Книга: Путешествия во времени. История



Путешествия во времени. История

Джеймс Глик

ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ

История

James Gleick

TIME TRAVEL

A History

Путешествия во времени. История

Научный редактор Азат Гизатулин


Издано с разрешения автора при содействии InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.


© 2016 by James Gleick. This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2018

* * *

Посвящается Бет, Донен и Гарри


Твое «сейчас» — это не мое «сейчас»; твое «потом» — не мое «потом»; но мое «сейчас» может оказаться твоим «потом», и наоборот. Чья голова способна разобраться в подобных вещах?

Чарльз Лэм (1817)

Тот факт, что мы занимаем все большее место во времени, ощущает каждый.

Марсель Пруст (1922)

И завтра

Приходит. Таков мир. Таков наш удел.

Уистен Хью Оден (1936)

1. Машина

В молодости я скептически относился к будущему и видел в нем один только потенциал, некое положение вещей, которое может возникнуть, а может и не возникнуть, — и, вероятно, никогда не наступит.

Джон Бэнвилл[1] (2012)

Человек стоит в конце продуваемого насквозь коридора, известного также как XIX век, и в мерцающем свете масляной лампы рассматривает какую-то машину из никеля и слоновой кости с латунными поручнями и кварцевыми переключателями — приземистое уродливое сооружение, к тому же немного не в фокусе. Несчастному читателю трудно представить его себе, несмотря на длинный список частей и материалов. Наш герой что-то делает с машиной, подкручивает какие-то винты, подливает немного масла, садится в седло и обеими руками хватается за какой-то рычаг. Он отправляется в путешествие. И мы с вами, кстати говоря, тоже. Когда он поворачивает рычаг, время срывается с якорей.

Сам человек выглядит неопределенно, он почти лишен каких бы то ни было черт. Серые глаза и бледное лицо — вот, пожалуй, и все, что мы знаем о его внешности. У него нет даже имени. Это просто Путешественник во Времени («будем называть его так»). Время и путешествие: до сих пор никто не додумался соединить эти слова. А машина? Учитывая седло и ручки, это какой-то велосипед в фантастическом антураже. Все вместе — изобретение молодого энтузиаста по фамилии Уэллс, который подписался инициалами, Г. Д., потому что считает, что это выглядит солиднее, чем имя Герберт. Родные зовут его Берти. Он пытается стать писателем. Это современный до мозга костей человек, он верит в социализм, свободную любовь и велосипеды[2]. Гордый член туристического клуба велосипедистов, он разъезжает по долине Темзы вверх и вниз на сорокафунтовом аппарате с трубчатой рамой и пневматическими шинами, наслаждаясь процессом управления этой замечательной машиной: «Воспоминание о движении еще какое-то время живет в мышцах твоих ног, так и кажется, что они продолжают крутить педали». В какой-то момент он видит в газете рекламу хитроумного приспособления под названием «домашний велосипед Хакера»: это стационарная стойка с резиновыми колесами, позволяющая человеку крутить педали для тренировки и никуда при этом не ехать. То есть никуда не ехать в пространстве. Колеса крутятся, время идет.

На горизонте маячило начало XX века — календарная дата, вызывавшая апокалиптические ожидания. Альберт Эйнштейн еще только учился в мюнхенской гимназии. Еще оставалось время до 1908 г., когда немецкий математик польского происхождения Герман Минковский[3] озвучил свою радикальную идею: «Начиная с настоящего момента пространство само по себе и время само по себе обречены растаять до состояния теней, и только союз этих двух сущностей сохранит какую-то независимую реальность». Герберт Уэллс пришел к этой идее первым, но, в отличие от Минковского, не пытался объяснить все на свете. Он просто хотел придумать сколь-нибудь правдоподобный сюжетный ход для фантастического рассказа.

Сегодня мы умеем путешествовать во времени легко и прекрасно — в мечтах и в произведениях искусства. Это путешествие ощущается нами как старая литературная традиция, корни которой уходят в древнюю мифологию. Нам кажется, что эта традиция стара, как боги и драконы. Это не так. Хотя древние придумали бессмертие, перерождение и земли мертвых, машина времени была выше их понимания. Путешествие во времени — фантазия новой эры. Когда Уэллс в своей комнате, освещенной масляной лампой, изобрел машину времени, он изобрел вместе с ней и новый образ мыслей.

Почему не раньше? Почему именно теперь?

Путешественник во Времени начинает свое повествование с ученой лекции. Или это просто болтовня? Он собирает друзей в гостиной у камина, чтобы объяснить, что все, что они знают о времени, не соответствует истине. Его друзья — характерные типы из кастингового агентства: Доктор, Психолог, Редактор, Журналист, Молчаливый Гость, Очень Молодой Человек и Провинциальный Мэр, а также всеобщий любимец-простак, «рыжеволосый Филби, большой спорщик».

«Прошу вас слушать меня внимательно, — инструктирует Путешественник во Времени этих персонажей. — Мне придется опровергнуть несколько общепринятых представлений. Например, геометрия, которой вас обучали в школах, построена на недоразумении…» Школьная геометрия — геометрия Евклида — имеет три измерения, те, что мы видим: длину, ширину и высоту.

Естественно, слушатели в сомнениях. Путешественник во Времени продолжает поучать по-сократовски[4]. Он бьет их логикой. Они слабо сопротивляются.

— Вы, без сомнения, знаете, что математическая линия, линия без толщины, воображаема и реально не существует. Учили вас этому? Вы знаете, что не существует также и математической плоскости. Все это чистые абстракции.

— Совершенно верно, — подтвердил Психолог.

— Но ведь точно так же не имеет реального существования и куб, обладающий только длиной, шириной и высотой…

— С этим я не могу согласиться, — заявил Филби. — Без сомнения, твердые тела существуют. А все существующие предметы…

— Так думает большинство людей. Но подождите минуту. Может ли существовать вневременной куб?

— Не понимаю вас, — сказал Филби [как и положено по роли].

— Можно ли признать действительно существующим кубом то, что не существует ни единого мгновения?

Филби задумался.

— А из этого следует, — продолжал Путешественник во Времени, — что каждое реальное тело должно обладать четырьмя измерениями: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования.

Ага! Четвертое измерение! Некоторые особенно умные математики на континенте уже поговаривали, что три евклидовы измерения — не все, что существует на свете, и не конец игры. Были уже Август Мебиус, чья знаменитая лента[5] представляла собой двумерную поверхность, перекрученную в третьем измерении, и Феликс Клейн, чья бутылка[6] с петлями намекала на четвертое измерение. Были уже Гаусс, Риман и Лобачевский, мыслившие, что называется, нестандартно, вне рамок. Для геометров четвертое измерение представляло собой неизвестное направление, перпендикулярное (ортогональное) всем трем известным. Может ли кто-нибудь представить себе это? Что это за направление? Даже в XVII веке английский математик Джон Уоллес называл их «чудищем в природе, менее вероятным, чем какая-нибудь химера или кентавр». Однако математики находили чем дальше, тем больше применений для концепций, лишенных физического смысла. Они играли свои партии в абстрактном мире, не беспокоясь, что те, возможно, не описывают никаких свойств реальности.

Под влиянием этих геометров школьный учитель Эдвин Эбботт Эбботт[7] в 1884 г. опубликовал небольшой фантастический роман «Флатландия: роман о многих измерениях» (Flatland: A Romance of Many Dimensions), в котором двумерные существа пытаются осмыслить своими двумерными мозгами возможность существования третьего измерения. А в 1888 г. Чарльз Говард Хинтон[8], зять логика Джорджа Буля, придумал для четырехмерного аналога куба слово «тессеракт». Четырехмерное пространство, заключенное в этот объект, он назвал гиперобъемом и населил гиперобъем гиперконусами, гиперпирамидами и гиперсферами. Свою книгу, посвященную всему этому, Хинтон без лишней скромности озаглавил «Новая эра в мышлении» (A New Era of Thought). Он предположил, что это загадочное, не-вполне-видимое четвертое измерение может помочь нам разгадать тайну сознания. «На самом деле мы, должно быть, четырехмерные создания, иначе не могли бы думать о четырех измерениях», — рассуждал он. Чтобы создавать мысленные образы мира и себя самих, мы должны обладать особыми молекулами мозга: «Не исключено, что эти молекулы обладают способностью четырехмерного движения, что они могут совершать четырехмерные движения и образовывать четырехмерные структуры».

Некоторое время в Викторианской Англии четвертое измерение служило своеобразным клише, убежищем для всего загадочного, невиданного, духовного — для всего, что, казалось, все время маячило где-то на краю поля зрения. Рай вполне может находиться в четвертом измерении. В конце концов, наверху астрономы со своими телескопами его не видят. Четвертое измерение служило тайным убежищем всем фантазерам и оккультистам. «Мы стоим на пороге Четвертого Измерения; вот что это такое!» — заявил в 1893 г. скандальный журналист Уильям Стид[9], служивший редактором в Pall Mall Gazette. Он объяснил, что все это можно выразить математическими формулами и представить себе («если у вас живое воображение»), но невозможно реально увидеть — по крайней мере, невозможно «для смертного». Это место, «отблески которого мы видим время от времени в тех явлениях, что совершенно не объяснимы никакими законами трехмерного пространства». К примеру, ясновидение. И телепатия. Свой отчет он подал в Физическое исследовательское общество для дальнейшего изучения. Девятнадцать лет спустя он поднялся на борт «Титаника» и утонул в море.

По сравнению с ним Уэллс выглядит таким трезвомыслящим, таким простым. Никакой мистики, четвертое измерение — это не мир теней. Это не рай, но это и не ад. Это время.

Что такое время? Не что иное, как еще одно направление, ортогональное к остальным. Только и всего. Просто никто до сих пор не сумел этого понять — до Путешественника во Времени. «Вследствие прирожденной ограниченности нашего ума… мы склонны не замечать этого, — хладнокровно объясняет он. — Нет никакой разницы между временем и любым из трех измерений пространства, за исключением того, что именно вдоль него движется наше сознание».

Через удивительно короткое время этому представлению о времени суждено было стать общепринятым и классикой теоретической физики.

Откуда взялась эта идея? Как говорится, что-то витало в воздухе. Много позже Уэллс пытался вспомнить:

Во Вселенной, в которой мой мозг обитал в 1879 г., не было никакой чепухи насчет того, что время — это пространство или что-то в этом духе. Было три измерения, вверх и вниз, вперед и назад, вправо и влево, и я ни разу не слышал о каком бы то ни было четвертом измерении до 1884 г. или около того. Да и тогда я принял это за шутку.

Очень остроумно. Люди XIX века иногда, как это свойственно людям, задавались вопросом: «Что такое время?» Вопрос этот возникает у человека в самых разных ситуациях и контекстах. Скажем, вы хотите рассказать детям о Библии. Процитируем Educational Magazine за 1835 г.:

Стих 1. Вначале сотворил Бог небо и землю.

Что ты имеешь в виду, когда говоришь «начало»? Начало времени. — Но что такое время? Отмеренная порция вечности.

Но ведь каждый знает, что такое время. Это было правдой в те времена, это правда и сегодня. Но правда и то, что никто не знает, что такое время. Блаженный Августин сформулировал этот псевдопарадокс в IV веке, и с тех пор все его цитируют, намеренно или сами того не замечая:

Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю[10].

Исаак Ньютон упомянул в начале своих «Начал»[11], что каждый знает, что такое время, но затем продолжил рассказ, который изменил то, что знали все. Современный физик Шон Кэрролл (большой шутник) говорит: «Каждый знает, что такое время. Это то, что мы узнаем, глядя на часы». Он говорит также: «Время — это ярлычок, который мы наклеиваем на различные моменты жизни окружающего мира». Физики, вообще, любят наклеивать ярлыки. Рассказывают, что Джон Арчибальд Уилер[12] сказал: «Время — это способ, при помощи которого природа не позволяет всем событиям происходить одновременно», но известно, что Вуди Аллен тоже это сказал, а Уилер признавался, что нашел эту надпись в техасском мужском туалете[13].

Ричард Фейнман[14] скаламбурил: «Время — это то, что происходит, когда больше ничего не происходит. — И продолжил: — Возможно, было бы неплохо, если бы мы смирились с тем фактом, что время — одна из тех вещей, которые мы, вероятно, не можем определить (дать определение, как в словаре), и просто сказали бы, что время — это то, что мы и так знаем: то, сколько нам приходится ждать».

Когда Августин размышлял о времени, единственное, в чем он был уверен, — то, что время — это не пространство. «И однако, Господи, мы понимаем, что такое промежутки времени, сравниваем их между собой и говорим, что одни длиннее, а другие короче». Мы измеряем время, говорил он, хотя часов у него не было. «Мы измеряем время, только пока оно идет, так как, измеряя, мы это чувствуем. Но кто может измерить прошлое, которого уже нет, или будущее, которого еще нет?» Невозможно измерить то, чего еще нет, считал Августин, как и то, что уже ушло.

Во многих — но не во всех — культурах люди говорят о прошлом как о том, что находится позади них, тогда как будущее всегда впереди. И зрительно они представляют его себе так же. «Забывая о том, что остается позади, и весь устремляясь к тому, что впереди, я спешу к цели», — говорит апостол Павел. Представлять будущее или прошлое как некое «место» уже означает заниматься сравнением. Есть ли во времени разные «места», как в пространстве? Сказать «да» означает утверждать, что время похоже на пространство. «Прошлое — как чужая страна: там все делают не так». Будущее тоже. Если время — это четвертое измерение, то это потому, что оно похоже на остальные три: его можно представить себе в виде прямой; его протяженность можно измерить. Тем не менее в других отношениях время не похоже на пространство. Четвертое измерение отличается от трех остальных. Там все делают иначе.

Кажется естественным воспринимать время как нечто пространствоподобное. К этому подталкивают и языковые особенности. Слов у нас не так уж много. Слова до и после вынужденно исполняют двойную функцию, служа предлогами как пространства, так и времени. «Время — это иллюзия движения», — сказал Томас Гоббс[15] в 1655 г. Чтобы отмерять время, считать его, «мы используем то или иное движение, как движение Солнца, или часов, или песка в песочных часах». Ньютон считал, что время абсолютно не похоже на пространство — в конце концов, пространство остается всегда недвижимым, тогда как время течет равномерно, не обращая внимания ни на что внешнее, и иначе еще называется продолжительностью, — но его математика порождала неизбежную аналогию между временем и пространством. Их можно использовать как оси на графике. К XIX веку философы, особенно немецкие, стремились получить хоть какой-нибудь сплав времени и пространства. Артур Шопенгауэр писал в 1813 г.: «В одном только времени все следует одно за другим, в одном только пространстве все располагается бок о бок. Соответственно, только при совмещении пространства и времени возникает представление сосуществования». Время как измерение начинает потихоньку проглядывать в тумане. Математики его уже видят, да и техника посодействовала. Для любого, кто видел, как поезд ломится сквозь пространство по заранее согласованному расписанию — согласованному при помощи электрического телеграфа, побеждающего само время, — время оживало, становилось конкретным и пространственным. «Может показаться странным „сплавлять“ время и пространство», — писала газета Dublin Review.

Так что уэллсовский Путешественник во Времени может говорить с полным убеждением: «Ученые отлично знают, что время — только особый вид пространства. Вот перед вами самая обычная диаграмма, кривая погоды. Линия, по которой я веду пальцем, показывает колебания барометра… Но также несомненно, что колебания ртути в нем абсолютно точно определяются нашей линией, и отсюда мы должны заключить, что такая линия была проведена в четвертом измерении — во времени».

В новом столетии все казалось новым; физики и философы смотрели на время, которое часто писали с заглавной буквы, новыми глазами. Через 25 лет после «Машины времени» представитель нового реализма философ Сэмюэл Александер[16] сформулировал это так:

Если бы меня попросили назвать самую характерную черту мысли последних 25 лет, мне следовало бы ответить: открытие Времени. Я не имею в виду, что до сего дня мы не были знакомы со Временем. Я имею в виду, что мы только недавно начали в наших рассуждениях воспринимать Время всерьез и понимать, что Время так или иначе есть важнейшая составляющая состояния вещей.



Что такое время? Машина времени, возможно, поможет нам это понять.

Уэллс не читал Шопенгауэра, да и философские размышления были не в его стиле. Его идеи относительно времени подпитывались Лайелем[17] и Дарвином, которые сумели прочитать погребенные геологические пласты, запечатлевшие в себе эпохи Земли и эпохи жизни. Он изучал зоологию и геологию, когда учился за казенный счет в педагогическом училище (на учителя физики) и Королевском горнотехническом училище, и эти предметы побудили его рассматривать мировую историю как бы с большой высоты — вместе с забытыми эпохами, как постепенно разворачивающуюся панораму, «некрупные цивилизации, основанные на пешем передвижении и конной тяге, а также ручном производстве, достигли вершины в XVII–XVIII вв.; тогда благодаря механическим изобретениям изменился темп и масштаб жизни». Геологическое время, внезапно расширившись до неимоверных размеров, разрушило прежнее ощущение исторического времени, в котором убедительно рассказывалось, что миру шесть тысяч лет. Очень уж сильно различались масштабы. История человечества терялась на этом фоне.

«Земля, какие перемены / Видала ты! — писал Теннисон. — Холмы лишь тени, формы зыбки / И все непрочно…» Не так давно появилась новая наука под названием археология — грабители могил и охотники за сокровищами на службе познания. Археологи, раскапывая, извлекали на свет божий погребенную историю. В Ниневии, в Помпеях, в Трое вскрывали гробницы; прошлые цивилизации являлись на свет, застывшие в камне, но во всем подобные живым. Археологические раскопки порождали готовые диаграммы, где время было видимым измерением.

Пласты времени, хотя и менее очевидные, любой человек мог увидеть всюду вокруг себя. Путешественники, проносящиеся мимо в железнодорожных поездах, влекомых силой пара, выглядывали в окно и видели древний ландшафт, где крестьянин пахал на волах, как в Средние века, где лошади тянули повозки и боронили поля, но небо уже рассекли на части телеграфные провода. Это породило новую путаницу в мозгах и даже расстройство — назовем его темпоральным диссонансом.

В первую очередь текущее время стало необратимым, неотвратимым и неповторимым. Прогресс двигался вперед — это замечательно, если вы технический оптимист. Циклическое время, ветры времени, вечное возвращение, колесо жизни… Все это стало вдруг романтической чепухой, уделом поэтов и ностальгирующих философов.

Герберту, младшему сыну лавочника и бывшей горничной, повезло попасть в Учительскую школу, позже переименованную в Королевский колледж естественных наук. Подростком он три несчастных года провел учеником в мануфактурной лавке. Теперь же, в новом пятиэтажном здании колледжа, оборудованном лифтом, он изучал элементарную биологию под руководством («в тени») Томаса Гексли, знаменитого дарвиниста, — Уэллс считал его могучим поборником свободомыслия, который храбро сражается с церковниками и невеждами, устанавливает факты эволюции по коллекциям окаменелостей, собранным с великим трудом и тщанием, и эмбриологическим материалам, складывает «великую головоломку» и восстанавливает древо жизни. Это был самый информативный и познавательный год его жизни: «грамматическая верность формы и критическое отношение к факту». Физика была ему менее интересна, и позже он мало что помнил из этого курса, кроме собственной неловкости при попытке смастерить барометр из стеклянной трубки и случайных кусков латуни и дерева.

После окончания Учительской школы Уэллс некоторое время и правда зарабатывал на жизнь преподаванием, пока не «рухнул» (так он выразился) в литературную журналистику. На этом поприще нашлось применение тем высокопарным ученым рассуждениям, которые так нравились ему в Дискуссионном клубе. В эссе для Fortnightly Review под названием «Новое открытие единичного» (The Rediscovery of the Unique) он торжественно разбирал по косточкам «ряд сменяющих друг друга взглядов, которые мы называем ходом человеческой мысли». Его следующее эссе — «Жесткая Вселенная» (The Universe Rigid) — грозный редактор этого журнала Фрэнк Харрис объявил невразумительным, после чего вызвал 24-летнего автора к себе в кабинет и выбросил рукопись в корзину для бумаг. Описанная в эссе жесткая Вселенная, кстати, представляла собой конструкт из четырех измерений вроде каменного блока. Говорилось, что он не меняется со временем, потому что время у него внутри, оно встроено в него изначально.

Четырехмерная система отсчета неизбежно — можно сказать, с железной необходимостью — порождала жесткую Вселенную. В те дни для человека, верящего в законы физики — а студенты Учительской школы, безусловно, в них верили, — было очевидно, что будущее строго следует из прошлого. Уэллс предлагал разработать «универсальную диаграмму», по которой все явления можно будет вывести логически.

Начиналось все с однородно распределенного эфира в бесконечном пространстве тех дней, а затем с места сдвигалась какая-то одна частица. Если бы Вселенная была жесткой, и потому неизменной, характер мира в последующем полностью зависел бы, я утверждаю на строго материалистических основаниях, от скорости этого первоначального толчка.

А что потом? Хаос!

Возмущение распространялось бы во все стороны со всевозрастающей сложностью.

Эдгар Аллан По, которого тоже вдохновляли научные рассуждения, писал в 1845 г.: «Как мысль не может исчезнуть бесследно, так и каждое действие не может не иметь бесконечных последствий». В рассказе «Могущество слов» (The Power of Words), опубликованном в Broadway Journal, некие придуманные им ангелы объясняют:

Пошевелив рукою, когда ты был жителем Земли, ты возбуждал колебания в окружающем воздухе. Колебания распространялись и передавались каждой частице земной атмосферы, которая с тех пор и навсегда была приведена в движение единственным движением руки. Земным математикам хорошо известно это явление.

Реальным математиком, которого имел в виду По, был архиньютонианец Пьер-Симон маркиз де Лаплас, для которого прошлое и будущее были не чем иным, как физическими состояниями, жестко связанными с неумолимой механикой законов физики. Настоящее состояние Вселенной (писал он в 1814 г.) представляет собой «результат ее прошлого и причину ее будущего»[18]. Вот вам жесткая Вселенная:

Представим себе на мгновение ум, способный постигнуть все движущие силы природы и соответствующие им состояния живых существ, притом настолько огромный, что может анализировать всю эту информацию. Этому уму известна общая формула, описывающая движения самых крупных тел Вселенной и мельчайших частиц, и для него нет неопределенности ни в будущем, ни в прошлом[19].

Некоторые и раньше верили в такой ум и называли его «Бог». Для Него не должно быть неопределенного или невидимого. Сомнение — для нас, смертных. Будущее, как и прошлое, должно быть открыто Его глазам. (Или нет? Может быть, Бога устраивает наблюдение за развитием его творения. Не исключено, что терпение входит в число божественных добродетелей.)

Этому высказыванию Лапласа суждена была более долгая жизнь, чем всем остальным его работам, вместе взятым. Оно то и дело всплывает в философствованиях следующих двух столетий. Всякий раз, когда начинается разговор о судьбе, свободе воли или детерминизме, маркиз тут как тут. Хорхе Луис Борхес упоминает его «фантазии»: «…Что нынешнее состояние Вселенной, в теории, сводится к формуле, из которой Некто мог бы вывести целиком будущее и прошлое».

Путешественник во Времени придумывает всезнающего наблюдателя:

Для какого-нибудь всезнающего наблюдателя не было бы забытого прошлого — не было бы ни одного отрезка времени, который выпал бы из реальности, — и не было бы неопределенного будущего, которое только еще предстоит узнать. Видя все настоящее, всезнающий наблюдатель точно так же видел бы все прошлое и все неизбежное будущее одновременно. В самом деле, настоящее и прошлое, и будущее не имели бы для такого наблюдателя смысла: он всегда видел бы в точности одно и то же. Он видел бы, что называется, жесткую Вселенную, заполняющую собой пространство и время, — Вселенную, в которой все всегда одинаково[20].

«Если бы „прошлое“ означало что-нибудь, — заключает он, — оно означало бы взгляд в определенном направлении; тогда как „будущее“ означало бы взгляд в противоположную сторону».

Жесткая Вселенная — это тюрьма. Только Путешественник во Времени может назвать себя свободным.

2. Конец века

Ваше тело движется всегда в настоящем, на грани между прошлым и будущим. Но ваш ум более свободен. Он может думать, и тогда он в настоящем. Он может вспоминать, и вот он уже в прошлом. Он может воображать, и вот он уже в будущем, в том из всех возможных вариантов будущего, какой ему больше нравится. Ваш ум может путешествовать сквозь время!

Эрик Фрэнк Рассел (1941)

Можете ли вы, читатель, человек XXI века, припомнить, когда вы впервые услыхали о путешествиях во времени? Сомневаюсь. Сюжеты путешествий во времени можно встретить в популярных песнях, в телерекламе, на обоях, наконец. С утра до вечера герои детских мультфильмов и взрослых фэнтези-фильмов снова и снова изобретают машины времени, врата, двери и окна, не говоря уже о кораблях времени и специальных шкафах, автомобилях фирмы DeLorean и полицейских будках. Анимационные персонажи путешествуют во времени с 1925 г.: в мультфильме «Кот Феликс играет со временем»[21] отец Время соглашается отправить несчастного Феликса назад в далекое время, населенное пещерными людьми и динозаврами. В 1944 г. в одном из эпизодов мультсериала «Веселые мелодии» Элмер Фадд[22] во сне отправляется в будущее — «когда услышишь звук гонга, будет ровно 2000 год», — где газетный заголовок сообщает ему, что «на смену телевидению идет ароматовидение». К 1960 г. в мультсериале «Приключения Рокки и Бульвинкля» пес по имени Мистер Пибоди и усыновленный им мальчик Шерман[23] отправлялись при помощи машины WABAC в прошлое, чтобы разобраться с Вильгельмом Теллем и Бедовой Джейн, а в следующем году Дональд Дак совершил свое первое путешествие в доисторические времена, чтобы изобрести колесо. Появилась машина возврата — средство поиска пропавших страниц в интернете, — и вот герой комедийного сериала говорит: «Дейв, не связывайся с тем, кто управляет возвратной машиной. Я могу так ее настроить, что получится, что ты вообще не родился».

Дети с малолетства узнают о вихрях времени и камешках, позволяющих путешествовать во времени. Гомер Симпсон случайно превращает тостер в машину времени. Никакие объяснения уже не нужны. Мы переросли нужду в профессорских лекциях, где подробно рассказывалось бы о четвертом измерении. Что здесь непонятного?

В Китае Государственная администрация радио, кино и телевидения в 2011 г. выпустила официальное предупреждение и разоблачение путешествий во времени. Власти обеспокоены тем, что подобные выдумки вмешиваются в историю: «Они создают мифы, изобретают чудовищные и причудливые заговоры, пользуются абсурдной тактикой и даже пропагандируют феодализм, суеверия, фатализм и переселение душ». Глобальная культура тоже впитала в себя сюжеты и клише путешествий во времени. В фильме «Луковые новости»[24] фотография мужчины с электронной сигаретой футуристического вида становится поводом для статьи о путешествующем во времени солдате удачи с внеземной военной подготовкой. Чтобы узнать его историю, достаточно бросить один взгляд на этот портрет: «Судя по его холодности и спокойствию, а также по тому факту, что он вдыхает, кажется, электронный дым из какой-то блестящей черной мех-сигареты, я могу судить, что этот парень прибыл сюда из далекого будущего, чтобы поймать какого-то опасного цифр-заключенного, — объясняет случайный зевака. — Представьте, сколько всего он знает о будущих событиях. Вероятно, он мог бы поделиться с нами информацией о множестве поразительных тайн, если бы мы осмелились спросить». Другие зеваки рассуждают, что его солнцезащитные очки скрывают продвинутую зрительную кибернетику и что он пересекает пространственно-временной континуум, вооруженный импульсным ружьем или генной пушкой. «Дальше зрители с растущей тревогой начали рассуждать о том, что само присутствие этого мужчины в баре может каким-то образом стать причиной какого-нибудь необратимого временного парадокса».

Но путешествия во времени принадлежат не только популярной культуре. Мем путешествия во времени вездесущ. Нейробиологи исследуют мысленные путешествия во времени, известные в более наукообразном варианте как хронестезия. Любая дискуссия о метафизике перемен и причинности редко обходится без обсуждения путешествий во времени и их парадоксов. Путешествия во времени проникают в философию и заражают современную физику.

Неужели мы потратили целое столетие на постройку яркого воздушного замка? Неужели утратили всякий контакт с простой истиной о времени? Или все наоборот: может быть, исчезли шоры, ограничивающие наш взгляд, и у нас наконец как у биологического вида развивается способность видеть прошлое и будущее в их настоящем виде и понимать их такими, какие они есть? Мы многое узнали о времени, и не только из научных источников.

Очень странно поэтому сознавать, что путешествиям во времени — самой концепции таких путешествий — едва исполнилось 100 лет. Термин этот впервые появился в английском языке в 1914 г.[25] — обратным словообразованием от уэллсовского «Путешественника во Времени». Человечество каким-то загадочным образом жило тысячи лет, не задаваясь вопросом: что, если бы я мог отправиться в будущее? Как выглядел бы мир? Что, если бы я мог отправиться в прошлое, — мог бы я изменить историю? Эти вопросы не возникали.

Сейчас «Машина времени» — одна из тех книг, которые каждый из нас, кажется, когда-то читал (и неважно, соответствует ли это действительности). Может быть, вы видели фильм 1960 г. с красавчиком Родом Тейлором в роли Путешественника во Времени (ему нужно было хоть какое-нибудь имя, поэтому его называли Джорджем). Машина там никому бы не напомнила велосипед. Босли Кроутер[26] в New York Times назвал эту машину времени «архаичным вариантом летающей тарелки». Мне она напоминает какие-то санки в стиле рококо с красным плюшевым креслом. И судя по всему, не только мне. «Всякий знает, как выглядит машина времени, — пишет физик Шон Кэрролл. — Это что-то похожее на салазки в стиле стимпанк с красным бархатным креслом, вспыхивающими огнями и гигантским вращающимся колесом сзади». В фильме присутствует также возлюбленная Путешественника во Времени — Уина, вялая крашеная блондинка из 802 701 г., которую играла Иветт Мимо.

Джордж спрашивает Уину, часто ли люди ее времени думают о прошлом. «Никакого прошлого нет», — отвечает та без видимой убежденности. Думают ли они о будущем? «Никакого будущего нет». Ну хорошо, она живет в настоящем. Кстати говоря, огонь к тому времени полностью забыт, но у Джорджа, к счастью, есть спички. «Я всего лишь механик-любитель», — скромно говорит он, но ему явно хочется немного просветить свою пассию.

Кстати говоря, когда Уэллс писал свою фантастику, технология кино едва-едва маячила на горизонте, и он взял ее на заметку. (Велосипед не был единственным образцом современной техники, которым вдохновлялся писатель.) В 1879 г. пионер покадровой фотосъемки Эдвард Мейбридж изобрел устройство — он назвал его зоопраксископом — для проецирования последовательных изображений, способных дать иллюзию движения. Эти изображения выявили новый, прежде невиданный аспект времени. Начинание подхватил и Томас Эдисон со своим кинетоскопом. Во Франции он встретился с Этьен-Жюлем Маре, создававшим в то время хронофотографию. Вскоре за ними последовали Луи и Огюст Люмьеры со своим синематографом. К 1894 г. Лондон уже развлекал толпы народа в первом салоне с кинетоскопом на Оксфорд-стрит; Париж тоже обзавелся таким салоном. Так что когда Путешественник во Времени начал свои странствия, проходили они так:

Я повернул рычаг до отказа. Сразу наступила темнота, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение вновь стало светло. Я неясно различал лабораторию, которая становилась все более и более туманной. Вдруг наступила ночь, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее. У меня шумело в ушах, и странное ощущение падения стало сильнее. <…> Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз. В секунды потемнения я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя свои фазы от новолуния до полнолуния, видел слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться так со все возрастающей скоростью, день и ночь слились наконец в сплошную серую пелену[27].

Так или иначе, изобретения Герберта Уэллса украшают все без исключения последующие истории про путешествия во времени. Описывая такое путешествие, автор либо отдает долг «Машине времени», либо шарахается даже от ее тени. Уильям Гибсон[28], попытавшийся в XXI веке заново, в который уже раз, изобрести путешествия во времени, познакомился с творением Уэллса еще в детстве, в сборнике комиксов «Иллюстрированная классика» за 15 центов; к тому моменту, когда он посмотрел кино, он уже считал машину времени своей собственностью, «частью растущей личной коллекции альтернативных Вселенных»:



Я тогда воображал ее себе как какое-то немыслимо сложное механическое устройство, которое я даже представить себе никогда не смогу в действии… Я подозревал, не признаваясь в этом даже себе, что путешествие во времени — это, возможно, волшебство того же порядка, что и способность укусить себя за локоть (что когда-то, в самом начале, казалось мне вполне возможным).

На 77-м году жизни Уэллс попытался вспомнить, как зародилась у него эта идея, — и не смог этого сделать. Вот если бы можно было перенести сознание на машине времени в те годы… Он и сам сформулировал это почти так же. Его мозг застрял в его эпохе. Необходимо было вспомнить инструмент, без которого вспоминать не получалось. «Я пытался на протяжении целого дня или даже двух восстановить состояние своего мозга, каким он был году в 1878-м или 1879-м… Невозможно распутать… Старые идеи и впечатления уже приведены в соответствие с новым материалом, уже использованы для создания нового оборудования». И все же, если можно сказать, что какая-то история сама просилась на свет, то это была «Машина времени».

Она стекала с кончика его пера несколько лет, иногда каплями, иногда целыми потоками. Ее первым воплощением стала фантастическая повесть «Аргонавты Времени», вышедшая в трех частях в Science Schools Journal — периодическом издании, которое основал сам Уэллс в Учительской школе. Он выбрасывал эту повесть и переписывал ее заново по крайней мере дважды. Уцелели небольшие отрывки ранних вариантов: «Представьте себе, как я, Путешественник во Времени, первооткрыватель Будущности (будущности — ни много ни мало!), вцепился без памяти в свою машину времени. Лицо мое было залито слезами, я захлебывался от рыданий и ужасно боялся, что никогда больше не увижу людей».

В 1894 г. автор оживил «старый труп», которым уже казалась та повесть, и выпустил в журнале National Observer серию анонимных рассказов, а затем подготовил почти окончательный вариант, получивший наконец название «Машина времени», для сериальной публикации в New Review. Героя там звали доктор Моисей Небогипфель, Ph.D., F.R.S, N.W.R., PAID, и был он «невысокого роста, тощий, с нездоровым цветом лица… прямой нос, тонкие губы, высокие скулы и острый подбородок… его чрезвычайная худоба… большие ищущие серые глаза… феноменально широкий и высокий лоб». Позже Небогипфель превратился в Философа-изобретателя, а затем в Путешественника во Времени. Но при этом образ его не развивался, а тускнел. Он лишился не только почетных степеней и званий, но даже имени. С него слетели все яркие краски, и остался незаметный, ничем не примечательный человек, полупрозрачный дух.

Естественно, Берти казалось, что это он стремится к чему-то и пытается чего-то достичь: учится ремеслу, расправляется с черновиками, заново обдумывает и переписывает текст по ночам при свете парафиновой лампы. Конечно, он трудился. Но давайте лучше скажем, что здесь ведущую роль играла сама история, сам сюжет. Пришло время для путешествий во времени. Дональд Бартелм[29] предлагает рассматривать писателя как «способ произведения быть написанным, как своего рода молниеотвод для скопившихся атмосферных возмущений, как какого-то св. Себастьяна, принимающего в свою истерзанную грудь стрелы актуальности». Возможно, это звучит как мистическая метафора или проявление ложной скромности, но многие писатели говорят о чем-то подобном, и, кажется, говорят всерьез. Энн Битти утверждает, что Бартелм выдает профессиональный секрет:

Писатели не рассказывают неписателям, как их настигает удар молнии, не говорят о том, что они служат проводниками, что они уязвимы. Иногда, правда, они говорят об этом между собой — о том, как книга пишет себя сама. Я считаю, что это поразительная концепция, которая не только приписывает словам (книге) сознание и тело, но и дает им власть преследовать человека (писателя). Сюжеты это умеют.

Сюжеты как паразиты в поисках хозяина, или, иными словами, мемы. Стрелы актуальности.

«Литература — это откровение, — говорил Уэллс. — Современная литература — это некрасивое откровение».

Для Уэллса объектом интереса, граничащего с одержимостью, было будущее — это туманное, недостижимое место. «Так что с каким-то безумием, все сильнее охватывавшим меня, я бросился в будущность», — говорит Путешественник во Времени. Большинство людей, писал Уэллс, — «преобладающий тип, тип большинства живущих людей» — никогда не думают о будущем. Или, если думают, то видят его «как некое пустое небытие, на котором надвигающееся настоящее в надлежащий момент напишет события». (За знаком знак чертит бессмертный рок перстом своим[30].) Более современный тип человека — «креативный, организующий или властный тип» — видит в будущем главную причину существования: «Произошли события, говорит юрист, поэтому мы здесь. Творческий человек говорит: мы здесь, потому что предстоят события». Уэллс, конечно, надеялся воплотить в себе этот творческий тип, всегда смотрящий вперед. И чем дальше, тем больше у него становилось единомышленников.

В минувшие времена людей практически никогда — разве что очень-очень редко, промельком, — не посещали мысли о визитах что в будущее, что в прошлое. Эта мысль просто не приходила в голову, поскольку была слишком далека от повседневной жизни. Даже путешествия в пространстве были по современным нормам делом нечастым и — до появления железных дорог — медленным.

Если поднапрячься, можно все же отыскать несколько спорных примеров ранних путешествий во времени, описанных еще до появления этого понятия. В древнеиндийском эпосе «Махабхарата» Какудми поднимается на небеса, чтобы встретиться с Брахмой, и обнаруживает по возвращении, что прошло много времени и все, кого он знал, умерли. Аналогичная судьба выпадает на долю древнего японского рыбака Урасимы Таро[31], который, отправившись в далекое путешествие, перепрыгнул, сам того не желая, в будущее. Так же и Рип ван Винкль[32]: можно сказать, что он, заснув, совершил путешествие во времени. Встречались также путешествия во времени во сне при помощи галлюциногенов или гипноза. В литературе XIX века имеется один пример путешествия во времени с помощью послания в бутылке. Его автор — не кто иной, как По, описавший «странного вида рукопись», которую он обнаружил «в плотно закупоренной бутылке», плавающей в придуманном море, и подписанную датой: «На борту воздушного шара „Жаворонок“, 1 апреля 2848 г.».

Поклонники прошерстили все чердаки и подвалы литературной истории в поисках других примеров — предшественников путешествий во времени. В 1733 г. ирландский священник Сэмюел Мэдден издал книгу под названием Memoirs of the Twentieth Century («Мемуары о ХХ столетии») — антикатолическую критику в форме писем от британских чиновников, живущих 200 лет спустя. ХХ век в воображении Мэддена напоминает его собственное время во всех отношениях, за исключением того, что власть в мире принадлежит иезуитам. Книга была нечитаема даже в 1733 г. Мэдден сам уничтожил почти все экземпляры тысячного тиража, уцелело лишь несколько из них. Напротив, утопическое произведение под названием «Год две тысячи четыреста сороковой. Сон, которого, возможно, и не было» (L’an deux mille quatre cent quarante: rêve s’il en fût jamais) стало в предреволюционной Франции сенсационным бестселлером. Эту утопическую фантазию опубликовал в 1771 г. Луи-Себастьян Мерсье под сильным влиянием модного в то время философа Руссо[33]. (Историк Роберт Дарнтон помещает Мерсье в категорию Rousseau du ruisseau, или «бульварных Руссо».) Герою-рассказчику в произведении Мерсье снится, что он просыпается после долгого сна и обнаруживает у себя на лице морщины и большой нос. Ему 700 лет, и его ожидает знакомство с Парижем будущего. Что здесь нового? Изменилась мода — все носят свободные одежды, удобные туфли и странного вида шляпы. Общественные нравы тоже изменились. От тюрем и налогов давно отказались. Общество осуждает проституток и монахов. Бал правят равенство и разум. А главное, как указывает Дарнтон, «сообщество граждан» ликвидировало деспотизм. «Воображая будущее, — пишет историк, — читатель мог видеть также, как будет выглядеть настоящее, когда станет прошлым». Но Мерсье, веривший, что Земля плоская, а Солнце вращается вокруг нее, описывал не столько 2440-й, сколько 1789 г. Когда пришла революция, он объявил себя ее пророком.

Еще одно представление о будущем, тоже по-своему утопическое, появилось в 1892 г. — книга под названием Golf in the Year 2000; or, What Are We Coming To («Гольф в 2000 г., или К чему мы идем») шотландского гольфиста Дж. Маккаллоу (его имя затерялось в тумане времени). История начинается с того, что рассказчик после неудачной игры и большого количества теплого виски впадает в транс, а просыпается с длинной бородой. Какой-то человек мрачно сообщает ему текущую дату. «Сегодня, — и он сверился с карманным календарем, — 25 марта 2000 года». Да, к 2000 г. дело дошло до карманных календарей и электрических лампочек. Однако в некоторых отношениях, как обнаружил гольфист из 1892 г., мир все же шагнул вперед. В 2000 г. женщины одеваются как мужчины и делают всю работу, а мужчины свободны и могут ежедневно играть в гольф.

Путешествие сквозь время посредством гибернации — долгого сна — послужило и Вашингтону Ирвингу в его рассказе «Рип ван Винкль», и Вуди Аллену в его фильме 1973 г. «Спящий»[34] на близкий сюжет. Герой Вуди Аллена — тот же Рип ван Винкль со вполне современным набором неврозов: «Я не был у психоаналитика две сотни лет. Он был верным последователем Фрейда. Если бы все это время я продолжал у него лечиться, то сейчас, наверное, почти вылечился бы уже». Как по-вашему, это прекрасный сон или кошмар, если вы открываете глаза и выясняете, что все ваши современники уже умерли?

Сам Уэллс избавился от всякой машинерии в романе 1910 г. «Когда спящий проснется», который стал также первым фантастическим произведением о путешествиях во времени, где рассказывалось о прелестях сложного банковского процента и вековых накоплений. В любом случае перемещаться в будущее во сне мы все умеем и делаем это каждую ночь. По мнению Марселя Пруста, который был на пять лет моложе Уэллса и жил от него в 200 милях, ни одно место не обостряет восприятие времени сильнее, чем спальня. Спящий освобождается из-под власти времени, он плавает вне времени и дрейфует между озарением и растерянностью:

Спящий удерживает вокруг себя последовательность часов, порядок лет и миров. Он сверяется с ними инстинктивно при пробуждении и считывает в секунду место на земле, которое занимает, и время, прошедшее до его пробуждения. Но их ряды могут смешаться, спутаться… В первую минуту своего бодрствования он уже не будет знать, сколько сейчас времени, а будет думать, что только что лег… Затем путаница среди беспорядочно смешавшихся миров станет полной, и волшебное кресло отправит его полным ходом в путешествие сквозь время и пространство.

О путешествии здесь говорится метафорически. В конце концов, спящий протрет глаза и вернется в настоящее.

Машины совершеннее волшебных кресел и умеют больше. В последние годы XIX века новые технологии активно входили в культуру и оставляли на ней свой отпечаток. Новые отрасли производства пробуждали любопытство не только о будущем, но и о прошлом. Так что Марк Твен в 1889 г. придумал собственный вариант путешествия во времени, перенеся янки из Коннектикута в средневековое прошлое. Твен не утруждал себя научными объяснениями, но сопроводил все же свой рассказ парой высокопарных фраз: «Вы, конечно, слышали о переселении душ. А вот случалось ли вам слышать о перенесении тел из одной эпохи в другую?» Для «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» средством перемещения во времени служит удар по голове: Хэнк Морган, янки, получает по голове ломом и просыпается на зеленеющем поле. Перед ним стоит рыцарь в латах на лошади в яркой красно-зеленой попоне (лошадь, конечно же), напоминающей покрывало. Насколько далеко во времени его занесло, янки из Коннектикута выясняет в ходе следующего классического диалога:

— Это Бриджпорт? — сказал я, указывая на город.

— Камелот, — ответил он.

Хэнк — инженер на фабрике. Это важно. Он мастер на все руки и технофил, хорошо знакомый с новейшими изобретениями: взрывчаткой и переговорными трубами, телеграфом и телефоном. Автор, кстати, тоже был со всем этим знаком. Сэмюэл Клеменс установил в своем доме телефон Александра Грэма Белла в 1876-м — в том самом году, когда на него был выправлен патент, и на два года раньше, чем приобрел необычайную машину для механического письма — пишущую машинку Remington. «Я первым в мире применил печатную машинку в литературе», — хвастался он. Да, XIX век видел немало чудес.

Век пара и машин был в самом разгаре, мир стремительно сжимался в сетях железных дорог, электрическое освещение превращало ночь в нескончаемый день, а электрический телеграф уничтожал время и пространство (по крайней мере, так писали в газетах). Это и было истинной темой твеновского «Янки»: контраст между современной техникой и прежней аграрной жизнью. Их столкновение одновременно комично и трагично. Благодаря знакомству с астрономией янки обретает ореол колдуна. (При этом номинальный волшебник Мерлин разоблачается как шарлатан.) Зеркала, мыло и спички внушают благоговейный трепет. «Темная страна и не подозревала, что я насадил цивилизацию XIX века под самым ее носом!» — говорит Хэнк. Изобретением, достойно увенчавшим его триумф, стал порох.

Какое волшебство может принести с собой XX век? Насколько средневековыми, возможно, покажемся мы сами этим гордым гражданам будущего? Столетием раньше год 1800-й миновал без особых фанфар; никто не подозревал тогда, насколько иным может оказаться год 1900-й[35]. В целом осознание времени было смутным, по нашим хитроумным меркам. Нет никаких записей о праздновании «столетия» чего бы то ни было до 1876 г. (Лондонская газета Daily News сообщила: «Америка в последнее время сильно „остолетнилась“ — такое слово вошло в оборот только в этом году, после великого празднования. Столетний юбилей отмечался по всем штатам».) Выражения «рубеж столетий» не существовало до XX века. Теперь же, наконец, будущее становилось объектом интереса.

Нью-йоркский промышленник Джон Джейкоб Астор IV за шесть лет до наступления нового века опубликовал роман о будущем под названием «Путешествие в иные миры» (A Journey in Other Worlds). В нем он предсказывает к 2000 г. множество всевозможных технических новинок. Электричество, предсказывал он, заменит животных во всех средствах передвижения. Велосипеды будут оборудованы мощными батареями. Громадные высокоскоростные электрические фаэтоны станут бороздить земной шар, развивая такие высокие скорости, как 35–40 миль в час по сельским дорогам и более 40 по городским улицам. Мостовые для таких тяжелых и быстрых повозок начнут покрывать полудюймовыми листами стали поверх асфальта («хотя лошадиные копыта, возможно, скользили бы на таком покрытии, нашим колесам оно нисколько не мешает»). Очень продвинется фотография, уже не ограниченная черно-белой гаммой: «Сейчас несложно в точности воспроизвести цвета снятого объекта».

В 2000 г., по Астору, телефонные провода плотно опутают планету, их проложат под землей, чтобы никто никому не мешал, а по телефону можно будет видеть лицо говорящего. Вызывание дождя станет «абсолютно научным делом»: облака будут изготавливать при помощи взрывов в верхних слоях атмосферы. Люди научатся путешествовать сквозь пространство и смогут посещать планеты Юпитер и Сатурн благодаря новооткрытой антигравитационной силе под названием «апергия», «существование которой древние подозревали, но о которой так мало знали». Интересно? Обозревателю New York Times все это показалось «ужасно монотонным»: «Это роман о будущем, но он скучен, как роман о Средних веках». Астору не повезло еще в одном: он утонул вместе с «Титаником».

Как изображение идеализированного мира, своего рода утопия, книга Астора многим обязана книге Эдварда Беллами «Взгляд назад» (Looking Backward) — американскому бестселлеру 1887 г., действие которого тоже происходит в 2000 г. (Опять путешествие во времени при помощи долгого сна: герой впадает в транс на 113 лет.) Беллами жаловался на невозможность заглянуть в будущее. В рассказе «Мир слепца» (The Blindman’s World) он представил, что мы, земляне, единственные из всех разумных созданий Вселенной лишены способности предвидения, как если бы глаза у нас были только на затылках. «Ваше незнание времени собственной смерти представляется нам одной из самых печальных особенностей вашего состояния», — говорит загадочный гость. «Взгляд назад» породил целую волну утопий, за которой последовала волна антиутопий, и все они так футуристичны, что мы иногда забываем, что в оригинальной «Утопии» Томаса Мора действие происходило вовсе не в будущем — утопия была всего лишь далеким островом.

В 1516 г. никто не стал бы возиться с будущим. Оно было неотличимо от настоящего. А вот моряки тогда открывали далекие места и странные народы, поэтому отдаленное место прекрасно подходило для воплощения любой, самой живой фантазии автора. Лемюэль Гулливер не путешествовал во времени. Ему достаточно было посетить «Лапуту, Бальнибарби, Лаггнегг, Глаббдобдриб и Японию». Уильям Шекспир, воображение которого, кажется, не имело границ и который свободно путешествовал по волшебным островам и зачарованным лесам, ни разу не придумал другое время — да и не мог этого сделать. Прошлое и настоящее для него — одно: механические часы у него отбивают время в Риме времен Цезаря, а Клеопатра играет на бильярде. Его поразили бы сценические путешествия во времени, как у Тома Стоппарда в «Аркадии» и «Индийской туши»: представление в одном спектакле нескольких сюжетов, которые разворачиваются в разные эпохи, разделенные несколькими десятилетиями.

«Об этом стоит кое-что сказать, — пишет Стоппард в авторских заметках к „Аркадии“. — Действие пьесы перемещается между началом XIX века и настоящим временем, но происходит при этом в одной и той же комнате». Декорации в комнате перемещаются — книги, цветы, кружка с чаем, масляная лампа как будто проходят сквозь столетия при помощи невидимого портала. К концу пьесы все они собираются на столе: геометрические тела, компьютер, графин, стаканы, кружка с чаем, научные книги Ханны, книги Септимуса, два портфолио, подсвечник Томасины, масляная лампа, маргаритка, воскресные газеты… У Стоппарда все эти предметы на сцене — путешественники во времени.

Мы наработали себе чувство времени, которого недоставало нашим предкам. Как говорится, давно пора. 1900 г. принес с собой взрыв интереса к временам и датам. XX век вставал над миром, как новое солнце. «Прежде из чрева времени не появлялось столетия, чье приближение внушало бы такие высокие ожидания, такую всеобщую надежду, как то, что вместе с полночной литанией и светскими празднествами придет к нам всего через восемь дней», — писал автор редакционной колонки в Philadelphia Press. New York Morning Journal, принадлежавший Херсту, объявил себя «газетой двадцатого столетия». Нью-Йорк украсил Сити-Холл двумя тысячами красных, белых и голубых электрических лампочек, и председатель городского совета обратился к толпе: «Сегодня, когда часы пробьют двенадцать, нынешнее столетие подойдет к концу. Мы оглядываемся на него как на период, достижения науки и цивилизации которого нельзя охарактеризовать иначе, чем чудесные». В Лондоне Fortnightly Review предложил успевшему уже прославиться футуристу Герберту Уэллсу, которому тогда был 31 год, написать серию пророческих эссе: «Рассказ о том, как скажется механический и научный прогресс на человеческой жизни и мысли». В Париже рубеж веков называли fin de siècle, с ударением на fin, то есть «конец»: декаданс и упадочнические настроения были в полном разгаре. Однако, когда время пришло, французы тоже с надеждой взглянули в будущее.

Английский писатель не мог надеяться на международное литературное признание, до тех пор пока он не опубликовался во Франции, и Уэллсу не пришлось долго ждать. «Машину времени» перевел Анри Даврэ, узнавший в авторе наследника знаменитого мечтателя Жюля Верна, и почтенное издательство Mercure de France издало роман в 1898 г. под заголовком, который, правда, в переводе слегка изменил смысл: La macine à explorer le temps[36]. Естественно, авангардисты обожали идею путешествий во времени: вперед! Альфред Жарри — драматург-символист и большой озорник, а также энтузиаст велосипеда, пользовавшийся псевдонимом Доктор Фаустролл, — немедленно состряпал шутливую инструкцию под названием «Комментарий по практическому строительству и обслуживанию машины для исследования времени». Машина времени Жарри — это велосипед с рамой из слоновой кости и тремя гиростатами с быстро вращающимися маховиками, цепными передачами и храповиками. Рычаг с рукояткой из слоновой кости регулирует скорость. А дальше идет наукообразная чепуха: «Следует отметить, что у машины два прошлого: прошлое, предшествующее нашему настоящему, которое мы называем реальным прошлым; и прошлое, создаваемое машиной, когда она возвращается в наше настоящее, и которое, по существу, есть обратимость будущего». Разумеется, время там — четвертое измерение[37]. Позже Жарри сказал, что восхищался уэллсовским «завидным хладнокровием», позволившим сделать его наукообразные разглагольствования такими убедительными.

Fin de siècle был уже совсем близко. Готовясь к празднованиям встречи 1900 г. в Лионе, производитель игрушек Арман Жерве, любивший всевозможные новшества и автоматы, заказал свободному художнику по имени Жан-Марк Коте набор из 50 гравюр, изображающих тот мир чудес, который мог бы существовать en l’an 2000 — в 2000 г.: люди занимаются спортом на собственных крохотных самолетиках, воюют на дирижаблях, играют в подводный крокет на дне моря. Может быть, лучшая из них изображает классную комнату, где дети в бриджах по колено сидят, сложив руки, за деревянными партами, а их учитель скармливает книги какой-то перемалывающей машине, которая приводится в движение вручную. Очевидно, книги в машине перемалываются в массу чистой информации, которая затем передается по проводам вверх, по стене и потолку, а затем поступает в своего рода наушники, надетые на головы учеников.

У этих провидческих картин есть собственная история. В свое время они так и не увидели свет. На прессе в подвале фабрики Жерве в 1899 г. успели откатать всего несколько комплектов, когда Жерве умер. Фабрику сломали, и содержимое того подвала оказалось забыто на 25 лет. В 1920-е гг. один парижский антиквар, наткнувшись на наследие Жерве, купил все целиком, включая и единственный комплект гранок открыток Коте в безупречном состоянии. Пятьдесят лет он держал их у себя, пока, наконец, не продал в 1978 г. Кристоферу Хайду — канадскому писателю, случайно зашедшему в его магазинчик на Рю-дель-Ансьен-Комеди. Хайд, в свою очередь, показал их Айзеку Азимову — ученому и писателю-фантасту российского происхождения, на счету которого к тому моменту было 343 написанных или отредактированных им книги. Азимов сделал из открыток En l’an 2000 еще одну, 344-ю, книгу «Грядущие дни» (Futuredays). Он увидел в этих открытках нечто замечательное, нечто по-настоящему новое в длинной череде пророчеств.

Пророчество — древний жанр. Профессия предсказателя будущего существовала на протяжении всей письменной истории. Предсказатели и пророки, гадалки и прорицательницы всегда относились к самым уважаемым профессиям, хотя и не всегда вызывали доверие. В Древнем Китае была «Книга перемен» (

Путешествия во времени. История
пиньинь). В Древней Греции занимались своим делом сивиллы и оракулы; аэроманты, хироманты и гадатели по кристаллам видели будущее в облаках, на ладонях и в глубине камней, драгоценных и не очень. «Мрачный старик, римский цензор Катон, хорошо сказал в свое время: „Непонятно, как один авгур, встретившись с другим, может удержаться от смеха“», — писал Азимов.

Но будущее, предсказанное прорицателями, всегда оставалось частным делом. Гадалки рисовали свои гексаграммы и раскладывали карты таро, пытаясь заглянуть в будущее отдельного человека: болезнь и здоровье, счастье и беда, высокие темные незнакомцы… Что же до мира в целом, то он никогда не менялся. Большую часть истории мир, в котором должны были, по мнению людей, жить их дети, полностью совпадал с миром, который они сами унаследовали от своих родителей. Одно поколение походило на другое как две капли воды. Никто не просил оракула предсказать характер повседневной жизни в грядущие годы.

«Положим, мы оставим в стороне гадания и предсказание личной судьбы, — говорит Азимов. — Положим, мы оставим также в стороне вдохновленные свыше апокалиптические пророчества. Что тогда останется?»

Футуризм. В том смысле, в каком его определил заново сам Азимов. Герберт Уэллс на рубеже веков говорил о будущности (futurity), а чуть позже группа итальянских художников и протофашистов присвоила себе слово «футуризм» (futurism). Филиппо Томмазо Маринетти[38] опубликовал свой «Манифест футуриста» зимой 1909 г. в La Gazzetta dell’Emilia и Le Figaro. Он объявил себя и своих друзей наконец свободными — свободными от прошлого.

Громадная гордость приподнимала нас, потому что мы чувствовали, что одни в тот час, мы одни, мы не спим и на ногах, подобно гордым маякам или стражам в передовом дозоре против армии враждебных звезд… «Andiamo, — сказал я. — Andiamo, amici» <…> И как молодые львы, мы побежали вслед за смертью [и т. д.].

Манифест содержал 11 нумерованных пунктов. Пункт первый: «Мы будем воспевать любовь к опасности…». Пункт четвертый был посвящен быстрым автомобилям: «Мы утверждаем, что величие мира обогатилось новой красотой — красотой скорости. Гоночный автомобиль, капот которого украшают большие трубы, как змеи взрывного движения». Футуристы образовали лишь одно из множества тех движений XX века, которые определяли самих себя как авангард — взгляд вперед, прочь от прошлого, шагаем в будущее[39].

Когда Азимов использовал это слово, он имел в виду нечто более фундаментальное: ощущение будущего как условного места, отличающегося — и, возможно, очень сильно — от того, что было прежде. На протяжении большей части истории люди не могли видеть будущее таким. Религии не особенно задумывались о будущем — они ждали возрождения или жизни вечной, новой жизни после смерти, существования вне времени. Но в какой-то момент человечество наконец переступило порог осознания. Возникло ощущение, что под солнцем все же есть кое-что новое. Азимов объясняет:

Прежде чем говорить о футуризме, мы должны сначала признать существование будущего в состоянии, которое существенно отличается от настоящего и прошлого. Нам может показаться, что потенциальное существование такого будущего самоочевидно, но до сравнительно недавних времен это совершенно точно было не так.

И когда это произошло? Началось всерьез с печатного станка Гутенберга, который позволил нам сохранять культурную память в чем-то видимом и осязаемом, в чем-то, чем можно поделиться. Полную скорость этот процесс набрал с началом промышленной революции и возвышением машины — ткацких станков, мельниц и плавильных печей, угля, железа и пара. Он же породил, помимо всего прочего, внезапную ностальгию по исчезающему на глазах аграрному образу жизни. Поэты, как всегда, были в первых рядах. Помните: «Внемлите глас певца! — призывал Уильям Блейк. — Знает он, что есть, что было и что будет». Кое-кто из людей любил прогресс больше, чем мистер Темные Сатанинские Мельницы, но, так или иначе, пока не родился футуризм, людям приходилось верить в прогресс. Технические изменения не всегда походили на улицу с односторонним движением. Но теперь настало их время. Дети промышленной революции на протяжении собственной жизни стали свидетелями громадных изменений. К прошлому возврата не было.

Блейк, окруженный со всех сторон все более совершенными машинами, более, чем кого-либо, обвинял во всем Исаака Ньютона — ограниченного рационалиста, всюду насаждающего свой новый порядок[40]. Но сам-то Ньютон не верил в прогресс. Он много занимался историей, по большей части библейской, и полагал, как ни крути, что его собственная эпоха представляет собой эру упадка, жалкие остатки прежней славы. Изобретая новую математику[41], открывающую перед человеком широкие возможности, он считал, что заново открывает секреты, известные еще древним, но позже забытые. Идея абсолютного времени не подорвала его глубокую веру в вечное христианское время. Историки, изучающие нынешнее представление о прогрессе, отмечают, что оно начало развиваться в XVIII веке, одновременно с представлением о самой истории. Мы воспринимаем современное ощущение истории — ощущение «исторического времени» — как нечто само собой разумеющееся. Историк Дороти Росс определяет это ощущение как «доктрину о том, что все исторические явления могут быть поняты исторически, что все события в историческое время могут быть объяснены предыдущими событиями в историческое время»[42]. (Она называет это «поздним и сложным достижением современного Запада».) Сегодня это кажется таким очевидным: настоящее строится на прошлом.

Итак, на излете эпохи Возрождения нашлись писатели, которые попытались представить себе будущее. Если не брать Мэддена с его «Мемуарами о ХХ столетии» и Мерсье с его мечтой о 2440 г., то остальные писали художественные произведения о грядущем обществе, которые сегодня, задним числом, можно назвать футуристическими, хотя в английском языке этого слова не замечалось до 1915 г. Все эти люди действовали вопреки Аристотелю, который писал: «Никто не в состоянии поведать то, чего еще не произошло. Если есть какой-то рассказ, он будет о прошедших событиях, воспоминание о которых должно помочь слушателям планировать будущее».

Первым истинным футуристом в азимовском смысле этого слова был Жюль Верн. В 1860-е гг., когда поезда с пыхтящими паровозами неторопливо двигались по рельсам и парусные корабли только-только уступали дорогу пару, он мог представить себе машины, способные двигаться под водой, в небесах, к центру Земли и к Луне. Мы сказали бы, что этот человек обогнал свое время, — по своему сознанию и чувствительности он походил скорее на человека более позднего времени. Эдгар Аллан По тоже опередил свое время. Викторианский математик Чарльз Бэббидж[43] и его протеже Ада Лавлейс[44], подготовившие почву для современных компьютерных вычислений, обогнали свое время. Жюль Верн настолько сильно обогнал его, что так и не смог найти издателя для своего самого футуристического романа «Париж в XX веке» (Paris au XXe siècle) — антиутопии, в которой изображались автомобили с газовыми двигателями, бульвары, залитые светом не менее ярким, чем солнечный, и война, которую вели при помощи машин. Роман, написанный от руки в пожелтевшем блокноте, обнаружили в 1989 г., когда слесарь вскрыл фамильный сейф, долгое время простоявший запечатанным.

Следующим великим футуристом был сам Уэллс.

Сегодня мы все футуристы.

3. Философы и макулатура

— Путешествия во времени?! Вы хотите, чтобы я поверил в такую чепуху?

— Да, правда, это сложная концепция.

Дуглас Адамс, «Пиратская планета», сериал «Доктор Кто» (Doctor Who), 1978 г.

Путешествия во времени в том виде, как описали их Уэллс и его многочисленные последователи, сегодня всюду, но на самом деле их не существует. Их не может быть. Когда я так говорю, мне начинает казаться, что я — Филби.

— Но ведь это просто парадокс, — говорит Редактор.

— Это противоречит разуму, — говорит Филби.

Критики 1890-х гг. считали так же. Уэллс заранее знал, что так будет. Когда его книга «Машина времени» наконец вышла из печати весной 1895 г. и стала продаваться в Нью-Йорке у Генри Холта за 75 центов и в Лондоне у Уильяма Хайнеманна за два шиллинга шесть пенсов, критики хвалили ее за отличный сюжет: «фантастическая история»; «шокирующий и необыкновенный рассказ»; «мастерство пугающих выдумок»; «откровенно выше среднего уровня для таких причудливых произведений»; «стоит прочитать, если вам нравятся небылицы» (это последнее из New York Times). Они отмечали в книге очевидное влияние темного романтизма, Эдгара Аллана По и Натаниэля Готорна. Кто-то фыркал: «Мы с некоторым трудом различаем смысл подобных экскурсов в будущность».

Мало кто из критиков отнесся к Уэллсу всерьез и дал себе труд проанализировать его фантастическую идею с позиции логики. Те, кто это сделал, сочли ее нелогичной. «Невозможно попасть в будущее иначе, чем дождавшись его, — писал Израэл Зангвилл[45] в Pall Mall Magazine, строго грозя пальцем. — Можно только сесть и смотреть, как оно наступает». Зангвилл, и сам иногда писавший романы и юмористические рассказы, — кстати, вскоре ему предстояло стать знаменитым сионистом, — считал, что очень хорошо понимает время. Он отчитал автора:

На самом деле никакого Путешественника во Времени не существует, мистер Уэллс, за исключением самого Папаши Времени. Да и время, вместо того чтобы служить четвертым измерением пространства, безостановочно движется сквозь пространство, повторяя себя колебаниями все дальше и дальше от первоначальной точки события; звучащая панорама, движущаяся сквозь Вселенную через бесконечность, последовательность звуков и образов, которые, раз возникнув, не в состоянии исчезнуть…

(Зангвилл, очевидно, читал По: колебания, бесконечно расширяющиеся в атмосфере — «ни одна мысль не может пропасть», — и это описание тоже плывет в вечность.)

…Но лишь движется вперед и вперед от точки к точке, навечно внесенная в сумму вещей, сохраненная от уничтожения бесконечностью пространства и вечно видимая и слышимая глазу или уху, которым выпало путешествовать параллельно с ней.

Несмотря на все претензии, Зангвилл не мог не восхититься «блестящим повествованием» Уэллса. Он проницательно заметил, что в «Тысяче и одной ночи» тоже используется своего рода предтеча машины времени: волшебный ковер-самолет, преодолевающий пространство. При этом Зангвилл даже в 1895 г., кажется, лучше, чем сам Уэллс, понимал некоторые занятные последствия путешествий во времени — парадоксы, как вскоре станут говорить.

«Машина времени» направлена в одну сторону — вперед. Подразумевается, что машина Уэллса могла путешествовать и в прошлое — достаточно было повернуть рычаг в обратную сторону, — но Путешественника во Времени прошлое не интересовало. И это хорошо, замечает Зангвилл. Представьте только, какие сложности с этим связаны. По нашему прошлому не шатались никакие путешественники во времени. Прошлое, в котором был бы Путешественник во Времени, было бы другим прошлым, новым прошлым. Все это было достаточно трудно выразить словами:

Если бы он отправился назад во времени, то воспроизвел бы прошлое, которое, по крайней мере в том, что касается его собственного в нем появления с новоизобретенной машиной, было бы ex hypothesi[46], недостоверным.

