила.

– А когда бы не полюбила?

Сухи пожал плечами:

– Мы наверняка уже соскребали бы твои останки с пола.

– Понятно.

Они подошли к слонихе втроем. Самий ухватил ее за ухо, уперся стопой в приподнятую ногу и несколькими быстрыми движениями оказался на спине колосса. Мама Бо фыркнула, набрала воду из ведерка и окатила его, вызвав вспышку дикого хохота. Деана подошла и посмотрела на слониху поближе. Кожа ее имела белый цвет, словно бы светло-серый с оттенком розового. Деана прикоснулась к боку животного, надеясь, что на пальцах ее останутся следы.

– Она белая, – сказал Сухи.

– Скорее, серо-розовая.

– То есть белая. Именно такой цвет у белых слонов: если повезет, рождаются раз в несколько десятков лет. Такие животные символизируют счастье, порядок и гармонию, они редкие и бесценные. Потому Мама Бо не принимает участия в дальних походах или войнах, поскольку она могла бы погибнуть, и бóльшую часть времени проводит под крышей, поскольку кожа ее плохо реагирует на солнце. Ей уже пятьдесят, но она единственный такой слон во всем княжестве. Вроде бы в Айши есть еще один, но его никогда не показывают, а потому я в этом сомневаюсь.

– Пятьдесят лет – это много?

– Для слона – весьма. Она еще не умирает, но уже не рожает, а ее роль – предводительствовать стадом. И бóльшая часть княжьих слонов – ее дети, внуки и правнуки, а потому нам приходится обогащать этот род животными из других городов. А еще два раза в год она идет во главе Процессии Цветов, увешанная белыми лилиями, ведя двадцать самых больших слонов князя. Это ее праздник. Следующий будет через три месяца, возможно, ты его увидишь.

– Возможно.

Отравитель смотрел на нее, прищурившись:

– Ты ведь не понимаешь, что тут произошло, верно?

– Если не считать, что меня облили водой?

– Нет. Ты и правда не понимаешь? – Он покачал головой, явно веселясь. Похлопал по морщинистой ноге слонихи. – Это Мама Бо. Мать, бабка и прабабка слонов из Белого Коноверина, которые с нами настолько же долго, как и сам Агар. Летописи гласят, что слоны сражались бок о бок с нами в войнах против Нежеланных, причем их род не прерывался веками. Проклятие, мы за это время успели сменить с десяток династий, даже Кровь Агара владеет княжеством не более тысячи лет. Но родовые древа княжеских слонов длиннее, чем у всех здешних аристократов вместе взятых. Ты стоишь перед живой легендой, наследницей сотен поколений и надеждой для сотен следующих. Полагаешь, что всякий может вот так войти и…

– Быть облитым водой?

Он посмотрел на Деану мертвым взглядом:

– Собственно, зачем я это тебе говорю? Это словно… проклятие, это невозможно перевести, не утратив большей части смысла. Словно сыпать соль в море, если понимаешь, о чем я.

Она чуть склонила голову:

– Понимаю. И не переживай, я знаю, какая это честь. – Деана похлопала серо-розовый бок. – Она чудесная. Большая, красивая, сильная. В горах мы называем таких оноус, и этого я тоже не сумею перевести. Мы так говорим при виде песчаной бури, движущейся над землей, мощной и спирающей в груди дыхание. Или о ком-то, кто исполнил особенно сложный, почти невозможный удар. А она именно такая: почти невозможная, мощная и прекрасная. Оноус.

Его взгляд смягчился.

– Ну вот. Может, для тебя и не все потеряно.

Слониха тряхнула головой, засопела, булькнула и громко выпустила газы.

Деана задержала дыхание, но даже сквозь экхаар почувствовала, как щиплет ей глаза. Обменялась взглядом с отравителем, и они – все еще стиснув губы – вышли наружу.

– Это тоже было оноус? – спросил он, судорожно глотая воздух.

– О да. Решительно – оноус. Песчаная буря так не умеет. – Деана едва поборола желание приоткрыть экхаар и вдохнуть поглубже. – Говоришь, их используют на войне?

– Все время. Не многие выдержат атаку боевых слонов.

