Книга: Белые на фоне черного леса



Белые на фоне черного леса

Елена Минкина-Тайчер

Белые на фоне черного леса

Кружатся по кругу, положив на плечи

белым кавалерам белые руки,

белые на фоне черного леса,

черные на фоне белого неба.

Юрий Левитанский

© Елена Минкина-Тайчер, 2018

© «Время», 2018

* * *

Пролог. Странная девочка. Калуга. Август 2013 года

Я вам так скажу, товарищ милиционер, ой простите, гражданин полицейский, я вам скажу определенно – девчонка была очень странная! Я сразу заметила, хотите верьте, хотите нет. Правда, я недавно в отделе игрушек работаю – начальство распорядилось перевести из нижнего белья. Мол, нечего старую тетку держать в таком завлекательном отделе, им там Мерлин Мурло подавай, а что человек честно трудился столько лет, ни разу про больничный не заикнулся, кто это ценит сегодня! В белье, конечно, оборот другой, и зарплата выше, и прогрессивка, да еще при сегодняшних фасонах. На одних лифчиках состояние можно сколотить. Тем более универмаг у нас известный, тут тебе и кинозалы, и кафе, одно слово – «Московский». Ох, грешна, разболталась, не успеешь оглянуться, обида сердце выест. Бог с ним, пусть молодые девки богатеют, все одно с собой не унесешь.

Так вот, девчонка эта как раз у меня в отделе и слонялась. Как я могла не заметить, когда она битый час с куклами обнималась? Возьмет на руки и качает, качает да еще песенку мычит. Как – что странного? Сегодня такие красотки уже на лифчики заглядываются, трусы кружевные им подавай, а она с куклами! На вид лет двенадцать, не меньше, уж я-то на людей насмотрелась. И, главное, никуда не спешит, ничего не покупает, вроде ждет кого-то. Ходит взад-вперед, то плюшевую собаку погладит, то игру откроет. А что, спрашивается, открывать, когда на коробке и так все понятно нарисовано. Раньше хоть прикрикнуть можно было – мол, хватит без спросу трогать да пачкать, а сегодня продавец, считай, не человек. Иногда такого забалованного ребенка приведут – по всему отделу бегает, машинки по две тыщи на пол швыряет, а ты только стой и улыбайся. Скоро кланяться начнем, право слово. По годам я могла бы на пенсию выйти, да разве на нее проживешь! Копейки пересчитывать на старости лет. Да и опыт у меня в торговле немалый, все ж таки людям польза. Заведующий так и сказал: «С вашим, Тамара Ивановна, опытом, у нас никакой товар не залежится».

А девчонка эта тоже брала все подряд – посуду, ракетки, мозаики разные – словно у себя дома, но аккуратно, ничего не могу сказать. Поглядит и на место поставит. И опять к куклам! Платья на них расправляет, туфельки примеряет, волосы причесывает, одно слово – малахольная. А потом вообще пупса-младенца обняла, вон что на второй полке, в ползунках, и давай носить по всему отделу, качает как живого. Почему же мне не разглядеть, когда народу почти не было? Родители, известное дело, на работе в такое время, а неработающие к нам не ходят, цены кусаются. Кстати, и школьники ее возраста в классах сидят, а не в магазинах. Нет, никого не дождалась. Хотя на часы смотрела все время. Тут еще одна странность – часы эти. Слишком они простенькие были, пластмассовые, такие детям лет в семь покупают, не подходили они к остальной одежде. А рюкзачок дорогой, нездешний. И обувка. Да, главное – это обувь! Скажем, шорты или кофточку и у нас могут пошить, строчки подгонят, фирму поддельную наклеят, но с обувью меня не обманешь! Такие сандалии, как на ней были, долларов сто потянут как нечего делать. А то и сто двадцать. Я в спортивном отделе как-то похожие примерила – ноги словно заново родились, в жизни бы не снимала.

Часа три эта девчонка у меня проболталась, не меньше, а потом опять на часы поглядела и ушла. Я даже обрадовалась, побаиваюсь ненормальных, а потом гляжу – тут как тут! Явилась, да еще с мороженым. Большущую порцию несет, три шарика с вишенкой и шоколадом политые. Ясно, что в кафе купила. А за углом – порционное мороженое в палатке не хуже и в три раза дешевле! Я тогда и говорю, мол, нельзя сюда с едой заходить, игрушки дорогие, запачкаешь – будешь платить. А она – ни слова в ответ: ни извините, ни простите. Встала у входа и стоит. Но понимает! Разрази меня гром, если она не понимала все до словечка! Заходить не стала, пока мороженое не доела и руки салфеткой не протерла. А потом опять пупса обнимать! Нарочно не придумаешь. Дальше я точно не помню, потому как у людей обеденный перерыв начался, сразу несколько мамаш забежали. И ведь подумать – очередь у кассы три человека, но никто ждать не хочет, орут как на прислугу. Им бы знать, как мы в девяностые стояли, номера писали на руке, вашу мать!

Извините, иногда сорвется сгоряча. Если подумать, вся наша жизнь по очередям прошла.

А когда скандал начался, я и не заметила поначалу. Только помню, что девчонка пупса на место положила, аккуратно так положила и даже поцеловала на прощанье, потом опять на часы посмотрела и ушла. Тут как раз сразу две семьи пришли роликовые коньки покупать, примерка, беготня. Да еще какой-то престарелый папаша голову морочил, то железную дорогу схватит, то самосвал с прицепом. Видно, сам в детстве не наигрался, а не понимает, что сегодняшним деткам только игровые приставки подавай. И тут слышу шум начался, охранники бегут со всех сторон, народ собирается. Но я же не могу товар оставить! Потом по радио на весь торговый центр объявляют – мол, требуется человек, говорящий на израильском языке. Я с перепугу решила, что бомбу подложили, эти террористы из Израиля по всему свету бомбы взрывают, но тут Людмила забежала, знакомая из посудного отдела. Нашлась, говорит, иностранная девочка, без родителей, по-русски ни бум-бум, переводчика ищут. Тут уж я не утерпела, двери в отдел заперла и пошла глянуть. Тем более все покупатели тоже побежали смотреть. И что я вижу?! Та самая девчонка стоит около полицейского и тарахтит на непонятном языке! Все повторяет «Израиль, Израиль», на себя показывает, а по-русски вроде не понимает. Вот артистка! Народу вокруг собралось, все ахают, советы дают, я хотела сунуться, но тут какая-то женщина нерусской внешности подошла. «Я, говорит, уже двадцать лет в Израиле живу, а сюда в гости приехала». И так быстренько залопотала с девчонкой по-своему. Ну дальше-то вы знаете. Хорошо, могу и дальше рассказать – что слышала, своего не прибавлю. Как раз кто-то из дирекции универмага явился, и та женщина объяснила, что девчонка на самом деле из Израиля и что они с братом к нам в Калугу еще неделю назад в гости приехали. А сегодня с утра, аккурат как им в аэропорт ехать, брат потерялся вместе с документами.

На этом самом месте я и ушла. Весь отдел на мне, не дай бог начальство заметит, что двери заперты среди бела дня.

Алина Карловна Краузе. Калуга. Октябрь 2005 года

Помню, в тот день мне приснился удивительный сон. Обычно сны снились страшно муторные, утомительные, неуклюжие, как огромные чужие валенки, – я опаздывала на совещание, не могла найти нужный автобус или вспомнить номер телефона, по сто раз крутила застревающий диск, спешила, путалась в однообразных малознакомых улицах. Иногда снились даже детство и школа, но все то же – в задаче не хватало вопросов, я лихорадочно искала и не находила учебник, листки контрольной рассыпались по полу. И каждый раз не покидало мучительное чувство стыда и собственного несовершенства.

А в тот день приснилось, что я получаю известие из опекунского совета – нашлась моя сестра-близнец. Нет, из какого-то другого совета, но письмо помню прекрасно, на официальном бланке. И тут же в мою комнату заходит женщина, может, она сама и принесла письмо, милая, не очень молодая женщина со страшно знакомым лицом и привычно заколотыми в пучок пушистыми русыми волосами, с моим лицом и моими волосами, и я, задыхаясь от радости, обнимаю ее и плачу, прижимаю к себе и плачу, плачу, не могу удержаться от нескончаемых слез по нашим общим потерянным невозвратным годам.

Мама хотела только девочку. Папа часто об этом рассказывал. Она даже заранее купила розовые ленточки, чтобы завязывать поверх толстого ватного одеяла для малышей. Какая еще может быть погода в октябре, кроме как холод и дождь? В октябре 1950 года, вот какая хорошая дата выходит – 10.1950, пять лет после войны, а когда девочке исполнится пятьдесят, наступит новое тысячелетие, боже, как интересно! Она и себе купила новые резиновые сапожки, не черные, как у всех, а веселого детского цвета – красные с синим ободком. Потому что с ребенком полезно гулять в любую погоду, но кормящей матери особенно важны сухие теплые ноги. И платье купила с застежкой на груди, целым рядом пуговичек от воротника до пояса. Вдруг потребуется накормить дитя в дороге. Имя тоже готовилось заранее, ласковое и звонкое имя, так и хочется пропеть – Ляленька, Аленька, Люлюша.

Сапоги много лет хранились на чердаке. Даже когда позволили уехать из Казахстана, папа сунул их зачем-то в узел с моими старыми игрушками. Хотя у меня нога на два размера больше. А у Фаины Петровны размер совпадал, но она никогда не прикасалась к маминым вещам, даже шубку на захотела примерить, хотя папа уговаривал – ведь все равно для Алины не сохранить. Так и получилось – когда я подросла и шубку развернули, она вся оказалась в проплешинах и вскоре совсем рассыпалась, кролик – слабый мех.

Папа родился в Поволжье, где в основном и селились русские немцы, но в сентябре сорок первого всех, как известно, депортировали. Папина семья и ближайшие соседи попали в Казахстан, в совершенно необжитые голые степи, которые вскоре покрылись сначала налетом сырости от начавшихся дождей, а потом корочкой колючего жесткого льда. Очень многие переселенцы умерли в первую же зиму, особенно те, кто постарше или, наоборот, с малыми детьми, но папиным родителям удалось соорудить вполне сносную землянку. А на второй год люди осознали наконец реальность и стали объединяться и строить двухэтажные бараки с печками и большой общей кухней на каждом этаже. Правда, в начале сорок второго многих мобилизовали в рабочие колонны, и папу мобилизовали, потому что ему исполнилось пятнадцать. Еще повезло, что на лесозаготовки, а не в рудники, как большинство его земляков. Женщин тоже брали в рудники, кроме беременных и с детьми до трех лет, а маме к тому времени исполнилось целых одиннадцать, поэтому обоих ее родителей сразу отправили, и больше о них ничего неизвестно. А мой папа выжил и почти не пострадал, только левая нога плохо сгибалась после перелома колена. Но он даже в футбол с такой ногой играл, опираться возможно, а удар-то наносишь правой, ерунда, одним словом, по сравнению с другими бедами.

С мамой они уже после войны познакомились. Все годы она жила по добрым людям, помогала убирать и готовить, а за это ей давали еду – что-нибудь из скудных военных припасов и разрешали читать книжки, если у кого находились, поэтому к сорок шестому году, когда папа вернулся из трудармии, она выросла вполне умной, грамотной девочкой с пушистыми русыми волосами и огромными серыми глазами. По крайней мере, такой мама выглядит на единственной сохранившейся фотографии. Папа был старше почти на пять лет, и сначала сам не мог понять, кем ей приходится – соседом, другом, старшим братом, но уже через год они стали жить вместе, а в мамины восемнадцать официально расписались и замерли в счастливом ожидании девочки, настоящей маленькой девочки с розовыми лентами и прекрасным именем Алина.

Что ж, по крайней мере, им достался целый год счастья и любви.

Фаина Петровна была старше папы на четыре года. Она тоже вернулась из ссылки и поселилась в Калуге, но раньше нас, в пятьдесят шестом году, сразу, как только началась реабилитация жертв сталинских репрессий. Семья Фаины Петровны в войну практически не пострадала, в сорок четвертом она с родителями вернулась из эвакуации в Москву, поступила в мединститут и даже успела поработать в 1-й Градской больнице. Но в январе пятьдесят третьего года развернули дело о врачах-вредителях, арестовали ее отца, профессора микробиологии, и мужа, аспиранта кафедры внутренних болезней, а сама Фаина Петровна с мамой и крошечным сыном попали в ссылку, где через месяц и мама и сын умерли от какой-то быстротечной кишечной инфекции, возможно, это был брюшной тиф. А отчего погибли муж и отец, она так и не узнала.

Мой папа поначалу не верил, что сможет уехать из Казахстана, ведь он, как и другие ссыльные немцы, числился на пожизненном спецпоселении и должен был каждый месяц отмечаться в комендатуре. Только когда я перешла в четвертый класс и многие соседи по бараку уже покинули ненавистный гибельный поселок, папа наконец нашел место техника на Калужском кирпичном заводе.

Все эти годы мы жили вдвоем на втором этаже шестого барака, в небольшой темноватой комнате, второй от кухни. В раннем детстве, говорят, за мной присматривала одна из соседок по этажу в надежде, что папа женится на ее дочке, но ни соседку, ни дочку я не запомнила совершенно.

Не знаю, страдала ли я от отсутствия мамы. Вначале больше огорчалась, что нельзя отмечать день рождения, – другим девочкам худо-бедно отмечали, приглашали в гости, пекли пирожок или бабку из темной сыроватой муки, дарили самодельные салфетки и бумажных кукол. Но мой день рождения по какой-то ужасной несправедливости был также днем маминой смерти, поэтому папа молча целовал меня утром и уходил один далеко-далеко, за переезд, где стихийно возникло и все росло, расползалось в разные стороны неуютное поселковое кладбище. Но с началом школьной жизни нехватка мамы ощущалась все болезненнее. Папа не умел заплести в косу шелковую ленточку, оба мои платья всегда казались мятыми, в чулках мгновенно прорывались дырки, особенно на пятках, но главное – мучительно хотелось нежности, объятий, ласковой скороговорки на ночь. Мне даже снилось, что мама сидит ночью на краешке кровати, чудесная красавица-мама в красных сапожках, сидит и гладит меня по спинке, треплет теплой рукой пушистые, как у нее самой, волосы, целует в закрытые глаза.

А в четвертом классе мы вдруг быстро собрались и уехали в Калугу. Как я радовалась, дурочка, как ждала новой жизни!

До сих пор не знаю, как они познакомились, ведь Фаина Петровна работала гинекологом в поликлинике, и папа ни при каком случае не мог оказаться ее пациентом. А Фаина Петровна, насколько я могла потом заметить, общалась только с пациентами. Но факт оказался фактом, через год после нашего переезда в Калужскую область папа и Фаина Петровна расписались, и мы втроем поселились в стареньком, но уютном домике из двух комнат, с верандой, печкой, крошечным огородом и собственной дощатой уборной во дворе.

Кроме того что Фаина Петровна умела готовить очень вкусные пирожки с капустой и яблоками, а по воскресеньям варила густой куриный холодец, на зимних каникулах она даже отвезла меня к знакомой портнихе, и мне впервые в жизни сшили два настоящих выходных платья. Так что жаловаться мне особенно не приходилось, но почему-то не покидало чувство тоски и постоянного неудобства, словно я живу теперь не у себя дома, а на чужой, открытой любому взору площадке. Может, виной всему послужила безумная страсть Фаины Петровны к чистоте и порядку? Ни в коем случае нельзя было оставить в раковине немытую тарелку, уличную обувь полагалось протереть тряпкой и убрать в неудобный ящик у входной двери, школьную форму сразу после прихода домой переодеть и повесить в шкаф, а постель каждое утро застилать крахмальным пикейным покрывалом. Последнее оказалось самым ужасным, потому что я не умела рано вставать, еле-еле хватало времени одеться и косы заплести, а чертово покрывало горбилось и категорически не хотело гладко ложиться на кровать. Но Фаина Петровна настаивала, что неубранная постель – первый признак разгильдяйства и неуважения к себе, и однажды утром намертво встала у входной двери. В результате я опоздала на контрольную, чуть не попала под автобус, но всю жизнь при любой спешке, пожаре и наводнении взбиваю подушки и застилаю кровать идеальным, туго натянутым покрывалом.

В молодости я часто думала, что если бы мы жили не в отдельном ухоженном домике, а в шумной многолюдной коммуналке, если бы папа не трудился сверхурочно на заводе, а играл во дворе в домино, если бы я не надела в тот день сшитое на заказ полупрозрачное крепдешиновое платье, возможно, моя дальнейшая жизнь не разлетелась бы вдребезги, скользя и переворачиваясь, как рухнувший под откос поезд. Но так можно продолжать до бесконечности – если бы машина, везшая маму в роддом, не перевернулась на ухабистой грязной дороге, если бы папа родился русским, если бы Фаина Петровна не оказалась дочкой профессора медицины, если бы в той ссылке нашлось лекарство от тифа… Если бы все мы не жили в грязном жестоком мире насильников и убийц.

Его звали старший лейтенант Пронин. Вполне заурядная фамилия, почти из анекдота, а имени, как ни смешно, я вообще никогда не узнала. Он заявился днем, нагло вломился на кухню якобы для знакомства с новыми жильцами, хотя я сразу сказала, что взрослых дома нет, и стал деловито осматриваться, даже пощупал для чего-то ткань занавески. А потом, не меняясь в лице, протянул жесткую с нечистыми ногтями руку к моей левой груди и сжал сосок. Почему я не закричала, не стала царапаться и кусаться?! Почему стояла как вкопанная и даже пыталась улыбнуться?



Папа всегда боялся милиционеров. Все жители в нашем бараке боялись, замирали от смертного ужаса стоило кому-то в форме и фуражке перешагнуть порог. Хотя я помню только конец пятидесятых, вегетарианские времена.

Он и дальше не спешил, подтянул меня к себе поближе, сунул руку в ворот платья, расстегнул лифчик и деловито ухватил вторую грудь. И наклонился к лицу так близко, что я увидела черные точки на пористом потном носу и невольно вдохнула отвратительный запах колбасы и табака. И ни одного слова. Ни когда задирал платье и жадно щупал мою помертвевшую попу, ни когда разодрал трусы и воткнул прямо внутрь, в тело, жесткую толстую палку. Нет, это была не палка, палка не может так отвратительно вонять и пачкать густой мерзкой слизью.

– Что случилось? – спросил папа вечером. – Ты не заболела случайно? Или в школе кто-то обидел?

– Приходил старший лейтенант Пронин, – я тупо смотрела себе под ноги, – проверка новых жильцов.

– Фаня! – ужасно закричал папа. – Фаня, ты слышала! Что у нас с пропиской? Ты ничего не перепутала? А какую фамилию указала?!

Фаина Петровна медленно вышла из соседней комнаты, медленно сняла передник и стала складывать, старательно расправляя швы.

– Не будем сразу паниковать. Копии документов о реабилитации хранятся у моей сестры в Ленинграде. Нужно на всякий случай купить билеты на поезд, нет, нужно сразу несколько билетов купить, на разные числа.

– Аля, – папа повернулся ко мне, – что именно он говорил? Почему вдруг проверка?! Ладно, наберемся терпения. Главное, не спорить и не вступать ни в какие диалоги. Надеюсь, ты не рассказывала про Казахстан и прочее? У этих людей нет совести и сердца, поэтому никогда, ты слышишь, никогда ни о чем с ними не разговаривай! Пусть лучше подумает, что ты недоразвитая.


Он наверняка так и думал. Потому что даже не пытался мне ничего говорить, спокойно заходил, закрывал на ключ дверь, расстегивал форменные штаны в отвратительных желтых пятнах. Почти каждый раз после его ухода меня рвало, все время мучительно хотелось в туалет, но моча выходила по капле и жгла как огонь. Я боялась пить, боялась ходить в туалет, любые выделения вызывали дополнительную муку. Папа и Фаина Петровна после первого посещения старшего лейтенанта Пронина не спали несколько ночей, пересматривали документы, что-то сжигали в тазу, но постепенно успокоились, тем более у обоих на работе был настоящий аврал, у папы сдавали новый цех, а у Фаины Петровны ушла в декрет лучшая акушерка. Сколько это продолжалось? Месяц, три? Время остановилось, уроки и домашние задания казались ненужной детской глупостью, я только беспрерывно мылась и на радость Фаине Петровне маниакально драила полы, тазы и раковину.

Странно, что мысль обратиться к врачу ни разу не пришла в мою бедную голову. Наверное, потому, что медицина навсегда считалась вотчиной Фаины Петровны. Стоило только представить ее кабинет и гинекологическое кресло, похожее на орудие пыток. Добровольно при ярком свете снять интимную одежду, добровольно влезть на унизительное кресло, раздвинуть ноги под взглядом Фаины Петровны? Даже визит моего мучителя казался менее ужасным. И опять если бы. Если бы Фаина Петровна работала поварихой или водителем трамвая, я бы решилась пойти к доктору и болезнь не оказалась бы такой запущенной. Позорная венерическая болезнь, навсегда лишившая меня шанса на земную любовь и материнство.

Любила ли она меня хоть немного или только терпела как досадное приложение к позднему грустному браку? Кто знает. Папу жалела, это точно. Старалась повкуснее накормить, ждала с работы, поминутно выглядывая в низкое окошко, иногда гладила по голове и при этом смотрела ласково и задумчиво, как на своего подросшего сына. И когда папа умер от внезапного сердечного приступа, она вела себя очень достойно – пригласила сотрудников с завода, высадила на свежей могиле прекрасные редкие георгины, одежду постирала, сложила и отдала дворнику с соседней улицы. Часы, запонки и фотографии Фаина Петровна убрала в красивую деревянную коробку, чтобы мне легко было хранить. Так и подписала аккуратным, совсем не докторским почерком: «для Алины».

Мы прожили вместе тридцать семь лет и обе добросовестно выполнили свой долг. Узнав в конце концов страшную правду о моей болезни, она бросилась в Москву и привезла самые новые и редкие антибиотики, каждый месяц мы ездили на консультацию в Институт кожных и венерических болезней, хотя в нашем городе был, конечно, свой диспансер, для повышения иммунитета Фаина Петровна кормила меня сливочным маслом, виноградом и невиданной в наших краях красной икрой. Главное, папа так ничего и не узнал. Потому что через день после того, как пришли первые анализы, Фаина Петровна надела свой самый официальный костюм и дорогие чешские туфли и, взяв выходную сумку с моими ужасными анализами, куда-то уехала. Больше старший лейтенант Пронин в нашем районе никогда не появлялся.

Но и я была честной до конца. Даже когда память совершенно оставила Фаину Петровну и она только сидела, сгорбленная и старенькая, как сама жизнь, на таком же старом диване и, раскачиваясь из стороны в сторону, звала каких-то Лёнечку и Мишу. За немыслимые в 93-м кризисном году деньги я покупала виноград и красную икру, правдами и неправдами доставала шампунь и смягчающий крем от пролежней и даже научилась отвечать за Лёнечку тонким детским голосом. Она ушла во сне, как уходят страдальцы и праведники.


Если бы не сон, не нахлынувшие воспоминания, возможно, я бы не запомнила так сильно появление этих детей – брата и сестры. Полуодетых, замерзших до синевы в зыбкой октябрьской мороси, непонятно откуда свалившихся детей с простыми русскими именами – Вася и Катя.

Надька-шалава. Калужская область. Ноябрь 2006 года

Да что тут рассказывать, товарищ участковый, одно горе-горькое! Она ведь совсем молодая женщина была, моложе моих сыновей. Страшно подумать! И рассказывать страшно – как жила в стыде и безобразии, так и умерла никому не впрок. Уже второй год пошел. Может, только свекровь ее, Татьяна Курочкина, погоревала чуток, да и то не по Наде, а по Васеньке, внучку своему единокровному.

Дом-то этот старый совсем, еще Надеждина бабушка Прасковья Федоровна в войну сберегла от пожара. Говорят, немец у нас недолго стоял, как из-под Москвы прогнали в декабре сорок первого, так к весне и от нас драпанул. Почти все дома устояли, и люди худо-бедно выжили.

Да, так-то вот, бабушка сберегла, а внучка спалила. И ведь давно нет ни войны, ни голода, ни врага чужеземного. Один у нас на Руси враг – зеленый змий! Вы не поверите, мальчишки в четырнадцать лет на дискотеку идут подвыпившие! Ведь кто-то им продает! Главное, в семьях не следят, а то и сами нальют. Вот мои же дети не стали пьяницами. И, обратите внимание, что по радио, что по телевидению – сплошная пропаганда! Дома пьют, в бане пьют, на охоте, на рыбалке. Про Новый год лучше не вспоминать – на моей памяти два раза соседи до смерти угорали! Вот теперь и Надежда. Сама полегла и детишек не уберегла.

Нет, Прасковью Федоровну я не застала, я ведь в Калужскую область по распределению приехала, учительницей младших классов. Это сейчас почти все дома опустели, а тогда и начальная школа была, и медпункт – настоящая крепкая деревня. Я поначалу в этом доме комнату сняла, думала, что временно, в городе-то школы получше считались и порядку больше, а потом с Андрюшей познакомилась, хозяев моих сыном, замуж за него вышла, так навсегда и прижилась.

У Прасковьи Федоровны, говорят, трое детей было, да сыновья в город переехали, а в соседях у меня оказалась одна Наталья, Прасковьи Федоровны младшая дочь. Ох, что сказать. Может, женщина она была и неплохая, но очень бесхарактерная. Всё наперекосяк – за хозяйством не следила, слабость к рюмочке имела, хворать рано начала. Говорили, все из-за того, что муж от нее ушел. Уехал на заработки и не вернулся. А мне кажется, от хорошей жены муж так быстро не уедет. Мой Андрюша как с первого свидания за руку меня взял, так тридцать пять лет и не отпускал, светлая память! Такой хороший был человек, пусть и без большого образования, даже мама моя покойница души в нем не чаяла. И что странно, оба от удара умерли почти в одно время. Гипертония – страшная болезнь, ни тебе температуры, ни сыпи какой-нибудь, Андрюша вовсе не верил, что болеет, про лекарства слышать не хотел. Да, я ж про соседку рассказывала. Хоть и прожили мы бок о бок много лет, а большой дружбы не водили. Не люблю я, когда дом запущен и дети не присмотрены. О покойниках плохо не говорят, но я, грешна, прежде всего Наталью виню во всех последующих бедах. Родила детей – о них и думай, люби, оберегай от недобрых людей, а свои хворобы да настроения подождут!

Надя ведь сначала хорошей девочкой росла, веселая такая и умненькая, не в мать. И по дому хлопотала, и училась хорошо, но кто это ценил! Мать внимания не обращала, Борька, старший брат, гонял как сидорову козу, такой вредный парень оказался, ни дров нарубить, ни в доме прибрать, все Надька да Надька. А Наталья, только подумайте, все ему прощала, во всем уступала. Может, от тоски по мужу? У нее даже ума не хватило скрывать, что любит сына больше дочери. Вот Борис ей за любовь-то и отплатил отцовской монетой – сразу после школы уехал куда-то в теплые края и больше не вернулся. Наташка с горя совсем запила, работать бросила, лучше не вспоминать! А на следующий год, в самый мороз, заснула в сугробе у соседских ворот, всего-то улицу перейти. Хорошо, Надя схватилась, бросилась искать, еле домой дотащили. После того стала Наталья болеть и кашлять. Иногда так страшно кашляла, до рвоты, аж у меня в доме было слышно. А к лету умерла.

Наде в тот год шестнадцать исполнилось, школу она после восьмого класса оставила, то в магазине продукты разгружала, то на рынке хозяек подменяла, что рассказывать! Очень я за нее переживала, уговаривала в медучилище поступать, в общежитие переехать, виданное ли дело девчонке одной в пустом доме жить. Только она не послушалась, влюбилась на свое несчастье, да не в кого-нибудь, а в Николая Курочкина!

Вы ж, наверное, слышали про братьев Курочкиных? Хулиганье, каких свет не видывал! Самые страшные драки затевали, котов резали, однажды живую собаку повесили на столбе, на электрическом проводе. И главное, высоко так провод натянули, неделю никто снять не мог, пока мой Андрюша пожарных не вызвал. Дети в школу ходили как раз по этой дороге, полкласса потом по ночам писались, а один мальчик так заикой и остался. А мать их Татьяна, Надина будущая свекровь, еще и бахвалилась. Мол, никто против ее сыновей пойти не смеет. Каждые выходные закупала картошки, селедки, сетку поллитровок и на глазах соседей несла любимым сыночкам. Но, видимо, есть Бог на свете, кончилось их гулянка страшной бедой. Не знаю толком, что эти изверги не поделили, только после очередной пьянки старшего, Сергея Курочкина, нашли с перерезанным горлом, а средний, Витька, исчез навсегда. Мать, понятное дело, никуда не заявляла, историю замяли, все соседи вздохнули с облегчением. Только с Татьяной старались не встречаться – страшно было смотреть, как она за один год из наглой цветущей бабы превратилась в тощую серую старуху.

А Надя влюбилась в младшего, Николая. Он из армии-то давно вернулся, через год после кровавой истории с братьями, да только сразу в город подался, лет пять в деревню носа не казал.

Нет, мы теперь тоже считаемся районом Калуги, а не отдельной деревней, но что изменилось? Та же Бухловка, разрухи еще больше, многие дома совсем опустели. Вы только задумайтесь, какие названия народ своим поселениям дает. Я с детишками-учениками по молодости занялась краеведением, да быстро прекратила. И в районном отделе образования стали ругать, что неправильно детей ориентирую, не воспитываю уважения к родному краю. А как тут воспитаешь, если само слово Калуга – Калюжино – и есть грязь да болота. И окрестные деревни одна беднее другой, что Инино, что Никольские хутора. Поэтому молодежь и стремится уехать. Мои оба сына в институте Баумана учились, в нашем Калужском филиале, а теперь Володя в Туле работает, на заводе металлоконструкций, а Павлик и вовсе в Москве – старший экономист.

Так вот, хорошие-то ребята везде нужны, а Николай Курочкин и в районе не прижился, вернулся в деревню, еле-еле шофером на базу взяли. На Надино горе он из братьев самым видным уродился – высокий, статный, с русым чубом. Будто артист из кино. Тут и взрослая девушка не устоит. Была бы мать жива, не разрешила бы семнадцатилетней девочке водить к себе взрослого парня, а меня Надя давно не слушалась. Года не прошло – Васенька родился. Правда, тут баба Таня вмешалась, велела сыну признать ребенка и расписаться, но разве любовь и мир в семье по приказу складываются? Колька от неожиданной своей несвободы лютел и пил пострашнее пропавших братьев. Сколько раз слышали, как Надя плачет да бегает от него по двору с ребенком на руках. Были бы какие близкие родственники, или были бы мы с мужем помоложе… А так ведь прибьет и глазом не моргнет. И знаете, она нашла страшный выход – стала с ним вместе выпивать. Каждый день к приходу мужа на столе бутылка, ребенок немытый-некормленый в коляске, а они в той же комнате пируют и в постели кувыркаются. Я однажды зашла ребенку оладышков занести, чуть со стыда не умерла.