Да, и еще проблема встречи с самим собой. Зангвилл был первым, кто это заметил, но, безусловно, не последним:

Если бы он вернулся к собственной прошлой жизни, ему пришлось бы существовать одновременно в двух видах, разных по возрасту, — подвиг, который даже сэру Бойлу Рошу показался бы трудным.

(Его читателям Рош был знаком как ирландский политик, который сказал: «Мистер спикер, невозможно, чтобы я мог находиться в двух местах одновременно, разве что я был бы птицей»[47].)

Рецензенты пришли и ушли, и вскоре в игру вступили философы. Обратив впервые внимание на путешествия во времени, эти достойные люди почувствовали себя неловко, как может чувствовать себя симфонический дирижер, завороженно слушающий шарманку, не в силах оторвать глаз от шарманщика. «Поверхностный пример, извлеченный из современной художественной литературы», — писал профессор Колумбийского университета Уолтер Питкин в 1914 г. в Journal of Philosophy. Какие-то события назревали в физике — царстве, где время было измеримой и абсолютной величиной, которую все фамильярно именовали t, — и философов это тревожило. В первые годы нового века, когда они только обратились к теме времени, у них был по существу всего один противник, с которым нужно было бороться: молодой француз Анри Бергсон[48]. Уильям Джеймс в США, который в других обстоятельствах мог бы спокойно почивать на лаврах «отца психологии», нашел в Бергсоне источник новой энергии. «Именно чтение его работ придало мне храбрости, — сказал Джеймс в 1909 г. — Если бы я не читал Бергсона, то, вероятно, и сейчас еще марал бы втайне от всех бесконечные страницы в надежде свести концы с концами там, где они вообще не должны сходиться». (К этому он добавил: «Должен признаться, что оригинальность Бергсона настолько велика, что многие его идеи ставят меня в совершенный тупик».)

Бергсон просит нас припомнить, насколько искусственно представление о пространстве как о пустой однородной среде — то самое абсолютное пространство, которое ввел Ньютон. Это создание человеческого интеллекта, замечает он: «С тем же успехом мы можем сказать, что человек обладает особой способностью восприятия или постижения пространства без этого качества». Возможно, физикам это абстрактное пустое пространство полезно для расчетов, но давайте не будем делать ошибки и путать его с реальностью. В случае времени это еще более важно. Когда мы измеряем время механическими часами, когда строим графики, откладывая время по оси, то легко можем попасть в ловушку и решить, что время — это всего лишь другая версия пространства. По Бергсону, время t — время физиков, порезанное на часы, минуты и секунды, — превращало философию в тюрьму. Он отвергал все незыблемое, абсолютное, вечное и приветствовал движение, процесс, превращение. Для Бергсона философский анализ времени был неотделим от нашего человеческого опыта в нем: от наложения психических состояний, переходов от одного состояния к другому, которые мы воспринимаем как протяженность во времени — la durée.

Он всегда разделял время и пространство, не смешивая одно с другим: «Время и пространство начинают переплетаться, только когда то и другое становятся выдуманными». Он видел во времени, а не в пространстве, самую суть сознания; а в протяженности, в гетерогенном притоке мгновений — ключ к свободе. Философам вот-вот предстояло вслед за физиками ступить на новый путь — и оставить Бергсона позади, но пока он был невероятно популярен. Его лекции в Коллеж де Франс собирали толпы народа, на его свадьбе присутствовал Пруст, а Джеймс называл его волшебником. «Нырни тогда обратно в поток, — восклицал Джеймс. — Обратись к ощущению, этой плотской вещи, которую рационализм всегда подвергал поношению». В этом его путь разошелся с физикой.

Реально существует не то, что сделано, но то, что делается. Сделанное мертво… Философия должна искать именно такое живое понимание движения реальности, а не следовать за наукой в тщетных попытках склеить воедино фрагменты их мертвых результатов.

Питкин, похоже, чувствовал, что должен спасти несчастных физиков от неистовых атак Бергсона. Журнал Time однажды, в краткий миг славы, охарактеризовал Питкина как «человека множества идей, в том числе нескольких крупных». Он был членом-основателем недолго просуществовавшего движения, называвшего себя новым реализмом. В очерке 1914 г. Питкин заявил, что ему нравятся некоторые «выводы» Бергсона, облил презрением «весь его метод», в особенности отказ от научного прогресса в пользу психологического самоанализа. Питкин предложил разобраться в головоломке пространства-времени средствами логического доказательства. Он готов был принять все эти любимые физиками t, tʹ и tʹʹ, но при этом доказать раз и навсегда, что время отличается от пространства. Обратите внимание: мы можем двигаться туда и сюда в пространстве, но не во времени. Или, скорее, мы можем двигаться во времени, но не свободно: «нечто движется во времени только вместе со всем остальным». И как он собирался это доказывать? Самым неожиданным образом:

Чтобы доказательство было как можно проще, я представлю его в форме серьезного критического разбора одного из дичайших полетов литературной фантазии, которой предается известный специалист по таким полетам Г. Дж. Уэллс. Я говорю, конечно, о его забавной миниатюре, о «Машине времени».

Это был первый, но не последний случай, когда «забавная миниатюра» мистера Уэллса навязчиво обратила на себя внимание этого досточтимого журнала.

«Невозможно прыгнуть назад в XIII столетие, как и человек того периода не может прыгнуть в наше, — писал Питкин. — Мистер Уэллс предлагает нам вообразить человека, который покоится в пространственных измерениях, но движется относительно времени этого пространственного поля. Очень хорошо! Попробуем сыграть в эту игру всерьез. Что мы обнаруживаем? Нечто весьма и весьма тревожное. Нечто такое, что, как я опасаюсь, сделает путешествия во времени очень непопулярными среди здравомыслящих людей».

Путешественник летит не сквозь абстрактное время (подобное чистому пространству геометра). Он летит сквозь реальное время. Но реальное время — это история, а история — это ход физических событий. Это последовательность действий, физических, физиологических, политических и прочих.

Хотим ли мы действительно пойти по этому пути? Нужно ли искать логические ошибки в фантастических выдумках?

Да, нужно. Авторам, описывающим путешествия во времени, хотя бы и в макулатурных журналах, предстояло в скором времени выработать правила и обоснования, которые сделали бы честь заправскому талмудисту. Что позволительно, что возможно, что вероятно — правила развивались и изменялись, но логику надо уважать. Мы вполне можем начать с профессора Питкина, человека множества идей, в том числе нескольких крупных, и его статьи в Journal of Philosophy.

Его аргументация не показалась бы слишком сложной типичному подростку — знатоку и поклоннику научной фантастики годов этак примерно 1970-х. Объективно говоря, он признает, что обычная человеческая интуиция при восприятии мира частенько не в состоянии до конца осознать странность реальности. Наука не устает удивлять нас. К примеру, что такое направление вверх? «Считалось невозможным „по самой природе вещей“, — отмечает он, — что Земля может представлять собой шар, так что люди на обратной стороне ходили бы вниз головами». (Он мог бы добавить, что Аристотелев здравый смысл открыл три, и никак не более трех, пространственных измерения: «Величина, делимая в одном измерении, есть линия, в двух — плоскость, в трех — тело, и, кроме них, нет никакой другой величины, так как три [измерения] суть все [измерения]».) Может ли быть, задается он вопросом, что путешествия во времени просто кажутся нам невозможными «из-за определенных предрассудков, которые мы питаем, или определенных фактов и приемов, с которыми мы пока безнадежно незнакомы?» Отбросим предрассудки. «Ответ, каким бы он ни был, несет с собой неизмеримые последствия для метафизики».

Поэтому Питкин применяет инструменты логики. Приведем его основные доводы.

— Когда машина времени несется сквозь годы, все стремительно стареет, так что и человек в машине тоже должен был бы стареть. «Государства поднимаются и рушатся, ураганы налетают, разрушают и стихают, здания возводятся трудом и сгорают в пламени внезапной войны и т. д.». Что же до нашего туриста, то его одежда в полном порядке, а сам он не постарел ни на день. «Как это возможно? Если он прошел сквозь сотню тысяч поколений, то почему его возраст не соответствует той же сотне тысяч поколений?» Здесь очевидное противоречие: «Первое противоречие из всех».

— Время идет с определенной скоростью, и скорость эта должна быть одинаковой для всех и всюду. «Два объекта или системы» не могут иметь «разные скорости перемещения или изменения во времени» — очевидно, Питкин едва ли знал, какую дьявольщину готовит в Берлине Альберт Эйнштейн.

— Путешествие сквозь время должно подчиняться законам арифметики, так же как путешествие сквозь пространство. Посчитайте: «Пересечь миллион лет за несколько дней — то же самое, что проехать тысячу миль за один дюйм». Тысяча миль не равна одному дюйму, следовательно, миллион лет не может равняться нескольким дням. «Ну разве автор не противоречит здесь самому себе, как если бы говорилось, что вы или я можем добраться из Нью-Йорка до Пекина, не продвинувшись дальше собственной входной двери?»

— Путешественник во времени наверняка натыкался бы на разные вещи. Пример: скажем, он выезжает из своей мастерской в некую будущую дату, 1 января 1920 г. Пока его нет, его покинутая жена продает дом. Его сносят. На месте мастерской образуется куча кирпичей. «Но где же, где наш путешественник? Если он остается на том же месте, то он вместе со своей драгоценной машиной, конечно, оказывается под тонной кирпичей… Это, мы утверждаем, в высшей степени некомфортно для туриста. Получается, что он и кирпичи взаимно проникают друг в друга».

— Если посмотреть с астрономической точки зрения, то необходимо учитывать также небесное движение. «Путешественник, который движется только во времени и совсем не движется в пространстве, должен внезапно обнаружить себя висящим в пустом эфире, поскольку Земля просто выкатилась из-под него».

Невозможно, заключает философ. Никто не в состоянии путешествовать в будущее или прошлое на машине времени мистера Уэллса. Мы должны каждый день своей жизни находить другие способы разобраться с прошлым и будущим.

Нам нет нужды защищать мистера Уэллса, ведь он вовсе не собирался провозглашать новую физическую теорию. Он не верил в путешествия во времени. Машина времени была условным приемом — волшебной пылью, помогающей согласному на то читателю отбросить недоверие и погрузиться в историю. (Не забывайте, что все ученые объяснения в книге были всего лишь псевдонаучными разглагольствованиями.) Лишь по чистому совпадению тарабарщина Путешественника во Времени так хорошо легла на новые революционные представления о пространстве-времени, появившиеся в физике лет на десять позже. За исключением того факта, разумеется, что это было вовсе не совпадение.

Уэллс много работал, чтобы сделать свою тарабарщину правдоподобной. В итоге эта первая технология путешествий во времени оказалась достаточно надежной. Мало того, он предвидел полунаучные возражения Питкина, как и некоторые другие. К примеру, Доктор говорит о том, что пространство отличается от времени тем, что мы свободно движемся сквозь одно, но не сквозь другое.

«А вы так уверены в том, что мы можем свободно двигаться в пространстве? — возражает ему Путешественник во Времени. — Правда, мы можем довольно свободно пойти вправо и влево, назад и вперед… Ну а как насчет движения вверх? Сила тяготения ограничивает нас в этом». Конечно, в XIX веке это было более верно, чем в XXI. Мы уже привыкли к возможности носиться туда и сюда во всех трех наших измерениях, но прежде возможности путешествий в пространстве (как мы могли бы это назвать) были более ограниченны. Железные дороги и велосипеды оставались новинкой. То же можно сказать о лифтах и аэростатах. «Но до аэростатов, — говорит Путешественник во Времени, — кроме неуклюжих прыжков и лазанья по неровностям земной поверхности, у человека не было иной возможности вертикального движения». То, что аэростат делает для третьего измерения, машина времени, возможно, делает для четвертого.

Наш герой представляет свой миниатюрный прототип машины времени как сплав науки и магии: «Вы обратите внимание, что она выглядит исключительно неправильно, а вокруг этого стержня заметно какое-то странное мерцание, как если бы он каким-то образом был не совсем реален». Поворот крохотного рычажка со свистом отправляет эту штуковину в пустоту. Теперь Уэллс ожидает от реалистов следующего возражения. Если машина времени отправилась в прошлое, то почему они не видели ее в пути (она же там проходила!), когда заходили в эту комнату в прошлый четверг? А если в будущее, то почему ее больше не видно, ведь она прошла через все последовательные мгновения? Объяснение дается на псевдопсихологическом жаргоне. «Это подпороговое восприятие, — говорит Путешественник во Времени. — Знаете, разреженное восприятие». По той же причине вы не видите спицы вращающегося велосипедного колеса или летящую пулю. («Конечно, — отвечает Психолог. — Я должен был догадаться».)

Аналогично, Уэллс предвидел возражение Философа о том, что путешественник рискует столкнуться с грудой кирпичей и другими неожиданными изменениями ландшафта. «Пока я с огромной скоростью мчался по времени, это не имело значения, я находился, так сказать, в разжиженном состоянии, подобно пару, скользил между встречавшимися предметами!» Просто, если сформулировать таким образом. Остановка в неподходящем месте, однако, была бы опасна. И невероятно интересна.

Но остановка означала, что я должен молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция — возможно, мощный взрыв, после которого я вместе с моим аппаратом оказался бы по ту сторону всех измерений, в неизвестности.

Уэллс установил правила, и всем путешественникам во времени приходится с тех пор им следовать. Или если не следовать, то по крайней мере объяснять отступление от них. Джек Финней так сказал об этом в рассказе про путешествие во времени, напечатанном в газете Saturday Evening Post в 1962 г.: «Существует опасность, что человек может появиться во времени и месте, которое уже занято… Тогда весь он окажется смешан с другими молекулами, что было бы неприятно и ограничило бы его свободу». Популярны также взрывы. Филип Дик писал в 1974 г.: «…Опасность при обратном входе оказаться не в фазе пространственно и столкнуться до самого молекулярного уровня с двумя касающимися объектами… Вы же знаете, „никакие два объекта не могут занимать одно и то же пространство в одно и то же время“». Наконец-то идеальное дополнение максимы «никто не может находиться в двух местах одновременно».

Уэллс никак не обосновал тот факт, что Земля в его романе ведет себя как неподвижная точка в космосе. Не беспокоился он и о том, откуда его машина времени получает энергию для путешествий. И в этом он тоже оказался основателем традиции. Даже велосипеду нужен седок, который крутил бы педали, но машины времени всегда пользуются неограниченными запасами бесплатного топлива — милостью Вселенной.

У нас было целое столетие, чтобы подумать об этом, но по-прежнему приходится время от времени напоминать себе, что путешествий во времени не бывает. Это штука невозможная, как и подозревал Уильям Гибсон, — волшебство из того же разряда, что и способность укусить себя за локоть. Но когда я говорю это одному известному физику-теоретику, он смотрит на меня с жалостью.

— Путешествие во времени — не проблема, — говорит он. — По крайней мере, если вы хотите попасть в будущее.

— Ну да, конечно, вы имеете в виду, что все мы и так движемся вперед во времени?

— Нет, — отвечает физик, — не только это. Путешествия во времени — это несложно! Эйнштейн показал, как это делать. Для этого нужно всего лишь приблизиться к черной дыре и ускориться до околосветовой скорости. И добро пожаловать в будущее.

Смысл его инструкции состоит в том, что и ускорение, и гравитация[49] релятивистски замедляют ход часов, так что на космическом корабле вы можете постареть на год или два и вернуться домой через столетие после старта, чтобы жениться на собственной правнучатой племяннице (как это делает Том Бартлет в романе Роберта Хайнлайна 1956 г. «Время звезд» (Time for the Stars)). Это доказано. Спутникам системы GPS в точнейших расчетах приходится компенсировать релятивистские эффекты[50]. Но вряд ли это можно назвать путешествием во времени. Это растяжение времени (по Эйнштейну — Zeitdilatation). Это устройство для замедления старения[51]. И это дорога с односторонним движением. Ни о каком возвращении в прошлое речь не идет. Если, конечно, вы не сумеете отыскать кротовую нору.

«Кротовая нора» — словосочетание, которое придумал Джон Арчибальд Уилер для обозначения короткого пути сквозь перекрученную ткань пространства-времени — «ручку» многосвязного пространства. Каждые несколько лет кто-то из ученых попадает в заголовки новостей с заявлением о возможности путешествий во времени через кротовые норы — проходимые кротовые норы или, возможно, даже «макроскопические ультрастатичные сферически симметричные длинногорлые проходимые кротовые норы». Я считаю, что на этих физиков неявно, но очень существенно повлияло столетие научной фантастики. Они читали те же книги и выросли в той же культуре, что и все мы. Путешествия во времени у них в крови.

Мы добрались до того момента в истории культуры, когда главными сомневающимися и опровергателями стали подлинные творцы и участники путешествий во времени — сами авторы научной фантастики. «Совершенно невозможно даже теоретически», — объявил Айзек Азимов в 1986 г. Он не счел нужным даже подстраховаться.

Это невозможно и никогда не будет сделано. (Если вы принадлежите к романтикам, считающим, что ничего невозможного нет, я не буду с вами спорить, но надеюсь, вам не придет в голову ждать затаив дыхание, когда такая машина будет построена.)

Кингсли Эмис[52], оценивая в 1960-е гг. литературную культуру научной фантастики, считал, что говорит очевидные вещи, утверждая: «Путешествия во времени, к примеру, невозможны». Поэтому практики жанра прибегают к какому-то варианту уэллсовской тарабарщины — «аппарату псевдологики». Или чем дальше, тем больше просто верят, что их читатели отбросят сомнения. И получается, что писатели-фантасты по-прежнему готовы считать будущее открытым, а все вокруг, включая физиков и философов, склоняются к детерминизму. «Остается только радоваться, что у нас есть литературная форма, которую интересует будущее, — писал Эмис, — и которая готова считать переменными те величины, которые мы обычно принимаем за константы».

Что касается самого Уэллса, то он продолжал разочаровывать своих поклонников[53]. «У читателя появилось невнятное ощущение разных грандиозных вещей, — сказал он в 1938 г. — Эффект реальности получить несложно. Достаточно подсунуть пару каких-нибудь неожиданных устройств, и дело в шляпе. Это такой фокус». (Он тогда только что вернулся в Лондон после турне по семи американским городам и чтения цикла лекций под общим названием «Организация всемирного мозга» и считал необходимым открещиваться от особых футуристических способностей: «Бесполезно делать вид, что я пророк. У меня нет ни магического кристалла, в который можно смотреть, ни способности к ясновидению».)

Посмотрим еще раз, как делался этот фокус:

…Пляшущие тени на стенах. Мы шли за ним, удивленные и недоверчивые, и увидели в лаборатории, так сказать, увеличенную копию маленького механизма, исчезнувшего на наших глазах. Некоторые части машины были сделаны из никеля, другие из слоновой кости; были и детали, несомненно, вырезанные или выпиленные из горного хрусталя. В общем, машина была готова. Только на скамье, рядом с чертежами, лежало несколько прозрачных, причудливо изогнутых стержней. Они, по-видимому, не были окончены. Я взял в руку один из них, чтобы получше рассмотреть. Мне показалось, что он был сделан из кварца.

— Послушайте, — сказал Доктор, — неужели это действительно серьезно? Или это фокус…

Для первых читателей Уэллса техника обладала особой убедительностью. Эта неопределенная машина вызывала у них такое доверие, какого не удостоилось бы никакое волшебство. Волшебство, в принципе, может включать в себя даже удар по голове, как в «Янки из Коннектикута», или магические пассы руками — перевод назад стрелок на часах. В мультфильме «Кот Феликс играет со временем» используются оба способа: Папаша Время скручивает свои часы назад до года 1 и каменного века и к тому же не забывает огреть бедного Феликса палкой по голове.

Еще до этого, в 1881 г., газетчик Эдвард Пейдж Митчелл напечатал анонимно в New York Sun рассказ «Часы, которые шли вспять» (The Clock That Went Backward). Старая тетушка Гертруда, похожая в своем белом пеньюаре и белом чепце на призрак, связана загадочными узами со старинными восьмифутовыми напольными часами. Часы, кажется, не работают — но однажды ночью, когда она заводит их в мерцающем свете свечи, стрелки начинают поворачиваться в обратную сторону, и тетушка падает замертво. Это становится поводом для философского комментария некоего профессора Ван Стоппа:

Ну и почему бы часам не пойти назад? Почему бы самому времени не развернуться и не двинуться обратно по своим следам?.. С позиции абсолюта последовательность, в которой будущее следует за настоящим, а настоящее за прошлым, совершенно произвольна. Вчера, сегодня, завтра. В природе вещей нет ни одной причины, по которой порядок не должен быть обратным: завтра, сегодня, вчера.

Если будущее отличается от прошлого, то что, если мы перевернем зеркало или пустим часы в обратную сторону? Может ли судьба вернуть нас к истокам? Может ли следствие повлиять на причину?

Часы, идущие в обратную сторону, вновь появились как движущая сила сюжета в рассказе 1919 г. «Сбежавший небоскреб» (The Runaway Skyscraper), подписанном псевдонимом Мюррей Лейнстер. Первое предложение его выглядит так: «Началась эта история в тот момент, когда часы на башне Метрополитен пошли задом наперед». Башня дрожит, клерки в офисах слышат зловещие скрипы и стоны, небо темнеет, наступает ночь, в телефонах слышится только треск статического электричества, и очень скоро солнце поднимается вновь, с необычной стремительностью — и на западе.

«Огромные бомбы и маленькие ядра», — кричит молодой инженер Артур, которого очень беспокоят долги. «Выглядит очень странно», — соглашается его секретарша Эстель, которой исполнился 21 год и которую беспокоила перспектива остаться старой девой. Ландшафт вокруг стремительно трансформируется, наручные часы у всех быстро-быстро крутят стрелки в обратном направлении, и, наконец, до Артура доходит.

«Не знаю, как это объяснить. Читали ли вы когда-нибудь Уэллса? „Машину времени“, к примеру?»

Эстель отрицательно качает головой.

«Как это сказать, чтобы вы поняли… — мужественно продолжает объяснять Артур. — Время — это тоже измерение, как длина и ширина».

Здание «отправилось назад в четвертом измерении», решает он. «Мы движемся назад во времени».

Истории такого рода множились. Появился еще один способ реализовать уэллсовский фокус: ввести в сюжет дьявола. «Высокий, эффектный, смахивающий на Мефистофеля мужчина, которого я встречал иногда в бильярдной» появляется в рассказе Макса Бирбома «Енох Сомс: воспоминание о 1890-х годах» (Enoch Soames: A Memory of the Eighteen-Nineties), напечатанном в иллюстрированном журнале Century в 1916 г. Енох Сомс — «тусклый» человечек, сутулый, с шаркающей походкой, неудачник литературного Лондона 1890-х гг. Его, как и некоторых других писателей, беспокоит, каким он останется в памяти будущих поколений. «Через 100 лет! — восклицает он. — Только подумайте! Если бы я мог тогда вернуться к жизни — всего на несколько часов…»

Разумеется, эта реплика — сигнал к появлению на сцене дьявола. Он предлагает сделку — усовершенствованный вариант сделки с Фаустом.

«Parfaitement, — говорит он с французским прононсом. — Время — всего лишь иллюзия. Прошлое и будущее, они так же всегда присутствуют в настоящем, как и настоящее, или, по крайней мере, они всегда, как вы говорите, „в двух шагах“. Я переключу вас на любую дату. Я спроецирую вас… Пуф! И все».

Дьявол, что называется, в курсе всех новинок: подобно остальным, он тоже читал «Машину времени». «Но одно дело — писать о невозможной машине, — говорит он, — и совсем другое — обладать сверхъестественной силой». Дьявол произносит «Пуф!», и бедняга Енох получает желаемое. Перенесенный в 1997 г., он материализуется в читальном зале Британского музея и направляется прямым ходом к ящикам каталога с буквой С. (Можно ли точнее и лучше оценить литературную репутацию?) Там он узнает свою судьбу. Енох Сомс, читает он, это воображаемый персонаж в рассказе язвительного писателя и карикатуриста по имени Макс Бирбом[54], написанном в 1916 г.

В 20-е гг. XX века будущее казалось очень близким, оно наступало буквально каждый день. Новости никогда не путешествовали так быстро, их никогда не было так много (все благодаря развитию беспроводных средств передачи информации), и к 1927 г. Уэллс был сыт по горло. Он считал, что технологии связи достигли зрелости — чего стоят хотя бы беспроводная телеграфия, беспроводной телефон «и весь этот широковещательный бизнес». Радио в свое время начиналось как великолепная мечта — чудеснейшие плоды культуры, мудрейшие мысли и лучшая музыка должны были передаваться в каждый дом. «Шаляпин и Мельба пели бы для нас, президент Кулидж и мистер Болдуин обращались бы к нам просто, серьезно, напрямую; величайшие люди мира желали бы нам доброй ночи и обращались дружески; а случись пожар или кораблекрушение, мы бы слышали рев пламени и крики о помощи». Алан Милн рассказывал бы детям сказки, а Альберт Эйнштейн нес науку в массы. «Перед сном включались бы все спортивные результаты, прогноз погоды, советы по уходу за садом, лечению инфлюэнцы и точное время».

Но для Уэллса мечта обернулась своей отрицательной стороной. В ответ на просьбу New York Times оценить для читателей газеты состояние радио он разразился горькими жалобами — он был разочарован, как ребенок, обнаруживший в рождественском чулке одни только угольки. «Вместо первоклассной музыки к нам пришла музыка низкопробная в исполнении неизвестной группы из какой-нибудь деревни Литл-Бич-Пир». Вместо мудрейших голосов к нам обращаются «дядюшка Крикун и тетушка Болтушка». Даже треск статического электричества его раздражал. «И поверх всего этого старая милая матушка Природа с неподражаемым юмором развесила свою сеть „атмосферных разрядов“». Он с удовольствием готов был послушать немного танцевальной музыки после долгого дня, «но танцевальная музыка передается вечером совсем недолго и в любой момент может уступить место доктору Индюку, который будет вдумчиво и благожелательно, совсем не по-сектантски проповедовать».

Его оценка оказалась настолько суровой, что редакторы Times были поражены. Они подчеркнули, что Уэллс может судить только о тех радиопередачах, которые «он слышал за границей». Но Уэллс был не просто разочарован современным состоянием радио. Его хрустальный шар показывал, что все предприятие было обречено исчезнуть. «Будущее радиовещания подобно будущему кроссвордов или оксфордских брюк, и это очень мелкое будущее». Зачем кто-то будет слушать музыку по радио, если можно купить граммофонные записи? Радионовости рассеиваются как дым: «Радио выкрикивает свою информацию единожды, и после ее невозможно вспомнить». Для серьезных размышлений, говорил он, ничто не в состоянии заменить книги.

Правительство Его Величества основало даже «официальный финансируемый орган для координации вещательных программ, — отметил Уэллс. — Новую Британскую вещательную компанию, BBC. В конце концов, этот достойный уважения комитет может вдруг обнаружить, что организует программу развлечений для фантомной армии исчезающих слушателей». Если и останется какая-то аудитория, то входить в нее будут «слепые, одинокие и страдающие люди» или «вероятно, очень малоподвижные личности, живущие в плохо освещенных домах или по каким-то иным причинам не имеющие возможности читать, которые не осознали возможности граммофона и механического пианино и неспособные к размышлению или беседе». До первых пробных телепередач BBC оставалось всего пять лет.

Однако футуризмом могли заниматься и другие. Дэвид Сарнофф из Американской радиокорпорации RCA в ответ назвал Уэллса снобом; изобретатель Ли де Форест посоветовал ему приобрести радиоприемник получше; а самый, возможно, необычный контраргумент поступил от издателя Radio News и управляющего радиостанции WRNY, иммигранта из Люксембурга Хьюго Гернсбека. Приехав в Нью-Йорк в возрасте 19 лет, Гернсбек в 1905 г. основал Электроимпортную компанию — бизнес по почтовой рассылке радиодеталей энтузиастам-любителям, дразнящая реклама которого появилась в Scientific American и других местах. Три года спустя он издавал уже собственный журнал Modern Electrics. К 1920-м гг. Гернсбек был хорошо известен легионам радиолюбителей. «Я отказываюсь верить в такую скучную и тоскливую кончину радио, — написал он в письме в Times. — Больше всего меня удивляет, что пророческий мистер Уэллс не заглянул в близкое будущее, когда каждый радиоприемник будет оснащен телевизионной приставкой — такое устройство, кстати, сейчас доводит до ума один из его соотечественников». (Это не было единственным, что удивляло его больше всего. «Больше всего в замечаниях мистера Уэллса меня удивляет, — писал он в том же послании, — что он, очевидно, жаждет постоянно слушать великих, тогда как простой математический расчет показал бы, что это невозможно в принципе. Для этого в мире недостает великих людей».)

Гернсбек был необыкновенным человеком: изобретатель-самоучка, предприниматель и, как сказали бы в более поздние времена, любитель пускать пыль в глаза. В городе он появлялся в костюмах, сшитых у дорогих портных, а винную карту в дорогих ресторанах рассматривал сквозь монокль, — и при этом резво бегал от кредиторов. Когда один из его журналов разорялся, на его месте возникали два новых. Журналу Radio News не суждено было стать самым влиятельным, как и Sexology — «иллюстрированному журналу сексуальных наук». Созданием Гернсбека, внесшим наибольший вклад в грядущую историю, был так называемый макулатурный журнал — свое название такие издания получили по дешевой бумаге из древесной массы и макулатуры, на которой печатались, — который продавался по 25 центов за выпуск и назывался «Поразительные истории» (Amazing Stories). На его грубых страницах можно было найти самую разную рекламу: «450 миль на газовом воздушном шаре, компания Whirlwind Mfg. Co., штат Милуоки, предлагает попробовать бесплатно»; «Корректор для носа, формирует плоть и хрящ, пока вы спите. Предлагаем попробовать, на 30 дней. Буклет бесплатно»; наконец «Новое научное чудо: рентгеновская диковинка. Юноши. Очень весело. Вы можете видеть сквозь одежду, дерево, камень, любые объекты. Взгляните на кости внутри плоти, цена 10 центов». То, что он продавал, пользовалось большим спросом. Он читал нью-йоркским слушателям лекции о чудесах будущего и передавал эти лекции в прямом эфире своей радиостанции WRNY; New York Times писала о них с придыханием. «Согласно прогнозу на ближайшие 50 лет, сделанному Хьюго Гернсбеком, наука найдет способ передавать по радио тонны угля, научится облегчать пешее передвижение при помощи роликов с электромотором, экономить электрический ток при помощи холодного света, электрически выращивать и собирать урожай, — объявила газета в 1926 г. — Контроль над погодой будет полным, а крыши на всех городских небоскребах будут плоские для посадки аэропланов».

Гигантские высокочастотные электрические сооружения, размещенные на верхушках самых высоких наших зданий, будут либо рассеивать угрожающий дождь, либо при необходимости создавать дождь по желанию, в жаркие периоды или ночью… Мы можем ожидать в скором времени появления фантастических башен, пронзающих небо и светящихся жутковатым пурпурным светом при подаче энергии… Через 50 лет вы сможете увидеть, что происходит в студии вашей любимой вещательной станции, встретитесь со своим любимым певцом лицом к лицу. Вы будете наблюдать, как тогдашний Демпси сражается с Танни[55], где бы вы ни находились — на борту воздушного судна или в дебрях Африки. Ну или в таких дебрях, какие еще останутся к тому времени.

К концу жизни на его имя было зарегистрировано 80 патентов. Гернсбек предвидел появление радара еще в 1911 г.

Опять же, он организовал то, что было, как он утверждал, первым в истории «полностью успешным» испытанием гипноза по радио: гипнотизер Джозеф Даннинджер, возглавлявший, помимо всего прочего, отдел волшебства в журнале Гернсбека Science and Invention, ввел пациента по имени Лесли Дункан в транс, находясь от него на расстоянии в десять миль. Times сообщила и об этом тоже: «После этого тело Дункана положили между двумя стульями, соорудив из человека своеобразный мост, и Джозеф Краус, выездной редактор Science and Invention, смог присесть на этот импровизированный мостик».

Все это проходило по категории факта. Для выдумок у него был журнал Amazing Stories.

Начиная с апреля 1926 г. Amazing Stories стал первым периодическим изданием, целиком посвященным жанру, который до того момента не имел даже названия. В Париже в 1902 г. Альфред Жарри написал одобрительный очерк о «научном», или «гипотетическом», романе, в котором задается вопрос: «А что если?..» Этот гипотетический роман позже может оказаться футуристическим, предположил он, в зависимости от того, каким окажется будущее. Морис Ренар, и сам писавший нечто подобное, объявил это новым жанром и назвал его «научно-волшебным романом» (le roman merveilleux scientifique). «Я говорю „новый жанр“, — написал он в Le Spectateur (в конце концов, „жанр“ — слово французское). — До Уэллса, — добавил он, — в этом можно было сомневаться».

Гернсбек окрестил этот жанр сайнтификшен, или наукофантом. «Под сайнтификшен, — писал он в первом выпуске, — я подразумеваю истории того типа, что писали Жюль Верн, Г. Дж. Уэллс и Эдгар Аллан По, — очаровательные романы, смешанные с научными фактами и пророческими идеями». Он и раньше публиковал немало таких историй, в том числе и в Radio News, и сам написал сериальный роман «Ральф 124C[56] 41+: роман о жизни в 2660 году» (Ralph 124C41+). Он издал его сам в своем журнале Modern Electrics. Много позже Мартин Гарднер охарактеризовал его как «наверняка худший научно-фантастический роман из всех когда-либо написанных»[57]. Прошло еще несколько лет, и наукофант (scientifiction) стал просто «научной фантастикой» (science fiction, sci-fi). Гернсбек в процессе очередного банкротства потерял контроль над Amazing Stories, но журнал после этого издавался еще почти 80 лет и, безусловно, участвовал в становлении жанра. «Экстравагантная выдумка сегодня — холодный факт завтра» — таков был девиз журнала.

«Следует понимать, — писал Гернсбек в коротком наставлении для потенциальных авторов, — что научно-фантастическая история должна носить взрывной научный характер, но, кроме того, это должна быть история… Она должна быть разумна и логична и основана на известных научных принципах»[58]. В первых выпусках Amazing Stories он печатал Верна, Уэллса и По вместе со «Сбежавшим небоскребом» Мюррея Лейнстера. На втором году выпуска он перепечатал «Машину времени» целиком. Гернсбек не давал себе труда оплачивать переиздания. За оригинальные рассказы он предлагал авторам по 25 долларов, но получить их с него зачастую было непросто. Занимаясь неустанным продвижением нового жанра, Гернсбек основал общество любителей — Научно-фантастическую лигу — с отделениями в трех странах.

Так что идея научной фантастики как жанра, отличного от художественной литературы и, как подразумевалось, более низкого, родилась именно здесь, в макулатурных журналах, едва отличимых от комиксов или порнографии. Но культурная форма и способ мышления были таковы, что вскоре их уже нельзя было отбросить как макулатуру. «Я могу лишь предположить, — писал Кингсли Эмис через какое-то небольшое время, — что если в 1930-е гг. вы, если писали научную фантастику, вполне могли оказаться психопатом или бумагомарателем, то к 1940-му вы были бы уже нормальным молодым человеком в начале карьеры, представителем первого поколения, выросшего в то время, когда эта среда уже существовала». Именно на страницах макулатурных изданий начали обретать форму теория и практика путешествий во времени. Помимо самих историй, были еще письма от въедливых читателей и замечания редакторов. Парадоксы были обнаружены и, не без труда, сформулированы.

«Как насчет этой „Машины времени“?» — писал некто Т. Дж. Д. в июле 1927 г. Рассмотрим некоторые другие возможности. Что если наш изобретатель отправляется назад в свои школьные дни? «Его наручные часы тикают себе вперед, в то время как часы на стене лаборатории идут в обратном направлении». Что если он встретит самого себя, только моложе? «Должен ли он подойти и пожать руку этому „второму я“? Будет ли там два физически разных, но по существу одинаковых человека?.. Господи! Эйнштейн отдыхает!»

Через два года у Гернсбека был новый журнал наукофанта, на этот раз получивший название Science Wonder Stories, парный к изданию Air Wonder Stories, и на обложке декабрьского выпуска 1929 г. была анонсирована история о путешествии во времени под названием «Осциллятор времени» (The Time Oscillator)[59]. В ней фигурировала в который уже раз некая странная машина с кристаллами и циферблатами и рассуждения некоего профессора о четвертом измерении. («Как я уже объяснял, время — всего лишь относительное понятие. Оно буквально ничего не значит».) На этот раз путешественники направляются в отдаленное прошлое, что послужило поводом для особого редакторского примечания от Гернсбека. «Может ли путешественник во времени, — спрашивал он, — попадающий в прошлое (неважно, на десять лет или на десять миллионов), принимать участие в жизни того времени и общаться с тогдашними людьми? Или он должен остаться заблокированным в собственном пространстве-времени и быть лишь зрителем, который только наблюдает за происходящим, но не в состоянии что-либо сделать?» Наметился парадокс; Гернсбек ясно видел его и сформулировал так:

Предположим, я умею путешествовать во времени, скажем, на 200 лет, и я направляюсь туда, где живет мой прапрапрадедушка… Таким образом я получаю возможность застрелить его, пока он молод и еще не женат. Из этого следует отметить, что я мог бы предотвратить собственное рождение, поскольку линия продолжения рода прервалась бы прямо там.

С тех самых пор ситуация эта известна как парадокс дедушки. Оказывается, возражение одного человека для другого может стать идеей для рассказа. Гернсбек предложил читателям присылать ему свои комментарии почтой и получил немало писем, которые продолжали приходить даже через несколько лет. Подросток из Сан-Франциско предложил еще один парадокс, «последний удар по путешествиям во времени»: что если человек отправится в прошлое и женится на своей матери? Сможет ли он стать собственным отцом?

Да уж, Эйнштейн отдыхает.

4. Древний свет

— Время, — сказал Прингл, — понятие ментальное. Раньше его искали где только можно, пока наконец не уразумели, что его место — исключительно в сознании. Когда-то это называли четвертым измерением. Помните, у Эйнштейна…

Клиффорд Саймак (1951)

Прежде чем в нашей жизни появляются часы, мы ощущаем время текучим, подвижным и непостоянным. До Ньютона время не считалось универсальной, надежной и абсолютной штукой. Относительность времени была хорошо известна — если говорить об относительности в психологическом смысле и не путать с более новым толкованием этого слова, появившимся около 1905 г. Время идет различным шагом с различными людьми[60]. Часы овеществили время, а затем Ньютон придал времени… ну, скажем, официальный характер. Он сделал время существенной частью науки: время t, коэффициент, который нужно вставлять в уравнения. Ньютон рассматривал время как часть «чувствительной сферы Бога». Его точка зрения вручена нам, будто высеченная на каменных скрижалях:

Абсолютное, истинное, математическое время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно…

Космические часы тикают невидимо и неумолимо, всегда и везде одинаково. Абсолютное время принадлежит Богу. Таково было кредо Ньютона. Никаких доказательств тому у него не было, а его часы в подметки не годились нашим.

Может быть, никакого равномерного движения вообще не существует, при условии, что время можно точно измерить. Может быть, любое движение ускоряется или замедляется, но течение абсолютного времени не подвержено никаким изменениям.

Помимо религиозного убеждения, Ньютоном двигала математическая необходимость: он нуждался в абсолютном времени и абсолютном пространстве, чтобы определить свои термины и выразить свои законы. Движение определяется как изменение положения в пространстве с течением времени; ускорение — это изменение скорости во времени. В контексте абсолютного, истинного, математического времени он имел возможность построить целую космологию, систему мира. Это была абстракция; удобство; основа для вычислений. Но для Ньютона это была также важнейшая характеристика мира. Хотите верьте, хотите нет[61].

Альберт Эйнштейн поверил. До некоторой степени.

Он верил в систему законов и расчетов — своеобразное сооружение, выросшее из простой каменной церкви до величественного изысканного собора с колоннадами и арочными контрфорсами, покрытого резьбой и ажурными витражами, — работа над ним еще идет, видны тайные склепы и разрушенные часовни. В этом сооружении время t играло незаменимую роль. Никто не мог охватить взглядом все сооружение разом, но Эйнштейн понимал больше, чем многие другие, поэтому видел проблему. В системе было внутреннее противоречие. Великим достижением физики предыдущего столетия было то, что Джеймс Кларк Максвелл объединил электричество, магнетизм и свет; это достижение самым очевидным и наглядным образом связывало и освещало весь мир. Оказалось, что электрические токи, магнитные поля, радио- и световые волны — это одно и то же[62]. Уравнения Максвелла впервые дали возможность вычислить скорость света. Но при этом они не стыковались идеально с законами механики. Эти световые волны, к примеру, — откровенные волны по всем математическим признакам, но волны в чем? Звуку для распространения нужна среда (воздух или вода), способная переносить колебания (например, колебания плотности воздуха). Аналогично и световые волны подразумевали невидимую среду, так называемый эфир — люминофор, или светоносный эфир. Экспериментаторы, естественно, пытались отыскать его, но безуспешно. Альберт Майкельсон и Эдвард Морли в 1887 г. предложили хитроумный эксперимент с целью измерить разницу между скоростью света в направлении движения Земли и скоростью света в перпендикулярном ему направлении. Они не смогли обнаружить никакой разницы. Действительно ли эфир необходим? Или можно думать непосредственно об электродинамике тел, движущихся сквозь пустое пространство?

Сегодня мы знаем, что скорость света в пустом пространстве постоянна и равна 299 792 458 метров в секунду. Никакой ракете не под силу догнать луч света или хотя бы в малейшей степени уменьшить это число. Эйнштейну было очень тяжело (психическое напряжение, всевозможные нервные конфликты) в этом разобраться: отказаться от светоносного эфира и принять скорость света в качестве абсолютного предела. Нужно было на что-то опереться. В один прекрасный день в Берне (как сам он позже рассказывал) он обсудил все это со своим другом Микеле Бессо. «На следующий день я снова пришел к нему и сказал, даже не поздоровавшись: „Спасибо. Я полностью решил задачу“. Анализ концепции времени был моим решением». Если скорость света абсолютна, то время уже не может быть таковым. Мы должны отказаться от веры в идеальную одновременность, от представления о том, что о двух событиях можно сказать, что они произошли в одно и то же время. Разные наблюдатели переживают свои моменты настоящего. «Время не может быть определено абсолютно, — сказал Эйнштейн (определить его можно, но не абсолютно), — и между временем и скоростью сигнала существует неразрывная связь».

Сигнал несет информацию. Представьте, что шесть спринтеров выстроились на стартовой линии перед стометровкой, руки и одно колено у каждого касаются дорожки, ноги на стартовых колодках. Все ждут выстрела из стартового пистолета. Скорость сигнала в данном случае составляет несколько сотен метров в секунду, это скорость звука в воздухе. В наши дни это уже медленно, поэтому на олимпийских стартах отказались от стартового пистолета в пользу сигналов, подаваемых (со скоростью света[63]) в динамики. При более тщательных размышлениях об одновременности необходимо уже рассматривать скорость светового сигнала, поступающего в глаза бегунов, судей и зрителей. В конце концов, не существует единого мгновения, нет никакого «момента времени», который мог бы быть одинаковым для всех.

Представьте, что молния ударяет в железнодорожную насыпь (да, на этих страницах поезда встречаются чаще, чем лошади) в двух разных точках, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. Можете ли вы — физик с самым качественным современным оборудованием — определить, были ли эти две вспышки одновременными? Не можете. Оказывается, у физика, ехавшего в поезде, мнение на этот счет будет не такое, как у физика, стоявшего на станции. У каждого наблюдателя своя система отсчета, и в каждой системе отсчета свои часы. Не существует единых космических часов, часов Бога или Ньютона.

Из всего этого следует вывод о том, что у нас не может быть никакого общего сейчас — универсального настоящего момента. Но стало ли это настоящей неожиданностью? Еще до рождения Эйнштейна Джон Генри Ньюмен, поэт и священник, писал, что «…Время не общее достояние; / Но длинное коротко, быстрое медленно, / А близкое далеко — все в разуме человека, / У каждого все по-своему, / И время каждый меряет по себе». Его понимание было интуитивным.

«Твое „сейчас“ — это не мое „сейчас“, — писал Чарльз Лэм из Англии своему другу Бэррону Филду в Австралию, на другую сторону Земли, в 1817 г. — Твое „потом“ — не мое „потом“; но мое „сейчас“ может оказаться твоим „потом“, и наоборот. Чья голова способна разобраться в подобных вещах?»

Сегодня все мы разбираемся в подобных вещах. У нас есть часовые пояса. Мы можем рассмотреть на карте международную линию перемены дат — воображаемую границу, отделяющую вторник от среды[64]. Даже страдая от десинхроноза — типичного заболевания, связанного с путешествиями во времени, — мы осознаём причины страдания и можем кивнуть на описание «задержки души», сделанное Уильямом Гибсоном:

Ее душа еще летит над океаном, торопится среди туч, цепляясь за призрачную пуповину реактивного следа. У душ есть ограничение по скорости, они отстают от самолетов и прибывают с задержкой, как потерявшийся багаж[65].

Мы знаем, что свет звезд — это древний свет, что далекие галактики раскрываются перед нами такими, какими они были когда-то, а не такими, какие они сейчас[66]. Как напоминает нам Джон Бэнвилл в романе «Древний свет» (Ancient Light) — это все, что у нас есть: «Даже здесь, за этим столом, свету, несущему образ моих глаз, нужно время — крохотное, пренебрежимо малое, но время, — чтобы достичь твоих глаз, поэтому куда бы мы ни посмотрели, всюду мы смотрим в прошлое»[67]. (Можем мы заглянуть также и в будущее? Остроумная путешественница во времени Джойс Кэрол Оутс пишет в Twitter: «Поскольку солнечному свету нужно несколько минут, чтобы достичь нас, мы все живем в солнечном прошлом. Читая гранки, наоборот, живешь в будущем».)

Если все, что воспринимается нашими чувствами, приходит из прошлого, если ни один наблюдатель не живет в настоящем другого наблюдателя, различие между прошлым и будущим начинает размываться. События нашей Вселенной могут быть связаны между собой. Скажем, одно из них может быть причиной другого. С другой стороны, они могут быть достаточно близки по времени и достаточно далеки по расстоянию, чтобы связь между ними была невозможна, — и тогда никто даже не может сказать, которое из них произошло раньше. (Вне светового конуса, говорят физики.) Но тогда мы более изолированы, чем нам, возможно, казалось, мы одиноки в своих уголках пространства-времени. Знаете, как гадалки заставляют нас поверить в то, что они знают будущее? Оказывается, говорит Ричард Фейнман, ни одной гадалке не дано знать даже настоящее.

Мощные идеи Эйнштейна распространились в общедоступной прессе столь же быстро, как и в физических журналах, и нарушили безмятежную поступь философии. Философы были удивлены и оказались в меньшинстве. Бергсон и Эйнштейн спорили публично в Париже и частным образом в письмах, причем казалось, что они говорят на разных языках: один научный, выверенный, конкретный; другой психологичный, текучий, не вызывающий доверия. «„Время вселенной“, открытое Эйнштейном, и „время нашей жизни“, связанное с Бергсоном, двигались по спиралям опасно конфликтующих траекторий, расщепляя столетие на две культуры», — пишет историк науки Джимена Каналес. Мы эйнштейнианцы, когда стремимся к простоте и истине, и бергсонианцы — когда погружаемся в неуверенность и текучесть. Бергсон по-прежнему помещал человеческое сознание в центр времени, тогда как Эйнштейн не видел в науке, полагающейся на часы и свет, места для духа. «Время для меня — это то, что в высшей степени реально и необходимо, — писал Бергсон. — Это необходимое условие действия. Что я говорю? Это само действие». В апреле 1922 г. Эйншейн, выступая перед интеллектуалами во Французском философском обществе, был непреклонен: «Времени, о котором говорят философы, не существует». Судя по всему, Эйнштейн победил.

Что означают заданные им рамки для нашего понимания истинной природы вещей? Биограф Эйнштейна Юрген Неффе рассудительно подводит итог. «Эйнштейн не дал объяснения этим явлениям, — говорит он. — Никто не знает, что на самом деле представляют собой свет и время. Нам не говорят, что это такое. Специальная теория относительности всего лишь устанавливает новое правило измерения мира — идеальный логический конструкт, позволяющий преодолеть прежние противоречия».

Герман Минковский прочел работу Эйнштейна 1905 г. по специальной теории относительности с особым интересом, ведь когда-то в Цюрихе он преподавал Эйнштейну математику. Ему было 44 года, Эйнштейну — 29. Минковский понимал, что Эйнштейн сбросил концепцию времени с ее пьедестала и, мало того, показал, что времени не существует, существуют только времена. Но он считал, что его бывший ученик оставил работу недоделанной — не решился объявить новую истину о природе всей реальности. Поэтому Минковский подготовил лекцию и прочел ее на научной встрече в Кельне 21 сентября 1908 г. Лекция стала знаменитой.

Называлась она Raum und Zeit — «Пространство и время», и миссией автора было объявить обе эти концепции бессмысленными и пустыми. «Взгляды на пространство и время, которые я хочу изложить перед вами, возникли на почве экспериментальной физики, и в этом их сила, — величественно начал он. — Они радикальны. С этого момента пространство само по себе и время само по себе обречены отойти в тень, и только своего рода союз того и другого сохранит независимую реальность».

Он напомнил слушателям, что пространство обозначается тремя ортогональными координатами x, y, z — длиной, шириной и высотой. Пусть t обозначает время. Взяв кусок мела, сказал он, можно нарисовать на доске четыре оси: «несколько большая степень абстракции, связанная с числом 4, математику не помешает». И так далее. Минковский был возбужден. Это была «новая концепция пространства и времени», объявил он, «первый из всех законов природы». Он назвал свою концепцию «принципом абсолютного мира».

Четыре числа — x, y, z, t — определяют «мировую точку». Вместе все мировые точки, отслеживающие существование объекта от рождения его до смерти, образуют «мировую линию». А как мы назовем всю эту историю целиком?

Множество всех мыслимых систем величин x, y, z, t мы назовем миром.

Die Welt! Мир! Хорошее название. Но сегодня мы просто называем это пространством-временем (континуумом). Если мы не согласны и сопротивляемся этому («Я знаю, время — просто время, / А место — просто место», — сказал Томас Стернз Элиот), то делаем мы это напрасно.

Минковский напрасно начал свою лекцию с заявления, что его выводы основаны на экспериментальной физике. Подлинной темой лекции была сила абстрактной математики и ее способность изменить наши представления о Вселенной. В первую очередь он был геометром. Физик и историк Питер Галисон говорит об этом так: «Там, где Эйнштейн манипулировал часами, стержнями, световыми лучами и поездами, Минковский играл с решетками, поверхностями, кривыми и проекциями». Он мыслил в русле глубочайших визуальных абстракций.

«Отойдут в тень», — сказал Минковский, и это не было просто поэтическим сравнением. Он почти буквально имел в виду то, что говорил. Воспринимаемая нами реальность — это проекция, подобная теням, возникающим на стене Платоновой пещеры[68]. Если мир — абсолютный мир — представляет собой четырехмерный континуум, то все, что мы воспринимаем в любой отдельно взятый момент, — всего лишь срез целого. Наше чувство времени — иллюзия. Ничто не уходит, ничто не меняется. Вселенная — реальная Вселенная, скрытая от нашего ограниченного взгляда, — заключает в себе всю полноту этих безвременных, вечных мировых линий. «Я бы с радостью предвосхитил себя, — сказал Минковский в Кельне, — по моему мнению, физические законы могли бы найти самое совершенное свое выражение во взаимоотношениях этих мировых линий». Три месяца спустя он умер от прорвавшегося аппендикса.

Так идея времени как четвертого измерения потихоньку продвигалась вперед. Произошло это не сразу и не в один миг. В 1908 г. Scientific American «просто объяснил» четвертое измерение как гипотетическое пространственное, аналогичное первым трем: «Чтобы попасть в четвертое измерение, нам следовало бы выйти из нашего нынешнего мира». На следующий год журнал спонсировал конкурс эссе на тему «Четвертое измерение», и ни один из победителей или участников не рассмотрел в этом качестве время, проигнорировав и заключения немецкого физика, и произведения английского писателя-фантаста. Пространственно-временной континуум и правда был радикальной идеей. Макс Вин[69], физик-экспериментатор, описывал свою первоначальную реакцию как «легкое содрогание мозга — теперь пространство и время кажутся слепленными воедино в серый печальный хаос». Это оскорбляет здравый смысл. «Ткань пространства есть не ткань времени, — восклицал Владимир Набоков, — но вскормленное релятивистами разномастное четырехмерное посмешище — четвероногое, которому одну из ног заменили на призрак ноги». Замечания этих критиков звучат совсем по-филбински, но даже Эйнштейн не сразу принял предложенный Минковским взгляд: он называл его überflüssige Gelehrsamkeit, чрезмерной ученостью. Но Эйнштейн сменил направление. Когда в 1955 г. умер его друг Бессо, Эйнштейн утешил его родных словами, которые с тех пор многократно цитировались:

Теперь он ушел из этого странного мира, немного раньше меня. Это ничего не означает. Для нас, верующих физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим лишь стойкая иллюзия.

Сам Эйнштейн умер через три недели. Забавная ирония судьбы.

Сегодня, через столетие после того, как Эйнштейн открыл, что идеальная одновременность лишь химера, техника нашего взаимосвязанного мира полагается на одновременность как никогда прежде. Когда теряется синхронизация коммутаторов телефонных сетей, звонки срываются. Хотя ни один физик не «верит» в абсолютное время, человечество установило коллективную официальную шкалу времени, которую поддерживает целый хор атомных часов, хранимых при температуре, близкой к абсолютному нулю, в подвалах Военно-морской обсерватории США в Вашингтоне, Международной палаты мер и весов под Парижем и в других местах. Они перебрасываются между собой сетевыми сигналами, идущими почти со скоростью света, вводят необходимые релятивистские поправки, а по ним весь мир ставит мириады своих часов. Путать прошлое и будущее непозволительно.

Ньютон понял бы и одобрил эту систему. Международное атомное время законодательно закрепляет то самое абсолютное время, которое он создал, и по тем же причинам: такая система позволяет уравнениям работать, а поездам ходить по расписанию. За столетие до Эйнштейна о достижении такой одновременности почти невозможно было помыслить. Сама концепция одновременности только еще складывалась, практически ее еще не было. Редкий философ задумывался, какое сейчас может быть время в отдаленных местах. Едва ли можно даже надеяться узнать это, сказал в 1646 г. врач и философ Томас Браун:

Это не обычное дело и не тема для «Альманаха», но задача математическая — найти разницу часов в разных местах. Даже мудрейшие не могут в точности удовлетворить себя в этом, ибо часы в нескольких местах опережают друг друга соответственно своим долготам; а те не установлены точно для всех мест.

В те времена всякое время было локально. До появления железных дорог «стандартное время» никому не было нужно, а установить его было невозможно до появления телеграфа. Англия начала синхронизацию часов (новое выражение) по времени железной дороги в середине XIX века, когда телеграф передавал сигналы по новым электромагнитным часам Королевской обсерватории в Гринвиче и Компании электрического времени в Лондоне. Передавал он их, помимо прочего, и новым скоординированным часовым башням и электрическим уличным часам Берна[70]. Эти технологии серьезно повлияли как на идеи Эйнштейна, так и на идеи Уэллса.

Поэтому теперь, как мы уже сказали выше, в Соединенных Штатах, на вершине холма на берегу реки Потомак, действует Директорат времени — подразделение военно-морских сил и по закону официальный хранитель времени США. Аналогичную роль в Париже исполняет Международная палата мер и весов, где хранится также международный эталон килограмма и метра. Эти учреждения — хранители temps universel coordonné, или всемирного (буквально «вселенского») координированного времени (UTC), которое, как мне кажется, мы назвали слишком громко, это следует признать. Давайте называть его просто земным временем.

Все хронометрические параферналии современности научны, но при этом произвольны. Железные дороги сделали введение часовых поясов неизбежным, и задним числом мы видим, что часовые пояса уже порождают у человека ощущение путешествия во времени. Надо сказать, сами часовые пояса не организовались сразу, в приказном порядке. И начал у них было много. Так, 18 ноября 1883 г., в воскресенье, позже получившее известность как «день двух полудней», Джеймс Хэмблет, начальник нью-йоркского отделения Time Telegraph Company, протянул руку и остановил маятник эталонных часов в здании компании Western Union Telegraph. Он дождался специального сигнала и вновь запустил маятник. «Его часы установлены с точностью до сотой доли секунды, — писала New York Times, — промежутка времени настолько крохотного, что он почти недоступен человеческому восприятию». Во всем городе телеграфные аппараты объявили новое время, а владельцы ювелирных лавок подвели свои часы. Газета объясняла новый порядок в выражениях, достойных научно-фантастического романа:

Когда читатель The Times заглянет в газету сегодня в 8 часов утра за завтраком, 9 часов будет в Сент-Джоне и Брунсвике, 7 часов в Чикаго или, скорее, в Сент-Луисе — поскольку власти Чикаго отказываются принимать стандартное время, возможно, потому, что чикагский меридиан не был выбран в качестве того, на котором должно основываться все время, — 6 часов в Денвере, штат Колорадо, и 5 часов в Сан-Франциско. Вот вам в двух словах и вся история.

Разумеется, история это далеко не вся. Железнодорожные часовые пояса были выбраны произвольно и нравились далеко не всем, поэтому появилась еще одна диковинка: время сбережения светового дня, как его называют в Северной Америке, или летнее время, как называют его европейцы. Даже сегодня, через 100 с лишним лет после его введения, некоторым людям прыжки на час по времени, которые приходится совершать дважды в год, причиняют психологическое или даже физическое неудобство. (С философской точки зрения это тоже заставляет нервничать. Куда, спрашивается, девается этот час?) Первой Sommerzeit (летнее время) ввела Германия во время Первой мировой войны в надежде получить экономию угля. Вскоре после этого Соединенные Штаты ввели такое время, затем отказались от него, затем снова ввели. В Англии король Эдуард VII, которому для охоты нужно было дополнительное светлое время вечером, приказал поставить все часы в королевских владениях на «сандрингемское время» — на полчаса впереди гринвичского. Нацисты, оккупировав Францию, приказали перевести все часы на час вперед, на берлинское время.

Дело здесь не только в минутах и часах. Счет дней и лет тоже смущал мир, самые отдаленные части которого теперь очень тесно общались между собой. Когда наконец человечество договорится и примет единый календарь? Этот вопрос подняла после Первой мировой войны новоорганизованная Лига Наций. Ее комитет по научному сотрудничеству выбрал своим президентом философа Бергсона. Также членом этого комитета, хотя и недолго, был Эйнштейн. Лига попыталась навязать григорианский календарь, который сам по себе — результат нескольких столетий споров и поправок, тем странам, где не слишком заботились о расчете верной даты пасхальных празднеств. Перспектива прыгать вперед и назад во времени вызывала тревогу. Эти страны отказались идти на поводу. Болгары и русские заявили, что нельзя заставить их граждан постареть вдруг, разом, на 13 дней и пожертвовать 13 днями своей жизни во имя глобализации. Напротив, когда Франция снисходительно согласилась присоединиться к гринвичскому времени, парижский астроном Шарль Нордман сказал: «Некоторые, возможно, утешились размышлениями о том, что помолодеть на 9 минут и 21 секунду согласно закону, приятно и стоит того».

Неужели время стало предметом, над которым готовы ломать копья короли и диктаторы? «Проблема летнего времени» — так по-английски звучало название истории нового типа о путешествиях во времени; ее опубликовал в 1943 г. парижский писатель Марсель Эме, склонный к мрачной сатире. По-французски она называлась Le Décret — «декрет». Подразумевался закон, выпущенный после того, как ученые и философы обнаружили, насколько просто сдвигать время на час вперед каждое лето и обратно каждую зиму. «Мало-помалу, — говорит рассказчик, — распространилось убеждение, что время подчиняется человеку». Люди — хозяева хода времени: они могут поторопить его или замедлить, если им нужно. Во всяком случае, «с прежней величественной поступью было покончено».

Было много разговоров об относительном времени, психологическом времени, субъективном и даже сжимаемом времени. Стало очевидно, что то представление о времени, которое наши предки пронесли с собой через тысячелетия, на самом деле представляло собой абсурдную болтовню.

Теперь, когда время, на первый взгляд, было под контролем, власти увидели перед собой способ уйти от кошмара войны, которая уже казалась бесконечной. Они решили перевести годы вперед на 17 лет: 1942 г. должен был стать 1959-м. (Примерно так кинематографисты в Голливуде начинали срывать листки календаря или вращать стрелки часов, чтобы сдвинуть вперед время для своих зрителей.) Декрет делает мир и всех людей в нем на 17 лет старше. Война кончилась. Кто-то умер, кто-то родился, и каждому есть что вспомнить. Обстановка сбивает с толку.

Рассказчик Эме едет из Парижа поездом в провинцию, и там его ждет сюрприз. Очевидно, декрет сработал не везде. Гроза, немного вина, беспокойный сон — и в уединенной деревушке он встречает вполне живых и активных немецких солдат, да и зеркало, как и следовало ожидать, показывает ему лицо человека 39 лет, каким он был до декрета, а не 56, каким стал сейчас. С другой стороны, он сохранил новообретенные воспоминания тех 17 лет. Это тревожит — нет, это просто невозможно! «Принадлежать к определенной эпохе, подумал я, — это значит воспринимать мир и себя определенным образом, который тоже принадлежит этой эпохе». Неужели он обречен еще раз прожить в точности ту же жизнь, отягощенный грузом воспоминаний о будущих временах?

Он чувствует присутствие рядом двух параллельных миров, разделенных 17 годами, но при этом существующих одновременно. Хуже того, после всех этих «загадочных поворотов и прыжков сквозь время» почему их должно быть только два?

Теперь я поверил в кошмар о бесконечном числе Вселенных, в которых официальное время представляло только относительное смещение моего сознания при переходе от одной Вселенной к другой, а затем к следующей.

Сейчас — и еще сейчас — и затем следующее сейчас.

Три часа — я ощущаю мир, в котором держу в руках ручку. Три часа и одна секунда — я ощущаю следующую Вселенную, в которой я кладу ручку на стол, и т. д.

Это уже слишком, человеческое сознание не в состоянии это осмыслить. К счастью, его воспоминания начинают меркнуть, как это свойственно воспоминаниям. Все, что он записал о прошлом — о будущем, которое стало прошлым, — начинает казаться сном. «Только изредка, все реже и реже, у меня возникает знакомое всем ощущение дежавю».

Что такое память для путешественника во времени? Загадка. Мы говорим, что память «возвращает нас в прошлое». Вирджиния Вулф называла память белошвейкой, «и капризной притом». («Игла в пальцах памяти снует в ткань и обратно, вверх и вниз, туда и сюда. Мы не знаем, что придет следующим или что последует за этим».)

«Я не могу помнить то, что еще не произошло», — говорит Алиса, и Королева резко отвечает: «У тебя неважная память, если она помнит только прошлое». Память одновременно и является, и не является нашим прошлым. Она не записывается раз и навсегда, как нам иногда кажется. Она строится и постоянно перестраивается. Если путешественник во времени встречается с самим собой, кто что при этом помнит и когда?

В XXI веке парадоксы памяти знакомы многим. Стивен Райт замечает: «В настоящий момент у меня одновременно амнезия и дежавю. Мне кажется, прежде я это забыл».

5. Своими силами

Я не хочу говорить об этих дурацких путешествиях во времени, потому что мы начнем говорить о них, и потом окажется, что мы просидели весь день, разговаривая о них и составляя диаграммы из соломинок.

Райан Джонсон (2012)

Человек сидит в запертой комнате с сигаретами, кофе и пишущей машинкой. Он знает о времени все. Он знает даже о путешествиях во времени. Это Боб Вилсон, аспирант, и он пытается дописать диссертацию на степень доктора философии по теме «Исследование некоторых математических аспектов жесткости метафизики». О чем идет речь? Рассматривается «концепция путешествия во времени». Он печатает: «Путешествие во времени может быть воображаемым, но необходимые его условия возможно сформулировать в рамках некоторой теории времени — в виде формулы, которая разрешит все парадоксы теории». И далее в том же квазифилософском наукообразном духе. «Длительность — атрибут сознания, а не реальности. Это не Ding an Sich[71]».

Позади себя он слышит голос: «Не трать попусту силы. Пустая болтовня, чушь собачья». Боб оборачивается и видит «типа примерно того же роста, что он сам, и примерно того же возраста» — или, может быть, чуть постарше, с трехдневной щетиной, подбитым глазом и распухшей верхней губой. Мужик, очевидно, явился из висящей в воздухе дыры: «Здоровенный диск пустоты того цвета, который глаз видит при плотно сомкнутых веках». Он открывает шкафчик, находит бутылку и наливает себе Бобова джина. Выглядит он как-то знакомо и определенно знает, где что лежит. «Называй меня просто Джо», — говорит он.

Мы видим, к чему все идет, — мы, люди грядущего XXI века, знающие все о времени, — но история-то происходит в 1941 г., и несчастный Боб не сразу понимает, в чем дело.

Гость объясняет, что дыра в воздухе — это ворота времени. «Время по обе стороны ворот течет параллельно, бок о бок… Просто шагнув в этот круг, можно попасть в будущее». Джо хочет, чтобы Боб отправился с ним через ворота в будущее. Боб сомневается, что это такая уж хорошая идея. Пока они обсуждают этот вопрос, передавая друг другу бутылку с джином, в комнате материализуется третий человек, с чертами фамильного сходства с Бобом с Джо. Он не хочет, чтобы Боб входил в ворота. Теперь это уже настоящий комитет. Раздается телефонный звонок: кто-то четвертый интересуется, как у собравшихся идут дела.