– А ты уверен, что их ставят нужным концом к противнику?

* * *

Этот день был полон оказанной чести. Причем такой, какую ей пришлось оказывать самой, поскольку отравитель что-то пробормотал об обязанностях и быстренько исчез, оставив ее в компании парня, его земляков и огромной слонихи. А Деана имела честь наполнить поилку Мамы Бо, омыть ее бока и задние ноги, загрузить в мешок с десяток куч слоновьего дерьма и поменять солому в половине зала. Старая слониха смотрела на нее – девушка готова была поспорить – с ласковой веселостью и пару раз неожиданно подталкивала ее хоботом, опрокидывая Деану на землю.

Самий пояснил, главным образом с помощью жестов, что быть опрокинутым таким слоном – великая честь. Если Деана хорошо поняла, честь состояла в том, что ее опрокидывали, но не втаптывали в пол.

До вечера она уже наелась той чести досыта.

Но она была странным образом довольна. Целый день она и минутки не задумывалась о князе и о том, что все о ней забыли, а боль мышц обещала благость, которую принесет ей горячая ванна и длинный, глубокий сон. Ну заметила, что взгляды кружащих неподалеку людей стали чуть менее равнодушными, заметила и несколько улыбок, кто-то подал ей щетку на палке, кто-то помог забросить мешок с дерьмом на тележку. Почувствовать себя частью группы было приятно.

Когда солнце начало клониться к западу, Маму Бо повели к остальным княжеским слонам. За стойлами находилась гигантская площадка, где в меньших или больших группках стояло примерно сорок животных. Они вошли туда втроем: она, Самий и белая слониха, и Деана была свидетелем самой странной церемонии, какую ей приходилось видеть в жизни.

Старая слониха остановилась посредине, а остальное стадо начало к ней подходить и здороваться. Не бестолково, но согласно с ясно видной иерархией. Сперва самки с детьми, потом самцы с Маахиром во главе, и только после молодые обоих родов и любой величины. Словно владычица давала аудиенцию подданным.

Мама Бо была настоящей королевой.

Когда Деана вернулась в свою комнату, ее уже ждала горячая ванна. А еще ковры, несколько больших и малых шкафов, три внушительных зеркала на стенах, несколько кресел и стол с целой армией мисок и графинов, готовых к бою.

И гость.

Она захлопнула дверь, выталкивая Самия наружу. Проверила те шкафы, в которых мог кто-то прятаться, старательно прикрыла ставни и зажгла несколько ламп.

Все это время Лавенерес сидел за столом с лицом, спрятанным в ладонях, и молчал. Вздрогнул, только когда она встала над ним.

– У меня для тебя подарок, – сказал он тихо, указав на лежащую перед ним безделушку.

Деана взяла ее: небольшой, украшенный рубинами медальон в форме пламени.

– Красивый, – пробормотала она, кладя украшение на стол. – Ты всегда просишь прощения драгоценностями?

– Это не драгоценность, но ключ. Если ты покажешь его кому-нибудь во дворце, тебе укажут дорогу к моим комнатам. Днем и ночью.

Она промолчала, полагая, что упоминание ночи не скрывало в себе никаких намеков.

– Всего у нескольких людей есть такие, – прошептал он. – Великий Кохир, Сухи, командир стражи. Я доверяю тебе.

Это простое признание заставило сжаться ее сердце, а потому она только иронически фыркнула и сменила тему.

– Это твоя заслуга? – обронила она, стягивая тальхеры и вешая их на спинку. Не дождавшись ответа, уточнила: – Все эти вещи.

Он впервые поднял голову и неуверенно улыбнулся. Она вздрогнула.

– Ну-ну, ты выглядишь как тот, кто едва закончил неехас, – быстро добавила Деана, чтобы скрыть впечатление, которое произвело на нее его лицо: худое, с кругами под глазами и восковой кожей.

– А что это такое?

Голос его тоже звучал нелучшим образом.

– Пост, являющийся искуплением за небольшой грех. Чаще всего длится месяц. За это время искупающий получает раз в день краюху хлеба, а каждую вторую ночь проводит в молитве и бдении.