Догулялись до того, что Николай на работу пьяный заявился. Начальник смены, наш земляк Копылов Матвей Иванович, в рейс его, конечно, не допустил – шофер большегруза, да нетрезвый, да в дождь! И что вы думаете?! Этот бандит ножик достал и пырнул Матвея Иваныча прямо в сердце! Заслуженного немолодого человека, два года до пенсии. Судили у нас же в городе, пожизненное заключение дали, но я на суд не поехала и мужа не пустила. Глаза б мои этого убийцу не видели, хоть в тюрьме, хоть на свободе. Особенно вдову Копылова было жалко. Ведь если бы ее Матвей по делу погиб – защищал кого или спасал или хотя бы авария случилась, – так нет: от чужой дури и пьяни пропал человек!

Татьяна Курочкина, дело ясное, совсем сдала с той поры, людей сторонилась, со двора почти не выходила – в лавку и обратно. Знала бы, что еще судьба заготовила. Да, люто ее Бог наказал, лютей не придумаешь.

Что ж, никто по Николаю особенно не горевал, включая и Надежду, вот только ума у нее совсем не осталось на другую жизнь. Нет бы ребенком заняться, работу нормальную найти, дом убрать и подлатать, а она новую любовь принялась искать! Сколько раз ей говорила: «Надя, поучись, детка, хоть на воспитательницу или на продавщицу, и сына в садик отдай, в кружки запиши, как все люди делают». А она одно: «Не может быть, Вера Петровна, чтобы я в жизни любви не нашла! Брат обижал, мама не жалела, отец бросил, но есть же где-то и моя счастливая судьба?»

Ох, нашла! Такое нашла, что никому не пожелаешь. Студенты у нас летом дорогу ремонтировали, так она сразу с двумя любовь принялась крутить! Они тоже хороши, конечно, видят – женщина одинокая, бестолковая, собой неплоха, вот и зачастили. И опять – пьянки-гулянки, песни до утра. Васенька полночи не спит от ихнего шума, сколько раз его у себя прятала, подкармливала понемногу. Ну, лето прошло, студенты уехали, а Надежда осталась совсем без денег, зато с новым пузом. К февралю родила Катю. Ох, баба Таня лютовала, лучше не вспоминать. Надю иначе как шалавой не звала, на всю улицу позорила. И Васю научила, так и повторял «мамка-шалява».

Васеньке к тому моменту четыре года исполнилось. И, не поверите, стал он сам за сестренкой смотреть! В коляске катает, игрушками трясет, а если ночью сильно расплачется – в кроватку к ней залезет, одеялом замотает, там оба и спят. Надя, пока девочку грудью кормила, еще держалась, но к осени совсем совесть потеряла – пить стала беспробудно, могла домой по двое суток не приходить. Тут еще баба Таня добавила масла в огонь. До Кати она часто забегала – конфеток внуку принесет, хлебушка с маслом даст. Как раз перестройка и разруха почти закончились, продукты появились, магазины новые пооткрывались. И в нашем городе бизнесмен свой появился, Гроссман Юрий Наумович. Люди говорят, он кредитов набрал немерено, и в калужском банке, и в московских, я в этом плохо разбираюсь, одно могу сказать – весь район накормил! На каждой улице палатку продуктовую поставил, мы таких разносолов сроду не видали – и колбаса пяти сортов, и рыба копченая, шоколадные наборы, сыры, мороженое, выпечка. Даже каши в коробках продавались – только в миску высыпать да воды добавить. Распущенность конечно, каша такая втридорога выходит, зато Васенька с тех пор не голодал. Баба Таня ему коробок накупит, под кроватью спрячет, чтобы мать не нашла, вот он себе и мешает.

Так вот, Катю Татьяна страшно невзлюбила. Прямо возненавидела, будто ребенок виноват, что твоя невестка непутевой оказалась. И Васю она научала, чтобы сестренку не жалел и едой не делился, но он добрым мальчиком рос, словно из другой семьи. И умный – все буквы различал, в пять лет слова стал складывать. Других детей и умоляют, и заставляют! И еще рисовал очень хорошо. Я однажды ему карандаши купила и тетрадку, просто для забавы, а он как взялся чиркать – мы с мужем ахнули! Глядишь – тут дерево, тут собака у забора, а вот две фигурки по дорожке идут, побольше и поменьше. Господи, это же он себя нарисовал, и сестренку за руку ведет! Надька и то умилялась, когда потрезвее была, раз в хорошую минуту даже купила большую коробку с красками и кисточку – малюй вволю, сынок!



А на дочку она совсем мало внимания обращала, ткнет бутылку с молоком, благо молоко везде стали продавать, и никаких других дел. Даже переодеть лишний раз ленилась. А зимой, когда снег выпал, она и вовсе озверела. Сунет ребенка каканой попой в снег, повозит туда-сюда, вот и мытье. Катька орала как оглашенная, а что сделаешь? Наверное, с тех пор и начались проблемы – вроде растет девочка, а ни писать, ни какать не просится. Наоборот – заползет в угол, сделает свои дела и прячется. И мать ее лупила, и баба Таня орала, только хуже становилось.

А тут новая беда – Надька опять понесла! Про папашу уже никто и не спрашивал. К весне родила мальчика, аккурат на Восьмое марта, так и стали звать Мартиком, словно котенка. Надя его даже не регистрировала. Во всяком случае, никаких документов не нашли. Вот и посудите – Васе восьмой год, ему в школу давно пора, а он четырехлетнюю сестру нянчит, а теперь еще и младенца. Стирать научился, Катьку в тазу моет да теплой воды из чайника доливает, чтобы не орала. Чудо, а не мальчик! И знаете, что он еще придумал – стал ей красивые картинки на стульчике рисовать. Стульчики детские мы им давно купили с мужем, и столик деревянный, хоть какая-то видимость нормальной жизни. Вот Вася и придумал – не будешь в штаны класть, стульчик не запачкаешь, я тебе на нем зайчика нарисую. Не знаю, помогло ли. Вскоре та самая беда и случилась.

И ведь поверите, я почти каждый день старалась забегать – то Катю переодену, то малыша подкормлю, сердце разрывалось на них смотреть. Сколько раз мы с Андрюшей обсуждали – в милицию заявить, своих детей привлечь? Так ничего и не сумели придумать. Был бы Васенька один, давно бы к себе забрали, выучили как-нибудь. Но он без маленьких не пойдет, а троих в шестьдесят-то лет кто потянет?

А в октябре у Андрюши удар случился. Даже в дверь зайти не успел, у порога руки-ноги отнялись, глаза закатились, а мне одной ни подхватить, ни удержать. Два часа рядом с ним на земле просидела, пока скорая приехала. Так в сознание и не пришел, голубчик мой, не простился. Правда, еще за два месяца до того мама умерла от инсульта, но она хотя бы старенькая была, отмучилась горемычная. А с Андрюшей до сих пор не могу примириться. Как вечер наступит, сяду у телевизора и все его хочу позвать. То передача смешная, то варенья свежего наварила, на стол поставлю, розетки принесу, а кормить некого.

Ох, правду говорят: пришла беда – отворяй ворота. Пока я из больницы в больницу моталась, приключилась с Надеждой страшная трагедия. Год прошел, а как вспомню, сердце останавливается. Дом у нее сгорел! Со всеми детьми. Сколько потом милиции было, следователь приезжал – никто не разобрался. Главное, Надино тело нашли, хотя и обгоревшее, а детских – ни следа. Куда они могли деться, спрашивается? Коляска во дворе валяется, ботиночки Катины под крыльцом. Я как увидела, так и закатилась! Кричу и остановиться не могу. Короче, закрыли дело, дом снесли, участок пустой стоит. Никто не хочет тут селиться, боятся люди. Я бы и сама к сыновьям уехала, да не хочу мешать их семейной жизни. С невестками, знаете ли, лучше на расстоянии дружить. Как-нибудь доживу. Извините, если лишнего наболтала, это все от одиночества. Один приходишь на белый свет, одному и уходить.

Баба Таня. Калужская область. Ноябрь 2006 года

А что тут попусту болтать! Был человек и нету, так мир испокон веку устроен, все там будем. Не чаю, как Господа упросить, чтоб и меня забрал. Вон муж мой, Василий Павлович, до пятидесяти не дотянул. Надорвался на работе. Что ж, что пил, другие не пьют, скажете? Покажите мне такого, хоть полюбуюсь на старости лет! Раньше жиды и татары не пили, а сегодня все, слава богу, сравнялись, не отличишь! Правда, где смотреть: ежели в горячем цеху – там татарина не найдешь, ни пьяного, ни трезвого, тем более еврея! Вы хоть когда еврея-литейщика видали? Или, к примеру, тракториста? То-то же! Пить-то все пьют, да не все на работе надрываются. А то одна присказка – авария по пьянке, драка по пьянке, помер опять-таки по пьянке. И сыны мои обыкновенно пили, как все. И муж помер, как все, – из наших мужиков, почитай, никто до пенсии не дожил.

Об сыновьях отвечать не буду. Хотели про Надежду, про Надежду и спрашивайте! Да что про такую шалаву расскажешь – сучкой родилась, сукой подзаборною издохла. Зачем только я ее пожалела, замуж отдала за родного сына, ребенка узаконила на общую погибель! Молодая, говорите? А раз ты молодая, так нечего под взрослого мужика ложиться! Честь свою береги. Я вон пока с Василием не расписалась, юбку почем зря не задирала. А мужик завсегда согласится, не откажется, ежели ты ему позволяешь, да еще домой к себе ведешь, да бутылку на стол ставишь. Может, и бил, я сторожем не стояла. Но ежели бил, то мало, вот что я вам скажу! Мужа только забрали, еще кровать в доме не остыла, а она новых кавалеров ведет. Посадили, не посадили – какая разница? От сумы да от тюрьмы не зарекайся. А если его посадили, так и ты сиди, дожидайся. Еще мама покойница говорила – хоть пьяный, хоть сраный, муж тебе на всю жизнь даден, люби да терпи!

Ох, мальчонку жалко, сил моих нету. Таким пригожим умником уродился, краса моя ненаглядная, буквы сам выучил, считал до двадцати хоть взад, хоть вперед, рисунки рисовал. И сердцем золотой, ни в мать, ни в отца. Может, он один меня и жалел во всем белом свете. Увидит, что дурно мне – в груди давит или ноги разболелись, – сразу: «Пойдем, бабуля, к Гроссману, купим тебе самую большую конфету. Я даже кусочек не откушу!» Это он лавку нашу Гроссманом звал, вслед за соседями. Ребенок, что слышит, то и повторяет! Я еще как-то поучать стала:

– Смотри, говорю, Васятка, как умный еврей русский народ объегоривает. Водку зря не хлещет, последнюю рубаху не отдает, а копеечку к копеечке и весь район к рукам прибрал. Напривозил разносолов, наоткрывал магазинов – только плати денежку да бери. Сам теперь разъезжает в огромном автомобиле, живет в хоромах, а мы, дураки, радуемся. Вот получу пенсию, и мы с тобой к Гроссману сходим – шоколадку купим, колбаски, сладких булочек. Пусть богач наживается, нам не жалко. А Вася одно себе: «И краски купим?»

Я, помнится, рассердилась:

– Что деньги тратить да руки пачкать! Опять Катьку-засранку ублажать начнешь? Глупой она родилась, глупой и останется, лучше о себе подумай!

Да разве он слушал! Мало, Катьку мыл да портки менял, он и маленького, можно сказать, один ростил. Шалава совсем распустилась, слонялась где попало, гостей в дом водила, так Васенька насушит хлеба на печке, вымочит в молоке – и мальцу в рот. Тот только причмокивает. Хлеб я носила, а молоко – соседка, бывшая Надькина учительница Вера Петровна. Она, правду сказать, женщина культурная и не жадная, но такая праведница, аж тошнит. Все поучает, все замечания делает, да кто тебя спрашивает?! Конечно, и хлеба часто не бывало, шалава по пьянке находила и съедала последнее, а я что, нанималась из своих копеек ейное отродье кормить? Так Вася придумал сухари на шкафу прятать. В газетку завернет, на стул влезет, пока дома никого нету…

Думаю, в тот раз она за сухарями и полезла, зараза пьяная. С Катькиного детского стульчика ногой соскользнула да со всего росту об печь головой и вдарилась. Так и милиция записала. Стульчик-то в сторону отлетел и от огня сохранился, только ножка обломана и картинки смазаны. Васенька на нем всё картинки рисовал для засранки, может, сиденье скользкое было. Теперь не спросишь. Полдома выгорело, от Надьки одна задница и ноги остались, а детей и вовсе не нашли. Ни одного. А что искать? Мал мала меньше, пацан еще сидеть не умел, на улице холод, осень. Может, собаки растерзали. У нас на соседней улице пес мальчонку уел, как раз в прошлом годе в это же время. А если бы и нашли, кому они нужны? Я себя-то еле тяну, Николай скоро не воротится, Надькиного брата, почитай, десять лет никто не видал. А что в приюте, что в могиле – одно счастье. Ой, не травили бы душу, шли своей дорогой! Мочи моей нет об них вспоминать.

Только одно еще скажу – стала я недавно ощущать, что не умер он, мой Васенька. Всем сердцем чую – не умер! Как куда делся? Вознесся! Святое дитя завсегда Богу угодно, вот он его к себе и забрал и жалеет мою кровинушку. Отец Афанасий тоже так говорит. «Ты, говорит, молись, Татьяна, за упокой невинной души. А Васенька будет сверху на тебя глядеть в любви и утешении».

Автобус. Калужская область. Октябрь 2005 года

Васильева, Татьяна Игнатьевна, пятьдесят девятого года рождения, товаровед. Местная, как родилась в Калуге, так всю жизнь и живу, недавно и внучок тут родился. Да мне рассказать не трудно, товарищ участковый, но помню мало. Я от родных возвращалась, как раз они картошку выбрали под зиму, яблоки осенние. Люди пожилые, самим не осилить, да и не нужно им столько. Вот я рюкзак загрузила в багажное отделение, сама села в заднем ряду и задремала – темнеет-то рано, осень, холод. И дорога длинная как-никак. А на людей особо не глядела. Да, трое ребятишек. Я поначалу удивилась, что одни, но старший мальчонка разумный такой оказался, и номер знал, и название остановки. Мы, говорит, к мамке в родильную больницу едем, там нас папка ждет и бабушка. Я и успокоилась, всяко бывает. Какой-то военный помог малышей втащить, кажется, еще две девочки были, но я точно не разглядела. Их сразу вперед пропустили, на сиденье для инвалидов. Нет, не заметила, когда вышли. Уж, извините, мало от меня помощи. А что случилось-то?!


Быков, Валерий Викторович, шестьдесят пятого года, русский. Да, водителем автобуса, я на этой линии десятый год езжу. Права еще в армии получил, но сначала в частной фирме шофером устроился, думал свободы больше. Платили прилично, только условия больно неудобные – то тебя днем требуют, то ночью, то за город гони, то, наоборот, загорай как пень у подъезда. А потом объявление увидел – всего два с половиной месяца обучения, еще и стипендию дают, а после сразу категорию D получаешь. Главное, условия работы очень неплохие – отпуск длинный и еще двенадцать дней дополнительных, зарплата стабильная, можно спокойно на шестьдесят тысяч потянуть, если в выходные и праздники выезжать. Я за первые три года на собственную тачку заработал! Сейчас, правда, женат, детишки растут, как прежде не разгуляешься, но я не жалуюсь. Да, был в тот день на маршруте, раз в расписании указано, но врать не стану, ничего не помню. Оно ведь как – дорога знакомая, не то что остановки, каждый столб тебе как родной, вот и гонишь без внимания. Еще и музыку повеселее включаю, чтоб не задремать. Может, и сели эти детишки, но я не видел. Абсолютно ничего не видел! Если бы происшествие какое, шум или драка, а мы обыкновенно ехали, тихо. Да не за что, рад помочь!


Трифонов, Александр Сергеевич. Тысяча девятьсот семидесятого года рождения, майор. Какой там Пушкин, мама в память своего отца назвала, он с фронта не вернулся, тоже был кадровым военным. Да, ехали трое детей. Вернее, один парнишка постарше с младенцем на руках и еще девочка лет трех. Почему девочка? Так она в платье была. А иначе, конечно, не отличишь. Я только помог пацану этому детей в автобус затащить, а так он все сам – и малыша качал, и девчонку за руку держал. Настоящий мужик! Вроде говорил, что к мамке в больницу. Безобразие, конечно, одних детей отпускать, но у нас в районе половина баб без мужей живут. Про папку? Не припомню. Может, и про папку говорил, честно сказать, не умею я с детьми общаться. И жена, бывает, обижается, но я ее сразу предупредил – что хочешь по дому сделаю, только не заставляй меня с пацаном сидеть, если еще раз эту дебильную «Муху-цокотуху» услышу, в окно выпрыгну! Нет, больше ничего не могу вспомнить. Они тихо сидели, как мыши. Даже младенец ни разу голоса не подал. Вышли на Центральной, это точно. Я еще хотел девчонку подхватить, а она вся уписанная, аж платье мокрое. Да, все плохо одеты, не по погоде. Я бы своей никогда не позволил так ребенка растить.


Кислицина, Варвара Игнатьевна, тридцать шестого года, беспартийная. Ох, извиняйте. Раньше всегда говорили беспартийная, так я по привычке и ляпнула. Нет, сынок, из Чубарова я, что рядом с Бухловкой. Правда, теперь Бухловку к Папино присоединили, но мне по старинке звать привычнее. Места у нас хороши, луга заливные, на лето из самой Москвы люди приезжают, не ленятся. А чего бы мне в город не прокатиться – автобусы нынешние шибко удобные, теплые, сиденье мягкое. И ходят по расписанию, не как в прежние времена. За продуктами? Нет, продукты теперь где хошь можно купить. У нас прямо на соседней улице лавка открылась – были бы денежки! А что я люблю в городе – торговые центры! Только не смейся, сынок, тянет старуху на новую жизнь посмотреть. Подумать – всё под одной крышей, и товаров невиданных полно, и кино, и рестораны. Хи-хи, насмешил ты меня! Нет, в ресторане не была, а в кино наведывалась, даже два раза. Что я тебе расскажу – такой срамной фильм показали, хоть под лавку лезь. Главное, название хорошее, про белого кота и черную кошку, а как началось – никаких кошек, одни уроды! Невеста – карлица, жених – длинный с версту, все бегут куда-то, дерутся, в говне пачкаются. Одна молоденькая девчонка неплоха была, на лицо смазливая, и парнишка за ней приударял, зато остальные страшней смертного часа. Да еще покойника по дому таскали взад-вперед, три ночи не заснешь! Ты мне скажи, для чего этакую гадость выпускают и людям показывают? Но, грешна, смеялась я, сильно смеялась, особенно когда они поженились с карлицей. Не зря в народе говорят – не родись красивой, а родись счастливой. Зато в другой раз я очень хорошее кино поглядела, наплакалась-налюбовалась! Там парнишка один, вроде гусара, влюбился в заграничную красавицу. Но не в нашем времени, а в царском, одних платьев да мундиров на сто тыщ. А у самого-то паренька мамаша вдовая, учеба не закончена, да еще пожилой генерал на эту же девицу зарится. Оглянуться не успел, упекли парня в Сибирь. А только оно к лучшему все обернулось – в Сибири-то он на красивой молодой бабе женился, детишек нарожал, в богатой избе поселился. Заморская приехала было за ним, а как увидала такую хорошую жизнь, так и восвояси подалась. Называется? – «Сибирский царульник». Парикмахер, значит. Наверное, он в Сибири на парикмахера выучился, а там и избу купил. Одного я не поняла, к чему это в самой концовке американский солдат в противогазе марширует? Страх людской! Ты подумай, то немцы, то американцы, что им всем надо от России-матушки? Ой, что-то разболталась не к месту, извиняйте! Да-да, в тот день и ехала, во вторник. Я люблю по вторникам ездить, не начало недели и не конец, народу поменьше. Детишек? Помню, чего же не помнить! Парнишка с девочкой и с ними еще младенец. Дети смирные, небалованные, сразу видно – не орут, не лезут вперед, даже младенец не плакал, сидит, будто кукла живая. Я было подумала, цыгане, да больно светлые, волосики совсем белые. Но на всякий случай сумку покрепче стала держать. Так и доехали до Центральной, ничего не случилось. А что дальше? Люди вышли, и они вышли. Нет, не удивилась. Мне в войну еще шести годов не исполнилось, а за годовалым братом смотрела – и поиграю, и водичкой напою, и укачаю, если что. Мама нас с утра запрет и бегом на ферму, а мы не плачем, потому как знаем, что к вечеру она молочка принесет и хлеба краюшку. Сильно нынешние родители детей разбаловали, вот что я тебе скажу. Все им подавай – музыку в кармане, телефоны заграничные, штаны по тысяче рублей, а как мамке помочь – так маленькие!

Из сообщения сотрудника ОВД Жуковского района Калужской области Костина Игоря Сергеевича от 05.10.2005 г.

В связи с обнаружением трех неизвестных несовершеннолетних детей, прибывших без сопровождения родителей на автобусную станцию Центральную в рейсовом автобусе Обнинск – Папино, проведен опрос свидетелей данного автобуса, вышедшего из Обнинска в 15.00 04 октября 2005 года. Всего опрошено двенадцать человек. Список прилагается. Удалось выяснить, что дети самостоятельно сели в автобус на одной из промежуточных остановок (точных данных нет), никаких методов насилия по отношению к детям не замечено, странностей в поведении детей также не замечено. Более подробные сведения получить не удалось. За прошедший месяц заявлений о пропаже детей не поступало ни от организаций, ни от частных лиц. Найденные дети в поведении спокойны, но на вопросы не отвечают, имена родителей и собственные имена не называют. Для дальнейшего выяснения обстоятельств принято решение о переводе детей под контроль УМВД России по Калужской области. Для оценки состояния и здоровья дети направлены в детскую городскую больницу города Калуга. Со слов свидетелей записано верно.

Костин И. С.

05.10.2005 г.

Протокол медицинского осмотра

Детская городская больница. Калуга. 05.10.2005 г.

Доставлены трое детей, предположительно члены одной семьи, для оценки здоровья и решения о возможности дальнейшего определения в детское учреждение.

Мальчик примерно 6–7 месяцев. Общее истощение. Тургор кожи снижен. Верхние и нижние резцы не пальпируются. Множественные ссадины в области промежности и бедер, мацерация кожи промежности. Со стороны внутренних органов патологии не выявлено. Развитие соответствует предполагаемому возрасту. Пытается сесть, берет игрушки, отвечает на улыбку. Для дальнейшего наблюдения и лечения оставлен в детской городской больнице.


Девочка примерно 3,5–4 лет. Общее истощение. Тургор кожи снижен. Зубы с признаками раннего кариеса. При детальной проверке внутренних органов, зрения и слуха существенной патологии не обнаружено. На коже множественные синяки и ссадины, особенно в области рук и ягодиц. Не исключены следы побоев. Наблюдается выраженное отставание в умственном развитии. Не разговаривает. Не контролирует сфинктеры. На вопросы не отвечает, однако при появлении брата обнаруживает выраженную эмоциональную реакцию – смеется, хлопает в ладоши, обнимает брата за шею и не дает разжать руки. Для дальнейшего содержания, с учетом перечисленных данных и наличия старшего брата, переводится в смешанный коррекционный детский дом, группа 8-го типа.


Мальчик примерно 7–8 лет. Общее истощение, низкий вес и рост. Нижние молочные резцы отсутствуют, но признаков прорезывания коренных зубов не наблюдается. При детальной проверке внутренних органов, зрения и слуха существенной патологии не обнаружено. На коже предплечий и локтевых сгибов множественные расчесы и поверхностные язвы. Начинающийся кифоз и сколиоз грудного отдела позвоночника, можно предположить постоянное поднятие тяжестей. Слабое отставание в умственном развитии. Владеет счетом до двадцати, знает названия букв, но слова складывает с трудом. На вопросы не отвечает, однако назвал собственное имя и фамилию, а также имена брата и сестры. Уверяет, что ему самому восемь лет, сестре четыре года, а младший мальчик родился в марте. Названий других месяцев года не знает. Не понимает понятия дата и день недели. Не реагирует на упоминание мамы и папы, предположительно, не знает этих слов. Учитывая перечисленные данные, направляется вместе с младшей сестрой в смешанный коррекционный детский дом.

Имена и возраст детей, записанные со слов старшего брата:

Гроссман Вася, предположительно 1997 года рождения.

Гроссман Катя, предположительно 2001 года рождения

Гроссман Мартик (Марик?), март 2005 года рождения.

Заведующая отделением профилактической диагностики,

кандидат медицинских наук, Пушко Людмила Николаевна

05.10.2005 г.

Детская городская больница. Калуга. Апрель 2006 года

Катерина, если ты завтракать собираешься, так давай быстрей, котлы мыть пора! Не хочешь кашу – не ешь, кто заставляет? Вон яичков возьми, масла с хлебом, теперь, слава богу, всего хватает. Хлеб утренний, мягкий совсем. Не волнуйся, убрать всегда успеем, у Бога дней много. Я вот сейчас чаек свежий заварю, ихнюю бурду пить не советую. Ох и день выдался, с ночи все обосранные! А девчонку из второй палаты еще и рвало раза три, еле отмыла. И вода горячая с перебоями, сколько обещают сантехника прислать, да где там. Обещанного три года ждут. Своих бы детей попробовали холодной водой мыть. И еще насмехаются – мол, вы, Клавдия Ивановна, с вашим опытом и вовсе без воды отмоете.

Раньше, пока платное отделение не открыли, полегче было. Родители своих покормят и за чужими приглядят – помоют, переоденут. А сейчас, почитай, одни отказники. Никому не нужные, две палаты забито. Этот большой, белобрысый? Нет, это Васька Гроссман, он не наш вовсе, к брату приезжает. Небось, опять Алина Карловна притащила, с нее станется. Алина Карловна? Так она детдомом заведует, в соседнем районе. Уж лет пятнадцать, наверное, ее все знают. Они с нашей Людмилой Николаевной вроде как подружки, вместе начинали. Обе малахольные, бьются за каждого ребенка, а ребенки-то сплошь бракованные – восьмая группа. По-научному – коррекционный детдом, а по-простому – для дураков, прости господи! Правда, не самых дебилов, а только недоразвитых. Для полных дебилов другой номер, я сейчас не вспомню.

Васька? А ничего, что рядом стоит, пусть себе слышит. Он большой, да мало понимает, одно слово, коррекционный. Алина Карловна его почитай каждую неделю привозит, насмотрелись-налюбовались, такой противный парень, слова никому не скажет, ни спасибо, ни до свидания, только Марика на руки – и носит, носит по коридору. Я тебе честно скажу, от этих приездов одно мученье. Марик-то ребенок тихий, не балованный, не орет – хоть мокрый, хоть холодный. А как Васька его накачает, наобнимает, беда! Всю ночь воет, об стенки бьется, а то сядет в кроватке и раскачивается, раскачивается. Или головой мотать начнет, туда-сюда, туда-сюда. Но это многие отказники мотают, может, им так веселее. Ладно парня, в другой раз и сестру привезет, Катерину. Да, зовут, как тебя, только тебе такое не снилось, совсем девка дурная, бегает, игрушки хватает, хохочет. И главное, здоровенная, лет пять на вид, а ссыт на пол как годовалый ребенок, ходи да подтирай.

Не говори, жалко деток, вся душа изболеется. Я бы этих мамаш, которые детей оставляют, под суд отдавала. Плати государству за свою распущенность, вот что! А то некоторые детишки и по году живут. Куда? А кого куда – некоторых в дом ребенка, некоторых в другую больницу, для хронических, а кому повезет – на усыновление. Я почему еще против Васьки и его сестры – им забава, а Марик ни в жисть никакого усыновления не дождется! Кто станет целую ораву брать?

Вот недавно одна пара заявилась, говорят, из самой Америки. На вид странные – мужик в черной шляпе, в черном костюме – чисто жених, а под шляпой-то еще одна маленькая черная шапочка, непонятно, как и держится на его лысине. А женщина и того лучше – в длинном наряде, барыня-сударыня, волосы блестят, на две стороны расчесаны, пробор словно ниточка, я присмотрелась – а это парик на ней! Вроде сектанты, но при этом евреи, чего не увидишь! Но люди добрые оказались, ничего не могу сказать, всем сотрудникам подарков навезли и для детей одних памперсов два ящика, питание дорогое в баночках, игрушки. Увидали нашего Марика, аж затряслись! Только и повторяют – Гроссман, Гроссман. Я и сама удивлялась, сроду у нас ихних младенцев не было, ни евреев, ни армян, ни грузин. Что другое могу сказать, а детишков они своих не бросают, что нет, то нет. Главное, в документах у Марика нигде братья-сестры не прописаны. А одинокого ребенка, да маленького, да пригожего, в три дня заберут. В саму Америку, в богатую семью, к богу за пазуху! Правда, говорят, американцы наших детей на органы скупают, но не верю я. Это ж сколько денег потратили на одну дорогу, на подарки, Людмиле Николаевне шубу купили – я б сама почку продала за такую шубу.

Ох, что-то рассиделась, котлы не мыты, так и обед прозеваем. Ты это, Катерина, ты про Марика и про шубу много не болтай! Может, вранье. А если и не вранье, себе не поможешь, а людям навредишь. Помоги-ка встать, опять в спину вступило, не разогнуться.

* * *

Нет, Сергей Александрович, семь коек я не в состоянии добавить ни при каком случае! Именно потому, что опытная заведующая, именно! Максимум две койки, и то если маленькие кроватки сдвинуть вплотную. Нет, другие кровати вплотную невозможно, вы что, смеетесь, это не супружеское ложе, в конце концов!

У меня и так нехватка персонала катастрофическая. Две сестры ушли в платное отделение, нянечке давно на пенсию пора. А белье?! Просим родителей из дому простыни приносить. Про полотенца вообще молчу! Вы же хотите на прежней смете расширяться, не так ли? Боксы? Согласна, боксы устарели, ангины не изолируем, гепатитов, слава богу, мало в последнее время. Но тогда нужна перестройка всего этажа! Тем более трубы давно текут, каждую минут горячая вода отключается. А санитарное состояние? Вы знаете, какие у нас тараканы? Вечером если в кухню зайти, можно в обморок упасть!

Хорошо, хорошо, я не драматизирую. Спонсоры? Кто же против спонсоров, только они предпочитают более заметные объекты строить, стадион или церковь. А от нас какой прок – ни славы, ни прибыли!