Философы — известные любители порассуждать, и читатели макулатурных журналов это предсказывали. Путешествуя во времени, можно встретить самого себя. Наконец это происходит, и происходит по-всякому. До конца рассказа у нас будет пятеро действующих лиц, и все они — Боб. Автора, кстати, тоже звали Боб: сочинил эту историю Роберт Энсон Хайнлайн под одним из своих литературных псевдонимов — Энсон Макдональд. Первоначально рассказ назывался «Боб и хлопотный день» (Bob’s Busy Day). Макулатурный журнал Astounding Science Fiction напечатал его в октябре 1941 г. под названием «По своим следам» (By His Bootstraps). Это был — и до сих пор остается — самый запутанный, сложный и тщательно продуманный сюжет про путешествия во времени.

Ни один дедушка в этом рассказе не умер, ни одна будущая мать не забеременела; герои лишь обмениваются остротами и ударами. Происходящие события описываются от лица рассказчика — одного из Бобов, а затем повторно излагаются с позиции старшего, более знающего Боба. Можно было бы ожидать, что «Джо» должен помнить свою первую встречу с Бобом, но изменение восприятия сбивает его с толку. Узнавание происходит постепенно и медленно. Всем Бобам приходится подниматься по лестнице растущего осознания себя.

На самом деле здесь, разумеется, несколько хронологических линий. Помимо линий всех Бобов, есть еще линия читателя — последовательность изложения событий. При этом главная здесь именно наша точка зрения. Автор мягко увлекает нас вперед. Он говорит о своем бедном герое: «Он понимал, что у него примерно столько же шансов разобраться в этих проблемах, как у колли — понять, как собачья еда попадает в банки».

Роберт Хайнлайн родился в городке Батлер (штат Миссури), в сердце «библейского пояса», а в Южную Калифорнию перебрался, поскольку между двумя войнами служил в Военно-морских силах США — мичманом и радиоофицером на «Лексингтоне», одном из первых авианосцев. Он считал себя хорошим артиллеристом и специалистом по управлению огнем, но после того как свалился с пневмонией, его списали с флота по здоровью. Первый свой рассказ он написал в 1939 г. для литературного конкурса. Astounding Science Fiction заплатил Хайнлайну за него 70 долларов, и тот начал с энтузиазмом стучать по клавишам. Он быстро стал одним из самых плодовитых и оригинальных авторов макулатурных журналов. By His Bootstraps был одним из более чем 20 рассказов и коротких романов, опубликованных Хайнлайном под разными псевдонимами только за два следующих года.

Его первое премированное произведение — рассказ «Линия жизни» (Life-Line) начинается знакомо: загадочный ученый объясняет группе скептически настроенных слушателей, что время есть, по-прежнему и навсегда, четвертое измерение. «Может быть, вы верите в это, может быть, нет, — говорит он. — Об этом рассуждали так часто, что фраза потеряла всякий смысл. Это теперь просто клише, которым пользуются всякие болтуны, чтобы произвести впечатление на глупцов». Затем он просит слушателей отнестись к этому буквально и зрительно представить, какую форму имеет человеческое существо в четырехмерном пространстве-времени. Что такое человеческое существо? Пространственно-временная сущность, измеримая по четырем осям.

Во времени за вами простирается значительная часть пространственно-временного объекта, берущего начало примерно в 1905 г. То, что мы видим сейчас, — поперечный срез этого объекта, сделанный перпендикулярно временной оси и имеющий определенное сечение. На одном конце объекта — младенец, пахнущий кислым молоком и срыгивающий завтрак на слюнявчик. На другом — в 1980-х, вероятно, — находится старик. Представьте себе этот пространственно-временной объект… в виде длинного розового червя, протянувшегося сквозь годы.

Длинный розовый червь. Культура медленно и опасливо переваривала пространственно-временной континуум. Моменты попроще уже не требовалось так долго объяснять, пришло время нюансов.

Основной интерес рассказа «По своим следам» заключается в комических встречах Бобов; это фарс одного актера, умножившегося пятикратно, с потерянными шляпами, запутавшейся и разгневанной подружкой (выражение «двойная игра» никогда не было настолько уместным), наконец с воротами времени — научно-фантастическим эквивалентом дверей, хлопающих в нужный для комизма момент. Шляпу бросают, находят и снова теряют, так что в конце концов она, кажется, начинает размножаться, как кролики. Боб напивается с Бобом. Бобу неприятен вид пьяного Боба, и Боб находит для Боба несколько отборных ругательств. Но Хайнлайн не забывает и о науке. Или о философии. Старший и мудрейший из Бобов, живущий через 30 тысяч лет после нас, в будущем, говорит одному из своих прошлых «я»: «Причинность в пространственно-временном континууме вовсе не должна подчиняться ограниченному человеческому восприятию времени и пространства». Юный Боб недолго размышляет об этом и выдает в ответ: «Секундочку! А как быть с энтропией?[72] Как ее обойти?» И так далее. При ближайшем рассмотрении все эти рассуждения оказываются столь же пустыми, как нарисованные фасады в декорациях какого-нибудь вестерна.

Сам Хайнлайн, судя по всему, поначалу был о рассказе не слишком высокого мнения и удивился, когда влиятельный редактор журнала Джон Кэмпбелл заверил его, что это нечто особенное. Этот рассказ, по существу, положил начало осмыслению двух философских проблем, возникающих, когда люди начинают возвращаться в прошлое и описывать петли в пространстве-времени. Одна из проблем заключается в сложности идентификации себя — непрерывность личности, назовем это так. Хорошо, конечно, говорить о Бобе номер один, Бобе номер два и т. д., но прилежному рассказчику откровенно не хватает слов, чтобы разобраться во всех этих людях: «Его второе, более молодое „я“, пристально смотрело на него, демонстративно игнорируя присутствие третьего экземпляра». Внезапно оказывается, что в английском языке недостает местоимений.

Память не подготовила его к тому, кем окажется этот третий тип.

Он открыл глаза и обнаружил, что его второе «я», то, которое пьяное, обращается к последнему изданию.

И Боб не просто смотрит на себя со стороны — хуже, ему не нравится, как он выглядит: «Вилсон решил, что ему совсем не нравится лицо незваного гостя». (Но для того чтобы воспроизвести этот опыт, нам не нужны путешествия во времени. Для этого есть зеркала.)

Что такое «я»? Над этим вопросом человечество билось весь ХХ век, от Фрейда до Хофштадтера и Деннета с отступлениями в сторону Лакана, и путешествия во времени создают базу для некоторых наиболее глубоких вариаций на эту тему. У нас расщепления личности и вторые «я» встречаются на каждом шагу. Мы научились сомневаться в том, что наши более молодые версии — это действительно мы, что к моменту, когда мы вновь встретимся, мы останемся теми же самыми личностями. Литература о путешествиях во времени (хотя Бобу Хайнлайну в 1941 г. в голову бы не пришло назвать свою работу литературой)[73] начинает предлагать подходы к вопросам, которые могли бы в противном случае принадлежать философам. Она смотрит на них инстинктивно и наивно — что называется, обнаженно.

Если вы с кем-то разговариваете, может ли этот человек быть вами? Когда вы протягиваете руку и касаетесь кого-то, можно ли сказать, что этот кто-то другой, отличный от вас, — человек по определению? Могут ли у вас быть воспоминания о некоем разговоре ровно в тот момент, когда вы произносите соответствующие слова?

У Вилсона снова начала болеть голова.

— Хватит! Не говори о том парне так, будто это я. Я стою здесь, рядом с тобой.

— Как хочешь, — не стал возражать Дектор. — Это тот парень, которым ты был. Теперь вспомнил, что с ним произойдет дальше?

Он приходит к выводу, что «эго — это и есть он сам. Я есть я — недоказанное и недоказуемое утверждение, которое можно испытать непосредственно». Анри Бергсон оценил бы эту историю по достоинству.

Вилсон стал думать о том, как это можно поточнее сформулировать: эго есть некая точка сознания, последнее слагаемое в постоянно расширяющейся последовательности воспоминаний… Ему было просто необходимо перевести слова в математические символы, прежде чем поверить в это. Слова содержали в себе такие странные ловушки.

Он принимает (поскольку помнит) тот факт, что его более ранние «я» тоже ощущали себя единственным и неповторимым цельным и непрерывным существом, Бобом Вилсоном. Но это, должно быть, иллюзия. В четырехмерном континууме каждое событие абсолютно индивидуально и имеет собственные пространственно-временные координаты. «Вилсон был просто вынужден расширить понятие принципа неидентичности — „Ничто не идентично ничему, включая и самое себя“, — включив в него понятие эго. Боб Вилсон, которым он был в данный момент, это совсем не тот же самый Боб Вилсон, которым он был десять минут назад. Каждый представлял собой отдельный элемент четырехмерного пространства». Все эти Бобы — одно и то же не более чем одинаковые ломти хлеба. И все же всех их связывает воедино непрерывная память, «след памяти, проходивший через всех них». Он вспоминает про Декарта. Каждый, кто хоть что-то слышал о философии, знает: cogito ergo sum — «мыслю, следовательно, существую». Мы все так ощущаем. Это определяющая иллюзия Homo sapiens.

Можем ли мы как читатели воспринимать Боба иначе, не как единую личность, единое «я»? Мы проживаем вместе с ним все прихотливые петли его хронологической линии. «Я» — это история, которую он рассказывает.

Мы добрались (и не в последний раз) до проблемы, связанной со свободой воли. Это была вторая из философских сложностей, которую затронул Хайнлайн по ходу развития сюжета. Или, возможно, мне следовало бы сказать «с которой столкнулся», поскольку исследовать ее ему пришлось волей-неволей. Выбора у него не было. Когда посылаешь Боба назад во времени, чтобы он встретился со своим более ранним «я» и вновь пережил тот же эпизод с другой, более мудрой точки зрения, Боб неизбежно спросит себя: «Не могу ли я на этот раз поступить иначе?»

Затем время делает еще одну петлю, и теперь Боб-три, еще старше и умудреннее второго, расходится с Бобом-два во мнениях относительно того, как должен поступить Боб-один. Он считает, что у него — или у них — есть выбор. Уступит ли младший Боб высшей мудрости своего более позднего «я»? Едва ли. Ему по-прежнему нужно будет дать одному из своих «я» в глаз, а другого втолкнуть в ворота времени.

Читатель видит картину целиком — сверху, если можно так сказать, — задолго до Боба. Боб пытается использовать ворота времени как окно в пространство-время, но регулировать настройки непросто. Иногда он видит или чувствует «скользнувшие по экрану тени, которые вполне могли бы быть людьми». Мы знаем, что это его собственные тени, мелькающие на стене пещеры. Бобы, каждый по отдельности и все вместе, стремятся реализовать собственную судьбу. Парадокс, если это действительно парадокс, состоит в том, что им приходится очень стараться, несмотря на то что постепенно до них доходит, что все их петли и труды предопределены. Из колеи, в которую они попали, выхода нет. Услышав, как сам он произносит слова, которые уже произносил, он бессильно пытается изменить сценарий. «Ты обладатель свободной воли, — говорит он себе. — Хочешь прочитать стишок — так прочитай его… и выйди из этого проклятого круга». Но именно в этот момент он не в состоянии вспомнить ни одного стишка. Его реплики расписаны заранее, и он не может соскочить с бегущей дорожки.

«Но это невозможно! — восклицает он. — Ты хочешь убедить меня, что я сделал нечто из-за того, что сделаю потом».

«Ну а разве не именно так все и случилось? — спокойно возражает старший Боб. — Ты ведь там был».

Младшему Бобу все это по-прежнему не нравится. «Ты хочешь убедить меня в том, что причинно-следственные связи могут замкнуться в кольцо». И старший Боб, несмотря на все с трудом обретенное знание, не прекращает работать ради исполнения своей судьбы. Он не ждет, пока его более ранние «я» отыграют свои роли, — он решительно вынуждает их действовать. Рассказчик говорит: «Каждый строит планы, пытаясь обеспечить свое будущее. Пришло время ему обеспечить свое прошлое». В итоге эта история — змея, толкающая собственный хвост и размышляющая при этом, действительно ли это необходимо.

У автора, печатающего свои рассказы на механической пишущей машинке, чтобы оплатить счета в Южной Калифорнии, и старающегося сделать свои сюжеты правдоподобными, а характеры героев — убедительными, были свои проблемы со свободой воли. Он превращает героев в марионеток, а ниточки то мелькают заметно, то пропадают из виду. Их кругозор ограничен. Только всеведущий автор, рисующий диаграммы на листе бумаги, видит всю картину целиком. Нас, читателей, события увлекают, мы помним прошлое, предугадываем будущее. Мы — смертные, для нас сейчас — это сейчас.

С этим нелегко справиться как при чтении выдуманных историй, так и в реальной жизни. Хайнлайн формулирует это так: мы должны прилагать «мощные и тонкие интеллектуальные усилия, чтобы думать о подобных ситуациях не в терминах текущей длительности, а с позиции вечности». От свободы воли нелегко отказаться, поскольку мы пользуемся ею непосредственно — постоянно что-то выбираем. Пока еще не случалось, чтобы какой-нибудь философ пришел в ресторан и сказал официанту: «Просто принесите мне то, что предопределено Вселенной». Опять же, Эйнштейн сказал, что он мог бы «захотеть» раскурить трубку и сделать это, не ощущая при этом особой свободы. Он любил цитировать Шопенгауэра: Der Mensch kann wohl tun, was er will; aber er kann nicht wollen, was er will («Человек может делать то, что хочет, но не может хотеть по своему желанию»).

Проблему свободы воли можно сравнить с великаном, который спокойно спал и которого, не собираясь, в общем-то, этого делать, Эйнштейн и Минковский растолкали и заставили проснуться. Насколько буквально должны были их последователи воспринимать пространственно-временной континуум — ту самую жесткую Вселенную, напоминающую каменный блок и зафиксированную навечно, сквозь которую движется наше ограниченное трехмерное сознание? «Неужели все будущее расписано заранее и только ждет, чтобы его „впихнули“ в наш трехмерный мир? — спрашивал в 1920-е гг. Оливер Лодж, британский физик и пионер радио. — Неужели не существует никакого элемента случайности? Никакой свободы воли?» Он призывал к своего рода скромности. «Я говорю о геометрии, а не о теологии, и было бы глупой ошибкой делать вид, что мы решаем вопросы высшей реальности при помощи простых аналогий и математического анализа… Род человеческий существует не так уж долго; научные исследования он начал совсем недавно. Он все еще скребется по поверхности вещей, по трехмерной поверхности вещей». Сегодня, столетием позже, мы можем сказать то же самое.

Философы не нуждались в пространственно-временном континууме, чтобы сообразить, что со свободой воли что-то не так, что здесь есть проблемы. Как только к человеческому инструментарию добавились законы логики, древние тут же обнаружили в себе способность выстраивать самые забавные логические головоломки. Человеческий язык переключается с прошлого на будущее и обратно простым изменением грамматического времени, и это может оказаться ловушкой для неосторожного.

«Значит, для того, что есть и что произошло, необходимо, чтобы подтверждение или отрицание было истинным или ложным», — сказал Аристотель. Иными словами, утверждения о настоящем и прошлом могут быть либо истинными, либо ложными. Возьмем утверждение «вчера состоялась морская баталия». Истина или ложь? Промежуточные варианты невозможны. Поэтому естественно посмотреть, приложимо ли это к утверждениям о будущем. «Завтра состоится морская баталия». К субботе это утверждение станет либо истиной, либо ложью, но должно ли оно непременно быть истинным или ложным прямо сейчас? С точки зрения языка и логики эти утверждения выглядят идентично, так что к ним, по идее, должны применяться одни и те же правила. «Завтра состоится морская баталия». Если это не истина и не ложь, то какие еще у нас варианты?

Аристотель остался в сомнениях. Утверждения о будущем он объявил исключением и считал, что, когда речь идет о будущем, логика уступает место иному состоянию вещей: назовите его неопределенным, случайным, нерешенным, неизвестным, еще каким-нибудь… Современному философу такие рассуждения кажутся неуклюжими.

«К выходным морская баталия окажется состоявшейся». В грамматику некоторых языков встроено будущее совершенное время. Если так, подобная конструкция, как правило, кажется естественной. Морская баталия либо окажется состоявшейся, либо не окажется. Когда придет время, мы узнаем, да или нет. Возникнет ощущение, что она была неизбежна. Таким способом язык и логика как будто указывают на позицию сторонников жесткой Вселенной — позицию, которая обрела прочность и вес с появлением физических законов, делающих Вселенную подобной часовому механизму, открытых Ньютоном и Лапласом. Казалось, весь комплект жесткой Вселенной упаковали и запечатали в четырехмерный пространственно-временной континуум. Новая физика оказала глубокое воздействие на философов, признают они это или нет. Она освободила их от всеобщего интуитивного ощущения, что прошлое и будущее принципиально различны. То есть она освободила философов, заключив при этом в темницу всех остальных. «Следует признать, что прошлое и будущее столь же реальны, как настоящее, — писал Бертран Рассел в 1926 г., — а определенное освобождение от рабства времени необходимо для философской мысли»[74]. Фаталист говорит: все, что случается, должно было случиться. Что и требовалось доказать.

Один реалист из Калифорнии, Дональд Уильямс, подхватил эту тенденцию в середине XX века, написав книгу «Морская война завтра» (The Sea Fight Tomorrow). Его реализм принадлежал к четырехмерной разновидности — иными словами, был очень современным. Он отстаивал «взгляд на мир, или манеру говорить о нем» (тонкое различие, так легко забытое):

(Этот взгляд) охватывает всю полноту бытия, фактов или событий, навечно развернутых не только вдоль пространственных осей, но и вдоль оси времени. События прошлого и будущего ни в коем случае нельзя приравнивать к событиям настоящего, но в каком-то ясном и существенном смысле они все же существуют, сейчас и всегда, как скругленные и четко очерченные предметы обстановки мира.

В 1960-е гг. завтрашняя морская баталия обрела новую жизнь в философских журналах. Логика фатализма вызывала жаркие споры, и важной вехой в дебатах служил очерк «Фатализм» Ричарда Тейлора — метафизика и пчеловода из Брауновского университета. «Фаталист, — писал он, — думает о будущем примерно так, как все мы думаем о прошлом». Фаталисты воспринимают и прошлое, и будущее как заданное раз и навсегда, причем в равной степени. Такие взгляды они черпают, возможно, из религии или в последнее время из науки:

Не вводя в картину Бога, можно полагать, что все происходит в соответствии с неизменными законами, что все, что бы ни происходило в мире в любом будущем, есть единственное, что может тогда произойти, при условии, что определенные другие вещи происходили непосредственно перед этим и что они в свою очередь тоже единственное, что могло произойти в то время, при условии заданного полного состояния мира непосредственно перед тем и т. д., так что опять же мы ничего не можем с этим поделать.

Тейлор предлагал доказать фатализм при помощи исключительно философских рассуждений, «без обращения к какой бы то ни было теологии или физике». Он использовал формальную математическую логику, в которой различные заявления о морской баталии были представлены как P и и как Q и . Все, что ему было нужно, — это «некоторые допущения, делаемые почти повсеместно в современной философии». Что-то должно было уступить: либо фатализм, либо законы логики. Развернулась философская баталия. Одно из допущений Тейлора не было столь же очевидным для остальных: «Что время само по себе не „действенно“, то есть что простой ход времени не усиливает и не ослабляет возможности чего угодно». Иными словами, время само по себе не вершитель перемен, а скорее, непричастный зритель. Время ничего не делает. («Что такое простой ход времени? — возражал один из его критиков. — Может ли время, хотя бы в принципе, идти без того, чтобы что-то где-то менялось, — без тиканья каких-то часов, движения какой-то планеты, подергивания какой-то мышцы или вида какой-то вспышки?»)

Два десятилетия спустя в Амхерстском колледже Дэвид Фостер Уоллес, студент-философ и сын философа, заболел этой дискуссией, этими «славными и бесславными рассуждениями Тейлора». Он писал другу: «Если ты читал литературу по Тейлору, то знаешь, что это истинное зло». Тем не менее он погрузился в те старые дебаты с головой. Его увлечение переросло в курсовую работу, которая вполне могла бы позаимствовать название у воображаемой работы Боба Вилсона «Исследование некоторых математических аспектов жесткости метафизики» (An Investigation into Certain Mathematical Aspects of a Rigor of Metaphysics). Он рисовал диаграммы, классифицировал «мировые ситуации», выделял для каждой возможных «дочек» и «мам». Но как ни близка была Уоллесу формальная, аксиоматическая сторона философии — он неизменно получал от нее удовольствие и удовлетворение, — он никогда не принимал ее безоговорочно. Пределы логики и пределы языка сохраняли для него свое значение.

Слова обозначают вещи, но сами по себе слова — это не вещи. Мы знаем это, однако нам свойственно это забывать. Фатализм — философия, построенная из слов, и в итоге ее выводы применимы к словам, не обязательно к реальности. Выходя с работы, Тейлор, в точности как все остальные, вызывает лифт нажатием кнопки. Он не думает: «Не беспокойся, лифт выполнит то, что ему предопределено заранее». Он может подумать: «Когда я нажимаю на кнопку вызова лифта, то делаю это не по собственному свободному выбору — это предопределено». Но он все же делает это. Ему не придет в голову просто стоять у двери и ждать лифта.

Конечно, Тейлор и сам это прекрасно понимал. Несостоятельность его идей так просто не докажешь.

Фаталист — если таковые существуют — считает, что он не в состоянии как-либо повлиять на будущее. Он думает, что его не касается, что собирается произойти в следующем году, завтра или буквально в следующий момент. Он считает, что даже его собственное поведение совершенно не в его власти — не более чем движение небесных тел, события давней истории или политические процессы в Китае. Поэтому ему было бы бессмысленно размышлять о том, что он собирается делать, ибо человек размышляет только о таких вещах, сделать которые, по его мнению, в его власти.

Он добавлял: «А мы на самом-то деле даже не испытываем искушения размышлять над тем, что делаем и что оставляем несделанным».

Интересно, много ли читал Тейлор художественной литературы о путешествиях во времени, а также, если на то пошло, живет ли он со мной в одном мире, — ведь у нас сожаления о сделанном или несделанном встречаются достаточно часто, а иногда люди рассуждают даже о том, что могло бы произойти[75]. Куда бы мы ни посмотрели, люди везде нажимают кнопки лифтов, поворачивают дверные ручки, вызывают такси, подносят пищу к губам и вымаливают благоволение у своих возлюбленных. Мы ведем себя так, будто наше будущее если и не зависит от нас, то все же не определено до конца. Тем не менее Тейлор отбрасывает наши «субъективные ощущения». Наши иллюзии по поводу свободы воли естественны, потому что по счастливому совпадению о будущем мы знаем меньше, чем о прошлом.

Многие философы в последующие годы пытались опровергнуть Тейлора, но его логика оказалась поразительно устойчивой. Уоллес хотел защитить свойственное всем нам интуитивное представление о том, «что люди как действующие лица в состоянии повлиять на ход событий в своем мире». Он с головой погрузился в формальную логику. Возьмем лишь одно предложение для иллюстрации: «Очевидно, что Я при любом анализе должен сделать либо O, либо Oʹ (поскольку Oʹ — это не-O (отрицание О)), то есть поскольку (O ˅ Oʹ)[76], а при строгой дизъюнкции[77] невозможно, чтобы Я сделал O, или невозможно, чтобы Я сделал Oʹ, (~◊O ˅ ~◊Oʹ)[78], что эквивалентно (~◊~~O ˅ ~◊~O)[79], что эквивалентно (~O ˅ O)[80], мы остаемся в результате с (O ˅ ~O)[81]; так что необходимо, чтобы что бы я ни делал, O или Oʹ, я все же делал что-то и не мог поступить иначе». («Очевидно»!) В конце он добивал фатализм Тейлора тем, что отступал в сторону и рассматривал не только цепочки символов, но и уровни символьного представления — рассматривал их словно с высоты птичьего полета. Уоллес различал царство семантики и царство метафизики. Он утверждал, что, хотя на словесном уровне логика Тейлора, возможно, верна, перепрыгивать из владений семантики и аргументов к метафизическим выводам неправильно.

«Тейлор никогда не утверждал на самом деле, что фатализм реально „истинен“, а только что он навязан нам доказательствами на основе фундаментальных логических и семантических принципов, — делает вывод Уоллес. — Если Тейлор и фаталисты хотят навязать нам какой-то метафизический вывод, они должны заниматься метафизикой, а не семантикой». В метафизике мы находим доктрину детерминизма — мы с ней уже встречались, и лучше всех ее выразил Лаплас. Вот что такое детерминизм (по Уоллесу):

Идея, что при наличии точного и полного состояния дел в один момент и физических законов, управляющих причинно-следственными отношениями между состояниями дел, существует только одно, причем единственное, возможное состояние дел, которое можно получить в следующий момент.

Тейлор считает это самоочевидным. Если X, то Y в логике означает только одно. В физическом мире это означает нечто более сложное и всегда (нам следовало бы уже это понять) допускающее сомнение. В логике все жестко и однозначно. В физике всегда есть место ошибке. Случай тоже играет свою роль. Неожиданности случаются. Неопределенность возведена в принцип[82]. Мир намного сложнее, чем любая модель.

Тейлор лукавил. Чтобы доказать фатализм, он принимал на веру детерминизм. Многие физики тоже это делают даже сейчас. «Физикам нравится считать, что достаточно сказать: „Вот вам условия, а теперь скажите, что произойдет дальше“», — говорил Ричард Фейнман. Детерминизм встроен в огромное количество всевозможных физических формул, точно как в логике. Но формулы — это всего лишь формулы. Физические законы сформулированы людьми для удобства. Они не равны по протяженности и объему Вселенной.

Было ли то, что произошло, единственно возможно? Уоллес плавал в этой мутной воде не один год и в какой-то момент понял, что философии с него пока хватит. В его планах было другое будущее, и он его выбрал. «Я ушел оттуда, — сказал он позже, — и не возвращался».

6. Стрела времени

Главное во времени — то, что оно идет. Но именно этим аспектом времени физики иногда склонны пренебрегать.

Артур Эддингтон (1927)

Мы вольны прыгать во времени куда угодно — должен же этот опыт, заработанный тяжким трудом, для чего-то пригодиться, — но давайте вновь поставим часы на 1941 г. Два молодых принстонских физика, заранее договорившись о встрече, приезжают к белому щитовому домику номер 112 по Мерсер-cтрит, и их провожают в кабинет профессора Эйнштейна. Великий ученый встречает их в свитере, но без рубашки, в туфлях, но без носков. Он вежливо выслушивает их рассказ о теории, которую они готовят и которая должна описывать взаимодействия частиц. Эта теория необычна и полна парадоксов. Из нее явствует, что частицы должны оказывать влияние на другие частицы не только вперед во времени, но также и назад.

Джон Арчибальд (Джонни) Уилер, 30 лет от роду, приехал в Принстон в 1938 г. Прежде он работал с Нильсом Бором в Копенгагене — цитадели новой квантовой механики. Теперь Бор перебрался на Запад, и Уилер вновь начал с ним работать, на этот раз над возможностью ядерного распада атома урана. Ричард (Дик) Фейнман, 22 лет, был любимым аспирантом Уилера, порывистым и весьма сообразительным уроженцем Нью-Йорка. Джонни и Дик нервничали, и Эйнштейн постарался их подбодрить. Он не возражал, в принципе, против парадоксов[83]. Он и сам когда-то рассматривал что-то подобное, еще в 1909 г., если, уточнил он, ему не изменяет память.

Физика состоит из математики и слов, всегда одно и то же: слова и математика. И не в каждом случае полезно спрашивать, представляют ли слова какие-то «реальные» сущности или нет. Более того, физики поступают очень разумно, игнорируя этот вопрос. «Реальны» ли световые волны? А гравитационное поле? Пространственно-временной континуум? Оставьте эти вопросы теологам. Сегодня идея полей незаменима — и вы буквально до мозга костей ощущаете их присутствие; во всяком случае, вы видите, как железные опилки выстраиваются по линиям вокруг магнита, — а завтра вы начинаете думать, нельзя ли отбросить поля и начать заново. Именно этим и занимались Уилер с Фейнманом. Магнитному полю, а с ним и электрическому — хотя на самом деле все это едино и представляет собой просто электромагнитное поле — едва исполнилось 100 лет. Его придумали (или открыли) Фарадей и Максвелл. Поля заполняют собой Вселенную: гравитационные поля, бозонные поля, поля Янга — Миллса. Поле — это величина, которая изменяется в пространстве и времени и выражает изменения в силе[84]. Земля ощущает гравитационное поле Солнца, которое рассеивается Солнцем вовне. Яблоко, свисающее с дерева, знаменует собой гравитационное поле Земли. Без полей вам придется поверить в то, что выглядит как волшебство: действие на расстоянии, через вакуум, без всяких рычагов или струн.

Уравнения Максвелла для электромагнитных полей работали великолепно, но к 1930–1940-м гг. у физиков появились проблемы в квантовом царстве. Уравнения, связывающие энергию электрона с его радиусом, были предельно понятны, так что размер электрона можно было вычислить с высокой точностью. Вот только в квантовой механике электрон, похоже, не имеет вообще никакого радиуса: это точечная частица нулевой размерности, не занимающая в пространстве никакого места. К несчастью для математики, эта картинка приводит к бесконечностям — закономерному результату деления на нуль. Фейнман считал, что многие из этих бесконечностей проистекали из обратного влияния электрона на самого себя, из его «внутренней энергии». В попытке избавиться от противных бесконечностей у него возникла идея просто не позволить электронам воздействовать на самих себя. Это означало ликвидировать поле, тогда частицы смогут только взаимодействовать с другими частицами напрямую. Не мгновенно: теорию относительности никто не отменял. Взаимодействия происходили со скоростью света. Собственно, это и есть свет: взаимодействия между электронами[85].

Позже в Стокгольме, при получении Нобелевской премии, Фейнман объяснил:

Верно, что, если вы качнете один заряд, другой качнется лишь через некоторое время. Заряды непосредственно взаимодействуют друг с другом, хотя и с некоторым запаздыванием. Закон силы, связывающей движение одного заряда с движением другого, должен предусматривать запаздывание. Качните этот заряд — другой качнется позже. Стоит начать колебаться атомам Солнца, как через восемь минут[86] в результате прямого взаимодействия начнут колебаться и электроны атомов моих глаз.

Проблема — если, конечно, это была проблема — состояла в том, что правила взаимодействия работали назад во времени нисколько не хуже, чем вперед. Они были симметричны. Подобные вещи, бывает, происходят в мире Минковского, где прошлое и будущее геометрически идентичны. Еще до теории относительности было хорошо известно, что уравнения Максвелла для электромагнетизма и еще раньше Ньютона для механики симметричны относительно времени. Уилер в свое время играл с идеей, что позитрон — античастица, соответствующая электрону, — представляет собой электрон, движущийся назад во времени. Так что Джонни и Дик смело выдвинули теорию, в которой электроны как бы светили и вперед, в будущее, и назад, в прошлое. «К этому времени я был уже в достаточной мере физиком, — продолжает Фейнман, — чтобы не сказать: „Ну нет, этого не может быть“. Ведь сегодня, после Эйнштейна и Бора, все физики знают, что иногда идея, кажущаяся на первый взгляд совершенно парадоксальной, может оказаться вовсе не парадоксальной после того, как мы разберемся в ней до мельчайших подробностей и во всех экспериментальных ситуациях»[87].

В конце концов оказалось, что в теории квантовой электродинамики можно обойтись без парадоксальных идей. Фейнман прекрасно понимал, что такие теории — это модели: они не бывают ни полными, ни совершенными[88], и их не нужно путать с реальностью, которая остается за пределами досягаемости.

Мне всегда казалось странным, что самые фундаментальные законы физики после того, как они уже открыты, все-таки допускают такое невероятное многообразие формулировок, по первому впечатлению неэквивалентных, и все же таких, что после определенных математических манипуляций между ними всегда удается найти взаимосвязь… Всегда можно сказать то же самое по-другому и так, что это будет совсем непохоже на то, как вы говорили об этом раньше…

Одну и ту же физическую реальность может описывать множество разных физических идей.

Чуть в стороне маячил еще один вопрос. Термодинамика — наука о тепле — предлагала другую версию времени. Конечно, микроскопические законы физики ничего не говорят о том, что время имеет какое-то предпочтительное направление. (Некоторые сказали бы «фундаментальные законы», а не «микроскопические законы», но это не совсем одно и то же.) Законы Ньютона, Максвелла и Эйнштейна инвариантны (симметричны) по отношению к прошлому и будущему. Изменить направление времени в них не сложнее, чем сменить знак с плюса на минус. Микроскопические законы обратимы. Если вы снимете на видео столкновение нескольких бильярдных шаров или взаимодействие нескольких частиц, то сможете затем прогнать запись через проектор в обратном направлении, и все будет выглядеть прекрасно, не хуже, чем в прямом направлении. Но снимите на видео, как биток разбивает пирамиду из 15 бильярдных шаров, выстроенных правильным треугольником, и как шары при этом разлетаются во все концы стола. Если это видео посмотреть задом наперед, оно покажется смешным и ненастоящим: шары носятся по столу, а затем вдруг, как по волшебству, собираются в строгий, почти военный порядок.

В макроскопическом мире — мире, в котором мы обитаем, — время имеет вполне определенное направление. Когда технология киносъемки только появилась, кинематографисты обнаружили, что, запустив полоску целлулоида в проекционный аппарат обратной стороной, можно получить забавный эффект. Братья Люмьер проделали это со своим коротким сюжетом «Механический мясник» (Charcuterie méchanique), показав, как из сосисок и прочих мясопродуктов получается живая свинья. При обратном просмотре омлет может превратиться вновь в белок и желток и вернуться в яйцо, причем скорлупа аккуратно и точно соберется заново из кусочков. Камень вылетает из взволновавшегося пруда, капли воды собираются в обратный фонтан и затыкают отверстие. Дым вливается в камин по трубе и втягивается в пламя, по мере того как угли вырастают в поленья. Не говоря уже о жизни — квинтэссенции всех необратимых процессов. Уильям Томпсон, лорд Кельвин, разглядел эту проблему в 1874 г. и понял, что сознание и память — ее составные части: «Живые существа должны были бы расти наоборот, обладая знанием будущего, но не помня прошлого, и становиться вновь нерожденными».

Время от времени полезно напоминать себе, что естественные процессы в большинстве своем необратимы. Они работают только в одном направлении, вперед во времени. Для начала вот небольшой список от лорда Кельвина: «Трение твердых тел; неидеальная текучесть жидкостей; неидеальная упругость твердых тел [ах, эти несовершенства]; различия в температуре и вследствие этого теплопроводности, порождаемые сжатием в твердых телах и жидкостях; неидеальная удерживающая способность магнита; остаточная электрическая поляризация диэлектриков; выделение тепла электрическими токами, индуцированными движением; диффузия жидкостей; растворение твердых тел в жидкостях и другие химические изменения; и поглощение излученного тепла и света». Последнее относится к тому, с чем пришли к Эйнштейну Джонни и Дик.

В какой-то момент нам придется говорить об энтропии.

Есть известное понятие arrow of time, которым свободно пользуются ученые и философы на многих языках (la flèche du temps, Zeitpfeil, zamanin oku, стрела времени) для короткого обозначения сложного факта, известного каждому: время имеет направление. Приведенное словосочетание получило широкое распространение в 1940–1950-х гг. Вышло оно из-под пера Артура Эддингтона — британского астрофизика, первым поддержавшего Эйнштейна. В серии лекций, прочитанных в Университете Эдинбурга зимой 1927 г., Эддингтон попытался разобраться в серьезнейших изменениях, происходивших в то время в природе научной мысли. В следующем году он опубликовал свои лекции в виде научно-популярной книги «Природа физического мира» (The Nature of the Physical World).

Ему вдруг пришло в голову, что вся прежняя физика теперь рассматривается как классическая физика (еще одно новое выражение). «Не уверен, что эта фраза, „классическая физика“, была когда-либо точно определена», — сказал он своим слушателям. Никто не называл ее классической, пока она не сломалась. (Теперь «классическая физика» — это ретроним, как акустическая гитара, дисковый телефон и матерчатый подгузник[89].) Тысячи лет ученым не требовались специальные обозначения, вроде стрелы времени, чтобы сказать очевидное. Главное во времени — то, что оно идет. Однако теперь это утверждение перестало быть очевидным. Физики начали записывать законы природы в виде, который делал время ненаправленным, и теперь для смены направления достаточно было поменять знак: с +t на — t. Но есть закон природы, который с этим категорически не согласен: это второй закон термодинамики. Тот, в котором говорится об энтропии.

«Уравнения Ньютона могут идти вперед, а могут и назад, им все равно, в какую сторону двигаться, — объясняет Томасина, гениальный подросток и героиня пьесы Тома Стоппарда „Аркадия“. — Но тепловому уравнению это далеко не все равно, оно может двигаться только в одну сторону».

Вселенная неумолимо движется к беспорядку. Энергия неуничтожима, но она рассеивается, и это не микроскопический закон. Может быть, это фундаментальный закон, как второй закон Ньютона (F = ma)? Некоторые утверждают, что это не так. Существует точка зрения, согласно которой законы, управляющие единичными составляющими мира — отдельными или очень немногими частицами, — первичны, а законы о множестве составляющих должны из них выводиться. Иными словами, законы макромира выводятся из законов микромира. Но для Эддингтона этот второй закон термодинамики был самым фундаментальным законом: тем, что занимает «верховенствующее положение среди законов природы», тем, что дает нам время.

В мире Минковского прошлое и будущее раскрыты перед нами как восток и запад. Там нет знаков одностороннего движения. Поэтому Эддингтон счел нужным ввести такой знак: «Я буду использовать выражение „стрела времени“, чтобы выразить это свойство времени — однонаправленность, — не имеющее аналогов в пространстве». Он отмечает три значительных с философской точки зрения момента:

1) это свойство живо распознается сознанием;

2) на нем настаивает и наша рациональная часть, разум;

3) оно не фигурирует в физической науке нигде, за исключением…


За исключением тех случаев, когда мы начинаем рассматривать порядок и хаос, организованность и случайность. Второй закон термодинамики относится не к отдельным сущностям, но к их большим совокупностям. Молекулы в емкости с газом составляют такую совокупность. Энтропия — мера их беспорядка[90]. Если поместить миллиард атомов гелия возле одной из стенок сосуда и миллиард атомов аргона — возле другой и позволить им некоторое время свободно летать по сосуду и сталкиваться, то атомы разных веществ не останутся аккуратно разделенными в разных частях сосуда, но постепенно образуют однородную — случайную — смесь. Вероятность того, что следующий атом, обнаруженный вами вблизи заданной точки, окажется атомом гелия, а не аргона, составит 50 %. Процесс диффузии протекает не мгновенно — и только в одном направлении. Наблюдая распределение двух элементов в сосуде, очень легко отличить прошлое от будущего. «Элемент случайности, — говорил Эддингтон, — привносит в мир необратимость». Без случайности часы вполне могли бы идти назад[91].

«Случайности жизни», любил говорить Фейнман. «Ну, вы понимаете, суть в том, что необратимость вызвана общими случайностями жизни». Если выплеснуть воду из чашки в море и подождать какое-то время, а затем вновь погрузить чашку в воду, то можно ли зачерпнуть в нее ту же самую воду? В принципе можно — вероятность не равна нулю. Она просто чертовски мала. Пятнадцать бильярдных шаров могли бы поноситься по столу, сталкиваясь со стенками и между собой, и в конце концов выстроиться идеальным правильным треугольником. Но когда вы видите этот процесс на экране, то понимаете, что пленку пустили в обратную сторону. Второй закон термодинамики — вероятностный закон в том смысле, что, например, есть вероятность того, что алюминиевый порошок соберется и организуется в ложку, хотя, возможно, для этого вам придется подождать время, большее возраста Вселенной.

Смешивание — один из процессов, протекающих строго по стреле времени. Разделение требует усилий, и немалых. «Невозможно размешать смесь на составляющие», — говорит Томасина у Стоппарда. По существу, это объяснение энтропии пятью словами. (Ее наставник Септимус отвечает: «Так же и время — вспять его не повернуть. А коли так — надо двигаться вперед и вперед, смешивать и смешиваться, превращая старый хаос в новый, снова и снова, и так без конца».) Максвелл писал:

Мораль. Второй закон термодинамики имеет ту же степень истинности, что и утверждение, будто, если выплеснуть стакан воды в море, извлечь тот же стакан обратно уже не получится.

Но Максвелл был раньше Эйнштейна. Для него время не требовало особых оправданий. Он заранее «знал», что прошлое — это прошлое, а будущее еще только будет. Теперь же все обстояло не так просто. В 1949 г. в очерке, озаглавленном «Жизнь, термодинамика и кибернетика» (Life, Thermodynamics, and Cybernetics), Леон Бриллюэн[92] написал:

Время течет вперед и никогда не возвращается. Физик, столкнувшись с этим фактом, испытывает настоящий шок.

Физику кажется, что между микроскопическими законами, где время не имеет предпочтительного направления, поскольку сами законы вполне обратимы, и макроскопическим миром, где стрела времени упрямо указывает из прошлого в будущее, существует очень неприятный разрыв. Некоторым достаточно отметить, что фундаментальные процессы обратимы, а на макроуровне процессы носят исключительно статистический характер. Разрыв — это потеря контакта, нарушение всякой логики. Как попасть из одного мира в другой? Этот разрыв даже имеет название: дилемма стрелы времени, или парадокс Лошмидта.

Эйнштейн признавал, что эта проблема беспокоила его в момент величайшего проникновения в суть вещей, при создании общей теории относительности: «И я не смог ее прояснить». На диаграмме четырехмерного пространственно-временного континуума пусть P — это «мировая точка», лежащая между двумя другими мировыми точками A и B. «Мы провели через P „временеподобную“ мировую линию, — предположил Эйнштейн. — Имеет ли смысл снабжать эту мировую линию стрелкой и утверждать, что B имеет место до P, а A — после P?» Только если в картину входит термодинамика, сделал он вывод. Но он говорил также, что в любой передаче информации задействована термодинамика. Связь и память — энтропийные процессы. «Если можно передать (по телеграфу) сигнал из B в A, но не из A в B, то односторонний (асимметричный) характер времени установлен, то есть не существует свободного выбора направления для стрелки. Принципиально важен тот факт, что отправка сигнала представляет собой в смысле термодинамики энтропийный процесс — процесс, связанный с ростом энтропии».

Таким образом, вначале Вселенная должна была иметь низкий уровень энтропии. Очень низкий уровень. Она должна была существовать в высокоорганизованном состоянии, которое, помимо всего прочего, является чрезвычайно маловероятным[93]. Это космическая загадка. С тех пор энтропия только растет. «Это путь в будущее», — сказал Фейнман много лет спустя, когда он, тогда уже знаменитый ученый, собирал свои знания о физике в учебник.

Это источник всякой необратимости, это то, что образует процессы роста и распада, что заставляет нас помнить прошлое и не помнить будущего, помнить те вещи, что находятся ближе к тому моменту в истории Вселенной, когда уровень порядка был выше, чем сейчас, и причина, по которой мы не в состоянии помнить те вещи, где уровень беспорядка выше, чем сейчас, которые мы называем будущим.

А в результате?

Вселенная стремится к максимальному уровню энтропии, к состоянию абсолютного беспорядка, из которого нет возвращения. Все яйца будут разбиты, все песочные замки разрушены, солнце и звезды потускнеют и сольются в единый фон. Герберт Уэллс в свое время уже знал об энтропии и тепловой смерти. Это и есть та судьба, тот итог, к которому приближается Путешественник во Времени, когда покидает Уину и год 802 701, оставляя позади опустившихся элоев и тупых морлоков, разрушенный дворец из зеленого фарфора с давно покинутой галереей палеонтологии и библиотекой, заполненной гниющей бумагой, и гонит свою раскачивающуюся и вибрирующую машину вперед, сквозь миллионы лет серого тумана к финальному сумраку, окутавшему землю мрачным покрывалом. Мне кажется, если читаешь «Машину времени» в юности, в памяти или в снах остается именно это — образ этого окончательного мира, в котором ничего не происходит. В одном из черновых вариантов Уэллс называл его «образом дальнейшего». Если Эдем — это альфа, то здесь мы видим омегу[94]. Эсхатология для просвещенных. Никакого ада, никакого апокалипсиса. Не гром небесный, но слабый стон.

Этот сумеречный пляж появляется в научной фантастике снова и снова. Мы приходим к концу света — «нарушенному ландшафту» Джеймса Балларда, терминальному побережью, где последний человек произносит последнее прощай: «Такой уход требовал от него оставить свой след на всех частичках Вселенной до единой». На незабываемых последних страницах романа Уэллса Путешественник во Времени сидит, дрожа от холода, в седле своей машины и наблюдает, как «угасает жизнь древней земли». Вокруг нет никакого движения. Вокруг он видит только темно-красные, розоватые, кровавые оттенки в тусклом свете умирающего солнца. В какой-то момент ему кажется, что в отдалении что-то черное передвигается прыжками, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это всего лишь камень.

Я в ужасе смотрел, как на солнце наползала темнота… Холодными порывами задул ветер… Тишина? Нет, невозможно описать это жуткое безмолвие… Мрак сгущался… Кругом была непроглядная тьма… Ужас перед этой безбрежной тьмой охватил все мое существо. Холод пронизал меня до мозга костей.

Так наступает конец нашего мира.

7. Река, путь, лабиринт

Время — река, которая уносит меня, но эта река — я сам; тигр, который пожирает меня, но этот тигр — я сам; огонь, который меня пепелит, но этот огонь — снова я.

Хорхе Луис Борхес (1946)

Время — река. Неужели эта прописная истина требует каких-то пояснений?

В 1850 г. требовала. Вот наглядная иллюстрация: американский роман под названием The Mistake of a Life-Time; or, The Robber of the Rhine Valley. A Story of the Mysteries of the Shore, and the Vicissitudes of the Sea («Ошибка всей жизни, или Грабитель из долины Рейна. Рассказ о тайнах побережья и превратностях моря»). В этом романе автор, Уолдо Говард, обещает «правдивую панораму событий неспокойного и романтического периода». Откроем тринадцатую главу, «Леди Густина и еврей».

Леди Густина — гордая красавица аристократка 18 лет (именно «лет», summers), а ее спутник на тот вечер (очевидно, не еврей, о котором идет речь в заголовке) — столь же гордый красавец 20 лет. Они много танцевали. Она устала. «Боюсь, вы утомлены», — говорит кавалер. «О нет!» — возражает леди, пытаясь отдышаться после вальса.

Балкон, на котором находятся молодые люди, очень кстати выходит на реку, и некоторое время оба они смотрят на нее. Между ними происходит такой диалог:

— Вы мечтаете?

— О нет, сударыня. Я… Я думал о том, как точно движение вон того крохотного суденышка напоминает ход нашей собственной жизни на волне времени.

— И как же?

— Разве вы не видите, как покойно несет его корпус течение? [И т. д. и т. п.]

— Ну… [Он ей наскучил.]

— Так и мы движемся сейчас, сударыня, стремительно движемся, беззвучно, но ровно и неостановимо, по быстрой реке времени, которая протекает через долину жизни; не сознавая того, все мы скользим вперед, кивая равнодушно, как тот кормчий, и удерживая кормило, направляющее нашу собственную судьбу, — и все это время мы стремительно приближаемся к океану вечности.

И далее в том же духе. Вскоре он переходит к «размышлениям о красотах ее родной долины», но нам необязательно и дальше следить за ним. Первой метафоры вполне достаточно.

Время = река. Человек = лодка. Вечность = океан.

Если время — это река, то путешествия во времени возможны, и звучит это вполне правдоподобно. Можно сойти на берег и пробежать по нему какое-то расстояние вверх или вниз по течению.

Люди сравнивают время с рекой по крайней мере с тех пор, как Платон положил начало пережившей много веков традиции неверно цитировать Гераклита: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Или «Мы входим и не входим в одну и ту же реку». Или «В одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем»[95]. Никто не знает в точности, что именно сказал Гераклит, поскольку жил он в такое время и в таком месте, где письменности не было (его работы, без всякой иронии, публикуются под общим заголовком «Полные фрагменты»), но, если верить Платону:

Гераклит, мне кажется, говорит, что все проходит и ничто не остается неизменным, и сравнивая существующее с течением реки, он говорит, что невозможно ступить дважды в одну и ту же реку.

Гераклит говорил нечто важное: а именно, что все течет, все меняется. Окружающий нас мир текуч. Это может показаться самоочевидным, но его приблизительный современник Парменид считал иначе: изменения, а следовательно, и движение — иллюзия наших чувств. Под поверхностью преходящего видимого мира лежит подлинная реальность — стабильная, вневременная, вечная. Именно такой взгляд импонировал Платону.

Обратите внимание: никто пока не говорит, что время похоже на реку. Вселенная похожа на реку. Она течет. (Или не течет, если вы Платон.)

Альфред Жарри[96], сооружая свою машину времени в 1899 г., замечал, что стало уже «банальным поэтическим приемом сравнивать время с текущим потоком»[97]. Банальность этого приема, однако, никого не останавливала. «Время, эта неосязаемая и судьбоносная река, — писал в 1924 г. парижский астроном Шарль Нордман, — усеянная мертвыми листьями, нашими печальными часами, уносимыми вниз по течению». Где же мы на этой картине — мы, разумный наблюдатель? Мы — всего лишь пузырек в вязкой жидкости, говорит абсурдист Жарри. В христианском гимне поется: «Время, как вечный вод поток, / Уносит каждое дитя». Эта река несет нас в вечность, то есть, строго говоря, в посмертие, в загробный мир. Мигель де Унамуно писал: «Nocturno el río de las horas fluye…» — хотя он почему-то представлял эту реку текущей из будущего, el mañana eterno. Марк Аврелий, император и философ-стоик, говорил, что время — это река, потому что, пока мы смотрим, все проносится мимо нас. «Лишь появится что-нибудь, как уже проносится мимо, но проносится и другое, и вновь на виду первое».

Если время — это река, то можем ли мы задаться вопросом, насколько быстро она течет? Этот вопрос кажется естественным, если речь идет о реке, но для времени он не годится. Как быстро течет время? И как это измерили? Мы с головой погрузились в тавтологию. И вопрос «Как быстро мы продвигаемся сквозь время?» ничем не лучше, задавать его столь же бесполезно.

Речной поток может иметь сложную структуру? А поток времени? «Существует и такая теория, — объясняет Спок[98] в классическом эпизоде „Звездного пути“. — Вполне может быть некоторая логика в представлении о том, что время текуче, как река, с течениями, водоворотами, заводями».

Если время — это река, то есть ли у этой реки притоки? Откуда она течет, из какого истока? От Большого взрыва, или так нельзя говорить, поскольку это будет смешением метафор? Если время — это река, то где те берега, что ее удерживают? В. Г. Зебальд[99] задал этот вопрос в своем последнем романе «Аустерлиц» (Austerlitz):

Если время — река, то где же его берега? Каковы его специфические свойства, сопоставимые со свойствами воды, которая текуча, довольно тяжела и прозрачна?[100]

Зебальд спрашивал также: «Чем отличаются вещи, погруженные во время, от тех, что остались не тронутыми им?» Красивая и причудливая мысль, что какие-то части нашего мира, подобно пыльным запертым комнатам, могут оставаться вне времени, могут быть отрезаны от времени, неподвластны потоку.

На самом деле время не река. Мы, люди, владеем огромным метафорическим инструментарием, где на все случаи жизни имеются подходящие приспособления. Мы говорим, что время идет, проходит или течет, и все это метафоры. «Время есть жидкая среда, в которой подрастает культура метафор», — пишет Набоков. Кроме того, мы думаем о времени как о среде, в которой существуем. И о величине, которую мы можем иметь, терять или экономить. Время как деньги, оно похоже на дорогу, на путь, на лабиринт (конечно, это снова Борхес), на нить, на прилив, на лестницу и на стрелу. На все сразу.

«Представление о том, что время „течет“ с естественностью яблока, глухо плюхающегося на садовый столик, подразумевает, будто течет оно сквозь нечто иное, — пишет Набоков, — и, приняв за это „нечто“ пространство, мы получим всего лишь метафору, стекающую по мерной линейке».

Возможно ли, в принципе, говорить о времени без использования метафор?

Может быть, так:

Настоящее и прошедшее, вероятно, наступят в будущем,

Как будущее наступало в прошедшем[101].

Хотя, если это не метафора, то что это за банальность? Слова, чреватые неожиданностями: «наступят в…», «наступало в…». В этом же стихотворении у Томаса Элиота нашлись слова и о словах:

И слова,

Из сил выбиваясь, надламываются под ношей,

От перегрузки соскальзывают и оползают,

От неточности загнивают и гибнут.

Им не под силу стоять на месте,

Остановиться[102].

В представлениях о времени все было настолько зыбко… От этого страдали философы и физики, поэты и авторы бульварных романов. Все они пользовались одним и тем же набором слов. Они рисовали собственные фишки и двигали их по игральной доске. («От перегрузки соскальзывают и оползают, от неточности загнивают и гибнут».) Слова философов отсылали к высказываниям философов, звучавшим ранее. Слова физиков были особенными, они определялись точнее — и вообще сводились в основном к числам. Физики, как правило, не называют время рекой. Они не полагаются на метафоры. По крайней мере, если и полагаются, то не любят этого признавать. Даже «стрела времени» — не столько метафора, сколько крылатое выражение, ярлычок.

В ХХ столетии физики играли ведущую роль — власть, по существу, была у них, а философы по большей части реагировали на их действия или оказывали сопротивление. После того как идеи Эйнштейна были окончательно приняты, метафизики стали, не краснея, заявлять, что время и пространство имеют одинаковый «онтологический[103] статус», что они существуют «одинаковым способом». Что же до поэтов, то они жили в том же самом мире, вытягивали из мешка те же фишки, но понимали, что всем словам доверять нельзя. Пруст занимался поисками потерянного времени. Вулф растягивала и сворачивала время. Джойс усваивал новые идеи о времени по мере их поступления с переднего края науки. «Временной или пространственный, — говорит Стивен из „Портрета художника в юности“[104], — эстетический образ прежде всего воспринимается отчетливо как самоограниченный и самодовлеющий на необъятном фоне пространства или времени, которые не суть он». Да, это не он. Позже появился «Улисс» — книга одного дня, книга исхода и возвращения. «Огорчительное равенство между исходом и возвращением во времени через обратимое пространство и исходом и возвращением в пространстве через необратимое время». Леопольд Блум[105] беспокоится о магнетизме и времени, о солнце и звездах, о притягивании и притягиваемости: «Что-то непонятное с часами. Наручные часы всегда ошибаются». Да, беспокойства хватало.

Последняя поэма Т. С. Элиота «Четыре квартета», публиковавшаяся по частям с 1936-го по 1942 г., понравилась не всем. Некоторые обвиняли ее в самопародийности и непостижимости. Не все понимали, что это поэма о времени, но на самом деле это так. «Здесь сферы сходятся в невиданный союз, / Здесь прошлое и будущее вместе / Забыли о былой вражде»[106]. Правда ли все время существует в единстве? Правда ли будущее уже содержится в прошлом? Разве Эйнштейн этого не говорил?

Томас Элиот, как и немало его современников, испытал на себе влияние слегка сумасшедшей книги «Эксперимент со временем» (An Experiment with Time), которую написал ирландский пионер аэронавтики Джон Уильям Данн. Данн, знакомый с Уэллсом, на рубеже веков начал строить сначала модели воздухоплавательных аппаратов, затем планеры, а затем и бипланы с двигателем. Во всех его аппаратах применялась бесхвостая конструкция, что порождало серьезные проблемы со стабильностью. В 1920-х гг., покончив с аэронавтикой, он вдруг заметил, что его сны иногда предсказывают события, и решил, что это вещие, или прекогнитивные, сны. Своеобразная обратная память. Так, ему приснился сон о том, что извержение вулкана на каком-то французском острове погубило четыре тысячи человек, а затем, позже (так Данн, по крайней мере, вспоминал), он прочел в газете об извержении вулкана Пеле на острове Мартиника, в результате которого погибли 40 тысяч человек. Он стал держать под подушкой блокнот и карандаш и начал расспрашивать своих друзей о том, что им снится. В конце концов он сложил два и два и к 1927 г. сформулировал теорию и написал книгу.

Данн предполагал заменить своей новой системой основы эпистемологии[107]. «Если предвидение — реальность, то это та реальность, которая целиком разрушает фундамент всех наших прошлых представлений о Вселенной». Прошлое и будущее сосуществуют во «временном измерении». Случайно он натолкнулся на «первый научный аргумент в пользу человеческого бессмертия». Он предложил не четырехмерную, а пятимерную модель пространства и времени. Объясняя свою гипотезу, Данн апеллировал к Эйнштейну и Минковскому, а также, как к еще одному авторитету, к мистеру Герберту Уэллсу, который «устами одного из своих выдуманных персонажей изложил собственные взгляды с ясностью и выразительностью, которые редко кому удавалось превзойти, а может, и никому не удавалось».

Сам Уэллс этого не одобрил. Он заверил Данна, что «предвидение» — это дешевая ахинея, а путешествия во времени — выдумки, «что я [Данн] взял нечто, что он никогда не предназначал для серьезного восприятия… и слишком много и усердно об этом размышляю». Но Элиот и другие литературные исследователи с готовностью впитали в себя провокационные идеи и образы Данна, включая и перспективу своеобразного бессмертия. «Будущее — это заглохшая песня, — пишет Элиот. — Путь наверх — он же путь вниз (еще один фрагмент из Гераклита), путь вперед — он же путь назад»[108]. Он чувствует, что все время целиком вечно присутствует в настоящем, но он не уверен[109]. «Если время вечно, / С этим уже ничего не поделаешь»[110].

Жесткая Вселенная? Элиот в «Четырех квартетах» не пытается навязать нам какую-то конкретную картину мира. Он мучается от парадоксов и сомнений. «Могу только сказать, что мы там были, но не могу сказать где. / И не могу сказать, как долго, ибо для этого нужно было бы назвать время». Он говорит сквозь маски. И дело не только в скользких словах; проблема со словесным описанием времени состоит в том, что и сами слова живут во времени. Цепочка слов имеет начало, середину и конец. «Слова движутся, музыка движется / Только во времени»[111]. А вечность — это место движения или неподвижности? Поступательного движения или повторяющегося движения по кругу? Может ли сосуществовать то и другое? «На неподвижной оси вращающегося мира»? Когда он говорит, что китайская ваза вечно движется в своей неподвижности, вы понимаете, что это метоним. Но что действительно движется вечно в своей неподвижности, так это поэзия[112].

«Теперь вы не скажете „прошлое умерло“ или „будущее перед нами“». Время не принадлежит нам; мы не можем понять или хотя бы определить его. Мы едва-едва научились считать его. Звучащий колокол, говорит нам Элиот, заставляет

Отсчитывать не наше время и звенеть

Неспешно разбухающей землей.

Отсчитывать часы, а может быть, столетья,

Которые древней наших часов,

Часов испуганного поколенья,

Замученных тем, что грядет,

Пытающихся распустить ткань жизни

И снова воссоздать по ниточкам всю жизнь,

Все прошлое и будущее с ним,

Бессонными ночами они ткут

Вчерашний день и псевдозавтра,

С рассветом время кончилось

И наступило безвременье[113].

Когда Борхес, поэт-философ, сравнивал время с рекой, он подразумевал все с точностью до наоборот. Время — это не река, не тигр и не пламя. Борхес-критик использовал в своих трудах чуть меньше парадоксов, чуть реже вводил читателя в заблуждение. Когда он говорит о времени, его язык, на первый взгляд, совершенно ясен. В 1940 г. он тоже написал о Данне и его «Эксперименте со временем», объявив в довольно мягкой форме все это чепухой. Часть аргументации Данна была посвящена сознанию. Он писал, что сознание невозможно рассматривать, не попадая в возвратные петли («сознающий субъект сознает не только то, что созерцает, но и субъект A, который тоже созерцает, и следовательно, другой субъект B, который сознает A, и…» и т. д. и т. п.). Данн наткнулся на нечто важное — рекурсию, или постоянный возврат, как существенное свойство сознания, но затем пришел к выводу, что «эти бесчисленные близкие наблюдатели не вписываются в три измерения пространства, но вполне вписываются в не менее многочисленные измерения времени». Борхес понимал, что это чепуха, и это была близкая ему чепуха. Он видел в ней способ размышлять о том, что восприятие времени должно быть построено на памяти: «последовательных (или воображаемых) состояниях первоначального субъекта». Он вспоминает наблюдение, которое сделал в свое время Готфрид Вильгельм Лейбниц: «Если бы дух вынужден был размышлять над каждой мыслью, простое восприятие какого-нибудь ощущения заставило бы его размышлять сперва над ощущением, затем над этой мыслью, затем над мыслью о мысли, и так до бесконечности». Мы создаем воспоминания, или наши воспоминания создаются сами. Стоит подумать о воспоминании, и оно тут же превращается в воспоминание о воспоминании. Воспоминания о воспоминаниях, мысли о мыслях сливаются воедино, так что мы совершенно перестаем их различать. Память рекурсивна и самореферентна (ссылается на саму себя). Зеркала. Лабиринты[114].

Вещие сны и инволютивная (от сложного — к простому) логика Данна привели его к вере в заранее существующее будущее, в достижимую для человека вечность. Борхес говорил, что Данн делает ту же ошибку, которую делают «эти рассеянные поэты», когда начинают верить собственным метафорам. Под рассеянными поэтами он, судя по всему, подразумевал физиков. К 1940 г. новая физика уже воспринимала четвертое измерение и пространственно-временной континуум как реальные сущности, но Борхес был категорически с этим не согласен:

Данн — блистательная жертва той самой порочной интеллектуальной традиции, которую возвестил Бергсон: рассматривать время как четвертое измерение пространства. Он заявляет, что будущее (также мыслимое в форме пространства, в форме линии или реки), к которому мы движемся, уже существует[115].

Борхесу, больше чем другим, было что сказать о проблеме времени в ХХ столетии. Для него парадокс был не формой, а стратегией. Он верил во время — его реальность, его центральность — и тем не менее назвал свой главный очерк «Новое опровержение времени» (A New Refutation of Time). Вечность он не настолько любил. В другом очерке, «История вечности» (A History of Eternity), он заявлял: «Время для нас — трудный, важный, быть может, первостепенный вопрос, для метафизики, вероятно, главный; а вечность — нечто вроде игры или тайной надежды»[116]. Каждый «знает» (говорит Борхес), что вечность — это архетип, а наше время — всего лишь его мимолетный образ. Он же предлагал противоположное: главное — время; вечность порождается нашим сознанием. Время — настоящее, вечность — символический образ. Вопреки Платону — вопреки церкви, — вечность «довольно убога в сравнении с нашим миром». Если вы ученый, то можете заменить вечность на бесконечность. В конце концов, это ваше изобретение.

Что же до нового опровержения времени, то его суть составляет аргумент, «подсмотренный» или «предвиденный» автором, в который сам он не верит. Или верит? Этот аргумент приходит к нему ночью. В прустовы часы. Что есть время, когда просыпаешься ночью, между сновидениями, и слушаешь шуршание, наблюдаешь за тенями на стенах… или, скажем, когда ты Гекльберри Финн и плывешь на плоту вниз по реке

Беззаботно разлепляет он глаза, видит смутные мириады звезд, зыбкие очертания деревьев и снова ныряет в беспамятство сна, как в темную воду[117].

Борхес отмечает, что это «литературный, а не исторический» пример. Сомневающемуся читателю предлагается подставить сюда какое-нибудь личное воспоминание. Подумайте о случае из своего прошлого. Когда существует это воспоминание? Никогда — ни в какое конкретное время. Оно само по себе представляет мгновение, застывшее, отдельное от какого бы то ни было предполагаемого пространственно-временного континуума. Пространство-время? «Когда говорят о „пространстве“ и „времени“ вместе, я испытываю те же чувства, которые испытывал Ницше, когда ставили рядом имена Гете и Шиллера, — это непочтительно».

Борхес, как и Эйнштейн в свое время, отрицает одновременность, но при этом его не интересует скорость сигнала (скорость света), поскольку наше естественное состояние — одиночество и автономность, а наши сигналы реже и менее надежны, чем у знаменитого физика.

Влюбленный, думающий: «Я был счастлив и уверен в подруге, а она тем временем меня обманывала», — обманывает себя сам. Если любое наше переживание абсолютно, счастье и обман не одновременны[118].

Знание влюбленного неспособно изменить прошлое, хотя оно может изменить воспоминания о нем. Избавившись от одновременности, Борхес отрицает также и последовательность. Целостность времени — всего времени целиком — еще одна иллюзия. Более того, эта иллюзия или эта проблема — нескончаемые попытки собрать целое из последовательности мгновений — также проблема самоидентификации. Точно ли вы тот человек, каким были прежде? Откуда вы можете это знать? События существуют сами по себе: совокупность всех событий — это идеализация столь же фальшивая, как и сумма всех лошадей: «Мирозданье, вмещающее все события на свете, — такое же вымышленное множество, как все кони (сколько их было: один, несколько, ни одного?), которые приходили на ум Шекспиру между 1592-м и 1594 гг.»[119]. Ах, маркиз де Лаплас!

Мы склонны принимать собственные наши слова слишком всерьез, что происходит (парадоксально), когда мы их не осознаем. Язык предлагает удручающе скромный выбор слов для выражения того, что нам необходимо выразить. Рассмотрим такое предложение: «Одолжи мне эту книгу на [?] время». Судя по всему, пропущено здесь слово «короткое», не так ли? Тогда получается, что время похоже на линию или на расстояние — то есть на измеримое пространство. Кто первым сказал, что время «проходит» или «течет»? Мы редко осознаем, какое влияние оказывает язык на наш выбор метафор и какое влияние оказывают метафоры на наше ощущение реальности. Обычно мы вообще не задумываемся о словах. А когда задумываемся, то нередко удивляемся тому, что на самом деле говорим. «Я в ужасе от мысли о времени, которое проходит (или что там подразумевается под этой фразой), вне зависимости от того, „делаю“ я что-нибудь или нет», — писал Филип Ларкин своей возлюбленной Монике Джоунс. Эти слова ведут нас в определенном направлении.