Слабая улыбка сделалась несколько мечтательной:

– Это значит, каждую вторую ночь можно высыпаться?

Она скривилась раздраженно:

– Дурень.

Несколько минут у нее заняло отыскать небольшой кувшинчик, от которого шел интенсивный горький запах с ноткой ванили. Деана налила в бокал – анвайя наполнила его глубокой коричневой жидкостью – и сунула посудину князю в руки:

– Выпей, говорят, такое взбодряет.

Он обнял бокал подрагивающими пальцами. Улыбнулся:

– Впервые пью анвайю из хрусталя для вина. Обычно мне подают ее в фарфоре.

– Пей. Представь себе, что мы снова в пустыне и что нет другой посуды.

Улыбка его погасла.

– Я бы порой хотел… правда хотел бы… вернуться в пустыню. – Лавенерес смочил губы, скривился. – Пью ее вот уже несколько дней непрерывно. Больше не действует. А ты? Не желаешь?

Перед ее глазами возникли стаи птиц и люди в широких шляпах:

– Нет. Не хочется. Я спрашивала, твоя ли это заслуга. Ковер и все прочее.

Он покачал головой:

– Ничего об этом не знаю. Но в полдень я слышал, будто ты пошла к Маме Бо. Для одних это почти святотатство, для других подтверждение, что ты избрана. Похоже, Овийя принадлежит ко вторым. Хотя я и не жду, что она когда-нибудь в том признается.

Деана уселась напротив мужчины, потянулась за миской с рисом и фруктами. Здешний рис был другим, чем тот, что иссарам покупали у купцов с Юга: белый и чистый, без чешуек и твердых зерен. Ей немного не хватало того, из дома.

Она сняла экхаар и принялась есть.

– Она неплохая женщина. Ты ведь именно это хотел сказать, верно?

– Да. Она неплохая. Она… немного как Мама Бо. Любит знать, где и на каком месте находится всякий. Иерархия, место, важность. Она – главная в Доме Женщин, а потому все женщины находятся под ее командованием… Ну, может, кроме Варалы и теперь – тебя.

– Варала? Та, которая сегодня меня навещала?

Он вздрогнул, словно пойманный врасплох. Нахмурился:

– Этого я не знал. Самая важная женщина во дворце лично проведала тебя. – Он покрутил головой, словно осматриваясь. – Я не заметил какой-то труп?

Она фыркнула, игнорируя шутку:

– Самая важная?

– О да. Это она вместе с Храмом Огня, Библиотекой и Родами Войны решает, кто из молодых женщин достаточно чист, нетронут и набожен, чтобы родить очередного князя. У кого достаточно чистая кровь, чтобы сделаться матерью нового Огонька. До этого времени она не интересовалась мной в этом смысле, мой брат должен был взять на… скажем, на плечи эту… скажем, тяжесть. По крайней мере у Овийи с тобой точно определенная проблема, поскольку она не может ни приказывать тебе, ни убрать тебя из дворца, и, похоже, ты ей нравишься.

– Нравлюсь?

– Если бы не нравилась, то спала бы в хлеву со свиньями.

Деана тяжело вздохнула:

– Странно. Сухи сказал мне то же самое.

– Потому что он мудр. – Князь допил бокал, вздохнул: – Уже не действует. Знаешь, что этот негодник позволил мне сегодня спать почти до полудня?

– Я слышала. Именно поэтому он и сумел ко мне прийти?

– Наверняка. Говорит, ты быстро возвращаешь силы… Тренируешься.

– Немного. Например, сегодня я перенесла несколько мешков дерьма и обмыла половину слона. Заднюю половину. Это хорошая тренировка. Что напоминает мне: нужно принять ванну.

Он ничего не сказал, только чуть наклонил голову, прислушиваясь. В том, как он сидел, было такое желание, голод и тоска, что Деана поколебалась, стягивая верхнюю одежду.

– Почему ты молчишь?

– Слушаю… смотрю… порой, когда я резко выхожу из темноты на свет… или утром вдруг открою глаза, мне кажется, что я вижу… или просто вспоминаю, как оно: видеть. Я бы многое отдал, чтобы суметь тебя сейчас увидеть. Несколько ламп, зеркала отражают их свет, вода парит в ванне и ты. Рядом. Нагая.