Да, я очень люблю усыновителей. По крайней мере, на неделю все отказники памперсами обеспечены, извините за прагматизм. Но как я могу передавать не дообследованного ребенка? Ускорить? На каком именно этапе? А кто потом будет расхлебывать, если ребенка вернут обратно?

Нет, Сергей Александрович, я не вредная, я объективная. Вы дадите устное указание, а Пушко потом на районном уровне отвечать за ваши инициативы? Впрочем… впрочем, у меня есть одна идея. Да, как раз связанная с усыновителями. Только я заранее прошу разрешить ремонт за наличный расчет. Да, именно за наличный. Тогда, пожалуй, сможем говорить и о пяти лишних койках. О семи?! Ну, знаете ли, проще перейти в НИИ и забыть как кошмарный сон все ваши сметы, туалетные бачки, протекающую крышу. Я, между прочим, кандидат медицинских наук, если вы еще помните. И прекрасный клиницист, мне недавно грамоту вручили на День медработника, ха-ха! Я?! Я бы предпочла ценный подарок.

Хорошо, сначала попробуем организовать ремонт, а потом будем дальше обсуждать.

Три круга вокруг дома. Калуга. Весна 2006 года

Вот уже полгода я постоянно думаю о Васе Гроссмане. Нет, я, как всегда, работаю от утра до утра, слежу за распорядком дня, провожу совещания с персоналом, проверяю кухню и санитарные комнаты, принимаю новых детей, хотя и не так часто в последнее время, но Вася с его странной семейкой не выходит из моей затраханной головы даже на минуту. Откуда все-таки они свалились? Буквально с неба! Главное, в тот самый день, вроде бы совсем заурядный октябрьский серый день, когда мне приснился сон про найденную сестру. И откуда сестра, когда у меня даже двоюродной тети никогда не было?! Наверное, подсознание не вынесло бессрочного безнадежного одиночества. Это незаметное глазу удушающее облако пустоты. Нет, с детьми случаются мгновения настоящего тихого счастья – то прицепится какой-нибудь мелкий бедолага и ходит за тобой по всему дому, незаметно прижимаясь к бедру теплым бочком, то найдешь на столе открытку с котятами, розами и объяснениями в любви (ошибки не считаются!). Но особенно я люблю праздники и концерты, мои детки всегда хорошо подготовлены, волнуются, примеряют костюмы (хорошо, что Фаина Петровна настаивала на обязательном обучении кройке и шитью). В последний год мне даже удалось достать бархат и кружева для костюма Золушки. И вдруг этот сон. Главное, я ведь точно знала и другим объясняла, что близость людей определяется совсем не кровными узами, а общей судьбой и болью, и что неродного ребенка можно любить как своего и даже больше, чем своего, если ты вообще умеешь любить. Почему же во сне нахлынула такая мучительная щемящая радость? Да, именно радость, душа моя чуть не разорвалась от радости и любви к этой чужой, но страшно знакомой женщине. Не просто знакомой, родной! Родной сестре, неслыханное невозможное счастье. И тут же холодное отрезвление – сон, все только случайный сон.

А днем позвонила Люся Пушко:

– Линуся, принимай пополнение. Направляю к тебе странную парочку, брата и сестру, только не падай, знаешь какая у них фамилия? Гроссман!..

Мы с Люсей знакомы с того дня, когда я, учитель биологии в медучилище, трясясь от сомнений, пришла на собеседование к директору районного детдома, а она, ординатор детской городской больницы, привезла туда же шестилетнего сопливого Юрку Смирнова с заурядным и окончательным, как приговор, диагнозом «умственная отсталость». На самом деле, я заполнила предложенную директором анкету от растерянности. Потому что вовсе не искала работу в детдоме, я искала ребенка. Да, ребенка, лучше девочку, лучше с пушистыми светлыми волосами. Ласковую веселую девочку, которой можно покупать игрушки и платья, готовить по утрам рассыпчатую кашу, тающую от масла и варенья, и водить в зоопарк, где скачут мартышки, стоя спит жираф и веселая тетенька ловко достает эскимо из холодного сказочного синего ящика.

После того как Сережа окончательно ушел из моей жизни, я могла наконец «творить все свои глупости», не защищаясь и не оправдываясь. Сережа был дважды женат до нашего знакомства и от каждого брака имел по ребенку. Поэтому его даже обрадовало признание, что у меня не может быть детей. Господи, столько ночей не спать, мучиться, не разговаривать с подружками ни о чем, кроме уроков, не ходить на дискотеки, отказываться от свиданий. Я даже папе никогда ничего не рассказала, и он искренне огорчался и терпеливо ждал внука до самого своего ухода. Но Фаина Петровна была очень добросовестным человеком, еще в период болезни мне сделали гистероскопию, мучительную и унизительную, как и вся гинекология, процедуру, и ответ прозвучал однозначно – множественные спайки в матке и полная непроходимость труб как результат длительного воспаления. Слово «гонорейного» деликатно пропустили.

Всю молодость прожить в осознании смертного приговора, шарахаться от знакомств, знать, что ты навеки изуродованная, ущербная дура, и вдруг встретить человека, которого устраивает именно такое положение вещей! И при этом разумного и даже привлекательного человека, инженера по специальности, на восемь лет старше, что дает надежду на поддержку и опору. Да, голубая несбыточная мечта каждой женщины – поддержка и опора! А дальше – полная слепота, ступор, выпадение сознания, почти как с лейтенантом Прониным. Все затмило безумное и страстное желание стать как все, иметь собственного мужа, говорить соседке «а мой супы не выносит, в лучшем случае – борщ», отглаживать воротнички рубашек, покупать мужское белье и перчатки, спать, прижавшись к горячему жесткому плечу.

А если мое желание усыновить ребенка сродни тому же чувству? Любой ценой обрести собственного ребенка, стать как все. А если я ошибусь, не потяну, не смогу выносить чужого человека в своей независимой налаженной жизни? Не просто выносить, но любить, но тратить на него свои силы, время, деньги? Может быть, правильнее согласиться на работу в детдоме, посвятить себя не бездарному преподаванию биологии, дружно презираемой студентками, а по-настоящему одиноким детям, сразу многим детям, навсегда обделенным потерянным сиротам? Разве я не такая же сирота? И может быть, среди них окажется тот единственный родной ребенок, ради которого можно жить дальше? Боже, если ты иногда заглядываешь в наши края, скажи, что мне делать?


– Очень. Очень рад, – сказал директор, пожимая мне руку, и указал на стул рядом с Люсей и мальчиком. – Посидите, пожалуйста, сейчас закрою пару звонков, оформлю прием ребенка и сразу займемся вами. Заодно осмотритесь, подумайте, какие именно вопросы вас интересуют в первую очередь. У нас значительные льготы для персонала, тем более с высшим педагогическим образованием.

Мальчик был тощенький, стриженный наголо, но симпатичный. С круглыми карими глазами и тоненькими как спички пальчиками. Он сидел на стуле очень тихо, не прыгал, даже ногами не болтал.

– Мы совсем немного времени займем, – извинилась Люся, – все анализы в норме, документы заполнены. Видите, уже заключение есть – коррекционная группа 8-го типа.

– А что это 8-го типа?

– Ну это так просто придумали, чтобы скрыть от посторонних. Мол, есть разные типы проблем – глухие первого типа, плохо видящие – второго и так далее. А восьмого – умственно отсталые.

– А почему он умственно отсталый, – шепотом спросила я у Люси, испуганно глядя на безучастного Юрку.

– Это обычный диагноз при лишении материнских прав. Дети запущенные, вот и проходят как неполноценные. Для многих даже лучше, в коррекционном классе воспитателей больше, коллективы маленькие. И учиться легче – ни физики, ни химии. Зато рабочие специальности осваивают. Все равно им ничего другого не светит!

Я потихоньку подмигнула Юрке. Просто так. Ведь он же человек, разве можно сидеть и не обращать внимания на другого человека, сидящего рядом.

– Ты моя сестра? – вдруг спросил Юрка и незаметно взял меня за руку.

– Не обращайте внимания, – вздохнула Люся, – его в больнице одна медсестра пирожками домашними угощала, вот он слово сестра и запомнил. Раз не мама, так сестра.

– Нет, – сказала я и сразу почувствовала себя предательницей, – нет, я не сестра, я просто так. Тетя.

Юрка продолжал держать мою руку, даже ухватился покрепче, наверное, чтобы мне не пришло в голову встать и исчезнуть.

– А ты здесь живешь? – спросил он с надеждой.

– Нет, пока не живу. Но могу приходить. В гости. Ты любишь гостей?

– Не люблю, – сказал Юрка и забрал руку.


Черт возьми, почти двадцать лет прошло! Юрка строительный техникум окончил и в технический университет поступил, на вечерний. Скоро станет начальником какой-нибудь серьезной стройки. Фигушки вам коррекционный класс! Недавно встретились в торговом центре, солидный мужик такой – не подойди, не обними. Жена беременная. Все мои стремятся рано жениться, семью обрести. Можно понять.

Собственно, от нашей прежней дружбы с Люсей осталась только привычка обращаться друг к другу по имени. А так Людмила Николаевна Пушко – человек самостоятельный и неприступный, кандидат медицинских наук, заведующая отделением детской городской больницы. Родители трепещут и, как я подозреваю, выражают свою признательность не только на словах. Во всяком случае, мне с моей зарплатой и присниться не могут такие, как у Людмилы Николаевны, сапоги или замшевый французский пиджак.

Боже, до чего докатилась. Скоро сплетничать начну на лавочке у подъезда. Могла бы не совершать подвиги, а спокойно преподавать в своем медучилище, нет в «Базовом медицинском колледже» – вот такое теперь красивое название. Говорят, там даже есть отделение косметологии! Уважаемая работа, благодарные студенты. И кто тебе мешал защититься, как Люсе Пушко, тоже получить заведование отделением или даже возглавить весь колледж? Директор медицинского колледжа звучит замечательно, это вам не директор коррекционного детского дома.

Так откуда все-таки взялся Вася Гроссман?

Папа и Фаина Петровна вполне могли бы завести общего ребенка, пусть и позднего. Нет, не завели. Проблемы со здоровьем, усталость, нежелание новых забот? Разве я могла спросить. Думаю, сильнее всего оказался страх новых потерь. Когда-то мне подарили аквариум с рыбками, рыбки плавали и кружились и были такими живыми и прекрасными, что я не могла спать и каждый час бегала смотреть, как они веселятся в свете маленького фонарика на стеклянной стенке. А потом они одна за другой умерли и всплыли вверх брюшком. Может быть, корм не подошел или температура воды. И больше я никогда, никогда не хотела никого живого и близкого! Ни котенка, ни морскую свинку, ни даже настоящую собаку.

Сережа, как всегда, не понимал:

– Допустим, ты не можешь иметь детей, я же сказал, что готов к такой семье. Но чем тебе собака не подходит? Надежный охранник, совсем не помешает в наше время! Забот никаких, даже корм готовый. Давай немецкую овчарку заведем, поставим во дворе будку, а? Ну и что, что мало живут, – всегда можно другую взять.

Сережа не понимал, для чего покупать цветы в обычный день, если существуют праздники. Зачем уходить с преподавания в училище, если нагрузка небольшая, рабочий день короткий и два месяца отпуска. Почему не поменять отчество, например на Павловна или Кирилловна, и не подчеркивать почем зря никому не нужные немецкие корни. И почему Фаина Петровна живет с нами, если она мне даже не мать, есть вполне приличные заведения для одиноких стариков. Переход на работу в детдом завершил список. Я откровенно обрадовалась, когда Сережа после долгой подробной критики моих дурацких поступков решительно заявил о своем уходе. Все-таки мы жили в моем доме, не слишком красиво выставлять человека за дверь.

А если бы у меня были родные, настоящие сестра или брат? Да, младший брат, но не друг и защитник, а приставучка, плакса и неряха? Можно любить человека только за то, что он твой брат? Мне уже никогда не узнать, а вот Вася Гроссман знает.

Он любит свою записанную Катьку, терпеливо водит ее за грязную руку в столовую и в игровую комнату, рисует собачек и зайчиков. Кстати, он потрясающе рисует и мгновенно научился писать, причем сразу прописными буквами. А еще каждую неделю по субботам Вася ждет меня у центральных дверей с мешочком сухарей и очередной резиновой игрушкой. И я послушно приезжаю, хотя в субботу у меня выходной, и везу его в городскую больницу. И потом часа через три забираю обратно, мне там особенно делать нечего, потому что все три часа Вася терпеливо носит по коридору малыша со странным именем Мартик. Молча носит, взад-вперед, не отвечая на вопросы нянечек.

В тот первый день их приезда Вася тоже все время молчал – и когда принимали и записывали их с Катькой, и когда выкупали и одели в новую теплую одежду, и даже когда я собственноручно выдала из личных запасов большую красивую шоколадку. Только аккуратно разломал шоколадку на три части, одну протянул Катьке, вторую запихал в рот, а третью попытался спрятать в карман.

– Не мни зря, – вздохнула я, – растает в кармане, потом куртку не отстираешь. Все равно малышам нельзя давать шоколад, только тошнить будет или даже вырвет.

– А почему его оставили в больнице? Он болеет?

– Нет, не болеет, но там лучше смотрят за маленькими – есть специальные кроватки, бутылочки. Он немного привыкнет, подрастет, научится ходить…

А что я должна была сказать? Что система устройства детей-сирот выглядит неумно и жестоко?

– А потом его сюда привезут?

– Нет, потом его переведут в специальный дом для малышей, до трех лет, а потом уже к нам.

Он ничего не ответил, даже не посмотрел больше в мою сторону и пошел к двери. Согнулся и пошел, комкая в руке остаток шоколадки.

– Вася, подожди, мы же можем его навещать! Вот в субботу сядем и поедем в больницу. Я тебе обещаю! Ты веришь?

Он вернулся и молча сел на диван. На фоне дивана особенно стало заметно, какой он мелкий и худой. И руки в странных болячках до самых локтей.

– Откуда болячки? – я наклонилась к его шершавой в царапинах и цыпках руке с обкусанными ногтями. Фурункулы, какая-то непонятная сыпь? И тут меня осенило!

– Ты их сам корябаешь? Специально? Но зачем? А-а, я поняла, когда сердишься? Или настроение плохое, да?

– Да, – он вдруг застенчиво и очень светло улыбнулся. Словно солнышко мелькнуло и скрылось. Зубы отсутствовали, конечно. По возрасту выпали, а расти не с чего, знакомая картина.

– Ты лучше бегай. Как только очень рассердишься или обидишься на кого-нибудь, выскакивай и бегай вокруг дома, круга три или четыре. Классно помогает, попробуешь?

– Ладно. А мы к Мартику прямо сегодня поедем?

– Не сегодня, а в субботу. Сегодня среда. Всего в неделе семь дней, но нам осталось ждать только два. Я тебе потом нарисую, как считают, хорошо? Кстати, почему ты брата Мартиком зовешь, такого имени нет. Может Марик?

– Он в марте родился.

– А когда это, в марте?

– Когда весна. Но только начинается. Еще снег лежал, а солнца много было и лужи таяли. Но можно и Марик, если так быстрее переведут.

Вот вам и умственно отсталый! Как это папа говорил? Никогда ни о чем с ними не разговаривай! Пусть лучше подумают, что ты недоразвитая.

– Вася, а почему ты в милиции говорил, что ничего не помнишь? Разве ты не помнишь маму? Как ее звали?

– Шалава. Она пила много. А потом упала. И все.

– А ты решил спасать Катю и братика? И поэтому ушел из дому?

– Да.

– А почему ты не позвал взрослых? Соседей или кого-то с улицы? Почему ты опять молчишь, ты не хочешь отвечать? Ну хорошо, не отвечай, не нервничай, да не рви ты свои болячки, я больше никогда не буду спрашивать! Честное слово. Скажи только, откуда ты придумал фамилию? Ты ведь придумал?

– Нет. Гроссман богатый и умный, живет в хоромах и всякое добро продает. Краски, колбасу, конфеты. Даже настоящий велосипед можно купить.

Та-ак. Дальше в лес – больше дров. Кем может приходиться Васе «богатый Гроссман» – родственником? Соседом? Неужели отцом?!

– Ну хорошо. Иди играть и ни о чем не переживай. Я тебе обещаю, что все будет хорошо. И Катю обязательно полечим, чтобы она не писалась.

– Она старается. Но у ей там болит чего-то (у меня похолодело в животе). Теплой водой мыть надо.

– Обязательно! Я сама прослежу, чтобы ее мыли только теплой водой. И доктора позовем, у нас доктор добрый, скоро сам увидишь.


Тогда я решила ничего не заносить в документы из нашего разговора. Понятно, что Вася бежал не от хорошей жизни, не моя задача его в эту жизнь возвращать. По крайней мере, нужно разбираться, не травмируя ребенка. Не зря же от простого вопроса он буквально затрясся и посинел от ужаса.

И вот полгода прошло, а ничего не прояснилось. Кроме одного – детей никто не ищет. Я уже стала придумывать, как поумнее перевести Марика из больницы – сколько можно выносить эти поездки! К нам, понятное дело, не разрешат, но хотя бы в ближайший Дом ребенка. На усыновление нет надежды – трое детей почти никому не по силам. Тем более мальчиков школьного возраста никто не хочет, у Кати явные проблемы со здоровьем и психикой, а разбивать семьи не разрешается.

И вот недавно случилась новая история. Вернее, ничего не случилось, поэтому я еще больше растерялась. Просто в один прекрасный день Вася отказался ездить к Марику в больницу. Без объяснений и видимых причин подошел ко мне утром в пятницу, буркнул – не хочу ехать в больницу, больше никогда не надо туда ездить – повернулся и ушел.

Сначала я думала, что его обидели. Нет, никто ничего не заметил. Опрос больничных нянечек показал, что в последний приезд Вася вел себя обычно, гулял с Мариком по коридору, сидел на стуле рядом с кухней, у всех на глазах. Более того, самая разговорчивая и пожилая, Клавдия Ивановна, уверяла, что Вася вовсе не понимает никакой речи. Сколько раз, мол, пыталась расспросить, угостить конфеткой – даже спасибо не скажет!

Я упрашивала, укоряла, купила новенький пластмассовый паровозик на веревочке, показывала, как Марик будет его тянуть, когда начнет ходить. Никакой реакции! Вася молча поворачивался и уходил. Пытались подъехать через Катю, благо она начала понемногу говорить, но более пустой затеи трудно было придумать. Катя улыбалась, хлопала длинными ресницами, пыталась залезть ко мне на руки, наконец с большим удовольствием завладела паровозиком. Все! Я сдалась.

– Если не хочешь ехать, то и не надо! Я тебя не заставляю. Но я думала, что мы друзья и что я могу тебе помочь.

– Не надо помогать. Ничего не надо. Мы будем с Катькой тут жить.

Но на этом история не закончилась, потому что буквально через неделю позвонила Людмила Николаевна:

– Линуся, милая, рада слышать! Что новенького? Я тут хотела уточнить один факт. Эти дети, Гроссманы, о них появилась какая-то новая информация? Нет?! И абсолютно никаких документов? Прекрасно! Нет-нет, я не то хотела сказать. Конечно, ничего прекрасного. Тогда другой вопрос: откуда вообще возникла идея, что они братья? Со слов? Ребенок может сказать что угодно! А если он малыша просто на улице нашел? Нет, никого я не подозреваю, дело в другом. Понимаешь, есть прекрасный вариант усыновления! Пара религиозных американских евреев, богатые, как сам Ротшильд, бездетные. Услышали имя Марк Гроссман – просто посинели от восторга. Только подумай, какое везение ребенку – из русских подкидышей в американские миллионеры! Нет, не думаю, что они возьмут троих детей, скорее начнут сомневаться в их национальности, и вся затея рухнет. Да, моя дорогая, тебе я могу сказать правду – они обещали оплатить ремонт отделения. Представляешь, снесем пару боксов, заменим трубы, унитазы, пол на кухне! Может быть, даже выкрою место для игровой комнаты. Второй раз такой возможности никогда не представится! В общем, я подписываю! Ах, Алина Карловна, мы-то с тобой можем разговаривать откровенно, кто и когда у нас соблюдал законы?

– Вася, – я нарочно увела его в актовый зал, подальше от детей и взрослых, – Вася, ты знал, что Марика хотят усыновить? Почему ты опять молчишь?! Я же хочу решить, как лучше!

– Пусть.

– А ты понимаешь, что такое усыновление?

– Любой дурак понимает. А что такое евреи?

– Ничего особенного, такая национальность. Вот мой папа, например, был немец, а наша воспитательница Тамара Павловна – украинка. Ты не хочешь больше ничего спросить?

– А они точно богатые?

– Точно.

– Ладно, я обедать пойду.

– Ну иди. Иди обедать. Да, я слышала, Катя разговаривать начала, я очень рада!

Вот и все. Марик станет богатым американцем, Людмила Николаевна сделает ремонт в отделении, служба опеки сэкономит на устройстве одного сироты, может, другим детям перепадет. Отчего же такая отвратительная горькая тоска?

Вечером я специально задержалась после ужина, хотела еще раз поговорить с Васей, но его нигде не оказалось. Этого не хватало! Я бросилась в актовый зал, в туалет, в служебный коридор, потом наконец в младшую группу. Уф! Катя спокойно сидела с другими малышами и смотрела мультик.

– Катенька, ты не знаешь, где Вася, он тебе ничего не говорил?

– Бежает! – радостно доложила Катя и тут же потянулась обниматься. Обнималась она жутко забавно – сначала протягивала ручки, чтобы я ее подняла, а потом цепко обхватывала руками за шею и ногами за бедра и висела, как на дереве, счастливо улыбаясь. Если я пыталась ее снять, она послушно отпускала руки, но крепче цеплялась ногами, потом опять перехватывала руки, потом опять ноги – и так до бесконечности.

– Подожди, подожди, моя радость, что значит «бежает»?

– Просто бежает. Ногами. На улице. Сказал, три круга бежает и приходит домой. А у тебя конфетка есть?

Тетя Наташа, Алина Карловна и Света. Калуга. Июнь 2007 года

Вот скажу я вам по-свойски – сегодня не воспитание, а сплошная распущенность! Я, считай, тридцать лет в детдоме нянечкой работаю, на заводе бы давно грамоту дали за выслугу лет. И укладываю, и на горшок поднимаю, и пожалею, и наподдам. Только и слышно – тетя Наташа туда, тетя Наташа сюда! До последнего времени и утренняя уборка вся была на мне, – Алина Карловна Светку-то оформила, а мне по-своему доплачивала. Но теперь новую уборщицу пусть ищет, я сына женила, хватит спину рвать, всех денег не заработаешь.

Да, одно могу сказать – раньше был порядок. Обеды, уборка, праздники – всё по расписанию. Банный день – значит, банный день, спать – значит, спать. А сегодня сплошные вольности, этот мыться не хочет, тот жрать требует среди ночи. Алина Карловна женщина душевная, ничего не могу сказать, но уж слишком неорганизованная. Даже с одеждой никакого порядка – куртки у всех разные, рубашки разные, пока постираешь, пока разложишь по группам, и день прошел. Раньше, бывало, всем купят хорошие одинаковые платья, байковые или ситцевые по погоде, с понедельника наденем, в пятницу постираем. Банты тоже одинаковые – в будний день коричневые, как у школьников, на 7 Ноября – красные, на Новый год – белые. Ох, с праздниками теперь вовсе не разберешься! И названия такие, что не упомнишь. Только и остались из старых Восьмое марта да Новый год. А что нашим детям Восьмое марта, стихи про матерь, подарки матери, горе одно! Нет, еще День Красной армии остался, только и он по-другому называется. Я, грешна, не люблю военные праздники, сразу папу покойника вспоминаю, как он выпивал да плакал. Я, говорит, кровь проливал за счастливую жизнь, а теперь все счастье – пакет гречки и две банки тушенки. Это в начале девяностых ветеранам пайки стали выдавать, сильно голодное было время. Тогда и дети голодали, и мы возле них, яичка лишнего не возьмешь. Сейчас, конечно, другое, но не дожил он. Так я и говорю – зачем каждой девочке ленты другого цвета?! Они же путаются, бросают где попало, а ты потом ищи. Про мальчишек и вовсе молчу! Им лишь бы не мыться и не раздеваться. Сколько раз ночью из кровати вынимала в штанах и носках, хорошо если ботинки снял. Так она еще игрушки разрешила в постель класть. Кто кошку, кто зайца. Пыль одна! Вон Егорка, музыкант наш, раз двоих с собой уложил – собаку и здоровенного медведя, сам чуть в проход не падает. Я ему говорю – ты бы их по краям расположил, а сам в середине, и теплее будет, и не свалишься. А он, знаете, что отвечает? Ой, не могу, ой, смех и горе! Нет уж, говорит, лучше я с краю лягу, а то они ночью станут трахаться и меня совсем задавят. Вы такое слыхали?! Пятый год ему пошел. Видно, дома насмотрелся. Так-то он парень занятный, веселый, музыку любит – страсть. Алина Карловна даже велела машинку ему специальную купить с наушниками, вроде приемника, так он теперь целыми днями с нею на животе ходит и головой трясет. Вот кто-то взял бы на усыновление, такой хороший парнишка, да сестра у него больная на всю голову. Как привяжется с разговорами, хоть беги, и все рассуждает, рассуждает сама с собой. Говорят, мать у них в психбольнице, поэтому и родительских прав лишили. И сестра такая же вырастет, новых дурачков нарожает. Беда. А на усыновление кто ж такую возьмет? Значит, и Егорке путь заказан, по новому закону брата и сестру разъединять нельзя.

То же самое и с Гроссманами. Ну и фамилия, прости господи, сроду у нас таких не бывало. Васька парень вредный, конечно, но толковый. Самостоятельный, иногда диву даешься – лампочки вкручивает, посуду убирает, швейную машинку недавно починил! Пока мастера ждали, он что-то покрутил, потянул – заработала как миленькая. А рисует – истинный художник! Хоть людей, хоть птиц райских – красота неописуемая. Сколько матерей бьются, по кружкам своих гениев водят, деньги переплачивают, а тут никому не нужное дитя, а от роду умелец. Их бы с Егоркой в хорошие руки, но кто ж возьмет! Мальчишек и так не шибко хотят, особенно кто постарше, а с Катькой, этакой-то засранкой, и мечтать не приходится. Только подумайте, и тут проверяли, и в больницу возили, анализы делали – хоть об стенку лбом! Дует в штаны, как годовалая. А срать захочет, так подальше спрячется, в угол какой, и сидит тихо, не выходит. Только по запаху и определяем. Видано ли дело такую здоровую девку каждый раз отмывать! Да еще Алина Карловна велит жалеть и не ругать. Я бы ее, вонючку, выпорола раз, сразу бы научилась.

Вот и лето скоро, полегче станет. И одежды поменьше, и школы нету. Обещали уборщицу новую подыскать. Светка-то совсем уехала, даже и не знаю, где теперь живет. Правда, сейчас мало кто на уборку идет, все хотят не работать, а только деньги получать.

* * *

– Алина Карловна! – кричит из коридора тетя Наташа. – Ну что, я куртки и сапоги убираю в дальнюю кладовку? Завтра обещают до 22 градусов, ох, красота, ох, старые косточки погреть!

Как быстро наступило лето в этом году. Даже майские праздники как-то не заметила. А с праздниками теперь отдельная история! Кроме Нового года, ничего привычного не осталось. Нет, еще Восьмое марта и 23 февраля, бездарные недетские праздники, а в нашем случае почти издевательство – стихи и подарки мамам, пилотки и военные песни про папу-защитника. С детства ненавижу военные игры, марши и парады. Ненавижу даже правило одевать детей в парадную форму, белые рубашки и синие юбочки и шорты. К счастью, в последние годы все меньше требований такого порядка. Зато появились Рождество и Пасха. Еще недавно всем девочкам завязывали красные банты на 7 Ноября, а теперь на Воскресение Христа. Хорошо, что у нас прекрасный музыкальный работник, добрейшая Серафима Наумовна, которая каким-то чудом вплетает в обязательную программу старые детские песни. «Раз морозною зимой, – бодро запевает она, подмигивая Егорке, нашему главному певуну, – Вдоль опушки лесной…» – «…Шел медведь к себе домой, – радостно подхватывает Егор, – В теплой шубе меховой».

Егорка – моя тайная любовь, красавчик, хитрюга, умница с абсолютным слухом и такой страстью к музыке, что пришлось ему купить личный маленький плеер с наушниками. Теперь весь персонал, включая повариху Анну Матвеевну, потешается, глядя, как Егор с утра до вечера с упоением мотает головой в наушниках, крепко прижимая к тощему животу висящий на ремешке плеер. Перед ужином плеер все-таки отбираем, должен ребенок иногда отдыхать, кушать, спать, наконец. Но если прислушаться за дверью спальни малышей, то невозможно не улыбнуться – тоненький как в мультиках голосок старательно и абсолютно четко выводит «Турецкий марш» Моцарта или «Песню Сольвейг». Вот такое чудо из чудес. Но у Егора есть старшая сестра, навязчивая восьмилетняя дебильная девочка, с трудом подходящая даже для коррекционной группы. И мать лишена родительских прав в связи с душевной болезнью. Гений проходит по жизни рядом с безумием, один из законов безжалостной природы.

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух…

Интересно, если бы дочь ректора Санкт-Петербургского университета благоразумная Сашенька Бекетова не совершила ошибку юности, выйдя в восемнадцать лет замуж за слегка безумного профессора Блока, написал бы ее сын такие стихи? Но усыновители не возьмут Егорку, будь он очарователен, как Моцарт, или глубок и непостижим, как Шостакович. Никто не хочет мальчиков старше трех лет, да еще с тенью шизофрении за спиной. И Вася Гроссман обречен на рамки коррекционного класса со своей несчастной Катькой, хотя его одного я вполне взялась бы подтянуть на уровень обычной школы. Но Катя, Катя… Моя беда и вина. Медицинские проверки не обнаружили никакой серьезной болезни, кроме хронического воспаления мочевого пузыря. Но она продолжает мочиться и какать в штаны, выбирая самый дальний незаметный угол. И потом прячется от взрослых, так что только по запаху можно определить, что опять случилось. Никакие уговоры и объяснения не действуют, психологи разводят руками, а нянечки, несмотря на мой категорический запрет, злобно шипят и обзывают засранкой. Думаю, могут и наподдать, если никто не видит. А девочка при всем при том ласковая, хохотушка, всех любит, ни на кого зла не держит. И глаза бездонные, карие, лукавые. А у Васи и Марика голубые. Господи, дети мои дорогие, кто вас нарожал, кто привел на эту землю?

У Светы такие же огромные карие глаза.

* * *

Света поступила к нам восемь лет назад, в 1997-м. Подумать только, Вася Гроссман тогда только родился. Как дети быстро догоняют друг друга! Имя ей не шло совершенно. Что за глупость назвать Светланой такую чернушку с карими глазами? Впрочем, ей все не шло – и старушечьи очки с толстыми стеклами, и слишком узкая кофта, и неловкое, явно с чужого плеча, короткое серое пальто.