В английском, да и в большинстве европейских языков, будущее находится впереди. Перед нами. Это то, что предстоит. Прошлое — позади, и когда мы что-то не успеваем, то говорим, что отстаем. Тем не менее такая ориентация (вперед-назад) не очевидная и не универсальная. Даже в английском мы, кажется, не можем договориться между собой, что означает перенести встречу на день назад. Некоторые уверены, что назад в данном контексте означает на более раннюю дату. Другие столь же уверены, что имеется в виду перенос на более позднюю дату. Во вторник среда для нас впереди, хотя вторник наступает перед средой. В других культурах геометрия может быть иной. Люди, говорящие на языке аймара, которым пользуются в Андах, указывают вперед (то есть туда, куда смотрят), когда говорят о прошлом, и за спину, когда говорят о будущем. Есть и другие языки, на которых вчера — это на день вперед, а завтра — на день назад. Психолог-когнитивист Лера Бородицки, изучающая пространственно-временные метафоры и концептуальные схемы, отмечает, что некоторые сообщества австралийских аборигенов ориентируют себя скорее по сторонам света (север, юг, восток, запад), чем по относительным направлениям (влево, вправо), и считают, что время бежит с востока на запад. (В сравнении с культурами, более привычными к жизни в городах и домах, у них сильно развито чувство направления.) Китайцы часто используют для времени вертикальные метафоры:

Путешествия во времени. История
(шан) означает сразу и «выше», и «раньше»;
Путешествия во времени. История
(ся) — и «ниже», и «следующий по времени». Верхний месяц — тот, что только что закончился. Нижний — тот, что подходит.

Или это мы идем? Бородицки и другие противопоставляют метафоры движения эго и хода времени. Один человек может чувствовать приближение дедлайна. Другой — приближение себя к этому самому дедлайну. Оба эти типа могут соединяться в одном человеке. Можно плыть вперед, а можно плыть по течению, и тогда река сама несет тебя.

Если время — река, то чем занимаемся мы: стоим на берегу или спешим за ней? «Говорить, что время проходит быстрее или что время течет, — значит представлять себе нечто текущее», — писал Витгенштейн[120].

Затем мы расширяем аналогию и говорим о направлении времени. Когда люди говорят о направлении времени, перед ними возникает именно аналогия с рекой. Конечно, река может изменить направление своего течения, но, когда начинаются разговоры об обратном ходе времени, появляется ощущение дурноты.

Вот она, дурнота путешественника во времени — как взгляд на лестницу Эшера[121]. Время проходит. «Часы медленно проходят». «Часы проходят быстро». Мы произносим эти слова — и прекрасно их понимаем[122].

Время не река. Что это может означать для путешествий во времени?

Человек лежит на спине на железной койке в запертой комнате и размышляет о своей неотвратимой смерти. В окно ему видны крыши и солнце, скрытое облаками. Он чувствует время: это «шестичасовое солнце». Человека зовут Ю Цун — а может, и нет. Мы понимаем, что это германский шпион. Человек владеет тайной. Тайна — это одно-единственное слово, название, «точное местоположение британского артиллерийского парка на реке Анкр». Но его обнаружили и собираются расстрелять. Оказывается, что человек склонен к философии.

Казалось невероятным, что этот ничем не примечательный и ничего не предвещавший день станет днем моей неотвратимой смерти… Но тут я подумал, что ведь и все на свете к чему-то приводит сейчас, именно сейчас. Века проходят за веками, но лишь в настоящем что-то действительно совершается: столько людей в воздухе, на суше и на море, но единственное, что происходит на самом деле, — это происходящее со мной[123].

Это рассказ Борхеса «Сад расходящихся тропок» (El jardín de senderos que se bifurcan), заглавное произведение его первого сборника — восемь рассказов, 60 страниц, — опубликованного в 1941 г. в модернистском журнале Sur в Буэнос-Айресе. До этого Борхес, прочитавший в юности «Машину времени» с огромным интересом, публиковал только стихи и критические статьи. Он активно переводил с английского, французского и немецкого языков, в том числе По, Кафку, Уитмена и Вулф. Для заработка он служил помощником в маленькой обшарпанной местной библиотеке, составлял каталоги и приводил в порядок книги.

Через семь лет «Сад расходящихся тропок» первым из рассказов Борхеса был издан в английском переводе. Его американским издателем стали не литературная организация и не журнал серьезной литературы, а детективный журнал Ellery Queen’s Mystery Magazine, выпуск августа 1948 г. Борхес любил загадки и тайны. Сегодня у него мировая известность, но в англоговорящих странах он не был особенно известен вплоть до 1960-х гг., когда разделил с Сэмюэлем Беккетом свою первую международную премию. Но тогда он был уже стар и слеп.

Эллери Куин (совместный псевдоним двух двоюродных братьев из Бруклина) был счастлив напечатать то, что едва ли можно было назвать настоящим детективом. Это был не детектив, но в рассказе присутствовали шпионские страсти, преследования, револьвер с одной пулей, противостояние и убийство. Это не просто загадка, это философская загадка — так нам говорят. Ю Цуну сообщают: «Философские контроверзы занимают немалое место и в его романе». Что же это за противоречие?

Я знаю, что ни одна из проблем не волновала и не мучила его так, как неисчерпаемая проблема времени. И что же? Это единственная проблема, не упомянутая им на страницах «Сада расходящихся тропок».

«Сад расходящихся тропок» и есть грандиозная шарада, притча, ключ к которой — время; эта скрытая причина и запрещает о нем упоминать.

Рассказ представляет собой, по существу, вложенную историю: «Сад расходящихся тропок» — это книга в книге. (А теперь еще и в макулатурном журнале.) Это извилистое повествование, написанное «уклончивым Цюй Пэном». Это книга и одновременно лабиринт. Это набор беспорядочных рукописей, «невразумительный ворох разноречивых набросков». Это лабиринт символов. Лабиринт времени. Он бесконечен — но как могут книга или лабиринт быть бесконечными? В книге говорится: «Оставляю разным (но не всем) будущим временам мой сад расходящихся тропок».

Тропки расходятся во времени, а не в пространстве.

Сад расходящихся тропок — это недоконченный, но и не искаженный образ мира, каким его видел Цюй Пэн. В отличие от Ньютона и Шопенгауэра, ваш предок не верил в единое, абсолютное время. Он верил в бесчисленность временных рядов, в растущую, головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен. И эта канва времен, которые сближаются, ветвятся, перекрещиваются или век за веком так и не соприкасаются, заключает в себе все мыслимые возможности.

В этом, как и во многих других вещах, Борхесу, кажется, удалось заглянуть за горизонт[124]. Позже литература о путешествиях во времени расширилась, образовав жанры альтернативной истории, параллельных Вселенных и ветвящихся линий времени. Приключения с параллельностью начались и в физике. Проникнув глубоко в недра атома, туда, где частицы невообразимо малы и ведут себя иногда как частицы, а иногда как волны, физики натолкнулись на, судя по всему, вездесущую случайность, лежащую в основе вещей. Они продолжали разрабатывать проект, задачей которого было вычисление будущих состояний на основе известного, или заданного, начального состояния в момент времени t = 0. Только теперь они пользовались волновыми функциями[125]. Они решали уравнение Шредингера. Расчет волновых функций через уравнение Шредингера дает не конкретные результаты, а распределение вероятностей. Может быть, вы помните кота Шредингера: он либо жив, либо мертв, либо ни жив, ни мертв, либо, если кому-то так больше нравится (вообще говоря, это дело вкуса), одновременно и жив, и мертв. Его судьба представляет собой распределение вероятностей.

Когда Борхесу было 40 лет и он писал «Сад расходящихся тропок», в Вашингтоне рос мальчик по имени Хью Эверетт III, который запоем читал научную фантастику — Astounding Science Fiction и другие журналы. Пятнадцать лет спустя он был уже студентом в Принстоне, изучал физику и работал с новым руководителем — тем самым Джоном Арчибальдом Уилером, который просто обязан то и дело появляться, как этакий Зелиг, в рассказе о путешествиях во времени. Идет 1955 г. Эверетту не нравится идея о том, что простой факт измерения должен менять судьбу физической системы, он не готов ее принять[126]. Он делает у себя запись о семинаре в Принстоне, на котором Эйнштейн говорит, что «не в состоянии поверить, будто мышь могла бы вызвать кардинальные перемены во Вселенной, просто посмотрев на нее»[127]. Он также слышит со всех сторон отзывы от людей, недовольных различными интерпретациями квантовой теории. Он считает, что Нильс Бор «слишком осторожен». Осторожность работает, но не отвечает на трудные вопросы. «Мы не верим, что главная цель теоретической физики — построение „надежных“ теорий».

Итак, что если, спрашивает он, вдохновленный Уилером, который, по обыкновению, открыт всему необычному и парадоксальному, — что если каждое измерение — на самом деле развилка? Если квантовое состояние может быть либо A, либо B, то ни один из этих вариантов не находится в привилегированном положении: теперь существует две копии Вселенной, каждая с собственными наблюдателями. Мир на самом деле представляет собой сад расходящихся тропок. Вместо одной Вселенной мы имеем совокупность множества Вселенных. В одной из Вселенных кот определенно жив. В другой — мертв. «С точки зрения теории, — пишет Эверетт, — все элементы суперпозиции (все „ветви“) „актуальны“ и ни одна из них не более „реальна“, чем остальные». Сплошные предохранительные кавычки. Для Эверетта слово «реальный» подобно тонкому льду на поверхности темного пруда:

Когда пользуешься теорией, естественно, делаешь вид, что конструкты этой теории «реальны» или «существуют». Если теория очень успешна (то есть верно предсказывает то, что пользователь этой теории воспринимает органами чувств), то уверенность в такой теории возрастает и ее конструкты воспринимаются уже как «элементы реального физического мира». Это, однако, чисто психологическая особенность.

Тем не менее у Эверетта была теория, и эта теория утверждала: все, что может произойти, происходит в той или иной Вселенной. Получалось, что новые Вселенные создаются по желанию. Когда радиоактивная частица может распасться, а может и не распасться, а счетчик Гейгера, соответственно, зарегистрировать или не зарегистрировать этот распад, Вселенная вновь расщепляется. Его диссертация, кстати, тоже прошла трудный путь. Она существует в нескольких вариантах. Один черновик отправился в Копенгаген — и совершенно не понравился Бору. Другой, сокращенный и переработанный с помощью Уилера, превратился в статью, которую можно было опубликовать в журнале Review of Modern Physics, несмотря на очевидные возражения. «Некоторые корреспонденты», — писал Эверетт в послесловии к статье, возражают: их опыт свидетельствует, будто никакого ветвления нет, поскольку реальность у нас одна. «Этот аргумент терпит неудачу, когда оказывается, что сама теория тоже предсказывает: наш опыт будет таким, какой он есть», — писал он. А именно, что в нашей собственной маленькой Вселенной мы не замечаем никакого ветвления. Когда Коперник рассуждал о том, что Земля движется, критики возражали, что мы не чувствуем никакого движения, — и ошибались в точности по той же причине.

Опять же теория, постулирующая существование бесконечного числа Вселенных, — настоящее оскорбление для бритвы Оккама: не умножай сущностей без необходимости (то есть из всех возможных объяснений наиболее правильным будет самое простое).

В то время статья Эверетта не привлекла особого внимания — и стала для него последней. Больше он статей не публиковал. Эверетт бросил заниматься физикой и умер в возрасте 51 года страстным курильщиком и алкоголиком. Но, возможно, так произошло только в этой Вселенной. Во всяком случае его теория пережила своего автора. Она получила имя — стала многомировой интерпретацией квантовой механики — и приобрела значительное число последователей[128]. В крайней своей форме эта интерпретация вообще исключает время. «Время не течет, — говорит физик-теоретик Дэвид Дойч. — Другие времена — это всего лишь особые случаи других Вселенных». В наши дни, когда параллельные миры или бесконечные Вселенные используются как метафоры, им оказывается полуофициальная поддержка. Когда кто-то говорит об альтернативных вариантах истории, его темой может быть литература, а может и физика. Выражения «невыбранный путь» и «неизбранная дорога» получили широкое распространение в английском языке в 1950-е и 1960-е гг. — не раньше, несмотря на известнейшее стихотворение Роберта Фроста[129]. Теперь любой гипотетический сценарий можно начать знакомой фразой «В мире, где…». И становится все труднее помнить, что это всего лишь фигура речи.

Когда существует всего одна Вселенная — если, кроме нашей Вселенной, ничего нет, — то время убивает возможность. Оно стирает жизни, которые мы могли бы прожить. Борхес знал, что фантазирует. И все же, когда Хью Эверетту было десять лет, Борхес предсказал его многомировую интерпретацию восемью точными словами: El tiempo se bifurca perpetuamente hacia innumerables futuros — «Вечно разветвляясь, время ведет к неисчислимым вариантам будущего».

8. Вечность

Св. Петр весьма сдержан, когда говорит, что тысяча лет для Господа как один день; ибо, если говорить философски, все эти непрерывные мгновения времени, протекающие за тысячу лет, не составляют для Него и одного мгновения: то, что для нас еще только придет, для Его Вечности суть настоящее.

Томас Браун (1642)

Что если бы такой штуки, как время, не было?

Обычно путешествия во времени не вызывают физических симптомов — дискомфорта или дурноты. Этим они отличаются от воздушных перелетов, при которых часто нарушается суточный ритм организма. Первоначально, у Уэллса, путешествия во времени все же вызывали некоторое недомогание:

Боюсь, что не сумею передать вам своеобразных ощущений путешествия по времени. Чтобы понять меня, их надо испытать самому. Они очень неприятны. Как будто мчишься куда-то, беспомощный, с головокружительной быстротой. Предчувствие ужасного, неизбежного падения не покидает тебя.

Эхо этого описания время от времени возникает в литературе. Возможно, нам просто не хочется, чтобы волшебство, настолько глубокое и чреватое последствиями, обходилось без телесных потрясений.

Урсула Ле Гуин в повести «Еще одна история, или Рыбак из Внутриморья» (Another Story; or, A Fisherman of the Inland Sea) идет еще на шаг дальше. Здесь путешественники повинуются законам физики в том виде, в каком мы как последователи Ньютона и Эйнштейна их знаем. Их космические корабли летают почти так же быстро, как свет. Путешествие на четыре световых года занимает чуть больше четырех лет. По сравнению с теми, кто остался на месте, путешественники почти не старятся. Если они слетают только туда и обратно, то по возвращении домой окажется, что они просто прыгнули на восемь лет в будущее. И как это ощущается?

«О самом путешествии, — пишет Хидео[130] после своего первого опыта, — у меня не осталось совершенно никаких воспоминаний. Мне кажется, я помню, как входил в корабль, но никаких подробностей вспомнить не могу, ни визуальных, ни кинетических. Я вообще не помню себя на корабле. Мое единственное воспоминание о том, как я покидал его, — ошеломляющее физическое ощущение, головокружение. Я шатался и боролся с тошнотой».

Но второе путешествие Хидео проходило иначе. Во время второго перелета он воспринимает происходящее более «обычно». Время как будто останавливается — как будто никакого времени не существует. Перелет представляет собой мгновение — период? интервал? — когда времени не существует:

…Цепенящий промежуток времени, когда трудно сосредоточиться, непросто разглядеть циферблат, никак не уследить за беседой. Речь и физические движения затруднены, а то и вовсе невозможны. Соседи по рейсу становятся как бы призрачными — то ли есть они, то ли нет. Это отнюдь не галлюцинации, просто все как-то смазано, помрачено. Похоже на ощущения при горячке: мысли вразброд, тоска смертная без конца и края, тело чужое и непослушное, не тело — невесомая оболочка, на которую смотришь как бы извне[131].

Научный реализм отставлен и вытолкнут на обочину. Согласно теории относительности, люди, движущиеся с околосветовой скоростью, должны ощущать время совершенно обычно (в своей системе отсчета). (Если, конечно, у времени есть обычное ощущение.) Ле Гуин же посягает на нечто иное, нечто невообразимое — отсутствие времени. Когда Ричард Фейнман встречался с группой школьников и один из них спросил, что такое время, Фейнман ответил встречным вопросом: что, если бы такой штуки, как время, не было? Что тогда?

Бог знает. Считается, что Бог существует вне времени. Он вечен.

Человек входит в машину времени, в предварительных теоретизированиях уже нет нужды. В машине есть стержни, циферблаты и рычаг старта. В этом варианте машина называется капсулой и напоминает внешне не столько велосипед, сколько лифт. Человек ощущает мерцание, «невидимую дымку», «серую пустоту, твердую при прикосновении, но тем не менее нематериальную». Он чувствует легкую тошноту, «слабое трепыхание в животе, легкий (психосоматика?) приступ головокружения». Капсула ходит в вертикальной шахте. Значит, лифт возит вверх? Разумеется, нет. «Не вверх и не вниз, не влево и не вправо, не вперед и не назад». Он возит вверх, то есть назад, во времени.

И кстати, опять мужчина? И никогда женщина? Правило: путешественники во времени вырастают из времени своих авторов. Когда наш нынешний герой, техник по имени Эндрю Харлан, попадает в капсулу, он считает себя уроженцем 95-го века, но мы без труда узнаем в нем человека 1955 г., когда Айзек Азимов опубликовал свой 12-й (из 40) роман «Конец вечности» (The End of Eternity). Читая эту книгу сегодня, мы вполне можем извлечь из нее кое-какие факты о 1955 г.:

— Несмотря на наследие Герберта Уэллса и три десятилетия макулатурных журналов, для читателей мейнстрима путешествия во времени остаются редкой и малознакомой концепцией. (New York Times совершила промашку, озаглавив свой литературный обзор «В царстве космических пришельцев» (In the Realm of the Spaceman). Концепция космических пришельцев явно была более знакома читателям. Автор обзора Вильерс Джерсон поставил, как ему казалось, оригинальный вопрос: «Если бы путешественник во времени мог отправиться в 1915 г. и сделать так, чтобы Адольфа Гитлера убили во время Первой мировой войны, изменилась бы тогда наша нынешняя реальность?» Он не первым и не последним задался этим вопросом.)

— «Вычислитель» — это человек, который что-то вычисляет. Расчетчик, арифметик. Машина для математических вычислений называется вычислительной машиной — в данной истории это кибермозг, способный «считать с учетом влияния тысяч и тысяч переменных». На входе и выходе кибермозг использует перфорированную фольгу.

— Женщины предназначены для вынашивания детей. И еще для сексуального соблазнения[132].

Азимов тогда только начинал карьеру писателя-фантаста. Его первый роман «Камешек в небе» (Pebble in the Sky) вышел в 1950 г., когда он был преподавателем биохимии в Медицинской школе Бостонского университета. Начинается он с того, что отошедший от дел чикагский портной небрежно шагает по улице, вспоминая про себя какие-то стихи, как вдруг — бабах! — происшествие в соседней ядерной лаборатории переносит его на 50 тысяч лет в будущее, во время, когда Земля представляет собой всего лишь незначительную планету в составе Транторианской галактической империи. К тому моменту — то есть к 1950-м гг. — Азимов успел продать журналу Astounding Science Fiction не один десяток рассказов. Сам он читал макулатурные журналы с того самого момента, как обнаружил их существование в бакалейной лавке своего отца в Бруклине. Собственное происхождение представлялось ему туманным. Он знал, что изначально его имя звучало как Исаак Юдович Озимов, но дня своего рождения он не знал.

Будучи аспирантом и заскучав в какой-то момент от работы над диссертацией, которую ему следовало готовить, Азимов сочинил химическую статью под заголовком «Эндохронные свойства ресублимированного тиотимолина» со схемами, графиками и цитатами из публикаций в несуществующих журналах[133]. В статье описывается искусственное вещество тиотимолин, полученное из воображаемой коры придуманного кустарника и обладающее крышесносным свойством, получившим название «эндохронность»: помещенное в воду, оно растворяется прежде, чем его кристаллы коснутся воды. Учитывая, как и в каком направлении развивалась тогда квантовая механика, такое свойство представлялось всего лишь слегка экстравагантным. Азимов объяснил его при помощи необычной геометрической структуры молекулы вещества в пространстве-времени: хотя основные ее химические связи лежат в обычных пространственных измерениях, одна из них уходит в будущее и еще одна — в прошлое. Можете представить себе возможности, которые открывает такой необычный кристалл. Позже Азимов написал еще одну статью о микропсихиатрических приложениях этого вещества[134].

Вскоре Азимов уже писал в среднем по три-четыре книги в год, но за исключением стартового рывка в будущее в «Камешке в небе» за путешествия во времени он больше не брался. Идея, приведшая в конце концов к созданию «Конца вечности», пришла к нему в 1953 г., когда он нашел в запасниках библиотеки Бостонского университета стопку подшивок журнала Time и начал читать их подряд — систематически начиная с 1928 г. В одном из первых сборников он с изумлением увидел рекламное объявление с графическим рисунком безошибочно узнаваемого гриба ядерного взрыва — в 1950-е гг. это изображение было знакомо каждому и частенько присутствовало в мыслях, — но ведь в 1920-е и в 1930-е его никто еще не мог видеть! Присмотревшись внимательнее, он понял, что смотрит на самом деле на изображение знаменитого гейзера Старый Служака (Old Faithful), но к этому моменту в его сознании уже возникло единственное альтернативное объяснение такого рисунка: путешествие во времени. Представьте, что анахронизм в виде ядерного гриба был своего рода посланием отчаявшегося путешественника во времени.

Разрабатывая план своего первого романа о путешествиях во времени, Азимов расширил жанр в новом направлении. Здесь нет обычного героя, бросающегося в погоне за приключениями вперед в будущее или назад в прошлое. Здесь вся Вселенная устроена совершенно иначе.

«Конец вечности» начинается как игра слов, поскольку единственное, что каждый из нас точно знает про вечность, — это то, что конца у нее нет. Вечность длится бесконечно. Традиционно вечность есть Бог. Или владения Бога. (По крайней мере, в иудео-христианской и исламской традициях, где Он не только вечен, но и един, воплощает в себе мужское начало и могущество.) «Было разве время, Тобой не учрежденное? — спрашивает Августин Господа в своей „Исповеди“. — Ты был раньше всего прошлого на высотах всегда пребывающей вечности, и Ты возвышаешься над всем будущим: оно будет и, придя, пройдет». Мы, смертные, живем во времени, но Бог вне этого. Пребывание вне времени — одна из лучших Его способностей.

Время — свойство творения, а творец остается в стороне от времени, выходит за его рамки. Означает ли это, что наше смертное время и история для Бога всего лишь мгновение? Для Бога, который вне времени, для Бога в вечности время не идет; события не происходят шаг за шагом; причина и следствие лишены смысла. Он — не одно-за-другим, но все-сразу. Его «сейчас» охватывает все время. Творение — это гобелен, или эйнштейнова жесткая Вселенная. Так или иначе, можно поверить, что Бог видит все целиком. Для Него сюжет не имеет ни начала, ни середины, ни конца.

Но если вы верите в Бога-интервенциониста, то какие возможности для деятельности остаются у него при таком положении вещей? Нам, смертным, трудно вообразить вечное и неизменное существо. Он вообще что-то делает? Или хотя бы думает? Без последовательного времени мысль как процесс трудно себе представить. Осознание, кажется, требует времени. Оно требует существования во времени. Когда мы думаем, то, судя по всему, думаем последовательно, каждая мысль ведет к следующей, все в свое время, и при этом постоянно формируются воспоминания. Бог, существующий вне времени, не мог бы иметь воспоминаний. Для всеведения они не нужны.

Возможно, вместо этого бессмертное божество существует вместе с нами во времени, наслаждается впечатлениями и реализует свою волю. Бог насылает чуму на фараона и сильные ветры в море, а когда в том возникает нужда, посылает ангелов или шершней. Иудеи и христиане говорят: «Спустя долгое время умер царь Египетский. И стенали сыны Израилевы от работы… И услышал Бог стенание их, и вспомнил Бог завет Свой с Авраамом»[135]. Некоторые богословы скажут, что, когда Августин исповедовался, Бог слушал, и теперь Он помнит. Они скажут, что прошлое есть прошлое, как для нас, так и для Бога. Если Бог взаимодействует с нашим миром, то взаимодействие это может протекать так, чтобы уважать наши воспоминания и ожидания будущего. Не исключено, что, открыв путешествия во времени, мы позабавили и Его тоже.

Это опасная тема. Даже в авраамических религиях богословы нашли множество разных способов говорить о присутствии или отсутствии Бога во времени. Все религии так или иначе порождают сущности, отношения которых со временем выходят за рамки наших собственных отношений с ним. «Существует две формы Брахмана, со временем и без», — говорится в одной из упанишад, хотя буддизм легче, чем большинство других религий, уживается с идеей о том, что постоянство — всего лишь иллюзия:

Время пожирает всех существ,

включая и себя;

существо, пожравшее время,

творит творца всех существ.

Слово «вечность» восходит, насколько можно сейчас судить, к самым истокам памяти нашего биологического вида, к началам письменности. Aeternus на латыни; греки говорили αίών, от чего образовалось также слово eon. Людям необходимо было слово для постоянства, или бесконечности. Иногда эти слова означали некий интервал без начала или конца — или, может быть, просто без известного начала или конца.

Неудивительно, что современные философы, адаптируясь к научному миру, продолжают мучить себя подобными вопросами. Хитросплетения множатся. Может быть, вечность подобна другой системе отсчета в том смысле, который приобрел популярность с появлением теории относительности. У нас есть свой настоящий момент, а у Бога — своя шкала времени, отличная от нашей и в принципе недоступная нашему воображению. Боэций[136], кажется, сказал что-то в этом духе в VI веке: «Наше „сейчас“, словно бегущее время, образует вековечность, но божественное „сейчас“, которое полностью фиксировано, неподвижно и неизменно, образует вечность». Вековечность — это просто бесконечность, длительность без конца. Чтобы выйти совершенно на пределы времени, необходима настоящая вечность. «Вечность не есть длительное время, — объясняет специалист по мифологии Джозеф Кэмпбелл. — Вечность не имеет ничего общего со временем… Переживание вечности прямо здесь и сейчас — функция жизни». Или, как сказано в Откровении, «времени уже не будет»[137].

Мы могли бы подумать, что слова вне времени — просто фокус языка. Разве время — это такая штука, из которой можно выйти «вовне», как ящик, или комната, или страна, — в общем, место, невидимое нам, смертным? В Послании к коринфянам сказано: «Ибо видимое временно, а невидимое вечно»[138].

Последнее утверждение и есть примерный посыл азимовского «Конца вечности». С одной стороны — все человечество, живущее во времени. С другой — место невидимое, именуемое Вечностью. С большой буквы «В». Только вместо Бога этот вариант вечности принадлежит самопровозглашенной группе людей, строго говоря, мужчин. (Опять же никаких женщин. Для них доступ в клуб закрыт. Женщины хороши для вынашивания детей, а вечность — неподходящее для этого место.) Эти мужчины называют себя вечными, хотя на самом деле никакие они не вечные. Да и особенно мудрыми, как выясняется, их тоже не назовешь. Они заняты злословием и офисными интригами. Они курят сигареты. Они умирают. Но в одном определенном отношении они играют роль богов — они обладают властью менять ход истории и пользуются этой властью снова и снова. Они раз за разом с упорством маньяков все переделывают.

Вечные образуют закрытое иерархическое общество, меритократическое, но авторитарное. Они разделены на касты: вычислители, техники, социологи, статистики и т. п. Новобранцев, только что попавших в вечность, — а кандидатов забирают из обычного времени в юном возрасте, — называют учениками. Если они учатся плохо, то оказываются в конце концов в работниках, носят тускло-серую форму и занимаются доставкой пищи и воды из времени (судя по всему, даже вечные должны что-то есть) и удалением отходов. Иными словами, работники — это своего рода неприкасаемые. Как можно зрительно представить себе это место — это владение, это царство, существующее вне времени? Как ни печально, но больше всего оно, судя по всему, напоминает какое-то офисное здание: коридоры, полы и потолки, лестницы и холлы. Офисы, отделанные по вкусу текущего владельца. У антиквара может обнаружиться книжная полка. («Настоящие книги! — Он рассмеялся. — Неужели и страницы из целлюлозы?») В большинстве столетий предпочитают более инновационные технологии для хранения информации: «микрофильмы» или «микрофиши», которые можно перематывать и просматривать при помощи удобного карманного прибора.

Вечность поделена на секции, каждая из которых связана с определенным столетием человеческой истории. Для перехода из одной секции в другую вечные используют пресловутую капсулу: все вместе сильно напоминает этажи высоченного небоскреба, связанные лифтом. Лучше не присматриваться слишком внимательно к тому, как это все работает. «Законы обычной Вселенной просто-напросто неприменимы к колодцам времени!»

Между временем и вечностью имеется граница, или барьер, — «нематериальный» разделитель, к которому тоже лучше не присматриваться: «Харлан снова ненадолго задержался у бесконечно тонкой завесы темпорального поля, которое не было ни временем, ни пространством, но которое сейчас отделяло его как от вечности, так и от обычного времени»[139]. Вечность, кажется, граничит с «реальной» Вселенной где угодно и везде. Во всяком случае путешествие из одного места в другое никогда не представляет проблемы. Может быть, вечность находится в четвертом измерении? Азимов не заморачивается с четвертым измерением. Это уже не новость. Он предпочитает квантовую механику и принцип неопределенности:

Барьер, отделявший вечность от времени, темнел тьмой первобытного хаоса, и его бархатистая бездонность была характерно усеяна перебегающими световыми точками, отражавшими субмикроскопические дефекты ткани, которые невозможно устранить до тех пор, пока существует принцип неопределенности.

Подобно Уэллсу, который тоже не стал полностью описывать свою машину времени, Азимов использует литературные уловки и пытается внушить читателям, что они представляют себе то, что невозможно зрительно представить, поскольку, в конце концов, это несуществующая чепуха. «Бархатистая бездонность». Ловко выкрутился[140]. И еще симпатичная тонкость: принцип неопределенности расцвечивает первобытную тьму световыми точками.

Сюжет тоже не обходится без проблем. Люди живут в вечности и чем-то занимаются: делают одно, затем другое, чтобы придать сюжету остроту, — и вскоре становится уже невозможно не замечать, что они (вечные) тоже действуют во времени. Они помнят прошлое и тревожатся о будущем, как все и всегда. Они не знают, что произойдет дальше. Что бы ни означало на самом деле пребывание вне времени, это магическое состояние, судя по всему, в принципе не поддается описанию. Здесь же время тоже идет. «Человеческие тела старели, и это было неизбежной мерой времени». Они называют годы «биогодами», а часы — «биочасами». Они говорят друг другу: «Увидимся завтра». Даже в вечности они носят наручные часы, и с этим ничего невозможно поделать.

Поскольку эта вечность создана не богословами, а технократами, у нее есть начало и конец. Начинается она в XXVII веке, после изобретения соответствующей техники (темпоральные поля и всякое такое), и заканчивается в «непознаваемой энтропийной смерти впереди». А пока они развлекаются вовсю, беря на себя роль богов! Социологи описывают общества и предлагают «изменения реальности», призванные создать развилку хода событий и изменить историю. Расчетчики просчитывают судьбы людей, затронутых изменением. Вычислители вырабатывают необходимую «психоматематику». Наблюдатели выходят во время, чтобы собрать данные, а техники делают грязную работу, то есть выжимают сцепление какой-то машины и запускают цепочку событий, призванных предотвратить войну. Когда в дело вступает техник, реальностью становится новая ветвь возможного развития событий. И получается, что прежнего варианта событий просто не было. Он превращается в альтернативу, а память о нем сохраняется только в архивах вечности.

Они убеждены, что творят добро.

Мы осуществляем величайшую миссию [объясняет техник Харлан]. Мы изучаем до малейших подробностей все времена с основания вечности и до последних дней рода человеческого и рассчитываем неосуществленные возможности, а число их бесконечно, но среди них нам надо отыскать самые лучшие, а затем мы ищем момент времени, когда ничтожное действие превратит эту возможность в действительность, но и лучшая действительность не предел, и мы снова ищем новые возможности, и так без конца.

Итак, к примеру, Харлан выходит из своей капсулы, входит во время и переставляет некую коробку с одной полки на другую. (Очевидно, он нашел склад канцтоваров.) В результате какой-то человек не находит того, что ему нужно, злится, принимает неверное решение, некая встреча отменяется, некая смерть откладывается — изменение расходится все шире, как круги по воде, и через несколько лет оказывается, что то, что могло бы стать оживленным космопортом, исчезло из реальности. Задание выполнено. Если кто-то должен умереть, чтобы другие жили, — что ж, да будет так. Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц, Вечные давно в этом убедились. Это очень нелегко — чувствовать ответственность за «счастье всех людей, которые когда-либо жили или когда-либо будут жить».

Что же они ценят, эти хозяева Вселенной? Как сравнивают одну возможную реальность с другой, на каких весах взвешивают? Это не всегда очевидно. Ядерная война — плохо. Наркомания — плохо. Счастье — хорошо, но как его достичь? Кажется, вечные не любят крайностей. В одном столетии наблюдается излишний гедонизм, и Харлан обдумывает улучшение: «Реальностью стала бы другая ветвь вероятности, ветвь, в которой миллионы женщин, гоняющихся за удовольствиями, оказались бы преображенными в настоящих чистосердечных матерей». (Да, если мы забыли: это Америка 1950-х гг.) По большей части они без конца ковыряются в реальности с целью устранения «ядерных технологий» — антивоенная мера, у которой есть один побочный эффект: она не дает человечеству разработать механизмы для межзвездных путешествий. Читатель догадывается, что подлинный властелин этой Вселенной, Айзек Азимов, выбрал бы космические путешествия.

Азимов, не читавший Борхеса, создал свой сад расходящихся тропок, управляют которым бюрократы и счетоводы. Стертая ветвь реальности может означать, что Шекспир или Бах задним числом не родились, но техникам нет до этого дела. Они извлекают пьесы или музыку из времени и хранят их в своих архивах.

И все же теперь, стоя перед полками с книгами Эрика Линколлью, называемого обычно самым выдающимся романистом 575-го [века], Харлан думал именно об этом. Он насчитал пятнадцать полных собраний сочинений, взятых, несомненно, из разных реальностей. Все они, он был уверен, чем-то отличались друг от друга.

Все так тщетно, но почему, непонятно. У аппаратчиков вечности имеется собственный вариант борхесовской Вавилонской библиотеки; ее роль играет склад.

У вечных, перед глазами которых развернута вся панорама истории, мало причин думать о прошлом. Все есть будущее — или, может быть, все есть настоящее? Что вообще может означать в этом месте разговор о «настоящем»? Мы, читатели, этого так и не узнаем. Там просто продолжаются игры с реальностью. Кипит работа.

Однако немногочисленные чудаки — к ним относится и наш герой Харлан — все же испытывают интерес (для них это своеобразное хобби) к столетиям, миновавшим до изобретения темпоральных полей и создания вечности. Эти древние столетия называют первобытной эпохой. Ни одно столетие не занимает этих любителей сильнее, чем двадцатое. Харлан собирает первобытные книги, почти все напечатанные на бумаге.

Там был томик, написанный человеком по имени Уэллс, и еще один, автора которого звали В. Шекспир, — все какие-то допотопные истории. Но подлинной жемчужиной его коллекции было полное собрание переплетенных томов первобытного еженедельника, которое занимало невероятно много места, но которое он просто из сентиментальности никак не решался заменить микропленкой.

Первобытная история заблокирована: вечные не могут вносить в нее изменения. «История там как будто застыла, смотришь, а она неподвижна!» Харлану очень нравится стихотворный фрагмент о знаках, которые один за другим чертит перстом бессмертный рок. Битва при Ватерлоо имеет всего один исход, и изменить этот исход невозможно. «В этом вся прелесть. Что бы мы ни делали, все мы, она существует в точности в том же виде, в каком существовала всегда». Она так причудлива. И в техническом отношении тоже: «В первобытные времена источником энергии служили продукты перегонки природной нефти, а колеса примитивным образом покрывались слоем резины». Самыми интересными — и самыми смешными — были представления древних о времени. Естественно, от их философов смешно было ожидать понимания. Старший вычислитель обсуждает с Харланом философские вопросы:

— Для нас, Вечных, путешествия во времени — привычное дело, и это обстоятельство накладывает свой отпечаток на все наши размышления о времени. А вот милые вашему сердцу первобытные существа ничего не знали о путешествиях во времени.

— В первобытную эпоху люди не задумывались над вопросами путешествий во времени, вычислитель.

— Не считали их возможными, а?

Представьте только — люди, не имеющие понятия о путешествиях во времени! И правда первобытные. Редкие исключения принимали форму «спекуляций», и высказывали их не серьезные мыслители и художники, а всего лишь авторы некоторых разновидностей эскапистской литературы, объясняет Харлан. «Я не очень хорошо знаком с ней, но, по-моему, излюбленной темой были приключения человека, который попадает в прошлое и убивает там собственных дедушку или бабушку до того, как появились на свет его родители». Да, снова эта тема.

Вечные знают о временных парадоксах все. У них есть поговорка: «Во времени нет ничего парадоксального, но только потому, что само время всячески избегает парадоксов». Проблема дедушки возникает лишь у тех, кто достаточно наивен, чтобы считать реальность неизменной, и пытается ввести в нее путешествия во времени дополнительно, как бы сверх всего прочего. «Но ведь вашим первобытным существам даже в голову не приходило, что реальность способна изменяться. Не правда ли?»

Харлан не слишком в этом уверен. В игру вновь вступает эскапистская литература. «Моих знаний недостаточно, чтобы ответить вам более или менее определенно, сэр. Я полагаю, что они допускали возможность существования взаимоисключающих путей развития или же различных плоскостей бытия».

Ба, говорит вычислитель. Это невозможно. «Нет, нет, не познав на опыте возможность путешествовать во времени, человеческий мозг не в силах постигнуть всю сложность понятия реальности».

В том, что он говорит, есть смысл. Но он недооценивает нас, первобытных людей. Мы уже приобрели богатый опыт путешествий во времени — поистине столетний опыт. Путешествия во времени раскрывают нам глаза.

Возможно, Азимов, начиная писать свою историю, испытывал оптимизм и воображал, что братство мудрых контролеров могло бы подтолкнуть человечество на лучший путь здесь и там и увести нас от ядерной угрозы, которая в 1950-е гг. была у всех на уме. Подобно Уэллсу, он был рационалистом, изучал историю и верил в социальный прогресс. Кажется, он разделяет удовлетворение своего героя, техника Харлана, по поводу «Вселенной, где реальность — это что-то гибкое и податливое, что человек, подобный ему самому, может подержать в ладонях и перетряхнуть, придав ему лучшую форму». Если так, то Азимову не удалось сохранить свой оптимизм до финала. История поворачивается темной стороной. Мы начинаем видеть в вечных не добрых филистимлян, а чудовищ.

Без женщины не обходится и здесь. Как у уэллсовского Путешественника во Времени была девушка из будущего — Уина, так и Харлан находит Нойс, «девушку из 482-го». («Нельзя сказать, что Харлану никогда не доводилось видеть в вечности женщин. Никогда — это чересчур. Редко, крайне редко — так будет вернее… Но встретить такую девушку!») У нее блестящие иссиня-черные волосы, округлые ягодицы, молочно-белая кожа и какие-то позвякивающие драгоценности, привлекавшие внимание к «совершенной форме ее груди». В вечности она делает временную секретарскую работу. На первый взгляд, она не слишком умна. Харлану приходится объяснять ей кое-какие простейшие концепции времени. Она в свою очередь занимается его сексуальным образованием, поскольку в этой области он наивен, как и требуется в данном случае от главного героя.

Некоторое время Нойс служит одной из движущих сил сюжета (не главной); ее присутствие создает мотив для столкновений и интриг среди вечных. Потерявший голову Харлан срывается с катушек и затаскивает ее в капсулу. Они вместе уносятся прочь. «Мы движемся по течению времени, Нойс. Это значит, в будущее, ведь так?» Он приводит ее в одно из самых странных любовных гнездышек литературы — пустую комнату в пустом коридоре 111 394-го столетия — и посвящает немало времени дальнейшим объяснениям. Ему приходится объяснять, что такое изменения реальности, кто такие вычислители, что представляет собой биовремя и чем оно отличается от реального времени. Нойс с интересом слушает. «Не думаю, что я когда-нибудь пойму все это», — вздыхает она, и глаза ее блестят «откровенным восторгом».

Со временем Харлан объявляет ей о намерении взять ее с собой назад во времени в эпоху до создания вечности — в первобытную эпоху, где они окажутся на слабозаселенном юго-западе Соединенных Штатов Америки. «Скалистый пустынный мир, освещенный яркими лучами заходящего солнца. В слабом дуновении ветерка уже чувствовалась легкая свежесть наступающей ночи. Ни один звук не нарушал тишины… скалы, голые и величественные, тускло расцвеченные… во все цвета радуги… безлюдная и почти безжизненная местность».

Харлан считает, что его задача — защитить вечность: замкнуть круг, чтобы обеспечить ее создание в будущем. Но его ожидает сюрприз: у Нойс тоже есть своя миссия. Нойс — не Уина. Она агент, присланный из будущего, невообразимого даже для вечных, — из времени, в которое им так и не удалось проникнуть и которое они называют скрытыми столетиями.

Пришел черед Нойс объяснять. Ее народ — люди скрытых столетий — видит историю целиком и, более того, видит ее как лоскутное одеяло совокупных возможностей. Они видят альтернативные реальности, как если бы они были настоящими. «Нечто вроде волшебной страны теней, где „может быть“ играет в прятки с „если“». Что же касается почитаемых вечных Харлана, то Нойс называет их всего лишь кучкой психопатов.

— Психопатами?! — взорвался Харлан.

— А разве нет? Ты ведь хорошо знаешь их. Подумай сам!

Их нескончаемые мелкие вмешательства все погубили, считают мудрые люди будущего из скрытых столетий. Они «изгнали необычное». Предвосхищая и предупреждая катастрофы, они не оставили места для триумфов и успехов, которые вырастают только из сомнений и опасностей. В частности, вечные упрямо не допускали развития ядерного оружия — но ценой этого было исключение всякой возможности межзвездных путешествий.

Итак, Нойс оказывается путешественницей во времени, задание которой — изменить историю; получается, что Харлан невольно стал пешкой в ее игре. Она организовала для них путь в один конец, в первобытную эпоху, чтобы произвести одно-единственное изменение реальности, призванное покончить с изменениями реальности в принципе. Она считает, что нужно позволить человечеству произвести свой первый ядерный взрыв в 1945 г., и убеждена, что необходимо предотвратить создание вечности.

Тем не менее для техника Харлана это счастливый конец: хотя Нойс вовсе не простушка, какой притворялась, она искренне любит его. Дальше они будут жить счастливо, заведут «детей и внуков, и человечество останется, чтобы полететь к звездам». В итоге у читателя остается только одна загадка: почему Нойс — сверхчеловек из скрытых столетий, — выполнив свою миссию и твердо поставив человечество на путь к межзвездному величию, готова с радостью остаться и жить с незадачливым Эндрю Харланом.

Вот вам и вечность. Была высокая, можно сказать священная, концепция: воплощенный идеал вне времени, место веры. На нескольких сотнях страниц Азимов превращает его просто в место — вне не очень понятного «времени», но зато снабженное лифтовыми шахтами и кладовыми и охраняемое стражами в форменной одежде; новенькие попадают туда только по приглашениям. Полное падение. Но если нет веры, что еще там есть? Кто обладает подобной властью над временем? Дьявол.

Мы временем не связаны. Я вечность

Могу вместить в единое мгновенье

И превратить мгновенье в вечность[141].

Это, если верить лорду Байрону — а он в этих делах авторитет, — говорит Люцифер. В Евангелии от Луки читаем: «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени»[142]. Курт Воннегут, должно быть, вспоминал это, создавая своих тральфамадорцев — симпатичных зеленых инопланетян, воспринимающих реальность в четырех измерениях: «Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и будут существовать. Тральфамадорцы умеют видеть разные моменты совершенно так же, как мы можем видеть всю цепь Скалистых гор». Вечность не для нас. Мы можем стремиться к ней, мы можем воображать ее, но получить ее мы не можем.

Если говорить буквально, то ничто не может быть вне времени. Азимов завершает свою историю тем, что обнуляет такую возможность. Кто обладает властью изменять историю? Вовсе не техники, а один лишь автор. На последней странице весь предыдущий сюжет — люди, с которыми мы познакомились, истории, за развитием которых следили, — одним росчерком пера стирается из реальности. Те, кто много раз переписывал историю, списываются в архив.

9. Погребенное время

Так что в будущем, которое приходится прошлому сестрой, я, возможно, увижу себя сидящим здесь теперь, но в отражении от себя такого, каким буду тогда.

Джеймс Джойс (1922)

В ноябрьском номере 1936 г. журнал Scientific American переносил своих читателей в будущее:

Время — 8113 г. от Рождества Христова. Каналы радиогазет и мировых телепередающих систем очищены для важного объявления… известия международной важности и значения.

(Очевидно, тогда казалось, что мировые каналы связи и правда можно «расчистить» по команде.)

Телевизионные приемники изображения и звука по всему миру разносят суть сообщения. В Аппалачских горах возле восточного побережья Североамериканского континента находится тайное хранилище, запечатанное в 1936 г. и с тех пор не открывавшееся. Его содержимое тщательно охранялось все это время, и сегодня настал срок открыть этот хранилище. Видные деятели со всего мира собрались на месте, чтобы стать свидетелями вскрытия печати, которая должна раскрыть ожидающему миру цивилизацию древнего и почти забытого народа.

Под древним и почти забытым народом, если вы не поняли, подразумевается народ Америки 1936 г. Этот шедевр был озаглавлен «Сегодня — завтра» (Today — Tomorrow), а написал его Торнвелл Джейкобс, в прошлом проповедник и рекламщик, а теперь президент Университета Оглторп — пресвитерианского колледжа в Атланте, штат Джорджия. Оглторп стоял пустым со времен Гражданской войны, и Джейкобс при помощи одного пригородного застройщика воссоздал его. Теперь же он продвигал свою идею, в защиту которой «с удовольствием выступил» Scientific American, — идею хранилища цивилизации, под которое предлагалось задействовать подвал административного здания в университетском кампусе. Для этого подвал необходимо было изолировать от влаги, а затем и запечатать. Помимо всего прочего, Джейкобс был преподавателем: на старших курсах Университета Оглторп его курс космической истории был обязательным. Не предполагая, что Университет Оглторп будет существовать вечно, он предлагал передать хранилище «в доверительную собственность федеральному правительству, его наследникам, преемникам и назначенным ими лицам». Содержание хранилища? Тщательное описание «науки и цивилизации» эпохи. Кое-какие книги, в особенности энциклопедии, и газеты, хранимые в вакууме, или в инертном газе, или в виде микрофильмов («сохраняемые в миниатюре на пленке для кинофильмов»). Повседневные предметы, такие как продукты и «даже наша жевательная резинка». Миниатюрные модели автомобилей. И еще: «Туда следует включить также полную модель столицы Соединенных Штатов, которые в ближайшие полдюжины столетий, вероятно, полностью исчезнут».

Журналы Time и Reader’s Digest подхватили эту историю, а Уолтер Уинчелл прорекламировал ее в одной из своих радиопередач, и в мае 1940 г. хранилище было заполнено и запечатано на специальной церемонии. Публике понравилась идея «тайника» и «хранения». Дэвид Сарнофф из Американской радиокорпорации объявил: «Мир в настоящее время занят тем, что хоронит нашу цивилизацию навсегда, а в этом хранилище мы оставляем ее вам». United Press сообщало:

АТЛАНТА (штат Калифорния), 25 мая. Сегодня здесь захоронили ХХ век.

Микки-Маус и бутылка пива, энциклопедия и журнал для киноманов были заложены в хранилище вместе с тысячами других предметов, отображающих жизнь такой, какой мы знаем ее сегодня.

Захоронили нашу цивилизацию? Захоронили ХХ век? Век продолжался еще долго после 1940 г., появлялись и новые вещи, и новые идеи. На самом деле Джейкобс заложил на хранение коллекцию безделушек. Там был набор детских строительных кубиков, лист алюминиевой фольги, женские чулки, модели поездов, электрический тостер, записи для фонографа с голосами Франклина Рузвельта, Адольфа Гитлера, короля Эдуарда VIII и других мировых лидеров. Некоторые пункты в списке содержимого не могут не поставить читателя в тупик: «1 крышка распределительной головки», «1 образец катлинита», «1 форма женской груди». Все это аккуратно разложено по полкам, дверь из нержавеющей стали накрепко заварена; хранилище — тихая комната в подвале здания, известного в настоящее время как Мемориальный зал Фебы Херст[143], — выполняет свою функцию.

Представьте, как возбудится мир, когда вожделенный день — 28 мая 8113 г. — наконец наступит[144].

Тем временем другое событие на севере страны затмило собой происходящее в Джорджии. Сотрудник отдела связей с общественностью фирмы Westinghouse Electric and Manufacturing Corporation по имени Эдвард Пендрей — энтузиаст ракетной техники и даже автор нескольких научно-фантастических рассказов — обошел подвальное хранилище, придумав более быстрый и удобный способ передачи посылки в будущее. Послание предполагалось погрузить в землю во время Нью-Йоркской Всемирной выставки 1939 г., известной как «Мир завтрашнего дня» и проходившей в парке Флашинг в Квинсе. Вместо целой комнаты Westinghouse придумала блестящую торпеду весом в полтонны и длиной семь футов с внутренней стеклянной трубкой и внешней оболочкой из купэлоу — специального нового сплава на основе нержавеющей уплотненной меди. Поначалу Пендрей хотел назвать это устройство бомбой времени, но этот термин уже имел другое значение. Поэтому со второй попытки он предложил название «капсула времени». Закапсулированное время. Время в капсуле. Капсула для всего времени.

Газеты лучились энтузиазмом. New York Times называла эту штуку «знаменитой капсулой времени» уже через несколько дней после анонсирования проекта летом 1938 г. «Ее содержимое, несомненно, покажется чрезвычайно странным ученым в 6939 г. от Рождества Христова[145] — не менее странным, вероятно, чем обстановка гробницы Тутанхамона сегодня кажется нам». Сравнение с Тутанхамоном было вполне уместным. Погребальная камера этого фараона XVIII династии была обнаружена в 1922 г. и вызвала настоящую сенсацию: саркофаг царя оказался нетронутым; британские археологи нашли там драгоценные цветы из бирюзы, алебастра, ляпис-лазури и сохранившиеся настоящие цветы, которые рассыпались при первом прикосновении. Во внутренних комнатах нашлись статуэтки, колесницы, модели речных судов и винные чаши. Погребальная маска фараона, изготовленная из золота и украшенная голубым стеклом, получила всемирную известность и стала настоящим символом. Не меньшую известность получила и идея погребенного времени.

Археология помогает людям думать не только о прошлом, но и о будущем. Исписанные иероглифами таблички — настоящий символ тайного знания — время от времени обнаруживались в песках пустыни. Еще одна икона — Розеттский камень — обосновалась в Британском музее, где несколько десятилетий никто не мог прочитать ее послание — послание будущему, как говорили, хотя никто не планировал сообщать что-либо потомкам таким образом. Послание на камне предназначалось для немедленного распространения: это был указ царя своим подданным, и говорилось в нем о помилованиях и налоговых льготах. Не забывайте, у древних не было будущности. Очевидно, мы интересовали их куда меньше, чем нас интересуют люди 8113 г. Египтяне приберегали свои сокровища и накопления для перехода к загробной жизни, но не ждали наступления будущего. Они думали совсем о другом месте. Но каковы бы ни были их намерения, по прошествии времени их законными наследниками стали археологи. Поэтому, когда американцы в 1930-х гг. начали собирать свои сокровища и закладывать их на хранение, то вполне осознанно рассматривали себя в качестве этаких археологов наоборот. «Мы первое поколение, способное выполнить наш археологический долг перед будущим», — сказал Торнвелл Джейкобс.

«Вестингауз» на Всемирной выставке сэкономила место в своей капсуле, заложив в нее 10 миллионов слов в микрофильме. (В текст была включена, в частности, инструкция о том, как изготовить устройство для чтения микрофильмов. Места для него в капсуле не хватило, пришлось ограничиться небольшим микроскопом.) «Конверт для письма в будущее начинает свое эпическое путешествие», — говорилось в официальной «Книге записей капсулы времени из купэлоу»[146], которую компания «Вестингауз» подготовила, напечатала и раздала на хранение в библиотеки и монастыри. В этой книге, написанной странным псевдобиблейским языком — как будто ее создатели обращались к средневековым монахам, а не к историкам будущего, — рекламировались достижения современной техники.

По проводам изливаются потоки невидимой электрической энергии, обузданной и укрощенной, чтобы освещать наши дома, готовить нашу пищу, охлаждать и очищать наш воздух, двигать машины в наших домах и на фабриках, облегчать ношу нашего повседневного труда, извлекать из воздуха и хранить голоса и музыку — и, кроме того, осуществлять большую часть всей сложной магии наших дней.

Мы заставили металлы служить нам и научились изменять их свойства по собственному желанию. Мы говорим друг с другом по проволочной сети и при помощи излучений, которые опутывают земной шар; мы слышим друг друга за тысячи миль так же ясно, как если бы расстояние составляло лишь несколько футов…

Все эти вещи, а также их секреты и кое-что о гениях нашего времени и прошлых дней, без участия которых ничего этого не было бы, можно найти в капсуле времени.

Если говорить о предметах, то капсула могла вместить лишь несколько тщательно отобранных вещей, среди которых были логарифмическая линейка, монеты США суммарным достоинством в доллар и пачка сигарет «Кэмел». И один головной убор:

Поскольку мы, как все люди во все времена, уверены, что наши женщины — самые красивые, самые умные и самые ухоженные женщины всех времен, мы включили в содержимое капсулы времени образцы современной косметики и одно из выдающихся творений нашего времени, имеющих отношение к одежде, — женскую шляпку.

Кроме того, там было некоторое количество отснятой кинопленки, или как любезно поясняла «Книга записей», «картинки, которые двигаются и говорят, размещенные на посеребренных целлюлозных лентах».

Нескольким известным людям было предложено написать что-нибудь непосредственно людям будущего — кем бы или даже чем бы те ни оказались. Выдающиеся люди были настроены пессимистично. Томас Манн сообщил своим отдаленным потомкам: «Мы в настоящее время понимаем, что идея будущего как „лучшего мира“ была ошибкой доктрины прогресса». Альберт Эйнштейн в своем послании охарактеризовал человечество ХХ века так: «Люди, живущие в разных странах, убивают друг друга через неравные промежутки времени, так что, в частности, по этой причине всякий, кто думает о будущем, должен жить в страхе и ужасе». Он, правда, добавил оптимистично: «Надеюсь, что потомки прочтут эти заявления с чувством гордости и оправданного превосходства».

Разумеется, эта первая из капсул времени, удостоившаяся такого названия, не была первым случаем, когда кто-либо решил спрятать подальше кое-какие памятные вещи. Люди, как сороки, от природы склонны все собирать, коллекционировать и прятать. В конце XIX века, посреди растущего осознания будущего, проходили многочисленные «столетние» ярмарки, пробуждавшие в людях импульсы, подобные тем, что двигали изобретателями капсулы времени. В 1876 г. Анна Дим — состоятельный нью-йоркский издатель и вдова героя Гражданской войны — завела специальные альбомы в кожаных переплетах, в которых расписались тысячи посетителей Филадельфийской столетней выставки, а затем заперла эти альбомы в железный сейф вместе с золотым пером, которым расписывались посетители, и фотографиями себя и других, и составила послание для потомства: «По желанию миссис Дим этот сейф должен оставаться запертым до 4 июля 1976 г., а затем открыт главой исполнительной власти Соединенных Штатов»[147]. Но капсула времени «Вестингауза» и хранилище Оглторп стали первыми осознанными попытками сохранить культуру целиком ради воображаемого будущего — попытками сыграть в археологию наоборот. Они отмечают начало того, что ученые назвали золотым веком капсул времени: эпохи, когда люди, во все большем количестве и в самых разных частях мира, зарыли в землю тысячи посылок, предназначенных будто бы для информирования и образования будущих неизвестных существ. Уильям Джарвис в исследовании «Капсулы времени: культурная история» (Time Capsules: A Cultural History) называет их «опытом переноса „время — информация“». Подобные действия представляют собой особый вариант путешествий во времени. Кроме того, они представляют собой особый тип глупости.

Капсула времени — характерное изобретение ХХ века, трагикомическая машина времени. Она не имеет двигателя и никуда не перемещается, она просто стоит на месте и ждет, посылая всякую всячину нашей культуры в будущее со скоростью улитки, то есть с нашей скоростью. Капсулы времени перемещаются во времени параллельно с нами, с нашей обычной скоростью — секунда за секунду, один день за день. Вот только мы занимаемся своими делами, живем и умираем, тогда как капсулы времени пытаются, как страусы, спрятаться и избегнуть энтропии (не потерять своей структуры).

Строители капсул времени действительно проецируют кое-что вперед в будущее, но в основном это их собственное воображение. Подобно людям, покупающим лотерейные билетики ради недолгой мечты о богатстве, они получают мечту о времени, когда они, хотя и давно умершие, окажутся в центре всеобщего внимания. «Известие международной важности и значения». «Видные деятели со всего мира собираются». Освободите радиоканалы: доктор Торнвелл Джейкобс из Университета Оглторп 1936 г. хочет сделать сообщение.

Оглядываясь, эти люди превратно поняли намерения своих предков. Послезнание сбивает их с толку. Фундаменты новых зданий испокон веков становились хранилищами надписей, монет и реликвий, и теперь, когда при сносе зданий строители натыкаются на подобные вещи, они принимают их за капсулы времени и собирают журналистов и музейщиков. Так, в январе 2015 г. многие новостные агентства США и Великобритании сообщили об «открытии» того, что они охарактеризовали как «старейшую в США капсулу времени», которую будто бы оставили нам Пол Ревир[148] и Сэм Адамс[149]. На самом деле это был краеугольный камень здания Законодательного собрания Массачусетса, заложенного в 1795 г. на церемонии с участием Адамса, бывшего тогда губернатором штата, Ревира и Уильяма Сколлея, строителя и подрядчика. Реликвии, заложенные в краеугольный камень, были завернуты в кожу, которая за время хранения, естественно, сгнила. В 1855 г. заложенные вещи были найдены при ремонте фундамента и захоронены вновь, на этот раз в латунной коробке размером с небольшую книгу, причем в коробку на счастье добавили еще несколько монет. В 2014 г. рабочие, искавшие в подвале источник протечки, обнаружили эту коробку. На этот раз ее приняли за капсулу времени. «Каналы радиогазет и мировых телепередающих систем» очищены не были, но несколько репортеров все же показались на месте находки, и видеокамеры зафиксировали, как музейные хранители исследовали содержимое коробки: пять газет, горстка монет, печать штата Массачусетс и табличка о закладке здания. Какие выводы можно сделать из подобных вещей? Агентство Associated Press интерпретировало их так:

Если можно судить по содержимому капсулы времени, заложенной вскоре после Войны за независимость, то давние обитатели Бостона ценили свою грубоватую прессу не меньше, чем свою историю и деньги.

«Насколько это круто?» — сказал, по рассказам очевидцев, один из работников архива. Не особенно. Корреспондент сайта Boston.com Люк О’Нил добавил в общий восторженный хор нотку скептицизма: «Узрите великие чудеса прошлого! — заявляет сегодняшняя пресса, — широкоформатную газету и металлическую мелочь». Эти вещи ничего не могут рассказать нам ни о Поле Ревире, ни о Сэме Адамсе, ни о жизни и обстановке послереволюционного Бостона. Да они и не предназначались для этого. Кураторы решили вновь замуровать их под штукатуркой.

Закладки в камнях фундамента появились почти так же давно, как сами фундаменты. Они были вовсе не посланиями людям будущего, а всего лишь своеобразными жертвоприношениями, формой магического или священного ритуала. К этой же категории относятся монетки, бросаемые в фонтан, и благопожелания при встрече. Люди неолита клали в могилы каменные топоры и глиняные фигурки, жители Месопотамии закладывали в фундамент дворца Саргона амулеты, а ранние христиане бросали талисманы в реки и замуровывали их в стены церквей. Они верили в волшебство. Мы, очевидно, тоже верим.

Когда же вечность, или царство небесное, — посмертная жизнь вне времени — уступила место будущему? Это произошло не сразу. Некоторое время то и другое существовало параллельно. В 1897 г., в бриллиантовый юбилей королевы Виктории, пять штукатуров, отделывавших новую Национальную галерею британского искусства на месте старой Миллбэнкской тюрьмы, оставили внутри стены надпись карандашом:

Это написано здесь четвертого июня 1897-го юбилейного года штукатурами, работающими над стеной, с надеждой на то, что когда это будет найдено, Ассоциация штукатуров по-прежнему будет процветать. Пожалуйста, дайте нам знать в ином мире, когда найдете это, чтобы мы могли выпить за ваше здоровье.

Надпись была обнаружена в 1985 г., когда Британская галерея Тейт (так она теперь называется) проводила ремонт. Теперь это послание, сохраненное на пленке, находится в архиве галереи.

Капсулы времени не только работают как археология наоборот, но и пробуждают своеобразную ностальгию наоборот. Это сладкое ощущение близости и тяги к прошедшим временам — при некоторой мысленной настройке мы можем ощущать ностальгию и по отношению к собственному времени, не дожидаясь, пока оно станет прошлым. К примеру, мы можем создавать новенькие антикварные автомобили. В 1957 г., в год полувекового юбилея штата Оклахома, новенький автомобиль Plymouth Belvedere со сверкающими ребрами на хвосте был заключен в бетонный склеп возле здания Законодательного собрания в городе Талса. К нему прилагалась пятигалонная канистра бензина, некоторое количество пива Schlitz и кое-какие полезные мелочи в перчаточном ящичке. Автомобиль следовало эксгумировать через 50 лет и вручить победителю какого-нибудь конкурса. Так и произошло. Но для сохранения древних автомобилей существуют способы и получше. В склеп просачивалась вода, и то, что получили в качестве приза 93-летняя Кэтрин Джонсон и ее сестра Левада Карни 88 лет, представляло собой ржавый остов. Штат это нисколько не смутило. В 1998 г. в Талсе заложили на хранение на 50 лет следующий автомобиль, Plymouth Prowler.

Безумие превратилось в бизнес. Возникла целая индустрия «упаковки будущего». Компании предлагают капсулы времени самых разных стилей, расцветок, материалов и ценовых категорий — примерно как похоронные компании предлагают гробы на любой вкус. За гравировку надписей и заваривание контейнеров берут дополнительные деньги. Компания Future Packaging and Preservation рекламирует цилиндры под названиями «Персональная Салли», «Персональный Арнольд», «Мистер Фьючер» и «Миссис Фьючер». «Вы стеснены в средствах? Наша цилиндрическая капсула времени может оказаться самым практичным выбором. Эти капсулы всегда имеются в наличии, сделаны из нержавеющей стали, заранее отполированы и помечены на днище надписью „Капсула времени“». Смитсоновский институт предлагает целый список производителей и дает профессиональные советы: заполнение аргоном и силиконовый герметик — это хорошо, а пластмасса и легкоплавкие припои — плохо. И кстати, «электроника — это проблема». Разумеется, у Смитсоновского института имеется на этот случай собственная бизнес-модель. Музеи консервируют и сохраняют наши ценности и безделушки для будущего. С некоторой разницей, конечно: музеи живут в культуре. Они не прячут все лучшее в землю.

Надо сказать, что захоранивают гораздо больше капсул, чем находят. Поскольку занятие это, как правило, не афишируется, «официальных» данных и записей нет, но в 1990 г. группа энтузиастов капсул времени организовала так называемое Международное общество капсул времени в надежде создать единый регистр. Почтовый адрес и сайт общества принадлежат Университету Оглторп. В 1999 г. активисты общества произвели оценку, согласно которой по всему миру было захоронено 10 тысяч капсул, и девять тысяч из них уже утрачено — но утрачено для кого? Понятно, что информация появляется в основном анекдотическая. Так, в списке общества содержится закладка, замурованная, как считается, в фундамент Блэкпульской башни в Англии, в графстве Ланкашир, и отмечается, что ни «аппаратура дистанционного зондирования», ни «ясновидящий» не сумели эту закладку обнаружить. Предполагается, что город Линдон (штат Вермонт) в 1891 г., при праздновании своего столетия, заложил на хранение железный ящик, однако через 100 лет линдонские чиновники напрасно обыскивали городские склады и другие места — найти закладку не удалось. После окончания съемок телесериала «МЭШ» члены съемочной группы попытались спрятать кое-какой реквизит и костюмы в «капсуле времени» на автостоянке киностудии 20th Century Fox в Голливуде. Капсулу, однако, почти сразу нашел строительный рабочий, который попытался вернуть вещи актеру и режиссеру Алану Алде. Адепты капсул времени пытаются использовать землю, ее фундаменты, кладбища и пустоши как огромный беспорядочный картотечный шкаф, но они, похоже, не усвоили первый закон архивного хранения: большая часть того, что закладывается в архив, никогда больше не увидит света.