– На мне все еще одежда. – Она сбросила оставшуюся и опустилась в воду. – И лучше бы тебе перестать за мной подглядывать. Даже мысленно.

Он засмеялся, тихо и искренне, а она вдруг затосковала по этому смеху, который последний раз слышала в пустынной пещере, когда они полагали, что не переживут следующий закат.

– Тяжелый день?

– Да. Обрар Пламенный настаивает на своем испытании в Оке. Льстит, угрожает и подкупает людей, чтобы те на меня повлияли.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что те, кто десять дней назад противились его испытанию, нынче говорят, что, возможно, это не худшая идея. Тогда Камбехия сделалась бы официальным союзником Белого Коноверина, окажись что и там правит Кровь Агара. Да и сам Обрар избрал прозвище Пламенный затем, чтобы добиваться этой чести.

– Агар-от-Огня, Обрар Пламенный. Словно отец и сын.

Лавенерес фыркнул:

– Да. Даже ты это видишь. А есть те, кто этого не замечает или притворяется, что не замечает, потому что камбехийское золото закрывает им рот и глаза.

Вода все еще была горячей и пахла благовониями. Деане казалось, словно тепло высасывает из ее тела усталость, проникает вглубь, до самых костей, расслабляя все мышцы. Скорее для поддержания разговора, чем из интереса, она спросила:

– Ты выбил у кого-то из рук оружие, да? Тем, что сам выбрал, когда войти в Око.

Он тихо засмеялся:

– Да. Тут оружием может стать что угодно, даже религиозные торжества. Жрецы приказали бы мне ждать, оттягивая момент церемонии, слали бы очередные пожелания. И все время, пока этот Камень Пепла милостиво не согласился бы на испытание, я не был бы настоящим князем. Они могут принимать на себя прозвища Избранных, Святых Сосудов, Камня Пепла, Меча Жара или Длани Милосердия и полагать себя стражниками Ока, но ни в одном из них нет достаточно крови Благословенных, чтобы войти в Око.

Странно, впервые с того мига, как они познакомились, он показался разгневанным.

– Если я верно поняла, ты – лишь один среди них.

Он зашипел раздраженно:

– Верно. Князь всегда наследует титул Наследника Огня, первого среди авендери Агара, но он не имеет права возводить либо снимать кого-то из остальных. Это слишком плотный узел, чтобы распутать его простым движением. Традиционная иерархия не отражает истинный расклад сил в Храме. Камень Пепла в ней пятый, но поскольку это он держит руку на храмовой сокровищнице, то он и правит.

Деана взяла губку и принялась тереть кожу.

– Ты сказал «достаточно крови». А это сколько? Если Агар оставил своих авендери три с половиной тысячи лет тому, то кровь должна быть довольно сильно разреженной.

Единственным ответом был звон посуды. На миг ей показалось, что если повернет голову и взглянет, то увидит князя похрапывающим прямо на столе.

– Да. Сильно. Первые две с половиной тысячи лет Кровь Агара обитала на небольшом островке у берегов Коноверина. Остров насчитывал едва лишь несколько сотен жителей, и, как рассказывали, жили они там словно короли. А потом Самаиды, последняя глихийская династия, правящая в королевстве Даэльтр’эд, совершили ошибку. Не смогли справиться с набегами пустынных кочевников и с черными племенами и создали армию солдат-невольников. И решили надеть на шеи Вознесенным ошейники долга, сплетенные из религиозных повинностей, дать им бога, которого они станут чтить, чтобы вера удержала их в путах. А ведь Служанка, тогда Служанкой и не бывшая, для такого не годилась. Как и далекие Майха или Реагвир, которого здесь помнят как Истребителя. Им казалось, что Владыка Огня будет в самый раз. Наверняка изменили свое мнение, когда Око впервые запылало в самом центре города, а их дворцы сгорели в пламени.

Непросто было понять, говорит ли Лавенерес с такой страстью или просто с трудом выдавливает из себя фразы. Она не стала оглядываться, чтобы проверить.

– Это сложная история.