Да, когда-то я пришла сюда втайне найти своего ребенка. И не получалось. Десять лет не получалось. Десять лет прожить в странном мире детей без родителей, ужасаться, ругать, утешать, обнимать перед сном, трясти по утрам, безуспешно пытаться заслонить собой огромную зияющую дыру и каждый день вглядываться с мукой и надеждой – мы с тобой одной крови, ты и я? Они все были почти мои, но все-таки не мои – маленькие люди, готовые ухватиться за любую руку – погладит, подарит, пожалеет? Потом они взрослели, проявлялись страшные черты – трусость, жадность, эгоизм, бессердечность, равнодушие. А чего вы ждали? Доброты и щедрости? Любви и взаимопонимания?

Я притаскивала домой одного за другим, иногда и по нескольку человек сразу – болтали, смеялись, пекли оладьи, тихо грелись у домашнего очага. Как мучительно хотелось оставить в своем доме хотя бы троих-четверых, пусть временно, пусть неподходящих. Но не было ни места, ни мужества. И Фаина Петровна еще жила и требовала заботы, неслышно из последних сил жила, словно сама удивлялась, как ей это удается.

Да, я все время искала для них утешения. Покупала личные вещи, разноцветные ленты и колготки, модные курточки и рюкзаки. В выходные везла небольшую группу детей в музей или театр. Обязательно небольшую и обязательно по желанию – хотя бы иллюзия свободного выбора. Мы пытались устраивать для каждого ребенка отдельный день рождения, придумывали сюрпризы, надували шарики. Сколько человек можно спасти при кораблекрушении? Сколько ты лично можешь спасти, обогреть, прижать к груди?

На конференциях и совещаниях всё чаще говорили о семейных детдомах, но для них требовались совсем другие помещения, другое финансирование и, главное, другие люди. Да, особенные ненормальные люди, готовые ухаживать за умирающими, или опекать инвалидов, или принять на себя злых, измученных одиноких детей. И не на один-два дня, а на долгие годы – кормить, жалеть, учить и защищать, терпеть и любить. Без определенных часов работы, без отпусков и выходных, полностью посвятить свою единственную жизнь случайным обездоленным попутчикам. Я пыталась, но не смогла. Мои дети одиноко выросли в общественном заведении, отмучили навязанный общественный порядок, как пустое помещение без цветов и занавесок, и так же одиноко двинулись дальше. И я почти ничем не могу им помочь, разве только позвонить в день рождения.

Света попала к нам в двенадцать лет, тот редкий случай, когда мама не спилась, не загуляла, не попала в тюрьму, а просто умерла. От рака. И бабушка умерла вслед за ней, всего через полгода. И на этом семья закончилась, обычная российская семья – бабушка, мама и ребенок. Потом было несколько лет скитаний по дальним родственникам, все хотели помочь, но как бы со стороны, не в собственном доме, не каждый день. В конце концов, когда сын очередного двоюродного дедушки женился и встал вопрос отдельной комнаты для молодых, Света сама попросилась в детдом. Так она и появилась – высокая, сердитая, черноглазая девочка в толстых очках. И в первые же выходные ушла. Ушла, ничего никому не сказав, сразу после завтрака, так что не сразу и хватились. Я не разрешила звонить в милицию, и, как оказалось, правильно, потому что к вечеру она вернулась. Безрассудство, конечно, со стороны заместителя директора (тогда сам директор еще не ушел на пенсию).

– Алина Карловна, получите беглянку! Еще доброго слова никому не сказала, а хулиганит. Пусть люди нервничают, беспокоятся, с работы домой не уходят.

– Света, что случилось?! Почему ты ушла, не сказав, зачем, куда?

– Никуда. Просто погулять. Все равно я здесь долго жить не буду. Я вам не детдомовская дура, не арестантка какая-нибудь ходить строем и песни петь.

Никто у нас не ходил строем и не пел песни. Только на уроках музыки и только младшие группы. Но она заранее знала, как ужасно быть детдомовской, несвободной, запертой, словно в тюрьме, в чужих стенах. И ушла, хотя уходить было некуда, совершенно некуда.

– Девочка моя, ты зря так расстроилась. У нас совсем неплохо, ты еще увидишь. Мы словно скорая помощь, понимаешь. Случилось несчастье, ребенок остался один. Не мы виноваты, понимаешь, здесь никто не виноват, что тебе плохо, но мы стараемся помочь. И очень часто помогаем, поверь.

Я попыталась обнять жесткие плечики, она съежилась, отвернулась к стене и вдруг горько и отчаянно расплакалась, закатилась, как маленький, испуганный, преданный всеми ребенок. И прижалась ко мне, прижалась изо всех сил, дрожащая, нескладная, одна на всем свете со своей мукой.

Я сидела на шатком стуле, качала на коленях высокую, с меня ростом, девочку и шептала внезапные, незнакомые мне самой слова:

– Ты моя маленькая, ты моя бедная, солнышко, умница, красавица моя. Все будет хорошо, я тебе обещаю. Никакого ареста, я буду забирать тебя домой, в любое время ты сможешь уходить ко мне домой, договорились?

Она молчала, только все теснее прижималась к моей груди.

Это было неправильно, непедагогично, наконец нечестно по отношению к остальным детям, ничуть не менее недолюбленным и неприкаянным, но я уже ничего не могла изменить. Потому что не сдержать слово – значило навсегда сломать душу этой девочки, потому что другие дети как-то научились выживать, выбирать счастливые крупицы в детдомовской жизни – подарки, лакомства, беззаботность, а она со своей некрасивостью и независимостью была наиболее беззащитной и подверженной слому. По крайней мере, так мне тогда показалось.

Сколько раз я думала, пытаясь преодолеть собственную обреченность, что все-таки означают родительские чувства? Для чего непостижимая природа создала такую странную и зачастую мучительную самоотверженность? Дурнота, растущий безобразный живот, нечеловеческая боль родов, бессонные ночи, воспаленные кровоточащие соски, простуды, дебильные утренники в детсаде, несделанные уроки, разбросанные вещи, репетиторы, счета за телефон. Можно ли прожить, не познав этой сомнительной радости? И каков вообще смысл ежедневной бессменной родительской доли? – Может быть, воспитать единомышленника и друга? Чтобы понимать с полуслова, обмениваться любимыми цитатами, встречать рассвет на берегу у костра? Или, наоборот, вырастить независимого человека будущего, дивиться его непостижимой компьютерной ловкости, постигать странные музыкальные ритмы? А может быть, просто прожить одну за другой много-премного новых жизней? Разнообразных, полных любви и надежды новых жизней – с каждым новым ребенком в твоем доме и твоей душе.

Ночь бесконечно длинна, страшный шорох в открытом окне, пол ледяной, дверь не поддается и скрипит… и наконец, наконец-то мамина комната, мамины чудесные руки подхватывают, затаскивают под мягкое одеяло, прижимают к теплой груди. Карусель в парке набирает высоту, чуть поскрипывают железные петли, можно задрать ноги выше головы, и только свист ветра в ушах, и разметавшиеся волосы, и восторженный взгляд самого красивого мальчишки. В классе напряженная тишина, сейчас объявят результаты годовой контрольной по геометрии, улыбающийся учитель идет к твоей парте и высоко поднимает над головой страницу с победоносной ослепительной пятеркой. В кинозале уже зажигают свет, но ты еще продолжаешь верить в чудо, вместе с Медведем целуешь принцессу, смеешься над глупым королем, жалеешь грустного Волшебника. «Давайте негромко, давайте вполголоса, давайте простимся светло».


В моем доме, вернее в моей старомодной уютной комнате с резными стульями и неудобным кожаным диваном, была заветная полка, где хранились любимые художественные альбомы. Сколько лет я их не доставала – десять, пятнадцать? Когда-то, в прежней прекрасной жизни, папа подарил мне на день рождения огромную тяжелую книгу – на суперобложке, под витыми буквами «Третьяковская галерея», немыслимой красоты женщина на черном коне подъезжала к мраморному балкону и навстречу ей выбегала чудесная маленькая девочка в атласном платье. «Всадница» Брюллова – мое первое представление о прекрасном. Позже придут Куинджи, Серов, Коровин, безумный Врубель, жутковатый Брейгель, загадочный Пикассо, ослепительный Ренуар. Даже старший лейтенант Пронин не убил до конца мой тихий праздник, я хранила восхитительно тяжелые альбомы вместе с любимыми пластинками, Анна Ахматова и Белла Ахмадулина чуть нараспев читали стихи, грациозные «Времена года» сменяли друг друга, послушные сказочнику Вивальди, и вальсы Шопена взлетали к небу вместе с моей плачущей несломленной душой.

В первый же вечер в моем доме Света попросила посмотреть альбом с «Всадницей». И моя жизнь началась снова.

Главное, было не спугнуть тихое равновесие ненужным неверным шагом. Я старалась не задаривать девочку, хотя руки чесались от желания выбросить нескладную одежду и дурацкие очки. Благо Света была довольно крупной и высокой, и меня посетила гениальная мысль покупать ей вещи как бы случайно, будто ошиблась в собственном размере или фасоне. Особенно удачно получилось с лифчиками и обувью. Я сокрушалась, что плохо примерила в магазине, Света смеялась и послушно забирала «неподходящие» вещи. Очки мы заменили линзами, и сразу открылись и засверкали огромные карие глаза, узкие джинсы подчеркнули стройные ноги, и с пятнадцати лет я, несмотря на детские капризы, стала приучать ее к каблукам и выходным платьям.

Я и раньше старалась уделять внимание одежде и внешнему виду своих девочек. В первые годы работы безумная дороговизна душила все порывы, но тогда пришла на помощь Люся Пушко с ворохами не новых, но прекрасных шмоток с собственного плеча. Вскоре подключились еще несколько моих подруг, я мужественно таскала огромные пакеты с почти новыми свитерами, майками и курточками и честно распределяла среди пищавших от восторга девчонок. Заодно с каждой своей знакомой я взимала дань в виде пачки прокладок. В бюджете детдома такие расходы не были предусмотрены, и до этого моего почина каждый вечер старших девочек сопровождался рыданиями и беспрерывным отстирыванием белья. К счастью, начальство не узнало о подобном волонтерстве. А в последние годы в моду стала входить благотворительность – крупные организации и фирмы буквально задарили детдома игрушками и прочими подарками, так что обнаглевшие дети научились безжалостно пачкать и выбрасывать почти новую одежду. И никого особенно не удивляло преображение Светы из маленькой мрачной дурнушки в рослую симпатичную болтушку и хохотушку.

А еще она любила супы и гречневую кашу, поэтому пасмурными вечерами мы развлекались сочинением рецептов – суп с фрикадельками, суп с грибами и домашней лапшой, красный суп с чечевицей, желтый суп с тыквой. Тихо звучал Шопен, шуршал мелкий дождик, булькала гречневая каша, обильно сдобренная жареными кабачками, и я рассказывала о недавно увиденном фильме, где женщина потеряла на детской площадке маленькую дочку, а через много лет встретила страшно напомнившую ее взрослую девушку. И они начинают жить вместе, и привязываются друг к другу, только женщина изо всех сил избегает смотреть на бедро девушки, где у ее дочки было заметное родимое пятно.

– Ой, Алина Карловна, вы так интересно рассказываете, намного лучше, чем в кино, – хохочет Светка. – Я смотрела этот фильм с девочками, сплошное занудство!

Света легко училась, намного лучше других детей, но быстро отвлекалась. И сказывались потерянные годы скитания по родственникам.

– Могу найти приличных репетиторов, – предложила моя вечная спасительница Люся, – подтянут для поступления в мединститут, не сомневайся! Или ты хочешь в педагогический? Мой Санька уж на что лодырь, а поступил, никуда не делся.

– Светик, ты хотела бы поступить в мединститут? Стать врачом? Или давай попробуем в педагогический?

– Ой, Алина Карловна, я же восьмой класс не окончила, зачем так далеко загадывать! Давайте пойдем опять на концерт, а?

Да! Она ходила со мной на концерты классической музыки. Надевала выходное платье и послушно вдыхала сложную, непостижимую для многих гармонию. Вот умница! И сразу научилась не хлопать между частями симфонии, как некоторые начинающие слушатели. Только «Весна священная» Стравинского оказалась ей не по силам, как, предполагаю, и любому подростку, и мы позорно сбежали в ближайшую кондитерскую и, нарушив все диеты, слопали по два огромных пирожных с шоколадом и взбитыми сливками.

Как странно наполнилась смыслом моя жизнь! Вдруг захотелось сменить обои, повесить новые нарядные занавески. Вечером я спешила домой, бежала по узенькой тропинке, заранее ожидая теплый живой свет из окон. Я даже, собрав все свое мужество и трижды посоветовавшись с Люсей Пушко, нашла мастеров и сделала настоящий прекрасный ремонт – теплую пристройку с туалетом и ванной, отделанной красивым голубым кафелем, просторную веранду, новые ступеньки крыльца. Видела бы Фаина Петровна этакую роскошь! Для Светы я купила небольшой, но очень милый письменный столик с полочкой для учебников и стала втайне копить деньги на компьютер. Говорят, современные студенты большинство работ выполняют на компьютере. И не нужны никакие атласы и энциклопедии, все есть в интернете!

После восьмого класса, ничего мне не сказав, Света забрала документы из школы и подала в медицинское училище.

– Но почему?! Почему такой заниженный старт? Медицинская сестра никогда не сможет стать врачом, как ефрейтор в армии – офицером. Ты способна на большее!

– Миленькая Алина Карловна, не нужно меня переоценивать. Вы меряете по себе, а я – другой человек. Подумайте, как долго еще пришлось бы учиться на врача: два года в школе, потом шесть в институте. Без денег. Без жилья. А так уже через четыре года я стану совершенно самостоятельным человеком. И уже в училище могу подрабатывать! Например, убираться по вечерам.

«Но я не собираюсь тебя бросать, – хотелось мне крикнуть. – Я буду помогать, пока ты учишься. И жилье у меня есть. У нас есть».

Могла ли я так сказать? Навесить свои мысли и планы? Подумаешь, жилье – старый домик из двух комнат! Подумаешь, моя любовь и привязанность. Кто из детей это ценит?

– Но ведь ты решаешь на всю жизнь. Потом намного труднее окажется доучиться или поменять профессию.

– Если меня это не волнует, то почему должно волновать вас?

Я сдалась. Правда, позвонила в училище, где меня помнили и по старой дружбе проверили, чтобы Света попала на лучший поток. Она получила место в общежитии, но продолжала приходить почти каждый день, я заранее готовила любимый красный суп, покупала баранки с маком и ореховое мороженое. Мы так же слушали Шопена и на новогодние каникулы съездили в Москву на выставку в Пушкинском музее. Училась она по-прежнему очень хорошо, перед каждым экзаменом мы вместе сидели над вопросами, и я в очередной раз мечтала, как она закончит училище с отличием и все-таки поступит в медицинский. Брать у меня деньги на расходы Света категорически отказывалась, и тогда родилась очередная гениальная мысль, благо наш директор к тому времени ушел на пенсию и я заняла его место. Я устроила Свету формально на ставку уборщицы, чтобы она получала зарплату и заодно шел рабочий стаж. Правда, никто не знал, что за реальную уборку я из своего кармана доплачиваю нашей старой нянечке тете Наташе.

Выпускные экзамены в училище были сданы почти так успешно, как я и надеялась. К сожалению, буквально в разгар сессии Света познакомилась с каким-то мальчишкой, совершенно неподходящим для романа, как она сама сказала, и категорически отказалась меня с ним знакомить, только ненароком показала маленькую нечеткую фотографию. Но этот неподходящий тип все же помешал ее отличному диплому, вплелась даже одна тройка, на что я, собрав все внутренние силы, не сказала ни слова. К выпускному вечеру я приготовила замечательно красивую и дорогую сумочку, в которую положила крупную сумму денег, накопленную на покупку новой мебели, испекла огромный торт с красным крестом из клубники на белом кремовом фоне и надела свое парадное «оперное» платье.

Но Света не пришла на выпускной. Оказалось, она забрала диплом за день до назначенного праздника и уехала. Кажется, в Москву. Кажется, с тем самым неподходящим знакомым. Точно мне неоткуда было узнать. Через десять месяцев на адрес детдома пришло письмо, что все у нее нормально, работает в больнице, с приятелем давно рассталась, подумывает, не пойти ли учиться дальше. Больше я ее никогда не видела.

А в октябре того же года появились Гроссманы. Мрачный молчаливый Вася и солнечная кареглазая Катька. Ужасно, что я так и не разобралась с их странной историей и непонятной фамилией. Нужно было серьезнее заняться лечением Кати, нужно было всеми силами вытаскивать Васю из коррекционного класса, но у меня кончились силы. Просто кончились силы.

Опекун. Калуга. Лето 2007 года

Уважаемая госпожа директор, пожалуйста, выслушайте меня как можно внимательнее, я приехал с очень важным разговором.

Да, конечно, в первую очередь я хочу предъявить свои документы. Менделевич Барух Абрамович, полковник в отставке, гражданин Израиля с 1990 года. Нет-нет, я объезжаю все детдома вашей области, вы уже четвертые. Речь идет о поиске детей с еврейскими корнями. Конечно, я объясню.

Может быть, вы помните, по какому принципу Гитлер уничтожал евреев? – До третьего колена. То есть если дедушка родился евреем, это считалось достаточным основанием для убийства внуков. По тому же принципу наше государство дает полноправное гражданство всем детям и внукам еврея. И тоже до третьего поколения. Логично, не правда ли? Конечно, если можно найти логику в убийстве ребенка. Так вот, учитывая судьбу, которая постигла мой народ, нетрудно понять, что еврейских детей-сирот почти не оставалось – люди погибали целыми семьями, более того, детей убивали в первую очередь. Поэтому у нас особенно трепетное отношение к еврейским детям, даже в третьем поколении.

Может быть, вам приходилось слышать, что наша страна организует специальные программы для подростков из разных стран – бесплатные экскурсии, бесплатные школы-интернаты, прекрасный шанс поступить в университет. Родителям предоставляются все условия для посещения детей в каникулы. Конечно, Израиль заинтересован в притоке молодежи, вы правы, это наше будущее и мы готовы платить за свое будущее. А в последнее время мы все больше слышим об огромном количестве сирот в странах СНГ. Ох, никак не привыкну к этой аббревиатуре. Короче, речь идет о Белоруссии, Грузии, России и Украине. Создан специальный проект по розыску еврейских детей-сирот и вывозу их в Израиль.

Законно? Абсолютно законно, если у ребенка есть опекун израильтянин. Тогда ребенок может прожить в стране до восемнадцати лет под опекой данного человека, а потом добровольно избрать израильское гражданство. Или не избрать и вернуться домой, вы совершенно правы. Собственно, я и являюсь одним из опекунов. Немного формальным, конечно, я нахожу детей, но не забираю к себе домой, а перевожу в прекрасную молодежную деревню, где все давно оборудовано – дома, столовая, школа, спортивные площадки. Кстати, прекрасная территория, настоящий заповедник, есть летний бассейн, компьютерные классы. Нет, от вас ничего не требуется, все расходы мы берем на себя. Возможно, у вас есть подходящие дети?

– А больных вы берете?

– Обязательно! Более того, больные дети больше всего выиграют от переезда! Возможно, вы слышали, что у нас самый высокий в мире уровень медицины? Так вот, мне рассказали, что у вас воспитываются брат и сестра с фамилией Гроссман?

– Ой, Алина Карловна, – в нарушение всех запретов не мешать, когда я принимаю посторонних, в дверь просунулась испуганная мордаха Маши Степкиной, – ой, бежите скорее на второй этаж, тетя Наташа велела вас звать!

– Господи, что случилось?!

– Там Васька Гроссман больших мальчишек убивает!

– Как убивает?!

– Стулом!

Действительность оказалась хуже всех ожиданий. Вася, красный и потный, стоял посреди спальни старших мальчиков с ножкой стула в руке и оборонялся ею от трех ребят с ремнями наперевес. На голове одного из нападавших на глазах взбухала страшная синяя шишка. Тетя Наташа, размахивая банным полотенцем, храбро бросалась то на одного, то на другого, но силы явно были неравные.

– Ой, Алина Карловна, ой, голубушка, скорее! Сейчас всех поубиваю! От засранцы, от бездельники!

– Ребята, немедленно прекратите! Вася, что происходит?! Ты первый начал, говори сейчас же! За что ты на них напал?

– Вам это не надо знать. – Вася вытер рукавом лоб, бросил свое оружие на пол и вышел из спальни.

Остальные бойцы мгновенно затихли и тоже заспешили прочь. Тетя Наташа намочила полотенце и плюхнула на голову самому травмированному, но и он, громко охая, буквально растворился в воздухе.

– От паразиты, от собаки недобитые, прости господи! Вы, это, вы, Алина Карловна, не шибко огорчайтесь, говнюки, что с них взять!

– Да, что случилось, наконец?! Тетя Наташа, хотя бы вы можете внятно объяснить?

– Да, нечего объяснять, прям неудобно мне вам говорить, Алина Карловна. Егорку они заманили, за конфеты, э-э, ну, в общем, сосать у них. А Васька-то заметил.


Господин Менделевич терпеливо ждал в моем кабинете. На столе лежали заранее подготовленные бланки для оформления опекунства. Я молча подписала бланки, заполнила имена и фамилии детей – Василий Гроссман, Екатерина Гроссман, проставила дату. Потом все-таки позвала Васю. Он вошел, уже не такой взъерошенный, в чистой рубашке.

– Молодой человек, я приехал, чтобы забрать тебя и сестру в другую страну. В Израиль. У нас очень красиво, тепло, есть бассейн и компьютерные игры. Ты сможешь учиться в хорошей школе, ездить на море.

– А почему нас?

– Судя по фамилии, вы с Катей родились в еврейской семье. А большинство евреев живет в нашей еврейской стране, но некоторые до сих пор остались на чужбине. И вот мы ищем потерянных детей по всему свету и привозим домой, где их ждет прекрасное светлое будущее. Ну как, согласен?

– Значит, у вас живут евреи? Как в Америке?

– Ну, положим, в Америке живут не только евреи. Впрочем, и у нас не только. Но большинство! Ты сам увидишь, у нас замечательно.

– А Катьку точно заберете?

– Вне всяких сомнений! Более того, у нас ее обязательно вылечат от всех болезней.

– А когда ехать?

– Да хоть завтра! Только сначала нужно заказать для вас с сестрой заграничные паспорта и билеты на самолет. Думаю, это займет не более двух недель, у нас есть подобный опыт и свои возможности. По рукам?

Он молча поднял глаза на меня. Абсолютно молча, как и всегда. И тут же отвернулся.

– Ладно. По рукам.


Если бы нашлись возможности и деньги для лечения Кати, если бы очередная комиссия не приговорила Васю к коррекционному классу, если бы я могла гарантировать им обоим хоть малую часть светлого будущего, если бы Света не лишила меня любви и веры… Опять если бы. Господи, прости меня, если можешь.

Моя подруга Дженнифер. Нью-Йорк. Лето 2011 года

Нет, давайте сразу оговоримся – я не выбирала Дженнифер своей подругой. Более того, я совершенно не хотела подружиться именно с ней, нескладной светловолосой толстухой с такой белой кожей, что от первых же весенних солнечных лучей ее нос и щеки обгорали до отвратительного поросячьего цвета, что в сочетании с толстыми ножками в широких шортах и нависающим над ними животиком доводило сходство со свинкой до полного совершенства. Она сама подошла и села рядом, да еще дружески протянула липкую потную ладошку, запачканную ореховым маслом. Мол, будем дружить! Что, скажите, могла ответить восьмилетняя, умирающая от страха девочка-иммигрантка? Одна-одинешенька среди веселых и крикливых маленьких американцев, наглых свободных америкашек 1978 года.

Мы попали в Соединенные Штаты после нескольких месяцев ожидания в Вене, от которой осталось только ощущение бездомности и запретов: не мешать, не прыгать, не шуметь, не пачкать чужие вещи и, самое главное, ничего не просить! Можно представить, как мы с младшим братом Мишкой ждали новую прекрасную страну, где все можно и где у нас опять будет свой дом и свои игрушки, но, кажется, не только я и дурачок Мишка, но и наши родители предполагали какую-то другую Америку. Не маленький сонный городок, похожий на дачный поселок, где в конце самой дальней улицы, под выразительной надписью «dead-end»[1] нам был отведен старый, скрипящий каждой половицей дощатый домик из трех комнат, обклеенный изнутри облезлыми обоями в розовых цветочках. Одна из комнат, а также темноватая кухня с множеством старых и тоже жутко скрипучих деревянных шкафов и полок находились на первом этаже, а две спальни – на втором, куда вела шаткая лестница, каждый шаг по которой отдавался в обеих спальнях как поступь великана из сказки. В нашей с Мишкой комнате, застеленной потертым ковром жуткого голубого цвета, стояла узкая двухэтажная розовая кровать, и мы сразу подрались, кто будет спать наверху, – я настаивала, что выбираем по старшинству, а Мишка вопил, что девчонкам не положено лезть наверх. У родителей почти всю комнату занимало широченное ложе с гнутыми деревянными ножками, множеством резных полочек и тумбочками. Пышное, прожжённое в нескольких местах парчовое покрывало довершало отвратительное ощущение чужого жилья, нечистоты и неуюта.

Но уже на следующий день мама его ликвидировала и застелила кровать-чудище нашим любимым клетчатым пледом. Еще неделю они с папой разгребали шкафы и тумбочки, отмывали горячей водой полки и лестницу, стирали выцветшие шторы. И все равно никак не получалось понять, что мы уже приехали и остаемся здесь жить. К счастью или несчастью, мы оказались первыми и единственными иммигрантами в городке, да еще в статусе беженцев, поэтому почти месяц наши двери не закрывались ни на минуту – сердобольные граждане спешили оказать несчастным беженцам посильную помощь. Нам несли старые, но вполне работающие телевизоры, блеклые ковры, разномастных кукол, кастрюли, плащи и куртки, полотенца, простыни и целые стопки однообразных тяжелых тарелок и кружек. Поздно ночью мама с папой оттаскивали большую часть подарков на местную свалку, но какие-то вещи вполне пригодились, особенно почти новый подростковый велосипед.

К наступившему вскоре первому сентября мама путем жестокой экономии выкроила деньги на две пары новеньких кроссовок, новую курточку Мишке (мы из всего выросли!), новое клетчатое платье с карманчиками для меня и два букета прекрасных осенних астр. Мишке было проще – он шел в подготовительную группу вместе с такими же бестолковыми, впервые переступавшими порог школы малышами. А меня по возрасту записали аж в третий класс, хотя в Москве я даже не доучилась в первом. Как глупо! Как глупо оказалось явиться в школу с этими дурацкими, никому не понятными букетами, в дурацком платье, с дурацкой испуганной улыбкой и чувствовать всей кожей, как наглые америкашки в упор рассматривают тебя, словно живого кролика.

Вот тут и протянула ладошку смешная толстая девочка в сползающих шортах: «Я – Дженнифер Уокер. А ты?»

Да, для полной насмешки нас даже звали почти одинаково. Потому что Женя по-американски звучало как Дженни. То есть похоже на Дженнифер, но не так красиво. Впрочем, то же самое можно было сказать и обо всей нашей жизни в тот период. Когда я впервые попала к Дженнифер в дом, я была искренне удивлена этой похожестью – те же деревянные кухонные шкафы (у нас в Москве была очень красивая кухня с белыми блестящими шкафчиками и ярко-красным столиком), огромный, как шкаф, холодильник, почти такая же лестница на второй этаж, ковровое покрытие в спальнях. Только все красивее, чище и светлее. И еще у них было три ванных комнаты, одна из которых принадлежала лично Дженнифер, так же как и отдельная просторная детская с таким количеством игрушек, что с трудом можно было пробраться к уютной, с огромным пушистым одеялом и тремя подушками, кровати.

В тот первый школьный день мы с Дженнифер сели рядом поближе к учительнице. Вернее, это Дженнифер села и потянула меня за собой. Кто мог представить, что мы будем так сидеть все оставшиеся десять лет?

Нет, учиться оказалось не слишком сложно. Хотя я почти ничего не понимала в первые дни, но учителя, и Дженнифер старательно повторяли каждое слово и каждую фразу, и уже через пару недель я стала включаться в тему урока и даже отвечать на вопросы. К тому же мама Дженнифер предложила заезжать за мной по дороге в школу и привозить обратно домой.

– Нет, нет, не волнуйтесь, крюк совсем не большой, буквально две улицы назад, я просто счастлива помочь подружке Дженнифер, да и времени хоть отбавляй – я ведь не работаю, а старшие дети выросли и разъехались.

Ох, родители Дженнифер – это отдельная тема.

В первый школьный день я решила, что за ней пришли дедушка и бабушка. Во всяком случае, моя московская бабушка Раиса Аркадьевна выглядела не старше, хотя и не носила шорты и футболки с картинкой на животе. Два пожилых рыжих толстячка в шортах весело махали нам из-за забора школы, каждый держал в одной руке красиво завернутый пакет с бантиком, а в другой – огромную порцию мороженого. Оказалось, что мама и папа Дженнифер такие старые, потому что у них еще есть две взрослые замужние дочери и сын Ларри, лучший бейсболист нашей школы, студент второго курса местного муниципального колледжа. «А я случайно получилась, – весело объяснила Дженнифер. – Мама подумала, что у нее просто закончились месячные!» Последнюю фразу я совершенно не поняла и решила обратиться к своей маме за объяснениями. К моему удивлению, мама в отличие от Дженнифер страшно растерялась и принялась мямлить, словно вместе со мной не знала, что такое месячные. Хорошо, что в следующем классе начались занятия по сексуальному воспитанию, иначе я бы до двадцати лет думала, что ребенок случайно вырастает у женщины в животе.

Короче говоря, с первого школьного дня я оказалась обречена на дружбу с Дженнифер. Каждое утро мама выпроваживала меня как можно раньше, чтобы маме Дженнифер не пришлось ждать, я стояла в нашем тупике, смотрела на лопухи и поздние одуванчики у дороги, где-то истерично кричал петух и лаяли собаки, а я вспоминала нашу аккуратную двухкомнатную квартиру, пианино, красивый толстый ковер, спускающийся со стены на широкую тахту, полированные стенки лифта, высокие дома, просторную улицу, по которой катились троллейбусы и трамваи. Потом подъезжал длинный, как трамвай, автомобиль Уокеров, Дженнифер радостно махала обеими руками, не переставая жевать утренний бутерброд с ореховым маслом. Еще не менее двух подобных бутербродов ждали ее в специальной коробке с ручками (моя мама давала с собой только банан и яблоко, справедливо считая, что обедать нужно дома), в той же коробке лежала хрустящая картошка в пакетиках и, конечно, кока-кола, до сих пор не знаю, почему американские родители так странно кормят своих детей. Но тогда я немного завидовала Дженнифер, от которой не требовали ни правильного питания, ни аккуратной одежды, ни тем более отличных отметок.