Житель Нью-Йорка, перенесенный на тысячу лет в прошлое, не понял бы ни слова в языке людей, которые бы ему встретились. То же справедливо и в отношении жителя Лондона. Как же можно ожидать, что люди 6939 г. поймут нас? Создателей капсул времени, как правило, лингвистические перемены беспокоят не больше, чем авторов научно-фантастических романов. Но команда «Вестингауза», к ее чести, все же побеспокоилась о том, чтобы сделать содержимое своей капсулы времени понятным для получателей сообщения, которых мы сегодня с трудом можем себе вообразить. Было бы преувеличением сказать, что они решили эту проблему, но, по крайней мере, они об этом подумали. Они знали, что археологи продолжали биться над древнеегипетскими иероглифами даже через столетие после счастливой находки Розеттского камня и связанных с ним прорывных открытий. До сих пор на поверхность иногда всплывают глиняные таблички и резные камни с надписями на утраченных языках, которые не поддаются расшифровке, — это и протоэламское письмо[150], и ронго-ронго[151], и другие, не получившие даже названий.

Так что авторы «Книги записей капсулы времени из купэлоу» (Book of Record of the Time Capsule of Cupaloy) включили в нее «Ключ к английскому языку» (A Key to the English Language) доктора Джона Харрингтона, этнолога из Бюро этнологии Смитсоновского института в Вашингтоне. В него входит схема человеческого рта, помогающая разобраться с произношением «33 звуков английского языка 1938 г.», список тысячи наиболее распространенных английских слов и диаграммы с элементами грамматики.

Включена туда и загадочная история, состоящая из одного абзаца, — «Сказка о Северном Ветре и Солнце» (The Fable of the Northwind and the Sun), повторенная на 25 различных языках, — этакий маленький Розеттский камень, призванный помочь археологам 6939 г.

Любые усилия такого рода неизменно наталкиваются на проблему вытаскивания самого себя за волосы из болота. A Key to the English Language написан силой обстоятельств по-английски. Для объяснения произношения в нем используются печатные слова, а звуки описываются в понятиях человеческой анатомии. Что гипотетические люди будущего смогут понять из этого: «В английском языке восемь гласных (или звуков, при звучании которых воздух свободно проходит через рот)»? Или этого: «И — гласный звук с наибольшим поднятием спинки языка, то есть наиболее близкий к положению при произнесении согласного k; гласный звук i произносится с наибольшим поднятием средней части языка, то есть наиболее близко к положению при произнесении согласного y»? Вообще, кто знает, где у получателей будет располагаться голосовая щель и не исчезнет ли она к тому моменту вовсе вслед за жабрами?

Авторы «Вестингауза» также воображали, что библиотекари могли бы непрерывно ретранслировать их книгу, позволяя ей идти в ногу с эволюцией языка. И почему нет? Мы до сих пор читаем «Беовульфа». Они умоляли читателя, кем бы он ни был: «Поэтому молим тебя, читающего эту книгу, беречь и сохранять ее в веках и переводить ее время от времени на новые языки, которые могут возникнуть после нас, чтобы это знание о капсуле времени из купэлоу передавалось бы из поколения в поколение и дошло до тех, кому предназначено». Они были бы рады узнать, что уже сегодня, в XXI веке, их книга вновь издается, поскольку авторские права на нее сняты: ее можно купить примерно за десять долларов у издателей, печатающих книги по требованию, или за 95 центов в электронном виде в варианте Amazon Kindle, или скачать из сети бесплатно. С другой стороны, библиотеки, в которых вечно не хватает места, списывают свои экземпляры. Мой, к примеру, первоначально принадлежал Колумбийскому университету, откуда затем попал к букинисту в Кливленде. Неужели библиотекари отказываются исполнять свой долг перед будущим? Нет, именно во исполнение этого долга они постоянно разбирают книги, решая, что сохранить, а от чего избавиться. «Мы подбираем и одновременно роняем. Мы путники, которые должны удерживать весь свой скарб в руках, — говорит Септимус в „Аркадии“ Тома Стоппарда. — Выроним — подберут те, кто идет следом. Наш путь долог, а жизнь коротка. Мы умираем в дороге. И на этой дороге скапливается весь скарб человечества. Ничто не пропадает бесследно. Все потерянные пьесы Софокла обнаружатся — до последнего слова. Или будут написаны заново, на другом языке».

Проблема общения с далекими существами, физиогномия и язык которых нам неизвестны, продолжает интересовать ученых. Она вновь привлекла всеобщее внимание, когда люди начали посылать сообщения в глубокий космос — в капсулах, как на первом и втором «Вояджерах», запущенных с мыса Канаверал в 1977 г. Эти аппараты — космические путешественники и одновременно путешественники во времени, поскольку пройденное ими расстояние измеряется в световых годах. Каждый из них несет в себе копию золотой пластинки — диска диаметром 12 дюймов с аналоговой информацией, выгравированной на нем посредством технологии, которая была известна как фонография (1877 — ок. 1987) и сегодня уже не используется. Там содержится несколько десятков закодированных фотографий, а также звуки Земли, отобранные Карлом Саганом и его командой (проигрывать их предполагается со скоростью 16 2/3 оборота в минуту. Точно так же, как в капсуле «Вестингауза» не нашлось места для устройства чтения микрофильмов, в «Вояджерах» не поместился проигрыватель фонографических записей. Зато туда вложена граммофонная игла, а на диске выгравированы пояснительные диаграммы. Такая же головоломка возникает в теме захоронения ядерных отходов: можно ли сегодня придумать предупреждающие сообщения, которые были бы по-прежнему понятны через несколько тысяч лет? Питер ван Вик, канадский специалист по коммуникациям, описывает эту проблему так: «Всегда существует молчаливая уверенность в том, что можно сконструировать какой-то знак, который содержал бы инструкции для своей интерпретации, — пленку, показывающую, как пользоваться проектором, схему рта для демонстрации произношения, письменные инструкции по использованию граммофонной иглы и поворотного столика». Если они смогут во всем этом разобраться — расшифровать информацию, выгравированную микроскопическими волнами на единственной длинной спиральной бороздке на металлическом диске полмиллиметра толщиной, — то обнаружат схемы ДНК и деления клетки, фотографии анатомии под номерами от 1 до 8 из «Всемирной энциклопедии», половые органы человека и схему зачатия, и еще какую-нибудь фотографию реки Снейк в Вайоминге, сделанную Анселем Адамсом, и смогут «услышать» приветствия на 55 языках («шалом», «бонжур ту ле монд», «намасте»), звуки сверчков и грома, образчик азбуки Морзе и музыкальные отрывки, такие как прелюдия Баха в исполнении Гленна Гулда и болгарская народная песня[152], спетая Валей Балканской. Во всяком случае это единственное сообщение, отправленное одновременно в глубокий космос и в далекое будущее.

Создатели капсул времени упускают из виду одну из важнейших особенностей человеческой истории. За тысячи лет — поначалу медленно, а затем постепенно набирая скорость — мы развили у себя коллективный способ сохранения информации о нашей жизни и времени и передачи этой информации в будущее. Для краткости мы называем этот способ культурой.

Сначала появились песни, глиняные горшки, рисунки на стенах пещер. Затем — таблички и свитки, картины и книги. Узелки на нитях из шерсти альпака, при помощи которых инки записывали календарные данные и сведения об уплате налогов. Все это устройства внешней памяти, расширители нашего биологического естества. Ментальные протезы. Затем появились склады для хранения всех этих предметов: библиотеки, монастыри, музеи; театральные труппы и оркестры. Люди, которые занимаются такими вещами, могут считать своей миссией развлечение публики, духовные практики или поклонение красоте, но в процессе всего этого они передают следующим поколениям нашу символическую память. Эти институты культуры можно рассматривать как распределенные транспортно-накопительные системы. Механизмы в них ненадежны — плохо упорядочены и прерывисты, склонны к ошибкам и пропускам. Информация в них закодирована и требует расшифровки. С другой стороны, технологии культуры, с какими бы носителями — камнем, бумагой или кремнием — они не были связаны, обладают долговечностью, о которой биологические оригиналы могут только мечтать. Именно с их помощью мы сообщаем нашим потомкам о том, какими мы были. Напротив, недавнее увлечение капсулами времени — всего лишь эксцентричная интермедия.

Адепты капсул времени считают наивным полагаться на столь уязвимые и преходящие человеческие институты, как музеи и библиотеки, особенно в нашу эпоху микросхем и облачных сервисов. Какая польза будет в «Википедии», когда исчезнет свет — а то и музей искусств Метрополитен целиком? Они убеждены, что планируют на далекую перспективу. Цивилизации возникают и рушатся — с ударением на «рушатся». Современная цивилизация, в которой мы живем, не испытала непосредственного влияния ни культур бронзового века, ни минойской и микенской цивилизаций — в данном случае не было ни непрерывности, ни коллективной памяти. Это острова в океане времени. Поэтому мы полагаемся на наконечники стрел, кости и битые горшки, которые находим в погребальных ямах. Они построили дворцы, создали фрески и растворились в безвестности. Вновь наступает тьма. Мы раскапываем их руины, но то, что находят археологи, — это случайные кусочки мозаики. В Помпеях потребовался природный катаклизм, чтобы картины повседневной жизни, оборвавшейся столь трагически, как будто оказались заморожены и дошли до нас в целости. Создатели капсул времени предпочитают не ждать, пока небо обрушит на нас огонь и вулканический пепел.

Однако шли тысячелетия, и люди изменились. Сегодня они не похожи на тех страдающих амнезией существ, которые жили в рассеянных поселениях дописьменной эры. Мы — отлично связанные между собой крысы, живущие в ворохах информации. Сегодня куда больше памятных вещиц хранится в музеях, чем в фундаментах зданий. Еще больше всевозможных предметов сохраняют в своих собраниях коллекционеры. Старые машины более эффективно сохраняются в гаражах собирателей антикварных автомобилей, чем в замурованных бетонных хранилищах. Игрушки? Старое пиво в бутылках? Существуют специальные музеи и для этого.

Что же касается знания как такового, то это наша специализация. Сгоревшая Александрийская библиотека была единственной в своем роде. Теперь библиотек сотни тысяч, и все они забиты под завязку. Мы выработали память вида. Мы оставляем свои метки повсюду. Апокалипсис действительно может наступить — наша благодушная технократия колеблется между глобальной пандемией, ядерным холокостом и саморазрушением глобальной экосистемы, — но, когда он наступит, руины нашей цивилизации будут чудесны.

Наполняя капсулы времени, люди пытаются прервать его ход — подвести итог, остановить мгновение, заблокировать неумолимое беспорядочное паническое бегство в будущее. Прошлое кажется неподвижным, стабильным, но память — и как факт, и как процесс — всегда в движении. Это относится не только к биологической версии памяти, но и к нашей искусственной глобальной памяти. Когда Библиотека Конгресса обещает хранить в своем архиве каждый твит, что она порождает: борхесовский парадокс в реальном времени или гигантскую строящуюся гробницу?

«Но продолжаться история может лишь в пепле, — писал генуэзский поэт Эудженио Монтале[153]. — Но постоянство — одно только угасанье». Когда археологи будущего начнут читать наше наследие в пресловутой куче пепла, которую представляет собой история, они не будут оглядываться на подвальное хранилище Университета Оглторп или на капсулу времени, зарытую в грязи на месте парка Флашинг в нью-йоркском районе Квинс. Да и вообще, мы до самого конца будем упорно переписывать это свое наследие. Станислав Лем представил это очень живо в своем постапокалиптическом комическом романе «Рукопись, найденная в ванне» (Memoirs Found in a Bathtub), изданном в Польше в 1961 г. Ванна здесь служит своеобразной капсулой времени. Она мраморная, «похожа на саркофаг» и находится в путаном переплетении коридоров (спроектированных, очевидно, Кафкой) глубоко под землей[154]. Она захоронена по более или менее апокалиптическому сценарию и примерно через тысячу лет раскопана археологами будущего. В ней обнаруживается пара человеческих скелетов и рукопись: «Голос, заговоривший с нами через бездну столетий, голос, принадлежавший одному из последних обитателей потерянной земли Аммер-Ка».

Псевдонаучное предисловие от лица этих будущих археологов (или историогносторов) объясняет ситуацию. Каждый знает о поворотном пункте истории Земли, известном как Великий распад: «Катастрофическое событие, уничтожившее всего за несколько недель культурные достижения столетий». Толчком к Великому распаду послужила химическая цепная реакция, которая вызвала почти мгновенное разрушение во всем мире этого странного материала — «эту непрочную белую субстанцию, производную целлюлозы, скатывали в рулоны, а затем разрезали на четырехугольные листки» — так называемой бумагги. Бумагга была почти единственным средством для записи знаний: «Самую разнообразную информацию наносили на нее посредством темной краски». Конечно, сегодня (напоминают историогносторы своим читателям) у нас есть метамнестика и техника кристаллизации данных, но этой примитивной цивилизации современные технологии были неизвестны.

Правда, существовали уже зачатки механической памяти, но то были огромные и сложные в обслуживании машины, используемые, впрочем, лишь в узкоспециальных целях. Их называли электрическими мозгами в силу преувеличения, понятного лишь с исторической дистанции.

Мировые экономические системы целиком зависели от бумаги, ни регуляция, ни контроль без нее были невозможны. Образование, работа, путешествия и финансы — все погрузилось в хаос, когда вся бумага превратилась в пепел. «В городах воцарилась паника; люди, лишившиеся всего, что удостоверяло их личность, теряли разум». После Большого распада наступила долгая темная эпоха хаоса. Орды кочевников покинули города. Строительство прекратилось (исчезли чертежи). Повсеместное распространение получили неграмотность и суеверие. «Чем выше цивилизация, — отмечают археологи, — тем важнее для нее бесперебойное обращение информации, тем чувствительнее она к любому его нарушению». На несколько следующих веков воцарилась анархия.

Этот космический археологический обзор далекого будущего обрамляет рассказ о не столь далеком будущем, написанный, как нам дают понять, в последние дни царства бумаги. Рассказчик, судя по всему, — ошеломленный штатский человек, пытающийся разобраться в каком-то параноидальном военном бюрократическом заведении. Мы, читатели, знающие кое-что о грустной судьбе, ожидающей в ближайшее время письменный мир, можем только улыбаться мрачно, пока клерки ставят на каталожные карточки штамп «секретно», пока документы падают из почтовых желобов, конверты носятся по пневматическим трубам, потрепанные папки исчезают в недрах металлических сейфов, а бумажные ленты змеями вылезают из компьютеров. Конечно, мы узнаем во всем этом собственный мир.

Проникая все глубже и глубже в этот лабиринт, рассказчик натыкается на комнату, полную книг: «серые ломкие» книги на пыльных прогнутых полках. Это библиотека. Распоряжается здесь, кажется, лысеющий косоглазый очкарик с шаркающей походкой. У него имеется каталог из зеленых, розовых и белых карточек, расположенных в непонятном порядке и распиханных по «бесконечным рядам ящиков с ярлычками в латунных рамочках». На одном из столов рассказчик находит энциклопедию из тяжелых черных томов, один из которых раскрыт на статье «Грех первородный — разделение мира на информацию и дезинформацию». Рассказчик спотыкается, чувствуя себя неуверенно в этой темноте, нарушаемой лишь светом нескольких голых лампочек. Он ошеломлен исходящим от книг запахом плесени, «тяжелыми тошнотворными испарениям векового тления». Старик библиотекарь предлагает ему один пыльный том за другим: «Основы криптологии», «Автоматизированное самосожжение»; «Ах, вот „Гомо сапиенс как corpus delicti“, превосходная, уверяю вас, превосходная вещица…» Когда рассказчику удается наконец вырваться из этого параноидального кошмара, именуемого библиотекой, он чувствует себя так, будто ему удалось вырваться с бойни.

Он устал и потерял цель. Он не сдается, он продолжает искать приказы или инструкции. Но их нет. «Будущее для меня закрыто, — рассуждает он, — словно и нет его в документах». Но мы-то знаем, что его ждет ванна и конец. Скоро ему предстоит превратиться в капсулу времени.

10. Назад во времени

Для путешествия во времени не существует компасов. Если говорить о чувстве направления в этом измерении, которое невозможно нанести на карту, то мы там как потерявшиеся путники в пустыне.

Грэм Свифт (1983)

Если бы вы могли совершить одну поездку на машине времени, в какую сторону вы бы направились?

Будущее или прошлое? Нестись вперед или повернуть назад? («Ну хорошо, Роуз Тайлер, скажите мне, — говорит Доктор. — Куда вы хотите направиться? Назад или вперед во времени? Это ваш выбор. Каков он будет?») Что вы предпочитаете? Костюмированное представление истории или технологические чудеса грядущего? Судя по всему, существует два типа людей. В том и другом лагере есть свои оптимисты и свои пессимисты. Всех тревожат болезни. Для женщин и темнокожих путешествия во времени таят дополнительные опасности. С другой стороны, некоторые видят в них способ обогатиться на лотереях, биржах и скачках. Некоторые просто хотят еще раз пережить любовь, оставшуюся в прошлом. Многие из тех, кто отправляется назад во времени, движимы сожалением — это могут быть как совершенные ошибки, так и упущенные возможности.

Возможно, вас заинтересовали правила этой игры. Гарантируется ли безопасность? Можно ли взять что-нибудь с собой?[155] Предположительно, вы берете с собой если не смену одежды, то, по крайней мере, свое сознание и память. Будете ли вы пассивным наблюдателем или сможете изменить ход истории? Если вы меняете историю, то меняетесь ли при этом вы сами? «История делает тебя тем, кто ты есть, — говорит философ-домосед в романе Декстера Палмера 2016 г. „Управление версиями“ (Version Control). — И если ты путешествовал назад во времени, ты больше уже не будешь собой. У тебя будет другая история, и ты станешь кем-то другим». Судя по всему, правила все время меняются.

Уэллсу, хотя позже он и напечатал даже не одну, а две истории мира, было неинтересно отправлять своего Путешественника во Времени в прошлое. Он стремился вперед, потом еще дальше вперед, и так далее, до самого конца времени. Но другим авторам не потребовалось много времени, чтобы разглядеть в этом жанре новые возможности. Эдит Несбит, дружившая с Уэллсом, была прогрессивной и свободомыслящей женщиной и социалисткой, но, когда речь зашла о путешествиях во времени, она устремилась в прошлое. Она подписывалась нейтральным с гендерной точки зрения именем Э. Несбит и считалась автором детских книг. Несколько поколений спустя Гор Видал не согласился с такой оценкой: он сказал, что, хотя героями ее книг были дети, не стоит обманываться, вовсе не они были ее идеальными читателями. Он сравнил Несбит с Льюисом Кэрроллом: «Подобно Кэрроллу, она умела создавать собственные миры волшебства и перевернутой логики». Он считал, что она заслуживала большей известности.

Уэллс часто бывал в доме, где распоряжалась Несбит вместе со своим мужем, Хьюбертом Бландом. «Живая, как ртуть, жена, рядом с более простым, логичным и жестким мужем» — такими видел супругов Уэллс. Он считал Хьюберта немного аферистом, не таким умным, как Эдит, и неспособным содержать семью (это делала она на писательские заработки), а кроме того, «соблазнителем»: «Пораженный гость со временем понимал, что большинство детей в доме были не детьми Э. Несбит, а результатом побед Бланда…»[156] Э. Несбит одной из первых среди британских писателей исследовала новые возможности путешествий во времени. Она никогда не заморачивалась с наукой. У нее в романах не было никаких машин, только волшебство. И там, где Уэллс смотрел вперед, она смотрела назад.

Ее странная сказка «История амулета» (The Story of the Amulet), написанная в 1906 г., начинается с того, что четверо детей — Сирил, Роберт, Антеа и Джейн — скучают и маются от безделья во время долгих летних каникул. Их оставили в Лондоне одних со старой няней. Отец — в Манчжурии, мать — на Мадейре. Они лишены свободы и настроены на приключения.

Их дом в Блумсбери был «удачно расположен между песчаным и меловым карьерами», что означает, что дети могли ходить пешком в Британский музей[157]. В Лондоне рубежа веков это было учреждение, не похожее ни на что в мире: сокровищница для древностей отовсюду, куда Англия посылала корабли своих колонизаторов и грабителей. В нем хранились мраморы Элгина, названные так в честь шотландского лорда, сумевшего вывезти их из афинского Акрополя. В его коллекции хранился единственный уцелевший оригинал «Беовульфа». Посетители могли пройти в галерею и изучить Розеттский камень на постаменте. Музей был настоящим порталом в прошлое, вратами во времени, через которые древние артефакты могли просунуть свои изъеденные временем поверхности в современность: бронзовая голова из Смирны, египетские саркофаги с мумиями, крылатые сфинксы из песчаника, кубки, украденные из ассирийских гробниц, и иероглифы, хранящие в себе тайные знания на забытом языке.

Если Сирил, Роберт, Антеа и Джейн, можно сказать, получали образование в путанице времен — прошлое и настоящее там были свалены в беспорядочную кучу, разные культуры интерпретировали друг друга через разделяющую их пропасть веков самым странным образом, — то ведь и английские взрослые делали то же самое. Помимо музеев, существовали лавки, торговавшие предметами старины и реликтами прошлого — диковинками и древностями; больше всего таких лавок было на Вардур-стрит, Монмут-стрит, Олд-Бонд-стрит и Нью-Бонд-стрит. Эти реальные предметы, истертые или сломанные годами, были подобны выловленным в море бутылкам с письмами, которые писали наши предки, чтобы рассказать нам о себе. «Древности — это деформированная история, иначе — обломки истории, случайно уцелевшие от кораблекрушения в бурях времен», — сказал в свое время Роджер Бэкон. К 1900 г. Лондон превзошел Париж, Рим, Венецию и Амстердам и занял лидирующее место среди мировых центров торговли древностями. Детская команда Несбит проходит мимо лавки диковинок возле вокзала Чаринг-Кросс и находит маленькую красную подвеску-амулет из блестящего камня. Он пытается что-то сообщить детям. Он обладает волшебными свойствами. Они не успевают даже понять это, как оказываются на пути в другую страну — в прошлое.

Для начала несколько наукообразных слов, чтобы наставить их на путь:

Вы что, не поняли? В прошлом, до того, как была разрушена вторая половина, амулет существовал целиком. Если бы вы оказались в прошлом, вы, возможно, сумели бы его отыскать. Конечно, весьма трудно вам объяснить некоторые вещи. Дело в том, что время и пространство — это только формы мысли[158].

Разумеется, Несбит читала «Машину времени». Ближе к концу истории ее герои все же заскакивают ненадолго в будущее (воспользовавшись Британским музеем в качестве портала). Они находят там своего рода социалистическую утопию — кругом чистота, счастье, безопасность и порядок, возможно, даже излишние, — и встречают там мальчика по имени Уэллс, названного «в честь великого реформатора — вы, конечно, слышали о нем? Он жил в темные века». За исключением этого небольшого эпизода, приключения уводят детей только в Прошлое (именно так, уважительно, с заглавной буквы). Они оказываются в Египте, где дети не носят практически никакой одежды, а инструменты сделаны из кремня, поскольку никто еще не слыхал о железе. Они отправляются в Вавилон и встречаются с местной царицей в ее дворце из золота и серебра, с мраморными лестницами и красивыми фонтанами, с троном, устланным расшитыми подушками. Она отвлекается ненадолго от своего занятия — бросать людей в тюрьму, — чтобы развлечь путешественников во времени и угостить их прохладительными напитками. «Мне так хочется поскорее услышать все про вашу удивительную страну, и про то, как вы к нам попали, и вообще про все, про все. Только мне — такая скучища — каждое утро приходится судить да рядить». А потом дальше, в другую древнюю страну — Атлантиду: «Великий континент, исчезнувший в морской пучине. Можете об этом почитать у Платона». Дети видят голубое море, сверкающее на солнце, белые барашки на волнах, набегающих на мраморные волноломы, и людей, разъезжающих вокруг на огромных лохматых мамонтах — совсем не таких милых и дружелюбных, как слоны, которых они привыкли видеть в Лондонском зоопарке.

Археология стала катализатором художественной литературы. Несбит не собиралась изобретать новый поджанр путешествий во времени, потому что не могла заглянуть в будущее, но сделала она именно это. Тем временем в 1906 г. Редьярд Киплинг опубликовал книгу исторических фантазий под названием «Пак с волшебных холмов» (Puck of Pook’s Hill), в которой были мечи и сокровища, а еще были дети, которых переносило сквозь время волшебство легенды. К. С. Льюис прочел «Историю амулета» Несбит еще ребенком в Ирландии: «Эта книга впервые раскрыла мне глаза на древность, на „темное прошлое и пропасть времени“». Путь, начавшийся здесь, через 50 лет привел к «Невероятной истории Пибоди» — телевизионному мультсериалу, начавшему выходить в рамках «Приключений Рокки и Бульвинкля». Мистер Пибоди, путешествующий во времени пес, вместе с усыновленным им мальчиком Шерманом путешествует на машине WABAC в прошлое на строительство пирамид Гизы, а также в гости к Клеопатре, королю Артуру, императору Нерону, Христофору Колумбу и Исааку Ньютону под знаменитой яблоней. Анахронизмы зашкаливают. Воспитательный посыл весел и неидеален[159]. Еще позже появился культовый фильм «Невероятные приключения Билла и Теда»[160]: два парня, не умеющие правильно писать, переписывают историю. Одни хронотуристы отправляются в прошлое поглазеть, другие — изучать историю.

Все перечисленные дети — Сирил, Роберт, Антеа, Джейн и мальчик Шерман — хотят отправиться в прошлое, чтобы увидеть, как знаменитые личности совершают свои знаменитые дела. Такое желание, по существу, подменяет собой наше вечное желание знать, как все было на самом деле. Это желание, похоже, разгорается особенно сильно, когда получает частичное удовлетворение. Чем лучше техника научается фиксировать и представлять наш опыт настоящего, тем сильнее мы страдаем от тумана невежества, отделяющего нас от прошлого. Прогресс техники визуализации позволяет нам почувствовать, чего мы лишены. Во времена Несбит статуи и портреты только еще уступали место фотографии. В том, как застывало время на снимке фотографа, было настоящее волшебство. Позже пес по имени Мистер Пибоди, разумеется, был прекрасно знаком с новым способом записи и передачи информации — с телевидением. В наши дни каждый историк и биограф испытывает острое желание отправить видеокамеру в прошлое — в сад Ньютона или ко двору короля Артура, если уж настоящей машины времени под рукой нет.

«Меня всегда восхищают старые фотографии», — говорит художник-портретист Саймон Морли. Он работает в рекламном агентстве, и он же выступает в роли рассказчика в романе 1970 г. «Меж двух времен» (Time and Again), иллюстрированном набросками и старыми фотографиями Джека Финнея, который сам в свое время работал в Нью-Йорке рекламщиком[161]. Саймон глубоко ощущает недостижимость прошлого, когда-то живого, а теперь утраченного и лишь дразнящего нас немногими уцелевшими вещами и образами.

Может быть, мне не нужно ничего объяснять; может быть, вы сами поймете, что я имею в виду. Я говорю о том ощущении восторга, которое испытываешь, глядя на непривычные одеяния и исчезнувшие пейзажи и понимая, что когда-то все, что ты видишь, было реальным. Что свет действительно отражался в линзу объектива от этих давно не существующих лиц и вещей. Что эти люди действительно были когда-то в этом месте и улыбались в камеру. Тогда вы могли бы войти в эту сцену, прикоснуться к этим людям и поговорить с ними. Вы могли бы на самом деле войти в это странное несовременное старое здание и увидеть то, что вы не в состоянии увидеть сейчас, — что находится за этой дверью.

Дело не только в фотографиях. Человек довольно чувствительный в этом отношении, как Саймон, может увидеть, как пальцы прошлого проступают в трещинах его собственного существования. В таком густонаселенном старом городе, как Нью-Йорк, прошлое спит в камнях и кирпичах. Ключом, открывающим для Саймона дверь в прошлое, окажется жилой дом — и не просто какой-то многоквартирный дом, а знаменитая «Дакота»: «Похожая на миниатюрный город… фронтоны, башенки, пирамидки, настоящие башни, шпили… целые акры крутых крыш, крытых сланцевой черепицей, отделанных позеленевшей от времени медью и усеянных бессчетными окнами, наклонными и вертикальными; квадратными, круглыми и прямоугольными; большими и маленькими; широкими и узкими, как амбразуры». Это и станет его порталом.

Идея романа «Меж двух времен» состоит в том, что попасть в прошлое можно без всяких машин, без волшебства, а просто при помощи мысленного усилия, своеобразного самогипноза. Если подходящий человек, чувствительный, как Саймон, сможет очистить свою память и свое окружение от всяких признаков нынешнего века, то у него получится усилием воли перенестись, скажем, в 1882 г. Первым делом он должен настроиться: «Не существует никаких автомобилей… Нет никаких самолетов, электронно-вычислительных машин, телевидения, не существует мира, в котором все это возможно. Слов „ядерный“ и „электроника“ не найти ни в одном словаре ни в одном месте на Земле. Ты никогда не слышал имени Ричард Никсон… или Эйзенхауэр… Аденауэр… Сталин… Франко… генерал Патон».

Саймону (а с ним и читателю) тоже читают привычную уже псевдонаучную лекцию в стиле Уэллса, опровергающую здравый смысл, который говорит, что путешествия во времени невозможны. Опять же из лекции явствует, что все, что мы знаем (или думаем, что знаем) о времени, неверно. Здесь, в 1970 г., эти разглагольствования немного осовременены и опираются на авторитет Эйнштейна. «Что вы знаете об Альберте Эйнштейне?» — спрашивает доктор Данцигер, руководитель проекта, выступающий в роли ученого джентльмена. «Список открытий Эйнштейна очень внушителен, но я перейду прямо вот к чему. Однажды он заявил, что наши концепции времени в значительной мере ошибочны». Данцигер объясняет:

— Мы ошибаемся в наших представлениях о прошлом, настоящем и будущем. Мы считаем, что прошлое миновало, что будущее еще не наступило и что реально существует только настоящее. Ибо настоящее — это то, что мы видим вокруг.

— Ну если вас интересует мое мнение [говорит Саймон], то я скажу, что и мне так кажется.

Данцигер улыбнулся.

— Безусловно. И мне тоже. Это вполне естественно, и сам Эйнштейн на это указывал. Он говорил, что мы вроде людей в лодке, которая плывет без весел по течению извилистой реки. Вокруг мы видим только настоящее. Прошлого мы увидеть не можем — оно скрылось за изгибами и поворотами позади. Но ведь оно там осталось!

— Разве он имел в виду «осталось в буквальном смысле»? Или он хотел сказать…[162]

Хороший вопрос. Имел ли он это в виду буквально или просто строил эффективную математическую модель? Неважно. Мы быстро движемся вперед, потому что Данцигер пошел дальше Эйнштейна и придумал способ выйти из лодки и пройти вдоль реки назад.

Читатель обнаружит, что главный движитель этой книги — неподдельная любовь автора к истории: к конкретному времени и месту в истории, к Нью-Йорку 1880-х. Сюжет романа «Меж двух времен» сложен и прихотлив, в нем есть шантаж и убийство, а также межвременной любовный треугольник, но вы чувствуете, что главным здесь — тем, что действительно волновало Джека Финнея, что он рисовал с такой тщательностью словами и образами, — была текстура времени, скрепленные в шип тесаные камни ограды Центрального парка, платье винно-красного бархата, газеты New York Evening Sun и Frank Leslie’s Illustrated Newspaper, коновязи, газовые рожки и фонари на каретах, мужчины в шелковых шляпах и женщины с муфтами в ботинках на пуговичках, поразительное обилие телеграфных проводов, целые пучки которых затемняют небо в центре города. «Это было величайшее из всех возможных приключений», — думает Саймон, и вы понимаете, что Финней тоже так думает.

Я чувствовал себя человеком, которому предстоит прыгнуть в воду с вышки куда более высокой, чем все, на какие он дерзал подниматься до сих пор… Как бы осторожен и осмотрителен я ни был, теперь мне предстояло окунуться в жизнь этого времени с головой.

Тяга к прошлому напоминает чувство (или расстройство), называемое ностальгией. Первоначально, до обострившегося в последнее время ощущения прошлого и будущего, ностальгия означала тоску по дому: «Тоска по дому, которую врачи все же решили считать болезнью под названием „ностальгия“» (Джозеф Бэнкс, 1770, согласно Oxford English Dictionary). До конца XIX века это слово не имело никакого отношения ко времени. Но Финней и другие авторы не просто ностальгируют. Они пропускают между пальцами ткань времени, общаются с его призраками и воскрешают мертвых. Задолго до Финнея Генри Джеймс тоже использовал атмосферный старый дом в качестве портала. В самом начале нового века, пока его брат Уильям, психолог, увлекался Прустом и Бергсоном, Генри писал роман, который ему так и не удалось закончить и который был опубликован после его смерти под названием «Чувство прошлого» (The Sense of the Past): молодой историк без отца, унаследованный лондонский дом («наводящая на размышление бетонная древность») и дверь. В герое Джеймса Ральфе Пендреле есть нечто особенное. Он «страдает чувством прошлого».

«Всю жизнь меня мучило, — говорит он, — желание развить у себя лучшее чувство прошлого, чем то, что по большей части представлялось достаточным даже для тех, кто больше всех старался его развивать». Он медлит перед судьбоносной дверью, говорит нам Джеймс,

может быть, выдерживая ту самую последнюю паузу, которую делает решительный пловец перед прыжком со скалы и которая с закрытием двери должна была поставить его на верную сторону, а весь мир, такой, каким он его знал, — на ошибочную.

Ральф попадает в очередной межвековой любовный треугольник с невестой в современности и более свежей и как будто более невинной женщиной в прошлом. Его не называют путешественником во времени — по крайней мере в 1917 г., — но сегодня мы понимаем, что его следует называть именно так.

Старые дома хороши для вдохновения того рода, что загадочным образом переносит человека в другие времена. В таких домах есть чердаки и подвалы, где веками лежат нетронутые древности. В них есть двери, а когда открывается дверь, кто может сказать наверняка, что лежит за ней? Томас Элиот, особенно любивший «Чувство прошлого», понимал это: «Я старый дом, / Наполненный затхлостью и предутренней тоской, / В которую минувшее слилось». В романе Дафны Дюморье «Дом на берегу» (The House on the Strand) одного дома для этого недостаточно. Для путешествия во времени необходимо еще и снадобье — эликсир, который составляют в равной мере мумба-юмба и фокус-покус: «Это связано с ДНК, энзимным катализатором, молекулярным равновесием и тому подобным — тебе, дружище, этого все равно не понять, не буду вдаваться в подробности». Когда Дюморье работала над романом, она только что переехала в дом, носивший название Килмарт, на холме возле побережья Корнуолла, где и прожила, в основном одна, до конца своей жизни. Килмарт и есть дом на берегу, о котором идет речь в романе. Говорится, что он стоит на фундаменте XIV века, и именно в XIV век направляется ее герой, неудачно женатый издатель Дик Янг. В результате путешествия сквозь время (тошнота, головокружение) он оказывается среди заросших карликовой растительностью пустошей. Дик поражен ясностью и чистотой. Вокруг него пахари в отрезных капюшонах, дамы под вуалями, монахи в рясах и рыцари верхом, и Дика вовлекают в кровавые приключения: адюльтер, предательство и убийство. И не только это, поскольку он заглянул в энциклопедию «Британника» и знает, что вот-вот должна появиться черная смерть. И все же он нигде не чувствует себя таким живым, как в прошлом.

«Дом на берегу» вышел в 1969 г., за год до выхода романа «Меж двух времен», и Дик, по существу, описывает ощущения обоих рассказчиков, когда говорит: «В том, другом, мире я перемещался легко и свободно, как во сне, и в то же время воспринимал все ясно и живо, как наяву». Оба они незваные гости в истории. Они меж двух времен наблюдают, но при этом оба пытаются понять, могут ли они принадлежать этому миру, вмешиваться в ход событий или даже изменять их. «Может ли быть, что время всемерно, — размышляет Дик, — вчера, сегодня, завтра чередуются в своем бесконечном повторе?» Что бы это ни значило. Он, в конце концов, издатель, а не физик.

«Разве нельзя себе представить, — говорит В. Г. Зебальд в романе „Аустерлиц“, — что и в прошлом, там, где уже все свершилось и отчасти уже стерлось, у нас остались договоренности и нам еще нужно отыскать места, людей, которые, так сказать, и по ту сторону времени остаются связанными с нами?» Это прошлое, в которое забрасывается так много путешественников, — весьма туманное место, возможно, даже более туманное, чем будущее. Его редко можно вспомнить, его необходимо воображать[163]. Тем не менее здесь, в нашем богатом информацией настоящем, прошлое кажется более близким, чем когда-либо. Чем более живым оно становится, тем более реальным кажется и тем сильнее мы тоскуем по нему. Это болезненное пристрастие подпитывается документальными фильмами Кена Бернса, ярмарками Возрождения, реконструкциями сражений Гражданской войны, историческими кабельными каналами и приложениями с дополненной реальностью. Всем, что так или иначе «возвращает прошлое к жизни». В этих обстоятельствах машины времени могут даже показаться излишними, но любители путешествий во времени и не думают замедляться — ни в книгах, ни в кино. Вуди Аллен несколько раз исследовал путешествия во времени в своих фильмах — в «Спящем» (Sleeper, 1973) он отправляется в будущее, а затем, в 2011 г., в фильме «Полночь в Париже» (Midnight in Paris) переводит рычаг на прошлое.

Его герой Джил Пендер — блондин из Калифорнии и идеал мужчины, одержимого прошлым. Друзья дразнят его, поминая ностальгию, «отрицание неприятного настоящего», «одержимость les temps perdus». Он пишет роман, и в первых же строках одновременно прославляет жанр, к которому так скромно присоединяется этот фильм, и насмехается над ним:

Лавка называлась «Из прошлого», и ее товар состоял из воспоминаний. Тому, что для одного поколения было прозаичным и даже вульгарным, простой ход времени придавал характер одновременно волшебный и элитарный.

Его временной портал — не машина или дом, а сам Париж, город целиком, — ведь прошлое в нем всегда на виду, на каждом перекрестке и блошином рынке. Он отправляется в 1920-е, и тамошние модернисты понимают мучающее его ощущение неправильности. «Я из другого времени — вообще из другой эпохи — из будущего, — объясняет он. — Я двигаюсь сквозь время». Сюрреалист Ман Рэй отвечает: «Совершенно точно — вы живете в двух мирах — пока я не вижу ничего странного». Центральная ирония фильма раскрывается постепенно, и она рекурсивна, время раскрывается слой за слоем. Ностальгия вечна. Если XXI век вздыхает по эпохе джаза, то эпоха джаза тоскует по Belle Époque, — каждая эпоха оплакивает утрату предыдущей эпохи. Вуди Аллен не первый и не последний, кто увидел этот процесс в таком свете. «Настоящее всегда будет выглядеть неудовлетворительным, — убеждается Джил, — потому что жизнь вообще неудовлетворительна».

Путешествие в прошлое начинается как экстремальный туризм. Вскоре возникают сложности. Туристы, которым позволялось только смотреть, начинают вмешиваться. Не успеет человек научиться читать историю, как ему уже хочется переписать ее. А тут и парадоксы легки на помине — причина и следствие идут друг за другом по кругу. Даже дети — герои Несбит — понимают это. Встречаясь с Юлием Цезарем в его походном шатре в Галлии и глядя через пролив на Британию, они не могут удержаться и пытаются отговорить его от отправки легионов: «Мы хотели попросить вас оставить в покое нашу родную Британию. Британия, знаете ли, слишком маленькая и бедная страна, чтобы ее стоило завоевывать». Естественно, такая просьба дает эффект бумеранга. В конце концов детям приходится уговаривать Цезаря сделать это, потому что нельзя изменять историю, и мы только что стали свидетелями рождения известной шутки, связанной с путешествиями во времени; шутки, которая в дальнейшем будет принимать все более и более развитые формы. Так, через полное столетие после Несбит путешественник во времени у Вуди Аллена в «Полночи в Париже» встречает молодого Луи Бунюэля и не может удержаться и не подать режиссеру идею его собственного будущего фильма.

Джил: О, мистер Бунюэль, у меня есть для вас отличная идея для фильма.

Бунюэль: Да?

Джил: Ну да, группа людей присутствует на очень формальном обеде, и в конце обеда, когда они пытаются выйти из комнаты, то не могут этого сделать.

Бунюэль: Почему нет?

Джил: Кажется, они просто не могут выйти в дверь.

Бунюэль: Но… но почему?

Джил: И поскольку они вынуждены оставаться вместе, глянец цивилизации быстро тускнеет, и вместо людей вы видите перед собой тех, кем они являются на самом деле, — животных.

Бунюэль: Но я не понимаю. Почему они просто не выйдут из комнаты?

Когда будущее встречается с прошлым, оно имеет преимущество знания. Тем не менее прошлое поколебать нелегко. Имейте в виду, мы говорим о плодах нашего воображения, и в первую очередь о плодах воображения профессиональных сказочников. «Время, — писал Иэн Макьюэн[164] в начале своей писательской карьеры, — быть может, не в действительности, ибо кто может знать наверняка, но, как о нем принято думать, маниакально запрещает вторые шансы». Правила путешествий во времени написаны не учеными, а рассказчиками.

Когда вмешательство в историю и попытки изменить ее все же начались, появилось множество путешественников во времени с идеальными планами вмешательства. Они пытались убить Гитлера. До сих пор пытаются, до сего дня. Несложно понять почему. Были и другие люди, творившие великое зло и вызывавшие великие страдания (Сталин, Мао…), но один человек, обладавший странной смесью чудовищности и харизмы, возвышается над всеми ними. «Адольф Гитлер. Гитлер, Гитлер, Гитлер», — пишет Стивен Фрай в романе о путешествиях во времени «Как творить историю» (Making History). Если бы можно было убрать из истории Гитлера. Весь ХХ век выглядел бы совершенно иначе. Такая идея возникла еще до того, как США вступили в войну: в июльском выпуске журнала Weird Tales опубликован рассказ под названием «Я убил Гитлера» (I Killed Hitler), автором которого значился Ральф Милн Фарли — под этим псевдонимом скрывался массачусетский политик и писатель Роджер Шерман Хор. Некий американский художник не любит немецкого диктатора по нескольким причинам и отправляется назад во времени, чтобы свернуть шею десятилетнему Адольфу. (Сюрприз: результат, когда он возвращается в настоящее, оказывается не тем, какого он ожидал.) К концу 1940-х гг. смерть Гитлера от рук путешественников во времени успела уже стать мемом. В рассказе 1948 г. «Бруклинский проект» (Brooklyn Project) Филипа Класса, печатавшегося под псевдонимом Уильям Тенн, о ней говорится как о чем-то само собой разумеющемся. Бруклинский проект — это секретный правительственный эксперимент по путешествиям во времени. «Как вы знаете, — объясняет какой-то чиновник, — одно из опасений, связанных с путешествиями в прошлое, состояло в том, что самые невинные, на первый взгляд, действия могут вызвать катастрофические изменения в настоящем[165]. Вы, вероятно, знакомы с этой фантазией в ее самой популярной в настоящий момент форме — что Гитлер был убит в 1930 г.». Невозможно, объясняет он. Ученые со всей несомненностью доказали, что время — «жесткая штука, прошлое, настоящее и будущее, и ничего в ней изменить нельзя». Он долго разглагольствует об этом, хотя когда разработанный в проекте «хронар» для путешествий во времени отправляется в доисторическую эпоху, и сам лектор, и его слушатели, не замечая того, превращаются в покрытых слизью раздутых существ, помахивающих пурпурными псевдоподиями.

Стивен Дедал в «Улиссе» говорит, как известно, что история — это кошмар, от которого он пытается пробудиться. Неужели выхода нет? Что если бы Юлий Цезарь не был бы убит на ступенях сената или Пирр не погиб бы в Аргосе? «Время поставило на них свою мету, — думает Стивен, — и заключило, сковав, в пространстве, что занимали уничтоженные ими бесчисленные возможности. Но были ль они возможны, если их так и не было? Или то лишь было возможным, что состоялось? Тките, ветра ткачи»[166].

Под силу этим нетерпеливым убийцам изменить историю или не под силу? Некоторое время кажется, что каждый новый рассказ предлагает какую-то новую теорию. Альфред Бестер — нью-йоркский пиарщик, ставший писателем-фантастом, придумал для своего рассказа 1958 г. собственный особый вариант объяснения, почему невозможно изменить историю. Рассказ называется «Человек, который убил Магомета» (The Men Who Murdered Mohammed). Несчастный герой рассказа Генри Хассель застает свою жену в объятиях другого. Он впадает в ярость и, вооружившись машиной времени и пистолетом 45-го калибра, бросается в рейд по истории. Чем дальше, тем кровавее становится его рейд. Хассель убивает родителей, дедов, прадедов и исторических лиц — всех, кто попадается под руку: Колумба, Наполеона, Магомета (всех, кроме Гитлера), и ничего у него не получается. Жена веселится по-прежнему. Почему? В конце концов другой очень грустный путешественник во времени объясняет:

Мальчик мой, время абсолютно субъективно. Это частное дело каждого… Мы, каждый из нас, путешествуем в собственное прошлое, а не в прошлое кого-то другого. Никакого универсального континуума нет, Генри. Есть только миллиарды индивидов, каждый со своим континуумом; и один континуум не в состоянии повлиять на другой. Мы как миллионы макаронин спагетти в одном горшке… Каждый из нас должен путешествовать вверх и вниз только по своей макаронине.

Вот так, от ветвящихся тропок до макаронин.

В варианте Стивена Фрая герой — студент-историк по имени Майкл Янг. (Интересно, почему наши изобретательные авторы, пишущие о путешествиях во времени, то и дело дают своим героям фамилию Янг[167]?) В этом варианте он надеется изменить историю не убийством Гитлера, а стерилизацией его отца: «Историк в роли Бога. Мне известно о вас столь многое, мистер Так-Называемый-Гитлер, что я могу помешать вам появиться на свет»[168]. А что потом? Станет ли ХХ век после этого счастливым и спокойным временем? («Безумие, конечно. Это я понимал. Ничего у нас выйти не может. Нельзя изменить прошлое. Нельзя переиначить настоящее».) Все, что можно сделать, — это задать вопрос: что если? Романист создает свой мир. Кейт Аткинсон в романе «Жизнь после жизни» (Life after Life, 2013) вновь, в который уже раз, меняет правила. Убийство Гитлера происходит в открывающей сцене романа: героиня Урсула Тодд (на этот раз по фамилии Смерть) стреляет в фюрера из старого армейского пистолета своего отца в мюнхенском кафе 1930 г. практически через столик. Затем она умирает и продолжает умирать снова и снова, в разные эпохи, разными способами, каждый раз начиная заново и пытаясь сделать все правильно. Ее альтернативные жизни похожи на отдельные макаронины-спагетти в кастрюле. «История вся завязана на „что если“», — говорит ей кто-то, как будто она сама этого не знает. Кто-то другой настаивает: «Мы должны свидетельствовать… мы должны помнить этих людей, когда окажемся в безопасности в будущем». Автор романа, Аткинсон, позже сказала: «Я сейчас нахожусь в том самом будущем, и, наверное, эта книга и есть мое свидетельство о прошлом».

Одним из следствий того, что Гитлер — любимая жертва путешествующих во времени убийц, стало то, что он постоянно возвращается к жизни. Вот он, 90-летний, живет в амазонских джунглях в романе Джорджа Стайнера «Транспортировка господина Адольфа Г. в город Сан-Кристобаль» (The Portage to San Cristóbal of A.H.). Или жив-здоров в Берлине и по-прежнему фюрер Германского рейха, выигравший Вторую мировую войну, в романе Роберта Харриса «Фатерланд» (Fatherland). Или слабоумный сифилитик в «Человеке в высоком замке» (The Man in the High Castle) Филипа Дика — Германия выиграла войну, потому что в этой истории Франклин Рузвельт был убит молодым, прежде чем смог взять в свои сильные руки штурвал истории. Вариации на эту тему продолжают множиться. Как литературный жанр подобные рассказы, отступающие от реальных фактов, называют альтернативной историей, или ucronia, uchronie и т. п., или альтисторией. Все эти названия возникли в середине и конце XX века, когда жанр, подпитываясь путешествиями во времени и теориями ветвящихся Вселенных, пережил взрывной расцвет. Но в 1930 г. провидческий рассказ Джеймса Тербера «Если бы Грант пил аппоматтокс» (If Grant Had Been Drinking at Appomattox), обозначенный как продолжение рассказов «Если бы Бут не попал в Линкольна» (If Booth Had Missed Lincoln), «Если бы Ли победил в битве при Геттисберге» (If Lee Had Won the Battle of Gettysburg) и «Если бы Наполеон бежал в Америку» (If Napoleon Had Escaped to America) в журнале New Yorker, задумывался как чистая сатира. Сегодня подобными вопросами задаются профессионалы. Юмор вторгается в академическую историографию. Историческая случайность может захватить воображение человека и сделать его по-настоящему одержимым. В исчерпывающем исследовании «Мир, который не создал Гитлер» (The World Hitler Never Made) Гавриил Розенфельд проанализировал столько альтисторических вариаций на нацистскую тему, сколько смог найти. Он хотел понять, сколько из них в финале делает историю без Гитлера «такой же или еще хуже, но не лучше»[169]. Он обнаружил, что счастливые финалы в таких произведениях можно пересчитать по пальцам. Часто авторами не только самых странных, но и самых строго аналитических подходов к истории становятся авторы научной или не слишком научной фантастики.

Все могло бы быть иначе. Враг вступает в город, пленных не щадя, потому что в кузнице не было гвоздя[170]. Я мог бы быть участником событий. Сожаление — надежный источник энергии для путешественника во времени. Если бы только… что-нибудь. Каждый писатель в наши дни знает об эффекте бабочки — легчайший взмах крыла способен изменить ход великих событий. Лет за десять до того как метеоролог и теоретик хаоса Эдвард Лоренц выбрал для своих иллюстративных целей бабочку, Рэй Брэдбери уже ввел бабочку, меняющую ход истории, в свой рассказ «И грянул гром» (A Sound of Thunder), написанный в 1952 г. В этом рассказе машина времени — просто машина, неопределенное сооружение из «серебристого металла» и «ревущего света» — переносит клиентов, заплативших деньги, на сафари во времени, в прошлое, в эпоху динозавров. Если оставить в стороне необязательные дополнения в виде кислородных масок и интеркомов, само путешествие во времени выглядит чисто по-уэллсовски: «Машина взвыла. Время было словно кинолента, пущенная обратным ходом. Солнца летели вспять, за ними мчались десятки миллионов лун… Машина замедлила ход, вой сменился ровным гулом»[171]. Операторы сафари пытаются соблюдать осторожность и ничего не менять вокруг, поскольку беспокоятся об истории.

Малейшее отклонение сейчас умножилось бы за шестьдесят миллионов лет совершенно непропорционально… Скажем, мертвая мышь ведет к небольшому отклонению в мире насекомых, дальше — к угнетению вида, еще дальше — к неурожаю, депрессии, голоду… А может быть, итог будет совсем незаметным — легкое дуновение, шепот, волосок, пылинка в воздухе, такое, что сразу и не увидишь. Кто знает?

Во время путешествия безответственный хронотурист наступает на бабочку: «Изящное маленькое создание, мелочь, способная нарушить равновесие, повалить маленькие костяшки домино… большие костяшки… огромные костяшки, соединенные цепью неисчислимых лет, составляющих время».

Эффект бабочки, однако, — это всего лишь вопрос возможностей. Не каждый взмах легких крыльев оставляет след в грядущих эпохах. Большая их часть вязнет в массе времени и сходит на нет. Именно такой посыл лежит в основе азимовского «Конца вечности»: результаты вмешательства в историю имеют тенденцию затухать с ходом столетий, а возмущения устраняются трением и рассеянием. Его техник уверенно объясняет: «Реальность имеет тенденцию возвращаться к своему первоначальному положению». Но Брэдбери был прав, а Азимов ошибался. Если история — динамическая система, то эта система наверняка нелинейна и эффект бабочки должен иметь место[172]. В некоторых местах, в некоторые моменты небольшое отклонение может перекроить историю. Существуют критические моменты — узловые точки. Именно в них нужно прикладывать рычаг. История, то есть наша реальная история, должно быть, полна таких моментов и таких людей, просто мы не в состоянии отыскать их. Мы-то воображаем, что можем это сделать. Рождения и убийства, военные победы и поражения. Отсюда такая одержимость Гитлером. Если бы можно было убить только одного человека… В большинстве случаев, однако, творцам этих фантазий хватает ума посмеяться над высокомерием, на которое они намекают. «Может ли кто-нибудь изменить судьбу?» — спрашивает Филип Дик в романе «Человек в высоком замке» (The Man in the High Castle). «Все мы вместе… или одна великая личность… или кто-то в стратегической позиции, оказавшийся в нужное время в нужном месте. Шанс. Случайность. И от них зависят наши жизни, наш мир». Наверняка некоторые люди, некоторые события, некоторые решения значат больше, чем остальные. Узловые точки должны существовать, но не обязательно в тех местах, где мы думаем.

Большинство людей, будучи заблокированными в своем времени, не пытаются ни делать историю, ни, тем более, менять ее. Мы проживаем дни один за другим, по мере их смены, а история происходит сама по себе. Клайв Джеймс сказал, что даже величайшие поэты стремятся не изменить историю литературы, но лишь обогатить ее. Еще одна причина особой одержимости именно Гитлером — то, что он мнил себя Господом Богом. «Фюрер был не таким, — думает Урсула Тодд в романе Кейт Аткинсон, — он осознанно творил историю на будущее. Только страдающий нарциссизмом человек способен на это». Берегитесь политиков, посягающих на то, чтобы творить историю. Сама Урсула живет во множестве своих моментов, раз за разом проживая жизнь в разных вариантах: «Будущее столь же загадочно, как и прошлое».

Мы не можем избежать альтернативных реальностей, ничем не ограниченных вариантов. Оксфордский словарь аккуратно сообщает нам, что слово «мультивселенная» первоначально относилось к научной фантастике, но теперь, увы, относится к физике и означает «большой набор Вселенных в многомировой интерпретации квантовой механики… в которых имеют место все возможные результаты событий». В то же время совершенно в стороне от квантовой теории мы открыли для себя радость и боль виртуальных миров внутри компьютера или матрицы, что заставляет нас рассмотреть возможность того, что сами мы — всего лишь действующие лица в чьей-то еще виртуальной реальности[173]. Или в нашей собственной. В наше время, когда человек говорит о «реальном мире», трудно удержаться и не заключить эти слова в ироничные кавычки. Мы обитаем в виртуальных мирах столь же фамильярно и живо, как и в настоящем мире. В виртуальных мирах ничего не может быть проще путешествий во времени.

Пойдем со мной через кроличью нору вниз, в петляющие туннели. Нашим Вергилием будет Уильям Гибсон. Он читает «Операцию» (The Alteration) — роман в жанре альтернативной истории, который в 1976 г. написал Кингсли Эмис, лучше известный смешными сатирами на современную ему Британию. В мире этого романа Европа пала жертвой авторитаризма, но Гитлер тут ни при чем — речь идет о папской власти. Реформации в этом мире не было, и католическая церковь держит значительную часть мира в своем теократическом кулаке. Разумеется, Эмис здесь косвенным образом исследует собственный, более чем реальный мир — точно так же, как это делают Филип Рот в «Заговоре против Америки» (Against America) и Фрай в «Как творить историю». Рассказанная Эмисом история начинается в кафедральной базилике Св. Георга в Коверли, «материнской церкви всей Англии и заморских территорий Английской империи». Между делом мы наблюдаем обрывки искаженной истории искусств этого мира: купол базилики, очевидно, расписал Тернер «в память священной победы», одну из стен украсил фресками на священные темы Блейк, а хор поет Второй реквием Моцарта, «вершину его творчества в зрелые годы». Наука подавлена. Хотя действие происходит в 1976 г., в ходу конные фургоны и масляные лампы, а «все электрическое презирается». И все взаимосвязано.

Поскольку наука отсутствует, литература в мире «Операции» не породила жанра научной фантастики, но молодой герой романа с удовольствием читает книги другого сомнительного жанра, известного как роман времени, или, короче, РВ. РВ «апеллировал к определенному типу мышления». Он вне закона, но до конца подавить его не удается. Внутри этого жанра сформировался поджанр, известный как фальшивый мир, или ФМ. В этом поджанре в книгах описывается история, которой никогда не было, — альтернативная история. Гибсон объясняет:

Эмис добивается, как это было на чердаке в его романе, потрясающего зеркального эффекта. В нашем мире Филип Дик написал «Человека в высоком замке», в котором страны Оси триумфально победили во Второй мировой войне. В книге Дика присутствует другая, воображаемая книга под названием «И отяжелеет кузнечик» (The Grasshopper Lies Heavy). В этой книге описывался мир, где победили союзники, хотя это, очевидно, не наш мир. В фальшивом мире Эмиса некто по имени Филип Дик написал роман «Человек в высоком замке», описывающий некатолический мир. И опять же не наш.

И не их тоже. За сюжетом сложно уследить. Юный герой Эмиса в мире, где нет науки, с изумлением читает о некоем фальшивом мире, где «используют электричество… обмениваются сообщениями по всей Земле с его помощью», где Моцарт умер в 1799 г., а Бетховен написал 20 симфоний. Еще одна знаменитая книга объясняет, что человек появился в результате эволюции из животного, похожего на обезьяну. «Игра с РВ и ФМ изумляет меня, — говорит Гибсон, — она разворачивается в книге не менее искусно, чем в лучшем, наверное, рассказе Хорхе Луиса Борхеса, которого Хорхе Луис Борхес никогда не писал».

Полки продолжают наполняться фальшивыми мирами. Будущее становится настоящим, так что каждой футуристической фантазии предначертано стать альтернативной историей. Когда год 1984-й наступил, придуманное Оруэллом государство тотальной слежки перешло из категории РВ в категорию ФМ. Затем год 2001-й пришел и ушел без какой бы то ни было достойной внимания космической одиссеи. Осторожный футурист знает, что лучше избегать конкретных дат. Тем не менее наши литература и кинематограф продолжают наряду с гипотетическими вариантами будущего разводить все новые варианты прошлого. И все мы занимаемся тем же, ежедневно и еженощно, во сне, наяву и в сослагательном наклонении, взвешивая возможные варианты и сожалея о несбывшемся.

«Двойственность пространства-времени, альтернативные Вселенные, — язвительно комментирует скептически настроенный адвокат в романе Урсулы Ле Гуин 1971 г. „Резец небесный“ (The Lathe of Heaven). — Вы не грешны, часом, пристрастием к ночным повторам старинных телешоу?»

Клиент, который рассказывает адвокату о своих проблемах, — человек по имени Джордж Орр. (Дань уважения Джорджу Оруэллу. Названный им год, 1984-й, уже приближался, когда Ле Гуин, которой тогда было за 40, отошла от привычной формы, чтобы написать эту странную книгу[174].) Инопланетяне, когда появляются, произносят его имя как Йор Йор.

Он обычный человек — офисный работник, внешне спокойный, застенчивый, обычный. Но Джордж видит сны. Когда ему было 16, он увидел во сне, что его тетя Этель погибла в автокатастрофе, а после пробуждения он понял, что его тетя Этель действительно погибла в автокатастрофе несколько недель назад. Его сон изменил реальность задним числом. Он видит эффективные сны — так родился еще один научно-фантастический термин. Можно сказать, что этот человек носит альтернативные Вселенные в себе. Кто еще на это способен? Автор, к примеру.

Это большая ответственность, и Джордж хочет от нее избавиться. Он точно так же не контролирует свои сны, как вы или я, по крайней мере осознанно. (Ему кажется, что он боялся сексуального внимания тети Этель.) Отчаявшись, он глушит себя барбитуратами и декстроамфетамином в надежде полностью подавить свои сны и в результате попадает в руки психолога, специалиста по сновидениям по имени Уильям Хабер. Хабер верит в целеустремленность и контроль, а еще он верит в мощь разума и науки. Он такой же пластиковый, как мебель в его офисе. Он гипнотизирует несчастного Джорджа и пытается, управляя его эффективными снами, шаг за шагом изменить реальность. Отделка в его кабинете, кажется, и правда улучшилась. Сам он каким-то образом стал директором института.

В остальной Вселенной, втянутой в водоворот снов Джорджа, прогресс не столь очевиден. Для добросовестного романиста задача поиска разумных путей сквозь неограниченное изобилие Вселенных может оказаться не менее сложной, чем для квантового физика. Ле Гуин не склонна облегчать жизнь читателю. Она не рисует никаких графиков[175]. Нам приходится плыть по организованному ею течению и внимательно слушать. Изменяется музыка. Изменяется погода. Портленд становится городом непрекращающегося дождя, в нем воцаряется «ливень из теплого бульона, навеки». Портленд наслаждается чистым воздухом и ровным солнцем. Кажется, где-то был сон про президента Джона Кеннеди и зонтик? Доктор Хабер побуждает Джорджа сосредоточиться на своем страхе перед перенаселенностью — Портленд представляет собой многолюдный мегаполис в три миллиона душ. Или население Портленда после чумных лет и катастрофы уменьшилось до 100 тысяч. Все помнят: загрязнители в атмосфере «соединились в заразные канцерогены», первая эпидемия, «бунты, насилие, и Банда судного дня, и Дружины». Только Джордж и теперь доктор Хабер помнят множественные реальности. «Они разобрались с проблемой перенаселенности, не правда ли? — говорит Джордж саркастически. — Нам это удалось». Когда мы менее всего владеем своими мыслями, если не во сне?

Он не путешественник во времени, он не перемещается сквозь время — он изменяет его: прошлое и будущее разом. Много позже научная фантастика придумала терминологию для этих соглашений, или даже заимствовала ее из физики: альтернативные истории можно называть «линиями времени» или, по Уильяму Гибсону, «стержнями». В любом стержне люди обречены думать, что их история — единственная. Дело, в общем-то, даже не в том, что сон Орра приносит с собой новую чуму. Дело в том, что, если ему приснился соответствующий сон, всегда оказывается, что чума уже была. Он начинает понимать этот парадокс. «Он думал: в той жизни, вчера, я видел эффективный сон, который стер с лица земли шесть миллиардов жизней и изменил всю историю человечества за последнюю четверть века. Но в этой жизни, которую я тогда создал, я не видел никакого эффективного сна». Чума была всегда. Если это звучит почти как оруэлловское «Мы всегда воевали с Истазией», то это не случайно. Тоталитарные правительства также обеспечивают альтернативные варианты истории[176].

«Резец небесный» представляет собой критику одного из видов гордыни — того, который в некоторой степени разделяет каждое упрямое существо. Это гордыня политиков и прикладных социологов: поборников прогресса, убежденных в том, что мы в состоянии переделать мир. «Разве не в этом состоит сам смысл пребывания человека на Земле — что-то делать, что-то менять, чем-то управлять, делать мир лучше?» — говорит Хабер-ученый, когда Орр выражает свои сомнения. Изменение — это хорошо: «Ничто не остается неизменным от одного момента к следующему, невозможно войти в одну реку дважды».

Джордж считает иначе. «Мы живем в мире, а не боремся с ним, — говорит он. — Бессмысленно оставаться вне всего и пытаться управлять процессом. Это просто не работает, это противоречит жизни». Очевидно, он от природы даоcист: «Путь существует, но следовать им должны вы. Мир есть, что бы вы ни думали по этому поводу».

Решив проблему перенаселенности, Хабер пытается использовать Джорджа для достижения мира на Земле. Что здесь могло пойти не так? Вторжение инопланетян. Сирены, крушения, серебристые космические корабли. Извержение горы Маунт-Худ. Орр видит во сне конец расовых битв, конец «цветной проблемы». Теперь все серые.

Слово Чжуан Чжоу: «Те, кому снятся празднования, просыпаются к горестному плачу».

Кажется, из этой ловушки нет выхода — по крайней мере, нет выхода, который опирался бы на намерения или контроль. Но неожиданно появляется новый источник мудрости: пришельцы. Выглядят они как большие зеленые черепахи. В Йор Йоре они чувствуют близкую душу — и это логично, поскольку именно он, скорее всего, увидел их во сне и тем самым вызвал к жизни. Они говорят загадками:

Мы также быть очень встревоженный. Концепции нарушаться в туман. Различение затруднять. Вулканы огнедышать. Предложение помощь отвергаться. Змеиный сыворотка не хватать для каждый. Прежде следовать ведущие неверное направление указания дополнительные силы должны быть.

Их речи тоже звучат слегка по-даосски. «Самость есть космос. Пожалуйста, опять простить предумышленное вмешательство пересекаться в туман».

Реальность соперничает с нереальностью. Джордж сомневается в своем душевном здоровье. Он сомневается также в свободе воли. Ему снятся глубокое море и пересекающиеся потоки. Он сам — сновидец или сновидение?

II descend, réveillé, l’autre côté du rêve. (Здесь Ле Гуин цитирует Виктора Гюго.) Он спускается, проснувшись, по другую сторону сна.

Пришелец говорит: «Есть время. Есть возвращения. Идти — значит вернуться».

«Знаете, то, что время — это всего лишь какая-то штуковина от мысли, очень путает, — говорит один из мудрых детей Э. Несбит, которого посвятили в новые тайны времени. — Если все происходит одновременно…»

— Этого не может быть, — говорит Антеа упрямо. — Настоящее это настоящее, а прошлое это прошлое.

— Не всегда, — говорит Сирил. — Когда мы были в прошлом, настоящее было будущим. Вот так! — добавил он триумфально.

И Антеа не могла отрицать это.

Мы должны задавать эти вопросы, не так ли? Является ли мир вокруг нас единственно возможным? Могло ли все обернуться иначе? Что если бы вы не только могли убить Гитлера и посмотреть, что будет, но могли бы возвращаться раз за разом, что-то улучшать, менять ход событий, как это делает метеоролог Фил (Билл Мюррей) в одном из величайших фильмов на тему путешествий во времени[177]. Он переживает День сурка вновь и вновь, до тех пор пока не находит верного решения.

Действительно ли наш мир — лучший из возможных миров? Если бы у вас была машина времени, убили бы вы Гитлера?