– Сложная? Нет. Обычная история жажды власти, гнева и силы, которая просыпается и понимает, что ей уже нет нужды сгибать шею, потому что ладонь, что держит кнут, слаба и немощна. – Деана услышала, как он встает из-за стола. – И вот круг совершил полный оборот. Я все раздумываю, настолько ли мы слепы, как и Самаиды. Ха, ирония: слепцы, ведомые слепцом. Мой отец был прав: жадность приведет нас к гибели, а они делают все, чтобы только ничего не делать.

Кровать заскрипела, когда он на нее упал.

– Если меня будут искать… скажи, что меня похитили бандиты. Если нет… разбуди… на рассвете.

Она спокойно закончила купание, наслаждаясь тишиной. Казалось, что княжеские обязанности настолько же изнурительны, как уход за слоном. Но наверняка больше вычерпывали разум.

Деана вышла из воды, вытерлась и оделась. Произнесла благодарственную молитву за хороший день.

И легла рядом с Лавенересом, который в этот миг не был ни князем, ни потомком авендери какого-то малоизвестного бога, ни владыкой большого города – а лишь смертельно измученным мужчиной.

Им обоим не помешал бы хороший сон.

* * *

Они проснулись перед самым рассветом и лежали в молчании, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить другого. А когда наконец поняли, что это неважно, он вздохнул, странно хмыкнул и встал с постели.

Ее рвал гнев. Как он смел даже не попытаться?! Хотя бы затем, чтобы она могла дать ему взбучку.

Он улыбнулся, словно читая ее мысли:

– Нынче я князь, а ты ведь не спишь с князьями, верно?

Она не ответила, а когда он оделся и вышел, она произнесла молитву на начало нового дня, сделала серию упражнений с саблями и съела быстрый завтрак.

И только тогда поняла, что он так и не сказал вчера, зачем пришел, – и не сказал нынче, вернется ли.

Глава 2

Прежде чем вплыть в залив, они бросили якорь в четверти мили от берега и съели ранний обед. Медленно, не спеша. Йнао настояла на остановке, чтобы – как заявила – никого не поймать врасплох. Некоторое время назад среди ка’хоон появилась мода на быстрые рейды вдоль побережья, а недоступность его лишь увеличивала у молодых воинов жажду пережить такого рода приключение. В конце концов, даже на самый отвесный клиф можно взобраться при помощи крюков и веревок. С того-то времени любой прибрежный клан наблюдал за океаном, и лучше было не подлавливать местных внезапным визитом.

Альтсин признал ее правоту. Правда, на мачте развевался знак ордена: две стилизованные ладони, охватывающие невидимый шар, но символ Великой Матери не гарантировал здесь полной безопасности, а стрела всегда быстрее слова. Лучше будет позволить себя заметить и подождать приглашения.

Оно пришло пополудни, когда на высокой скале появилась фигура, размахивающая желтым флагом. Девушка легонько улыбнулась:

– Можем плыть. Нам покажут вход в залив.

Называть «заливом» трещину в скале, которая заканчивалась водяным глазком шириной в несколько ярдов, – такое наверняка вызвало бы ухмылку у Близнецов Моря, но на Амонерии именно подобные места и выполняли функции портов. У этой конкретной дыры стены оказались отвесны, как стены крепости, и имелась лишь одна узкая и негостеприимно выглядящая тропка, ведущая наверх. Зато сам «залив» был снабжен чем-то вроде небольшого мола, выстроенного из вбитых в дно свай и нескольких досок, что давало понять: им пользуются не только в исключительных случаях визита неожиданных гостей. Йнао настаивала на том, чтобы и ей надеть монашескую сутану, пока они не убедятся, что повстречали членов дружественного, а не враждебного клана, а потому Альтсину пришлось брать на себя труд произвести хорошее впечатление.

Комитет по встрече состоял из трех мужчин: высокого для сеехийца старого воина в кожаном нагруднике, усиленном пластинками бронзы, и двух юношей в суконных рубахах, штанах и широких, вышитых сложными узорами поясах. У всех были копья, топорики и широкие ножи, а у воина еще и короткий лук и колчан со стрелами.

Альтсин слегка поклонился, стоя на раскачивающейся палубе:

– Приветствую благородных мужей из рода уверунков.