Можно не говорить, что в нашем классе были гораздо более интересные и популярные девочки, на переменах они ходили отдельными стайками, смеясь и перешептываясь, считалось большим везением попасть к такой девочке на день рождения или просто в гости. Но все одноклассники сразу приняли нашу дружбу с Дженнифер как непреложный факт и даже на дни рождения нас приглашали только вместе, не говоря про праздники и прочие мероприятия. Хэллоуин, школьные соревнования по футболу, спектакли – всюду мы ходили вместе, как попугаи неразлучники, Дженнифер даже записалась вместе со мной в балетную студию! Лучше не вспоминать, как она выглядела в белых колготках и пышной розовой юбочке, но в студию принимали всех подряд в надежде, что неспособные танцоры сами когда-нибудь отсеются.

Удивительно, что ей ничто не мешало дружить со мной! С каждым годом я все больше обгоняла Дженнифер в учебе (не без жесткого нажима со стороны родителей), я росла стройной, с длинными ногами и копной кудрявых волос, дурацкие российские платья давно сменились фирменными джинсами и самыми модными сникерсами, благо мама разрешила летом подработать в местной пиццерии. Но Дженнифер только восхищалась и гордилась мною, как собственным произведением. Даже моя фамилия приводила ее в восторг, Женя Коган, представляете?! Еще в московском детсаду обзывались Коган-Моган и спрашивали, мальчик я или девочка, в первом классе дразнили еще хуже, а в Америке произносили странно и непривычно – Коэн, я даже не сразу научилась откликаться. «Как ты не понимаешь, – ахала Дженнифер, – фамилия определяет судьбу! Вот, например, Уокер. В каждой школе по двадцать Уокеров, куда ни плюнь, а ты можешь назвать кого-то значительного? Футболисты и баскетболисты, я специально проверяла! Даже наш Ларри, кроме бейсбола, ничего не умеет. А теперь возьми хотя бы Леонарда Коэна, папа уверяет, что он намного сильнее Элвиса, просто еще себя не показал! Да-да, не смейся, все знают, что коэны – или музыканты, или художники, или врачи. Сейчас еще появились какие-то братья-режиссеры, мне Кэролайн рассказывала. Вот увидишь, если не ты сама, то ваш Миша станет великим человеком!


О, с Мишкой была своя история! С первого же дня нашего знакомства Дженнифер вздумалось подружиться с этим нытиком и ябедой. Мол, она всю жизнь мечтала о младшем братишке. Иметь двух взрослых сестер, то есть постоянный источник баловства и подарков, иметь старшего брата, защитника и легенду школы, и при этом мечтать о младшем братишке! Нет, я никогда не могла ее понять. Мало того что Мишка нарисовал моей любимой кукле усы, залил чернилами почти готовый макет театра, который мы мастерили целую неделю, нажаловался маме, что я без разрешения покупала мороженое, он еще ухитрился навязаться со мной к Дженнифер в гости и без всякого спроса нагрузил полные карманы солдатиков! Буквально целую армию. Конечно, Дженнифер тут же сказала, что солдатики остались от Ларри и давно никому не нужны, но ведь Мишка в любом случае собирался их нагло стащить. И она еще играла с ним в автомобильные гонки, помогала собирать мозаику и железную дорогу, хотя мы обе ненавидели конструкторы, и на свой собственный день рождения попросила родителей подарить ей большую пожарную машину. Да, огромную дорогую пожарную машину с колесами, лестницами и прочими глупостями. Потому что случайно узнала от меня же, что Мишка смертельно мечтает о такой машине, но наши родители не в состоянии ее купить. Может, я тоже мечтала о новом велосипеде, что из того?

В девятом классе Дженнифер влюбилась в Итана Андерсона, курносого, кудрявого мальчишку, похожего на пятиклассника. И хотя Итан неплохо играл в бейсбол и занял второе место в соревнованиях по легкой атлетике, его, скорее, хотелось усыновить, чем принять за серьезного бойфренда. Как раз для моей подруги с ее любовью к малышам!

Конечно, никто, кроме меня, не подозревал толстую смешную Дженнифер в романтических увлечениях, да и я бы никогда не догадалась, если бы однажды на соревнованиях (мы сидели на трибуне) Итан не упал с брусьев. Он довольно сильно стукнулся спиной, но тут же вскочил и даже постарался весело помахать зрителям, поэтому ни у кого, в том числе и у Дженнифер, не было никакой причины так отчаянно рыдать, уткнувшись мне в плечо, а потом неделю проведывать несчастного спортсмена с булками и шоколадками в обеих руках. Воистину любовь непостижимое чувство!

К счастью, Итан готов был искренне дружить с Дженнифер благодаря ее родству со знаменитым Ларри. Не знаю, как получилось, но и в средней и в старшей школе нас с Дженнифер ни разу не разъединили, хотя почти всех ребят перетасовали по нескольку раз в разных классах. Думаю, не обошлось без мамы Дженнифер, которая была активисткой родительского комитета. А вот Итан только в старшей школе попал в нашу группу, причем сразу по нескольким предметам, и вскоре мы стали заниматься вместе: я всех натаскивала по математике, Итан – по физике, а Дженнифер – по английской литературе. Было ужасно смешно, что Итан, прекрасно справляясь с физикой, совершенно не тянул в математике. Иногда даже приходилось отдельно с ним оставаться и объяснять по третьему разу. А он еще собирался стать врачом!

Моя подруга, как всегда, смеялась и болтала, напяливала старые джинсы и широкие, как сарафан, футболки, угощала нас бутербродами. Ей даже в голову не приходило заняться своей внешностью, более того, она уверяла, что если начнет укладывать лохматые кудри и надевать модные узкие майки, то станет во сто раз смешнее. Впрочем, я тоже не могла похвалиться какими-либо успехами, кроме успехов в математике. Несмотря на довольно неплохую фигуру, многообещающую (по мнению Дженнифер) фамилию и прекрасные отметки, никто не спешил за мной ухаживать. Нет, вру, уже второй год я была одарена усиленным вниманием Бени Фишмана, ботаника и легендарного зануды, известного всей школе. Достаточно было взглянуть на его спутанные волосы, толстые старушечьи очки и воротник, усыпанный перхотью, чтобы сразу захотелось удавиться, но Бени, совершенно довольный собой, не оставлял стараний и даже прислал мне в красивом конверте официальное приглашение на выпускной бал. Да, ведь приближался бал, а мы обе совершенно не понимали, как себя вести и с кем идти.

Мне, как и многим девчонкам, больше всех нравился высокий блондин из параллельного двенадцатого класса, Джек Миллер, но красавчик Джек был недоступен, как Том Круз, вокруг него крутились признанные модницы школы. Поэтому Дженнифер находилась даже в лучшей ситуации. Наш милый Итан особенно не выпендривался, за школьными красавицами не бегал, все свободное время не вылезал из спортзала, и Дженнифер втайне надеялась, что он пригласит ее на выпускной хотя бы как доброго друга и любимую сестру Ларри. Мне же, кроме Фишмана, вообще ничего не светило, и это было ужасно обидно, потому что мама впервые в жизни согласилась купить в дорогом магазине роскошное атласное платье с тонким серебряным поясом и глубоким, подчеркнутым таким же серебряным кантом, вырезом на груди. Сказочная красота! Я даже почти решилась снизойти до Мишки, который за последние два года вымахал выше папы, солировал на саксофоне в городском оркестре и, как это ни смешно, вполне соответствовал прогнозам Дженнифер, то есть обещал быть страшно умным и успешным. Но в один не самый прекрасный день Итан догнал меня по дороге к школьному автобусу и без всякого вступления заявил, что не слишком любит суету и показуху, но деваться некуда, поэтому он приглашает меня составить ему пару на балу. И надеется, что Фишман не погибнет от ревности.

Нужно было сразу отказаться. Или рассмеяться и предложить пойти втроем. Или хотя бы напомнить о Дженнифер. И ведь я совсем не была в него влюблена. Если бы не Дженнифер, я бы, наверное, вовсе его не заметила, мало ли мальчишек играло в бейсбол и крутилось на брусьях!


Больше особенно нечего рассказывать. Дженнифер сказалась больной и осталась дома, я никак не могла врубиться в концертную программу, почти ничего не ела и не участвовала в викторинах – все казалось неинтересным и невкусным и не хотелось запачкать дорогое платье. Итан почти все танцы стоял как истукан или тупо топтался на одном месте, положив мне на спину потные руки. Господи, почему я не позвала Мишку?!

После официального окончания вечера ребята поехали в заранее снятый отель, прилично выпили, хотя алкоголь был категорически запрещен, многие разбрелись по отдельным номерам, и я зачем-то согласилась зайти с Итаном в комнату с тяжелым запахом мебельного дезодоранта и неуютной широкой кроватью прямо напротив входа. Кто-то за нашей спиной рассмеялся и погасил свет. Итан страшно занервничал, принялся тыкаться губами в мое лицо и шею, как глупый котенок, потом судорожно обнял за спину и стал валить на жесткое покрывало. Одновременно он пытался расстегнуть свои брюки, а я сначала остолбенела как последняя идиотка, но тут же страшно разозлилась и упершись ладонями ему в грудь, принялась отталкивать что было сил. Жесткие мальчишеские плечи напряглись, все тело задрожало, и вдруг что-то липкое и горячее пролилось прямо на платье. Что-то очень липкое и скользкое на ощупь.

Я вскочила, с ужасом думая, как объясню маме про платье, и только тогда заметила, что Итан лежит на кровати совершенно неподвижно. Словно умерший человек. Это было очень страшно, даже страшнее, чем драка двух наркоманов на пустыре, когда один с размаху бил другого ногой по лицу. Хорошо, что плечи Итана, наконец, затряслись, и я поняла, что он не умер, а плачет. Неслышно безнадежно плачет, как Митя в рассказе Бунина, или князь Болконский после измены Наташи, или Дженнифер в своей уютной, заваленной подарками комнате.

Счастье, что было темно, что у меня нашлись деньги на такси до дома Дженнифер, что она услышала шум колес и вовремя выглянула из окна. Мы успешно отстирали и отгладили платье и весь остаток ночи дружно жевали бутерброды с ореховым маслом и пили кока-колу, по очереди отхлебывая из двухлитровой бутылки.


Через неделю я навсегда уехала из этого городка. Еще в середине года стало известно, что меня приняли в Принстон, родители вполне успешно работали программистами и давно мечтали перебраться поближе к Нью-Йорку, Мишка со своим саксофоном и баскетболом прекрасно вписывался в любую школу. Итан уехал еще раньше меня, кажется, на следующий день после выпускного. А Дженнифер осталась. Она поступила в городской колледж, но даже не стала переезжать на кампус, не хотела покидать постаревших родителей. Сразу после окончания учебы Дженнифер начала работать учительницей в младшей школе, а еще через два года вышла замуж за Стива Уокера, своего однофамильца и страстного любителя бейсбола. Их познакомил Ларри, который вернулся в городок после колледжа и теперь работал тренером школьной команды. Семья Стива держала две пиццерии в торговом центре, но и он и старший брат обожали готовить и вскоре взяли ссуду и открыли настоящий большой ресторан, очень успешный ресторан, к ним до сих пор приезжают из других штатов. Дженнифер родила подряд двух девочек, Эмму и Абигайл, как и ее мама когда-то, только ужасно жаль, что мама через год после рождения младшей внучки умерла от инфаркта. На свадьбе Дженнифер в 1994 году я была первой подружкой невесты, хотя не так просто оказалось выбраться в период сессии, а обо всем остальном узнавала из писем, подробных писем в красивых плотных конвертах со множеством фотографий толстеньких младенцев.


Да, мы по-прежнему жили в совершенно разных измерениях. Я добросовестно распечатывала письма, бегло просматривала, писала пару ответных строк с пачкой ответных фотографий, в основном – видов разных городов и стран. Все время хотелось крикнуть – как?! Как можно каждое утро просыпаться под крик петуха в сонном тоскливом городке, трястись по одним и тем же знакомым с детства улицам, тратить годы на приготовление еды и уход за семьей? И никогда не путешествовать, не знакомиться с новыми людьми, не поискать интересную перспективную работу? И обязательно ли вообще заводить детей, то есть заведомо отказываться от свободы, денег и здоровья в пользу сомнительного удовольствия вырастить парочку дополнительных граждан? И кто может гарантировать, что твои дети получатся близкими по духу единомышленниками, а не наглыми молодыми засранцами? Но разве возможно так написать? И зачем мы вообще продолжали общаться?

Я к тому времени получила должность вице-президента в большой международной фирме, окончательно рассталась с Даниэлем и переехала в собственную квартиру в Йорквилле, на пересечении 77-й улицы и Лексингтон-авеню. Правда, в моей квартире всего 42 метра, то есть гостиная, одна спальня и практически нет кухни, но зато – хороший район, а также полная свобода и независимость. Сорок лет не такой глобальный возраст, тем более мне никто не дает и тридцати пяти. Нет, мы не ссорились с Даниэлем, думаю, нас обоих одолела скука. Скука зависеть друг от друга, обязательно ходить вместе в кино и на вечеринки, разговаривать за ужином, заранее зная вопросы и ответы, заказывать привычную друг другу еду в ресторане, заниматься сексом в одних и тех же позах. Уверена, он увлекся случайной попутчицей в командировке вовсе не потому, что она была красивее меня, умнее или успешнее, просто ради разнообразия и новых ощущений. И я скорее обрадовалась, узнав обо всем, и к тому же страшно удивила Даниэля, который целый месяц готовился к прощальному объяснению.

Мои родители давно переехали в Нью-Джерси, купили уютный домик на берегу озера, тусовались в компании таких же немолодых бывших эмигрантов из России, пели под гитару про горы и звезды, готовили жирный тяжелый салат под названием «оливье». Все они дружно болели за либералов и в узком кругу критиковали растущее засилье китайцев и мексиканцев. Мишка, в двадцать пять начавший блистательную карьеру на Манхэттене, к моему удивлению, вскоре женился, родил дочку, потом мальчишек-близнецов и уехал со всей семьей в пригород Филадельфии, где у его тестя была лошадиная ферма и скромный мебельный магазинчик. «Нет никакого смысла, – заявил он, – париться в галстуке на конференциях, когда твои дети болтаются без внимания и любви. Достаточно, что я сам так рос». Вот такой психолог. Можно подумать, он на самом деле был не моим братом, а Дженнифер!

Короче, жизнь каждого из нас катила по своей дороге, и дороги эти все больше расходились, поэтому можете представить мое удивление, когда раздался телефонный звонок и обычно спокойная Дженнифер буквально закричала в трубку:

– Дженничка, какое счастье, что я тебя застала! Не можешь ли ты приехать к нам? Нет-нет, прямо сейчас. Мне срочно нужна твоя помощь!

Белла-Бусенька и другие. Израиль. Лето 2011 года

Смешно, правда? Это мама придумала звать Бусенькой, хотя мое нормальное имя – Белла, на итальянском означает красавица. Еще смешнее, с моим-то носом! Вот мама была красавица, ничего не скажешь! С большими темными глазами и кудрявыми волосами. Самая настоящая красавица, как на картине «Неизвестная». Помните такую картину? Я еще давно из альбома вырезала и повесила над своей кроватью, потому что у меня цветных маминых фотографий нет. И все маленькие. А мне достались совсем светлые волосы, и прямые, как ни укладывай. И глаза голубые – скука! Правда, в Израиле прямые светлые волосы считают очень красивыми, даже специально выпрямляют и перекрашивают, повезло, что я сюда приехала!

Это я на отца похожа. Хотя я вообще никогда его не видела, даже на фотках, представляете?! Но мама говорила, что похожа. Мама была красавицей, учительницей английского языка и еще переводила статьи в журналах, но почему-то ни одного раза не вышла замуж. Она мне рассказывала, что много лет любила моего отца и он ее тоже любил, но я не верю. Даже если у него были другие дети и жена, почему ни разу не приехал нас повидать? Просто мама очень хотела иметь доченьку, вот она меня и родила сама для себя. Даже в одном месяце, только я пятого июня, а мама семнадцатого. И никто нам был не нужен, никакой отец. Мы жили на Украине в красивом большом городе Днепропетровске. И улица у нас была красивая, много-много деревьев, и квартира в новом доме на шестом этаже. И хотя мама была не очень молодая, мы просто прекрасно жили, слушали музыку на пластинках, бегали по дорожке в парке, покупали билеты в кино и в театр. Когда мне исполнилось восемь, а маме сорок пять, мы даже поехали в Москву! И каждый день ходили на какое-нибудь мероприятие – то в Третьяковскую галерею, то в цирк. А когда вернулись, мама заболела раком. И зимой умерла.

Плохо, что у нас никаких родственников не оказалось, поэтому меня почти сразу в детдом увезли. Хотя мамина подруга тетя Надя долго искала, но фамилию отца никто не знал, а бабушка с дедушкой умерли еще раньше. И у тети Нади я остаться не могла, потому что у них итак в двухкомнатной квартире жили пять человек. Да ничего страшного, я привыкла. Вполне хороший детдом, игрушек много, кружки разные – танцы, рисование, только очень неприятно спать в одной комнате с другими девочками – кто плачет, кто сопит.

Но я совсем недолго там прожила, потому что меня сразу предложили на усыновление. Представляете, приехала американская семья, такие огромные тетенька и дяденька, говорят ужасно непонятно, вроде рычат. Меня мама учила английскому с четырех лет, но у них совсем другой говор оказался. И директор детдома мне говорит – смотри, такие хорошие люди, ищут беленькую девочку с голубыми глазами. А они только кивают как болванчики. Я ужасно испугалась, но все-таки спросила, есть ли у них другие дети. Директор за них ответил, что есть два взрослых сына. И еще добавил, что мне поменяют фамилию, и имя тоже скорее всего поменяют, и я стану настоящей американкой.

И я сразу отказалась. Немного смешно теперь вспоминать. Конечно, поехать в Америку вместо детдома каждый хочет, но как бы я стала эту чужую тетеньку мамой звать? И фамилия у нас с мамой очень красивая – Полонские, и вообще я не хотела в чужую семью. А через месяц приехали два дяденьки из Израиля, и тут я сразу согласилась. Во-первых, еще три девочки ехали, во-вторых, тоже заграница, интересно ведь, и потом они нам наобещали золотые горы – бассейн, компьютеры, экскурсии. А на самом деле – тот же детдом. Ну не совсем тот же – территория красивая, пилят меньше, кормят получше, уроки можешь вообще не делать, никто над душой не стоит! Но бассейн только летом работает, а компьютерный зал открыт два часа в день, иногда вовсе не дождешься. Да, я ведь хотела про Васю Гроссмана рассказать!

Их привезли следом за нами, в начале осени. Ой, что тогда творилось, лучше не вспоминать! Оказывается, в этом Кфаре (дословно – деревня, Кфар Ноар – молодежная деревня) раньше только старшеклассники жили, обыкновенная школа-пятидневка, некоторые ребята из Эфиопии приехали, а другие из России или Украины, даже из Грузии было несколько человек, но у всех родители, семьи, пусть и за границей. А тут открылся новый проект – для детей-сирот. И сразу привезли много младших школьников и двух совсем малышей – Катьку Гроссман и еще одного мальчика, Сережу. А воспитательница только через два дня должна была приехать, вот балаган начался! Это сейчас для младшей группы шикарный домик построили, ванны на обоих этажах, своя кухня, свои компьютеры, игрушек завались! А тогда они оба уписались, а переодеть не во что. Нас ведь без вещей отправляли, даже без зубных щеток. Говорят, вы за границу едете, там все дадут. И вот девчонкам из старших классов поручили за малышами смотреть, я захожу в домик – а там Катя в простыню замотанная сидит на столе, а Сережа – на полу и при этом вопит во всю глотку и головой об стенку бьется. Оказывается, девчонки решили их покормить и принесли из столовой сосиски. Сережа сразу слопал восемь штук и просит еще, а они боятся давать, вот он и вопит. Зоопарк!

Потом приехала очень хорошая воспитательница из Риги, Тамара, у нее дочка в этом Кфаре выучилась, по молодежной программе, и теперь самой Тамаре предложили работать. Сразу стало легче и больше порядку. Тамара малышей в столовую не водила, а прямо в домике на плитке варила кашу и яйца, потому что они хотели есть только манную кашу с сахаром, но потом быстро привыкли и к шницелям, и к творогу. А нам нравилось в столовую ходить, никто не кричал и не заставлял доедать, если не хочешь. И на завтрак любые йогурты стояли – подходи и бери! С одеждой сначала были проблемы, но одна совсем чужая тетенька стала приезжать и привозить целые мешки. Оказывается, у нее дочка в обычной школе училась, и она всех родителей попросила приносить вещи, пусть не новые, но хорошие. Ой, сколько нанесли! Мы сами выбирали, первое время чуть не дрались с девчонками, а потом поняли, что всем хватит, и успокоились.


Я Васю заметила, потому что он все время на меня смотрел. Ничего не говорил, даже близко не подходил, но одна девочка, Варя Крылова, сразу сказала: «Гроссман в тебя влюбился!» У этой Вари мама покончила с собой из-за любви. Выбросилась из окна, нам Варя сама рассказывала, потому что сидела в той же комнате за дверью. Она слышала, как кричат соседи, но побоялась идти вниз, а потом прибежала одна тетенька и повела Варю к бабушке. Та же тетенька сказала, что мама не убилась, а только немного полежит в больнице и приедет обратно, но она все наврала, Варя сразу догадалась. А бабушка была очень старенькая и больная, и, хотя она Варю страшно любила, но все время боялась, что умрет. И тогда она пошла в какую-то организацию и попросила отправить Варю в Израиль. Там брали детей, у которых родственники евреи, но документов не проверяли, поэтому Варя так и не знает, кто у нее еврей, может какой-то дядя. В общем, эта Варя была помешана на любви! Все у нее влюблялись – и дети, и воспитатели, даже наша уборщица Раиса. Вот она и придумала про нас с Васей да еще разболтала всей школе. И все ходили и дразнились, но не со зла, а для смеху, зря Вася так обижался.

А сам Вася очень хороший и честный. Никогда не подлизывается к воспитателям, не жалуется, хотя его несколько раз старшие мальчишки били. Особенно один, Лешка, жутко вредный тип. Он не по проекту приехал, а к дедушке, а уже потом дедушка сам его в Кфар привел. Оказывается, Лешкин дед давным-давно развелся с Лешкиной бабкой и в Израиль уехал, у него тут другая жена, и дети, и внуки. А Лешкина мать умерла от наркотиков или просто пила, я точно не знаю, дед узнал и решил Леху забрать – мол, живи мальчик и радуйся. Ну, Леха и оторвался на полную катушку – сначала сожрал все сладости в доме, потом еще немного коньяком запил, а потом отлупил обоих дедовых внуков, прямо до крови, их даже в больницу возили. Да никакой причины, завидно ему стало, что они вместо него с дедом живут. Он завистливый очень, поэтому и Васю бил – Васю воспитательница часто хвалила, что он за Катей хорошо смотрит. А Катю-то давно вылечили! К какому-то специальному профессору возили, он сказал, что у нее психическое расстройство, и хорошие таблетки прописал. Это мне Вася рассказал, никто из ребят про расстройство не знает – вылечили и вылечили. А Лешка и в Кфаре страшно вредничал, хотя дед к нему каждую неделю приезжал с разными подарками, но потом его в хорошую школу записали, каждый день на такси возили, представляете?! И он поступил в университет и опять к деду вернулся жить, вот повезло дураку!

На самом деле в Кфаре не так плохо, только очень раздражает, что юбки заставляют носить. Главное, не такой уж религиозный интернат, мальчишки с девочками вместе учатся, даже дискотека бывает, а с юбками сдохнуть можно! И неудобно, и некрасиво, и зимой вся попа отмерзнет. Неужели Богу важно, что я надеваю? Но в прошлом году одна умная девчонка приехала, Оксана, у нее тоже мама просто так умерла, от болезни, а старший брат женился. Нет, не ссорились, просто жена брата ее не хотела. Можно понять – квартира маленькая, им нужно свою жизнь строить, а тут Оксана торчит. Хорошо, что ей всю правду рассказали – что едет в интернат, что иврит придется учить, поэтому она быстрее всех привыкла.

Вот мы очень долго из-за бассейна злились. А еще две девчонки вообще кувыркнулись! Они сестры и сначала у бабушки жили, потому что мама была хорошая, но слишком молодая, она Ирку в шестнадцать лет родила, а Олю в восемнадцать, и ей хотелось самой гулять, а не детей нянчить. А бабушка тоже устала, у нее еще от другой дочки внуки жили, и она решила всех отправить в хороший новый детдом. Там в любой кружок записывали, и одежду красивую покупали, и подарки на каждый праздник. Девочки целые альбомы фоток привезли и разные вещи домашние, не то что другие ребята. Правда, я не очень верю про хорошую маму, многие ребята придумывают, чтобы не так обидно было. И тут в детдом приехали пожилые нарядные тетенька и дяденька и предложили девчонкам поехать с ними в Израиль. Нам хотя бы сразу рассказали, что едем в интернат, а эти девчонки про Израиль ничего не поняли, а поняли только, что хорошие люди забирают их к себе. И страшно обрадовались! Пусть хоть кружки, хоть подарки, но в детдоме почти все мечтают, чтобы их усыновили. Тем более они сначала поехали к дяденьке домой, в большую красивую квартиру, и жили там целых три дня. И каждый день наши дурехи всю квартиру выдраивали и сидели как именинницы – мол, посмотрите, каких хороших девочек взяли! А на четвертый день их – в самолет и оттуда сразу в интернат! Просто некоторым туристам бесплатные билеты в Израиль давали, чтобы они за это детей перевозили. Ира еще ничего, а Оля каждую ночь ревела, мы и утешали, и злились, и вожатой жаловались. Ой, я же про Оксану хотела рассказать. Так вот, она придумала под юбки надевать джинсы! Нам чаще всего джинсовые юбки покупают, а если под них скинни натянуть, то очень классно получается – и не холодно, и в любой поездке можно юбку снять и спрятать в рюкзаке! Нам часто разрешают выезжать – на море, в торговый центр, просто погулять. Главное, не опаздывать к вечерней молитве. Нет, молитвы мне даже нравятся. Поют красиво. И я тогда думаю, может быть, мама моя слышит.

А недавно вдруг начался страшный аврал! Кто-то из старших ребят проболтался, что детей из проекта буду обратно забирать. Главное, сразу, как мы сюда приехали, всем сказали, что до восемнадцати лет нам нельзя покидать Израиль. Мне-то все равно, а некоторые ребята страшно психовали и обижались. Например, Варя Крылова очень хотела бабушку повидать. Правда, родственникам разрешали приезжать на каникулы, Кфар им билеты оплачивал, но разве бабушке доехать! Так она и умерла, зря только от Вари скрывали. А больше почти ни у кого родственников и нет.

В общем, мы уже примирились, что тут живем, и вдруг обратно?! Четыре года прошло, я почти не помню, как писать на русском языке! Все ужасно испугались и расстроились, но Тамара специально нас собрала и сказала, что не нужно паниковать. Во-первых, речь идет только о ребятах из России, ни из Украины, ни из Грузии трогать не будут. Во-вторых, в Кфаре решили, что она сама поедет вместе с детьми на каникулах на один месяц и постарается всех привезти обратно. Всего из России набралось шестнадцать человек, Вася с Катей в их числе. Я вдруг подумала, что больше никогда Васю не увижу, и стала плакать. Прямо стыдно было перед воспитателями – плачу и плачу. А в день отъезда Вася подошел ко мне и сказал: «Бусинка, жди, я обязательно вернусь. Все там переломаю, всех перекусаю, пусть отправляют обратно! Ты веришь?» Это он меня первый раз в жизни тогда Бусинкой назвал. И я сразу поверила, что он вернется, никто не может нас разлучить.


Да, я руководил молодежной деревней более сорока лет, собственно, я и организовал этот интернат. Хотя многие здания достраивали позже, но идея и территория существуют с тех самых пор. Да, конечно, был очень молод, хотя сейчас трудно в это поверить, хе-хе. Дело в том, что я на собственном опыте познал все тяготы сиротства и с юности стал мечтать о такой вот организации – чтобы создать для детей возможность жить в хороших условиях, получить образование и найти друзей на всю жизнь.

Я родился в Польше перед самой войной. Четвертым из пяти братьев, вот такая большая семья. Предполагаю, что мама мечтала о девочке, но девочки в нашей семье появились только после нашей с братьями женитьбы. Да, все! Все выжили, потому что у мамы хватило мужества бежать, она сумела выдать себя за крестьянку-погорелицу, мы скитались по отдаленным деревушкам, побирались. Кто-то жалел, кто-то подкармливал, но многие и прогоняли, конечно. А после освобождения добрые люди помогли уехать в Израиль. И мы благополучно добрались, все пять братьев вместе с мамой. И вдруг именно здесь, на новой родине, оказались сиротами. Потому что сразу после переезда мама сошла с ума. Страшно и бесповоротно сошла с ума – никого из детей не узнавала, кричала, пыталась убежать и спрятаться.

Что я вам скажу, больница, куда ее поместили, с трудом вмещала несчастных безумцев. Кто потерял семью, кто пережил пытки и медицинские опыты в лагере. Незачем рассказывать, только испорчу настроение и вам и себе.

Я почти десять лет трудился для осуществления своей мечты. Собирал деньги по всему свету, пробивал разрешение на территорию. К счастью, в обеих Америках, и Южной и Северной, оказалось много еврейских организаций, они пожертвовали основную сумму. Первые дети, приехавшие к нам, были в большинстве своем из семей, переживших Катастрофу. Их родители поголовно страдали депрессиями и паническими атаками, многие тяжело болели физически, поэтому деревня заполнилась мгновенно. Я пригласил студентов архитектурного отделения Техниона для планирования столовой и молельного дома. Да, синагоги, но я не люблю это греческое слово, у нас есть прекрасное название – Дом собраний. Видите ли, после разрушения Первого храма евреи стали строить дома для общей молитвы и хранения Торы, именно дома, храмов в нашей истории только два, и оба мы не сберегли, к сожалению. Так вот, студенты в качестве практики, без всякого гонорара, создали прекрасные проекты зданий. К нам и сейчас специально привозят экскурсии, чтобы увидеть Дом собраний и вид с холма в долину. Дети должны расти в красоте, не правда ли?