11. Парадоксы

Это кажется парадоксом. Но не стоит плохо думать о парадоксе, ибо парадокс — это страсть мышления, и мыслитель без парадокса подобен любовнику без страсти: посредственность.

Серен Кьеркегор (1844)

Утверждение: путешествия во времени невозможны, потому что тогда можно было бы вернуться в прошлое и убить собственного дедушку, в каковом случае вы, убийца, никогда бы не родились. И т. д. и т. п.

Здесь мы уже были. Здесь — это в царстве логики, которое, не будем забывать, не совпадает, вообще говоря, с царством реальности. Его обитатели говорят на собственном диалекте, напоминающем естественный язык и зачастую вполне понятном, но полном опасностей и ловушек. Событие может быть возможным логически, но при этом невозможным эмпирически. Если логика разрешает нам построить машину времени, это еще не значит, что мы на самом деле можем ее построить.

Сомневаюсь, что какое бы то ни было явление, реальное или воображаемое, чаще подвергалось и подвергается сложному, путаному и в конечном счете бесплодному философскому анализу, чем путешествия во времени. (Некоторые из возможных конкурентов в этом смысле, детерминизм и свобода воли, в дискуссиях о путешествиях во времени тоже задействованы.) Споры разгорелись еще при жизни Герберта Уэллса и, надо сказать, сильно смутили его. Джон Ясперс в классическом учебнике «Введение в философский анализ» (An Introduction to Philosophical Analysis) разбирает следующий вопрос: «Возможно ли с точки зрения логики вернуться во времени, скажем, в 3000 г. до н. э., и помочь египтянам построить пирамиды? Мы должны быть очень осторожными в этом вопросе». Сформулировать такую возможность несложно — мы привычно используем для разговора о времени те же слова, что и для разговора о пространстве. Вообразить эту возможность еще проще. «Следует отметить, что Герберт Уэллс действительно вообразил такую возможность в „Машине времени“, и каждый читатель представляет ее вместе с ним». (Хосперс вспоминает, хотя и ошибочно, «Машину времени»: «Человек в 1900 г. тянет за рычаг машины, и внезапно вокруг него мир на сотни лет более ранний».) Вообще-то, Хосперс был чудаком. Есть за ним одно достижение, необычное для философа: он получил голос одного выборщика на президентских выборах в Соединенных Штатах[178]. Его учебник, впервые опубликованный в 1953 г., выдержал четыре издания и оставался стандартным на протяжении 40 лет.

Его ответ на риторический вопрос — энергичное «нет». Путешествия во времени а-ля Уэллс не просто невозможны, они логически невозможны. Это терминологическое противоречие. В дискуссии, продолжающейся на четырех плотных страницах, Хосперс доказывает это силой разума.

«Как можем мы находиться в ХХ веке и в ХХХ веке до н. э. в одно и то же время? Здесь уже есть одно противоречие… Логически невозможно находиться в одном столетии времени и в другом столетии времени в одно и то же время». Возможно, вас заинтересует (хотя самого Хосперса это не заинтересовало), не скрывается ли в обманчиво простом и привычном выражении «в одно и то же время» какая-нибудь ловушка. Прошлое и настоящее — не одно и то же, это разные времена, так что они не могут быть ни одним временем, ни в одно и то же время. Что и требовалось доказать.

Подозрительно просто. Однако смысл фантазий, связанных с путешествиями во времени, заключается в том, что у везучих путешественников имеются собственные часы. Их время вполне может, как обычно, идти вперед, пока они сами путешествуют в прошлое, прошедшее по часам остальной Вселенной. Хосперс понимает это, но признавать не хочет. «Люди могут двигаться назад в пространстве, но что могут буквально означать слова „двигаться назад во времени“?» — спрашивает он.

И если вы продолжаете жить, то что вы можете делать, кроме как становиться на один день старше с каждым днем? Разве фраза «становиться моложе с каждым днем» не содержит внутреннего противоречия — если, конечно, это не фигуральное выражение, как во фразе «моя дорогая, ты молодеешь буквально с каждым днем», которая подразумевает все же, что адресат, хотя и выглядит с каждым днем все моложе, на самом деле становится с каждым днем старше?

(Он ничем не показывает, что знаком с рассказом Ф. Скотта Фицджеральда, в котором Бенджамин Батон делает именно это. Родившись в возрасте 70 лет, Бенджамин молодеет с каждым днем, до младенчества и забытья в финале[179]. Фицджеральд признавал логическую невозможность такого хода вещей. Позже появилось немало подобных произведений.)

Для Хосперса время — это просто. Если вы воображаете, что сегодня находитесь в ХХ веке, а завтра машина времени переносит вас в Древний Египет, он возражает: «Разве здесь не возникает вновь противоречие? Ведь после 1 января 1969 г. наступает 2 января 1969 г., и никак иначе. После вторника наступает среда (вот настоящая аналитика — среда определяется как день, следующий за вторником)» и т. д. Кроме этого, у него имеется еще один, последний аргумент, долженствующий забить последний гвоздь в логический гроб путешествий во времени. Пирамиды были построены до вашего рождения. Вы не помогали их строить. Вы даже не наблюдали за их строительством. «Это факт, который невозможно изменить, — говорит Хосперс и добавляет: — Вы не можете изменить прошлое, и вы не можете сделать так, чтобы то, что произошло, не произошло». Да, мы по-прежнему в учебнике, посвященном аналитической философии, но мы почти слышим отчаянный крик автора:

Вся королевская конница и вся королевская рать не могли бы произошедшее сделать не произошедшим, ибо это логически невозможно. Когда вы говорите, что существует логическая возможность вам (буквально) отправиться назад в 3000 г. до н. э. и помочь строить пирамиды, вы сталкиваетесь с вопросом: вы помогали древним строить пирамиды или нет? В первый раз, когда это случилось, вы не участвовали в процессе: вас там не было, вы еще не родились, все закончилось прежде, чем вы появились на сцене.

Признайте: вы не участвовали в строительстве пирамид. Это факт, но является ли этот факт логическим фактом? Не каждый логик находит приведенные силлогизмы самоочевидными. Некоторые вещи невозможно ни доказать, ни опровергнуть при помощи логики. Слова, которыми пользуется Хосперс, намного более скользкие, чем он, судя по всему, считает, и начать здесь можно со слова «время». А в конце он открыто принимает то, что пытается доказать, на веру в качестве постулата. «Вся предполагаемая ситуация полна противоречий, — заключает он. — Когда мы говорим, что мы можем ее вообразить, то всего лишь произносим слова, но на самом деле здесь нет ничего хотя бы логически возможного, что эти слова могли бы описывать».

Курт Гедель позволил себе с этим не согласиться. Он был ведущим логиком столетия, и его открытия полностью изменили наши представления об этой науке. Он умел обходить парадоксы.

Там, где логическое утверждение Хосперса звучит как «Логически невозможно из 1 января попасть в какой бы то ни было другой день, кроме 2 января того же года», Гедель, пользуясь другим сценарием, говорит, скорее, что-то в таком духе:

То, что не существует параметрической системы трехмерных пространств, ортогональных по x0-осям, следует непосредственно из необходимого и достаточного условия, которому должно соответствовать любое векторное поле v в четырехмерном пространстве, для того чтобы существовала система трехмерных пространств, всюду ортогональных векторам поля.

Он говорил о мировых линиях эйнштейнова пространственно-временного континуума. Было это в 1949 г. Свою крупнейшую работу Гедель опубликовал 18 годами ранее в Вене, когда ему было 25, — математическое доказательство, раз и навсегда уничтожившее всякую надежду на то, что логика или математика способна собрать полную и непротиворечивую систему аксиом, довольно мощную, чтобы описать естественную арифметику, и либо доказуемо истинную, либо доказуемо ложную. Теорема Геделя о неполноте построена на парадоксе[180] и оставляет нас с еще более серьезным парадоксом[181]. Мы знаем, что полная определенность недостижима для нас. Мы знаем это с полной определенностью.

Теперь Гедель думал о времени — «этом загадочном и противоречивом существе, которое, с другой стороны, образует, кажется, основу существования мира и человека». Бежав из Вены после аншлюса по Транссибирской железной дороге, он обосновался в Институте перспективных исследований в Принстоне, где они с Эйнштейном возобновили дружбу, зародившуюся в начале 1930-х гг. Их совместные прогулки от старейшего здания института, Фалд-Холла, до Олден-Фарм, за которыми коллеги наблюдали с завистью, стали легендой. В последние годы Эйнштейн сказал кому-то, что по-прежнему ходит в институт главным образом um das Privileg zu haben, mit Gödel zu Fuss nach Hause gehen zu dürfen, чтобы иметь честь пройтись обратно до дома с Геделем. На 70-летие Эйнштейна в 1949 г. его друг подарил ему удивительный расчет: он вычислил, что эйнштейновы уравнения поля общей теории относительности разрешают существование Вселенных, в которых время циклично. Или, если говорить точнее, Вселенных, в которых некоторые мировые линии замкнуты в кольцо. Это так называемые замкнутые временеподобные линии, или, как сказали бы физики сегодня, замкнутые временеподобные кривые. Это кольцевые шоссе без перекрестков и съездов. Замкнутая временеподобная кривая замыкается на себе и таким образом попирает обычные представления о причине и следствии: события на них — сами себе причина. (Сама Вселенная — вся целиком — при этом вращалась бы, свидетельств чего астрономы пока не обнаружили. Кроме того, по расчетам Геделя, замкнутая временеподобная кривая должна была бы быть чрезвычайно большой — на миллиарды световых лет, — но подобные детали редко упоминаются[182].)

Если внимание, которое выпадает на долю замкнутых временеподобных кривых, непропорционально велико по сравнению с их значением или правдоподобностью, то Стивен Хокинг знает почему: «Ученым, работающим в этой области, приходится маскировать свой подлинный интерес специальными техническими терминами, такими, к примеру, как „замкнутые временеподобные кривые“. Этим термином в завуалированном виде обозначаются путешествия во времени». А путешествия во времени — это очень сексуально. Даже для патологически стеснительного и подозрительного до параноидальности австрийского логика. Гедель, кстати, сопроводил свои расчеты несколькими словами на почти понятном английском языке, которые остались, правда, почти незамеченными в букете вычислений.

В частности, если P и Q — две точки на мировой линии вещества и P предшествует Q на этой линии, то существует временеподобная линия, соединяющая P и Q, на которой Q предшествует P; то есть в этих мирах теоретически возможно путешествовать в прошлое или иначе влиять на прошлое.

Обратите внимание, кстати, как просто стало физикам и математикам говорить об альтернативных Вселенных. «В этих мирах…» — пишет Гедель. Заголовок статьи, которую он опубликовал в Reviews of Modern Physics, звучал иначе: «Решения эйнштейновых уравнений гравитационного поля». Под решением здесь подразумевается не что иное, как возможная Вселенная. «Все космологические решения с неисчезающей плотностью вещества», — пишет он, подразумевая все возможные непустые Вселенные. Фраза «в этой статье я предлагаю решение» соответствует, по существу, другому утверждению: «Вот вам возможная Вселенная». Но существует ли на самом деле эта возможная Вселенная? Та ли это Вселенная, в которой мы живем?

Геделю нравится думать, что та. Фримен Дайсон[183], бывший в то время молодым физиком и работавший в институте, рассказывал мне много лет спустя, что Гедель любил спрашивать у него: «Доказали уже мою теорию?» Сегодня есть физики, которые с удовольствием скажут вам, что, если доказано, что некая Вселенная не противоречит законам физики, то она, да, реальна. Априори. Путешествия во времени возможны.

Такой подход устанавливает самую, пожалуй, низкую планку. Эйнштейн был более осторожен. Да, признавал он, «такие космологические решения гравитационных уравнений… обнаружены мистером Геделем». Но при этом он мягко добавлял: «Будет интересно оценить, не нужно ли их исключить по физическим соображениям». Иными словами, не стоит безоглядно доверять математике[184]. Осторожность Эйнштейна оказалась не в состоянии снизить популярность замкнутых временеподобных кривых Геделя среди поклонников путешествий во времени — а в их число мы должны включить логиков, философов и физиков. Они, не теряя времени, принялись запускать геделевские ракетные корабли.

«Предположим, наш путешественник в пространстве-времени по Геделю решает посетить собственное прошлое и поговорить с самим собой в юности», — писал Ларри Дуайер в 1973 г. Далее он конкретизировал:

В момент времени t1 субъект T говорит с самим собой в юности.

В момент времени t2 T входит в свою ракету, чтобы начать путешествие в прошлое.

Пусть t1 = 1950; t2 = 1974.

Не самое оригинальное начало, но Дуайер — философ, чьи статьи печатаются в Philosophical Studies: An International Journal for Philosophy in the Analitic Tradition, а это совсем не то же самое, что Astounding Stories. Дуайер хорошо подготовился:

В научной фантастике полно историй, где сюжет развивается вокруг каких-то людей, которые, воспользовавшись сложными механическими устройствами, оказываются перенесенными в прошлое.

Помимо подобных историй, он читает философскую литературу, начиная с предложенного Хосперсом доказательства невозможности путешествий во времени. Он считает, что Хосперс просто запутался. Рейхенбах тоже запутался (речь о Гансе Рейхенбахе, авторе «Направления времени» (The Direction of Time), и Чапек тоже (Милич Чапек «Время в теории относительности: аргументы в пользу философии становления» (Time in Relativity Theory: Arguments for a Philosophy of Becoming)). Рейхенбах говорил о возможности «встреч с самим собой» — когда «молодое я» встречается с «я постарше», для которого «это же событие происходит второй раз». Это может показаться парадоксальным, но на самом деле не лишено логики. Дуайер позволяет себе с этим не согласиться: «Именно такого рода разговоры породили столько путаницы в литературе». Чапек рисует диаграммы с «невозможными» геделевыми мировыми линиями. Тем же занимаются Суинберн, Уитроу, Штейн, Горовиц («В проблемах Горовица, разумеется, виноват только сам Горовиц») и, вообще говоря, сам Гедель, который извратил собственную теорию.

Все они, по Дуайеру, совершают одну и ту же ошибку: воображают, что путешественник во времени может менять прошлое. Этого не может быть. Дуайер готов мириться с остальными сложностями, которые создают путешествия во времени: обратной причинностью (когда следствие предшествует причине) и умножением сущностей (когда пути путешественников во времени и их машин пересекаются с путями их двойников). Но только не с этим. «Что бы ни влекли за собой путешествия во времени, — замечает он, — в число последствий не входит изменение прошлого». Вспомните старину T, который использует свою геделеву пространственно-временную петлю, чтобы попасть из 1974 года в 1950-й, где он встречается с юным T.

В ментальной истории путешественника во времени эта встреча, конечно, регистрируется дважды; если реакцией юного T на встречу с T может, в принципе, стать и страх, и недоверие, и радость, то T, со своей стороны, может вспомнить, а может и не вспомнить свои ощущения в юности при встрече с незнакомцем, который объявляет себя им же самим, только постарше. Теперь, конечно, заявление о том, что T сделает с юным T что-то, чего, по его же воспоминаниям, с ним никогда не происходило, было бы внутренне противоречивым.

Ну конечно.

Почему T не может вернуться в прошлое и убить собственного дедушку? Потому что он этого не сделал. Все очень просто.

За исключением того, разумеется, что ничто и никогда не бывает настолько простым.

Роберт Хайнлайн, создав в 1939 г. своих многочисленных Бобов Уилсонов, не забывающих подраться друг с другом, прежде чем взяться за объяснение загадок путешествий во времени, через 20 лет вновь воспользовался парадоксальными возможностями путешествий во времени, и написанный им рассказ превзошел все более ранние образцы. Рассказ назывался «Все вы зомби…» (All You Zombies) и был напечатан в журнале Fantasy and Science Fiction, после того как редактор Playboy отверг его на том основании, что мотивы, связанные с проблемами пола, вызвали у него тошноту (шел 1959 г.)[185]. В этой истории говорится о трансгендерности, что, конечно, для той эпохи выглядит несколько авангардно, но в сюжете необходимо для достижения цели — исполнения своеобразного четверного финта, завязанного на путешествия во времени: герой/героиня рассказа приходится самому/самой себе матерью, отцом, сыном и дочерью. Название рассказа напоминает фразу из анекдота: «Я-то знаю, откуда я взялся, — но откуда взялись все вы, зомби?»

Можно ли превзойти этот шедевр? В чисто количественном смысле — конечно. В 1973 г. Дэвид Герролд, участвовавший в качестве одного из молодых сценаристов в создании телевизионного сериала «Звездный путь», выпустил роман «Дублированный» (The Man Who Folded Himself), в котором студент колледжа по имени Дэниел получает от загадочного дяди Джима пояс времени вместе с необходимыми инструкциями. Дядя Джим настоятельно рекомендует герою вести дневник, и это очень хорошо, потому что жизнь Дэниела быстро усложняется. Вскоре мы уже с трудом удерживаем в голове список действующих лиц, который стремительно расширяется, как меха аккордеона: Дон, Дайана, Дэнни, Донна, ультра-Дон и тетя Джейн. Все они — один и тот же человек (как будто вы этого не знаете), азартно катающийся на замкнутых темпоральных (временных) американских горках.

Многочисленные вариации на одну и ту же тему. Парадоксы множатся почти так же быстро, как путешественники во времени, но если присмотреться, то парадоксы на самом деле все те же. Существует всего один парадокс, который в разных обстоятельствах рядится в разные одежды. Иногда его называют парадоксом Мюнхгаузена — по Хайнлайну, герой которого Боб Вилсон вытащил, подобно Мюнхгаузену, сам себя за волосы в собственное будущее. Или онтологический парадокс — головоломка бытия и возникновения, известная также как «Кто твой отец?». Люди и предметы (карманные часы, блокноты) существуют без всякого источника или причины. Джейн из «Все вы зомби…» приходится самой себе матерью и отцом, и возникает вопрос: откуда вообще взялись ее гены? Или: в 1935 г. некий американский брокер находит уэллсову машину времени («отполированная слоновая кость и тускло мерцающая латунь»), укрытую пальмовыми листьями в камбоджийских джунглях («земля тайн», что вы хотите). Он нажимает на рычаг и оказывается в 1925 г., где машину как следует полируют и укрывают пальмовыми листьями[186]. Так и складывается ее жизненный цикл: замкнутая временеподобная кривая длиной в десять лет. «Но откуда она взялась первоначально?» — спрашивает брокер у буддиста в желтой рясе. И мудрец объясняет ему, как тупице: «Никакого „первоначально“ никогда не было»[187].

В некоторых наиболее остроумных петлях времени задействуется чистая информация. «Мистер Бунюэль, у меня есть для вас отличный сюжет». Книга о том, как построить машину времени, появляется из будущего (см. также «Парадокс предопределения»). Попытка изменить события, которые должны произойти, каким-то образом помогает этим событиям произойти. В «Терминаторе» (The Terminator, 1984) киборг-убийца (его играл в тот момент 37-летний бодибилдер Арнольд Шварценеггер, отличавшийся специфическим австрийским акцентом) отправляется назад во времени, чтобы убить женщину, прежде чем она успеет родить человека, которому суждено возглавить будущее движение сопротивления; неудача киборга оставляет после себя побочные последствия, которые делают его создание возможным, и т. д.

В каком-то смысле парадокс предопределения старше путешествий во времени на несколько тысячелетий. Лаий, надеясь отвести от себя проклятие и пророчество о гибели от руки сына, оставляет младенца Эдипа умирать в глуши, но его план срабатывает наоборот и порождает трагедию. Идея самосбывающегося пророчества возникла в глубокой древности, хотя термин этот придуман недавно; в 1948 г. социолог Роберт Мертон использовал его для описания очень знакомого явления: «ложное определение ситуации, которое порождает новое поведение, в результате которого первоначально ложная концепция становится истинной». (К примеру, предупреждение о возможной нехватке бензина вызывает паническую скупку бензина, в результате которой и возникает дефицит.) Люди всегда задумывались, можно ли избежать предначертанной судьбы. Разница в том, что сейчас, в эпоху путешествий во времени, мы спрашиваем себя, можно ли изменить прошлое.

Все парадоксы представляют собой петли времени, и все они вынуждают нас задуматься о причинности. Может ли следствие предшествовать своей причине? Конечно, нет. И это очевидно. «Причина — это объект, предшествующий другому объекту», — постоянно повторял Давид Юм[188]. Если ребенку делают прививку от кори, а потом у него начинаются судороги, то прививка может быть, а может и не быть причиной этих судорог. Но одно можно сказать наверняка: прививку вызвали не судороги.

Но мы не слишком хорошо разбираемся в причинах. Первым человеком, попытавшимся проанализировать причину и следствие силой разума и оставившим нам отчет о своих трудах, был Аристотель. Он создал многослойную сложность, путавшую всех его последователей. Он различал четыре рода причин, которые можно назвать (со скидкой на невозможность точного перевода через тысячи лет) формообразующими, материальными, деятельными и целевыми. Некоторые из них нам трудно признать причинами. Так, формообразующая причина скульптуры — скульптор, но материальная причина той же скульптуры — мрамор. То и другое необходимо прежде, чем скульптура может появиться. Целевая причина — это цель, ради которой она делается, скажем, ее красота. Если рассматривать хронологически, то целевая причина, судя по всему, появляется потом. Что есть причина взрыва? Динамит? Искра? Грабитель банка? Взлом сейфа? Нашим современникам подобные размышления, как правило, кажутся буквоедством. (С другой стороны, некоторые профессионалы считают словарь Аристотеля прискорбно примитивным. Им не хотелось бы обсуждать причинно-следственные отношения без упоминания имманентности («внутренности», замкнутости в себе), трансцендентности («внешности», за пределами себя), индивидуации, валентности, гибридных причин, вероятностных причин и причинных цепочек.) Так или иначе, полезно помнить, что ничто, если всмотреться внимательно, не имеет одной-единственной ясной и неоспоримой причины.

Примете ли вы уверение в том, что причина скалы — та же скала мгновением раньше?

«Все рассуждения, касающиеся вопросов факта, основаны, кажется, на отношении причины и следствия», — сказал Юм, но вскоре обнаружил, что рассуждения эти никогда не бывают простыми или определенными. Служит ли солнце причиной нагревания камня? А оскорбление можно считать причиной гнева? Одно можно сказать наверняка: «Причина — это объект, предшествующий другому объекту». Если следствие не обязательно следует из причины, то, может, это вовсе и не причина? Жаркие споры долго отдавались эхом в философских коридорах — и продолжают звучать, несмотря на попытку Бертрана Рассела разрешить этот вопрос в 1913 г. раз и навсегда при помощи современной науки. «Как ни странно, в продвинутых науках, таких как гравитационная астрономия, слово „причина“ вообще не употребляется», — писал он. Так, пора вмешаться философам. «Причина, по которой физика прекратила заниматься поиском причин, заключается в том, что на самом деле никаких причин не существует. Мне кажется, что закон причинности, как и многое из того, что среди философов считается образцовым, представляет собой реликт ушедшей эпохи, уцелевший, подобно монархии, только потому, что его ошибочно считают безвредным».

Рассел имел в виду гиперньютоновский взгляд на физику, описанный столетием раньше Лапласом, — ту самую жесткую (детерминированную) Вселенную, в которой все, что существует, замкнуто в жесткую машинерию физических законов. Лаплас говорил о прошлом как о причине будущего, но если вся машина в целом медленно, но верно движется вперед, то почему мы должны считать, что какая-то конкретная шестеренка или, скажем, рычаг более причинны, чем любая другая деталь? Мы можем, конечно, считать лошадь причиной движения повозки, но это всего лишь предрассудок. Нравится вам это или нет, но лошадь тоже полностью детерминирована. Рассел заметил, что когда физики говорят о своих законах на языке математики, время у них не имеет изначальной направленности. «Физический закон не различает прошлое и будущее[189], — писал он. — Будущее „определяет“ прошлое в точности так же, как прошлое „определяет“ будущее».

«Но, — говорят нам, — прошлое изменить невозможно, тогда как изменить будущее до некоторой степени можно». Такая точка зрения основывается, как мне кажется, на тех же ошибках в отношении причинности, какие я ставлю своей целью устранить. Невозможно сделать прошлое иным, чем оно было, — это правда… Если вы уже знаете, каким было прошлое, то бесполезно, очевидно, желать, чтобы оно было другим. Но вы также не можете сделать будущее не таким, каким оно будет… Если сложилось так, что вы знаете будущее — к примеру, в случае приближающегося затмения, — то столь же бесполезно желать, чтобы оно было иным, как и желать иного прошлого.

И все же, что бы ни говорил Рассел, ученые точно так же, как все остальные, не могут отказаться от причинности. Курение вызывает рак вне зависимости от того, вызывает ли какая-то конкретная сигарета какой-то конкретный рак. Сжигание нефти и газа влечет за собой климатические изменения. Мутация в одном-единственном гене вызывает фенилкетонурию. Коллапс выгоревшей звезды порождает сверхновую. Юм был прав: «Все рассуждения, касающиеся вопросов факта, основаны, кажется, на отношении причины и следствия». Иногда мы больше ни о чем и не говорим. Линии причинности всюду, они бывают длинными и короткими, прочными и не очень, невидимыми, переплетенными и неизбежными. Они все идут в одном направлении, из прошлого в будущее.

Скажем, что однажды в 1811 г. в городе Теплице на северо-западе Богемии человек по имени Людвиг записывает в своей тетради ноту на нотном стане. Однажды вечером в 2011 г. в Бостонском симфоническом зале женщина по имени Рейчел дует в свою валторну и получает измеримый результат: воздух в зале колеблется с преобладающей частотой 444 колебания в секунду (444 Гц). Кто может отрицать, что запись на бумаге вызвала, по крайней мере отчасти, колебания воздуха два столетия спустя? Путь влияния от молекул в Богемии до молекул в воздухе было бы очень непросто рассчитать при помощи законов физики, даже с учетом мифического лапласова «разума, способного осмыслить все взаимодействия» (демона Лапласа). Тем не менее мы видим здесь неразрывную причинную цепь. Цепь если не вещества, то информации.

Объявив представления о причинности реликтами минувшей эпохи, Рассел не положил конец дискуссии на эту тему. Философы и физики не просто продолжают сражаться по поводу причины и следствия, время от времени они добавляют в список новые возможности. В настоящее время темой стала ретропричинность, известная также как обратная, или ретрохрональная причинность, ретроказуальность. Начало этой ветви дискуссии положил, видимо, Майкл Даммит — видный английский логик и философ (и читатель научно-фантастической литературы) — статьей 1954 г. «Может ли следствие предшествовать своей причине?» (Can an Effect Precede Its Cause?), за которой десятью годами позже последовала другая, менее осторожная статья «Реализуя прошлое» (Bringing About the Past). Среди поднятых им вопросов был и такой: предположим, он слышит по радио, что корабль его сына затонул в Атлантике. Он молится Богу, чтобы его сын оказался среди выживших. Не кощунство ли такая просьба — ведь он просит Бога изменить уже свершенное? Или эта молитва функционально идентична высказанной заранее просьбе о том, чтобы плавание для его сына прошло благополучно?

Трудно представить, что может побудить современных философов вопреки всяким прецедентам и традициям всерьез рассматривать возможность того, что следствия, в принципе, могут предшествовать причинам. Стэндфордская философская энциклопедия предлагает такой ответ: путешествия во времени. В самом деле, все парадоксы путешествий во времени, связанные хоть с рождением, хоть со смертью, вырастают из ретропричинности. Следствия разрушают свои причины.

Первый серьезный аргумент против того, что причинный порядок соответствует порядку временному, состоит в том, что темпорально обратная причинность возможна в случаях, связанных, к примеру, с путешествиями во времени. Представляется метафизически возможным, что путешественник во времени входит в машину в момент времени t1, давая таким образом себе возможность выйти из машины в более ранний момент t0. В самом деле, это кажется номологически (то есть с точки зрения физических законов) возможным, поскольку Гедель доказал, что существуют решения эйнштейновых уравнений поля, разрешающие замкнутые петлеобразные траектории.

Не то чтобы путешествия во времени решали вопрос. «Здесь можно предположить самые разные несогласованности, — предостерегает энциклопедия, — включая противоречие, связанное с изменением того, что уже зафиксировано (изменением прошлого), с одновременной возможностью и невозможностью убить собственных предков, с образованием причинной петли». Храбрые писатели всегда готовы рискнуть противоречием-другим. Филип Дик в романе «Время, назад!» (CounterClock World) заставил часы идти обратно, и то же самое сделал Мартин Эмис в «Стреле времени» (Time’s Arrow).

Мы и правда, кажется, ходим кругами.

«Недавний ренессанс физики кротовых нор ведет к очень тревожному наблюдению», — писал Мэтт Виссер, новозеландский математик и космолог, в 1994 г. в Nuclear Physics B (одной из ответвившихся тропок Nuclear Physics, посвященной «теоретической, феноменологической и экспериментальной физике высоких энергий, квантовой теории поля и статистическим системам»). Очевидно, ренессанс физики кротовых нор был вполне понятен и ярко выражен, несмотря на то что эти предполагаемые туннели сквозь пространство-время на тот момент оставались (и до сих пор остаются) чисто гипотетическими. Тревожное наблюдение сводилось к следующему: «Если проходимые кротовые норы существуют, то их, кажется, можно без большого труда преобразовать в машины времени». Это не просто внушало тревогу. Это внушало сильную тревогу: «Это чрезвычайно тревожное состояние дел заставило Хокинга выдвинуть гипотезу защиты хронологии (порядка течения времени)».

Хокинг — это, конечно, физик из Кембриджа Стивен Хокинг, ставший к тому моменту самым знаменитым из всех живущих ученых (отчасти благодаря отчаянной и драматичной борьбе с неумолимо парализующей мышечной атрофией, продолжающейся уже много лет, а отчасти благодаря своему умению популярно излагать самые запутанные вопросы космологии). Неудивительно, что его внимание привлекли путешествия во времени.

«Гипотеза защиты хронологии» (Chronology Protection Conjecture) — название статьи, написанной им в 1991 г. для Physical Review D. Свою мотивацию Хокинг объяснил следующим образом: «Предполагалось, что продвинутая цивилизация могла бы иметь технологию, позволяющую сворачивать время, так что при этом появлялись бы замкнутые временеподобные кривые, позволяющие путешествовать в прошлое». Кем предполагалось? Армией писателей-фантастов, разумеется, но Хокинг цитирует физика Кипа Торна[190] (еще один протеже Уилера) из Калифорнийского института технологии, работавшего вместе со своими аспирантами над «кротовыми норами и машинами времени».

В какой-то момент понятие «достаточно развитой цивилизации» стало фактически термином. К примеру: «Даже если мы, люди, не в состоянии сделать это, под силу ли это достаточно развитой цивилизации?» Это может пригодиться не только писателям-фантастам, но и физикам тоже. Поэтому Торн совместно с Майком Моррисом и Улви Юртсевером написал в 1988 г. в Physical Review Letters: «Мы начинаем с вопроса, позволяют ли законы физики сколь угодно развитой цивилизации создавать и поддерживать кротовые норы для межзвездных путешествий». И это не совпадение, что 26 лет спустя именно Торн выступил в роли исполнительного продюсера и научного консультанта крупнобюджетного фильма 2014 г. «Интерстеллар»[191]. «Можно себе представить, как развитая цивилизация вытягивает кротовую нору из квантовой пены», — писали ученые в статье 1988 г. Кроме того, они включили в статью иллюстрацию с подписью «Пространственно-временная диаграмма преобразования кротовой норы в машину времени». Они рассматривали кротовые норы с подвижными устьями: космический корабль мог бы, в принципе, войти через одно устье и выйти через другое в прошлом. Как и полагается, в заключение они сформулировали парадокс, но на этот раз умирает не дедушка:

Может ли развитое существо измерить кота Шредингера и обнаружить его живым при событии P (схлопнув таким образом его волновую функцию в состояние «жив»), а затем посредством червоточины вернуться во времени и убить кота (схлопнув его волновую функцию в состояние «мертв») до события P?

Этот вопрос авторы оставили без ответа.

Тут вмешался Хокинг. Он проанализировал и физику кротовых нор, и парадоксы («всевозможные логические проблемы, связанные с возможностью изменить историю»). Он рассмотрел возможность избежать возникновения парадоксов «при помощи некоторой модификации концепции свободы воли», но физики не любят разговоров о свободе воли, и Хокинг нашел более удачный подход: предложил, по его же выражению, гипотезу защиты хронологии. Требовалось провести огромное количество вычислений, и когда все они были проделаны, Хокинг окончательно убедился: законы физики должны защитить историю от предполагаемых путешественников во времени. Несмотря на все сказанное Куртом Геделем, они должны запрещать появление замкнутых временеподобных кривых. «Создается впечатление, что существует некое агентство по защите хронологии, — пишет Хокинг в духе фантастического романа, — которое предотвращает появление замкнутых временеподобных кривых и таким образом делает Вселенную безопасной для историков». А в заключение он гордо заявляет — и в Physical Review это сходит Хокингу с рук, — что у него есть не только теория. У него есть «доказательства»:

Сильным экспериментальным свидетельством в пользу этой гипотезы служит тот факт, что наш мир не наводнен ордами туристов из будущего.

Хокинг — один из тех физиков, кто понимает, что путешествия во времени невозможны, но понимает также, что поговорить о них приятно и интересно. Он указывает, что все мы путешествуем сквозь время со скоростью одна секунда в секунду. Он описывает черные дыры как машины времени, напоминая, что гравитация локально замедляет ход времени. И он часто рассказывает историю вечеринки, которую устроил для путешественников во времени — и приглашения разослал после назначенного срока: «Я долго сидел там, но никто так и не явился».

На самом деле гипотеза защиты хронологии витала в воздухе задолго до того, как Стивен Хокинг дал ей название. Рэй Брэдбери, к примеру, привел ее в своем рассказе 1952 г. о путешествующих во времени охотниках на динозавров: «Время не допускает подобного беспорядка — чтобы человек встретился с самим собой. Когда возникает угроза такой встречи, время отступает в сторону. Как самолет, угодивший в воздушную яму». Обратите внимание, что время здесь одушевляется: время не допускает, и время отступает в сторону. Дуглас Адамс предложил собственную версию: «Парадоксы — это всего лишь шрамы. Время и пространство залечивают раны вокруг них, и люди просто помнят настолько осмысленную версию событий, насколько им нужно».

Наверное, все это кажется немного волшебным. Ученые же предпочитают законы физики. Гедель считал, что жесткая, свободная от парадоксов Вселенная — просто вопрос логики. «Путешествия во времени возможны, но ни одному человеку никогда не удастся убить свое прошлое „я“, — сказал он одному молодому гостю в 1972 г.[192] — На априорные условия часто не обращают внимания. Логика — мощный инструмент». В какой-то момент защита хронологии стала частью базовых правил игры. Мало того, она превратилась в клише. В рассказе 2008 г. The Region of Unlikeness («Область неподобия») Ривка Галхен может уже вводить все эти условия, не задавая вопросов:

Писатели-фантасты пришли к аналогичным решениям парадокса дедушки: внуков-убийц непременно что-нибудь останавливает — неисправные пистолеты, скользкие банановые шкурки, их собственная совесть, — прежде чем это невозможное деяние осуществится.

Область неподобия — это из Августина: «Я ощущал себя далеко от Тебя, в области неподобия» — in regione dissimilitudinis. Он не до конца реален, как и все мы, привязанные ко времени и пространству. «Я созерцал иные вещи ниже Тебя, и я видел, что они и не до конца есть, и их не до конца нет». Помните, Бог — это вечность, а мы не вечны, к большому нашему сожалению.

Рассказчица Галхен заводит дружбу с двумя мужчинами постарше, философами или, может быть, учеными, там все довольно неопределенно. Отношения описываются не слишком конкретно. Рассказчица и себя ощущает какой-то не слишком конкретной. Мужчины говорят загадками. «О, время покажет», — говорит один из них. И еще: «Время — наша трагедия, субстанция, сквозь которую нам приходится брести, когда мы пытаемся приблизиться к Богу». На некоторое время оба исчезают из ее жизни. Она просматривает страницы газет с некрологами. В ее почтовом ящике загадочным образом появляется конверт — диаграмма, бильярдные шары, уравнения. Она вспоминает старый каламбур: «Время летит как стрела [time flies like an arrow], а плодовые мушки любят банан [fruit flies like a banana[193]]». Кое-что проясняется: все действующие лица в этом рассказе многое знают о путешествиях во времени. Судьбоносная петля времени — обычный парадокс — начинает проявляться в тенях. Объясняются некоторые правила: «Вопреки популярным фильмам, путешествие в прошлое не изменяет будущего, или, скорее, будущее уже было изменено, или, скорее, все было намного сложнее». Судьба, кажется, мягко тянет ее куда-то. Может ли человек противиться судьбе? Посмотрите, что произошло с Лаием[194]. Остается только сказать: «Очевидно, правила, которым подчиняется наш мир, по-прежнему недоступны нашему воображению».

Начинаем сначала. Женщина стоит на краю «пирса» — открытой наблюдательной платформы в аэропорту Орли (la grande jetée d’Orly) над морем бетона, на котором отдыхают огромные металлические лайнеры, устремленные, как стрелы, в будущее. Бледное солнце на угольно-сером небе. Мы слышим рев реактивных двигателей, призрачный хор, бормотание голосов. Женщина почти улыбается, когда ветер ерошит ей волосы. Ребенок держится за ограждение, разглядывая самолеты в теплый воскресный денек. Он видит, как женщина в ужасе поднимает руки к лицу, и видит еще краем глаза размытое пятно падающего тела. Позже он понял, что видел смерть человека, объясняет рассказчик. Вскоре после этого начинается Третья мировая война. Ядерный апокалипсис разрушает Париж, да и остальной мир тоже.

Это «Взлетная полоса» (La jetée) — фильм 1962 г., снятый Крисом Маркером (настоящее имя Кристиан-Франсуа Буш-Вильнев). Он родился в 1921 г., изучал философию, сражался во французском Сопротивлении, а затем стал кочующим журналистом и фотографом[195]. Маркер редко позволял фотографировать себя без маски и прожил 91 год. В 1950-е, после того как он поработал с Аленом Рене над его документальным фильмом про Холокост «Ночь и туман» (Night and Fog), Рене сказал: «Время от времени высказывается мнение, и не без некоторых оснований, что Маркер мог бы оказаться инопланетянином. Он выглядит как человек, но он вполне мог бы быть из будущего или с другой планеты». Маркер называл «Взлетную полосу» фотоновеллой: фильм составлен из сменяющих одна другую фотографий, выцветающих и наплывающих друг на друга, сдвигающих точку зрения и создающих, как выразился один критик, «иллюзию пространственно-временного континуума». Нам сообщают, что это история человека, несущего на себе отметину детских воспоминаний. Внезапный рев двигателя, жест женщины, изломанное тело — и крики толпы на взлетке, затуманенной страхом. Это воспоминание — и след от него — делают человека подходящим кандидатом на путешествие во времени.

Теперь мир мертв и радиоактивен. Разрушенные церкви, усеянные воронками улицы. Уцелевшие живут в туннелях и катакомбах под дворцом Шайо. Несколько человек управляют заключенными в лагере. Все в отчаянии. Единственная надежда — найти эмиссара и отправить его в прошлое. Пространство было недоступно. Единственная связь со средствами выживания проходила сквозь время. Создать петлю во времени — а затем, кто знает, удастся, может быть, добраться до пищи, медикаментов, источников энергии. Ученые в лагере проводят жестокие эксперименты. Они используют одного заключенного за другим, доводят их до безумия или смерти, пока не доходят до безымянного человека, «историю которого мы рассказываем». От других этого человека отличает одержимость прошлым — одним конкретным образом из прошлого. Если бы они могли вообразить себе или увидеть во сне другое время, то, возможно, могли бы вновь войти в него. Лагерная полиция следила даже за снами заключенных. Смысл сказанного в том, что для путешествий во времени нужны люди с богатым воображением: эта идея вновь и вновь возникает в литературе, вспомним хотя бы «Меж двух времен» Джека Финнея. Путешествие во времени начинается в сознании. Здесь, во «Взлетной полосе», речь идет не просто о переносе, но о выживании. Человеческое сознание только мешает. Проснуться в другом времени означает родиться второй раз, уже взрослым. Шок может оказаться слишком сильным.

Он лежит в койке. На глазах маска с электродами. Через большую иглу в его вены поступают лекарства, и постоянно звучат голоса, что-то шепчущие по-немецки. Он страдает. Они продолжают. На десятый день из него начинают сочиться образы, как признания. Довоенное утро. Довоенная спальня — реальная спальня. Реальные дети. Реальные птицы. Реальные кошки. Реальные могилы. На шестнадцатый день он оказывается на пирсе в Орли. Пустом.

Иногда он видит женщину, возможно, ту самую, которую ищет. Она стоит на пирсе или ведет машину и улыбается. Безголовое тело высечено на рухнувшем камне. Это образы мира, где нет времени. Он выходит из транса, но экспериментаторы отправляют его обратно.

На этот раз он рядом с ней, он говорит с ней. Она здоровается с ним без удивления. У них нет ни планов, ни воспоминаний. Время просто выстраивается вокруг них, единственные их вехи — настроение момента и отметки на стенах. Они осматривают какой-то музей естественной истории, наполненный животными из других времен. Он для нее — человек-загадка. Он периодически исчезает и носит забавное ожерелье с армейскими жетонами предстоящей войны. Она называет его своим Призраком. Ему приходит в голову, что в его мире и его времени она уже мертва.

Многие из тех, кто смотрит «Взлетную полосу», ничего заранее не зная об этом фильме, не сознают, что видят перед собой ряд неподвижных образов. Затем, через 20 минут после начала фильма, спящая женщина с рассыпанными по подушке волосами открывает глаза, смотрит прямо на зрителя, делает вздох и моргает. Время судорожно вздрагивает — и ненадолго становится реальным. Застывшие образы были вне времени — кристаллизованные воспоминания. Возможно, память и есть цель путешественника во времени. Маркер однажды сказал: «Я посвятил бы свою жизнь попыткам понять функцию запоминания, которая не противоположна забыванию, но является другой его стороной». А еще он любил цитировать Джорджа Стайнера[196]: «Нами правит не прошлое, а образ прошлого». Название фильма (Jetée) — тоже своеобразный каламбур: это слово созвучно французскому j’étais («я был»).

Герой (если, конечно, это и правда герой) выполняет миссию не по своей воле. Его хозяева посылают его не только в прошлое, но затем и в будущее тоже. Человечество выжило, поэтому, скрыв глаза за солнечными очками милитаристского вида, он умоляет людей сделать все необходимое, чтобы обеспечить их собственное существование. Они должны помочь, говорит он. Они должны: их собственное существование это доказывает. Опять парадокс. Рассказчик говорит: «Этот софизм принимали за замаскированную судьбу». Когда он возвращается в прошлое (а мы знаем, что он должен вернуться) — что-то внутри, воспоминание о дважды пережитом отрезке времени, — местом его назначения становится аэропорт Орли. Воскресенье. Он знает, что женщина должна быть на конце пирса. Ветер ерошит ее волосы. Она почти улыбается. Он бежит к ней, и ему приходит в голову, что где-то здесь держится за перила ребенок, которым он был когда-то. К нему приходит понимание. On ne s’évadait pas du Temps — невозможно убежать от времени. Будущее пришло за ним сюда. И лишь в последнее мгновение он понимает, чью смерть видел ребенком.

12. Что есть время?

Почему это так трудно — так унизительно трудно — сфокусировать свой разум на понятии времени и удерживать последнее в фокусе на предмет обстоятельного изучения? Сколько усилий, сколько возни, какая угнетающая усталость!

Владимир Набоков (1969)

Люди постоянно спрашивают, что такое время, как будто верная комбинация слов способна сдвинуть засов и впустить солнечный свет. Мы жаждем получить определение в стиле афоризма, идеальную эпиграмму. Время — это «ландшафт опыта», говорит Дэниел Бурстин[197]. «Время есть только память в процессе ее творения», — считает Набоков. «Время — то, что происходит, когда ничего не происходит», — утверждает Ричард Фейнман. «Время — это способ, при помощи которого природа не позволяет всем событиям происходить одновременно», — полагают Джонни Уилер или Вуди Аллен. А Мартин Хайдеггер заявляет: «Время не существует»[198].

Что есть время? «Время» — это слово. Слово это означает что-то или нечто, но удивительно часто разговор отклоняется от темы, когда люди забывают, говорят ли они о слове или о вещах, которые это слово обозначает. Пятьсот лет словарей породили веру в то, что каждое слово должно иметь определение, так что же такое время? Словарь английского языка «Американское наследие» (American Heritage Dictionary of the English Language), пятое издание, приводит следующее определение: A nonspatial continuum in which events occur in apparently irreversible succession from the past through the present to the future («Непространственный континуум, в котором события происходят в очевидно необратимой последовательности от прошлого через настоящее к будущему»). Над этими 20 словами работал целый комитет лексикографов, и эти ученые, должно быть, спорили по поводу почти каждого слова. Непространственный? Вы не найдете этого слова в этом же словаре, но хорошо, время — это не пространство, договорились. Континуум? Предполагается, что время — континуум, но можем ли мы сказать это наверняка? Выражение «очевидно необратимой» кажется пограничным. Чувствуется, что нам пытаются сообщить нечто, что, как надеются авторы, мы и так уже знаем. И задача здесь ставится не столько сообщить нам какую-то информацию, сколько ввести некую дисциплину и предостеречь о необходимости соблюдать осторожность.

Другие авторитетные издания предлагают совершенно иные конструкции. Ни одну из них нельзя назвать ошибочной. Что есть время? «Общий термин, обозначающий ощущение длительности», утверждает «Британника» (во множестве изданий). Самый первый словарь английского языка, изданный Робертом Кодри в 1604 г., обошел эту проблему и перескочил от слова thwite («брить») к слову timerous («напуганный, смущенный»), полностью проигнорировав слово time («время»). Сэмюэл Джонсон сказал: «Мера длительности». (А длительность? «Продолжительность, отрезок времени».) Одна детская книжка 1960 г. укоротила определение времени до одного-единственного слова: «Время — это когда»[199].

Те, кто составляет словарные статьи с определениями, стараются избегать зацикливания, когда в определении некоего слова приходится использовать то самое слово, которое нужно определить. В случае времени это неизбежно. Лексикографы Оксфордского словаря поднимают руки и сдаются. Они делят «время» (только существительное, не восклицание[200] и не непонятный союз) на 35 различных значений и почти сотню подзначений, в том числе: момент времени; отрезок времени; конкретный период; имеющееся время…; количество времени, требуемое для чего-то; а еще время, рассматриваемое как среда, в которой гипотетически возможно путешествие в прошлое или будущее. Они перестраховываются на всякий случай. Лучшей, возможно, попыткой здесь можно считать значение номер десять: «Фундаментальная величина, из которой, как считается, состоят периоды или интервалы существования и которая используется для количественной оценки их длительности». Но даже в этом определении зацикливание лишь отложено. Длительность, период и интервал определяются в терминах времени. Лексикографы прекрасно знают, что такое время, пока не пытаются определить его.

Как и все прочие слова, слово «время» имеет границы; я здесь подразумеваю не жесткие непроницаемые рамки, а мягкие пористые края. Область применения этого слова причудливо меняется от языка к языку. Во фразе «Он сделал это по крайней мере пятьдесят раз» лондонец, к примеру, употребит слово «время» (fifty times), а парижанин (во французском языке слово «время» выглядит как temps) скажет cinquante fois, употребит слово fois, на русский переводящееся именно как «раз». И наоборот, про хорошую погоду парижанин скажет C’est beau temps («хорошее время» — дословно), а житель Нью-Йорка уверен, что время и погода — разные вещи[201]. И это только начало. Во многих языках в вопросах «Сколько сейчас времени?» и «Что такое время?» используются разные слова («Который час?»).

В 1880 г. в Великобритании был принят законодательный акт об определении времени — Statutes (Definition of Time) Act. Он был призван «устранить сомнения в толковании выражений, относящихся ко времени, встречающихся в актах парламента, купчих и других юридических актах». Он был введен «Ее Величеством Королевой с участием, по совету и с согласия лордов духовных и светских [Lords Spiritual and Temporal — даже здесь речь о времени!] и общин». Если бы эти мудрые мужчины и одна женщина действительно могли решить эту проблему одним указом! Устранить сомнения в толковании времени — амбициозная цель. Увы, оказывается, они пытались разобраться не с вопросом «Что есть время?», а лишь с более скромным вопросом «Который час?». В Великобритании этим законом установлено Гринвичское среднее время.

Даже эта попытка определения дала спорный результат. Происшествие, ставшее для нее пробным камнем, случилось 19 августа 1898 г. в 8:15 пополудни (по Гринвичскому среднему времени). Человек по имени Гордон был задержан полицией в Бристоле за езду на велосипеде без фонаря. В местном законе ясно говорилось, что каждый человек на велосипеде (подпадавшем тогда под определение «повозки») должен иметь при себе зажженный фонарь, чтобы с его помощью сигнализировать о приближении велосипеда, в период между одним часом после заката солнца и одним часом до его восхода. В тот вечер в Гринвиче солнце зашло в 7:13 пополудни, так что Гордон попался без фонаря через один час и две минуты после захода солнца.

Обвиненного это не убедило, поскольку в Бристоле солнце в тот день зашло на десять минут позже, чем в Гринвиче: в 7:23, а не в 7:13. Тем не менее городские судьи Бристоля, опираясь на закон об определении времени, признали Гордона виновным. В конце концов, рассудили они, всем пойдет на пользу, если будет «заранее установленное время зажигать фонари».

Несчастный Гордон, заручившись услугами адвокатов конторы «Дарли и Кумберленд», подал апелляцию. В Апелляционном суде этот вопрос был охарактеризован как «астрономический». Суд увидел ситуацию по-своему и постановил, что заход солнца — это не «период», а физический факт. Судья Ченнел был настойчив: «Согласно решению судей, как оно есть, человек на неосвещенном велосипеде может видеть солнце в небесах и при этом быть осужден за то, что не зажег фонарь через час после захода солнца».

Что есть время? На заре письменной истории Платон уже пытался разрешить этот вопрос. «Движущийся образ вечности», — сказал он. Он мог назвать также части времени: «дни и ночи, месяцы и годы». Более того:

Когда мы говорим, что то, что уже стало, — стало, а что становится — становится, и что то, что станет, еще только станет, и что несуществующее не существует, — все это неточные варианты выражения. Но может быть, уместнее будет обсудить этот вопрос целиком в другой раз.

Здесь Аристотель тоже сталкивается с трудностями. «Что время или совсем не существует, или едва существует, будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была и уже не существует, другая — в будущем и ее еще нет». Прошлое прошло, его уже нет, будущее еще не родилось, поэтому время «слагается из несуществующего». С другой стороны, он говорил: если взглянуть на проблему иначе, время — следствие изменения, или движения. Это «мера» изменения. Раньше и позже, быстрее и медленнее — все эти слова «определяются» временем. Быстро — это много движения за малое время, медленно — это маленькое движение за длительное время. Что же до самого времени, то «время не определяется временем».

Позже святой Августин, подобно Платону, противопоставил время вечности. В отличие от Платона, он был одержим идеей времени и, по существу, не мог не думать о нем. Пытаясь объяснить время, он говорил, что прекрасно понимает его, но лишь до тех пор, пока не пытается объяснить. Попробуем обратить избранную Августином тактику вспять: не будем пытаться ничего объяснять, а попробуем вместо этого критически оценить то, что нам известно. Время не определяется временем — это не должно нас пугать и парализовывать наши усилия. Если оставить в стороне поиск афоризмов и определений, оказывается, что знаем мы немало[202].

Мы знаем, что время неощутимо и нематериально. Мы не можем его видеть и слышать, не можем прикоснуться к нему. Если люди говорят, что ощущают ход времени, то это просто метафора. Ощущают они нечто иное — тиканье часов на каминной полке, или собственное сердцебиение, или какие-то другие проявления многочисленных биологических ритмов, действующих на подсознательном уровне, — но время, чем бы оно ни было, лежит за пределами досягаемости наших чувств. Именно об этом говорил Роберт Гук в Королевском обществе в 1682 г.:

Я бы задался вопросом о том, посредством какого чувства мы получаем информацию о времени; ибо вся информация, которую мы получаем от чувств, кратковременна и продолжается, только пока мы получаем впечатления от объекта. Следовательно, у нас недостает чувства для восприятия времени; ибо понятие такое у нас имеется[203].

Тем не менее мы воспринимаем время так, как не воспринимаем пространство. Закройте глаза, и пространство исчезнет: вы можете находиться где угодно, вы можете быть большим или маленьким. А время продолжается. Я слышу «не само время, слышу ток крови, проходящий сквозь мой мозг, затем устремляющийся по венам шеи назад к сердцу — вместилищу потаенных мук, ко времени отношения не имеющих», — говорит Набоков. Даже отрезанные от мира и любых сенсорных впечатлений, мы можем все же считать время. В самом деле, мы по привычке квантифицируем (считаем) время («…и все же мы представляем его как количество», — сказал Гук). Это ведет к правдоподобному объяснению: Время есть то, что измеряют часы. Но что такое часы? Инструмент для измерения времени[204]. Змея опять, в который уже раз, глотает собственный хвост.

Раз мы представляем время как некоторое количество, то, очевидно, можем его копить, собирать и хранить. Сегодня мы занимаемся всем этим даже с некоторой одержимостью, но само понятие об этом возникло по крайней мере 400 лет назад. Фрэнсис Бэкон писал: «Выбрать время значит сберечь время». Противоположность сбережению времени — напрасная его трата. И снова Бэкон: «Многословные и цветистые публичные речи… и другие персональные речи — великие расточители времени». Ни одному человеку, не знакомому с деньгами, не пришло бы в голову думать о времени как о прибыльном товаре. «Собирает / Все подвиги в суму седое Время, / Чтоб их бросать в прожорливую пасть» жестокого забвения. Но действительно ли время — товар? Или это всего лишь очередная затасканная аналогия, такая же, как сравнение времени с рекой?

Мы, люди, то и дело меняем статус по отношению ко времени: то мы владыки времени, то его жертвы. Время принадлежит нам, мы его используем, а затем вдруг оказываемся в его власти. «Я долго время проводил без пользы, — говорит Ричард II. — Зато и время провело меня. Часы растратив, стал я сам часами». Если вы говорите, что некое действие напрасно тратит время, подразумевая, что ресурс этот имеется в ограниченном количестве, а затем говорите, что оно же заполняет время, подразумевая своего рода вместилище, противоречите ли вы сами себе? Может быть, вы запутались? Или демонстрируете нелогичность? Ничего подобного. Напротив, вы умны в том, что относится ко времени, и способны удерживать в голове одновременно более одной идеи. Язык несовершенен; поэзия совершенно несовершенна. Мы можем одновременно занимать время и проводить время, а говорить об этом и вовсе в одном предложении. Мы можем пожирать время или изнывать в его медленной власти.

Ньютон, придумавший понятие массы, знал, что время никакой массы не имеет, что это не вещество, и тем не менее говорил, что время «течет». Он писал это на латыни: tempus fluit. Римляне говорили tempus fugit, «время убегает» — по крайней мере, в Средние века этот девиз часто появлялся на английских циферблатах. Ньютон наверняка его видел. Действительно, часы проносятся мимо и пропадают, стоит нам научиться измерять их, но как может время убегать? Это очередная фигура речи. И как может время течь, если оно невещественно?

Ньютон взял на себя труд разграничить два типа времени. Мы могли бы назвать их физическим временем и психологическим временем, но у Ньютона таких слов под рукой не было и ему пришлось поломать голову. Первый тип времени он назвал описательно «время абсолютно истинное и математическое» (tempus absolutum verum & Mathematicum). Вторым было время такое, каким его воспринимают обычные люди — vulgus, — и это время он назвал «относительным» и «кажущимся». Истинное — математическое — время он вывел из технических свойств и возможностей своего мира — согласованности часов. В этом и он, и часовых дел мастера полагались на Галилея — ведь именно Галилей установил, что качающийся маятник заданной длины делит время на равные кусочки. Он измерял время при помощи собственного пульса. Вскоре после этого доктора начали пользоваться часами для измерения частоты пульса. Древние для измерения времени устремляли взгляд в небеса: солнце, звезды, луна были надежны, на них вполне можно было положиться. Именно они подарили нам дни, месяцы и годы. (Когда Иисусу Навину не хватило времени, чтобы разбить аморитов, он попросил Господа остановить солнце и луну: «…Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою»[205]. Кому из нас не хотелось остановить время?) Сегодня счет времени берет на себя техника.

Здесь время вновь зацикливается, и возникает очередная проблема — на этот раз это проблема курицы и яйца. Время — это наш способ измерять движение. Ньютон попытался решить (или обойти) ее в приказном порядке. Он объявил абсолютное время самоочевидным. Ему нужен был надежный фундамент для законов движения. Первый закон: объект движется с постоянной скоростью прямолинейно, если на него не действует никакая внешняя сила или действие внешних сил скомпенсировано. Но что такое скорость? Расстояние за единицу времени. Когда Ньютон объявил, что время течет равномерно, aequabiliter fluit, он имел в виду, что мы можем рассчитывать на единицы времени. Часы, сутки, месяцы, годы: они одинаковы всюду и всегда. В результате он уподобил Вселенную часам — космическим часам, совершенным и математическим. Он хотел сказать, что когда двое наших земных часов идут по-разному, то объясняется это каким-то недостатком часов, а не тем, что Вселенная ускоряется и замедляется там и здесь.

В настоящее время среди физиков и философов модно задаваться вопросом, «реально» ли хотя бы время — «существует» ли оно вообще. Вопрос этот обсуждается на конференциях и симпозиумах, анализируется в книгах. Я поставил эти слова в кавычки, потому что они сами по себе очень проблемны. Да и природа реальности пока не установлена. Мы понимаем, что значит сказать, что единорогов не существует в реальности. Или, к примеру, Санта-Клауса. Но когда ученые говорят, что время не «реально», они подразумевают нечто иное. Это не значит, что они утратили веру в свои наручные часы или календари. Словом «реально» как неким шифром они обозначают что-то другое: абсолютное, особое или фундаментальное.

Не каждый согласился бы с тем, что физики любят обсуждать и даже оспаривать реальность времени. Шон Кэрролл пишет: «Как ни удивительно, физиков не особенно беспокоит вопрос, „реальны“ или нет те или иные физические концепции». Мне кажется, он хочет сказать: оставьте это философам. «Для таких концепций, как „время“, входящих, бесспорно, в полезный словарь, который мы используем для описания мира, разговоры о какой-то „реальности“ — всего лишь безобидное сотрясение воздуха». Дело физиков — строить теоретические модели и проверять их при помощи эмпирических данных. Эти модели эффективны и мощны, но это не делает их менее искусственными. По существу, они составляют своего рода язык. Тем не менее физики тоже поддаются соблазну и начинают спорить о природе реальности. А как же не спорить? «Природа времени» была темой международного конкурса эссе, организованного в 2008 г. FQXi — институтом, посвященным фундаментальным вопросам физики и космологии. Одним из эссе-победителей, отобранных из более чем сотни поступивших на конкурс, была работа самого Кэрролла под названием «Что если время на самом деле существует?» (What If Time Really Exists?). Это было намеренно провокационное произведение. «В интеллектуальной истории имеется почтенное течение, которое заявляет, что время не существует, — отмечает автор. — И есть сильное искушение поднять руки и объявить, что все это лишь иллюзия».

Заметной вехой на этом пути стало эссе «Нереальность времени» (The Unreality of Time), которое опубликовал в 1908 г. в журнале Mind Джон Мактаггарт Эллис Мактаггарт. Этот английский философ, имевший в то время кафедру в кембриджском Тринити-колледже[206], эпизодически появился, как говорят (Норберт Винер), в «Приключениях Алисы в Стране чудес» в виде Сони «с пухлыми ручками, сонным видом и скособоченной походкой». Мактаггарт много лет утверждал, что наше обычное, бытовое, представление о времени — всего лишь иллюзия, и теперь он изложил свою точку зрения подробно. «Несомненно, кажется парадоксальным утверждать, что время нереально», — начал он. Но рассмотрим…

Он противопоставляет два способа говорить о «позициях во времени» (или «событиях»). Мы можем говорить о них по отношению к настоящему — настоящему того, кто говорит. Для нас смерть королевы Анны (его пример) в прошлом, но до некоторого момента она лежала в будущем, а затем ненадолго стала настоящим. «Каждая позиция представляет собой либо прошлое, либо настоящее, либо будущее», — пишет Мактаггарт. Это он называет для дальнейшего удобства A-последовательностью.

В качестве альтернативы мы можем говорить о положении событий во времени относительно друг друга. «Каждая позиция находится раньше, чем некоторые другие позиции, и позже, чем некоторые». Смерть королевы Анны произошла позже, чем смерть последнего динозавра, но раньше, чем выход «Нереальности времени» из печати. Это так называемая B-последовательность. B-последовательность фиксированна и постоянна, порядок событий в ней меняться не может. A-последовательность постоянно меняется: «Событие, которое сейчас находится в настоящем, прежде было будущим, а после будет прошлым».

Многим такое разделение на A- и B-последовательности представляется убедительным, и потому оно упрямо бытует в философской литературе. Мактаггарт использует его в цепочке рассуждений для доказательства того, что времени не существует. A-последовательность необходима времени, потому что время определяется переменами, а перемены допускает только A-последовательность. С другой стороны, A-последовательность противоречит собственным исходным условиям, поскольку одни и те же события обладают свойствами как прошлости, так и будущности. Из этого Мактаггарт делает неизбежный, на первый взгляд, вывод: «На самом деле не существует ни времени в целом, ни A-последовательности, ни B-последовательности». (Я мог бы сказать «делал», поскольку работа, о которой идет речь, вышла в 1908 г. Однако я могу сказать и «делает», поскольку работа эта присутствует в библиотеках, в сети и, еще более абстрактно, в той быстро расширяющейся ткани переплетенных идей и фактов, которую мы называем культурой.)

Возможно, вы заметили — и, если да, то вы более наблюдательны, чем большинство читателей Мактаггарта, — что он начинает с того, что принимает за аксиому то, что пытается доказать. Он анализирует все позиции во времени, все возможные события, как если бы они были заранее выстроены в последовательность, как точки на геометрической прямой — M, N, O, P, рассматриваемые с точки зрения или Бога, или ученого. Назовем это вечной точкой зрения, или этернализмом. Будущее в точности похоже на прошлое: можно представить его себе в виде аккуратной диаграммы. А если наш опыт противоречит этому утверждению, то этот опыт — всего лишь результат ментальных состояний: воспоминаний, восприятий и ожиданий, которые мы переживаем как «прошлость», «настоящесть» и «будущность». Этерналист говорит, что реальность безвременна. Следовательно, время нереально.

На самом деле такая точка зрения относится к мейнстриму современной физики. Я не сказал бы, что она является мейнстримом — в наши бурные дни никто не может сказать наверняка, что такое этот самый мейнстрим. Многие из наиболее уважаемых и известных физиков согласны со следующими утверждениями:

• уравнения физики не содержат никаких свидетельств течения времени;

• научные законы не различают прошлое и будущее (кроме второго начала термодинамики);

• следовательно (ну как, получился у нас силлогизм?), времени не существует.

Наблюдатель — физик или философ — стоит вовне и смотрит внутрь. Говоря об абстрактном наблюдении, человеческое переживание времени можно не брать во внимание. Прошлое, настоящее и будущее совершенно условны.

Но как же быть с тем, что наши впечатления и переживания упрямо этому противоречат? Мы ощущаем время нутром, костями. Мы помним прошлое и ожидаем будущего. Но физик отмечает, что мы как биологические организмы подвержены ошибкам, нас легко обмануть и доверять нам нельзя. Наши донаучные предки видели вокруг себя плоскую Землю и ощущали ход солнца в небесах. Может ли наше восприятие времени оказаться столь же наивным? Возможно, но ученым все равно придется в конце концов вернуться к свидетельствам, получаемым от наших органов чувств. Они должны проверять свои модели опытом.

«Люди, подобные нам, те, кто верит в физику, — сказал когда-то Эйнштейн, — знают, что различие между прошлым, настоящим и будущим не более чем иллюзия, хотя и весьма навязчивая». «Те, кто верит в физику», — мне, откровенно говоря, в этом чудится какая-то невеселая задумчивость. «В физике, — повторяет Фримен Дайсон, — деление пространства-времени на прошлое, настоящее и будущее иллюзорно». Эти формулировки отдают смирением, которое при цитировании иногда пропадает. Эйнштейн утешал сестру и сына после тяжелой утраты и, возможно, думал также о собственной не столь уж далекой неминуемой кончине. Дайсон выражал солидарность и родство с людьми прошлого и будущего: «Все они наши соседи по Вселенной». Мысли, конечно, красивые, но произносились и писались они не в качестве окончательных заявлений о природе реальности. Сам же Эйнштейн несколько раньше сказал: «Время и пространство — это способы, посредством которых мы мыслим, а не условия, в которых мы живем».

Есть что-то извращенное в ученом, который верит, что будущее уже свершилось — жестко зафиксировано и ничем не отличается от прошлого. Первая мотивация научной предприимчивости, первичная установка ученого состоит в том, чтобы получить некоторый контроль над нашим бешеным движением в неизвестное будущее. Для древних астрономов умение предсказать движение небесных тел означало победу и триумф; предсказать затмение означало лишить это событие ореола ужаса; медицинская наука столетиями работает над тем, чтобы уничтожить болезни и увеличить продолжительность жизни, которую фаталисты называют предначертанной заранее; первое практическое применение законов Ньютона к земной механике состояло в том, что пушкари учились рассчитывать параболические траектории ядер и, соответственно, стрелять точнее; физики ХХ века не только сумели изменить ход войны, но и задумались над тем, чтобы предсказывать земную погоду и даже управлять ею при помощи новых вычислительных машин. А почему нет? Мы сами — машины по распознаванию образов, и задача науки — формализовать наши интуитивные представления, провести расчеты в надежде не просто на понимание — а это пассивное, академическое удовольствие, — но на подчинение природы, насколько это возможно (хотя возможности ограниченны), нашей воле.