По-сеехийски такие обращения звучали удивительно формально. Но, по крайней мере, это было лучше, чем обмен ударами.

Старший приподнял брови и обнажил скрытые в усах зубы в чем-то, что должно было сойти за улыбку.

– Ты ждешь приглашения, монах?

– Верно. Жду. Чужаки, приходящие без приглашения, хуже врага. – Перед отплытием Энрох вбил ему в голову несколько принципов, и одним из них было: всегда жди приглашения хозяина.

Улыбка сделалась шире, а глаза хитро прищурились:

– Ты мудрый монах. Знаешь обычай. Последнего, кто поставил ногу на моей земле без приглашения, я протянул голого сквозь хлев, измазал в смоле и перьях, а потом прогнал сквозь крапиву. Он изрядно вопил и плакал. Ты об этом слышал?

– Правду сказать – нет. А что, крапива действительно была велика?

– Гигантская! – Мужчина вскинул руку над головой. – Вот такая, пожалуй.

– Говорят, крапива хорошо помогает при ревматизме.

– А, да. Я не слышал, чтобы позже тот на него жаловался. Впрочем, я вообще больше о нем не слышал, поскольку как-то он больше не появлялся у нас, чтобы проповедовать учение своей богини. А ты? Что привело тебя?

– Я кое-кого ищу. Воина, называемого Малым Кулаком, из клана Удрих.

Улыбка исчезла, губы сжались в тонкую полосу:

– Зачем?

Вор чуть зубами не заскрежетал. Колени, щиколотки и локти его опухли и были покрыты черно-зелеными синяками, у него болело в груди, а с правой стороны живота что-то кололо. Боль появилась вчера вечером, словно решив догнать остальное тело, и росла, и из-за этого, пожалуй, он и чувствовал раздражение. Большое раздражение.

– Естественно, чтобы поговорить. Для чего же еще встречаются люди?

– Зачем ты хочешь встретиться с ним, чужак? – Ладонь, стискивавшая копье, дрогнула, словно наконечник рвался к груди Альтсина. – Может, северным бабам и нравится трепать языком почем зря, но наши мужчины не любят тратить на это время.

Вор должен был почувствовать укол страха, поскольку слово «чужак» по-сеехийски слабо отличалось на слух от слова «враг». Но раздражение на этого пустоголового глупца, который решил кичиться собственной значимостью перед двумя молокососами, взяло верх над рассудком. Кроме того, боль все увеличивалась, и перспектива быть проткнутым копьем не выглядела такой уж страшной.

– Я слышал об этом. Но что у меня к нему за дело – это моя проблема. Если его не знаешь, скажи, и мы отчалим искать более гостеприимное место.

Теперь три пары светлых глаз таращились на него с берега, а три копья покачивались неуверенно.

– И как же зовут того воина?

– Не знаю.

Глаза старшего мужчины не по-хорошему сузились, наконечник копья чуть наклонился.

– Странное это имя, чужак.

Раздражение потянулось, открыло рот и толкнуло в бок своего брата, злоречие.

– Отчего же? Большинство людей, которых я встречал, носили именно такое имя.

Раздался смех. Сперва тихое, сдавленное хихиканье, а потом открытый, громкий хохот. Лодка качнулась, и Йнао вышла из-за Альтсина, откидывая на спину капюшон сутаны. Девушка легко соскочила на помост и встала перед воином в кожаном панцире:

– А я думала, что ты обрадуешься, увидев меня, дядя.

Только это вор и сумел понять, а потом девушка перешла на какой-то местный диалект, выбрасывая из себя слова со скоростью дождевых капель, молотящих в крышу во время ливня.

Как видно, приветствие прошло успешно, мужчина обернулся к лодке, а в глазах его не было ни издевки, ни вызова:

– Примите приглашение в мой дом и будьте мне братьями днем и ночью, в здоровье и в хворости. Это честь для меня и моего рода.

Невозможно было произнести тираду формальней, но, с другой стороны, это означало конец глупого разговора и – что обещало истинные мучения – восхождение на клиф.