Я могу слишком долго рассказывать, извините. Короче говоря, в девяностые годы в стране была создана программа для еврейских подростков, желающих переехать в Израиль. И многие родители откликнулись, особенно из неполных семей или отдаленных районов. Мы усилили коллектив учителей, построили несколько новых домиков. Приехала прекрасная молодежь, многие стремились продолжить образование, до сих пор на день встречи выпускников собираются замечательные ученые, инженеры, руководители предприятий! Конечно, кто-то не прижился, отрывать детей в пятнадцать-шестнадцать лет от семьи не всегда правильно, но мы старались максимально смягчить разлуку – приглашали родителей на каникулы за наш счет, обеспечивали телефонные переговоры.

Финансирование? О, это отдельная задача! Во-первых, мы продолжаем работать со спонсорами из разных стран, во-вторых, организуем платные экскурсии по историческим местам для еврейских детей из Бразилии и Аргентины, поверьте, есть очень обеспеченные родители и они рады, что дети знакомятся со своей историей и корнями. Это отдельная большая и сложная тема, но, как видите, мы справляемся.

Так вот, должен признать в очередной раз, что практика – критерий истины. Государство перешло на создание программ для более взрослых людей – студентов и выпускников школ, все-таки подросткам лучше жить в семье. А наша деревня стала пустеть, как и некоторые другие интернаты. И тогда был предложен новый проект – привезти детей-сирот, имеющих право на возвращение, из стран СНГ.

Поверьте, мы не знали, с чем столкнемся. В первый же месяц добровольцы и специально нанятые люди привезли около двадцати совершенно не подготовленных маленьких детей, без вещей и одежды, голодных, кричащих, не всегда психически адекватных. И никакой возможности перевести в специальные дома семейного типа, потому что дети не имели официального гражданства, только случайно найденных опекунов. Конечно, мы справились, хотя не без трудностей. Не сразу подобрали воспитателей, дважды меняли администрацию. Но все-таки приняли еще пятьдесят детей, и всех их благополучно вырастили, и, извините за громкие слова, спасли от трагической судьбы. И до сих поддерживаем выпускников, платим стипендии студентам, принимаем солдат в отпуск и на выходные. Но на сегодняшний день проект практически закрыт – с одной стороны, Россия прекратила выезд детей-сирот, с другой – мы твердо решили, что ребенок-сирота должен расти только в семейной обстановке.

Да, Вася Гроссман и его сестра попали к нам в числе самых первых. Очень ответственный и серьезный мальчик. Пожалуй, даже слишком серьезный, его трудно обрадовать. А Катя, наоборот, забавная хохотушка, но врачи и психологи вынуждены констатировать нарушение психического развития. Не врожденную душевную болезнь, а, скорее всего, последствия тяжелой травмы в раннем детстве, сама она ничего не помнит. В последнее время наметилось существенное улучшение в состоянии девочки. Главное, удалось справиться с проблемой недержания. Поэтому мы так испугались и расстроились, когда российские власти потребовали вернуть детей. Жестокое, безответственное решение! К счастью, с младшей группой работает прекрасный педагог из Латвии, она тоже поедет в Россию и, мы надеемся, сумеет добиться правильного решения.


Пожалуйста, я готова поговорить, почему бы и нет? Сама-то? – из Баку, зовут Раиса, отчество Абрамовна, хотя какое отчество, когда они даже учителей по именам зовут – Тамара, Хаим, безобразие одно! А уборщицу и вовсе за человека не считают.

Дома-то я завскладом работала, на торговой базе, как сыр в масле каталась – ни с продуктами проблем, ни с вещами. И квартира была большая, и обстановка прекрасная – ковры, стенка, сервиз немецкий, люстра чешская. Золовка моя всех с толку сбила – поехали да поехали в Израиль. Им-то с моим братом терять нечего, он инженер, она и вовсе учительница музыки. Ха, вы знаете сколько учителей музыки приехало? Так что она вначале на рыбном заводе работала, а брат – на стройке, но все-таки устроились худо-бедно по специальности, земляки помогли. А с моим торговым техникумом податься некуда. Только и остается уборщицей или кассиршей. Одна женщина меня сюда привела – вроде условия неплохие, работы немного, питание бесплатное, детки вокруг. Детки! Навезли хулиганья российского, курят, матерятся, девки с пятнадцати лет под парней ложатся. Главное, все разрешено! Даже таблетки бесплатно раздают, чтобы не забеременела какая умница.

Нет, скажите, вы своим детям уборщицу нанимаете? А эти принцы и принцессы не могут за собой уборную помыть, им прислугу подавай! Я понимаю, в столовой или в клубе, но в жилых домиках?! Они по четверо в комнате живут, а душ и туалет – в коридоре, один на две комнаты. Так неужели восемь девок не могут между собой уборку поделить? И в комнате не продыхнуть. Все стены завешаны фотками, картинками, цветочками, в тумбочках косметика напихана, все падает, пачкается. Про парней вовсе не говорю – заходить страшно! Под кровать заглянешь – тут и носки, и тетрадки, и сумки, и мячи, и тапочки рваные. Не дай бог выгрести, такой крик поднимается, будто я у него чистое золото забрала.

Тесновато? А что поделаешь? Какие дома есть, такие и есть. Я в детстве раз в пионерлагерь ездила, так у нас весь отряд в двух комнатах спал – одна для девочек, другая для мальчиков. Нашим после России выпендриваться нечего. Я вам больше скажу – чем сильнее балуют, тем меньше толку, всю страну распустили. Вы только посмотрите – везде арабы! Ладно на стройке, а то и в больницах работают, и в самых дорогих магазинах отовариваются, на всё у них денег хватает. И любые лекарства получают бесплатно, разве это порядок? Русских зажимают, а этим – зеленая дорога. А потом удивляются, что теракты! И датишники[2] не лучше. Черную шляпу надел и вышагивает себе, как пингвин. Работать не нужно, в армии служить не нужно, кормите и меня и моих детей и еще спасибо скажите! А то позакрываем к чертовой матери все ваши русские магазины. Я одно думаю – нам бы Путина на пару лет, сразу навел бы порядок. Только посмотрите, как он своих олигархов гоняет!

Про детей? А что про детей рассказывать, детдомовские они детдомовские и есть – ни воспитания, ни уважения к старшим. У них, почитай, у всех матери живы, только прав лишены – та спилась, эта в тюрьме. И Васька Гроссман такой же! Может, не ругается, как другие, зато вредный и упрямый – истинный осел.

В том-то и дело, что никакого конфликта не было. Пол я у них мыла в комнате, а он в школу собирался. Почему-то позже других, учитель, что ли, заболел. Вот я и говорю – выметайся скорее, ты мне мешаешь. А он сразу огрызаться – это моя комната, а ты, мол, уборщица, и не командуй, когда мне идти. Представляете?! Я ему пол мою, а он мне грубит. И еще добавляет – ты не для меня убираешься, а за зарплату, работа у тебя такая. А для меня ты ничего делать не стала бы. Каково?

Короче, разозлилась я, плеснула на пол воды и попала на его носки. А зачем ты, спрашивается, носки на пол бросаешь. Тут он вообще разорался – дура, кричит, мне же идти не в чем, я на контрольную опоздаю. Ну я терпения набралась, нашла в шкафу какие-то другие, подаю ему. Еще хуже! – Разве ты не видишь, что они разного цвета! Меня все ребята обсмеют.

Полез он под кровать, достал резиновые шлепанцы для бассейна, напялил на босу ногу и отправился вон. И что, спрашивается, случилось?

А вечером вызывает меня директор. «Вы, говорит, уважаемая Раиса, видели, что мальчик ушел в резиновых тапочках в дождь? Разве вы не знаете, что у нас возвышенность, сильные ветры, утром даже заморозки объявляли». Тут я совсем разозлилась! «А вы знаете, говорю, что ваш мальчик всю меня обхамил с ног до головы. Мало того что носки разбросал, так еще дурой назвал. Вы считаете, такое можно допускать?»

Тут он замолчал так грустно, будто я ему в душу наплевала, а не он мне, а потом вдруг спрашивает: «Скажите, Раиса, вот если бы ваш родной сын вам нахамил, ужасно нахамил и разбросал все что угодно? Допускаю, вы бы его сильно отругали, даже побили. И вполне справедливо. Но разве вы бы позволили своему ребенку, пусть самому непослушному, уйти в холод на улицу в резиновых тапочках?»

И на следующий день меня уволили! Без всяких объяснений. Но не волнуйтесь, в родной стране не пропадешь. Работаю кассиршей в супермаркете, день длинный, зато душа спокойна. Говорю вам, Путина здесь не хватает, не зря люди за него голосуют. Народ не обманешь!

Опять мальчик! Калуга. Лето 2011 года

В первый момент я безумно испугалась. Особенно увидев милиционера с официальным письмом. Наверное, генетический ужас живет в нескольких поколениях депортированных. Но тут же пришла в себя. Пусть идиотка санитарка написала официальную жалобу, есть предел любому бреду, все-таки на дворе двадцать первый век. Даже тетя Наташа смеялась: «Алина Карловна, вы только подумайте, чтобы мы наших детишков на органы продали!»

Но потом пришла резолюция из района – срочно разыскать и вернуть детей, отправленных за границу без официально оформленного усыновления. Оказывается, скандал коснулся не только нас, но и нескольких других детдомов области, откуда отправили детей в Израиль. Потому что у всех детей значились только опекуны, а не усыновители, и по закону требовалось отдельное разрешение органов опеки на вывоз ребенка. Вот такой кошмар!

К счастью, координаты нашего «опекуна» сохранились, и уже через два дня я вышла на руководство молодежной деревни, где жили Вася и Катя Гроссманы. Не нужно говорить, как приняли мой звонок и последующие объяснения, хотя мне удалось не проговориться о «продаже на органы». Но и без того бреда хватало – вернуть детей, которые четыре года, то есть половину сознательной жизни прожили в другой языковой среде, привыкли, адаптировались, получают образование? Сошлись на том, что мы выделяем соответствующее помещение, дети приезжают в сопровождении воспитателя, а дальнейшие вопросы будем решать на месте.

Боже, как они выросли! Особенно Катя. Загорелая красотка с локонами до плеч, в нарядном платье и новеньких туфельках. Она застенчиво улыбалась и жалась к брату, и только самый пристальный взгляд мог бы заподозрить некую инфантильность поведения. Вася, наоборот, при невысоком росте казался взрослым самостоятельным человеком. Он дернул Катю за руку и несмело шагнул в мою сторону, так что мы с тетей Наташей чуть не столкнулись лбами, когда бросились его обнимать.

Всего приехало шестнадцать детей, как раз у нас открыли новое крыло, туда их и разместили. И началось! В первый же день их воспитатель Тамара Львовна потребовала кошерное питание. Оказывается, дети привыкли к определенным правилам поведения и питания, это часть воспитательного процесса. Пришлось запросить раввина из московской синагоги, купить новую посуду, разделить раковины на мясную и молочную и строго следить за доставкой продуктов, чтобы не дай бог не завезли свинины. Одновременно возникли проблемы с языком общения. Старшие говорили по-русски неплохо, хотя со смешными интонациями, будто все время задавали вопрос, но малышня тарахтела между собой исключительно на иврите, так непривычно и непостижимо, что у меня глаза на лоб лезли, не говоря о младшем персонале. Причем эти паршивцы усиленно делали вид, что вовсе не понимают русского, и даже записки друг другу писали странными перевернутыми закорючками. Соответственно срывались одно за другим все намеченные мероприятия. На занятиях по футболу они не строились, а бегали в разные стороны, громко хохоча, на рисовании растащили дорогие специально купленные фломастеры, а придя на занятия музыкой дружно уселись на пол, чем довели до истерики почтенную Серафиму Наумовну. Апофеозом стал намеченный в выходные специально для «иностранцев» праздник урожая, ради которого приезжал гость из Москвы, из окружения главного детского омбудсмена. Сразу после завтрака все наши израильтяне во главе с Тамарой Львовной рядком уселись в актовом зале с книжками в руках. Такого прилежного чтения мне не приходилось наблюдать в лучшие времена Центральной городской библиотеки. На призыв садиться в автобус они дружно вздохнули и перевернули страницу. Оказывается, на дворе суббота, святой для евреев день, когда не положено ни ездить в транспорте, ни работать, ни даже изображать праздничный труд.

– Всё, – сказало мое руководство, – отправляй их назад к чертовой матери! Живы-здоровы, денег не просят, остальное уже не наше дело. Но если еще раз услышу о подобном случае, все пойдете под суд!

За день до отъезда Вася впервые сам подошел ко мне.

– Ну расскажи все-таки, как тебе живется? Нравится ли учиться? Есть новые друзья?

– Ничего. Учиться тяжело, а жить нормально. Катьку вылечили. Пацаны неплохие. Компьютеры есть, игры всякие.

Так я и знала. Он никогда ничего не рассказывал. Общие слова – компьютеры, пацаны. А что у тебя на душе, мой мальчик? Тебе весело, грустно, страшно? Ты жалеешь, что уехал, или благодаришь судьбу? Он не умел рассказать, а я не решалась спрашивать.

– Я вот что, я хотел попросить… Поехали в ту больницу. Где Мартик лежал.

– Но там совсем другие дети, разве ты не понимаешь? Марика увезли в Америку почти пять лет назад. Уверена, что с ним все хорошо, есть новые любящие мама и папа.

– Мы ненадолго. Поедем и вернемся.

– Хорошо, собирайся. Через полчаса выходим.


Ровно через полчаса он ждал у входной двери в аккуратной курточке и нарядных новых кроссовках. У мальчишек не бывает таких чистеньких кроссовок, наверняка принарядили перед поездкой в Россию.

В больнице стоял все тот же тягостный запах – лекарств, туалета, нечистого белья, вареной капусты. Мы молча прошли в отделение для самых маленьких, благо меня хорошо знали и ничего не спросили, открыли дверь в знакомую палату… Нет, этого не может быть! Даже я остолбенела, а Вася, кажется, с трудом удержался на ногах – на знакомой койке в углу лежал страшно знакомый беленький мальчик и уныло стучал погремушкой по столбику кровати.

Конечно, это был другой мальчик. Годовалый мальчик Костя Найденов, табличка на кровати не оставляла сомнений. Как и фамилия. Фантазии социальных работников не хватало на новые фамилии, почти всех подкидышей называли – Безродный, Бесфамильный, Безыменский. Или вот Найденов. Но он был непостижимо похож на Васиного брата – тот же беленький чубчик, заплаканные голубые глаза, круглый подбородок.

Вася шагнул к мальчику и взял его на руки. Малыш тут же радостно заулыбался и прижался к Васиной курточке. Ножки как-то странно висели, слишком неподвижно висели ножки.

Но история только начиналась, потому что дверь в палату открылась и вошли две женщины довольно непривычного вида. Нет, каждая в отдельности не вызвала бы такого удивления – полная лохматая блондинка в широких джинсах, еще более широкой блузе и с большой матерчатой торбой через плечо и худенькая изящная дама в обтягивающих светлых брюках с элегантной сумочкой, не крупнее кошелька. Но рядом они смотрелись очень забавно. Правда, разглядывать особенно не приходилось, потому что обе женщины испуганно рванулись к нам, протягивая руки и что-то восклицая на английском. Я невольно шагнула вперед, прикрывая Васю с малышом.

– Извините, – неожиданно на чистом русском языке закричала худая, – зачем вы трогаете мальчика?! Это наш мальчик!

Через пять минут подошла Людмила Николаевна Пушко, и все разъяснилось. Мальчик Костя был подкидышем, найден примерно год назад в детском боксе и юридически давно представлен на усыновление, но российские семьи от него отказывались одна за другой из-за какой-то серьезной проблемы с ногами. И вот приехала эта американская веселая толстуха и готова забрать больного ребенка. И в принципе все подходит, потому что по новому закону иностранцам разрешают усыновление только тех детей, от которых отказались хотя бы две российские семьи, но иностранный усыновитель должен еще оформить целую кучу документов, поэтому раньше чем через полгода вопрос решиться не может. А американка скандалит и требует ребенка немедленно и даже специально вызвала свою подругу, говорящую по-русски.

– В принципе, она права, – вздохнула Людмила Николаевна, – у ребенка какая-то проблема с позвоночником, чем раньше разберутся, тем больше шансов на выздоровление. Но я ничего не могу поделать без полного набора документов. Это не прошлые времена. Поговаривают, что скоро вовсе запретят усыновление детей иностранцами.

Я смотрела на рыдающую полную женщину, на ее ласковые крепкие руки, прижавшие малыша к необъятной и надежной, как крепость, груди, и думала, что все просто. Да, материнство – это просто капкан, который природа придумала для своих не слишком удачных детей-человеков. Человек заранее обречен любить дитя, рожденное от плоти и крови своей. И не имеет значения, здоров его ребенок или болен, покладист или задирист, умен или недоразвит. Такая вот не ждущая награды безусловная любовь. А почти все усыновители – эгоисты, и я – жестокосердная эгоистка, потому что в первую очередь любила себя. Я хотела ребенка для себя, а не себя для ребенка, как и все те семьи, что отказались от Кости. И дело не в том, что американцам легче растить больных детей. Легче не растить никого. Просто эта смешная тетка в отличие от многих была способна на безусловную любовь к чужому ребенку.

И если ты сам бессилен и нем, то хотя бы помоги тому, у кого еще остались силы и сердце.

Я не придумала ничего лучше, чем повести всех к себе домой – насупленного Васю, плачущую Дженнифер Уокер и ее сердитую подругу Дженни Коэн. Мы пили чай из любимых чашек давно ушедшей Фаины Петровны и пытались придумать программу по скорейшему вызволению Кости. Дженни переводила, но нервничала и путалась в языках, и я с удивлением заметила, что Вася неплохо понимает английский. Конечно, ничего не придумали, только обменялись адресами, и Вася тоже старательно записал на бумажке телефон Дженнифер, а также ее скайп и электронный адрес.

А назавтра Гроссманы уехали. Катя обнималась со мной и с тетей Наташей, но не скрывала своей радости и подпрыгивала от нетерпения вернуться домой. Да, домой, так она и сказала. Вася, как всегда, молчал почти до самого автобуса, но потом все-таки отвел меня в сторону.

– Мы бы приехали с Катькой еще раз. Вы можете нас пригласить отдельно? Когда мне исполнится шестнадцать, я смогу сам приехать, без опекунов.

– Да, конечно! Ты мой дорогой мальчик! Я обязательно вас приглашу. Обязательно!

Его явно оттолкнул мой порыв. Поделом! У этого мальчика была очень высокая планка правды и любви. Если дорог, почему не оставила у себя, отправила из одного сиротского дома в другой? Пусть более сытный и теплый, но все равно лишенный той материнской безусловной любви.

Не так я молилась… Для себя просила. А надо бы для ребенка. Хотя бы защиты и удачи. Господи, если ты вспомнишь о нас, дай Васе Гроссману защиты и удачи. И Дженнифер! Пусть у нее достанет сил и мужества! Здоровья, сил и мужества. И тогда еще одна маленькая бесхозная душа обретет любовь и спасение. Хотя бы еще одна душа.

Дженни Коэн. Нью-Йорк. Лето 2012 года

Вот и еще год пролетел. Только недавно, кажется, ездили с Дженнифер в Россию, и уже опять лето. В Нью-Йорке душно и тошно до чертиков, только и успеваешь менять белье и рубашки. Хорошо бы слинять на все лето в Калифорнию, а еще лучше в Ирландию. Чтобы сплошная зелень, озера, туманы, чтобы бежать ранним утром босиком по холодной росе. Ох, за неделю надоест! Раньше, особенно в юности, казалось, что нет ничего лучше путешествий. А сейчас вдруг стало скучно. Из-за командировок и полеты, и отели надоели до смерти. И поверхностные пустые знакомства надоели, тупые однообразные ухаживания. Ах, вы потрясающе соблазнительны, ах, у вас загадочный взгляд, нет, не может быть, что вам сорок лет, не шутите так скверно, максимум двадцать восемь! А у самого дома жена и трое детей – и никакой задачи, кроме бесплатного секса в командировке. Проститутку нанимай, придурок!

И почему двадцать восемь лет приемлемо, а сорок нет? Да потому, что в сорок почти любая баба пережила по нескольку родов, грудь и живот не сохранишь, как ни старайся. А я с двадцати лет не меняю размер одежды, даже лифчики надеваю только на работу. Остается с утра до вечера гордиться такой неземной красотой и молодостью. Сегодня утром мой гинеколог пригласил на внеочередной визит из-за низкого гемоглобина и миомы матки.

– Вынужден предупредить, – сказал он, деликатно глядя в окно, – вынужден предупредить, что у вас в запасе не больше двух лет, чтобы рассчитывать на обычную беременность, в дальнейшем мы предлагаем только донорскую яйцеклетку.

В первый момент я не поняла.

– Кому предлагаете? Для чего?

– Любой женщине старше сорока пяти лет. Для вынашивания здорового ребенка, конечно. Яйцеклетку в таком случае заранее оплодотворяют спермой вашего партнера. Или донорской спермой. Это вполне стандартная процедура, но миома немного осложняет прогноз.

Я вдруг почувствовала, как обморочная тошнота подступает к горлу.

– А почему вы уверены, что я не могу просто забеременеть и выносить здорового ребенка?!

– Ох, простите ради бога, я плохо объясняю. Конечно, женщина в любом возрасте может самостоятельно забеременеть и родить. Теоретически. Но практически после сорока пяти это случается редко. И с каждым годом повышается риск генетических аномалий.

– А если я в принципе не планирую иметь детей?

– Тогда проще всего! Продолжаем наблюдать за миомой и при дальнейшем увеличении удаляем матку. Анемия немедленно прекратится, и вы сразу почувствуете себя намного лучше.

Да, я сразу почувствовала себя прекрасно! Удалить матку, навсегда избавиться от кровотечений, а заодно от малейшего шанса забеременеть. Большое удобство. Почему бы заодно не удалить руки и ноги, тогда не разовьются артрит и боли в суставах. А еще лучше просто умереть – дешево и никаких забот!


Знаете, что может быть хуже головной боли? – Вернуться домой накануне выходных в отвратительном настроении и обнаружить, что потек холодильник. При такой жаре можно спокойно выбрасывать все молочные продукты и прекрасную дорогую ветчину. И никаких шансов вызвать мастера раньше понедельника. Что бы еще такое придумать для хорошей жизни?

Компьютер призывно замигал, неужели очередной мейл с работы?! Нет! Всего-навсего сообщение от Дженнифер. Остается радоваться, что не налоговая служба. Дженнифер наконец освоила скайп, но дождаться моего прихода с работы было выше ее сил. Впрочем, я и сама не всегда знала, когда и где окажусь. Благо в скайпе появилась опция записи сообщений.

Дженничка, дорогая! Не поверишь, почти все улажено. Даже справка от психиатра! И из полицейского управления, что мы со Стивом не преступники и не наркоманы. Ты мною гордишься? В августе опять летим в Калугу, неужели в последний раз?! Ты не представляешь, в какое учреждение его поместили – несчастные ненормальные дети, не ходят, не разговаривают, рот открыт, слюна течет. Их почти не переодевают, запах ужасный! Да, тебе привет от Алины Карловны. Как невозможно звучат имена в России, язык сломаешь! Она каждую неделю ездит к Костику, отвозит одежду, игрушки, наши фотографии, всё, как я просила. Она святая, правда? И мальчик Вася пишет письма из Израиля, ты его помнишь? И переводит через Гугл, можно лопнуть! Но тема совсем не смешная – оказывается, его маленького брата когда-то забрали американские усыновители, и теперь он предлагает свою помощь для спасения Костика. Представляешь?! Мол, он готов поехать в Россию, если понадобится, потому что ему скоро шестнадцать. Безумный мир, дети спасают детей! Да, мы со Стивом записались в Foster care[3] нашего округа. Они иногда предлагают временную опеку и прочее. Уже не знаю, что придумать, только бы побыстрее забрать нашего дорогого мальчика.

Честно говоря, сначала я думала, что Дженнифер рехнулась. Когда в прошлом году я примчалась к ней, почти вдвое переплатив за билет на самолет, то ожидала чего угодно – аварии, болезни детей, пожара, в крайнем случае разорения Стива, но только не безумной идеи лететь в Россию через какое-то сомнительное частное агентство. И не в столицу, а в глухую провинцию, и еще заранее заплатить дикую уйму денег, и все для того, чтобы усыновить абсолютно чужого и заведомо больного ребенка.

Мы не виделись со дня свадьбы Дженнифер, но никаких особых изменений с нами обеими не произошло. Дженнифер, такая же забавная толстуха, в любимой широкой футболке и шортах до колен, могла показаться знакомой старшеклассницей, если бы рядом с ней не стояли две взрослые толстенькие девочки с белыми лохматые головами. Девочки с восторгом взирали на мамину лучшую подругу, а тупая подруга, не подумавшая привезти детям хотя бы небольшие подарки, молча чертыхалась от неловкости и ненужности этой встречи.

Оказалось, они давно переехали в новый дом. Очень милый и уютный дом с палисадником, заросшим малиной. Россыпь маргариток на лужайке, гриль, просторная терраса с плетеными стульями. Пожалуй, я бы не отказалась от такой дачи на летнее время.

– Понимаешь, – волновалась Дженнифер, – у нас все условия! Дом, сад, игрушки. У меня полно времени – не столько помогаю Стиву в ресторане, сколько путаюсь под ногами. Девочки выросли, Эмма уже в десятом классе, ты можешь поверить?! Не успеешь оглянуться, уедет в колледж. Я могла бы родить еще ребенка, но нашему доктору не нравится такая идея. Диабет. У родителей был тяжелый диабет, особенно у мамы, и мне перепал. Нет-нет, ничего страшного, я почти не принимаю лекарств и вообще прекрасно себя чувствую! Но, понимаешь, дело не в моем здоровье. Просто где-то есть маленький страдающий ребенок, а мы тут благоденствуем и переедаем от скуки. Я чувствую, что могу ему помочь, что я должна ему помочь, понимаешь?

Я не понимала. Не понимала, когда мы сидели теплым вечером в саду, любуясь на маргаритки, не понимала, когда летели в Москву, а оттуда тащились на допотопном грязном поезде в городок под названием Калуга. Зачем, для чего она мчится в чужую непонятную страну, зачем ищет головную боль для всей семьи? Ну пусть бы не было своих детей. Пусть бы смертельно одолел инстинкт материнства, говорят, это часто случается. Но ведь есть! Есть две абсолютно здоровые, нормальные, похожие на тебя девочки? Есть муж, дом, сад, спокойная беззаботная жизнь? Кто-то из нас точно сошел с ума!

Я вдруг поняла, что не в силах сидеть в своей келье на шестом этаже с мыслями о чертовом гинекологе и о Дженнифер, с ее закидонами. Наверное, мир становится лучше от таких людей, как она или милая деликатная Алина Карловна, но сегодня мне это не по силам.

Кстати, об Алине Карловне, вот еще странная фигура. На первый взгляд – вежливая немолодая старая дева. Ей бы работать искусствоведом, одеваться в блузку с бантом и черные лодочки на низком каблуке, допоздна засиживаться в гулком полупустом музейном зале, а она мечется между кухней и детскими спальнями. Не своей кухней и не своими детьми. Зато наверняка не страдает от одиночества, как некоторые вице-президенты. А что если рвануть на выходные к Мишке? Последний раз виделись на мамином дне рождения, беспрерывно ели и ели, как на любом русском празднике, я даже не помню, в каком классе его дочка. Да, поеду к Мишке, поиграю с близнецами, поболтаем о планах на лето. В каком все-таки классе девочка? И что сейчас покупают детям в подарок?

– Старуха, классная идея, – Мишка явно ужинал, слышался стук приборов и детская болтовня. – Да, просто прекрасная идея, но не в эти выходные. Ожидается смертельный номер – день рождения близнецов с участием всего класса, друзей-соседей и собаки Рыжика. Ты даже не представляешь, от чего я тебя спасаю. Еще созвонимся, ладно?

Все правильно. С какой стати он будет приглашать сестру на детский день рождения? Разве у нее есть свои малыши? Или она так любит племянников, что готова участвовать в аттракционах, клоунаде и раздаче призов? Или хотя бы раз сама вспомнила об этих днях рождения и заранее купила подарки?

После прохладного душа смертельно не хотелось одеваться, подводить глаза, укладывать волосы. Но умирать с голоду тоже не входило в мои ближайшие планы. Из-за духоты на улице в помещении показалось холодно и неуютно, хотя вообще-то я люблю этот ресторан, особенно акварели и угловой диванчик около окна. А-ля Париж. Конечно, все посетители ужинали парами, это вам не дешевая обеденная забегаловка, только в пол-оборота ко мне сидел одинокий лысоватый мужчина и ел антрекот. Довольно немолодой и абсолютно незнакомый мужчина, но почему-то я все время возвращалась к нему взглядом. Главное, он тоже меня заметил и, не доедая ужина, стал торопливо расплачиваться. Господи, я уже издалека людей пугаю! Мужчина встал и невольно оказался лицом ко мне. Это был Итан.

– Итан, боже мой, я тебя совершенно не узнала! Ты спешишь? Или готов посидеть со мной. Не поверишь, сегодня мне жутко не хватает собеседника!

Нет, кажется, он никуда не спешил. Во всяком случае тут же пересел на мой диванчик, вытирая платком вспотевший лоб и растерянно комкая в руках бумажник, будто забыл на минутку, что это за предмет. Да, он заметно постарел, особенно портила лысина и усталый взгляд. Мне вдруг смертельно стало жаль нашей щенячьей молодости и глупости и особенно исчезнувшего навсегда юного румяного мальчика с кудрявым чубом.

– Итан. Не могу поверить! Знаешь, сколько мы не виделись? Ровно двадцать три года! Как раз в июне был выпускной. Кстати, юный развратник, признавайся, с какого перепою ты на меня набросился той ночью? Ты считал это обязательным номером программы?

– Мальчишки, – отчаянно, как пацан, покраснел Итан и вытер лысину платком, – мальчишки сказали, что девочку можно поразить только прекрасным сексом. Кретины! Я смертельно хотел тебя поразить и вместо этого опозорился как последний засранец. Знаешь, я чуть не умер той ночью. Хотел броситься с железнодорожного моста, но потом вообразил, как буду выглядеть и что станет с родителями. Поэтому просто сел в поезд и уехал, прямо в смокинге. Теперь все это кажется ужасно смешным, правда?

– Но зачем было меня поражать? Мы так прекрасно дружили. И на ровном месте все испортили да еще предали Дженнифер.

– Дружили?! Я с ума по тебе сходил с шестого класса! Еле добился в старшей школе перевода в вашу группу, даже специально занизил оценку по математике, чтобы ты меня натаскивала. Помнишь, мы учили математику и английскую литературу и все время смеялись? Счастьем оказалось, что я дружил с братом Дженнифер, иначе бы никогда не придумал, как к вам подойти. Кстати, а почему мы предали Дженнифер?