Вспомните идеальный разум, по Лапласу, его «демон», довольно обширный, чтобы вместить в себя все силы и координаты, а затем подвергнуть их анализу. «Для него не осталось бы ничего неопределенного, и будущее, как и прошлое, предстало бы перед его глазами». Именно так будущее становится неотличимым от прошлого. Том Стоппард присоединяется к параду философов, не без остроумия перефразируя это утверждение: «Если бы вы могли остановить каждый атом в его позиции и направлении и если бы ваш разум способен был вместить все действия, приостановленные таким образом, тогда, если бы вы были очень, очень сильны в алгебре, вы могли бы написать формулу для всего будущего; и хотя никто не может быть настолько умен, чтобы сделать это, формула, должно быть, все же существует, как если бы кто-то мог». Стоит, пожалуй, спросить — поскольку так много современных физиков по-прежнему верят во что-то подобное, — почему? Если никакой разум не может быть настолько всеобъемлющим и никакой компьютер не в состоянии производить столько вычислений, почему мы должны относиться к будущему так, словно оно предсказуемо?

Подразумеваемый ответ, который иногда формулируется и явно, состоит в том, что Вселенная — сама себе компьютер. Она вычисляет собственную судьбу шаг за шагом, бит за битом (или кубит за кубитом[207]). Известные нам в начале XXI века компьютеры, за исключением их манящей квантовой разновидности, работают детерминистски. Определенные входные данные всегда дают на выходе одно и то же. Наши входные данные, повторим, представляют собой всю полноту начальных условий, а наша программа — законы природы. Это весь наш инструментарий — и вообще все, что у нас есть: будущее во всей его полноте уже существует. Никакой информации добавлять не нужно, открывать больше нечего. Никакой новизны и никаких сюрпризов не будет. Остается лишь клацанье логических передач — простая формальность.

Однако мы уже знаем, что в реальном мире всегда царит некоторая неразбериха. Измерения приблизительны. Знание несовершенно. «Детали сходятся одна с другой не плотно, а с некоторым люфтом, — писал Уильям Джеймс, — так что выкладывание одной из них не обязательно определяет, какие будут остальными». Вероятно, Джеймс был бы приятно удивлен откровениям квантовой физики: точное состояние частиц узнать попросту невозможно; бал правит неопределенность; на смену идеальному часовому механизму, о котором мечтал Лаплас, пришли распределения вероятностей. «Признается, что возможности могут превосходить подлинные условия, — мог бы сказать Джеймс (то есть он действительно это сказал, но намного раньше, чем до этого дошла реальная наука), — и что вещи, не открытые еще нашему знанию, могут сами по себе оказаться неопределенными». Вот именно. Физик со счетчиком Гейгера не в состоянии догадаться, когда раздастся очередной щелчок. Можно предположить, что наши современные квантовые физики-теоретики присоединились бы к Джеймсу и вместе с ним приветствовали бы индетерминизм.

Все компьютеры в наших мысленных экспериментах, если не всегда в наших домах, детерминистские, потому что они так спроектированы. Аналогично научные законы — детерминистские, потому что люди их так записали. Они идеально точны, что достижимо в мыслях или в Платоновом идеальном царстве, но невозможно в реальном мире. Уравнение Шредингера — первейший инструмент современной физики — разбирается с неопределенностями, сводя вероятности в единую систему — волновую функцию, описывающую амплитуду вероятности. Чудовищно абстрактный объект эта волновая функция! Физик может записать ее как Ψ и не беспокоиться слишком о ее содержании. «Откуда мы ее взяли? — спрашивал Ричард Фейнман. — Ниоткуда. Невозможно вывести ее из чего бы то ни было нам известного. Она вышла из головы Шредингера». Она просто была и остается поразительно эффективной. И стоит ею воспользоваться, как уравнение Шредингера возвращает детерминизм в процесс. Расчеты носят детерминистский характер. Имея надлежащие входные данные, хороший квантовый физик может с определенностью рассчитать результат и продолжить вычисления. Единственная проблема возникает при возвращении от идеализированных уравнений в реальный мир, который они, по идее, должны описывать. Нам в конце концов приходится парашютировать из Платоновой абстрактной математики в подлунный мир лабораторных столов. В этот момент, когда требуется провести акт измерения, волновая функция схлопывается, или коллапсирует (как говорят физики), вырождаясь в конкретное физическое состояние. Кот Шредингера оказывается либо жив, либо мертв. Как говорит лимерик,

Удивительно до изумленья,

Что нам «пси» не решает сомненья,

Как там кот, жив иль мертв

(Не один ли нам черт?):

Остаются лишь предположенья.

Коллапс волновой функции в квантовой физике служит поводом для споров в квантовой физике, предметом которых является не математика, а философский подтекст. Что все это может означать — вот основная проблема, и различные подходы к ней называются интерпретациями. Есть копенгагенская интерпретация, первая из многих. Копенгагенский подход состоит в том, что коллапс волновой функции — неудобная необходимость, этакая физиологическая потребность, без которой не обойтись[208]. Девиз этой интерпретации «Заткнись и считай». Есть еще бомовская интерпретация, гипотеза о «скрытых параметрах», квантовое байесианство, объективный коллапс и — последняя по порядку, но определенно не по значению — многомировая. «Стоит пойти на любую встречу, и оказываешься будто в священном городе во время большого переполоха, — говорит физик Кристофер Фукс. — Встретишь все религии и жрецов каждой из них, сцепившихся в священной войне».

Многомировая интерпретация — фантастическая выдумка, которую защищают некоторые умнейшие физики нашего времени. Это интеллектуальные наследники Хью Эверетта, если не Борхеса. «Многомировая интерпретация воплощает в себе весь блеск и публичность, — написал Филип Болл, английский популяризатор науки (из физиков), в 2015 г. — Она утверждает, что у каждого из нас имеется множество копий, которые живут другими жизнями в других Вселенных и, вполне возможно, занимаются всем тем, о чем мы мечтаем, но чего никогда не добьемся (или на что никогда не осмелимся). Кто мог бы сопротивляться такой идее?» (Он-то может, вообще говоря.) Поборники многомировой интерпретации подобны Плюшкиным, они не в состоянии ни от чего избавиться. Для них не существует таких вещей, как невыбранная тропка. Все, что может случиться, случается. Все возможности реализуются, если не здесь, то в другой Вселенной. В космологии Вселенных тоже хватает. Брайан Грин называет девять различных типов параллельных Вселенных: «стеганая», «инфляционная», «бранная», «циклическая», «ландшафтная», «квантовая», «голографическая», «условная» и «окончательная». Многомировую интерпретацию невозможно опровергнуть средствами логики. Она слишком притягательна: любой аргумент, который можно выдвинуть против нее, был уже рассмотрен и (как им кажется) отвергнут ее заслуженными защитниками.

Для меня лично самые эффективные физики — те, кто сохраняет некоторую скромность в отношении своей программы. Бор сказал: «В нашем описании природы целью является не раскрытие реальной сути явлений, но лишь прослеживание как можно глубже отношений между многообразными аспектами нашего опыта». А вот слова Фейнмана: «У меня есть приблизительные ответы, и возможные убеждения, и различная степень уверенности в отношении разных вещей, но я не уверен ни в чем абсолютно». Физики создают математические модели, обобщенные и упрощенные — по определению неполные (согласно Геделю) и лишенные богатства и разнообразия реальности. Модели выявляют закономерности среди беспорядка и пользуются ими. В самих моделях времени нет. Они существуют в неизменном виде. График, отражающий время и расстояние в декартовых координатах, содержит в себе и прошлое, и будущее. Пространственно-временная диаграмма по Минковскому безвременна. Волновая функция безвременна. Эти модели идеальны, и они существуют в неизменном виде. Мы можем воспринять их при помощи собственного мозга или компьютера. Окружающий мир, с другой стороны, всегда полон сюрпризов[209].

Уильям Фолкнер сказал: «Цель любого художника — остановить движение, то есть жизнь, искусственными средствами и удержать ее». Ученые тоже делают это, но иногда забывают, что пользуются для этого искусственными средствами. Можно сказать: Эйнштейн открыл, что Вселенная представляет собой четырехмерный пространственно-временной континуум. Но лучше более скромно: Эйнштейн открыл, что мы можем описывать нашу Вселенную как четырехмерный пространственно-временной континуум и что такая модель позволяет физикам вычислять почти все с поразительной точностью в определенных ограниченных областях. Назовем ее пространством-временем для удобства рассуждений. Добавим пространство-время к нашему арсеналу метафор.

Можно сказать, что уравнения физики не делают различий между прошлым и будущим, между прямым и обратным ходом времени. Но говоря так, вы выпускаете из поля зрения явления, наиболее близкие нашему сердцу[210]. Вы оставляете на другое время или для другого ведомства загадки эволюции, памяти, сознания, жизни, в конце концов. Элементарные процессы, возможно, обратимы, сложные процессы — нет. В мире вещей стрела времени всегда летит в одну сторону.

Одним из теоретиков XXI века, поставивших под сомнение мейнстримную теорию жесткой Вселенной, был Ли Смолин (родился в Нью-Йорке в 1955 г.), специалист по квантовой гравитации и основатель канадского института теоретической физики «Периметр» (Perimeter Institute for Theoretical Physics in Canada). Значительную часть своей карьеры Смолин придерживался традиционных (для физика) взглядов на время, пока, по собственной оценке, не отрекся. «Я больше не верю, что время нереально, — объявил он в 2013 г. — Более того, я перешел на противоположную позицию: время не просто реально; ничто из того, что мы знаем или ощущаем, не подходит к сердцу природы ближе, чем реальность времени». Отказ от времени сам по себе есть проявление самонадеянности. Это трюк, который физики проделали над собой.

«Тот факт, что в нашем восприятии всегда присутствует некоторое мгновение и что мы переживаем это мгновение как одно из целого потока мгновений, не иллюзия», — писал Смолин. Безвременность, вечность, каравай четырехмерного пространства-времени — вот это иллюзии. Вневременные законы природы подобны идеальным равносторонним треугольникам. Бесспорно, они существуют, но лишь в нашем сознании.

Все, что мы переживаем, каждая мысль, впечатление, намерение — часть какого-то мгновения. Мир преподносится нам как последовательность мгновений. От нас здесь ничего не зависит, выбора у нас нет. Мы не можем выбирать мгновение, в котором сейчас обитаем, не можем решать, двигаться ли нам вперед или назад во времени. Не можем захотеть и прыгнуть вперед, не можем выбрать для себя удобную скорость течения мгновений. В этом смысле время совершенно не похоже на пространство. Можно было бы возразить, сказав, что все события происходят тоже в определенном месте. Но у нас есть выбор, мы можем сами решать, куда нам двигаться в пространстве. И это не пустяковое отличие: оно формирует все наши переживания.

Детерминисты, разумеется, верят, что выбор — всего лишь иллюзия. Смолин готов был считать настойчивость и неотменимость иллюзии еще одним свидетельством, от которого нельзя легко отмахнуться и которое требует объяснения.

Для Смолина ключевым в спасении времени оказывается переосмысление самой идеи пространства. Откуда оно берется? В пустой Вселенной, где нет вещества, существовало бы пространство? Он утверждает, что время — это фундаментальное свойство природы, а вот пространство — свойство эмерджентное, второстепенное, возникшее позже. Иными словами, это такая же абстракция, как температура: очевидное измеримое свойство, а на самом деле — всего лишь следствие чего-то более глубокого и невидимого. В случае температуры основа — микроскопическое движение совокупности молекул. То, что мы ощущаем как температуру, на самом деле представляет собой среднюю энергию этих движущихся молекул. Так и с пространством: «Пространство на квантово-механическом уровне вовсе не фундаментально, а эмерджентно и связано с явлениями более глубокого порядка». (Аналогично он убежден, что сама квантовая механика со всеми ее загадками и парадоксами — «котами, которые одновременно и живы, и мертвы, и огромным количеством одновременно существующих Вселенных» — обернется когда-нибудь приближенным вариантом более глубокой теории, например теории струн.)

Для пространства более глубокой реальностью является сеть взаимоотношений между всеми сущностями, которые его наполняют. Вещи соотносятся с другими вещами; они связаны, и именно их взаимоотношения определяют пространство, а не наоборот. Это не новая точка зрения. Она восходит по крайней мере к великому сопернику Ньютона — Лейбницу, который отказался принять взгляд на время и пространство как на контейнеры, в которых все и располагается, как абсолютный фон Вселенной. Он предпочитал видеть в них отношения между объектами: «пространство есть не что иное, как порядок или отношение; и он вообще ничто без тел, лишь возможность для их размещения». Пустое пространство — вовсе не пространство, сказал бы Лейбниц, да и времени в пустой Вселенной не было бы, поскольку время есть мера изменений. «Я считаю пространство чем-то всего лишь относительным, как и время, — писал Лейбниц. — Мгновения, рассматриваемые без вещей, суть вообще ничто». После триумфальной победы Ньютоновой программы точка зрения Лейбница почти совсем пропала.

Чтобы оценить сетецентрический, относительный взгляд на пространство, нам не нужно далеко идти: достаточно взглянуть на связанный с ним цифровой мир. Про интернет, как про телеграф столетием раньше, говорят, что он «уничтожает» пространство. Он добивается этого, делая соседями самые отдаленные узлы сети, выходящей за пределы физического измерения. Вместо шести степеней отчуждения мы имеем миллиарды степеней связности. Смолин формулирует это так:

Мы живем в мире, где техника преодолела ограничения, неизбежно присущие жизни в пространстве с малым числом измерений… С точки зрения сотового телефона мы живем в пространстве двух с половиной миллиардов измерений, в котором чуть ли не все остальные люди — наши ближайшие соседи. Интернет, разумеется, сделал то же самое. Разделяющее нас пространство аннулировано сетью связей.

Поэтому нам сейчас, возможно, проще понять, как на самом деле все устроено. Смолин убежден, что время фундаментально, а пространство — иллюзия; «что реальные взаимоотношения, из которых состоит мир, представляют собой динамическую сеть»; что сама эта сеть вместе со всем, что в ней, может и должна развиваться со временем.

Он представляет программу дальнейших исследований, основанную на понятии «предпочтительного глобального времени», распространяющегося на всю Вселенную и определяющего границу между прошлым и будущим. Даже если «сейчас» не обязательно одинаково для разных наблюдателей, оно тем не менее сохраняет свое значение для космоса. Эти наблюдатели с их настойчивым ощущением настоящего момента — это задача, которую надо исследовать, а не отодвигать в сторону.

Вселенная делает то, что делает, и ведет себя так, как ведет. Мы воспринимаем изменения, воспринимаем движение и пытаемся разобраться во всей этой отчаянной путанице. Иными словами, по-настоящему сложной проблемой является сознание. Мы вновь вернулись к тому, с чего начали, когда вместе с уэллсовским Путешественником во Времени настаивали, что единственное отличие времени от пространства состоит в том, что «наше сознание движется вдоль него». Было это незадолго до того, как Эйнштейн и Минковский сказали то же самое. У физиков с проблемой личности сложились классические отношения любви-ненависти. С одной стороны, это не их дело, так что можно оставить эту проблему (всего лишь) психологам. С другой стороны, исключить наблюдателя — того, кто измеряет и собирает информацию, — из холодного описания природы, как оказалось, невозможно. Наше сознание не какой-то волшебный внешний зритель, это часть той самой Вселенной, которую мы пытаемся осмыслить.

Наше сознание — то, что мы воспринимаем непосредственно, и то, чем мы это воспринимаем. Сознание, безусловно, подпадает под стрелу времени. Оно создает воспоминания по ходу времени. Оно моделирует окружающий мир и непрерывно сравнивает новые модели с предыдущими. Чем бы в итоге ни оказалось сознание, это никак не движущийся фонарик, который освещает последовательные срезы четырехмерного пространственно-временного континуума. Это динамическая система, существующая во времени, развивающаяся во времени, способная впитывать в себя и обрабатывать кусочки информации из прошлого и способная также формировать внутри себя представление об ожидаемом будущем.

Августин с самого начала был прав. Современный философ Дж. Лукас в «Трактате о времени и пространстве» (Treatise on Time and Space) делает круг и возвращается к тому же: «Мы не можем сказать, что такое время, потому что мы уже знаем это, и наши слова не в состоянии отразить все то, что мы уже знаем». Прав был и Будда (в изложении Борхеса): «Человек прошлого мгновения жил, но не живет сейчас и не будет жить в дальнейшем; человек будущего мгновения будет жить, но он не жил прежде и не живет сейчас. Человек настоящего мгновения живет, но он не жил прежде и не будет жить в дальнейшем». Мы знаем, что прошлое ушло — оно завершено, доделано, подписано, запечатано и доставлено. Наш доступ к нему прекращен, он ограничен воспоминаниями и физическими свидетельствами — окаменелостями, заброшенными на чердаки детскими рисунками, мумиями и старыми надгробными плитами. Мы знаем, что свидетельства очевидцев ненадежны, а документы могут быть подделаны или неправильно поняты. Незафиксированное прошлое уже не существует. И все же опыт убеждает нас, что прошлое произошло и происходит до сих пор. Другое дело будущее — будущее еще только должно наступить, оно открыто. Может произойти не все что угодно, но многое. Мир по-прежнему находится в состоянии строительства.

Что такое время? Все меняется, а время — это наш способ отслеживать изменения.

13. Наша единственная лодка

Рассказ — наша единственная лодка для плавания по реке времени.

Урсула Ле Гуин (1994)

Ваше «сейчас» — не то же самое, что мое «сейчас». Вы читаете книгу. Я пишу книгу. Вы находитесь в моем будущем, и все же я знаю, что будет дальше — по крайней мере кое-что, — а вы не знаете[211].

Опять же в собственном экземпляре книги вы можете быть путешественником во времени. Если у вас не хватает терпения, в вашей власти сразу перейти к концу. Когда вам отказывает память, просто перелистните страничку назад — там все написано. Вы прекрасно знакомы с путешествиями во времени посредством перелистывания страниц. Знакомы с ними, следует отметить, и герои ваших книг. «Я не знаю, как точно это сформулировать, — говорит Аомамэ в романе Харуки Мураками 1Q84, — но есть определенный смысл в беспорядочных колебаниях времени, когда пытаешься пробиваться по нему вперед. Если то, что впереди тебя, позади, а то, что позади, впереди, это на самом деле не имеет значения, правда?» Вскоре она, кажется, начинает менять собственную реальность — но вы, читатель, не в состоянии менять историю, как не в состоянии менять и будущее. То, что случится, — случится. Вы вне всего этого. Вы вне времени.

Если это представляется слегка непонятным, так и есть. В эпоху безудержных странствий во времени искусство рассказчика стало куда более трудным.

Литература создает собственное время. Это время по мере сил подражает времени настоящему. До XX столетия оно делало это в основном разумно, просто и прямолинейно. Истории в книгах, как правило, начинались с начала и заканчивались в конце. В этих историях могло пройти несколько часов или много лет, но обычно события шли в надлежащем порядке. Время по большей части было невидимо. Иногда, правда, время выходило на передний план. Испокон веков существовали истории, внутри которых рассказывались другие истории. При этом сдвигалось не только место, но и время действия: это мог быть взгляд как в прошлое, так и в будущее. Мы так сильно чувствуем повествование, что иногда герой рассказа и правда ощущает себя героем рассказа, плохим актером, который вышагивает по сцене и с трудом дотягивает положенный час, чувствуя себя игрушкой времени: «Все завтра, снова завтра, снова завтра…» Или, может быть, у нас здесь, в реальной жизни, возникает мучительное подозрение, что мы — всего лишь действующие лица в чьей-то виртуальной реальности. Актеры, действующие по сценарию. Розенкранц и Гильденстерн воображают себя хозяевами своей судьбы, и кто мы такие, чтобы судить об этом? Всезнающий рассказчик в романе Майкла Фрейна «Скиос» (Skios, 2012) говорит о героях, живущих в его повествовании: «Если бы они жили в романе, то, возможно, догадались бы, что кто-то где-то держит остальную часть их книги в руках, и то, что должно вот-вот произойти, было уже там, на печатных страницах, зафиксировано и прочно существовало, неподвластное никаким изменениям. Не то чтобы это очень уж помогло бы им, ведь никто ни в одном романе не знает, что живет в романе».

В рассказе одно следует за другим, и это его определяющая черта. История — это изложение событий. Мы хотим знать, что происходит дальше. Мы продолжаем слушать, мы продолжаем читать, и при удаче царь позволяет Шахерезаде прожить еще одну ночь. По крайней мере таков был традиционный взгляд на повествование: «События, расположенные в их временной последовательности, — как сказал в 1927 г. Э. М. Форстер, — где обед следует за завтраком, вторник за понедельником, разложение за смертью и т. д.». В реальной жизни мы пользуемся свободой, которой нет у рассказчика. Мы теряем ощущение времени, плывем по течению и видим сны. Воспоминания накапливаются или спонтанно вторгаются в наши мысли, наши ожидания будущего произвольны, но ни воспоминания, ни надежды не выстраиваются во временной последовательности. «Вы или я всегда можем в повседневной жизни заявить, что времени не существует, и действовать соответственно, даже если при этом нас перестанут понимать и сограждане отправят нас в заведение, которое раньше называли сумасшедшим домом, — писал Форстер. — А вот романист никогда не может позволить себе отрицать время в ткани своего романа». В жизни мы можем слышать тиканье часов, а можем и не слышать. «Тогда как в романе, — писал он, — всегда найдутся часы».

Сегодня это уже не так. Наше чувство времени эволюционировало — усложнилось и стало свободнее. В романе может присутствовать сколь угодно много часов или их может не быть вовсе, там могут быть часы, показывающие разное время, и часы, идущие неправильно, часы, идущие назад, и часы, стрелки которых вращаются без всякого смысла. «Измерение времени разбито, — написал Итало Кальвино[212] в 1979 г. — Мы не в состоянии любить или думать иначе чем фрагментами времени, каждый из которых уносится по собственной траектории и сразу же исчезает. Мы можем заново открыть для себя непрерывность времени лишь в романах того периода, когда время уже не казалось застывшим, но еще не создавалось впечатления, что время взорвалось, — периода, длившегося не более 100 лет». Он не называет конкретной даты, когда истекли эти 100 лет.

Форстер, возможно, понимал, что излишне упрощает, притом что вокруг всюду поднимались модернистские движения. Сам он читал когда-то Эмили Бронте, восставшей в «Грозовом перевале» против хронологически последовательного времени. Он читал Лоренса Стерна, герой которого Тристрам Шенди «обещал разъяснить сотню затруднений — тысяча несчастий и домашних неудач кучей валятся на меня одно за другим» — и при этом сбросил с себя оковы последовательного времени — «корова вторглась (на другой день утром) в укрепления дяди Тоби…» — и даже нарисовал график своих темпоральных блужданий, на котором линия времени загибается вперед и назад, вверх и по кругу[213].

Форстер читал и Пруста тоже. Но я не уверен, что он понял основную идею автора: время разлетается вдребезги.

Прежде казалось, что пространство — наше естественное измерение: то самое, в котором мы двигаемся и существуем, то самое, которое мы воспринимаем непосредственно. Для Пруста все мы стали обитателями временного измерения: «Я описывал бы людей, даже рискуя придать им вид совершенно чудовищных существ, как занимающих во времени намного большее место, чем так скупо выделяется им в пространстве, место, расширенное неимоверно… подобно гигантам, погруженным в годы, они касаются разом тех периодов их жизни… разделенных многими днями… так далеко разнесенных во времени». Марсель Пруст и Герберт Уэллс были современниками, и, пока Уэллс изобретал путешествия во времени при помощи машины, Пруст придумал своеобразные путешествия во времени без всяких машин. Мы могли бы назвать их ментальными путешествиями во времени, но психологи уже присвоили себе этот термин, чтобы использовать в собственных целях.

У Роберта Хайнлайна путешественник во времени Боб Вилсон навещает свои прошлые «я» и беседует с ними, меняя тем самым историю собственной жизни, — и рассказчик в серии романов «В поисках потерянного времени», которого иногда называют Марсель, занимается по-своему тем же. Пруст, или Марсель, испытывает подозрения в отношении своего существования, возможно, он подозревает, что смертен: «…Что я вовсе не располагался где-то вне времени, но подчинялся его законам, в точности как те люди в романах, которые по тем же причинам обычно угнетали меня, когда я читал об их жизни, в Комбре, в безопасных глубинах своего плетеного кресла».

«Пруст разрушает всю логику нарративного (последовательного) представления», — говорит Жерар Женетт, один из литературоведов-теоретиков, пытавшихся бороться с этим путем создания совершенно новой области исследований под названием «нарратология». Русский критик и специалист по семиотике Михаил Бахтин в 1930-е гг. разработал концепцию хронотопа (времени-пространства, откровенно заимствованного у Эйнштейна из его пространства-времени), чтобы выразить неразделимость того и другого в литературе: взаимное влияние, которое они оказывают друг на друга. «Сюжетные события в хронотопе конкретизуются, обрастают плотью, наполняются кровью… — писал он. — И это именно благодаря особому сгущению и конкретизации примет времени — времени человеческой жизни, исторического времени — на определенных участках пространства». Разница в том, что пространство-время — это всего лишь пространство-время, тогда как хронотоп принимает в себя столько возможностей, сколько позволяет наше воображение. Одна Вселенная может быть фаталистической, другая — свободной. В одной время линейно, в следующей оно замкнуто в круг, и все наши неудачи, все наши открытия обречены на бесконечное повторение. В одной человек сохраняет красоту юности, тогда как его портрет стареет на чердаке; в другой наш герой развивается обратно, от старости к младенчеству. В одном рассказе правит машинное время, в другом — психологическое. Какое из этих времен истинное? Все или, может быть, ни одного?

Борхес напоминает нам идею Шопенгауэра: жизнь и сны — суть листы одной и той же книги. Читать их в надлежащем порядке означает жить, но просто листать их — значит видеть сны.

ХХ век дал повествованию неограниченную темпоральную сложность, невиданную прежде. У нас в языке не хватает грамматических времен. Или, скорее, у нас нет названий для всех тех времен, которые мы придумываем[214]. «В то время, что должно было бы стать будущим» — таким простым определением времени начинается роман Мадлен Тьен «Уверенность» (Certainty). Пруст обставляет свой темпоральный маршрут зеркалами:

Иногда, проходя мимо отеля, он вспоминал те дождливые дни, когда он водил свою няню далеко-далеко, в настоящее паломничество. Но он вспоминал о них без той грусти, которую, как он тогда думал, он наверняка когда-нибудь будет вкушать при мысли, что он ее больше не любит. Ибо эта грусть, запланированная в предвкушении будущего безразличия, произрастала из его любви. А любви этой больше не существовало.

Воспоминания о предвкушении, предвкушение воспоминаний. Чтобы разобраться в петлях времени, нарратологи рисуют символические схемы и графики. Оставим подробности специалистам и насладимся новыми возможностями. Смешивая память и желание. Суть в том, что для романистов, так же как для физиков, временной ландшафт начал вытеснять ландшафт настоящий. Церковь его детства для Марселя — это «здание, помещавшееся, если можно так сказать, в пространстве четырех измерений — четверым измерением было для него время, — здание, продвигавшее в течение столетий свой корабль, который, от пролета к пролету, от придела к приделу, казалось, побеждал и преодолевал не просто несколько метров площади, но ряд последовательных эпох и победоносно выходил из них». Другие великие модернисты — в особенности Джойс и Вулф — тоже сделали время своим холстом и своей темой. Для всех них, заметила когда-то Филлис Роуз[215], «прозаический сюжет блуждал во времени и пространстве, и каждое мгновение в настоящем действовало как своего рода трамплин, помогающий добраться до озера воспоминаний, предвкушений и ассоциаций». Повествование нехронологично — оно анахронично. Если вы Пруст, то рассказ о жизни вплетается в саму жизнь: «Жизнь так нехронологична, так анахронична в том, как она путает наши дни». Само повествование играет роль машины времени, а память служит для него топливом.

Подобно Уэллсу, Пруст впитал в себя новую геологию. Он раскапывает собственный погребенный слой: «Все эти воспоминания, прибавляясь одни к другим, мало-помалу образовали одно целое, не настолько, однако, однородное, чтобы я не мог различить между ними — между самыми старыми воспоминаниями, воспоминаниями сравнительно недавними, вызванными „ароматом“, и, наконец, воспоминаниями другого лица, сообщившего их мне, — если не расщелины, не трещины, то по крайней мере прожилки, цветные полосы, отмечающие в некоторых горных породах, в некоторых мраморах различное происхождение, различный возраст, различную „формацию“». Мы могли бы покритиковать характеристику памяти, данную Прустом, как поэтическую метафору, если бы современные нейробиологи договорились между собой и выдали более убедительную модель работы памяти. Пока, однако, этого не произошло. Даже имея перед глазами в качестве образца компьютерную память, даже проведя детальное нейроанатомическое исследование гиппокампа и мозжечковой миндалины, никто не может объяснить, как формируются и вызываются воспоминания. Никто не может объяснить и парадоксальное утверждение Пруста: прошлое невозможно по-настоящему восстановить, ни роясь в своих воспоминаниях, ни просматривая их одно за другим, ни прокручивая пленку назад, ни залезая в тайные уголки памяти. Скорее, можно сказать, что суть прошлого, его квинтэссенция, если и приходит к нам, то приходит непрошеной.

Пруст придумал для этого термин «невольное воспоминание». Он предупреждал: «Потерянный труд пытаться вызвать его, все усилия нашего рассудка оказываются бесплодными. Оно схоронено за пределами его ведения, в области, недостижимой для него». Мы можем полагать, наивно уставившись в глубины собственного разума, что наши воспоминания сформированы и их теперь можно вызывать для неспешного рассмотрения. Но нет, память, до которой мы пытаемся дотянуться, память рассудочная — всего лишь иллюзия. «Сведения, которые она дает о прошлом, ничего не сохраняют из реального прошлого». Наш разум все переписывает и переписывает заново историю, которую пытается вспомнить. «Разум чувствует себя превзойденным самим собою, когда, совершая поиски, он представляет собой всю совокупность темной области, в которой он должен искать». Невольная память — это Грааль, который можно не искать. Мы не находим его — он находит нас. Он может быть заключен в каком-нибудь материальном предмете — «в ощущении, которое вызвал бы у нас этот материальный предмет», — к примеру, во вкусе пирожного petite madelaine, которое макают в липовый чай. Он может прийти к нам в том пограничном пространстве, что лежит между сном и бодрствованием. «Тогда в мирах, вышедших из орбит, все перепутается, волшебное кресло со страшной скоростью помчит его через время и пространство».

С учетом всех факторов может показаться удивительным, что психологам потребовалось еще 60 лет, чтобы определить это явление и назвать его «ментальным путешествием во времени», но сейчас это уже произошло. Нейробиолог из Канады Эндель Тульвинг пустил в оборот этот термин в 1970–1980-е гг. для обозначения того, что он назвал «эпизодической памятью». «Вспоминание для вспоминающего — это ментальное путешествие во времени, — писал он, — своего рода проживание заново каких-то событий прошлого». Или будущего, естественно. (Плоха та память, которая работает только назад, не забывайте об этом.) Кратко это понятие можно обозначить как МПВ, и в настоящее время исследователи спорят, присуще ли это явление исключительно человеку или обезьяны и птицы тоже способны переноситься в свое прошлое и проецировать себя в будущее. Вот какое определение дали недавно этому явлению два ученых-когнитивиста: «Ментальные путешествия во времени — это способность мысленно проецировать себя назад во времени, чтобы заново пережить прошлый опыт, и вперед во времени, чтобы заранее пережить возможный будущий опыт. В предыдущей статье мы говорили об МПВ в их произвольной форме. Здесь мы вводим понятие непроизвольных МПВ». Иными словами, понятие «непроизвольных (спонтанных) ментальных путешествий в прошлое и будущее». Никакого упоминания о пирожных, однако.

Кажется, все согласны, что воображение освобождает нас во временном измерении, даже если машина времени по Уэллсу недоступна нам. Все, но не Сэмюэль Беккет. Молодой дублинец, не написавший еще своих романов и пьес, изучал Пруста летом 1930 г., работая по обмену в парижской École Normale[216], чтобы «рассмотреть в первую очередь пресловутое двухголовое чудище проклятия и спасения — время». И увидел он вовсе не свободу. В мире Пруста Беккет обнаружил только жертв и пленников. Не для Сэма «наш гибельный и неизлечимый оптимизм», «наша ограниченная готовность жить», отводя глаза от ожидающей впереди горькой судьбы. Мы как двумерные организмы, говорит он, как обитатели Флатландии (Плоскоземья), которые неожиданно открывают третье измерение — высоту. Это открытие ничего им не дает. Они не в состоянии двигаться в этом новом измерении. Мы тоже не в состоянии. Беккет говорит:

Не убежать от часов и дней. Ни от завтра, ни от вчера. Не убежать от вчера, потому что вчерашний день деформировал нас или был деформирован нами… Вчера — не веха, которую мы миновали, но знак на проторенной дороге лет, наша безысходная участь, то тяжелое и опасное, что сидит внутри нас.

Радости путешествий во времени Беккет оставит другим. Для него время — яд. Смертельная раковая опухоль.

В лучшем случае всем, что реализуется во времени (всем, что производит время), в искусстве или в жизни, можно овладеть лишь последовательно, серией частичных присоединений — и никогда целиком и сразу.

По крайней мере, он последователен. Мы можем подождать, вот и все.

Владимир: Но вы говорите, мы были здесь вчера.

Эстрагон: Я могу ошибаться.

Любая книга — переплетенная и прошитая, с началом, серединой и концом — напоминает жесткую Вселенную. В ней есть окончательность, которой не хватает в реальной жизни, где нельзя ожидать, что все сюжетные ниточки свяжутся воедино, когда мы закончим. Романистка Али Смит[217] говорит, что книги — это «осязаемые кусочки времени в наших руках». Вы можете держать их, можете чувствовать их, но ничего не можете в них изменить. Все так, за исключением того, что можете и меняете: книга — ничто, она инертна и может только ждать, пока кто-нибудь возьмет ее и начнет читать, — и тогда читатель тоже становится действующим лицом. Чтение Пруста сплетает ваши воспоминания и желания с воспоминаниями и желаниями Марселя. Смит перефразирует Гераклита: «Невозможно войти в одну и ту же историю дважды». Где бы, на какой бы странице ни находился читатель, сюжет книги имеет прошлое, которого уже нет, и будущее, которое еще не наступило.

Но конечно же, читатель — эдакий приемник с памятью достаточно емкой и надежной, чтобы вместить в себя целую книгу. (В конце концов, книга — это всего лишь несколько мегабайт информации.) Неужели мы не в состоянии удержать ее в сознании всю одновременно — овладеть сразу и прошлым, и настоящим, и будущим? Владимир Набоков, судя по всему, именно это считал идеалом чтения: обладать книгой целиком, иметь ее в памяти, вместо того чтобы встречаться с ней в состоянии невежества или невинности, воспринимая ее страница за страницей, слово за словом. «Хороший читатель, — говорит Набоков в своих „Лекциях по литературе“, — читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель».

Сейчас объясню почему. Когда мы в первый раз читаем книгу, трудоемкий процесс перемещения взгляда слева направо, строчка за строчкой, страница за страницей, та сложная физическая работа, которую мы проделываем, сам пространственно-временной процесс осмысления книги мешает эстетическому ее восприятию.

В идеале книга должна быть подобна картине, которую мы воспринимаем (говорил Набоков) всю целиком, вне времени. «Когда мы смотрим на картину, нам не приходится особым образом перемещать взгляд, даже если в ней тоже есть глубина и развитие. При первом контакте с произведением живописи время вообще не играет роли».

Но может ли книга действительно восприниматься целиком, вся сразу, отдельно от времени? Ведь и картина, конечно же, не воспринимается вся за один присест. Глаза блуждают по ней, зритель видит сначала это, потом то. Что касается книг, то они играют со временем, как это делает музыка. Они расцветают на предвкушении, флиртуют с ожиданиями. Даже если вы хорошо знаете книгу — даже если вы можете продекламировать ее целиком, как поэму Гомера, — вы не можете воспринимать ее как вневременной объект. Вы можете оценить звучащее в ней эхо воспоминаний, фокусы предостережений, но, читая ее, вы живете во времени. Романист и переводчик Тим Паркс указывает на существенную роль забывания. «Набоков не упоминает забывания, — пишет он, — но ясно, что именно об этом он в значительной степени говорит». Помните: память не магнитофон. Не «шаблон или вырванный листок». Воспоминания, говорит Паркс,

это в значительной степени выдумки, переработки, сдвинутые повествования, упрощения, искажения, замены лиц фотографиями и т. п. Более того, нет никаких причин полагать, что первоначальное впечатление существует нетронутым где-то у нас в головах. Мы не владеем прошлым, даже тем, что минуло лишь несколько мгновений назад, и это едва ли повод для сожалений, поскольку это сильно затруднило бы нам восприятие настоящего.

Кроме того, здесь участвует процесс, дополнительный к забыванию, — еще-не-знание. Даже всезнающий читатель помнит еще-не-знание, иначе в чем удовольствие? Неважно, сколько раз мы перечитываем книгу, мы жаждем прошлого незнания, сомневаемся в будущем или читаем без предвкушения, без разочарования, без тревоги и удивления — всего комплекса человеческих эмоций, зависящих от времени и забывания. В набоковской «Аде» кто-то (всезнающий автор или его забывчивый рассказчик) говорит о героях: «Время обвело их вокруг пальца, заставив одного задать запомнившийся вопрос, заставив другую дать забытый ответ». Они силятся «выразить нечто, влачившее до выражения лишь сумеречное существование (а то и вовсе никакого не имевшее, оставаясь иллюзией попятной тени этого неотвратимо зреющего выражения)». Время всех нас обводит вокруг пальца, даже педантичных читателей с машинами времени.

Так что даже в книге, как в жизни, финал — всего лишь уловка. Кому-то нужно создать его. Именно автор берет на себя функцию Бога и по мере того как нарратологические варианты становятся все более запутанными, усложняются и вызовы, связанные со строительством мира. «Писательство чрезвычайно сложная работа, — говорит Жозе Сарамаго[218], — это огромная ответственность, достаточно вспомнить об изнуряющей работе, необходимой для организации событий в хронологическом порядке: сначала это, потом то, или, если это представляется более удобным для достижения нужного эффекта, сегодняшние события помещаются впереди вчерашнего эпизода, и прочая не менее рискованная акробатика, с прошлым обращаются так, как если бы оно было новым, к настоящему — как к непрерывному процессу без всякого „сейчас“ или завершения». В свою очередь, читатели — и кинозрители — становятся все более квалифицированными, узнают стандартные ходы и приемы. Мы стоим на плечах всех путешественников во времени, действовавших прежде.

Вот человек с машиной времени. Может быть, мне лучше сказать «человек в машине времени». Его зовут Чарльз Ю. Он рассказывает нам, что работает в индустрии путешествий во времени. Он зарабатывает на жизнь тем, что ремонтирует машины времени. Он не ученый — всего лишь механик. «Точнее, — говорит он, — я сертифицированный сетевой механик по ремонту персональных хронограмматических экипажей T-класса». В настоящий момент (весьма проблемное выражение в этой книге) он живет в одном таком экипаже — любительском устройстве для путешествий во времени TM-31,

построенном по архитектуре на основе прикладной темпоралингвистики, позволяющем свободную навигацию в пределах отображенной среды, такой как, к примеру, пространство литературного произведения и, в частности, вселенная научной фантастики.

Иными словами, мы находимся в книге. Это пространство литературы, целая вселенная. «Ты в нее попадаешь. Нажимаешь какие-то кнопки. Она перемещает тебя в другие места, в другие времена. Нажмите на этот переключатель, чтобы попасть в прошлое, потяните за этот рычаг, чтобы попасть в будущее. Потом выбираешься наружу и надеешься, что мир изменился». Да, мы давно уже знаем об этом все. И здесь тоже можно ожидать возникновения парадоксов.

Чарльза можно, пожалуй, назвать неудачником. Его главные компаньоны — компьютер UI с личностной оболочкой по имени МИВВИ (сексапильная программа с проблемами самооценки) и «что-то вроде пса» по кличке Эд. Пса этого «выкинули из какого-то космического вестерна». Выкинули в ретконе — это постпостмодернистский нарратологический термин, сокращение от retroactive continuity (ретроактивная непрерывность): переписывание общей истории выдуманного мира постфактум. На самом деле Эда не существует, хотя он издает сильный запах и лижет Чарльзу лицо. «Такая вот странная закавыка бытия, нарушающая все законы сохранения, — столько привязанности в этом позабытом всеми и никогда не существовавшем создании… Ну и слюней тоже». Очевидно, мы должны просто принять этот факт как данность. Чарльз принимает. Его работа предполагает одиночество: «Среди ремонтников много таких, кто тайком пытается накропать роман». По странному совпадению книга, которую мы читаем, — это первый роман автора по имени Чарльз Ю, и называется он «Как выжить в НФ-вселенной» (How to Live Safely in a Science Fictional Universe).

Жизнь в машине времени формирует у Чарльза необычный взгляд на мир. Иногда он чувствует, что существует в определенном грамматическом времени: настоящем неопределенном. Это своего рода тюрьма, и это вовсе не сейчас. «Во всяком случае, что мне нужно от сейчас? Мне кажется, сейчас сильно переоценивают. Для меня, по крайней мере, сейчас не слишком подходит». Хронологическая жизнь — когда все просто движутся вперед, глядя при этом назад, — уже не в моде. «Это, по существу, ложь. Поэтому я больше так не делаю».

Поэтому Чарльз спит один, в «одном и том же укромном закутке пространства-времени». Это самая бессобытийная точка хронопотока, которую ему удалось найти, серая дата без числа и названия, и здесь он чувствует себя в безопасности. У него есть собственный мини-генератор квантовых туннелей, при помощи которого можно заглядывать в другие Вселенные. Иногда ему приходится объяснять жизненные факты своим клиентам — тем, кто арендует капсулу, чтобы вернуться и изменить историю, или тем, кто тоже арендует капсулу, но боится случайно изменить историю: «Мол, я отправлюсь в прошлое, а там бабочка как-нибудь не так махнет крылышками и так далее — и мировая война, и все такое, и я не рожусь и вообще». Правила таковы, что историю изменить невозможно. Люди обычно не хотят этого слышать, но изменить прошлое никому не под силу.

У вас просто не получится — не настолько важна наша роль в структуре мироздания… Слишком много всяких факторов и переменных. Время не течет ровно и однородно, и оно не стоячее озеро с безмятежной гладью, навеки запечатлевающей мельчайшую рябь от нашего пребывания на ней. Время — тягучая, густая масса, мгновенно затягивающая любой разрыв, любое возмущение в своей структуре, не оставляя практически никаких следов.

Чарльз усвоил и еще кое-какие правила. Если ты вдруг замечаешь самого себя, выходящего из машины времени, сразу бери руки в ноги и уматывай оттуда как можно быстрее. Из встречи с самим собой не может получиться ничего хорошего. Старайся никогда не заниматься сексом с человеком, который может оказаться родственником. («Один мой знакомый вообще теперь своя сестра».) Перед вами метанарратив XXI века: петляющий, рекурсивный, автореферентный (самоссылающийся) в n-й степени. Настоящая наука («настоящая» наука) смешивается в нем с научно-фантастической наукой, которая представляет собой одновременно и пародию на настоящую науку, и настоящую науку научной фантастики. Если вы понимаете, о чем я. Пример: «Ни действующее лицо, ни даже сам рассказчик в общем случае не способен понять, действительно ли он пребывает внутри повествования, ведущегося в прошедшем времени, либо остается в настоящем (насколько оно настоящее — вопрос другой) и лишь воспроизводит прошлое».

Превыше всего Чарльз тоскует по отцу — по отцу, который научил его всему, что касается путешествий во времени и часто говорил что-нибудь вроде: «Сегодня мы отправимся в пространство Минковского». Чарльз уважает и любит отца в своей памяти. Если подумать, то чуть ли не все путешествия во времени представляют собой поиск родителей. В фильме «Назад в будущее»[219] Марти МакФлаю[220] нужно выяснить прошлое своих родителей. В этом его судьба. Да и в фильме «Терминатор» весь сюжет крутится вокруг того, чтобы найти (убить, защитить) мать, хотя герои там куда меньше говорят о своих чувствах. «Кому не хотелось бы вернуться во времени и встретить своих родителей до того, как они стали их родителями? — спрашивает Уильям Бойд в романе „Ласка“ (Sweet Caress, 2015). — Прежде чем „мама“ и „папа“ превратили их в персонажей домашнего мифа». Мы переживаем детство по-разному — когда мы реально дети, оно одно, а когда мы заново переживаем его в памяти — другое. А когда мы сами становимся родителями, то иногда заново открываем и собственных родителей, и собственное детство, как будто в первый раз. Вообще этот механизм — самое близкое к машине времени, что нам доступно.

«Как можно отличить настоящее от прошлого? — Отец Чарльза говорит, что это ключевой вопрос путешествий во времени. — Как удается нам двигать бесконечно малое окно настоящего через видоискатель с такой постоянной скоростью?» Это, кстати говоря, может оказаться ключевым вопросом и сознания тоже. Как мы строим собственное «я»? Может ли память существовать без сознания? Очевидно, нет. Или, очевидно, зависит от того, что вы подразумеваете под памятью. Крыса научается проходить лабиринт — запоминает ли она этот лабиринт? Если память — это сохранение информации, то памятью обладает даже наименее сознательный из организмов. И компьютеры, память которых мы измеряем в байтах. И надгробие. Но если память — это акт вспоминания, акт памятования, то это подразумевает способность удерживать в сознании два конструкта, один из которых представляет настоящее, а другой — прошлое, и сравнивать их между собой. Как мы научились отличать воспоминание от текущего опыта? Когда что-то не срабатывает и мы переживаем настоящее так, словно это было воспоминание, то называем случившееся дежавю. Рассматривая дежавю — будь то иллюзия или патология, — можно лишь изумляться этому привычному явлению — памяти.

Может ли сознание существовать без памяти? «Мы суть наша память, — сказал Борхес, — миражный музей отголосков, груда битых зеркал».

Наше сознание изобретает концепцию времени вновь и вновь, выводя ее из памяти и экстраполируя из перемен. А время неотделимо от нашего осознания себя. Как и автор, мы строим собственное повествование, выстраиваем сцены в правдоподобном порядке, делаем выводы о причинах и следствиях. Чарльзова программа-компаньон объясняет: «Эта книга — нечто такое же ненастоящее, как само понятие „настоящее“. Но ненастоящее не значит „нереальное“, „несуществующее“. Она так же реальна, как и все в этом НФ-мире. Так же реальна, как ты сам. Лестница в доме, выстроенном фирмой „Эшер и сыновья“».

Вы упорядочиваете срезы своей жизни. Редактируете пленку прямо в процессе записи. «Мозгу приходится идти на разные ухищрения, чтобы домысливать остальное, чтобы жить во времени», — говорит программа-компаньон. Путешествия во времени добавляют скорости и мощи обычному процессу формирования сознания.

Столетием раньше, когда рассказывание историй казалось более простым занятием, а Э. М. Форстер считал, что в каждом романе непременно присутствуют часы, он придумал историю о будущем. «Вообразите, если сможете, — писал он в 1909 г., — маленькую комнатку шестиугольной формы». В центре этой комнаты стоит кресло. В кресле сидит женщина — «бесформенная спеленутая туша… с лицом серым, как плесень». Она находится в счастливом плену и снабжена всеми современными удобствами:

Кнопками и выключателями были утыканы все стены — кнопки для получения еды, одежды, для включения музыки. Если нажать вот на эту, из-под пола поднимется мраморная (из искусственного мрамора) ванна, наполненная до краев горячей дезодорированной водой. Для холодной ванны — другая кнопка. Кнопка для получения литературы и, разумеется, множество кнопок для общения с друзьями. В этой комнате, совершенно пустой, можно было получить все что угодно.

Его современники в большинстве своем по-прежнему были оптимистами и видели прогресс в развитии техники. Так должно было оставаться еще целое поколение, но Форстер в странном рассказе «Машина останавливается» (The Machine Stops) показал мрачную перспективу. Позже он признавался, что это была «реакция на одно из ранних описаний райской жизни у Герберта Уэллса». Некий неназванный апокалипсис, случившийся, как нам намекают, по вине людей, загнал человечество под землю, где люди теперь живут в одиночестве в камерах. Они превзошли свою природу и отказались от нее. Все их потребности и желания выполняет глобальный аппарат, именуемый машиной. Машина заботится о людях, и она же — если бы они только знали — является их тюремщиком.

Вокруг нее — наверху, внизу, со всех сторон — непрерывно гудела машина, но она не замечала этого гула: с рождения он стоял у нее в ушах. И Земля гудела, вращаясь в безмолвном пространстве, поворачивая ее то к невидимому Солнцу, то к невидимым звездам.

Назревает второй апокалипсис (название рассказа выдает его природу), но большинство людей этого не замечают. Только один человек понимает, что люди, по существу, находятся в заключении. «Ты ведь знаешь, что мы утратили чувство пространства, — говорит он. — Мы говорим „пространство исчезло“, на самом же деле исчезло не пространство, а только наше восприятие его. Мы утратили часть самих себя».

Эпоха литературы миновала. Остается только одна книга, «Книга машины». Сама машина — это коммуникационная система. У нее есть «нервные центры». Она децентрализована и всесильна. Человечество поклоняется ей. «Через нее мы говорим друг с другом, через нее мы видим друг друга, в ней мы влачим свое существование».

Ничего не напоминает?

14. Нынче

Мы давно миновали конец века, когда время в первый раз искривилось, изогнулось, скользнуло, скакнуло вперед и назад — и при этом продолжало катиться по-прежнему. Сегодня мы знаем все это, наши мысли путешествуют со скоростью твита, а наши 140 символов заняты поисками абзаца. Мы — пост-история. Мы — пост-загадка.

Али Смит (2012)

Зачем нам нужны путешествия во времени, если мы уже путешествуем в пространстве так далеко и быстро? Ради истории. Ради загадки. Ради ностальгии. Ради надежды. Чтобы испытать свои возможности и исследовать воспоминания. Чтобы побороть сожаление о жизни, которую мы прожили, о нашей единственной жизни, одномерной, от начала до конца.

Уэллсова «Машина времени» отразила поворот дороги, серьезное изменение во взаимоотношениях человека со временем. Новые технологии и идеи усиливали друг друга: электрический телеграф, паровоз и железная дорога, наука о Земле Лайеля и наука о жизни Дарвина, рождение археологии из собирательства антикварных диковинок и наконец совершенствование часов. Когда XIX столетие сменилось XX, ученые и философы были готовы воспринимать время по-новому. К этому были готовы и мы все. В культуре расцвели путешествия во времени, его петли, изгибы и парадоксы. Все мы эксперты по времени, все мы его ревностные поклонники. Для нас время летит. Мы теперь все знаем, а наши мысли, как полуиронично замечает Али Смит, путешествуют со скоростью твита. Мы путешественники во времени и движемся в собственное будущее. Мы властелины времени.

В настоящее время начался новый темпоральный сдвиг, скрытый на самом видном месте.

Люди, наиболее погруженные в продвинутые технологии связи, считают само собой разумеющейся свою постоянную связь с другими людьми: они привычно носят с собой мобильные телефоны и заполняют каналы связи отчетами о своем состоянии, слухами и бесполезной информацией сомнительной достоверности. Они, то есть мы, занимают новое место, или обитают в новой среде (никуда не деться от неуклюжих словесных конструкций). По одну сторону находится виртуальное, связное, скоростное царство, именуемое по-разному: киберпространство, интернет, онлайн-мир или просто сеть. По другую сторону — все остальное, прежняя среда обитания, реальный мир. Можно было бы сказать, что мы живем одновременно в двух непохожих формах общества и жизни[221]. Киберпространство — другая страна. А время? Время там течет по-другому.

Прежде общение волей-неволей происходило в настоящем. Вы говорите, я слушаю. Ваше «сейчас» — это и мое «сейчас». Хотя Эйнштейн показал, что одновременность — лишь иллюзия, здесь важна скорость сигнала, а свету требуется время, чтобы пройти от улыбки одного человека до глаза другого, — все же в основном человеческое взаимодействие представляло собой смесь всех имеющихся в грамматике вариантов настоящего времени. Но письменное слово расщепило время: ваше настоящее стало моим прошлым или мое будущее — вашим настоящим. Даже простая отметка краской на стене пещеры уже позволяла асинхронную коммуникацию. Телефоны принесли нам новую одновременность, протянув настоящее через разделяющее пространство. Голосовая почта создала новые возможности для сдвига времени. Мессенджеры вновь сделали обмен мгновенным. Так и идет. Устройства, проводные и беспроводные, все время посылают сообщения и все время слушают. Постоянное пребывание на связи вызывает спутанность времени. Невозможно отличить краткое повторение пройденного от приквела. Отметки о времени сообщений приходится изучать как знаки на кофейной гуще. Звучащая в наушниках запись кажется более важной и срочной, чем с трудом пробивающиеся в сознание внешние голоса. Река информации образует «ленту», или «временную шкалу»: «Ты у меня в ленте», «Я слышал это в ленте» — но последовательность сообщений в ней произвольна. Хронологическому их порядку едва ли можно доверять. Прошлое, настоящее, будущее ходят кругами и сталкиваются между собой, как игрушечные машинки в аттракционе отвлекающих факторов. Если расстояние отделяет гром от порождающей его молнии, то киберпространство вновь соединяет их.

Темная ночь, гроза. Молодая женщина бродит по заколоченному дому и фотографирует. Она не обращает внимания на объявление на стене: «Внимание! Не входить! Опасность обрушения!». Из-под облезающих обоев появляются буквы, нацарапанные на стене под ними. «Будь осторожна…» Она отдирает от стены еще кусок обоев. Надпись продолжается. «О, и нагнись!» — читает она.

«Правда, нагнись!»

«Салли Спэрроу, нагнись сейчас же».

Салли Спэрроу (а зовут женщину именно так) нагибается как раз вовремя, чтобы брошенный предмет не попал в нее, а разбил окно позади. Очевидно, мы имеем дело со случаем асинхронной коммуникации.

Это Лондон, год 2007-й, и надпись на стене подписана: «С любовью, Доктор (1969)». Вы, зритель, знаете, что Доктор — главный герой длинного и многократно возрождавшегося в разных обличиях телевизионного сериала «Доктор Кто». Эта программа впервые появилась на BBC в 1963 г., а вдохновение ее создатели черпали отчасти из «Машины времени» — не столько из книги Уэллса, сколько из вышедшего три года назад фильма Джорджа Пала. Доктор — уцелевший представитель древней инопланетной расы властелинов времени. Он путешествует во времени и пространстве в машине под названием TARDIS, которая по причинам, понятным только самым преданным поклонникам сериала, имеет постоянную внешнюю форму и выглядит как британская полицейская телефонная будка XX века. Хотя Доктор — инопланетянин из далекой-далекой системы и в его распоряжении вся Вселенная, все его путешествия концентрируются вокруг Земли, а его приключения во времени напоминают исторический туризм в стиле волшебного амулета Э. Несбит и машины WABAC Мистера Пибоди. Он встречается с Наполеоном, Шекспиром, Линкольном, Кублай-ханом, Марко Поло и многими английскими королями и королевами. Он обменивается опытом с Эйнштейном. Он обнаруживает у себя темпорального «зайца» по имени Герберт, на визитке которого надписано имя Г. Дж. Уэллс. Путешествия во времени, показанные в «Докторе Кто», — всегда прекрасный повод для шуток. Но иногда на передний план выходят проблемы и парадоксы таких путешествий — и нигде они не проявились более ярко, более остроумно, чем в истории Салли Спэрроу (эпизод под названием «Не моргай» (Blink), автор сценария Стивен Моффат, вышел в 2007 г.).

Ошеломленная надписью на стене, Салли вновь приходит в заброшенный дом с подругой по имени Кати Найтингейл. Салли, по ее словам, обожает старинные вещи[222]. Мы уже знаем, что старые дома буквально пропитаны путешествиями во времени. Кати бродит по дому где-то за кадром. Раздается звонок в дверь. Салли открывает. Молодой человек вручает ей письмо от своей покойной бабушки Кати Найтингейл: «Моя дорогая Салли Спэрроу. Если мой внук сделал то, что обещает мне сделать, значит, когда ты читаешь эти слова, с момента нашего с тобой последнего разговора прошло несколько минут — для тебя. Для меня прошло более 60 лет».

Нам — и зрителям, и Салли — предстоит решить загадку. Мы получаем подсказки. Вокруг полно чудовищ. Их жертвы рискуют перенестись в прошлое, волей-неволей, без шанса на возвращение.

Если бы вы оказались заперты в прошлом, как бы вы связались с будущим? В общем случае можно сказать, мы все заперты в прошлом и все стараемся связаться с будущим при помощи книг, эпитафий, капсул времени и прочего. Но нам редко требуется отправить сообщение конкретному будущему человеку в конкретный будущий момент времени. Письмо с доставкой доверенным курьером могло бы, в принципе, сработать, как и надпись на стене старого дома. В фильме Терри Гиллиама 1995 г. Twelve Monkeys («Двенадцать обезьян»), вольном ремейке «Взлетной полосы», путешественник во времени поневоле, которого играет Брюс Уиллис, набирает загадочный телефонный номер и оставляет сообщение на голосовой почте. Все это средства односторонней коммуникации. Можно ли придумать что-нибудь получше?

Ларри, брат Кати, работает в магазине DVD — то есть он специалист по конкретным короткоживущим носителям информации («новые, подержанные и редкие»). Взгляд выхватывает в кадре экран телевизора и изображение на нем. На многих кадрах видно лицо мужчины, в котором поклонники сериала легко узнают Доктора. Почему его показывают по телевидению? Кажется, он хочет сказать что-то важное. «Не моргай!», к примеру. Он говорит несвязными фрагментами. Слышно, как он объясняет что-то в традиции путешественников во времени: «Люди не понимают время. Время — это совсем не то, что вы думаете».

Ларри нашел записи с этим человеком в забытой стойке на 17 разных DVD-дисках. «Всегда спрятано, всегда тайна, — говорит он Салли. — Как какой-то призрачный дополнительный диск». Иногда у Ларри возникает ощущение, что он слышит лишь половину какого-то разговора, реплики одного из участников.

Вновь появляется экран телевизора. Доктор, судя по всему, отвечает на самый важный вопрос. «Люди полагают, что время — это прямой путь от причины к следствию, — объясняет он, — но на самом деле с нелинейной, несубъективной точки зрения оно больше похоже на большой шар неустойчивого… туда-сюда… вперед-назад… чего-то».

«Начало хорошее, в этом предложении», — саркастически замечает Салли (кому из нас не приходилось разговаривать с телевизором?).

Доктор на экране отвечает: «Ну да, потом оно куда-то от меня убежало».

Салли: О’кей, как странно это звучит. Как будто вы можете меня слышать.

Доктор: Ну да, я действительно слышу вас.

В этом месте в разговоре начинаются осложнения. Доктор должен убедить Салли (и нас), что он путешественник во времени, что он оказался лишен своей машины времени (голубой телефонной будки) и заброшен в 1969 г., что он пытался отправлять свои сообщения через старый дом и использовать людей-долгожителей в качестве курьеров и что теперь они говорят друг с другом посредством записи, скрытой на 17 DVD-дисках, которые (все 17) имеются у нее в 2007 г. До этого Ларри много раз слышал запись этого разговора или, вернее, его части с репликами Доктора. Для него все это предопределено: биты информации, нанесенные лазерной гравировкой на пластиковый диск. Теперь же наконец он слышит стереофоническую версию. Салли говорит с экраном, Доктор говорит с экрана, а Ларри все это записывает.

Салли: Я этот кусок уже видела.

Доктор: Вполне возможно.

Салли: 1969 год, вы оттуда говорите?

Доктор: Боюсь, что да.

Салли: Но вы отвечаете мне. Вы не можете знать наверняка, что я собираюсь сказать, за сорок лет до того, как я это говорю.

Доктор [педантично]: За тридцать восемь.

Как такое возможно? Рассмотрим правила путешествий во времени. Салли права: он не может ее слышать. Это иллюзия. На самом деле все просто, объясняет он. В его распоряжении имеется стенограмма всего разговора целиком, и он читает свои реплики, как актер[223].

Салли: Откуда у вас может быть копия полной стенограммы? Она еще только пишется!

Доктор: Я вам говорил. Я путешественник во времени. Я получил ее в будущем.

Салли: О’кей, дайте мне в этом разобраться. Вы читаете вслух стенограмму разговора, который еще продолжается.

Доктор: Ну да. Туда-сюда, вперед-назад.

Машина TARDIS пока еще не воссоединилась с Доктором. Доктору еще только предстоит заполучить в свои руки стенограмму разговора. Прежде чем хитрая механика сюжета полностью сложится и заработает, Салли, которая теперь понимает всю историю, придется встретиться с одним из вариантов Доктора, который еще не понял сути происходящего. Теперь ее прошлое стало одновременно и его будущим. «Не моргай» — это все парадоксы сразу, закрученные лентой Мебиуса. Это предопределенность и свобода воли беседуют в реальном времени посредством технологии, новой для одной стороны и устаревшей для другой.

К 2007 г. успел уже расцвести интернет, но в этой истории он не играет очевидной роли. Киберпространство присутствует где-то за сценой — это пресловутая собака, которая никак себя не ведет. В этом необычном эпизоде «Доктора Кто» отразилось усложнение наших взаимоотношений со временем. В наши дни электронная почта Салли Спэрроу была бы засыпана тысячами писем, смешивающих прошлое и настоящее, которые можно было бы просматривать, сортируя по адресатам или по датам, и количество писем только росло бы. Она легко могла бы вести одновременно несколько разговоров и не терять нити, обмениваться SMS и MMS, смайликами и видео, одновременно и асинхронно, с двумя собеседниками и более, а пока, в наушниках или без них, она слышит голоса и видит экраны всюду, в приемных и на столбах, а если она остановится подумать, ей, возможно, трудно будет расставить всю информацию в надлежащем временном порядке — туда-сюда, вперед-назад, — но кто в наше время останавливается, чтобы подумать?

Когда в 1890-х гг. братья Луи и Огюст Люмьеры придумали cinématographe, они не начали сразу же снимать актеров, одетых в костюмы. Они не снимали художественных фильмов. Они обучали новой технике съемки операторов и отправляли Клемента и Константа, Феликса и Гастона, а также многих других в разные концы света снимать — фиксировать — кусочки реальной жизни. Естественно, они сняли рабочих, выходящих из ворот их собственной фабрики, — кто устоял бы перед La sortie de l’usine Lumière à Lyon?[224] — но к 1900 г. они снимали уже петушиные бои в Гвадалахаре, пешеходов на Бродвее и курильщиков опиума в стране, которая сегодня называется Вьетнамом. Толпы народа собирались посмотреть на живые сцены далекой экзотической жизни. Создание движущихся изображений отмечает горизонт событий. Когда мы оглядываемся, выясняется, что годы до 1900 г. видны намного хуже. Хорошо еще, что есть книги.

Сегодня очень значительную часть своих впечатлений от мира мы получаем с экрана, причем звук там по качеству не уступает картинке. Экран способен показать больше, чем любой человек увидит невооруженным глазом. И кто скажет, что эти устройства не врата времени? Другие люди передают нам потоком музыку и видео, а теннисный матч, который мы смотрим, может идти как в прямой трансляции, так и в записи. Кстати, люди на стадионе тоже видят мгновенные повторы на большом экране — те самые, которые мы видим на своем. А если мы находимся в другом часовом поясе, то этот матч мы можем посмотреть даже «вчера». Политики записывают свои ответы на выступлениях, которые еще не видели, и мгновенно выдают их в эфир или выкладывают в сеть. Если мы начинаем путать реальный мир с многочисленными своими виртуальными мирами, так это потому, что значительная доля реального мира тоже виртуальна. Многие уже не помнят лично времени без вездесущих экранов. Так много окон, так много разных часов.

Понятие «интернет-время» стало специальным термином. Эндрю Гроув, президент компании Intel, сказал в 1996 г.: «Мы живем по интернет-времени». Первое время современные подростки употребляли его просто в значении «быстрее», но наши взаимоотношения со временем вновь менялись, хотя никто не понимал до конца, как и в какую сторону. По интернет-времени прошлое перетекает в настоящее. А будущее? Кажется, возникает ощущение, что будущее уже здесь. Моргни — и готово. Так исчезает будущее.

«Вынужденно наши представления о прошлом, настоящем и будущем все сильнее меняются, — писал в 1995 г. Джеймс Баллард (научная фантастика, больше чем когда-либо, играла роль канарейки в угольной шахте). — Будущее прекращает существование, пожранное всеядным настоящим. Мы присоединили будущее к настоящему как всего лишь один из множества доступных для нас альтернативных вариантов».

Прошлое мы тоже потихоньку присоединяем. Различные организации, от Scientific American до The Bridge World, копаются в своих архивах, чтобы показать читателю, что было новым 50 лет назад. Первая страница онлайновой версии New York Times перепечатывает первые репортажи газеты, посвященные бубликам и пицце. Глобальный разум качнулся назад. В тот момент, когда одержимость новизной казалась более яростной, чем когда-либо, теоретик ностальгии Светлана Бойм[225], умевшая закручивать время, заметила: «Первое десятилетие XXI века характеризуется не поиском новизны, но быстрым распространением ностальгий, которые часто противоречат одна другой. Ностальгические киберпанки и ностальгические хиппи, ностальгические националисты и ностальгические космополиты, ностальгические любители природы и ностальгические метрофилы (любители городов) обмениваются пиксельными выстрелами в блогосфере». Всей этой цветущей и изменчивой ностальгией мы обязаны путешественникам во времени. «Объект романтической ностальгии должен находиться вне пределов нынешнего пространства опыта, — писала Бойм, — где-то в сумраке прошлого или на острове утопии, где время, как на старинных часах, счастливо остановилось».