Они привязали лодку и двинулись по узкой тропе, подгоняемые двумя юношами, которые после короткого рявканья старшего мужчины побежали вперед. Йнао шла сразу за дядей и щебетала, каким-то чудом не утрачивая дыхания. Альтсин шагал следом, при каждом движении ощущая боль, едва в силах перехватывать воздух. На середине дороги он позволил Найвиру обогнать себя, а тот был слишком возбужден, чтобы заметить состояние спутника, но глаза Домаха, как обычно, примечали все.

Он остановился пониже Альтсина и смотрел ему прямо в лицо, молча ожидая, пока тот продолжит подъем. Прежде чем они добрались наверх, останавливались еще дважды, и вору казалось, будто взгляд гигантского монаха видит каждый синяк и каждую припухлость, которые сам Альтсин пытался скрыть.

Слава Владычице за обет Мертвых Уст, который ограничивал общение с Домахом до красноречивых взглядов и мрачного выражения лица.

Наверху их уже ждали лошади. И двухколесная повозка, на которую Альтсин сразу свалился, отговорившись отсутствием опыта езды на лошадях.

Их хозяин, один из юношей, Йнао и Найвир отправились верхом, а Домах – глянув на местных лошадей, не намного крупнее пони, и на повозку, которую им предоставили, что напоминала тачку с двумя колесами, – улыбнулся с мрачным фатализмом и пошел пешком. И не то чтобы это их задерживало.

Один из юношей, стоило им двинуться, тотчас оторвался от группы и полетел галопом вперед. Второй сел на облучке повозки и подгонял лошадок.

Вор без смущения оглядывался вокруг. Немного было таких, кто мог сказать о себе, что сумел странствовать по территории сеехийцев. Здешние земли, в противоположность лесистому, влажному и мрачному северу острова, были плоскими, каменистыми, поросшими небольшими группками хвощей. Богатство этой части Амонерии скрывалось под землей, в шахтах аметистов и агатов и месторождениях олова и серебряной руды, поскольку плодами самой земли, неприязненно суровой, местные племена едва ли сумели бы себя прокормить.

Окрестности не отличались ничем особенным. Дорога вилась между небольшими холмами, поросшими рахитичными деревьями и пятачками травы цвета грязной зелени, и, лишь когда они отъехали на немалое расстояние от берега, удалось заметить первые следы человеческого присутствия в виде невысоких каменных стен, что тянулись на целые мили. Из-за этих ограждений сонными глазами поглядывали на них неповоротливые коровы и ленивые пони, а овцы, увидав чужаков, сбивались в тесные стада. Зато владельцы их не выказывали страха. Старший воин приветствовал пастухов, отделываясь от их вопросов взмахами руки и лишь подгоняя коня. Альтсин рассматривал местных, что выглядели для него настолько же экзотично, как и окрестности.

Все люди были, скорее, среднего роста, чаще со светлой кожей и – в большинстве своем – с темными волосами. Мужчины стриглись коротко, зато носили пышные усы, а порой и бороды, женщины заплетали волосы в десятки косичек, из которых складывали совершенно фантастические конструкции. В одеждах преобладало сукно и окрашенный в зеленое, желтое и коричневое лен, довольно темные тона. И все, как мужчины, так и женщины, а также бегающие поблизости дети были вооружены. Луки, дротики, секирки, тяжелые, чуть искривленные ножи и копья, топоры и даже мечи доказывали, что в словах, будто Амонерия – остров непрекращающейся войны, нет ни капли преувеличения. Некоторые мужчины даже ходили в кожаных куртках и шлемах, что нечасто встречаются у простых пастухов.

Армия, в любой момент готовая к битве. Роды, кланы и племена, которые не притворяются, что мир – нечто большее, чем короткий перерыв в бесконечной войне, которая, в свою очередь, естественное состояние человечества, что…

Вор вздохнул и откинулся назад, глядя в небо. «Слушай, ты, ублюдок, выпердыш завшивленной козы, трахнутой стаей пьяных бандитов, страдающих болезнями детородных членов, – подумалось ему спокойно, без особой горячности. – Это наверняка твои мысли, поскольку мне-то до жопы человечество, его война и мир. Не интересует меня, что там у тебя крутится в полубожественном, но совершенно трёхнутом разуме, но у меня нет сил, чтобы ссориться с тобой сейчас. Поэтому давай договоримся, что на какое-то время ты дашь мне покой, чтобы я мог отдохнуть. Эдак лет на семьдесят… на восемьдесят лет, лады? Или, по крайней мере, до того мига, как я вышибу тебя из своей головы. Тогда найдешь себе какое-то другое тело, чтобы его мучить, и мы больше не встретимся. Но сейчас позволь мне наслаждаться путешествием, хорошо?»