– Потому что она была в тебя влюблена, болван! Господи, какие мы все были болваны! Как жалко, как ужасно жалко, что уже не вернуть ни рыжую вредину Дженни, ни кудрявого мальчика Итана. Ты был так мил и трогателен, но я совершенно не догадывалась о твоих чувствах. Совершенно.


Нет, это был не мой день, когда, скажите на милость, я позволяла себе так позорно плакать и сморкаться в чужой платок? Или Итан слишком ласково смотрел на меня? Или мы просто напились? Очевидно, напились, потому что я вдруг принялась рассказывать Итану про гинеколога и донорскую яйцеклетку.

– Понимаешь, – рыдала я, размазывая глаза, – Дженнифер спокойно берет чужого ребенка, потому что она святая и умеет любить даже чужих детей. Да, умеет любить почище любой матери Терезы. Ты знаешь, что было дальше в ту ночь, после выпускного? Она мне отстирывала платье! Не прогнала, не обругала, а аккуратно отстирала и даже прогладила складочки. И еще плакала вместе со мной и говорила, что любит нас обоих, представляешь?! А я, старая злая ведьма, не умею любить никого. И мне остается только выступать в роли инкубатора для чужой донорской яйцеклетки, успешно оплодотворенной чужой донорской спермой. И откуда столько доноров, вашу мать?!

– Слушай, – сказал Итан, – у меня появилась гениальная идея! Давай вернем того прекрасного кудрявого мальчика.

Нет, мы все-таки слишком много выпили.

– А как именно? Построим машину времени и понесемся?

– Никуда мы не понесемся. Ты просто родишь его от меня. Согласись, есть большая вероятность, что ребенок окажется похож на своего отца в молодости.

– Совсем рехнулся! Ты даже не представляешь, сколько мне лет.

Он даже не рассмеялся, хотя никто другой не мог лучше знать, сколько мне лет. Он смотрел на меня не улыбаясь, и я вдруг совершенно протрезвела. И совершенно четко поняла, что он прав. Единственный способ вернуть дорогого тебе человека – это родить его ребенка.

И мы тут же отправились в мою глупую скворечню со сломанным холодильником, и я даже не спросила, женат ли он и чем занимался целых двадцать три года. Удивительное легкомыслие для вице-президента большой фирмы! Но все оказалось в порядке. Итан уже давно окончил медицинскую школу, потом резидентуру и, наконец, ординатуру по кардиологии и недавно вошел в дело к своему бывшему шефу. Правда, жена не выдержала такого долгого восхождения и вместе с дочкой переехала во Флориду – к морю, солнцу и новому другу, но Итан обязательно забирает дочь на каникулы, двенадцатый год пошел, взрослая девица!

Глуповато и несправедливо прожить на земле сорок с лишним лет и вдруг заявить, что вот именно это сегодняшнее лето оказалось самым лучшим. Нет, конечно, были и студенческие тусовки, и рискованный, но упоительный поход в Альпах, и сказочный остров в Греции, где мы с Даниэлем так объелись свежей рыбы, что потом полгода не заходили в рыбные рестораны. Да, удачные поездки были, но никогда не было такого неспешного, сонного, обволакивающего, словно теплая волна, уюта и покоя.


Мы на целый месяц сняли один из самых отдаленных домиков на Кейп-Коде, я отчаянно поздно вставала, но и потом еще долго слонялась в пижаме по залитому солнцем дворику, упивалась бездельем. Превалировали только два желания – есть и спать, спать-спать-спать до сладостной потери реальности. Итан хохотал, таскал сумками фрукты, сыры и теплый ноздреватый хлеб и уверял, что нет ничего лучше для будущего кудрявого мальчика, чем крепкий сон его мамы. Когда приличные люди возвращались с утренних купаний, мы наконец выбирались в один из незатейливых местных ресторанов, потом долго шли босиком по теплому песку. Оказалось, можно вот так жить, не изучая список обязательных достопримечательностей и не боясь опоздать на первый утренний автобус. И никаких экскурсий!

Только на третью неделю, случайно набредя на потрясающе вкусную пиццу в скромной на вид забегаловке с вывеской «Steve’s Pizza», я со стыдом вспомнила о Дженнифер. Они со Стивом планировали в августе лететь на последнее слушание по усыновлению Костика и надеялись тут же забрать ребенка. А я даже не позвонила узнать, как идут дела!

– Дженничка, я так волновалась, все в порядке? Страшно рада за вас, передай Итану, что я всегда видела в нем потенциал! Ой, Дженничка, ты даже не представляешь, что случилось. Я сделала ужасную глупость. Я все-все испортила!

– Господи, что случилось?

– Я такая дура, забыла, что речь идет о чужой стране, и все время жаловалась, что Костика неправильно поместили в отделение с ненормальными детьми. Я просто не могла вынести его мучений, хотя оставалось совсем недолго. Такая дура! И тогда они решили пересмотреть дело Костика и обнаружили, что он психически полноценный и даже ножки не парализованы, а только немного атрофированы. Оказалось, у него какое-то застарелое воспаление позвонка и он не вставал на ножки из-за болей.

– Так это же прекрасно!

– Да, хотя потребуется долгое лечение, но появилась надежда, что он начнет ходить. Но они отложили наше дело! Отложили на полгода, поскольку с изменением диагноза могут появиться российские усыновители. Дженничка, я просто умираю! Это мой мальчик, я каждый час о нем думаю, я не понимаю, почему ребенок должен страдать в ужасном заведении, когда его ждет любящий дом?! Они предлагают взять другого ребенка, с синдромом Дауна.

– Что?! Вот сволочи!

– Нет, я не думаю, что сволочи, дети-дауны еще более несчастны, но я не откажусь от Костика! Он меня ждет, он научился говорить «мами»! Боже мой, боже мой, как я могла все испортить!

– Подожди. Не плачь, пока ничего страшного не случилось.

– Да, я тоже так думаю. Я написала, что готова взять обоих, но тогда нужно заплатить еще десять тысяч долларов. И все равно ждать полгода.

– Дженнифер, умоляю, не сходи с ума! Я свяжусь с Алиной Карловной, попробуем найти другие пути. О деньгах вообще не стоит говорить, но не спеши соглашаться на другого ребенка, ты не знаешь, с какими жестокими людьми имеешь дело! Самое главное, что Костик не очень болен. В худшем случае еще полгода. Ты можешь заранее поискать нужного ортопеда и педиатра. Итан готов подключиться на любом этапе, он прекрасный врач. Мы любим тебя. Ты слышишь?!

– Да, ты ангел. Ты мой ангел-хранитель. Я всегда это знала, моя дорогая!

Вот так, ангел-хранитель. И даже невозможно умереть от стыда.

Окончательное слушание дела об усыновлении семьей Уокер российского ребенка было назначено на 15 января 2013 года. Но вопрос решился раньше.

28 декабря 2012 года Государственной думой был принят закон «О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушениям основополагающих прав и свобод человека, прав и свобод граждан Российской Федерации».

В нем, в частности, говорится:

1. Запрещается передача детей, являющихся гражданами Российской Федерации, на усыновление (удочерение) гражданам Соединенных Штатов Америки, а также осуществление на территории Российской Федерации деятельности органов и организаций в целях подбора и передачи детей, являющихся гражданами Российской Федерации, на усыновление (удочерение) гражданам Соединенных Штатов Америки, желающим усыновить (удочерить) указанных детей.

2. В связи с установленным частью 1 настоящей статьи запретом на передачу детей, являющихся гражданами Российской Федерации, на усыновление (удочерение) гражданам Соединенных Штатов Америки прекратить от имени Российской Федерации действие Соглашения между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки о сотрудничестве в области усыновления (удочерения) детей, подписанного в городе Вашингтоне 13 июля 2011 года.

К вопросу о детской психологии. Израиль. Август 2013 года

Поверьте, я работаю детским психологом более тридцати лет, речь идет об очень сложном подростке. Я бы даже сказал, о тщательно скрываемой трагедии. В молодости в мою практику входила работа с людьми, пережившими Холокост. Примерно так они себя и вели, как Вася Гроссман. То есть никогда ничего не рассказывали. И избегали любой возможности расспросов. Иногда грубили, но чаще молча вставали и уходили. Они не то что боялись воспоминаний, они физически не могли их вынести. И винили себя, очень часто винили и ненавидели самих себя за перенесенные страдания. Я понятно объясняю?

Собственно, в данном проекте легкости не ожидалось с самого начала, поэтому мне и предложили полную ставку. Нетипичные и даже незнакомые случаи. Например, у одной девочки мать покончила с собой. Выбросилась из окна, забыв о собственном ребенке в той же комнате. Возможно, нелеченная шизофрения, но девочка считает, что мать погибла от несчастной любви. Понимаете, ребенок зациклен с детства на теме любви и сексуальных отношений, в 12 лет ее уже застали с охранником на воротах, молодым бедуином из соседней деревни. Охранника тут же уволили, не сомневайтесь, даже специально дали указание не принимать на эту работу людей моложе шестидесяти лет, но девочку не уволишь. Через год она познакомилась с солдатом на автобусной остановке и выдала себя за шестнадцатилетнюю. Наше великое везенье, что у солдата оказалась умная милосердная мать, она взяла ситуацию на себя, стала приглашать девочку домой на выходные, уговорила учиться.

В другом случае брат и сестра росли под опекой бабушки, но бабушка узнала о собственной тяжелой болезни, отправила детей в наш проект и вскоре скончалась. И вот девочка буквально каждую неделю является к нашей медсестре с жалобами: спазмами в животе, нехваткой воздуха, невыносимой болью при глотании. Причем реально страдает и плачет, и медсестра каждый раз в испуге отправляет девочку в больницу. Поверьте, проведены уже все возможные обследования от банальных анализов крови до гастроскопии и компьютерной томографии мозга. Главное, в остальном – чудесная адекватная девочка, страшно не хочется сажать на психотропные средства.

А недавно произошел совсем странный случай. Один из старших мальчиков начал службу в армии и пригласил друзей на торжество по случаю принятия присяги. Обычная ситуация, ко всем юным солдатам приезжают гости, в первую очередь родители. И вот одна из мам обратила внимание, что у наших ребят нет с собой еды. А безумные еврейские матери всегда тащат на присягу корзинки и сумки, будто их сыновья уехали на долгие годы, а не на несколько недель. Конечно, две-три мамы тут же собрали отдельную корзинку и принесли нашему солдату. Но он не взял! И не просто не взял, но нагрубил и ушел с торжественной части, представляете? И все друзья ушли вместе с ним.

Так вот, возвращаясь к Васе Гроссману. Кроме полной закрытости, мальчик страдает малообъяснимыми вспышками гнева. Правда, в большинстве случаев он их купирует самостоятельно – выбегает на улицу, делает несколько стремительных кругов вокруг здания и приходит обратно. Не знаю, сам ли он придумал или научил кто-то из опытных педагогов. Но иногда все-таки срывается и тогда может нанести серьезные увечья. Например, у нас одно время находился очень неуравновешенный нездоровый мальчик, рожденный в наркотической зависимости. Несчастная бабушка упросила нас его принять после того, как мать скончалась в России. Ситуация осложнялась тем, что бабушка уже растила старшего внука от той же дочери, взять второго ей было абсолютно не по силам, и у администрации интерната не нашлось душевных сил отказать. Так вот, однажды в праздничный день, когда к нам как назло приехала делегация спонсоров из США, Вася Гроссман жестоко избил этого мальчика. Пришлось обращаться к хирургу и в двух местах накладывать швы. Гроссмана чуть не перевели в закрытую школу для правонарушителей, я с трудом уговорил директора не делать таких поспешных шагов. Много позже выяснилось, что пока делегацию водили по территории, тот мальчик забрался в кабинет директора, украл из сумки одного из гостей портмоне с большой суммой долларов и пришел к ребятам хвастаться своей добычей. Хорошо, Вася успел отобрать и отнести деньги обратно, иначе мог бы получиться гораздо больший скандал. Но сам Гроссман не обмолвился ни словом в свое оправдание, мы узнали подробности от других детей.

В другой раз избиению подверглась очень милая девочка. Нет она ничего не натворила и не украла, но постоянно рассказывала детям, какой у нее был добрый папа и как он катал ее на большой машине. Самое грустное, что девочка говорила правду. Ее отец, а также все прочие родственники с обеих сторон погибли в день празднования папиного пятидесятилетия. По непонятной причине той ночью случился страшный пожар в загородном доме, обвалилась крыша. Счастливая случайность, что девочку в ожидании позднего застолья заранее отвели спать к соседям. Но Вася Гроссман, конечно, не знал таких подробностей, он решил, что девочка врет и хвастается.

То есть, как вы можете заметить, Васин гнев имеет некую справедливую основу. Конечно, по его собственной оценке. Но если он в шесть лет взял на себя ответственность за сестру и брата, то считает возможным и вершить наказания. Да-да, мы недавно узнали, что был еще совсем маленький брат, но его сразу передали на усыновление в американскую семью. Кстати, воспитатели давно обратили внимание на особую нежность Васи к маленьким детям и животным. Мы даже в порядке исключения разрешили ему завести личную собаку. Должен заметить, со временем появилось существенное улучшение в поведении Гроссмана. Он стал мягче, особенно когда сняли проблему Катиного нездоровья, он увлекся компьютерами. У мальчика выраженные способности к рисованию и технике. Вы не представляете, он чинит любые приборы! А последнее время научился рисовать копии картин. Почему-то копии его особенно увлекли – и акварели, и графика. Кроме того, у него появились адресаты на английском языке, с которыми он с большим увлечением переписывался и разговаривал в скайпе. Ребята даже уступали ему возможность поговорить вне очереди.

Мы не зря надеялись, что время и новые увлечения окажут плодотворное влияние, драки почти прекратились, Вася стал пользоваться большим уважением в коллективе, и, что самое радостное, явно наметились взаимные симпатии с очень положительной и доброй девочкой, Беллой Полонской. И все воспитатели дружно обрадовались, когда он стал просить разрешения повторно поехать вместе с сестрой в Россию, к своему любимому педагогу и бывшему директору детдома. Сама педагог, Алина Карловна Краузе, также очень просила об этом разрешении, обещала встретить обоих детей и всячески опекать.

Да, тут я позволю себе маленькое отступление. Помните, я говорил о людях, переживших Холокост? Так вот, они тоже вскоре начинали вести себя абсолютно адекватно – устраивались на работу, женились, рожали детей. И я не сразу понял, что ужас пережитого не покидал их, а уходил глубже в подсознание и потом прорывался в самых неожиданных обстоятельствах. Я видел, как руководитель успешной фирмы разрыдался в ответ на случайный крик из окна, как женщина упала и закрыла телом ребенка во время праздничного салюта. Более того, второе и даже третье поколение потомков, переживших Катастрофу, в высоком проценте случаев страдает паническими атаками. Особенно когда дети служат в армии. Да, с одной стороны, блестящие технологии, сильная армия, с другой – половина страны сидит на антидепрессантах. Появились статьи, что еврейские матери несут в себе страх за потомство на генетическом уровне. Понимаете, когда у народа веками убивали детей… Простите, не смог сдержаться. Ничего не поделаешь, я тоже сын еврейской матери.

Так вот, представьте всеобщее изумление, когда Вася исчез, бросив сестру в торговом центре. Да, я забыл упомянуть, что Катя Гроссман страдает легким отставанием в умственном развитии – почти незаметным и, скорее всего, не врожденным, а возникшим как результат детской травмы. Но она хорошо продвигается и, кроме того, страшно предана брату и во всем ему подчиняется. Поэтому мы смело доверили Васе ответственность за сестру на время поездки.

Нет, никаких особых документов не требуется, человек в шестнадцать лет может лететь с ребенком, если у ребенка имеется заграничный паспорт, а также согласие родителей или опекунов. Мы заверили соответствующее письмо у нотариуса, все как обычно.

К счастью, в тот день в торговом центре оказалась туристка из Израиля. Она помогла местной полиции связаться с нами, я сразу вылетел в Россию и с первой минуты обратил внимание, что Катя не встревожена. То есть она плакала, просилась домой, но как-то заученно, она не переживала за Васю! Это внушало надежду, что речь не идет о криминальном случае – краже или убийстве. Более того, улучив минуту, когда все нас оставили, Катя шепнула мне на ухо, что Вася улетел на самолете.

Я бросился в Москву, ведь там находились ближайшие аэропорты. К сожалению, потребовалась масса времени и документов, чтобы пробиться к соответствующим службам, они отказывались полагаться на показания двенадцатилетней девочки. Тем более я понятия не имел, о каком направлении может идти речь и даже о каком аэропорте. Короче говоря, через трое суток моих безуспешных метаний директор нашего израильского интерната получает звонок из консульского отделения города Торонто! Да, из Канады! Мол, к ним обратился подросток по имени Василий Гроссман, согласно предъявленным документам гражданин Израиля. Со слов самого подростка, он улетел в Канаду просто так, погулять, но быстро одумался и просит помочь ему вернуться в родное учебное заведение. Это пока все. Нам разрешили поговорить с Васей по скайпу. Во-первых, это был точно он. Во-вторых, никакой информации добиться не удалось. Вася, как всегда, молчал или тупо повторял, что решил погулять. И что паспорт Кати он случайно потерял.

Поверьте, этот мальчик никогда не терял ни одной скрепки! Воспитатель только ему доверяла хранение ключей в поездках и походах.

Мы оплатили билет до Тель-Авива, и завтра Вася вылетает в Израиль. Попробуем разобраться на месте, хотя сердце мне подсказывает, что ничего путного так и не узнаем.

«…когда замысел весь уже ясен». Калуга. Июнь – август 2013 года

Как приятно посидеть летним днем в парке. Просто посидеть, полистать любимую книгу, полюбоваться на отцветающие клумбы. Какая непривычная роскошь.

В этом году я открыла для себя Левитанского. Смешно кому-нибудь рассказать, шестьдесят три года, время открытий! Всего и надо, что вглядеться, – боже мой!

В детстве прилежно читала купленных папой классиков, до сих пор храню большие красивые книги из плотной коричневатой бумаги с золотыми тиснеными буквами на переплете. Пушкин, Лермонтов, Гончаров. В студенческие годы появились загадочные манящие имена – Пастернак, Цветаева, Ахматова, Мандельштам. Случайно, по страшному везению, купила маленький, толстый, клееный томик, в серой ткани со скромными синими буквами «М. И. Цветаева». Открыла и чуть не умерла. Это был реквием по моей не начавшейся молодости. Что можно понять в семнадцать лет? – «Быть нежной, бешеной и шумной…» Я поняла одно – никто и никогда не услышит моих таких же страстных, как натянутые струны, слов. Никто и никогда. Старший лейтенант Пронин растоптал все мои нежные будущие слова, как топчет кованый, испачканный в нечистотах сапог случайный сиреневый подснежник. Я почти обрадовалась, узнав, что дорогой редкий томик со сладострастным упоением и хрустом сожрал соседский пес Тузик. Очевидно, аромат клея может сводить с ума не меньше аромата слов.

Потом все-таки принялась читать, читать как ненормальная прославленных и малоизвестных, великих и только случайно запрыгнувших на пьедестал. Поделом им стоять с голубиной какашкой на голове! Мы все читали, мы узнавали друг друга по названиям книг, некий яростный молчаливый прорыв, побег, пролом в другую человеческую жизнь. Я и детям постоянно долбила: Катаев, Каверин, Паустовский, Ремарк, Хемингуэй, и опять Ремарк, и еще раз Паустовский.

И все ж строка – она со временем прочтется,

и перечтется много раз, и ей зачтется…

И вот наступило это сонное тихое время. Заслуженный отдых. Как красиво умеют называть немощь и пустоту.

Это просто бал, просто вальс новогодний,

скрипачи играют на скрипочках белых.

Белый дирижер поднял белую руку…

Нет, я не верила до последнего дня. Запретить усыновление в стране, где всё множатся и множатся тысячи ненужных, несчастливых, нежеланных, но совершенно живых детей? Детей, заведомо обреченных на нелюбовь. Да, четыре года назад случился ужасный трагический случай – в Америке погиб усыновленный мальчик Дима Яковлев. А вы считали, сколько таких мальчиков похоронила только одна Люся Пушко?!

Та-ак, никакой политики, никаких переживаний, заслужила – отдыхай! Многие умеют управлять толпой, и политики, и фанатики, и даже поэты на площади. Потому что бок о бок тепло и нестрашно идти на врага, и почти не видно через головы соседей, кого топчут – попов и кулаков, гомосексуалистов и врачей, писателей и ученых… Почему кто-то должен отдельно жалеть Костика и славную толстуху Дженнифер с ее безмерным сердцем?

Я отделалась инфарктом без осложнений, Людмила Николаевна Пушко даже вызывала кардиолога из Москвы, хотя и наши местные врачи проявили истинную самоотверженность. Пенсия совсем небольшая, но мне, кроме продуктов, и покупать нечего. Дом отремонтирован, машины нет. К тому же я забрала Егорку под опеку и планирую еще взять двух девочек-сестер, за них доплачивают довольно приличные деньги, во всяком случае на самих детей хватит. Егорка уже третий год учится в школе искусств, мечтает стать руководителем хора. Я узнавала, у нас в училище Танеева как раз есть такое отделение. А в школе делают большие скидки сиротам, поэтому там платить почти не придется. По-хорошему, надо бы забрать Костика из психоневрологического интерната, но не с моим теперешним здоровьем. Его так и не возили на обследование, сначала обещали, а после вступления в силу того чертова закона и обещать перестали, поэтому ни стоять, ни ходить Костик не научился, а носить на руках, пусть и маленького, и худого как скелет, мне совсем не по силам. И вообще, мое время истекло. Подниму Егорку, и хватит. Ради него нужно продержаться пять-шесть лет, потом он в училище поступит и сможет получить общежитие, если что. Хотя, зачем общежитие, я ведь могу свой дом завещать! Совершенно не подумала. Света уже не вернется, Вася устроен неплохо. Впрочем, и Свету можно вписать в завещание, пусть заберет посуду и старинное зеркало, оно ей так нравилось. Телефон звонит? Никак не привыкну к мобильному телефону, и трубку держать неудобно, и слышно неважно.

– Алло! Да, алло-алло! Вася Гроссман? Васенька, что случилось?! Ничего? А почему ты тогда позвонил? Ох, что я говорю! В гости? Что за вопрос! Я напишу, я сегодня же напишу вашему директору! А я на русском напишу, а ты переведешь, хорошо? Ой, Васенька, ты, наверное, совсем большой вырос? Метр восемьдесят?! Ха-ха-ха! Да, нет, ничего не нужно привозить, все у меня есть. Хотя, знаешь, привези Егорке что-нибудь интересное, израильское. Он теперь у меня живет. Нет, места всем хватит, у меня две комнаты и веранда закрытая, Егор обожает на веранде спать! Ну хорошо, ну обнимаю!

Кружатся по кругу, положив на плечи

белым кавалерам белые руки,

белые на фоне черного леса,

черные на фоне белого неба.

Нет, вы только подумайте, двадцать лет жили не тужили, а теперь комиссия за комиссией! Что именно проверять в психоневрологическом интернате, как живут дебилы и дефективные? Не нужно ли им книжки почитать или на пианино поиграть?

А что, Валентина Петровна, я пятьдесят третий год Валентина Петровна, мне бояться нечего! На такую работу другого нескоро сыщут. С ума все посходили! Законы придумывают, лишь бы зады просиживать да не работать! Кино они приедут сымать! Нет, вы такое слышали, больных уродов сымать, постеснялись бы!

А я вот никого не сужу, даже если и отказались. Одно дело нормального ребеночка растить, так и для него сколько здоровья нужно, и деньги немалые. А теперь представьте, такую уроду скособоченную домой принести. Ни уму ни сердцу! И ты ему всю себя отдай, дни-ночи не спи, здоровье положь, а потом все одно в дом инвалидов пойдет. А какой мужик это вынесет?! Сколько семей развалилось, сколько баб страдает, тянет в одиночку этакую обузу. И что за радость, что за любовь, когда ни поговорить, ни ответа дождаться? Ручками-ножками дергает, глазами косит, рот не закрывает. Ой, мамочки, уж я-то насмотрелась! Нет, что ни говорите, а государство правильную политику держало – раз случилось у человека такое несчастье, народился ДЦП или опять же даун, так и оставь в роддоме, зря не мучайся, государство пристроит. Ведь специальные дома построили, еще и получше, чем наша богадельня, однако ж к ним кино не спешит, в душу сотрудникам не плюют!

Нет, никто их не проведывает. Раньше, бывало, отберут каких менее страшных, – да на усыновление американцам. Особо даунов. Дауны, покуда маленькие, хорошими кажутся, глазки свои жмурят, улыбаются. Даже я одну девочку полюбила, кругленькая такая была, с кудряшками. Только как закатится, так синеет вся, я уж и трясла, и качала. Пороки сердца у них, вот в чем дело. Снаружи только глазки лупоглазые, а внутри – все наперекосяк. Не жильцы. И девочка та померла.

А тут и хоронят, за больницей. На них смета не установлена, чтобы гроб там или отпевание. Теперь-то, говорят, после нового закона настоящее детское кладбище откроют. Сам патриарх обещал.

А я тоже против американцев. Хоть закон, хоть нет. Своих пусть растят, чем наших забирать. Говорят, они специально русских беленьких детей ищут, у них-то одни негры на усыновление или какие китайцы. А зачем наше дитя в чужие земли отдавать? Здесь родился, здесь и умри. Еще неизвестно, какая там судьба ждет – в машинах на жаре забывают, лекарствами психическими поют, бьют. Вы разве передачу не смотрели? Не верите? А я верю! Это у нас народ добрый, последнюю рубаху снимет, а там главное – деньги. За наших деток они большие пособия получают, и на медицину отдельно. К нам юрист специально приезжал, рассказывал. А вы думали они за просто так даунов берут? Слава богу, наши теперь американскую моду переняли, тоже стали платить за опекунство. Так некоторые люди штук по пять сирот набирают, а то и больше – вот тебе сто тыщ, можешь вообще не работать.

Да, одна женщина часто ходила, немолодая уже, Алина Карловна. Отчество ненашенское, а фамилию я и вовсе выговорить не умею. Вроде Карузо. За мальчонкой она одним смотрела, которого как раз американцы хотели забрать. Думаю, немало ей заплатили за такой присмотр, а только все зря. Помер мальчонка-то. А кому же знать, как не мне, я как раз на том этаже работаю.

Правда, и я в первый момент остолбенела. Захожу в ихнюю палату, время к обеду подходило, а кровать пустая! Нет, не младенец, года три уже, только ноги у него не ходили. А он привык в кровати сидеть, чего плохого? Тут тебе и тепло, и мягко. Правда, иногда на пол спускали, так потом обратно не загонишь. Он на руках ухитрялся по всей комнате шастать. Я первым делом под кроватью искать, потом в коридор, потом на лестницу, чуть кондрашка не хватила! И кого ни спрошу – никто не видал! Решилась даже этой Карловне позвонить, аккуратно так спрашиваю – давно ли видели мальчика? А она: «Как раз гости из-за границы приехали, так я вторую неделю к вам выбраться не успеваю». Представляете?! Пришлось к нашему главврачу идти каяться. Так и так, Антонина Васильевна, буквально в воздухе парень растворился. Она мне: «Без ножа режешь, комиссия на носу, журналисты зловредные всё на кино снимут»! Чуть под статью не подводит. Я опять искать, уж ночь на дворе, чуть не померла от ужаса.

А тут меня к телефону ночная нянька и позови – опять она, главврачиха! Ты, говорит, Валентина Петровна – особо не старайся, иди домой. Мальчика нашего не найти, мне просто вовремя не доложили, умер он вчера. С вечера еще умер, а никто не заметил, думали спит. Ночная смена и захоронила. Он с рождения был слабый, тяжелую инфекцию подхватил, ноги парализовало, а потом и паралич сердца. Я все документы уже оформила.

Я, с одной стороны, злюсь, что меня понапрасну задницу рвать заставили, а с другой – как гора с плеч! С нынешними журналистами за любую ерунду ославят, мало не покажется. Пусть бы тут поработали, да за мою зарплату, тогда бы и писали.

Стратегия и тактика. Нью-Джерси – Северная Каролина. Июнь 2013

ДЖЕННИ

Я подрезаю розы в саду и думаю, что… Так, еще раз сначала. Я подрезаю розы в саду… Да-а, обалдеть! Сколько раз мама повторяла, что скорее представит меня идущей по канату над Ниагарским водопадом, чем подрезающей цветы в саду. Но маленькому Итану полезно гулять в тени розовых кустов, поэтому я тяну на себя отцветшие бутоны, стараясь не уколоться, и аккуратно срезаю строго над пятилистной веточкой. Именно так, как учил меня садовник. И при этом утопаю в умилении. Абсолютно безмозглом слащавом умилении и восторге. И еще бегу звонить старшему Итану, и этот лысеющий доктор с не меньшим восторгом переспрашивает: «Перевернулся?! Не может быть! Положено не раньше чем в пять месяцев!» Да, совершенно гениальный ребенок – прекрасно спит, прекрасно кушает, прекрасно какает и даже научился переворачиваться на спинку, – где вы еще найдете подобное совершенство?!

Я на мгновение пытаюсь представить, как чья-то злая воля отбирает у меня теплое сопящее чудо с круглым, как пуговица, носом и едва прорисованными нитками бровей над темными глазками, да, подходит и молча вырывает из рук, но я не в силах даже закончить мысль, потому что дикий ужас перехватывает дыхание. И я бегу в дом, начинаю торопливо перемывать чашки, разбираю сухое белье, включаю телевизор, а в ушах помимо воли звучит рассказ Дженнифер, как отбирали Костика, отрывали судорожно сжатые ручки от ее воротника, тянули за пояс и за плечи, так что голова со светлыми нежными волосиками запрокинулась назад и он чуть не захлебнулся от слез и соплей.

За многие годы знакомства я видела Дженнифер веселой болтушкой и толстой обжорой, сонной лентяйкой и прилежной ученицей, лохматой, гладко причесанной, юной, зрелой, усталой, плачущей. Но я никогда не видела разъяренной обезумевшей тигрицы с дрожащими руками и резкими пятнами веснушек на бледном похудевшем лице.

– Дженничка, они даже не дали проститься! Они заявили, что по новому закону ребенка передадут в добрую внимательную семью. Моего ребенка! Это мой, мой мальчик, я два года его жду, все его ждут – Стив, девочки. Я приготовила комнату, я купила игрушки! Они не имеют права! Он любит меня, он зовет меня «мами»! И они врут, что обращались к врачу – ребенка никто не лечит, ножки не ходят, они просто отправят его навсегда в инвалидный дом, и он погибнет там, погибнет в одиночестве и муках!