Какое странное завершение для XX века! Новый век — и даже новое тысячелетие — наступил под звуки телевизионных фейерверков и ансамблей (добавьте еще компьютерную панику), но без малейшего проблеска того великолепного оптимизма, какой отмечал год 1900-й. Тогда все, казалось, ринулись на нос огромного корабля и с надеждой всматривались в горизонт, мечтая о научном будущем: воздушные суда, движущиеся тротуары, Schönwettermaschinen, подводный крокет, летающие автомобили, автомобили на газу, летающие люди. Andiamo, amici![226] Многие тогдашние мечты сбылись. И теперь, когда перед нами рассвет нового тысячелетия, какие яркие мечты расцвечивают для нас год 3000-й? Или 2100-й?

Многие газеты и сайты проводили среди своих читателей опросы на эту тему и были разочарованы. Мы научимся управлять климатом. (Опять.) Пустыни станут тропическими лесами. Или наоборот. Космические лифты. Но практически нет космических путешествий. Несмотря на гиперпространственный двигатель и кротовые норы, мы, кажется, отказались от заселения Галактики. Нанороботы. Война с дистанционным управлением. Интернет в контактных линзах или с подачей непосредственно в мозг через имплант. Беспилотные автомобили — снижение планки в определенном смысле после i futuristi[227] и их ужасающе ревущих гоночных машин. Эстетика футуризма тоже изменилась без всякого манифеста — от больших и дерзких проектов, ярких цветов и металлического блеска к мрачному, неприятно влажному гниению и руинам. Генная инженерия и/или уничтожение биологических видов. Неужели это все, на что мы можем рассчитывать в будущем? Нанороботы и беспилотные автомобили?

Вместо космических путешествий у нас есть телеприсутствие. Понятие это родилось в 1980-е, когда камеры и микрофоны с дистанционным управлением вошли в силу. Глубоководные исследователи и взрывотехники получили возможность проецировать себя куда угодно — проецировать свою душу, свои глаза и уши, притом что тело остается на месте, в безопасности. Мы посылаем роботов за пределы планет и вселяемся в них. В том же десятилетии слово виртуальный, успевшее уже стать компьютерным термином, начало использоваться и в связи с удаленными моделями — «виртуальный офис», «виртуальная мэрия», «виртуальный секс». И разумеется, «виртуальная реальность». Еще один способ воспринимать телеприсутствие — сказать, что люди виртуализуются сами.

Женщина оказывается пилотом квадрокоптера в страшноватой «бета-версии какой-то игры» — что-то вроде стрелялки от первого лица, где даже и «стрелять-то некого», — а поскольку женщина эта — героиня романа Уильяма Гибсона «Периферийные устройства» (The Peripheral, 2014), у нас сразу же возникают сомнения: что здесь виртуально, а что реально. Зовут ее Флинн, живет она, кажется, где-то на американском юге — в глуши, в трейлере возле ручья. Но в настоящем или в будущем? Трудно сказать наверняка. По крайней мере, волны будущего определенно плещут у этого берега. У ветеранов морской пехоты есть шрамы, физические и ментальные, от имплантированной «хептики», то есть виртуальной тактильности с помощью датчиков. В пространстве имен этой эпохи обнаруживаются Кронат, Тесла, Румба, Суши Барн и Хефти Март. В придорожных витринах красуются изделия «фаббинга» — трехмерные распечатки практически любых вещей. Дроны вездесущи. Любое жужжащее насекомое — потенциальный шпион.

Во всяком случае Флинн оставляет свою реальность ради того, чтобы пилотировать свой дрон в другой, виртуальной, реальности. Загадочная (виртуальная?) корпоративная организация платит ей за это. Она кружит возле большого темного здания. Она поднимает взгляд — камера поворачивает вверх. Она опускает взгляд — камера наклоняется вниз. «Со всех сторон звучали настойчивые шепотки, словно целое облако невидимых фей — полицейских диспетчеров». Каждый знает, какое глубокое погружение может дать компьютерная игра, но какова цель всего этого? Какова ее цель? Очевидно, ее задача — отгонять прочь другие дроны, которые роятся вокруг во множестве, как стрекозы, но ощущения, которые она испытывает, не похожи ни на одну игру из всех, в какие ей приходилось играть прежде[228]. Затем — окно, женщина, балкон — Флинн становится свидетельницей убийства.

С Гибсоном мы уже встречались: это футурист, который отрицает, что пишет о будущем. Именно Гибсон в 1982 г. придумал слово «киберпространство», понаблюдав, как в одной из галерей игральных автоматов Ванкувера играют подростки, как они пялятся в свои экраны, поворачивают рычажки и бьют по кнопкам, манипулируя вселенной, которую никто, кроме них, не видит. «Мне казалось, что они мечтают об одном: оказаться внутри игры, в умозрительном мире машины, — рассказал он позже. — Реальный мир тогда исчез для них — он совершенно потерял значение. Они находились в том умозрительном мире». Тогда такой вещи, как киберпространство, еще не существовало — такой, какой ее вообразил Гибсон, «всеобщей галлюцинации, испытываемой ежедневно миллиардами законных операторов во всех странах». Пространство, стоящее за всеми компьютерами. «Световые линии, выстроенные в ряд в непространстве разума, звездные скопления и созвездия данных». Время от времени каждый ощущает себя подобным образом.

В какой-то момент Гибсону пришло в голову, что он описывал что-то вроде Алеф из рассказа Борхеса 1945 г.: точку в пространстве, включающую в себя все прочие точки. Чтобы увидеть Алеф, надо обязательно находиться в горизонтальном положении, лежать на спине. «Также необходимы темнота, неподвижность, время на аккомодацию глаз». То, что вы при этом увидите, невозможно выразить словами, пишет Борхес:

ибо любое перечисление бесконечного множества обречено на неполноту. В грандиозный этот миг я увидел миллионы явлений — радующих глаз и ужасающих, ни одно из них не удивило меня так, как тот факт, что все они происходили в одном месте, не накладываясь одно на другое и не будучи прозрачными. То, что видели мои глаза, совершалось одновременно, но в моем описании предстанет в последовательности — таков закон языка.

Пространство как таковое в киберпространстве исчезает. Оно схлопывается в сеть взаимосвязей: пространство миллиардной размерности, как сказал Ли Смолин. Взаимодействие — все. А что же кибервремя? Каждая киберссылка — это врата времени[229]. Миллионы явлений, радующих глаз и ужасающих, — посты, твиты, комментарии, электронные письма, лайки, просмотры, смайлики, появляются одновременно или последовательно. Сигналы передаются со скоростью света, часовые пояса перекрываются, а временные метки хаотически перемешиваются, как пылинки в солнечном луче. Виртуальный мир построен на транстемпоральности.

Гибсон, всегда считавший путешествия во времени неправдоподобной магией, старательно избегал их в десяти своих романах, написанных за 30 лет[230]. В самом деле, по мере того как придуманные им варианты будущего спешили забраться на конвейер настоящего, он совершенно отказался от будущего. «Наши прадедушки могли спрогнозировать мир будущего исходя из того, как выглядело их настоящее, — говорит Хьюберт Бигенд в романе „Распознавание образов“ (Pattern Recognition, 2003). — Но сейчас все изменилось. Развернутые социальные прогнозы — для нас недоступная роскошь. Наше настоящее стало слишком кратким, слишком подвижным». Будущее строится на настоящем, а настоящее — зыбучий песок.

Однако в 11-м романе, «Периферийные устройства» (The Peripheral), Гибсон возвращается назад, в будущее. Близкое будущее взаимодействует с далеким будущим. Киберпространство впустило его в нашу жизнь. Новые правила путешествий во времени: вещество не может выйти за пределы своего времени, но информация может. Будущее обнаруживает, что может связаться с прошлым по электронной почте. Затем оно начинает звонить в прошлое по телефону. Информация передается в обе стороны. Пересылаются инструкции по автоматическому 3D-производству: шлемы, защитные очки, джойстики. Какой-то союз временных сдвигов и телеприсутствия.

Люди будущего могут использовать обитателей прошлого в качестве работников, «полтеров» (от «полтергейста» — «призраки, передвигающие предметы», полагаю). Деньги можно переслать или создать (выиграть в лотерею или на бирже, которой несложно манипулировать). В конце концов, финансы становятся виртуальными. Корпорации — оболочки, выстроенные из документов и банковских счетов. Такой вот аутсорсинг в новом измерении. Порождает ли манипуляция людьми сквозь время какие-то проблемы? «Много меньше, чем парадоксы того рода, к которым мы привыкли при обсуждении воображаемых трансвременных дел. На самом деле все довольно просто». В конце концов, мы знаем о развилках времени. Мы сторонники теории ветвящихся Вселенных. «Факт взаимодействия порождает развилку причинности, и новая ветвь получается уникальной в этом плане. Срез, как мы их называем».

Не то чтобы парадоксы здесь были неизвестны. В какой-то момент сотрудница правоохранительных органов будущего, которую называют детективом-инспектором Эйнсли Лоубир, объясняет аватару — экзоскелету, гомункулу, периферали, — в котором обитает Флинн: «Мне сказали, что причинение вам смерти ни в коем случае не будет считаться здесь преступлением, поскольку вы, согласно самым продвинутым нынешним юридическим воззрениям, не считаетесь реальным человеком». Наноботы реальны. Косплей реален. Дроны реальны. С будущностью покончено.

Зачем нам путешествия во времени? Все ответы сводятся к одному — чтобы избежать смерти.

Время убивает, и это всем известно. Время нас похоронит. «Я долгое время проводил без пользы, зато и время провело меня». Время превращает все в пыль. Крылатая колесница времени не влечет нас ни к чему хорошему.

Время и мир после смерти не зря называют потусторонним. Прошлое, в котором нас не существовало, вынести можно, но будущее, в котором нас не будет, тревожит нас намного сильнее. Я знаю, что в огромных просторах космоса я всего лишь крохотная песчинка, — прекрасно. Но замкнутость в мгновении времени, в мире, который больше уже никогда не вернется, принять труднее. Конечно, прежде чем изобрести путешествия во времени, человеческие культуры изыскивали другие способы смягчить эти неприятности. Кто-то может верить в бессмертие души, в переселение душ и реинкарнацию, в райскую жизнь после смерти. Энтузиасты капсул времени тоже готовят себе транспорт в загробную жизнь. Наука холодно утешает — как говорит Набоков, «проблемы пространства и времени, пространства в противопоставлении времени, искривленного временем пространства, пространства как времени, времени как пространства — и пространства, порывающего с временем в окончательном трагическом триумфе человеческой мысли: умираю, следовательно существую»[231]. Путешествия во времени, по крайней мере, дают свободу нашему воображению.

Намеки на бессмертие. Может быть, это лучшее, на что мы можем надеяться. Какова судьба уэллсовского Путешественника во Времени? Для друзей он ушел, но, возможно, не умер. «Может быть, и сейчас он бродит в одиночестве по какому-нибудь кишащему плезиозаврами оолитовому рифу или по пустынным берегам соленых морей триасового периода?» Энтропию удается сдержать только местами и изредка. Всякая жизнь обречена на забвение. «Время и колокол хоронят день». Эйнштейн откровенно сказал, что ищет утешения во взглядах на пространство-время. («И вот теперь он покинул этот странный мир немного раньше меня. Это ничего не значит».) Так же поступает рассказчик в «Бойне номер пять» (Slaughterhouse-Five) Курта Воннегута:

Самое важное, что я узнал на Тральфамадоре, — это то, что, когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом, так что очень глупо плакать на его похоронах… Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло бесповоротно. Когда тральфамадорец видит мертвое тело, он думает, что этот человек в данный момент просто в плохом виде, но он же вполне благополучен во многие другие моменты[232].

Это несколько утешает. Вы жили, в этом уже ничего не изменить. То, что вы жили, всегда будет фактом. Смерть не стирает вашу жизнь. Она просто прерывает ее. Если бы время можно было увидеть все целиком, сразу, то вы бы увидели, что прошлое, вместо того чтобы пропасть в зеркале заднего вида, остается нетронутым. Там ваше бессмертие. Застыло в янтаре.

Для меня цена отрицания смерти таким образом — это отрицание жизни. «Нырни обратно в поток. Оберни свое лицо к ощущению, ведь оно вполне телесно».

Этим, лишь этим существовали.

Чего не найдут в некрологах наших.

В эпитафиях, затканных пауками.

Под печатями, взломанными адвокатом.

В опустевших комнатах наших[233].

Всякая смерть есть стирание памяти. Для противодействия этому онлайн-мир обещает коллективную связную память и таким образом предлагает эрзац-бессмертие. В киберпространстве настоящий момент бурлит, а прошедшие моменты собираются в единое целое. @SamuelPepys, выкладывающий свои дневники в Twitter день за днем, — один из «десяти мертвецов», за блогами которых лондонский Telegraph рекомендует следить, поскольку «Twitter предназначен не только для живых». Facebook анонсировал появление процедур для сохранения или мемориализации страничек своих покойных клиентов. Стартап под названием Eter9 предложил «сфорировать» (и увековечить) клиентов в лице искусственных агентов. Очевидно, телесная смерть не повод прекращать писать и комментировать в сети: «Дублер — это ваше виртуальное „Я“, которое останется в системе и будет взаимодействовать с миром в точности, как делали бы вы сами, будь вы рядом». Неудивительно, что писатели-фантасты испытывают нешуточные трудности с придумыванием будущего. Вечность изменилась, она теперь не такая, как прежде. В старые добрые дни небеса были лучше. Вглядываясь в посмертную жизнь, мы можем смотреть вперед, а можем — назад.

«Когда я оглядываюсь, то вижу, что там все движется, — пишет Джон Бэнвилл, — без начала и течет куда-то, где нет конца или чего-то, что стало бы для меня конечной остановкой».

Что дальше? После конечной полной остановки — ничего. После модерна, разумеется, постмодерн. Авангард. Футуризм. Обо всех этих эпохах вы можете прочитать в исторических книгах доэлектронного мира. Ах, эти добрые старые дни.

Когда будущее рушится в прошлое так быстро, после него остается лишь своего рода атемпоральность, безвременье, грамматическое настоящее время, в котором временной порядок кажется столь же произвольным, как и алфавитный. Мы говорим, что настоящее реально, но оно уходит сквозь наши пальцы, как ртуть. Оно ускользает: сейчас — нет, сейчас — подожди, сейчас… Психологи пытаются измерить продолжительность сейчас такого, каким оно ощущается мозгом или воспринимается им. Трудно понять, что именно здесь нужно измерить. Два звука, разделенные миллисекундой, воспринимаются как один звук. Две вспышки света кажутся одновременными, даже если их разделяет одна сотая секунды. Даже если мы чувствуем здесь два отдельных раздражителя, то не можем наверняка сказать, которая из вспышек произошла раньше, пока интервал между ними не приблизится вплотную к десятой доле секунды. Психологи предполагают, что так называемое сейчас представляет собой скользящий интервал продолжительностью в две или три секунды. Уильям Джеймс использовал термин «кажущееся настоящее»: эта иллюзия, говорил он, «варьирующаяся по длительности от нескольких секунд до, вероятно, не более чем одной минуты… представляет собой первоначальное чувство времени». У Борхеса свои догадки: «Мне говорят, что настоящее, то самое „кажущееся настоящее“ психологов, длится от нескольких секунд до мельчайшей доли секунды, и столько же длится история Вселенной. Или еще лучше, не существует такой вещи, как „жизнь человека“, или даже „один вечер его жизни“. Существует каждый момент, который мы проживаем, но не воображаемая комбинация этих моментов». Текущие ощущения растворяются, превращаясь в кратковременную память.

В сетевом мире сотворение настоящего превращается в коллективный процесс. Мозаика каждого создается общими усилиями (краудсорсингом), как фотомонтаж с несколькими ракурсами. Образы прошлого, фантазии о будущем, видео с камер в реальном времени — все перетасовано и перемешано. Время, все целиком, и безвременье. Путь в прошлое через историю захламлен до предела, путь вперед туманен. «Вперед, путешественники! — сказал Элиот. — Вы не бежите от прошлого / В новую жизнь или в некое будущее». Без прошлого, образующего фон и рамку для картины, от настоящего остается только размытое пятно. «Где оно, это настоящее? — спрашивал Джеймс. — Растаяло в нашем кулаке, улетело прежде, чем мы успели схватить его, пропало в миг появления». Мозгу приходится конструировать свое предполагаемое настоящее из месива сенсорных данных, непрерывно сравниваемых и сопоставляемых с данными за целый ряд предыдущих моментов. Возможно, было бы справедливо сказать, что мы воспринимаем лишь перемены, что любое ощущение покоя и неизменности — выстроенная иллюзия. Каждое мгновение изменяет то, что было до него. Мы тянемся сквозь слои времени к воспоминаниям о наших воспоминаниях.

«Живите в настоящем», — учат некоторые мудрецы. Они имеют в виду: сосредоточьтесь, погрузитесь в свои ощущения, искупайтесь в приходящих солнечных лучах, отбросив тени сожаления или ожидания. Но почему мы должны отказываться от обретенных тяжкими усилиями представлений о возможностях и парадоксах времени? Так можно только потерять себя. «Что может быть ужасней открытия, что сейчас — теперешний миг? — писала Вирджиния Вулф. — И пережить такое открытие мы можем благодаря тому исключительно, что прошлое нас заслоняет с одной стороны и будущее — с другой». Только проникновение в прошлое и будущее, каким бы прерывистым и мимолетным оно ни было, делает нас людьми.

Поэтому мы делим настоящее с призраками. Англичанин строит какую-то машину в мерцающем свете лампы, инженер-янки приходит в себя на средневековом поле, усталый пенсильванский синоптик раз за разом проживает один-единственный февральский день, маленькое пирожное призывает потерянное время, волшебный амулет переносит школьников в золотой Вавилон, оторванный клочок обоев открывает весьма своевременное письмо, юноша в автомобиле DeLorean ищет своих родителей, женщина на пирсе ждет возлюбленного — все они служат нам музами и проводниками в нескончаемом сейчас.

Благодарности

За указание целей и обсуждение темы я глубоко благодарен Дэвиду Альберту, Лере Бородицки, Билли Коллинзу, Уте Фрит, Крису Фуксу, Ривке Галхен, Уильяму Гибсону, Джанне Левин, Элисону Лури, Дэниелу Менакеру, Марии Поповой, Роберту Ричардсону, Филлис Роуз, Шивон Робертс, Ли Смолину, Крэйгу Таунсенду и Гранту Уитхофу, а также моему неутомимому агенту Майклу Карлайлу, моему мудрому и терпеливому редактору Дэну Франку и, как всегда, Синтии Кросен.

Источники

Истории

Адамс Дуглас. Пиратская планета (неопубликованный сценарий к сериалу «Доктор Кто»), 1978; Ресторан «У конца Вселенной» (др. перевод: Ресторан «На краю Вселенной»).

Азимов Айзек. Конец вечности, 1955.

Аллен Вуди. Спящий, 1973; Полночь в Париже, 2011.

Аткинсон Кейт. Жизнь после жизни, 2013; Боги среди людей, 2014.

Беллами Эдвард. Через 100 лет (др. переводы: В 2000 году; Золотой век; Будущий век; Через сто лет), 1888.

Бестер Альфред. Человек, который убил Магомета (др. переводы: Убийцы Магомета), 1958.

Бирбом Макс. Енох Сомс: Воспоминание о 1890-х годах, 1916.

Борхес Хосе Луи. Сад расходящихся тропок, 1941; Алеф, 1945; Новое опровержение времени, 1947.

Брэдбери Рэй. И грянул гром, 1952.

Верн Жюль. Париж в ХХ веке (др. переводы: Париж 100 лет спустя; Город будущего), 1863.

Воннегут Курт. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей, 1969.

Вулф Вирджиния. Орландо, 1928.

Гернсбек Хьюго. Ральф 124С 41+: Роман о жизни в 2660 году, 1925.

Гибсон Уильям. Континуум Гернсбека, 1981; Периферийные устройства, 2014.

Дик Филип. Человек в высоком замке (др. переводы: Затворник из горной твердыни; Человек из высокого замка), 1962; Время, назад, 1967; Скромная награда хрононавтам, 1974.

Дю Морье Дафна. Дом на берегу (др. перевод: Дом на взморье), 1969.

Зебальд Винфрид Георг. Аустерлиц, 2001.

Земекис Роберт, Гал Боб. Назад в будущее (киносценарий), 1985.

Ирвинг Вашингтон. Рип ван Винкль, 1819.

Каммингс Рэй. Девушка из золотого атома, 1922.

Кларк Артур. Стрела времени, 1991.

Лайтман Алан. Сны Эйнштейна, 1992.

Ле Гуин Урсула. Резец небесный, 1971; Еще одна история, или Рыбак из Внутриморья, 1994.

Лейнстер Мюррей (Уильям Фитцджеральд Дженкинс). Сбежавший небоскреб, 1919.

Лем Станислав. Рукопись, найденная в ванне, 1961; Футурологический конгресс, 1971.

Маркер Крис. Взлетная полоса (фильм), 1962.

Мерсье Луи-Себастьян. Год две тысячи четыреста сороковой. Сон, которого, возможно, и не было, 1771.

Митчелл Эдвард Пейдж. Часы, которые шли вспять, 1881.

Моффат Стивен. Не моргай (сценарий к десятому эпизоду «Доктора Кто»; в переводе объединения «Русский дубляж», заказанном телеканалом СТС, — «Мгновение»), 2007.

Набоков Владимир. Ада, или Радости страсти (др. переводы: Ада, или Эротиада; Ада, или Страсть), 1969.

Несбит Эдит. История амулета (др. переводы: История с амулетом; История одного амулета), 1906.

Ниффенеггер Одри. Жена путешественника во времени, 2003.

По Эдгар Аллан. Могущество слов, 1845; Mellonta Tauta (др. перевод: Письма с борта воздушного корабля «Жаворонок»), 1849.

Пруст Марсель. В поисках утраченного времени, 1913–1927.

Рамис Гарольд и Рубин Дэнни. День сурка (киносценарий), 1993.

Рот Филип. Заговор против Америки, 2004.

Саймак Клиффорд Д. Снова и снова (др. переводы: Туда и обратно; Никто не идет в одиночку), 1951.

Стайнер Джордж. Транспортировка господина Адольфа Г. в город Сан-Кристобаль, 1981.

Стоппард Том. Аркадия, 1993.

Твен Марк (Сэмюэл Клеменс). Янки из Коннектикута при дворе короля Артура, 1889.

Тенн Уильям. Бруклинский проект, 1948.

Уиллис Конни. Книга Страшного суда (др. перевод: Книга Судного дня), 1992.

Уэллс Герберт Джордж. Машина времени, 1895; Когда спящий проснется, 1910.

Финней Джек. Лицо на фотографии, 1962; Меж двух времен, 1970.

Фицджеральд Фрэнсис Скотт. Загадочная история Бенджамина Баттона (др. переводы: Странная история Бенджамина Баттона; Забавный случай с Бенджамином Баттоном).

Форстер Эдвард Морган. Машина останавливается, 1909.

Фрай Стивен. Как творить историю, 1997.

Хайнлайн Роберт. Линия жизни (др. перевод: Нить жизни); По собственным следам, 1941; Время для звезд, 1956; Все вы зомби… (др. переводы: Все вы — зомби…; Все вы, зомби…), 1959.

Харрис Роберт. Фатерланд, 1992.

Чан Тед. История твоей жизни, 1998.

Чарльз Ю. Как выжить в НФ-вселенной, 2010.

Эбботт Эбботт Эдвин. Флатландия, 1884.

Элиот Томас Стернз. Четыре квартета, 1943.

Эллисон Харлан. Город на краю вечности (киносценарий, входит в цикл «Звездный путь»: Оригинальный сериал), 1967.

Эме Марсель. Декрет (др. перевод: Указ), 1943.

Эмис Кингсли. Операция, 1976.


John Banville. The Infinities, 2009; Ancient Light, 2012.

Martin Amis. The Time Disease, 1987.

John Jacob Astor IV. A Journey in Other Worlds, 1894.

Michael Bishop. No Enemy but Time, 1982.

Ralph Milne Farley. I Killed Hitler, 1941.

Rivka Galchen. The Region of Unlikeness, 2008.

David Gerrold. The Man Who Folded Himself, 1973.

Henry James. The Sense of the Past, 1917.

Alfred Jarry. Commentaire pour servir à la construction pratique de la machine à explorer le temps, 1899.

Terry Gilliam. Twelve Monkeys, 1995.

Rian Johnson. Looper, 2012.

Samuel Madden. Memoirs of the Twentieth Century, 1733.

J. McCullough. Golf in the Year 2000; or, What Are We Coming To, 1892.

James E. Gunn. The Reason Is with Us, 1958.

Dexter Palmer. Version Control, 2016.

Ali Smith. How to Be Both, 2014.


Антологии

Mike Ashley. The Mammoth Book of Time Travel SF, 2013.

Peter Haining. Timescapes, 1997.

Robert Silverberg. Voyagers in Time, 1967.

Ann and Jeff Vandermeer. The Time Traveler’s Almanac, 2013.


Книги о путешествии во времени и о времени

Авени Энтони. Империи времени. Календари, часы и культуры, 1989.

Азимов Айзек. Грядущие дни: видения 2000 года из века 19-го.

Данн Джон Уильям. Эксперимент со временем, 1927.

Дэвис Пол. About Time, 1995; Как построить машину времени, 2001.

Смолин Ли. Возвращение времени: от античной космогонии к космологии будущего, 2014.

Хэммонд Клодия Энн. Искаженное время, 2013.

Эмис Кингсли. Новые карты ада, 1960.


Paul E. Alkon. Origins of Futuristic Fiction, 1987.

Jimena Canales. The Physicist and the Philosopher, 2015.

Svetlana Boym. The Future of Nostalgia, 2001.

Sean Carroll. From Eternity to Here, 2010.

Istvan Csicsery-Ronay. The Seven Beauties of Science Fiction, 2008.

Arthur Eddington. An Experiment with Time, 1927.

J. T. Fraser, ed. The Voices of Time, 1966, 1981.

Peter Galison. Einstein’s Clocks; Poincaré’s Maps: Empires of Time, 2004.

J. Alexander Gunn. The Problem of Time, 1929.

Diane Owen Hughes and Thomas R. Trautmann, eds. Time: Histories and Ethnologies, 1995.

Robin Le Poidevin. Travels in Four Dimensions, 2003.

Wyndham Lewis. Time and Western Man, 1928.

Michael Lockwood. The Labyrinth of Time, 2005.

J. R. Lucas. A Treatise on Time and Space, 1973.

John W. Macvey. Time Travel, 1990.

Paul J. Nahin. Time Machines, 1993.

Charles Nordmann. The Tyranny of Time (Notre maître le temps), 1924.

Clifford A. Pickover. Time: A Traveler’s Guide, 1998.

Paul Ricoeur. Time and Narrative (Temps et récit), 1984.

Stephen Toulmin and June Goodfield. The Discovery of Time, 1965.

Roberto Mangabeira Unger and Lee Smolin. The Singular Universe and the Reality of Time, 2014.

David Foster Wallace. Fate, Time, and Language, 2010.

Gary Westfahl, George Slusser, and David Leiby. Worlds Enough and Time, 2002.

David Wittenberg. Time Travel: The Popular Philosophy of Narrative, 2013.

Максимально полезные книги

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, вы поможете нам исправить недочеты и стать лучше.

Наши электронные книги

Дарите электронные книги


Заходите в гости:

mann-ivanov-ferber.ru

blog.mann-ivanov-ferber.ru

facebook.com/mifbooks

vk.com/mifbooks

twitter.com/mifbooks

instagram.com/mifbooks

youtube.com/user/mifbookstv

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег


Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Эту книгу хорошо дополняют

Сейчас. Физика времени

Ричард Мюллер


Глазами физика

Уолтер Левин и Уоррен Гольдштейн


Квантовая вселенная

Брайан Кокс и Джефф Форшоу


13.8

Джон Гриббин


Почему E = mc2?

Брайан Кокс и Джефф Форшоу

Над книгой работали

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Светлана Мотылькова

Литературный редактор Юлия Слуцкина

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн переплета Людмила Гальченко

Верстка Елена Бреге

Корректоры Наталья Коннова, Надежда Болотина


ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru


Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018


Примечания

1

Уильям Джон Бэнвилл (р. 1945) — ирландский писатель. Лауреат Букеровской премии (2005), премии принцессы Астурийской (2014). Прим. ред.

2

Свободную любовь он определяет как «освобождение индивидуального сексуального поведения от общественного осуждения, а также от юридического контроля и наказания». И он «неустанно практиковал ее», как написал позже Дэвид Лодж.

3

Герман Минковский (1864–1909) — немецкий математик и физик, автор геометрической теории чисел, пространства Минковского и геометрической четырехмерной модели теории относительности, кроме того, занимавшийся математической физикой, преимущественно в области электричества, а также вопросами гидродинамики и теории капиллярности. Прим. ред.

4

Сократ разработал метод ведения споров, известный как майевтика: с помощью наводящих вопросов в ходе беседы можно извлечь скрытые знания, имеющиеся у человека, либо убедить собеседника в его неправоте. Прим. науч. ред.

5

Лента Мебиуса — лента, концы которой склеены крест-накрест; при движении по внутренней стороне ленты вы переходите на внешнюю поверхность и наоборот, то есть вообще лента имеет только одну поверхность. Прим. науч. ред.

6

Бутылка хитрой конструкции, в которую нельзя налить жидкость: она будет выливаться, не заполняя бутылку, поскольку внутренняя поверхность одновременно и внешняя. Прим. науч. ред.

7

Эдвин Эбботт Эбботт (1838–1926) — английский теолог и писатель. Член Британской академии. Прим. ред.

8

Чарльз Говард Хинтон (1880–1907) — английский математик, автор ряда научно-фантастических работ под названием «Научные романы» (Scientific Romances). Наибольшую известность получил как автор публикаций о четвертом измерении. Прим. ред.

9

Уильям Томас Стид (William Thomas Stead, 1849–1912) — британский журналист, публицист, общественный деятель, эсперантист. Первым начал борьбу против детской проституции, пропагандировал принцип «мир через арбитраж», вероятный претендент на Нобелевскую премию мира 1912 г., а также один из пионеров журналистских расследований. Прим. ред.

10

Quid est ergo tempus? Si nemo ex me quaerat, scio; si quaerenti explicare velim, nescio.

11

Имеются в виду «Математические начала натуральной философии». Прим. науч. ред.

12

Джон Арчибальд Уилер (1911–2008) — американский физик-теоретик, член Национальной академии наук США. Президент Американского физического общества. Прим. ред.

13

Еще на несколько десятков лет раньше писатель-фантаст Рэй Каммингс вложил эти слова в уста героя, которого называли Большим Бизнесменом, в романе 1922 г. «Девушка из золотого атома». Позже Сьюзен Зонтаг сказала (цитируя старую шутку, придуманную, как мне всегда казалось, каким-то студентом-философом): «Время существует для того, чтобы все не происходило одновременно, а пространство — для того, чтобы не все из этого происходило с вами». Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

14

Ричард Филлипс Фейнман (1918–1988) — американский физик, один из основателей квантовой электродинамики. Во время Второй мировой войны участвовал в разработке атомной бомбы. Создал метод интегрирования по траекториям и метод диаграмм Фейнмана, с помощью которых можно объяснить превращение элементарных частиц. Также предложил партонную модель нуклона, теорию квантованных вихрей. В 1965 г. совместно с Дж. Швингером и С. Томонагой получил Нобелевскую премию по физике. Прим. ред.

15

Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ-материалист, один из основателей теории общественного договора и теории государственного суверенитета. Известен идеями, получившими распространение в таких дисциплинах, как этика, теология, физика, геометрия и история. Прим. ред.

16

Сэмюэл Александер (1859–1938) — британский философ, представитель неореализма, один из создателей теории эмерджентной эволюции. Прим. ред.

17

Чарльз Лайель (1797–1875) — основоположник современной геологии, по определению энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, «один из самых выдающихся ученых XIX столетия». В 1848 г. был произведен в рыцари, в 1864-м — в баронеты. Прим. ред.

18

Такой подход известен как лапласовский детерминизм: зная начальные условия и законы изменения системы, можно определить ее состояние в любой момент. Прим. науч. ред.

19

Этот «ум» известен в научной среде как «демон Лапласа». Прим. науч. ред.

20

Этот пассаж был в ранней версии романа, выходившей сериями в New Review (vol. 12, p. 100), но отсутствовал в окончательной редакции книги.

21

Felix the Cat Trifles with Time — мультипликационный фильм, главный герой которого — антропоморфный кот Феликс. Был создан в эпоху немого кино, пика популярности достиг в 1920-е гг. Авторство персонажа приписывается австралийскому мультипликатору и предпринимателю Пэту Салливану, хотя доподлинно это не установлено. Прим. ред.

22

Элмер Фадд — один из самых известных персонажей мультфильма «Веселые мелодии» (Looney tunes, 1936–1966), заклятый враг Багза Банни. По сюжету его цель — охота на Багза, но каждый раз она обычно заканчивается серьезными ранениями самого охотника или второстепенных героев. Отличительная черта Элмера — его специфическая и легкоузнаваемая манера разговора. Он картавит и известен своим необычным смехом. Прим. ред.

23

The Adventures of Rocky and Bullwinkle — мультсериал, выходивший на канале NBC, а затем на ABC с 1959 по 1964 год, автор — Алекс Андерсон. Прим. ред.

24

The Onion — фильм 2008 г. Снят в виде новостей, которые вещает компания The Onion. Каждая новость, показанная в юмористическом ключе, посвящена какой-нибудь проблеме американской культуры и общества. Прим. ред.

25

Если верить Oxford English Dictionary. Но вот один предшественник: в 1866 г. английский автор путевых записок, завершая путешествие по железной дороге через Трансильванию, рассуждал в Cornhill Magazine: «Очарование путешествия достигло бы совершенства, если бы мы могли путешествовать во времени так же, как в пространстве… провести две недели в XV столетии или, еще приятнее, перепрыгнуть в XXI век. Этого можно в большей или меньшей степени добиться в воображении».

26

Босли Кроутер (1905–1981) — американский кинокритик. Прим. ред.

27

Здесь и далее «Машина времени» Г. Уэллса цитируется в переводе К. Морозовой. Прим. ред.

28

Уильям Форд Гибсон (р. 1948) — американский писатель-фантаст, считается основателем стиля киберпанк, определившего жанровое лицо литературы 1980-х. Лауреат премий «Хьюго» и «Небьюла», а также премии Филипа К. Дика. Прим. ред.

29

Дональд Бартелм (1931–1989) — американский писатель-постмодернист, известный своими короткими рассказами.

30

Омар Хайям. Перевод О. Румера.

31

Вымышленный персонаж — главный герой японской легенды о молодом рыбаке, спасшем черепаху. Прим. ред.

32

Герой одноименного рассказа В. Ирвинга — житель деревушки близ Нью-Йорка, проспавший 20 лет в Катскильских горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли. Этот персонаж стал символом человека, полностью отставшего от времени и даром пропустившего свою жизнь. Прим. ред.

33

Жан-Жак Руссо часто говорил и писал о правильном устройстве государства, что и подтолкнуло к идее описания будущего. Прим. науч. ред.

34

Sleeper — фантастическая кинокомедия Вуди Аллена. Главные роли исполнили сам Аллен и Дайан Китон. Американским институтом киноискусства признана одной из величайших кинокомедий в истории.

35

Разумеется, век заканчивался только по христианскому календарю, но даже с учетом этого в 1800 г. согласие едва сохранялось. Франция, все еще в судорогах революции, жила по новому, собственному календарю — Le calendrier républicain français, так что год у них шел только девятый. Или десятый. Республиканский год содержал аккуратные 360 дней, объединенные в месяцы с новыми названиями от вандемьера до фрюктидора. Вскоре Наполеон отменил эти нововведения, но лишь после того, как короновался в качестве императора 11 фримера 13 г. по французскому республиканскому календарю, или 2 декабря 1804 г. по календарю общепринятому.

36

Очевидно, его непросто было перевести. Журнал Current Literature в Нью-Йорке сообщал в 1899 г.: «Mercure de France планирует начать издание перевода „Машины времени“ мистера Уэллса. Переводчик находит название романа трудным для передачи на французском языке. Среди возможных вариантов предлагаются Le Chronomoteur, Le Chrono Mobile, Quarante Siècles а l’heure и La Machine à Explorer le Temps…»

37

Жарри объясняет: «Настоящего не существует, это крохотная доля явления, уступающая по размеру атому. Известно, что физически размер атома составляет 1,5 × 10–8 сантиметров в диаметре. Никто пока еще не измерил ту долю солнечной секунды, которая равна настоящему».

38

Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944) — итальянский писатель, поэт, основатель футуризма. Создатель ряда футуристических журналов (Lacerba, Poesia) и издательства (Poesia). Прим. ред.

39

В России футуристы называли себя «будетлянами», то есть людьми, смотрящими в будущее. К будетлянам относились, в частности, Владимир Маяковский и Казимир Малевич. Прим. науч. ред.

40

«Убереги нас Бог / От узости взгляда и Ньютонова сна!»

41

Ньютон считается создателем дифференциального и интегрального исчисления. Прим. науч. ред.

42

Известный философ Георг Гегель считал историю «прикладной логикой»: в этом контексте все будущие исторические события по законам логики выводятся из настоящих. Прим. науч. ред.

43

Чарльз Бэббидж (1791–1871) — английский математик, изобретатель первой аналитической вычислительной машины. Иностранный член-корреспондент Императорской академии наук в Санкт-Петербурге. Сконструировал и построил машину для табулирования. С 1822 г. работал над постройкой разностной машины. В 1833 г. разработал проект универсальной цифровой вычислительной машины — прообраза современной ЭВМ.

44

Августа Ада Кинг, более известная как Ада Лавлейс (1815–1852), — математик. Прославилась прежде всего созданием описания вычислительной машины, проект которой был разработан Чарльзом Бэббиджем. Составила первую в мире программу (для этой машины). Ввела в употребление термины «цикл» и «рабочая ячейка», считается первым программистом в истории.

45

Израэл Зангвилл (1864–1926) — английский писатель и деятель еврейского движения. Автор знаменитого словосочетания в отношении к США «плавильный котел». Прим. ред.

46

Предположительно (лат.).

47

Сэр Бойл памятен также следующим высказыванием: «Почему мы должны из кожи вон лезть, чтобы сделать что-то для будущих поколений, разве будущие поколения когда-нибудь что-нибудь для нас делали?» Сегодня, когда у нас есть путешествия во времени, эта шутка звучит иначе. Будущие поколения много что для нас делают, посылают к нам убийц и наемников с тайной миссией изменить ход истории, к примеру.

48

Анри Бергсон (1859–1941) — французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1927 г. «в признание его богатых и оживляющих идей и превосходного мастерства, с которым они были представлены».

49

Вообще говоря, воздействие гравитации и движение с ускорением эквивалентны друг другу. Например, вы не почувствуете никакой разницы, находясь в неподвижном лифте на Земле или в лифте, двигающемся вертикально вверх с ускорением свободного падения (9,8 м/с2). В обоих случаях вы будете чувствовать, как вас тянет вниз. Прим. науч. ред.

50

Поскольку спутники вращаются вокруг Земли с высокой скоростью, их бортовые часы идут немного медленнее, чем часы на Земле, что приводит к накоплению временной неоднородности (ошибке) и ошибке при определении позиции объекта. Прим. науч. ред.

51

Когда американский астронавт Скотт Келли вернулся на Землю в марте 2016 г., после того как почти год носился по орбите с высокой скоростью, он, согласно расчетам, стал на 8,6 миллисекунды моложе своего брата-близнеца Марка, остававшегося на Земле. (Опять же, Марк прожил здесь только 340 дней, тогда как Скотт пережил на орбите 10 944 восхода и заката.)

52

Кингсли Уильям Эмис (1922–1995) — английский прозаик, поэт и критик. Один из лидеров литературного направления 1950-x годов «Рассерженные молодые люди». Прим. ред.

53

Дж. Б. Пристли, который обожал Уэллса и говорил, что именно Уэллс вдохновил его на написание так называемых пьес о времени, как-то сказал: «Хотя он никогда не высказывался грубо, ему не нравилось, как я в 1930-е гг. ломал голову над проблемами времени. Он походил на человека, который, отказавшись напрасно от игры на инструменте, к которому у него был врожденный талант, отказывается после этого даже слушать игру других на этом инструменте». Еще один разочарованный поклонник, У. М. С. Рассел, практически повторил жалобу Пристли на симпозиуме в 1995 г., посвященном столетию романа: «Давайте же сегодня, более чем через 100 лет после его чудесного достижения, будем помнить не разочарованного пожилого человека, а молодого автора „Машины времени“».

54

Макс Бирбом (1872–1956) — английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор. Прославился блестящими литературными пародиями на современников, графическими карикатурами, сатирическим романом о жизни Оксфорда «Зулейка Добсон» (Zuleika Dobson). Рассказ «Енох Сомс: воспоминание о 1890-х годах» Борхес включил в свою «Антологию фантастической литературы». Прим. ред.

55

Уильям Харрисон Демпси (1895–1983), более известный как Джек Демпси, — американский профессиональный боксер, чемпион мира в супертяжелом весе. В течение семи с лишним лет Джек Демпси не знал поражений, пока 23 сентября 1926 г. не проиграл по очкам Джину Танни (1897–1978). Матч-реванш, прошедший через год, также принес победу Танни. После этого Демпси фактически ушел с ринга, выступая лишь в показательных матчах. Прим. ред.

56

Вслух произносилось: «Это надо предвидеть…» (One to foresee…)

57

Кингсли Эмис тоже нашел время, чтобы прочесть эту книгу. «„Ральф 124С 41+“ рассказывает о технических чудесах, изобретенных или продемонстрированных нелепо изворотливым одноименным героем… После некоторых проблем с парой конкурентов-поклонников, один из которых — человек, а другой — марсианин, Ральф возвращает некую мертвую девушку к жизни посредством сложной глубокой заморозки и метода переливания крови. Другие чудеса включают гипнобиоскоп… и трехмерный цветной телевизор — слово, честь (если можно так выразиться) изобретения которого приписывают Гернсбеку».

58

В своем наставлении он перечислил также несколько пунктов того, что делать нельзя ни в коем случае. Среди них были «Не заставляйте своего профессора, если у вас таковой имеется, говорить как военный полицейский или коп с Восьмой Авеню. Не вкладывайте в его уста дешевых шуток. Чтобы ощутить дух академической фразеологии, почитайте полутехнические журналы и отчеты о выступлениях».

59

Редакторский комментарий объяснял читателю: «Истории о путешествиях во времени всегда читаются с необычайным интересом, в первую очередь потому, что такой подвиг никому еще не удалось совершить; хотя никто не может сказать наверняка, что это не будет сделано в будущем, когда мы поднимемся на гораздо более высокий уровень научных достижений. Путешествия во времени, как вперед, так и назад, вполне могут стать реальностью».

60

Розалинда еще добавляет: «Я могу сказать вам, с кем оно идет иноходью, с кем — рысью, с кем — галопом, а с кем — стоит на месте».

61

Философ и физик Эрнст Мах, предтеча теории относительности, возражал против абсолютного времени еще в 1883 г.: «Совершенно не в нашей власти измерить изменение вещей при помощи времени… Время — это абстракция, к которой мы приходим через изменение вещей». Эйнштейн одобрительно цитировал это высказывание, когда писал некролог Маху в 1916 г., но сам он не мог зайти так далеко и полностью избавиться от столь удобной абстракции. Время осталось существенным свойством его Вселенной.

62

Уравнения Максвелла описывают электромагнитные поля в терминах волн; более того, из этих уравнений следует, что, например, и радио-, и световые волны распространяются в воздухе с одинаковой скоростью — скоростью света. Прим. науч. ред.

63

Стоит отметить, что сигналы, распространяющиеся в медных кабелях, имеют скорость гораздо ниже скорости света. Даже в оптическом волокне сигнал распространяется со скоростью примерно в 1,5 раза меньше скорости света в вакууме. Прим. науч. ред.

64

Кругосветное путешествие как путешествие во времени? Кажется, Эдгар По первым использовал эту возможность в литературе, в рассказе 1841 г., опубликованном в Saturday Evening Post (A Succession of Sundays; в русском переводе — «Три воскресенья на одной неделе»). У По мы видим это раньше, чем у Жюля Верна, который таким образом сделал неожиданную концовку романа «Вокруг света за восемьдесят дней».

65

Гибсон У. Распознавание образов. Перевод Н. Красникова.

66

Например, солнечному свету требуется около восьми минут, чтобы добраться до Земли. Прим. науч. ред.

67

Та же мысль пришла как откровение Израэлу Зангвиллу, когда он в 1895 г. писал рецензию на «Машину времени»: «Звезда, чей свет достигает нас сегодня, могла разрушиться и исчезнуть тысячу лет назад — ведь лучам ее света нужно было пройти много миллионов миль, чтобы только сейчас наткнуться на нашу планету. Если бы мы могли ясно видеть происходящее на ее поверхности, то видели бы прошлое в настоящем и могли бы попасть в любой заданный год, переместившись на самом деле в пространстве в точку, где лучи того года только упали бы в наше сознание. Подобным образом все прошлое Земли разыгрывается до сих пор — глазу, начавшему существование сегодня в пространстве и движущемуся то вперед, чтобы застать Средние века, то назад, чтобы посмотреть на Нерона, музицирующего над горящим Римом».

68

Известная аллегория Платона, согласно которой люди живут в пещере и видят лишь тени предметов, создаваемых светом пламени. Люди ошибочно принимают тени предметов за сами предметы (проекцию за истину) и не всегда готовы узнать саму истину. Прим. науч. ред.

69

Макс Вин (1866–1938) — немецкий физик, директор Института физики Йенского университета имени Фридриха Шиллера. Вин был изобретателем Löschfunkensender, одного из первых радиопередатчиков, использовавшегося, к примеру, на «Титанике». Кроме того, он занимался изучением абсолютно черных тел — именно тех научных объектов, которые привели к зарождению квантовой физики.

70

Питер Галисон, авторитет в этих вопросах, считает, что Эйнштейн и Бессо, беседуя в тот судьбоносный день в мае 1905 г., стояли, должно быть, на холме на северо-западе Берна, откуда могли видеть одновременно и старую часовую башню Берна, и другую башню на севере, в городке Мури.

71

Вещь в себе — концепция Иммануила Канта, суть которой в существовании вещей, которые невозможно постичь (Бог, свобода воли). Прим. науч. ред.

72

Энтропия — понятие из термодинамики, характеризующее меру неупорядоченности системы: количество возможных состояний, в которых система может находиться. Второй закон термодинамики гласит, что самопроизвольно идут процессы с увеличением энтропии (беспорядка), то есть, например, если алюминиевый порошок насыпать в тарелку, ложка естественным путем из него не образуется. Таким образом, тезис об увеличении энтропии обусловливает причинно-следственные связи. Прим. науч. ред.

73

Когда Хайнлайн пишет о Бобе Вилсоне «он был сложной натурой, наполовину человеком действия, наполовину философом», он с гордостью описывает себя. Прим. науч. ред.

74

«Есть какой-то смысл, который легче почувствовать, чем выразить, в том, что время является незначительной и поверхностной характеристикой реальности».

75

Существует такой метод принятия решений, как квадрат Декарта: ситуацию нужно рассмотреть с четырех сторон: что будет, если это произойдет; что будет, если это не произойдет; чего не будет, если это произойдет; чего не будет, если это не произойдет — и лишь потом принимать решение. Прим. науч. ред.

76

«О или не-О». Прим. науч. ред.

77

Дизъюнкция — логическая операция «или», суть которой заключается в том, что при двух возможных вариантах ответа истинными считаются три случая: «или то, или это, или оба сразу». Прим. науч. ред.

78

«Невозможно О или невозможно не-О». Прим. науч. ред.

79

«Невозможно не-не-О или невозможно не-О». Прим. науч. ред.

80

«Не-О или О». Прим. науч. ред.

81

«О или не-О». Прим. науч. ред.

82

Имеется в виду принцип неопределенности Гейзенберга, гласящий, что невозможно одновременно узнать импульс частицы и ее положение в пространстве. Прим. науч. ред.

83

Фейнман разработал способ, именуемый ныне диаграммами Фейнмана, — графическое представление различных квантовых взаимодействий. Согласно этим диаграммам позитрон (античастица электрона) — это электрон, движущийся назад во времени. Прим. науч. ред.

84

Нужно отметить, что поля могут описываться либо с помощью векторов (магнитное поле), которые позволяют вычислить силу поля в той или иной точке пространства, либо с помощью скалярных (ненаправленных) величин (электростатическое поле), когда каждая точка пространства описывается некоторым скалярным числом (потенциалом). Прим. науч. ред.

85

Считается, что электроны обмениваются виртуальными фотонами (виртуальными, потому что их невозможно наблюдать) и поэтому отталкиваются друг от друга. Прим. науч. ред.

86

Солнечный свет достигает Земли примерно за восемь минут. Прим. науч. ред.

87

Уилер выдвигал и более смелую идею, что во Вселенной существует всего один-единственный электрон, который мечется вперед-назад в пространстве и времени. Прим. науч. ред.

88

Теорема Геделя гласит, что все математические теории несовершенны, то есть в их логике могут возникать парадоксы и несостыковки. Прим. науч. ред.

89

Ретроним — своего рода лексическая машина времени. Он вызывает в сознании одновременно образы устаревших и современных сущностей.

90

Если точнее, мера количества макроскопических состояний, которыми может быть описана система. Прим. науч. ред.

91

Итак, согласно Эддингтону, рост энтропии обусловливает течение времени вперед. Однако его концепция стрелы времени ничего не говорит о локальной энтропии: информацию можно рассматривать как порядок, определенную структуру, то есть отрицательный вклад в энтропию. Человек, например, — существо, живущее по сложным биохимическим, физическим и физиологическим законам, в нем заложен большой объем информации, а следовательно, энтропия человека низка. В таком случае, по Эддингтону, время вокруг человека как низкоэнтропийного существа должно замедляться. Вообще, любая упорядоченная структура должна, по сути, изменять ход времени. Однако в реальности такого не происходит. Более того, теория Эддингтона не произвела каких-либо предсказаний, которые были подтверждены экспериментально. Прим. науч. ред.

92

Леон Николя Бриллюэн (Léon Nicolas Brillouin, 1889–1969) — французский и американский физик, основатель современной физики твердого тела. Прим. ред.

93

В теории Большого взрыва такое состояние называется сингулярностью: максимальная плотность материи с околонулевой энтропией. Прим. науч. ред.

94

То есть если Эдем — это начало мира, то мир Уэллса — его конец. Прим. науч. ред.

95

В той мере, в какой реальные слова Гераклита можно реконструировать и перевести, есть еще такой вариант: «На тех, кто входит в реки, которые всегда остаются собой, текут другие воды».

96

Альфред Жарри (1873–1907) — французский поэт, прозаик, драматург, изобретатель термина «патафизика». Прим. ред.

97

В следующем столетии то же предвзятое мнение высказал Набоков: «Мы взираем на время как на некий поток, мало имеющий общего с настоящим горным ручьем, пенно белеющим на черном утесе, или с большой тусклой рекой в пронизанной ветром долине, и все же неизменно бегущий сквозь наши хронометрические ландшафты. Мы настолько привыкли к этому мифическому спектаклю, настолько склонны разжижать каждый кусок нашей жизни, что уже не способны, говоря о времени, не говорить о физическом движении» («Ада, или Радости страсти». Перевод С. Ильина).

98

Спок (Spock) — персонаж научно-фантастического телесериала «Звездный путь: оригинальный сериал» (Star Trek: The Original Series), анимационного сериала «Звездный путь: анимационный сериал» (Star Trek: The Animated Series) и некоторых эпизодов телесериала «Звездный путь: следующее поколение» (Star Trek: The Next Generation), а также ряда полнометражных фильмов. Прим. ред.

99

Винфрид Георг Максимилиан Зебальд (Winfried Georg Maximilian Sebald; обычно подписывался В. Г. Зебальд, 1944–2001) — немецкий поэт, прозаик, эссеист, историк литературы, писал на немецком и английском языках. Прим. ред.

100

Здесь и далее роман В. Зебальда «Аустерлиц» цитируется в переводе М. Кореневой.

101

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод А. Сергеева.

102

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод А. Сергеева.

103

Онтология — раздел философии, изучающий бытие. Прим. науч. ред.

104

«Портрет художника в юности» — роман Джеймса Джойса, написанный в 1907–1914 гг. Герой романа, Стивен Дедал, позже станет героем «Улисса». Прим. ред.

105

Герой романа Дж. Джойса «Улисс». Прим. ред.

106

Перевод В. Постникова.

107

Эпистемология — наука о знании. Прим. науч. ред.

108

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод В. Постникова.

109

Рассматривая в 1917 г. фотоальбом, он писал своей матери: «При этом ощущаешь, что время — это не до и не после, а все сразу, настоящее и будущее и все отрезки прошлого в подобном альбоме».

110

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод В. Постникова.

111

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод В. Постникова.

112

Только формой и ритмом

Слова, как и музыка, достигают

Недвижности древней китайской вазы,

Круговращения вечной подвижности.

Не только недвижности скрипки во время

Звучащей ноты, но совмещенья

Начала с предшествующим концом,

Которые сосуществуют

До начала и после конца.

И все всегда сейчас.

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод А. Сергеева.

113

Элиот Т. С. Четыре квартета. Перевод В. Постникова.

114

И коридоры. «Вспоминая себя в прошлом, мы неизменно видим крохотную, отбрасывающую длинную тень фигурку, с нерешительностью запоздалого гостя медлящую на освещенном пороге где-то в самом конце неуклонно сужающегося коридора». (Владимир Набоков. Ада, или Эротиада. Перевод О. Кириченко.)

115

Борхес, кстати говоря, не выказывал особой любви и к Элиоту. «Всегда думаешь — по крайней мере мне всегда так кажется, — что он соглашается с каким-то профессором или слегка возражает другому». Он обвинял Элиота в довольно тонкой форме обмана: «Намеренной манипуляции анахронизмами, ради того чтобы создать иллюзию вечности».

116

Борхес Х. Л. История вечности. Перевод И. Петровского.

117

Здесь и далее «Новое опровержение времени» Х. Л. Борхеса цитируется в переводе Б. Дубина.

118

Борхес Х. Л. Стена и книги. Перевод В. Кулагиной-Ярцевой.

119

Борхес Х. Л. Новое опровержение времени.

120

Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ и логик, представитель аналитической философии, один из крупнейших философов XX века. Выдвинул программу построения искусственного идеального языка, прообраз которого — язык математической логики. Философию понимал как критику языка. Разработал доктрину логического атомизма, представляющую собой проекцию структуры знания на структуру мира. Прим. ред.

121

Одним из основных направлений творчества голландского графика Мориса Эшера было изображение невозможных объектов: замкнутых круговых лестниц, ведущих только вверх, самопересекающихся квадратов и треугольников. Эшер по-новому осмысливал трехмерное пространство, пытаясь передать на холсте свое видение геометрических парадоксов. Прим. ред.

122

Относительно субъективного восприятия времени Эйнштейн говорил примерно следующее: «Когда сидишь рядом с хорошенькой девушкой, час кажется минутой, а когда сядешь на горячую сковородку, то минута кажется часом». Прим. науч. ред.

123

Борхес Х. Л. Сад расходящихся тропок. Перевод Б. Дубина.

124

Еще до Борхеса, в 1935 г., в Колорадо один 20-летний молодой человек по имени Дэвид Дэниелс написал для журнала Wonder Stories рассказ под названием «Ветви времени» (The Branches of Time): человек с машиной времени обнаруживает, что, когда он возвращается в прошлое, Вселенная расщепляется на параллельные мировые линии, причем в каждой из них своя история. Через год после этого Дэниелс застрелился.

125

Волновая функция описывает амплитуду вероятности нахождения частицы в том или ином состоянии или в той или иной точке пространства. Искомая вероятность — квадрат волновой функции; отрицательная амплитуда вероятности означает, что частицы могут интерферировать друг с другом, увеличивая или сводя к нулю вероятность совместного нахождения, например, в одной и той же области пространства. Прим. науч. ред.

126

Суть «копенгагенской интерпретации»: до измерения частица находится сразу во всех возможных состояниях (суперпозиции состояний), а конкретное состояние формируется именно в процессе измерения, причем исход измерения можно описать только на языке вероятностей (волновых функций). Прим. науч. ред.

127

И кстати, зачем останавливаться на мышах? Разве машина не может быть наблюдателем? «Ограничивать все только наблюдателями — людьми или животными, то есть считать, что любые механические аппараты подчиняются обычным законам, но почему-то не годятся на роль живых наблюдателей, — значит нарушать так называемый принцип психофизического параллелизма», — писал Эйнштейн.

128

К ним относится, например, Стивен Хокинг. Прим. науч. ред.

129

Имеется в виду стихотворение Р. Фроста The road not taken. Прим. ред.

130

Герой повести У. Ле Гуин «Еще одна история, или Рыбак из Внутриморья». Прим. ред.

131

Перевод В. Старожильца.

132

«Работая наблюдателем, Харлан насмотрелся на женщин, но там, во времени, они были для него почти неодушевленными предметами, как чашки и ложки, столы и стулья, стены и потолки».

133

Оксфордский словарь называет Азимова автором нескольких слов, включая робототехнику, но слово эндохронный к ним не принадлежит. Оно еще не вошло в язык.

134

Глупо? Тем не менее в отдаленном будущем — в 2015 г. — фирма Panasonic выпустила на рынок камеру, которая, как утверждается, записывает изображения «за секунду до и через секунду после нажатия на кнопку спуска».

135

Исход. 2:23, 24.

136

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций, в исторических документах Аниций Манлий Северин (ок. 480–524) — римский государственный деятель, философ-неоплатоник, теоретик музыки, христианский теолог. Прим. ред.

137

Откр. 10:6.

138

2 Кор. 4:12.

139

Здесь и далее «Конец вечности» А. Азимова цитируется в переводе Ю. Эстрина.

140

Этот абзац присутствовал в первой изданной версии «Конца вечности», но исчез из книжного издания.

141

Дж. Байрон. Каин. Перевод И. Бунина.

142

Лк. 4:5.

143

Здание названо так в память матери медиамагната Уильяма Рэндольфа Херста.

144

Почему 8113? Для определения даты Джейкобс прибег к своеобразной нумерологии. Он рассчитал, что с первого года письменной истории человечества прошло 6117 лет (первым годом письменной истории он, отталкиваясь от жреческого календаря Древнего Египта, счел 4241 г. до н. э.). Прибавив столько же к отправной дате — 1936 г., — он получил 8113. Те, кто закладывает капсулы с информацией для будущих поколений, обычно склонны считать свое время центром истории.

145

1939 + 5000.

146

Полное название: «Книга записей капсулы времени из купэлоу, способной, как мы считаем, сопротивляться действию времени на протяжении пяти тысяч лет; содержащей рассказ об универсальных достижениях и помещенной в землю на территории Всемирной выставки в Нью-Йорке, 1939 г.».

147

Ее странное и грандиозное желание было исполнено: она убедила Капитолий поместить ее сейф в кладовую под восточной лестницей, и в 1976 г. главное должностное лицо США, Джеральд Форд, с удовольствием позировал перед фотографами, получая подарок от миссис Дим.

148

Пол Ревир (1734–1818) — американский ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении. Один из самых прославленных героев Американской революции. Прим. ред.

149

Сэмюэл Адамс (1722–1803) — американский государственный деятель и философ. Прим. ред.

150

Система письма эпохи раннего бронзового века, краткое время использовавшаяся протоэламской цивилизацией до появления эламской клинописи. Прим. ред.

151

Деревянные дощечки с письменами жителей острова Пасхи. Все ронго-ронго сделаны из дерева торомиро. Прим. ред.

152

«Излели е Дельо Хайдутин».

153

Эудженио Монтале (1896–1981) — итальянский поэт, прозаик, литературный критик. Прим. ред.

154

«Я шел… снова один, среди бесчисленных коридоров, сходящихся, расходящихся, лишенных окон, залитых электрическим светом, со стенами без единого изъяна и рядами дверей с белоснежным отливом… Недвижный белый лабиринт, который за этой тонкой перегородкой с неколебимым спокойствием ждал моего бесконечного, как и сам он, странствия, сети его коридоров, его разделенные звуконепроницаемыми перегородками комнаты, и каждая готова была втянуть меня в свою историю… от мысли об этом я задрожал и облился мгновенным потом».

155

На этот счет существуют разные мнения. Джеймс Ганн (1958): «Вы обнажены, потому что невозможно ничего взять с собой, как невозможно и оставить что-то после себя. Это два естественных правила путешествий во времени».

156

«…Что подруга и компаньонка, которая вела хозяйство, была матерью одного из этих молодых людей, и что юная мисс такая-то, игравшая в бадминтон с самым сосредоточенным видом, была последним завоеванием развитой сексуальной привлекательности Хьюберта. Все это Э. Несбит не только видела, сглаживала и терпела, но… мне кажется, находила чрезвычайно интересным». С другой стороны, Уэллс и сам имел детей от других женщин, и, возможно, у него был роман с одной из незаконных дочерей Бланда. Свободная любовь, в конце концов.

157

Книга посвящена ведущему египтологу Британского музея Уоллису Баджу.

158

Здесь и далее «История с амулетом» Э. Несбит цитируется в переводе И. Токмаковой.

159

Так, Мистер Пибоди торжественно сообщает, что у Исаака Ньютона был брат Фигби, который придумал рецепт печенья.

160

Bill and Ted’s Excellent Adventure — американская научно-фантастическая комедия 1989 г., режиссер Стивен Херек. Прим. ред.

161

Существует по крайней мере три произведения с таким названием (имеется в виду оригинальное английское название Time and Again). Экспресс путешествий во времени набирал ход, и во второй половине XX века издатели, должно быть, в панике поняли, что возможные в этой теме названия заканчиваются. Можно окинуть их мысленным взором: «Время от времени» — «Вне времени» — «Бунтовщик во времени» — «Пленник времени» — «Глубины времени» — «Карта времени» — «Коридоры времени» — «Маски времени» — «Будет время» — «Глаз времени». По крайней мере четыре романа озаглавлены «Время за временем».

162

Здесь и далее роман Дж. Финнея «Меж двух огней» цитируется в переводе О. Битова.

163

Известный физик Стивен Хокинг говорил по этому поводу следующее: «Независимо от того, какие воспоминания вы храните о прошлом в настоящее время, прошлое, как и будущее, неопределенно и существует в виде спектра возможностей».

164

Иэн Расселл Макьюэн (р. 1948) — британский писатель, лауреат премии Сомерсета Моэма (1976), Букеровской премии (1998) и Иерусалимской премии за свободу индивида в обществе (2011).

165

Подобное явление называется эффектом бабочки. Прим. науч. ред.

166

Перевод В. Хинкинса, С. Хоружего.

167

Young — молодой (англ.). Прим. перев.

168

Здесь и далее роман С. Фрая «Как творить историю» цитируется в переводе С. Ильина.

169

После этого Розенфельд создал свой блог The Counterfactual History Review и начал создавать коллекцию под названием If Only We Had Died in Egypt!: What Ifs of Jewish History («Если бы мы все умерли в Египте! „Что если“ в истории евреев»).

170

Строки из английской считалки, известной у нас в переводе С. Я. Маршака. Прим. науч. ред.

171

Здесь и далее рассказ Р. Брэдбери «И грянул гром» цитируется в переводе Л. Жданова.

172

Один из выводов теории хаоса: чем сложнее (нелинейнее) закон изменения системы, тем к более значительным и катастрофическим последствиям приведет незначительное изменение входных данных. Прим. науч. ред.

173

Довольно крупные ученые, например астрофизик Нил Деграсс Тайсон, полагают, что наша Вселенная — что-то вроде компьютерной симуляции. На такой вывод наталкивает ряд физических феноменов: существование максимальной (непреодолимой) скорости — скорости света (ее можно сравнить с максимальной скоростью обработки данных в такой симуляции); проблемы с интерпретацией волновой функции, а именно то, что акт измерения — одновременно и акт творения; формирование определенного состояния частицы, что является, как физики считают, истинно случайным процессом (в теории о Вселенной как симуляции это означает, что реальность просто не успевает загрузиться). Наконец, квантовая запутанность — явление, при котором две «запутанные» частицы мгновенно реагируют на изменения состояния друг друга, на каком бы расстоянии они ни находились: изменяешь квантовое состояние одной частицы — и мгновенно изменяется состояние парной ей частицы (передача информации при этом не происходит). Все это наталкивает на мысли о том, что Вселенная является-таки программой с заданными параметрами. Прим. науч. ред.

174

По странному совпадению, Ле Гуин в свое время училась в школе вместе с Филипом Диком. «Никто не знал Фила Дика, — сказала она в интервью The Paris Review. — Он был пресловутым невидимым одноклассником».

175

Она сказала одному из журналистов, Биллу Мойерсу: «Книга полна снов и видений, и вы никогда не знаете наверняка, что есть что».

176

И правда, в этом самая суть двоемыслия. «Это требует постоянного изменения прошлого». Не забывайте, буквальное переписывание истории входило в обязанности Уинстона Смита в Миниправе (Министерстве правды).

177

Groundhog Day — американская фантастическая комедия режиссера Гарольда Рамиса по мотивам рассказа Дэнни Рубина (он же был соавтором сценария). Картина заняла 259-место в списке 500 лучших фильмов по версии журнала Empire. Прим. ред.

178

Один мятежный выборщик в Вирджинии в 1972 г. отказался отдавать свой голос за официальных кандидатов — Ричарда Никсона и Спиро Агню — и проголосовал вместо этого за Джона Хосперса как поборника либертарианск