Ответа не было, но, сказать честно, он его и не ожидал. С тем же успехом жертва кораблекрушения, вцепившись в обломок, оставшийся от затонувшего корабля, могла бы то ругать океан, то пытаться с ним договориться. Но ведь люди так и делают, верно? Альтсин прикрыл глаза и улыбнулся небу. Чтоб тебя, Реагвир, чтоб тебя разорвало!

– А ты выглядишь лучше, – вырвал его из задумчивости голос над головой. – Там, на лодке, мне все казалось, что ты вот-вот свалишься.

Альтсин поднял веки. Старший воин ехал рядом, поглядывая на него сверху.

– Морские путешествия мне не по нраву, – ответил вор. – А это было исключительно длинным.

– Так зачем ты в него отправился?

– Чтобы закончить то, что начал, найдя ее в порту. Не люблю оставлять дела другому.

Мужчина кивнул:

– Это хорошо. Незаконченные дела всегда найдут способ ткнуть тебя ножом в спину, как говаривал мой отец, добивая врагов на поле битвы. Я – Аудаав из клана Удрих из белых уверунков. Дядя Йнао. Когда ее брат доплыл до берега, говоря, что морская тварь пожрала лодку, ее отец десять дней искал следы по всему побережью. И ничего не нашел.

– Значит, ее брат… Уууу… как там его?

– Угий. Он жив.

– Это славная новость.

– Хорошо. Мы могли потерять двух детей, но не потеряли ни одного. Оум благосклонен к нашему роду.

Альтсин видел лицо воина снизу, с трясущейся повозки, а потому не мог сказать, говорит воин всерьез или просто повторяет привычные формулы. Чувства, которые сеехийцы питали к своему богу, были странными, представляли собой мешанину любви и смешанного с симпатией легкомыслия. Они не принимали учения Баэльта’Матран, хотя уважали ее каким-то странным образом, но никогда не пытались обратить кого-либо в веру Оума. Но и среди них находились фанатики, готовые выпустить кишки, потому что им не понравилась чья-то усмешка, когда прозвучало имя бога Амонерии. Безопасней всего во время разговоров с местными было натягивать на голову капюшон и делать вид, что ты думаешь о чем-то другом.

И никогда не комментировать слов, которые раздались только что.

– А он большой.

Ого, получается, дядя Йнао все же тупоголовый религиозный дурень. Наверняка сейчас начнет рассказывать о силе и мощи Оума.

– Я бы охотно поглядел, как он сражается, – продолжил мужчина. – Наверняка шел по полю битвы, словно медведь сквозь стаю собак.

Альтсин решил, что он чего-то недослышал, а потом глянул в сторону, куда смотрел Аудаав. Домах вышагивал неподалеку, с легкостью подлаживаясь под шаг лошадей.

– Ах, брат Домах из К’ельна. Не поглядишь. Это монах и любитель мира. Самый большой, какого я только знаю.

– Что ж. Каждый совершает в жизни ошибки, но пока человек стоит – может их исправить. Не затем же ваша богиня дала ему эдакое тело, чтобы он рассказывал о милосердии и прочих глупостях. Даже ей нужны воины.

– Домах тоже так считает, но зовет себя воином милосердия. И пусть так и останется.

Сеехиец недовольно фыркнул:

– Пусть. Куда лучше ходить с миской и собирать милостыню для убогих. Да, я знаю, что вы делаете в городе, здесь уже бывали другие монахи, рассказывали о том. Для мужчины сплошной стыд – собирать деньги.

Альтсин несколько раз ходил так, но не чувствовал себя униженным. Сутана придавала такой деятельности