Неделю назад Дженнифер со Стивом приехали к нам с последними новостями – они в очередной раз летали в Россию и получили окончательный отказ. Слушанье их дела было назначено на 15 января 2013 года, а новый закон вступил в силу 28 декабря 2012-го. Полгода они бились, переписывались с администрацией больницы и юридическими службами, Дженнифер месяц прожила у Алина Карловны, каждый день проведывая Костика и умоляя отдать ей ребенка, пока в один прекрасный день ее просто не выгнали силой. Теперь они разрабатывали новые безумные планы от голодовки на Красной площади до личного обращения к российскому президенту. Как будто российский президент не сам, сознательно, недрогнувшей рукой подписал указ против американских усыновителей и больных, никому не нужных, почти спасенных детей.

И тут я вспомнила совсем другого мальчика. Молчаливого умненького израильского мальчика с кошачьим именем Вася. Почему он всплыл у меня перед глазами? Почему мне показалось, что мы можем на него рассчитывать?

СТИВ

Этим летом исполняется восемнадцать лет, как мы женаты с Дженнифер. Вполне приличные восемнадцать лет, может быть самые лучшие в моей жизни. Когда Ларри впервые подвел меня на вечеринке к своей младшей сестре, забавной кругленькой девчонке с розовым детским румянцем и белыми кудряшками, я сразу понял, что это всерьез. Скорее не понял, а только почувствовал странную легкость. Да, с первого знакомства с ней было легко. Легко и весело. Мне ведь уже исполнилось двадцать семь лет, и я имел довольно богатый опыт. Хотя, честно сказать, богатый только по количеству девиц, с которыми случилось проводить время, как говорил мой приятель – максимум затрат при минимуме удовольствия. Почему-то все они обожали капризничать, как малые дети. Да, капризничать, обижаться и при этом складывать рот трубочкой и тянуть: «Ми-илый, разве ты не догадываешься?» Я каждый раз должен был догадываться – что она готова остаться на ночь, что в соседнем клубе вечеринка, что у нее месячные, что отец разрешил не возвращаться на выходные. А ночи! На полчаса одарит сомнительным сексом, и тут же начинается – не побрился, храпел, носки раскидал. Съесть я должен эти чертовы носки?! И еще требовалось постоянно восхищаться – прической, фигурой, новыми сережками, туфлями, сумочкой, даже губной помадой! Черт меня подери, если я в состоянии помнить, какая помада и какие сережки были на ней в прошлый четверг. Хорошо, если я помню ее имя.

Я вкалывал в пиццерии по пятнадцать часов в сутки, уже обо всем договорились с братом, даже имя ресторану придумали, но никак не могли собрать начальную сумму для открытия. И страшным казалось залезать в большие долги. Где взять настроение и время на дурацкие ухаживания?

И вдруг такая милая смешная девчонка, не ноет, обожает вкусную еду, радуется каждой мелочи. И спать с ней оказалось очень приятно – мягонькая, ласковая, как котенок. И ей именно нравилось, что я храплю! Нарочно подставляла под нос свои кудряшки, а я умирал от щекотки, но старательно делал вид, что сплю и даже подвывал на разные голоса, пока она не начинала лопаться от смеха.

Она же меня уговорила не бояться и взять крупную ссуду. Мол, жить можно в доме ее родителей, а другие расходы и вовсе пустяки. И за всю жизнь ни разу не пожаловалась, что ей чего-то не хватает, даже когда дети совсем маленькие были и приходилось платить сразу за два садика. Потом ресторан пошел в гору, построили новый хороший дом, Дженнифер с упоением планировала детские и спальню, джакузи, цветники, веранду. Получился не дом, а мечта, даже поставили в подвале бильярд и теннисный стол, хотя мои лентяйки не слишком тяготеют к спорту. Что говорить, со свободными деньгами жить намного веселее. Я уж не говорю, что моя жена кормила всех бездомных кошек и участвовала в каждом благотворительном базаре. На пятнадцатую годовщину свадьбы мы поехали всей семьей в Италию! Я купил самый дорогой тур, со всеми самыми знаменитыми храмами, пропади они пропадом. Нет, конечно, красиво, хотя мне наша городская церквушка кажется более подходящей для общения с Богом – спокойно и уютно, а от их безумной помпезности забываешь, для чего пришел. Да еще приходилось постоянно спешить – то в автобус, то из автобуса, то на обед, то в музей. А когда я увидел, в какой очереди на площади Святого Марка я должен отстоять, чтобы попасть во дворец дожей, я сразу сказал своим девочкам: «Стойте на здоровье хоть до утра, я вас жду вот за этим столиком, надеюсь, два бокала пива немного сгладят мое сожаление из-за неувиденных красот». И еще одна вещь. Только не смейтесь. Я ведь американец, воспитан на других принципах, поэтому все время считал в уме, сколько нормальных домов для бедных людей могли построить вместо одного дворца. Но дочки остались страшно довольны, и слава богу. В следующий раз уже сами поедут, куда захотят.

А вот Дженнифер, как только вернулись из Италии, стала какой-то невеселой. И все думает, думает. Наконец, когда девочки уехали в гости к Ларри и его жене, а мы вдвоем мирно сидели за бутылочкой хорошего красного вина, она заговорила:

– Понимаешь, милый, у нас все есть. Даже совершенно ненужные вещи, я недавно сосчитала, сколько кроссовок в шкафу: представь себе, на четырех человек – одиннадцать пар! И еще столько же недавно выбросили, хотя они не были слишком рваными. Я уже не говорю о еде. Это ведь неправильно, правда? Раньше я считала, что можно тратить деньги на путешествия. Но вот мы поехали, и что? Стыдно признаться, я скучала по нашему дому, садику, любимой спальне. Музеи, конечно, очень красивые, но разве у нас мало музеев? Разве нельзя поехать в Нью-Йорк или Вашингтон? Образование девочек получают по специальной программе, дом выплачен. Я сначала очень мечтала родить еще детей, но немного испугалась из-за диабета. А потом подумала – ведь есть уже рожденные несчастные дети, которым можно помочь! Милый, давай усыновим мальчика, а? В нашем благотворительном центре недавно рассказывали, как много детей в России остаются без родителей. И есть специальные фирмы, которые помогут найти ребенка и обеспечить юридическое сопровождение. В классе у Эммы одна родительница привезла маленькую русскую девочку. Немного нервную, но очень милую девочку. Стив, дорогой, ты меня понимаешь?

Я ее прекрасно понимал! Моя жена никогда не умела жить для себя. И жалела весь свет. Например, у нее была школьная подруга, на мой взгляд, довольно вредная и заносчивая девица Дженни Коэн, но Дженнифер искренне ее любила и считала себя обязанной поздравлять и посылать подарки на каждый праздник. Хотя я часто ворчал по этому поводу. И жизнь показала, что, как и всегда, Дженнифер оказалась права! Потому что в трудную минуту именно Дженни пришла на помощь и оказалась самым важным и нужным человеком.

Первый раз они и поехали вдвоем с Дженни в Россию. Я не отказывался, просто почувствовал, что она хочет поехать одна. Увидеть своими глазами чужих детей и понять, находит ли она в себе силы на такое решение. Она вернулась потрясенная!

– Милый, это наш мальчик! Буквально Бог послал! Ты не можешь себе представить, чудный беленький мальчик, копия Эммы в детстве, только страшно худенький и не может ходить. Кажется, он родился с парализованными ножками, но медицинские документы очень поверхностные. Тебя ведь это не пугает? Можно организовать хорошее обследование, физиотерапию. Мне кажется, в таком возрасте все поправимо. Ты должен его увидеть! Конечно, я привезла фотографии, но они не дают никакого представления. Он меня обнял! В первый же день, я только взяла его на руки, и он меня сразу обнял! И стал улыбаться, а до этого совсем не улыбался, как грустный старичок. Я была не в силах уйти! Главное, ребенок полностью подходит на усыновление, потому что из-за ножек российские семьи от него отказались. Стив, дорогой, ты даже не представляешь! Мы откроем еще одну страницу жизни – игрушки, школа, рождественские подарки, карнавальные костюмы. У нас появится смысл, дополнительный смысл жизни на много-много лет!

Лучше не вспоминать, что было дальше! И сколько денег они из нас вытянули. Дженнифер тряслась от нетерпения, ей казалось, и справедливо казалось, что ребенок ежечасно теряет здоровье и счастье, оставаясь в этом застенке. Бумаги, опять бумаги, глупые бюрократические отсрочки. А мальчик на самом деле оказался очень симпатичным, я сам не заметил, как стал о нем думать каждый день. Все-таки появится мужичок в доме, можно будет купить большую железную дорогу, сейчас такие модели появились – сам бы играл с утра до ночи. И с ногами не все ясно. Потому что он смеется, когда щекочешь за ступни. Значит, чувствует, какой же это паралич? Дженнифер научила его произносить «мами» и «дэд», и он сразу тянул к нам ручки, стоило зайти в комнату. Аж подпрыгивал!

Знаете, я бы их убил. Всех, кто способен так издеваться над людьми. Два года издеваться над моей чудесной, любящей женой, два года изводить отсрочками, вырывать ребенка из рук, вытягивать взятки и подарки, а потом захлопнуть перед носом дверь! Выгнать вон и захлопнуть дверь. И обречь их обоих, и ребенка и Дженнифер, на вечную муку!


Да, идея принадлежала Дженни Коэн. Хотя вначале она считала нас обоих ненормальными идиотами. Видно было по ее лицу без всяких вопросов. Но я же сказал, она оказалась настоящим преданным другом. Хотя как раз в это время у нее появился бойфренд, их бывший одноклассник, как это ни забавно. И она вскоре родила ребенка. Но ни ребенок, ни муж ее не остановили, наоборот, они тоже стали участниками нашего заговора.

Но лучше по порядку.

В городе, где находился наш мальчик, Дженнифер и Дженни познакомились с очень порядочной пожилой дамой, Алиной Карловной. Она сама работала директором специализированного дома для сирот, но я так и не понял, что привело ее в больницу, где лежал Костик. Может, судьба. Главное, она была не одна, а с подростком из Израиля. Довольно странным парнем, который почти никогда не разговаривал, но, как оказалось, прекрасно умел делать дело. Главное, у него есть младшая сестра, Катя! Беленькая девочка, немного похожая на Костика. Впрочем, все маленькие дети похожи, а заграничный паспорт этой девочке оформляли еще в пятилетнем возрасте, и на той фотографии ни один человек не отличил бы ее от любого другого маленького беленького ребенка. Отсюда появилась идея вывезти мальчика по Катиному паспорту из России.

Нет, мы не спешили, любая мелкая ошибка могла привести к катастрофе. Переговоры вела Дженни, а мы с Дженнифер только кивали головами в скайпе, как болванчики. Этот парень, Вася Гроссман, довольно сносно понимает и русский, и английский. Оказалось, что он прекрасно рисует и может копировать любой почерк, ведь требовалось подделать паспорт сестры уже после ее прилета в Россию. Правда, всего одну цифру, но страшно сложную – ноль. Катин год рождения 2001-й решили исправить на 2011-й. Хотя на самом деле Костя был 2010 года, но из-за худобы вполне мог казаться двухлетним.

В первую очередь мы отправили через Western Union деньги на имя Алины Карловны, потому что предстояли приличные расходы. Она была в таком ужасе от всей этой затеи, что даже не спорила. Потом Вася с сестрой выехали к той же Алине Карловне в гости. Благо руководители его интерната не возражали и оформили нотариально заверенное согласие опекунов на поездку шестнадцатилетнего подростка с малолетней сестрой за границу. Дальше по плану шла покупка легкой прогулочной коляски и девичьей одежды для Костика. Это был самой легкий пункт. В заранее выбранный и выверенный по минутам день Алина Карловна зашла в больницу и вынесла Костика. Он ее прекрасно знал и охотно пошел на руки. На улице Костика тут же перехватил Вася, переодел в платье, посадил в коляску и через полчаса выехал из Калуги в Москву на местном поезде, имея при себе небольшой чемодан с памперсами и минимумом одежды, документы и билеты на самолет. Билеты мы купили заранее и перегнали по электронной почте.

Кстати, по поводу направления были долгие раздумья. Сначала Дженни предложила Румынию, в надежде что там можно дать взятку и пронести Костика в американский самолет. Но от этой идеи быстро отказались, как от слишком рискованной. Потом взвешивали вариант Израиля, самый простой и надежный, но оставалось непонятным, как оттуда ввезти ребенка в США. Наконец вмешался муж Дженни и сказал, что только Канада! Для израильтян в Канаду виза не нужна, а оттуда он лично берется доставить ребенка в наш городок.

Оставались три очень серьезных момента: как отреагируют на пропажу ребенка в больнице, сумеет ли Катя правильно себя повести и не заметят ли на контроле подделанный паспорт.

Первый пункт поразил даже окаменевшую от напряжения Дженнифер. Пропажу Костика заметили через пару часов и даже позвонили Алине Карловне, которая чуть не умерла от ужаса, но все-таки выдавила, что ничего не знает. Потом наступила полная тишина и продолжалась так долго, что на третьи сутки Алина Карловна решила пойти на разведку. Каково же было ее изумление, когда в больнице с постными физиономиями сказали, что ребенок умер три дня назад и уже похоронен. Вы что-нибудь понимаете?! Два года ни за какие уговоры не отдавать нам ребенка, а потом за двадцать минут списать его, как сломанную игрушку! Вы правы, не стоит кричать и нервничать. Алина Карловна уже перенесла инфаркт, только нам не хватало.

В самолет пропустили без вопросов! Правда, Итан, муж Дженни и опытный врач, велел дать Костику за час до паспортного контроля две маленькие таблетки валерьянки и твердо уверил, что это безвредная доза. Но мальчик, переодетый из грязных пеленок в сухую чистую одежду и накормленный в поезде мороженым, так разомлел от счастья, что проспал не только паспортный контроль, но и пересадку во Франкфурте и половину пути до Торонто.

С Катей Вася заранее провел тщательную тренировку. Вернее даже сказать, дрессировку. В ее задачу входило гулять по торговому центру ровно до того момента, когда самолет вылетит из Москвы. Только тогда она должна была подойти к милиционеру и исключительно на иврите начать жаловаться, что потерялась. Но, во-первых, Катя могла перепутать время, а во-вторых, смертельно боялась милиционеров. Наконец Вася догадался ввести призовой фонд из трех порций мороженого – первую за первые два часа ожидания, вторую – за следующие три и третью – после милиционера. План сработал даже лучше, чем мы ожидали, потому что в торговом центре оказалась израильтянка. Она так быстро взяла Катю под свою опеку, дозвонилась до Израиля и интерната и даже пошла вместе с ней в отделение милиции, что третью, честно заслуженную порцию Катя получила уже в Израиле.

Так, мне кажется звонок? Точно, звонок! Из опекунского совета! Дженнифер, проснись, моя дорогая, жизнь только начинается!

Выйти из ада. Торонто. Август 2013 года

Итан категорически отказался брать меня в автомобильный перегон. «Достаточно того, – сказал он, – что мы тащим ребенка в Канаду! Если эта безумная затея закончится благополучно, я стану верующим человеком, клянусь! Пойду и поставлю свечки во всех храмах и синагогах, включая мечеть».

В соответствии с договоренностью мы приехали в Торонто за день до возможного прилета Васи с малышом, взяли люкс в удобном спокойном отеле. Было намного прохладнее, чем в Риджвуде, где мы недавно поселились. Да, именно так, в добропорядочном буржуазном Риджвуде, потому что там хорошие школы! Такой вот аргумент.

Я предала свой любимый Манхэттен, а также свободу и независимость за сад с розами, просторную кухню, собственную стиральную машину и перспективу хорошего окружения для Итана-младшего. Можно смеяться сколько угодно, но как только я вспоминаю комнату для стирки в моем бывшем доме и общественную машину, куда сосед не дрогнувшей рукой загружает кроссовки и коврик для собаки, я сдаюсь. Одно дело беззаботное холостяцкое житье – кровать, компьютер, пара книжных полок, обеды на дом из ближайшего кафе, и совсем другое – его величество Итан-младший! Белоснежные простынки, экологически чистые продукты, сон в саду, в тени розовых кустов. Остается научиться вышивать крестиком. Стыдно признаться, но меня все это, скорее, развлекает. Особенно выражение лица родителей, когда они приезжают к нам в гости.

Мне всего раз случилось побывать в Торонто, да и то лет пятнадцать назад, поэтому я с любопытством разглядывала милые спокойные улицы и первые желтые листья на деревьях. Неужели скоро осень? Неужели это я, независимая спортивная женщина и опытный руководитель, уже почти полгода живу такой неторопливой странной жизнью, готовлю изысканные блюда в непригораемой дорогой посуде, кормлю младенца грудью, глажу белье, смотрю английские сериалы? А теперь еще затеяла авантюру, абсолютно не характерную для законопослушных американцев, наглую, рискованную авантюру с участием своего мужа и ребенка?! Впрочем, наше участие очень незначительное. Явиться в аэропорт дружной семьей с цветами и младенцем в коляске и через полчаса спокойно выйти с двумя детьми в двух колясочках. Мало ли у кого сколько детей!

Все так и получилось, очень просто и естественно. Итан перехватил Васю с ребенком в мужском туалете, рядом с выдачей багажа, переодел Костика в новую заранее купленную мальчиковую одежду, и мы вчетвером спокойно вышли из здания аэропорта. Ни одна живая душа даже не посмотрела в сторону пристойной четы с детьми. А Вася бросил снятую детскую одежду в мусорный ящик и отправился заказывать такси на только что полученный от Итана адрес нашего отеля. Через час мы встретились в вестибюле, я с Итаном-младшим и Вася. А Итан-старший к этому времени на арендованной машине уже выезжал из Торонто в сторону американской границы с грудой рубашек и парой курток на заднем сиденье, под которыми с упоением играл в ку-ку выспавшийся довольный Костик, только что получивший сладкую булку и нового мишку.

Дальнейший план был совсем простой. Мы с Васей и ребенком живем в отеле три дня, за это время Итан должен пересечь границу и доехать до городка Дженнифер, оставить ребенка в заранее намеченном месте и улететь домой на самолете. Узнав, что все нормально, я с ребенком тоже улетаю домой, а Вася идет сдаваться в израильское консульство в Торонто.

Честно говоря, при всем моем опыте общения, я плохо представляла, о чем говорить с Васей, но в первый день говорить особенно не пришлось, потому что он рухнул на диван в нашем номере и проспал подряд пятнадцать часов, периодически вздрагивая и вскрикивая во сне. До меня наконец дошло, в каком страшном непосильном напряжении шестнадцатилетний мальчик прожил прошедшие двое суток. Безумный мир, где дети спасают детей.

Наутро, вернее уже ближе к обеду, Вася все-таки проснулся, я заказала в номер стейки с картошкой и большой салат, Вася, мокрый и взъерошенный как воробей, вылез из ванной в чистой футболке, молча глубоко вздохнул и набросился на еду. Я уже знала, что Итан со спящим Костиком благополучно пересекли границу, никому из проверяющих документы полицейских не пришло в голову ворошить вещи на заднем сиденье.

Я вышла на балкон, чтобы не смущать своего голодного соучастника, Итан-младший мирно спал, поэтому я не сразу поняла, что за странные звуки слышатся из комнаты. Будто кто-то плачет или стонет. Телевизор? Я отодвинула занавеску. Вася с недоеденным стейком на тарелке мучительно рыдал, зажимая руками рот. Высокий красивый парень, почти мужчина, вздрагивал и вытирал кулаком слезы, как несчастный обиженный ребенок. Без малейшей связи вспомнилась глупая сцена моей юности. Итан почти так же плакал, только лежа. Господи, вот и пойми этих мальчишек. Сейчас надумает прыгать с моста!

– Васенька, друг дорогой, – я хотела его обнять, но не решилась, – ты знаешь, Итан уже проехал, все отлично! Ты просто перенервничал, но ты гигант и настоящий мужчина. Я бы умерла от страха, честное слово! Теперь осталось совсем немного, выспаться, дойти до консульства и уехать домой! Может быть, ты боишься полиции? Я уверена, никто не станет обращаться в полицию.

– Я не боюсь. Я бы сам сдался в полицию. Но я не могу из-за Катьки. Из-за Катьки и еще одного человека.

– Господи, зачем тебе сдаваться! Мы спасли хороших людей от горя, а ребенка от гибели, вот и всё. Разве ты преступник или вор?

Он посмотрел куда-то мимо меня. Странно так посмотрел, словно за моей спиной показывали жуткую картинку.

– Я не вор. Я убийца.

– Что?!

– Да. Я убил свою мать.

Та-ак, доигралась! Спешите делать добро. Остаться наедине с практически незнакомым подростком. А если он душевнобольной? Шизофреник какой-нибудь. Пятясь спиной, я попыталась как можно более незаметно загородить собой коляску. По спине покатились холодные струйки.

…Я навсегда запомнила этот странный, туманный, как сон, день. Да-да, мучительный бесконечный день-сон, из которого невозможно выбраться.

Я стою спиной к коляске в мокрой от пота рубашке и отчаянно прижимаю к груди сонного Итана. Малыш недовольно хнычет. Вася замечает мой испуг и мучительно пытается улыбнуться.

– Вы думаете, я могу обидеть вашего мальчика?

Он отходит в другой конец комнаты, в изнеможении садится на пол около стены, вытирает мокрые щеки и начинает говорить. Говорит медленно, монотонно, без восклицаний и оценок. Словно сам с собой, словно проживает пройденное еще раз. И я слушаю, слушаю и леденею с каждым его словом, меня уже тошнит от ужаса, но я должна, обязана дослушать.

Холодная, почти пустая комната. Молодая женщина обнимает мальчика, совсем маленького и голодного, и протягивает булку. Булка мягкая, посыпана белым сахарным песком, нет ничего вкуснее, он хватает двумя руками, жадно откусывает. Женщина смеется и крепко прижимает мальчика к своей груди, от груди тоже пахнет тепло и сладко, мальчик прижимается сильнее, но она вдруг отодвигает его и со всего размаху бьет по щеке.

Та же комната, но сыро и холодно. Женщина вынимает из коляски младенца и прикладывает к груди. Мальчик подходит и смотрит.

– Сестра твоя, – говорит женщина, – люби и жалей! Потому что ни одну бабу никто никогда не жалеет. Так-то вот!

Она принимается целовать младенца, потом бросает обратно в коляску и, пошатываясь, идет к двери. Ребенок плачет, мальчик подходит к коляске и начинает качать. Плач прекращается.

…Опять холодно. В углу печка, но дрова почти прогорели. Маленькая девочка сидит на полу, мальчик подстилает под нее коврик. Женщина входит и брезгливо поднимает девочку.

– Вот засранка, два часа назад мыла тебя – и опять вся в говне!

Женщина берет девочку под мышку, открывает наружную дверь и сажает ее голой попой в снег. Ребенок отчаянно визжит, но женщина не обращает внимания и еще раз-другой елозит попкой девочки по снегу, пока не отстают прилипшие какашки. Потом заносит обратно в комнату, сажает на коврик и уходит. Девочка судорожно рыдает. Мальчик обнимает ее и сажает к себе на колени.

Мальчик сидит с большой красивой книжкой. Рядом немолодая женщина.

– Вот, Васенька, книга называется букварь. Скоро мама приедет из больницы и запишет тебя в школу. А я тебя буду учить, я ведь учительница. В школе красиво, светло, стоят цветы. И ты будешь учить все эти буквы. Смотри, какие картинки!

Дверь открывается. В комнату заходит женщина с крошечным младенцем на руках. Девочка сидит на коврике, но при виде женщины отползает в угол. Женщина не обращает на нее внимания и начинает подкидывать младенца:

– А вот у нас Мартик, а он родился в марте… Васька, возьми брата!

Мальчик обнимает младенца и отходит. Женщина, покачиваясь, встает и хочет выйти из дому.

– Мам, – зовет мальчик, – его покормить надо.

– Тебе надо, ты и покорми! Ой, заколебали все, ой, пропащая моя жизнь! Потом все-таки берет малыша и прикладывает к груди.

– Мам, а соседка сказала, что меня в школу нужно записать, что мне скоро восемь лет.

– Свои года пусть считает, курва! Значит, ты в школу, а этих куда? На кого ты их собираешься бросать, на кошку?

Опять холодно. Мальчик открывает заслонку печки и бросает туда газету и игрушечные кубики. Печка разгорается. Мальчик режет краюху хлеба на тонкие ломтики и сушит у печки. Потом складывает в пакет из газеты, залезает на стол и кладет пакет на угол шкафа. Потом достает из-под старого шкафа краски, кисточку и приносит детский табурет.

– Катька, Катька, иди сюда. Хочешь, зайчика нарисую?

– Хотю, – отвечает девочка.

– А если будешь дуть в штаны – так и не нарисую! Зря картинку испортишь. А не будешь – нарисую.

– Не буду, – вздыхает девочка, – Вася, я не буду, не буду!

Мальчик старательно рисует, но в это время входит совершенно пьяная женщина и кричит:

– Васька, есть что пожрать? Небось баба Таня твоя приносила? Знаю я вас, сами жрете, а как матери оставить, так нету! А-а-а, – женщина хитро машет пальцем, – ты для Мартика прячешь сухарики. А я знаю, я все знаю!

Она, качаясь, встает на табуретку, прямо на только что нарисованную картинку и тянет руку к углу шкафа.

Мальчик вскакивает, дрожа от гнева, он изо всей силы бьет ногой по табуретке. Женщина падает в полный рост и ударяется головой о печку. Горящие кубики вылетают на пол.

Я в ужасе закрываю глаза. Я не в силах больше ничего слышать, только сердце колотится в груди так, что сейчас выскочит, и я умру, умру и оставлю маленького Итана одного на свете… От этой мысли я прихожу в себя. Я кладу Итана в коляску, сажусь рядом с Васей на пол и прижимаю его голову к себе.

Я сижу и глажу Васю по голове. Отчаянно глажу, как своего самого дорогого ребенка. Я обнимаю его, целую в мокрые щеки и лоб, я треплю его за уши, стараясь не завыть. Я не имею права выть и умирать, потому что кто-то должен вытащить человека из ада. Из черного, никому не видимого ада, из непосильного кошмара его маленькой жизни и огромной щедрой души.

– А теперь слушай меня очень внимательно, – говорю я, – очень внимательно как профессионального юриста с большим стажем и докторской степенью. Человек, слышишь, любой человек имеет право на самооборону с применением оружия, да, именно с применением оружия, если его жизни или жизни его близких угрожает реальная опасность. Ты не убивал, ты спасал жизнь! Причем не имея никакого оружия. Ты спасал жизнь своему брату и своей сестре, иначе они бы просто погибли от голода и болезней. Эта несчастная женщина была ненормальной. Она бы убила если не тебя, то Катю и Мартика, потому что маленькие дети физически не в состоянии вынести такого обращения. И ты абсолютно невиновен! Любой суд в любой стране и любые присяжные заседатели признает тебя невиновным. Слышишь, не-ви-нов-ным!

Я даже не заметила, что рыдаю и изо всех сил трясу его за плечи. Он встал, вытер краем рубашки лицо, сложил грязные тарелки на поднос и выкатил столик в коридор, потом расставил по местам стулья, привычно покачал захныкавшего в коляске Итана, подошел и поцеловал меня в лоб. Как старший товарищ.

– Так что именно сказал Итан? – спросил он, садясь на диван. – Кстати, у тебя классный муж. Спокойный и много не болтает, как надо. Ты пригласишь меня когда-нибудь в гости?

– Да хоть сейчас! Давай прямо отсюда поедем к нам, а? Хотя, у тебя же нет визы…

– Нет, сейчас я в любом случае не могу, меня ждет Катька. И еще один человек. Одна девчонка, моя подруга. Настоящая подруга, ты не думай, вернемся из армии и поженимся. Белла, красивое имя, правда? Ты можешь родить дочку и так назвать.


«А что, – подумала я, – если верить мудрому гинекологу, еще год у меня есть. Пожалуй, маленькому Итану не помешает младшая сестра, пусть с детства становится опорой и защитой. Только, конечно, не Белла, Беллой зовут папину сестру, утомительно-заботливую тетушку с грустным еврейским носом. Разве мало других имен? Например, Дженнифер».

Эпилог. Северная Каролина. Январь 2014 года

ИЗ ГОРОДСКОЙ ГАЗЕТЫ

Как уже сообщалось, несколько месяцев назад в Департаменте здравоохранения и социальной службы нашего города произошел чрезвычайный и необъяснимый случай. В обычное утро, за десять минут до начала рабочего дня сотрудники Отдела по защите детей обнаружили у входной двери мальчика примерно двух с половиной – трех лет, спокойно сидящего в коляске. Ребенок был одет в новую чистую одежду, держал в руках дорогую игрушку и бублик. В первый момент сотрудники решили, что мать ненадолго отлучилась, однако в течение нескольких часов никто не появился и не поинтересовался ребенком.

При более внимательном рассмотрении оказалось, что ребенок ослаблен, страдает анемией и авитаминозом, а также не в состоянии самостоятельно стоять и ходить. Для временной опеки мальчик был передан в семью Уокер, поскольку Дженнифер и Стив Уокеры являются давними, хорошо известными волонтерами Опекунского центра в нашем городе и стоят первыми в очереди на усыновление.

В тот же день был объявлен государственный розыск родителей или других родственников ребенка, отправлены запросы в больницы и морги, а также в полицейские управления всех штатов, однако за истекшие полгода не поступило ни одного обращения о пропаже или краже ребенка, а также о несчастном случае с людьми, которые могли бы являться родственниками ребенка. Не поступало также информации о международном розыске пропавшего где-либо ребенка. В силу описанных обстоятельств Опекунский совет предполагает, что какая-либо неимущая или тяжелобольная мать сознательно подкинула ребенка в надежде на его лечение и дальнейшее благополучие, поэтому было принято решение оставить ребенка в семье Уокер до возможного появления новых данных. Поскольку имя и фамилия ребенка неизвестны, по предложению семьи опекунов ребенку были оформлены временные документы на имя – Кристофер Брюс Уокер.

За прошедшее время семья Уокер по собственной инициативе провела широкое медицинское обследование ребенка, в результате которого выявлена давняя травма четвертого поясничного позвонка с вторичным хроническим остеомиелитом. В центральном детском госпитале штата проведена операция по устранению последствий травмы, удалось почти полностью освободить сдавленные периферические нервы нижних конечностей, есть надежда, что после продолжительного физиотерапевтического и противовоспалительного лечения ребенок сможет ходить самостоятельно.

Руководство города выражает глубокую признательность семье Уокер за самоотверженное участие в судьбе ребенка. В случае если родственники ребенка не будут обнаружены, семья Уокер выразила готовность официально усыновить мальчика и взять на себя все обязательства по его содержанию и воспитанию.

Примечания

1

Тупик, дословно – мертвый конец (англ.).

2

Религиозные люди (сленг).

3

Патронатное воспитание (англ.).


на главную | моя полка | | Белые на фоне черного леса |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу