Книга: Моя светлая балерина



Моя светлая балерина

Марина Константинова

Моя светлая балерина


Часть 1

Воскресное утро пахло мокрой сиренью, сдобной выпечкой с Кринолинной площади и запыхавшейся Настей. Она шуршала измятой пачкой, вздыхала, разминая голени, валилась на скрипучую кровать. Она, конечно, не хотела будить Тоню. Просто у такой неуклюжей коровы по-иному не получалось.

«Никакие дополнительные занятия не сделают из тебя приму, — продирая глаза, вежливо здоровалась Тоня. Ей еще нужно было одолжить у Насти денег на новые чулки. — Такие, как ты, слишком тяжелы для любого партнера и дальше кордебалета не идут».

Совсем иного мнения Тоня была о себе. И, может быть, еще одно воскресное занятие ей бы не помешало, но…

Больная бабушка ждала ее. Да, каждую неделю. Вы же понимаете, что бедная старушка только и живет надеждой на встречу с любимой внучкой? Ну какие гулянки, госпожа Сигрякова, в таком платье ни в один дансинг не пустят. Даже не накрашена, поглядите — а вы гулянки, гулянки… Благодарю, до свидания.

Только выскользнув за высокий витой забор балетной академии, Тоня сдернула с шеи нелепые рюши. Прятать под ними свежие ключицы и нежную ямку между грудей было истым кощунством, считала Тоня и ее друзья, но госпожа Сигрякова почему-то прятать их очень любила. Что же, она всегда могла полюбоваться на кружева в стенах пансиона. Знакомые же Тони предпочитали глубокое декольте и низанку богемских бус. Девушка в щедрости своей была готова угодить и тем, и другим.

Облокотившись лопатками на кирпичную колонну, Тоня достала пудреницу. Ей было все равно на хихикающих мальчишек, бредущих мимо, и на бросившую обидное словцо матрону. А еще ей было плевать на то, что некоторые дамы из окружения Якова могли посчитать ее грим чрезмерно ярким. Ей нравилось делать губы пунцово-алыми и вытягивать светлые ресницы в черные стрелы. Она была балериной, актрисой — и каждая ее черта должна была быть яркой, заметной…

— Я же говорил, как не люблю, когда ты так делаешь? — Яков выгнул бровь, подходя к ней и протягивая руку. — Достойно профурсетки, а не гимназистки.

— Извини, — Тоня улыбнулась, убирая пудреницу в маленькую сумочку через плечо — к снятым кружевам и парочке замшевых перчаток. Она позволила ему поцеловать свою руку и, прилипнув к чужому плечу, пошла к ждущему экипажу. — Кто с нами?

— Бетти и Соня, — небрежно откинулся Яков.

Тоня пренебрежительно фыркнула. Первая — Лизка Скворцова — высветляла волосы, и зубы у нее были крупные, лошадиные. А Соня — тонкая бледная немочь, непонятно за что приходившаяся по вкусу мужчинам, — давно ходила с Игорем, а еще ходила налево, направо и куда только не звали. «Фу», — брезгливо и надменно морщила нос Тоня, забираясь в один экипаж с ними.

Впрочем, с Лизой они быстро разговорились: та крутила голубые стеклянные бусы на шее, скалила крупные, прокуренные зубы и рассказывала о загадочном убийстве певички Ле Мортье.

— Пуля прошила ей грудь, дошла до сердца… и испарилась, — голос у Лизки был приятный, низкий, перекатывающийся.

«Хористка», — Тоня брезгливо наморщилась, но только про себя. Прижимаясь плечиком к неприятному мужчине, она приветливо и заинтересованно улыбалась неприятной ей девушке и слушала неприятную, кровавую историю со светской заинтересованностью.

— Если бы пулю извлекали, то рану непременно бы растравили, — продолжала рассказывать Лиза, но вдруг прервалась на предложенную Яковом кокаинницу с горсточкой белого порошка. — О, мерси, Джеймс…

Из выреза декольте была немедленно извлечена маленькая иголочка — гусиное перышко, вставленное в изящную медную прихватку, и Лиза деловито затянулась в одну ноздрю, потом во вторую. Щедрым предложением Якова поочередно воспользовались Соня и Тоня. Первая, вдохнувшая глубоко и много, тут же откинулась на спинку с равнодушным видом. Тоня вдохнула совсем немного, но голова все равно приятно опустела, и утреннее раздражение, неуверенность, боязнь за завтрашний день прошли как не бывало. Она уже вполне искренне интересовалась, спрашивала, охала, когда Лиза рассказывала, то и дело срываясь на громкий беспричинный хохот, подробности убийства. Яков рассеянно и скучающе предлагал разгадку за разгадкой, но Лиза опровергала одну за другой. Тоня то и дело скидывала его ладонь со своего колена, но та вновь и вновь возвращалась на место, и девушка смирилась.

В кабаре «Сиреневый восход» они вошли уже веселые и распаленные. Кажется, Лиза и Соня несколько раз целовались по просьбе Якова, а он в благодарность протягивал им шкатулочку с «марафетом». Тоня краснела, зажимаясь в угол, и была рада, что ее не замечают. Однако в полутемном дымном помещении шантана уже чувствовала недовольство: почему они, а не она?

Сиреневый дымок витал в воздухе, и, если втянуть его достаточно глубоко, то уже можно было прочувствовать своеобразные ароматы эфира и опиума. Даже если сама не «угостишься», то витающего в воздухе хватит для сладкого головокружения и необыкновенной легкости в теле. Тоня чувствовала, как губы распяливает счастливая улыбка, как десна жжет от насквозь прокуренного воздуха, но ей все равно ужасно весело и хорошо.

На люстре, имевшей чисто декоративные цели, лихо раскачивалась красотка в сиреневом платье. Голые ноги носились над головами зрителей, и иногда какой-нибудь молодой человек силился прихватить красавицу за икру. Та ойкала, охала и красиво подбирала ноги. «Звезда нашего заведения, Сирин Вайолет». А Тоня видела, что за полгода девушек сменилось сразу три, но помалкивала: разгаданный фокус — плохой фокус.

Тоня ощутила на себе внимательный взгляд, обернулась и, захохотав, охотно уселась на предложенный стул. Двое молодых людей гоняли в покер и передавали друг другу опиумную трубочку, которую изящно перехватила Тоня и, затянувшись глубоко и томно, выпустила пар из ноздрей. Молодые люди захлопали.

Трещали карты, отплясывали на маленькой сценке, запрятанной в углу зала, канканщицы, опьяненные люди взрывались хохотом, криками, песнями. Тоня, опустив на стол локти, рассказывала об убийстве Ле Мортье и бесстыже путалась, но молодые люди, невесть что углядевшие в довольно плоском декольте балерины, были не против. Потом Тоня перешла за другой столик — она совсем развеселилась и больше не стеснялась. Опершись бедром об угол стола и закатав платье выше коленей, она плохо слушающимся голосом осведомилась:

— А вы знаете о деле Ле Мортье?.. — Тоня все никак не могла понять: кто перед ней — обрюзгший делец или расплывшаяся матрона? — Ее убили… и вынули сердце… чтобы следователи не нашли пули…

— Брешешь, куколка, — хриплым голосом Лизки гаркнул цветастый клубок. Тоня прищурилась и смогла сообразить: это голубое Сонино платье и сама Соня громоздились на коленях Скворцовой. — Пулю вынули из сердца. А как — никто не знает

— Ааа… — Тоне стало неинтересно, и она пошла к сцене.

«Я танцую намного лучше», — голые смуглые бедра цыганок мелькали из-под красных подолов, каблучки гремели по полу, звенели украшения. Убитая Ле Мортье улыбалась застывшей мертвой улыбкой и вскидывала сине-зеленые гниющие ноги. Вместо груди была развороченная дыра. Тоня отвернулась и прошла к столику Якова, уселась на его колени и быстро втянула в себя тонкую кокаиновую полосочку, запив ее чем-то горьким из граненого стакана.

Стало легче и веселее, даже несмотря на старательно мнущую коленку руку. Потом Тоня забыла о мертвой певичке и, спрыгнув с чужих коленей, дала жесткий и крутой отказ: или ей так только показалось. Кажется, за спиной взорвались хохотом: непонятно только было, над ней или Яковом. Она решила, что над ним, и, победно вскинув голову, вернулась к сцене, забралась на дощатый пол и стала звать Лизку Скворцову.

Лиза пришла, влезла на фортепьяно в углу сцены и стала орать пошлый заборный романс, а Тоня все плясала, плясала, кружа на носочке и вскидывая ноги все выше и выше, пока не раздался треск рвущейся ткани и Ле Мортье не захохотала с первых мест. Тоня назло ей отплясала до конца и скатилась со сцены прямо в чьи-то руки, крепко смявшие талию:

— И ее неуспокоенный дух вечно будет преследовать актрис, танцовщиц и хористок, дабы предостеречь от такой же судьбы…

— Сорок рублей, девочка…

— Чего сорок?..

Тоня так и не поняла, что это ей втолковывает обнимающий мужчина, только почему-то выкрутиться из ненавязчивых объятий никак не получалось. Тоня решила было поддасться и уйти, куда ее звали, узнать тайну этих сорока рублей, но тут Лизка выкрутила ее из теплых и надежных объятий, и мир начал стремительно улепетывать из-под ног, брюзжать голосом Якова над ухом, заволачиваться сиреневой дымкой, в которой только так хохотала кружившаяся на люстре Ле Мортье, мотая каблуками перед самым Тониным носом.

— Ты опозорила меня перед знакомыми, — сквозь зубы шипел Яков, глядя на нее из темноты экипажа, с параллельной скамьи. — Я не ожидал, что ты можешь вести себя так… разнузданно. И я не имею никакого желания брать тебя с собой в следующий раз.

Тоня молчала, мутно глядя куда-то вперед, в черноту между сюртучным плечом Якова и голым плечиком Сони. Потом заметила, как Яков, отчитывая ее, тискает колено сидящей рядом девушки. Ей стало противно, и она перевела взгляд за окно, где пустынно синела ночная темень. Сейчас бы вспомнить, что было в кабаре, не случилось ли чего-то непоправимого, не надо ли срочно бежать к лекарю при пансионе, не пахнет ли от нее дымом и табаком и где осталась маленькая сумочка с рюшами и перчатками. Тоня привалилась лбом к холодному стеклу и попыталась выгнать из головы любую мысль, но ей не удалось: тревога, тревога, тревога. Чьи-то руки легли на талию, поглаживая, отвлекли на миг, и она не стала их скидывать и даже оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это делает: Лиза или Яков.

Потом мягкая ладонь скользнула в рукав платья, примяла грудь, и Тоня нервно выдохнула. Мягкая ладошка. Женская. И Яков бы никогда не позволил себе такого. Наверное, он прекрасно знал, что никаких нежных чувств Тоня к нему не испытывает: ей просто нужен дружок, чтобы сопровождать в подобные места. Да и ему она нужна только как лишний элемент образа: красивая балерина, «гимназисточка», как он ее представлял друзьям. Только никакой гимназистской она не была. И от этого тоже стало противно.

Ладонь Лизы мяла, гладила, тонкие пальцы пощипывали и выкручивали, и Тоня ненадолго отвлеклась от вязких мыслей. Стекло запотело от ее дыхания, а дыхание Лизы жгло затылок. Потом Яков приоткрыл окошко, и в салон дохнула холодным воздухом. Тоня вздрогнула и села прямо, испуганно отпихивая руку хористки. Та хмыкнула и тоже повернулась к окну. В голове Тони щелкнуло, что надо бы приласкать в ответ: наверняка, Яков только этого и ждет, как и сама Лиза, и это было бы уместно, пикантно, скандально… Тоня снова отвернулась к окну и притихла.

От экипажа до дверей пансиона ее провожала все та же Лиза. Ее тяжеловатое лицо с крупными зубами за узким стежком губ было задумчивым.

— Лиза?.. — Тоня немного закинула голову. — Ты не видела… я ничего не?..

— Не-а, — не потребовала дополнительных объяснений Лизка. — Все время на виду была, только тот тебя увести хотел, но мы сами уже уходили. Считай, тебе повезло.

— Как всегда, — бледно улыбнулась Тоня.

И в который раз напомнила себе, что однажды удача закончится, и тогда… Думать об этом не хотелось. Ни о чем думать не хотелось. И оставалось только порадоваться, что хористка в самом деле приглядела за ней и успокоила. Тоня обернулась у самой двери, долго глядела в тяжелое невыразительное лицо, а потом благодарно, но механически поцеловала липкие от помады губы. Лиза равнодушно похлопала ее по талии и вернулась к экипажу.

Мадам Сигрякова, конечно, не ложилась спать. Как она могла? Старое сердце едва не остановилось, когда негодная воспитанница не явилась к восьми, в десять часов был распущен звон по всем жандармериям, а в двенадцать бедная мадам, выпив для успокоения несколько чашек чая из мелиссы, пришла в парадную дожидаться нерадивую подопечную. И теперь на ее лице странно мешалось сострадание, облегчение и глумливый восторг.

Тоня, пошатывающаяся, с размазанной по губам помадой, потекшей тушью и голыми плечами, предпочла вцепиться в стул и молча выслушать все нотации. Все крики и страшания. Голова раскалывалась от боли, но она терпела.

— …ну так что же, госпожа Люричева?

— Простите?.. — Тоня подняла голову и с трудом разлепила веки.

— Я спрашиваю, — терпеливо и едко повторила мадам Сигрякова. — Я спрашиваю, может, вам вовсе и не нужно наше училище? Вы так самозабвенно предаётесь… подобным забавам, отплясываете по кабаре, задрав юбки…

«Знает, старая грымза», — обессиленно сообразила Тоня. И откуда она все всегда знает?..

— …что, может, вам будет лучше покинуть нас?

Тоня напряглась и сжалась. Госпожа Сигрякова очень редко заговаривала об уходе из пансиона, и Тоня знала, что такие слова не просто пустой звук, как обычные нотации. Если говорят об исключении — дело дрянь. Значит, допустимый лимит нарушен. Она понимала, что являться в первом часу ночи, когда общий комендантский час — восемь, очень плохо. Знала, что приходить со следом белого порошка на платье — ужасно. Знала, что если бы на ее шее нашелся хотя бы один засос — ее бы точно выпнули, а это означало смерть. Если повезет.

Но ведь гуляли и употребляли все, а у Васьки Солженовой даже был любовник. Не дружок, как у всех, а настоящий любовник. И шелковое белье, иногда мелькающее из-под пачки, и вечернее платье с голым бедром. Но, наверное, госпожа Сигрякова за что-то невзлюбила именно маленькую Тоню Люричеву, вцепилась в нее, как репей, и не желала отпускать.

— Нет, — Тоня замотала головой. — Я не хочу уходить. Валентина Альбертовна, я ведь правда живу балетом. Я…

— Вы третий раз поете мне одну и ту же песню! — мадам Сигрякова хлопнула по столу ладонью. — И я каждый раз вас прощаю, а вы отправляетесь пропивать свой талант по притонерам, пачкать свою чистоту о руки всяких Эдуардов и Джеймсов, — Тоня испуганно съежилась, — и позорить всех нас! Сколько можно мне прощать ваши загулы, Люричева?!

— Я клянусь, что это было в последний раз, — Тоня сжала ладошки в острые кулачки, не отрывая взгляда от выделившихся венок и сухожилий. Она каждый воскресный вечер обещала себе: никогда. Но потом приходила весточка от Якова, и… — Никогда больше.

— Вы уже клялись мне, госпожа Люричева, — грозно вещала мадам Сигрякова. — Вы и рыдали передо мной, и умоляли, и грозились, и я дважды прощала вас. Но когда история повторяется в третий раз…

— Валентина Альбертовна, я утоплюсь, — тихо проговорила Тоня, не поднимая глаз от сжимаемых и разжимаемых кулачков. — Меня из дома выгонят.

— И вы снова мне угрожаете!..

Раздался визг. Мадам Сигрякова смолкла, поднимая голову и прислушиваясь. Тоня тоже притихла, затравленно молясь, чтобы кто-нибудь отвлек их, зашел, объявил о чем-то ужасно важном, заставившем начальницу пансиона забыть о нашкодившей воспитаннице.

Прошла минута, может, полторы, мадам Сигрякова насупилась, переводя грозный взгляд на съежившуюся девушку, вздохнула и ничего не успела сказать. Дверь отворилась, и внутрь ввалился запыхавшийся привратник.

— Девица одна повесилась, вторая застрелилась! Или ее застрелили, не знаем…

— Что? — госпожа Сигрякова уронила перо, которое до этого крутила в руках. — О чем вы, Игорь?

— Пансионерки две, — объяснял привратник, тяжело дыша. — Одна в подвале, застрелена. Вторая на верхнем этаже повесилась. Я тела не трогал, точно не знаю, жандармов уже позвали. Одна в подвале…

Мадам Сигрякова встала, оправляя платье, держась необыкновенно прямо и сухо. Только лицо у нее стало совсем белым, рыхлым, как комок мокрой газетной бумаги. Не глядя на Тоню, она бросила:

— Идите в комнату, госпожа Люричева.

Тоня кивнула, только чужому вмешательству она уже не шибко радовалась. Ей стало страшно, и она испугалась: как бы это была не Настя. Она на миг представила, что сейчас войдет в свою спальню, а там, на фоне окна, будет раскачиваться настин труп, только вместо ее простоватого лица на нее взглянет разъеденная трупной гнилью маска певицы Ле Мортье…

— Ты чего так поздно, Тонь? — Настя сидела на кровати, обняв ноги, и при виде соседки встала в полный рост. — Жуть такая, кричат, бегают, и ничего…

— У нас кого-то убили, — произнесла Тоня. Глядя в чужое лицо, чистое, еще совсем детское, она ощутила усталость. Смертную. Вытягивающую жилы и забивающую голову усталость. — Ох, Настя…

Тоня нетвердо прошла к кровати, упала лицом в подушку и затихла. Очень хотелось наркотиков. Хоть каких. Но в пансионе их не хранили, и пришлось бессильно грызть подушку под Настины причитания. Кажется, на улице шумели: по мостовой стучали копыта коней, гремели колеса, перекликались голоса. Но, может быть, это только остатки ядов гуляли в крови. Тоня до боли сжала в пальцах кусок надушенной простыни.



В темноте под веками проплывало гнилое лицо Ле Мортье. С высунутым распухшим языком, оно лихо отплясывало в зеленоватой пустоте — только веревка весело извивалась над ней, дрыгаясь в такт заводной джиги.

Часть 2

Утром, умываясь и натягивая темные полупрозрачные чулки, Тоня увидела желто-синее пульсирующее болью пятно на коленке. Вздохнула, не находя сил ни на возмущение, ни на злость. Только отчаянье, давящее с самого пробуждения, усилилось. Яков до синяка пережал ей коленку, ни за что, просто так. И теперь огромный лиловый синяк будет болеть при каждом балетном па, но этого мало. Каждая дура — а хуже того, госпожа Сигрякова, — сможет полюбоваться на это. Тоня прикрыла глаза, обессиленно откидываясь на стенку и безвольно опуская руки. Голова болела, под языком было сухо, тело казалось ватным, тяжелым. И она совершенно не знала не только о том, что делать с чулками. Она понятия не имела, что делать с жизнью.

— Ой, Тонечка, ты где так умудрилась? — жалостливо вопросила собранная и немного растрепанная Настя.

Никогда не получалось у нее выглядеть вылощено и изящно. Но сейчас, Тоня знала точно, ей следовало позавидовать Настиному виду.

— Упала. — Голос прозвучал чужим и равнодушным. Хриплым. Тоне стало противно. — У тебя нет запасных чулок? Только плотных.

— Есть, но они же тебе велики будут, — виновато пролепетала Настя. — Слушай, Тонь, а если я дам тебе иголку и нитки? Может, заштопаешь свои?

— Ладно, — Тоня снова почувствовала глушащую пустоту. И почему она не могла сделать этого раньше?

— Вот и хорошо, — обрадовалась. Настя. — Я тебе с завтрака яблочко принесу, хочешь? Целых два?

— Одного хватит, — Тоня приняла в дрожащие руки иглу и нитку.

Она управилась с чулками как раз к концу завтрака и помчалась вниз, в зал. Вдоль длинных зеркальных стен уже строились балерины. Одни только натягивали пуанты, другие уже тянули ноги. Тоня устроилась в дальнем углу, куда реже всего проходили педагоги, и, усевшись, стала судорожно натягивать пуанты. Было больно и туго с непривычки. Резко, быстрее-быстрее растягиваться — еще больнее. До слез и шипения, а по-другому нельзя было. Она сама виновата: отдыхала два дня подряд, даже носочков не потянула. «И заслуженно, заслуженно», — ругалась про себя девушка.

Музыка в это утро не заиграла. Начищенные инструменты горбились под пыльной парусиной, зато госпожа Румянова строго держала счет — лучше любого барабанщика. Она проходила вдоль белых девичьих соцветий, щурилась, поджимала губы и у каждой находила недостаток. Ровнее. Выше. Мягче. Тонкий стек в ее костистых руках никогда никого не бил — и все равно внушал трепетный ужас девочкам помладше. Они подчинялись беспрекословно. Тоня морщилась.

Кроме госпожи Румяновой в зал никто не явился. Пока она проплывала к одной стене, у параллельной разгорались сплетни и разговоры, можно было схалтурить. Но если грозная мадам оказывалась рядом, приходилось выжимать из себя все и больше. Тоня уголком глаза следила за приближением величественной наставницы, хмурилась и думала о том, что можно бы грохнуться в обморок и не позориться.

Дверь в зал отворилась, и девчонки повскидывали головы. «Прокурор… прокурор… прокурор…», — в едва различимом шепоте Тоня уловила одно слово. И, хмурясь, поглядела на сутулый силуэт в длинном плаще и широкополой шляпе. Рядом с ним сдержанно выступала мадам Сигрякова. Она широким жестом обвела всю залу, кивнула на выход — мол, не уйти ли нам? Прокурор мотнул головой и, небывало громоздко для этих мест выступая сапогами, вышел вперед.

— Ничего страшного, девочки, — объявила мадам Сигрякова.

— Тянемся, тянемся! — прикрикнула, хлопнув себя по коленке стеком, госпожа Румянова.

Закованные в пуанты стопы взлетали вверх. Перекатывались под нежной кожей стальной крепости мышцы. Госпожа Румянова мерно считала, командовала новые позы и упражнения, а прокурор шел вдоль все тех же изящных букетов: белые, синие, розовые платья, атласные ленточки, летящие вслед за разбитыми потрепанными пуантами.

Тоня старалась ни на кого не смотреть. Нынче наркотики пользовались все меньшей благосклонностью у медиков и жандармов, и она помнила, как одна женщина в «Сиреневом восходе» сказала ей, что «эти сволочи нашу сестру издалече видят: по глазам чуют, как гончие по кровавому следу». С тех пор у нее и появилась привычка прятать глаза от блюстителей закона. Точно они могли всю душу вытянуть через ее прозрачные глаза, всю подноготную выпытать и весь воздух выдышать. Тоня их не любила, хотя никаких проблем с законом иметь не могла. Явных проблем.

— А это наша гордость, — мягко вещала Сигрякова. — Антонина Люричева, очень многообещающая барышня…

— Имела она близкие отношения с покойной Солжениной?

— Нет, девочки почти не пересекались…

«Васька умерла», — вздрогнула Тоня. А потом сообразила, что вопрошающий голос принадлежит вовсе не мужчине. Приятное женское контральто, сильно сдерживаемое, так что Тоня еле различила вопрос. Она подняла побледневшее, мокрое от пота лицо и взглянула прямо в глаза следовательницы.

— Попросите тоже зайти ко мне после занятий, — сонный, обманчиво-ленивый взгляд скользнул по Тоне и перешел к следующей девушке.

«Это она, — Тоня продолжала тянуться, морщась от боли, кривясь, выкладывая всю себя, чтобы отвлечься от мыслей. — Это точно она. А Ваську убили… и зачем-то нужна я…»

В коридоре у кабинета, который заняла следовательница, жались на лавочках вызванные мадам Сигряковой девушки. По большей части они были выпускницами: либо из Васькиной группы, либо из смежной. Лица у них, хотя и юные, выглядели усталыми и осунувшимися, движения томными и излишне нервными. Тоня сразу поняла: кокаинетки. И тем обиднее стало, что и она среди них — хотя на год младше и, вроде бы, куда свежее.

Тоня стояла, подперев стенку лопатками, и тянула гудящие от боли ноги. Краем глаза она следила за тем, как в кабинет по очереди заходят и выходят: Анфиса Редина, Александра Кручева, Ангелина Зельц. Даже в скромных ученических платьях они двигались изящно и легко, точно бутоны на воде. Плыли, гордо неся осунувшиеся лица с замазанными под глазами синяками, в каждом плавном движении храня нервозность и желание затянуться. Готовые примы на сцену далекого Мариинского театра. Только вот лучше Васьки никому из них не стать…

Саша вышла заплаканной, подбитой. Ангелина, шедшая в очереди за ней, тоже сбледнула. Но выпустили ее, облегченную и еще более изящную, чем обычно, через пару минут. Сашу держали почти полчаса.

Тоня сглотнула и выпрямила спину. Откинув голову, полуприкрыв глаза, внушив каждому шагу пружинистость и легкость, она подошла к двери. Насквозь театрально повернула ручку. Зная, что двигается сейчас ничуть не хуже старших товарок, вдруг осознала, что выглядит после вчерашнего еще более потрепанно. «Потому и отметили, что выглядишь, как блядь испитая, только потому и позвали, дура чертова, тебя и не вспомнят больше, такую…»

Тоня зажмурилась и затворила за собой дверь, складывая руки на животе. Свет из окон во всю стену бил по глазам. Девушка ощутила себя маленькой и жалкой, прикрывая заслезившиеся глаза ладошкой и отступая к двери. Холодное дерево неприятно обожгло голые лопатки.

— Тошенька?.. — следовательница вышла из-за стола. — Здравствуй.

Тоня подобрала плечи и затравленно поглядела на высокую женщину в мужском костюме.

— Здравствуйте, — Тоня стало стыдно за голые плечи и видные до колен ноги. Ведь было же время переодеться… — Извините.

— За что? — женщина недоуменно вскинула брови. — Тоша, садись, хорошо? Я допрошу тебя чуть позже, сейчас… я хочу поговорить.

— Как скажете, — Тоня ощутила, как семенит маленькими шажочками, и заставила себя сделать шаг шире и тверже. Не вышло. — Вы по делу об?..

— По нему, по нему, — рассеяно заметила женщина, оставаясь за спиной Тони и укладывая руки на спинку кресла. — Как ты живешь, Тошенька?

— Нормально, — девушка закинула голову, глядя в чужое лицо. Оно стало острее и холоднее, и на подбородке появился расплывшийся, будто чернильное пятно, шрам. — Занимаюсь вот…

— Я рада, что ты не бросила балет. Героин?

Тоня вздрогнула и испуганно прижала тонкие запястья к коленям.

— Н-нет… я не колюсь.

— Руку.

Тоня распрямила голые локти, прижмурилась. Там все было чисто, почему же тогда так страшно?..

— Кокаин? Опий? Эфир? Морфий?

— Я морфий не…

— А остальное всё да, выходит?

— Но ведь все да! — Тоня чуть не заплакала. — Почему ты так?.. Вы.

— Я просто спрашиваю, — голос снова стал тихим и медленным, спокойным. — Извини, Тошенька. Любовник?

— Н-нет, — девушка обняла себя за плечи и мотнула головой. — Совсем нет.

— Яков Михайлович Даров?

— Он просто дружок, — Тоня сморщила нос. — Я… нет, ну нет же.

— Алкоголь?

— Не-а, — Тоня почувствовала усталость. — Очень редко.

Ее расплывчатое и неполноценное «нет» выглядело еще ущербнее. И какой она предстает перед глазами бывшей подруги? Раздавленным жуком, агонически дрыгающим лапками в попытке доказать: «я же не плохая, посмотри! Я немного неправильная, но это исправимо, я же хорошая…» А переломанные ножки валяются вокруг и уже даже не дрыгаются.

Длинные пальцы следовательницы барабанили по спинке кресла. Тук-тук-тук. Это действовало на нервы. От ее рукавов пахло дорогим французским парфюмом: не то мужским, не то женским. Тоня расчихалась, а потом заплакала.

— Ну, ну… — следовательница пихнула в ее руки платок, и Тоня ойкнула. — Твой это, твой. До сих пор ношу.

— Л-лестно, — Тоня вытерла глаза и благодарно приняла из чужих рук стакан с водой. Выпила залпом. — Я… ты меня в убийстве подозреваешь?

— Я в тебе жертву подозреваю, — хмыкнула следовательница, усаживаясь бедром на стол и доставая набор для складывания самокруток.

Белые, ловкие пальцы. Мерные движения. Крышечка портсигара отливала глубокой мраморной чернотой, а золотая гравировка дразнила алыми всполохами и притягивала взгляд. Тоня чуть успокоилась.

— Почему я?..

— Ты сейчас не поймешь, — рассеянно откликнулась женщина. — Соседка по комнате есть? Чтобы не расставались. Вообще. И… никаких гулянок.

— Но я не гуляю!..

— Насколько я знаю, ты только вчера притащилась сюда в час ночи из кабаре «Сиреневый восход», — следовательница затянулась и блаженно прижмурилась.

— Среди недели я никуда не сбегаю, — насупилась девушка. — Меня же просто не выпустят за ворота.

— А лаз в конце сада? — следовательница приоткрыла один глаз.

— Какой лаз?..

— А тот самый! — женщина круто спрыгнула со стола и в два шага приблизилась к съежившейся Тоне. — Через который вы, дуры малахольные, лазаете в притонеры и накуриваетесь до одури, а ваши мадамы Сигряковы и Румяновы покрывают и даже не удосуживаются этот лаз заделать!..

— Я даже не знала ни про какой лаз! — взвизгнула Тоня, впиваясь в ручки кресла и шарахаясь от кричавшей на нее женщины. — Я клянусь тебе!

Следовательница выдохнула и отступила.

— Ты общалась с Василисой Солжениной? С Жанной Сморгуловой?

— Васю я часто вижу, но мы никогда не пересекались, — Тоня все не могла прийти в себя и нервно комкала в кулачке платок, который сама много лет назад вышивала алыми нитками. — Последнюю вообще не знаю.

— Она была подругой Солжениной и повесилась примерно в то же время, — следовательница задумчиво перекидывала самокрутку из одного уголка рта в другой. Оборвалась и перевела взгляд на Тоню: — Еще раз спрашиваю. Нет ли мужчины, который желал бы причинить тебе вред? Любовник, отвергнутый кавалер?

— Не-а, — Тоня снова промокнула глаза. — Ну пожалуйста. Не пугай меня.

— Я с тобой просто разговариваю, — огрызнулась женщина. — У тебя есть оружие?

— Н-нет, никакого. — Потом гордо вскинула голову: — Можете обыскать.

— Нет, я тебе верю… — следовательница подошла к ней и посмотрела прямо в глаза, так что Тоня опять съежилась. — Послушай меня внимательно. Сейчас чередой идут убийства… или самоубийства, но эту мою теорию никто пока не разделяет. Жертвы — артистичные молодые девушки, таланты, но разъеденные грехами, нередко больные сифилисом, терпящие разрыв с любовником, спад таланта, все — имеющие наркотическую зависимость. Как ты понимаешь, ты в зоне риска. Очень сильно в зоне риска. Поэтому ни на миг не оставайся одна. Ни в коем случае. Понимаешь?

— Но я же совсем не такая, — Тоня все-так подняла глаза. — Я не похожа на Ле Мортье, или Ваську. Я… я же другая.

Следовательница хмыкнула: она не верила. Вернувшись к столу и больше не глядя на девушку, принялась перебирать кипы бумаг.

— Ты можешь идти. Позови следующую.

— Алевтина? — Тоня подошла к столу и, расправляя складочки, уложила на него платок. — Прости, что не ответила на то письмо. Я скучала.

— Следующую, — равнодушно произнесла следовательница.

Тоня стояла, не двигаясь, а по щекам тепло и солоно ползли слезы. Она сама не знала, почему не может просто встать и уйти. Почему вдруг до боли желает остаться с этой женщиной рядом и объяснить, что она в самом деле не стала такой, как все эти женщины. Что ей далеко до Васьки. Что она просто немного заигралась: ей просто не хочется сидеть на мучительной диете, хочется расслабиться — совсем чуть-чуть, правда, отдохнуть, повеселиться. Не более.

— Аля?..

— Иди сюда.

Тоня охотно шмыгнула к поднявшейся женщине, уткнулась мокрым лицом в замшевый лацкан, прижалась. В груди стало спокойнее и тише. Она знала ее так давно — эту угрюмую храбрую женщину — но почему-то совсем о ней не вспоминала. Наверное, чтобы не скучать так сильно.

— Ты доучилась, значит… И серьезное дело поручают. Ты… ты такая молодец, знаешь?

Голос дрожал и прыгал.

— Никакое оно не серьезное, — хмыкнула Алевтина куда-то в Тонину макушку. — Еще одно звено в неразрешимой загадке, которую нужно просто переждать.

Тоня потерлась носом и сцепила руки на чужой пояснице. Ей было все равно на убийства и загадочное дело. Она промолчала, не зная, что сказать, но ей было спокойно и она не спешила вырваться из объятий.

— Ты можешь ночевать у меня, — поглаживая Тоню по голым лопаткам, предложила следовательница. — Тогда я точно буду знать, что ты в порядке.

— Угу, — Тоня почувствовала, как ее отстраняют, и вцепилась крепче. — Ну подожди, хоть минуточку, пожалуйста. Мы так давно не виделись, я просто не могу тебя отпустить.

— Ты могла бы просто ответить на мое письмо, — в голосе лязгнуло что-то нехорошее, и Тоня опасливо отступила. — Там ждут другие девушки. Приходи ко мне вечером, хорошо?

— Хорошо… — голос жалобно дрогнул. — Только… мы же ничего такого не будем?.. Не думай обо мне хуже, чем есть. Пожалуйста.

Не дожидаясь ответа — Тоня его попросту боялась — девушка вышла, кивнула следующей девице, имени которой не знала, и поплелась на кухню. Она была голодна. Перехватить принесенное Настей яблочко ей не удалось, и от слабости кружилась голова. Кажется, Тоня дня полтора ничего не ела.

На кухне наверняка возилась целая куча народа. Ее бы просто не допустили до еды. Зато в кладовой могло заваляться что-нибудь съестное, и там вполне могло никого не оказаться. Тоня спустилась по узкой лесенке в холодный погреб, передергивая голыми плечами, толкнула дверь кладовой.

«Дура, — девушка зажмурилась, чувствуя, как удушье схватывает горло. — Дура чертова, курица…»

На столах лежали накрытые парусиной тела. Тоня замерла, исступленно глядя на синие искореженные пятки балерин, на всхолмие коленок. Она была рада, что не может разглядеть лиц.

Только тел было не два — три. И последнее, вздрогнув, село, сдернуло с лица белую простынь и улыбнулось сползающей по косяку двери Тоне. Ле Мортье сидела на продуктовом столе, и голая грудь свисала на грязные от сырой земли простыни. Из соска, извиваясь, выползал жирный белый червь. Тоня заплакала и закрыла лицо руками.

«Слава такая изменчивая штука, детка. Но на том свете нам могут пообещать стабильность. Неужели ты не хочешь, детка?»

Тоня замотала головой, вслушиваясь в шлепающий звук шагов по каменному полу, а потом ее со спины схватили за плечи, и испуганный голос Алевтины заорал на ухо:

— Тоша! Тошенька, черт возьми, что случилось?

— Не бросай меня, — Тоня впилась в чужие руки, растрепывая ногтями замшу и задыхаясь от слез. — Только не бросай меня, умоляю тебя! Я не знаю, не знаю, не знаю, это все она…

Тоня прикусила язык. Зря она сорвалась. Сейчас ее начнут допрашивать, не выводя из склепа, в котором воспаленному мозгу так легко чудятся чудовища. Вот и сейчас, Тоня точно знала, если она поднимет голову, то увидит сползающую с гнилого мяса кожу лица, крупные тяжелые серьги в ушах, а не лицо Алевтины. Но она знала, что это только Алевтина, и потому не верила трупному гнилому запаху.

— Идем, Тошенька, нет никакой ее, — следовательница за талию прижала девушку к себе, позволяя спрятать лицо в своем плече. — Хлористого цинка надышалась, и все. Так бывает.



Тоня не понимала смысла слов, она только чувствовала, что ее вытягивают наверх, к солнцу, из стылого склепа, где в темных туннелях извивалось змеиное тело Ле Мортье, а Васька Солженина раскачивалась на висельной веревке, щеголяя шелковыми подвязками и вздувшимися от уколов венами.

Часть 3

— Я не могла пробыть там полутора часов, — Тоня поглубже опустилась в воду, глядя на нервно ходящую от стены к стене Алевтину. — Это же… минутное дело, ну. Я едва вошла.

Следовательница прошагала к ванной, уселась рядом на колени и погладила голое Тонино плечо. Та доверчиво прижалась щекой к чужому запястью, прижмурилась. Алевтина вздохнула.

— Тебе стало плохо, ты потеряла сознание. И не заметила, как прошло столько времени.

— Почему ты пошла за мной?

— Я… — следовательница закусила губу. — Мне стало тревожно за тебя, и я послала ординарца. Но он пришел ни с чем. Я стала искать тебя сама.

— Спасибо тебе, — Тоня не знала, как Алевтина к этому отнесется. Но она в самом деле была ей благодарна. Губы мягко прижались к бледному крепкому запястью, чуть солоноватому, теплому. — Не бросай меня…

— Не брошу. — Алевтина хмыкнула. — Ты в самом деле легко можешь стать следующей жертвой. Я не отпущу тебя.

Потом Тоня выбралась из воды, рдея щеками и прикрывая грудь рукой, а женщина закутала ее в собственный шелковый халат. Тоня, шлепая босыми стопами, подошла к креслу и с ногами забралась в него. Стесняясь покалеченных балетом стоп, она накрыла их краем халата.

Тоня чувствовала, что после ванны и чужой заботы ей стало лучше. Халат был мягок, Алевтина — участлива и добра. Глаза понемногу слипались от усталости, и девушка стала проваливаться в дрему. Перо в руках Алевтины скрипело, шелестели бумаги, и горячий оранжевый закат пылал в окне. «Как только закончится это дело, я никогда больше не пойду в кабак. Никогда не вдохну ни грамма. И все будет хорошо. Я еще стану знаменитой примой, и Аля будет встречать меня у выхода из театра с большой охапкой роз…»

Потом Тоню разбудил стук в дверь, и ей стало смешно и горько. Кого она обманывала? Даже мадам Сигрякова, хоть и отпирается, в молодости принимала немного, чтобы держаться в тонусе. Куда до ее выдержки и чистоты самой Тоне?..

— Алевтина Витальевна, — мадам Сигрякова маячила в дверном проеме с примусом в руке. — Еще две девушки пропали. Тоня и…

— Тоша у меня, здесь, — лицо мадам Сигряковой недоуменно вытянулось, но в глазах мелькнуло облегчение. — Вторая девушка?

— Елизавета Скворцова, она не из нашего пансиона, из смежного, но…

— Мне надо выйти. Присмотрите за Тошенькой, если она разволнуется — в столе лекарство.

— Конечно, но…

— Благодарю за понимание.

Мадам Сигрякова вошла в комнату и замерла над Тоней, устало глядя на съежившуюся девушку.

— Ради Бога, скажи, что ты ни в чем не замешана, Тоня.

— Нет-нет, — девушка замотала головой. — Просто я… Мы с Алевтиной в детстве дружили.

— Ты и сейчас в детстве, — устало вздохнула мадам, опускаясь в кресло напротив.

— Я… я пропустила завтрак, мне было голодно, и я спустилась в кладовую, — Тоня твердо решила быть честной. Чтобы все вышло просто. Чтобы все вышло правильно. — Там надышалась той штукой, которой обрабатывают трупы, и потеряла сознание. Аля… Алевтина Витальевна нашла меня. И вот, я здесь. Валентина Альбертовна?

— Да, Тонечка? — утомленно спросила мадам.

Не дожидаясь ответа, она прошла к столу Алевтины, достала бутылочку с лекарством. Из серванта у дальней стены женщина вынула рюмку, бутылку ликера и, смешав с янтарной жидкостью пару капель успокоительного, опрокинула в себя.

— Что за дело-то, Валентина Альбертовна? Как так… Что Вася, и эта девушка, Жанна…

— Вы… вы все сбегаете, — мадам Сигрякова нахмурилась, опускаясь в кресло. — Так всегда было. Мы с Аллой сдерживаем вас изо всех сил, но разве можно?.. Оказывается, в заборе в дальней оконечности сада не достает прута. Кто-то просто выпилил его, и таким тоненьким девочкам, как вы, легко было проскользнуть в образовавшийся зазор… Разве ты сама не?..

— Не-а, — Тоня грустно мотнула головой. — Аля меня уже спрашивала, рассердилась, когда я ничего не смогла сказать.

— Госпожа следовательница, — мадам Сигрякова сморщилась, — вырыла все скелеты на заднем дворе — я образно, Бога ради не подумай чего дурного… — допросила меня о всех девушках, их друзьях, пристрастиях и отдыхе. Мне кажется попросту некультурным так лезть в личные дела. Тем более покойной Васеньки…

— Этого требует следствие, — заметила Тоня.

— Я понимаю, но все же… — женщина устало махнула рукой. — Госпожа следовательница пришла в выводу, что если преступление и совершенно кем-то, то женщиной. А сама вместо того, чтобы искать убийцу, ищет доказательства суицида. Мне кажется, что это нелепо, но я не в силах ничего предпринять. Она утверждает, будто щель в заборе слишком узка для мужчины, а на пороге кладовой найдены волокна шелковой ткани.

— Кто-то покидал подвал в спешке? — предположила Тоня.

— Да, и Алевтина уверена, что это была легкая девушка. Я… я не знаю, что и думать, но неужели это не мог быть забредший сюда пьяница? Негодяй?

В голосе мадам Сигряковой звучала смертная усталость.

— Но пуль не найдено, хотя след явно от пули, и края раны холодные. Почему я должна знать эти подробности?.. — мадам тяжело вздохнула. — И все так запутано, так сложно, и во все свои изыскания госпожа следовательница посвящает меня, общественность и жандармерию. Зачем, спрашивается?..

— Вы сказали, пули не было?.. — Тоня ощутила, как внутри все обрывается и холодеет. — Как у Ле Мортье?

— Кто это?

— Неважно, — Тоня откинула голову.

Ей было страшно. «Молодые талантливые девушки». И стылый труп Ле Мортье, кольцами обвивающий ящики с продуктами, сочащийся, как жидкость, наверх, к ней. Тоня обхватила горло руками, чувствуя, как начинает задыхаться. Она боялась. Ей казалось, что за ней следят. Что тянут руки, клыки, когти, хвосты. Ей хотелось плакать.

— Тоня!.. — мадам Сигрякова подскочила с места.

Распахнулась дверь. Тоня, уворачиваясь из-под рук мадам, кинулась на грудь к Алевтине. Она сама толком не знала, зачем, почему — надежнее. Только под руками Али в самом деле стало спокойнее. Уютнее. И слезы снова поползли по щекам, и ломко подогнулись ноги.

— Елизавета Скворцова, убита во второй половине дня, огнестрельная… впрочем, нет, края раны не обожжены. — Алевтина выдохнула, поглаживая Тонин затылок. — Убита выстрелом в грудь. Пули не обнаружено.

— Аля? — Тоня медленно подняла голову, глядя в чужое лицо, на растрескавшийся по левой части подбородка, по щеке шрам. — А было убийство актрисы такой, Ле Мортье?

— Ле Мортье?.. Смерти? — Алевтина тоже посмотрела в лицо Тони, и в темных глазах отразилось бледное лицо, светлые волосы. — Нет. Вообще никогда о такой не слышала. Какая актриса взяла бы себе такую неприятную кличку?.. Тоня!

Она встряхнула девушку за плечи, но та уже оседала на пол. Тоне хотелось плакать. Или кричать во все горло. Не было никакой певицы. Была только смерть, и Лиза, Лизка, которая знала, как ее найдет гибель, была готова умереть и последние часы жизни предпочла провести в грязном кабачке под наркотическим угаром.

— Алечка, я ее знала. Мы виделись вчера вечером…

— С кем? О чем ты, Тоня? С Ле Мортье?

— Нет, с Лизой… она в нашем экипаже ехала до того кабака, — ликер с успокоительными каплями обжег горло и теплом разлился в животе. — Еще в дороге рассказывала про какую-то певичку, про Ле Мортье, которую нашли с простреленной грудью, а пули не было, и никто ее будто не доставал, и рана была холодная… Она знала, да? Она знала, что ее убьют… или планировала себя убить.

Тоня обняла себя за колени и затравленно поглядела в лицо Алевтины, потом мельком взглянула на мадам Сигрякову и вернулась к следовательнице. В обеих своих ладонях Тоня сжимала мозолистую сухую кисть женщины, гладила большими пальцами выступающие костяшки. Она смотрела в лицо Алевтины и хотела, чтобы та без слов поняла: «Не уходи».

— Ты сможешь подтвердить это в письменном докладе? — глаза Алевтины вспыхнули азартом.

— Я, и Яков, и Соня, наверное, она это рассказывала даже до того, как мы стали принимать…

Тоня осеклась и притихла. Алевтина стряхнула ее руки со своей руки и вернулась за стол.

— Мадам Сигрякова, мне тут принесли пару интересных вещичек. Можете вы подтвердить, что это почерк Василисы Солжениной?

— Это ее почерк, — заключила мадам, повертев в руках потрепанный листок с крупными чернильными пятнами. — Мне кажется, что читать любовные письма — это уже что-то…

— Это улики, госпожа Сигрякова, — елейно произнесла Алевтина.

— Что здесь такого уличающего?! — мадам вскипела. — Вы сами говорите, что мужчина в ту решетку не проскользнул бы!

— Заметьте, — рассуждая вслух, а не говоря с мадам Сигряковой, Алевтина вышла из-за стола. — В черновой версии письма есть очень интересный пункт, которого нет в оригинале. «Твоя похоть стала фундаментом той боли, того надрыва, которые…» и дальше расхождение. В черновике «приведут меня к смерти», в оригинале «привели к нашему разрыву». Черновик написан неровно и дрожаще, сбито, оригинал — сухо и сдержанно.

— К чему вы клоните? — мадам Сигрякова поморщилась. — Вы снова о своей теории суицидов? И что же, они себя пальцами протыкали?

— Ни к чему. Я лишь говорю, что все погибшие девушки так или иначе предвкушали свою смерть. Это не было громом средь ясного неба.

— И вы обвиняете меня, что…

— Ни в коем случае, — Алевтина виновато улыбнулась. — Я вижу в вас скорее союзницу, а не виновницу. И в данный момент слишком рано делать какие-либо выводы. Слишком много разрозненных зацепок… и никакой конкретики.

— Я бы отправилась спать, — безмерно устало заключила мадам Сигрякова. — Я старая женщина, и мои нервы отнюдь не рассчитаны на такие страсти.

— Да, конечно, не смею вас задерживать…

— Пойдем, Тоня, — мадам перевела усталый взгляд на притихшую девушку.

— Я… я тут останусь, Валентина Альбертовна, — Тоня почувствовала, как щеки заливает жарким алым.

— Среди большинства пансионерок на нее падает особый риск, — терпеливо пояснила Алевтина. — Тем более, она имела недавние связи с погибшей Скворцовой. Я бы не рискнула выпускать ее из-под надзора. Вы не против?

— Против!.. — мадам Сигрякова всплеснула руками. — Но я уже поняла, что никто здесь с моим мнением больше не считается. Спокойной ночи.

— Она меня выгонит, — жалобно пролепетала из кровати Тоня. — Ну правда же выгонит.

— Не думаю. — Алевтина прошла к столу и выложила на него завернутый в холстину предмет. Тоня любопытно вытянула голову, но женщина быстро прикрыла предмет какой-то папкой. — Она сама говорила, что ты одна из самых многообещающих… Тоша!

Тоня смотрела ей за плечо. Глухо, остекленевшим взглядом. Ле Мортье — сама смерть, гниющая и разряженная — была за ее плечом и скалилась в лицо притихшей Тони. Сквозь ее ключицы прогрызалась огромная черная крыса, но она словно не замечала этого. Ее хвост — истекающие черной смолой змеиные кольца — обвивали комод, шкаф, письменный стол и Алевтинины ноги. Костлявые руки в буро-зеленых трупных пятнах тянулись к столу. К предмету, который лежал под кипой бумаг, который Алевтина достала из-за лацкана пиджака и спрятала от всех.

— Она заберет его сейчас! — Тоня завизжала. — Она заберет сейчас револьвер! Аля!

— Никто ничего не заберет! — Алевтина испуганно обернулась, Тоня видела, что ее лицо было прямо напротив обвисших, изъеденных червями грудей Ле Мортье, но следовательница даже не вздрогнула.

Она ровно прошагала к дрожащей от холода, от ужаса, от головной боли Тоне, обняла ее за плечи и позволила спрятаться в себе, как дети прячутся в родителях

— Никого нет, Тоня, — устало проговорила Алевтина. — Ты слишком много играла со слишком опасными игрушками. И теперь пожинаешь плоды.

— Я никогда не принимала больше других, — Тоня говорила исступленно. Ее потряхивало, и она слышала краем уха, как змеиный хвост Ле Мортье шелестит по ворсистому ковру, а густая черная смола разбивается о паркет. — Аля?

— Да?

— В доме… в лечебницах для душевнобольных очень скверно?

— Ты не попадешь туда, — Алевтина устало вздохнула, укладывая девушку на кровать. Тоня машинально приоткрыла глаз и, увидев гниющее лицо у самого своего носа, глухо вскрикнула. — Тебе… что-то кажется? И оно не проходит?

— Не надо, — Тоня шептала, чувствуя тяжесть тела рядом с собой. Ей хотелось, чтобы Алевтина была ближе. Закрывала ее собой. — Я… боюсь. Очень сильно. Не уходи. Мне кажется… то, что происходит, эти смерти… я правда следующая. Она ждет меня. Хочет.

— Не уйду, — Алевтина почти до боли сжала ее руку, но Тоня была благодарна. Это удерживало ее в реальности. — Я клянусь тебе, что с тобой ничего не случится. Я… дело почти решено. Револьвер… не знаю, как ты заметила, но он все объясняет. Совсем все. Остались мелочи — долгие и сложные, но никто не навредит тебе, кроме тебя самой.

— А не навредила ли я себе достаточно?..

— Может быть. Но мы попробуем все исправить.

Алевтина целовалась точно так же, как пять лет назад. Тогда они обе были девчонками, маленькими, нелепыми, и Але еще никто не разрешал расхаживать в мужском костюме. Они целовались, сидя в беседке, держась за руки, и Алевтина наклонялась к ней, жмуря глаза. Тоня помнила эти нежные, легкие поцелуи с привкусом медовых яблок и скрипом пыли на зубах. Помнила голые коленки, стукающиеся друг о дружку, и теплое дыхание Алевтины где-то над самым ухом.

Сейчас все было так же. Мягко, вкрадчиво, совсем отлично от того, как целовались остальные. Алевтина не умела этого делать. У нее просто получалось лучше всех. Мягче и правильней. Тише и теплее. Тоня расслабилась, не сопротивляясь, не задумываясь над тем, что происходит. Ей только хотелось забыть о гниющем чудовище на второй половине комнаты, о трупах в кладовой, собственной зависимости и беспросветности жизни.

— Тошенька, как же ты похудела, — руки Алевтины прошлись по голым ребрам, и Тоня вздрогнула. — Бедная моя, светлая балерина… Это все из-за?..

— Да, Алечка, да, — голос слушался плохо. — Не говори, не надо. Я… сделаю с этим что-то, обещаю.

Тоня завела руки, обтянутые мягкой тканью халата, за голову. В бархатной темноте за закрытыми веками она ощущала смутные тени движущихся предметов: нервное трепыхание свечи на столе, наклоняющийся силуэт Алевтины, черную ползучую массу Ле Мортье. Девушка широко открыла глаза и посмотрела в лицо наклоняющейся к ней женщины.

— Я буду защищать тебя от кошмаров, — костистые грубоватые пальцы переплелись с тонкими пальцами балерины. — От горестей и от бед. От всего, что сделает тебе плохо. Только не исчезай больше.

— Не исчезну. — Тоня сглотнула и крепче сжала чужую ладонь.

Алевтина выдохнула шумно и влажно в теплоту открытой шеи, и Тоня вздрогнула, закидывая голову. Со стены сползали смолистые черные капли, а в них отражался белый овал лица, черные впадины глаз и блеск золотых серег. Девушка вскрикнула и поторопилась зажмуриться.

Алевтина целовала, проводя губами вдоль шейной жилки, оттягивая кожу и оставляя теплый, едва влажный след. Колючая ткань рубашки остро задевала грудь Тони, царапала, распаляя, и девушка ерзала, всхлипывая, водя свободной рукой по лопаткам следовательницы. «Тошенька, Тошенька». Теплотой в филигрань небольшого ушка, мочку которого уже прикусывали, оттягивали, сминали губами. «Тошенька». Столь отлично от «гимназисточки», «детки» и как еще ее только не звали. В глазах стало влажно и тепло, мутное серебро поползло по щекам, под зацеловывающие губы Алевтины.

Ладони крепко смяли талию, повели вверх, по явному рельефу ребер. Легли на маленькие острые груди, сжали, и костяшки сомкнулись на комочках сморщенной кожи. Тоня выгнулась, жмурясь и всхлипывая, сильнее вытягивая руки назад. Ей было холодно, хотелось, чтобы теплое тело Алевтины было ближе, плотнее, надежнее. А женщина на миг отстранилась — и Тоня снова вскрикнула, вслепую тяня к ней руки.

Ладони легли на обнажившуюся полную грудь. Тяжелую и мягкую, не вместившуюся в Тонины ладони. Девушка сглотнула, проводя большим пальцем по неровной поверхности ореолов. Алевтина молчала. Потом отвела чужие руки обратно, на подушки, и вжалась мягкостью груди в остро очерченные ребра, накрыла теплотой своего тела, целуя, влажно толкаясь языком в смежность Тониных губ.

Тоня не была против, когда ладонь Алевтины легла на упругий кучерявый волос в низу живота. Она только дышала шумно и царапала жесткую сюртучную материю, прислушиваясь к новым, вкрадчивым касаниям. Запоминала, какого это, когда шершавые подушечки расправляют шелковые завитки, в первый раз касаются раскрытой кожи. Приминают самый чувственный комочек, пока еще сухо, но уже достаточно, чтобы сердце заполошно пропустило удар, чтобы внизу стало жарко и тянуще. Как спускаются вниз, мягко толкаются в сухие складочки, не проникая, но добираясь до горячей влаги — как распространяют ее по всей коже, по каждому уголку. Тоня зарычала сквозь зубы, шире раскидывая бедра под чужим телом, позволяя слипшейся от смазки коже раскрыться.

Проникновение не вызвало боли. Тоня притихла, настороженно вслушиваясь в реакцию своего тела, в гулкую тяжесть над лобковой костью. Разомкнула влажные губы в стоне, когда палец вошел глубже, растягивая эластичные стенки, когда подушечка прошлась по верхней стороне, до самой глубины, откликающейся остро и сильно. Плечи Алевтины ушли из-под рук Тони, спустились вниз. Тоня на пробу уложила колени на них. От движения инородное присутствие в теле ощущалось сильнее. Тоня застонала, а потом, когда губы Алевтины накрыли ее промежность, вскрикнула. И еще раз — когда палец внутри выгнулся крючком и потянул, вжимаясь в самое трепетное, самое чувственное.

Кажется, она снова расплакалась. Уже не от страха, не от обиды, Тоня бы сама не сказала от чего. Но Алевтинины губы, мокрые, с характерным пресным привкусом, собирали эти слезы, не давали сорваться с ресниц, и Тоня успокоилась, толкаясь бедрами на ласкающиеся пальцы, выгибаясь звонким мостиком и вбирая ладонями голую грудь Алевтины.

— Светлая, нежная… — Алевтина устало упала рядом, целуя в лоб, щеки, брови — и вытягивая из-под себя одеяло, чтобы накрыть обеих. — Не больно? Я не думала, что ты…

— Не больно… стыдно, Аля, так скверно обо мне думать, — Тоня фыркнула, прижимаясь к чужой груди, грозно хмурясь и щипая мягкий бок новоявленной любовницы. Но ей было хорошо. Черный призрак Смерти растворился в горячем свете свечей, головная боль отступила, сменившись звонкой пустотой, и ей было спокойно. — Спасибо тебе. Не выгонишь?..

— Ни за что на свете, — ласково фыркнула Алевтина. — Только свечу…

— Пусть горит.

Тоня не отважилась поднять головы от чужого плеча. Она слышала. Слышала, как одна за другой падают с чешуйчатого хвоста смоляные капли.

Часть 4

— Зачем ты ушла? — Тоня сидела на кровати, обхватив колени руками и пусто глядя в комнату перед собой. Алевтина замерла в дверях, растерянно разводя руками. — Я в окно хотела броситься.

— У меня были дела… — Тоня думала, что женщина сейчас подойдет к ней. И готова была простить ее за отлучку. Но вместо этого Алевтина прошла к столу, выкладывая на него ворох предметов, затем повернула к умывальнику. — Птичка на крылышке принесла…

«А чего ты хотела, Тонечка? — девушка молчаливо глядела в спину отмывающейся Алевтины. — С чего бы ей относиться к тебе по-другому? Смазливое личико, длинные ножки — вот и вся ты. Не более. Зачем такую любить, о такой заботиться?.. Радуйся, что хоть не гонят».

Тоня вытянулась на кровати, уткнувшись лицом в подушки. Ей захотелось расплакаться. Или затянуться. Тогда бы все стало проще, она бы посмеялась над своей глупостью, решила бы все проблемы — легко, на авось. И хоть на пару минут, а все стало бы идеально.

— Ну что ты, Тошенька?.. — кровать скрипнула под весом Алевтины, и руки женщины стали мягко поглаживать голые Тонины лопатки. — Вот так вот, чистыми руками… иначе ведь нельзя, правда? Ну, что с тобой?

Тоня повернулась и, вцепившись в чужие сюртучные плечи, — а ведь под всей одеждой Алевтина была мягкой и теплой, только прятала это от всех, — тоненько расплакалась. Что она могла сказать? Что ее собственная тень пугает ее, что она боится остаться в одиночестве, страшном и глухом, непролазном, что она не верит в собственные силы и чувствует себя истрепанной, выпитой до дна? Наверное, Алевтина понимала это и так. Потому что могла успокоить этот чудовищный хор тревог и сомнений.

— Тошенька?.. — Алевтина гладила ее по плечам, целовала в щеку, ухо, висок. — Ты снова видишь?..

— Нет. Просто грустно, — Тоня перевела дух. — Не уходи, хорошо?

— Не уйду. Тоша? Я не собираюсь винить тебя, хотя мне бы следовало, — Тоня съежилась под чужим взглядом, зная, что сейчас будут говорить правду — обидную и жестокую. Но Алевтину она готова была выслушать. Даже с такой правдой. — То… те проблемы, которые с тобой сейчас происходят, исключительно последствие твоих дурных привычек.

«Дурные привычки». Тоня прикрыла глаза. Будто она была котенком, подобранным с улицы. Отмыть от грязи, вычистить от блох. Избавить от дурных привычек. Ну что же, она в самом деле такой котенок — теперь надо бы мурчать нежнее и не гадить на паркет в хозяйкиной прихожей. Иначе — снова улица, пинки прохожих… и вредные привычки.

— Если человек много пьет — приходит белая горячка, — тихо проговорила Алевтина. — Если много употребляет — то же самое.

— Но я не употребляла много! — Тоня сама не заметила, как голос поднялся до визга, а ладони сжались в дрожащие кулаки. — Если люди вокруг меня втягивали две дорожки — я всегда одну, если пили по два стакана — я один, и…

— Люди уходили из кабаре после второго стакана, — голос Алевтины был глух и спокоен. — Через месяц бросали привычку вовсе. Как давно ты обиваешь местные пороги?

Тоня глотнула воздуха и замолчала. Простая правда — а как больно, как подло бьет по самому больному. Она закрыла лицо руками.

— Это лечат, — тихо продолжала Алевтина. — В домах с желтыми стенами. Но я не верю таким врачам, и тебя туда отдать не позволю. Видела, знаю. А ты — ты сильная и справишься, если тебе немного помогут.

— Аля? — Тоня подняла мокрые глаза и внимательно посмотрела в чужое, немного сонное и абсолютно спокойное лицо. — Ты бывала в таких местах? Сама?

— Это было еще до нашего с тобой знакомства. Не волнуйся.

Тоня по голосу поняла: волноваться было о чем. Но она не стала расспрашивать: только собрала в ладони чужие пальцы и поцеловала, прикрывая глаза. Она не знала, что гложет Алевтину, зато с первого дня встречи чувствовала, что что-то ожесточает ее, ломает исподволь, делая только крепче. «Вдвоем с тобой калеки». Тоня грустно улыбнулась. Она сама, как молью плащ, изъеденная кокаином, и Аля — только черт поймет, что с ней не так. Хороши девицы.

— Переоденься, — Алевтина плотнее запахнула халат на ее груди. — Мне нужна будет помощь. Рядом с трупом Скворцовой обнаружили интересную вещичку — револьвер, выпускающий струю воздуха, достаточно мощную, чтобы пробить грудину. Судя по всему, это было самоубийство — только что-то слишком явно оно выглядит. Я буду рассуждать вслух, ты запишешь, хорошо?

— Револьвер? — Тоня сморгнула. — Но погоди, это же значит, что дело раскрыто. Ты… ты уедешь, да?

— Ну, тихо, Тошенька… — Алевтина аккуратно оттерла ребром ладони чужую слезу. — У трупа Солжениной никакого пистолета рядом не было. И кто-то выбегал из погреба. Тут еще биться и биться… Послушай, как бы скоро дело ни получило исход, я тебя не брошу. Ну, переодеваться, быстро!..

Когда Тоня вернулась, приглаженная и пригожая, довольная сама собой, в кабинете кто-то был. Тоня замерла у двери, выламывая пальцы и прислушиваясь к голосам. Приятный, мужской. Резковатые ответы Алевтины. Девушка не отважилась постучаться. Прижавшись лопатками к стене, обнимая обеими руками альбом, она глухо глядела в полуденные тени вдоль колонн. Голова была ясной, зрение не подводило ни на миг, но что-то взблескивало золотом из самого темного угла, и Тоне не хотелось думать, что именно. Закинув голову и закрыв глаза, она вспоминала яблоки, хрустящую пыль на губах, Алевтину в хлопковом платье и золотистый летний закат. Только из задворок памяти все равно наползал сиреневый дым, крупные Лизкины зубы, по-дурному, отчаянно скалящиеся из прокуренной темноты. И шелест — шелест змеиного хвоста в темной кладовой, липкие кольца, золотые серьги, покачивающиеся в отвисших мочках.

Тоня вскрикнула и уронила альбом, страницы рассыпались по алому ковру. Девушка упала на колени, подбирая листы, а в голове крутилась одна мысль: вдох, глубокий вдох, и белые гранулы растворятся, впрыскивая в кровь покой и веселье, тепло и смех. Да, ее выгонят из пансиона. Да, ей снова будут жать коленки. Да, Ле Мортье выползет из самых мрачных уголков души, вытащит низанку свежих костей, но ведь еще один вдох, и еще один — и Тоня запляшет с ней, как со старой подругой. Расплата будет — но потом, но нескоро. Как безмерно далеко от нее юной красивой Тоне, умеющей так славно плясать….

Тоня даже не стала стучать. Толкнула дверь, влетая внутрь, чувствуя, как дрожат руки, зная, что вид у нее совсем дикий. Только стоять за дверью она уже больше не могла. Никак.

— Выйдите, — Алевтина кивнула мужчине, сидящему напротив, выждала, пока он уйдет, захлопнув дверь, и совсем другим голосом спросила: — Что с тобой, Тошенька?

Тоня не ответила. Дождалась, пока Алевтина подойдет к ней, и уткнулась в чужой лацкан, всхлипывая и вздрагивая, царапая плотную материю.

— Ну, тише, Тошенька, — Алевтина оставалась спокойной — как всегда, в любой ситуации. Это успокаивало саму Тоню. — Снова оно?

— Да. Не бросай меня, ладно?.. Я ведь совсем пропаду, — шепотом, таким тихим, что Тоня сама себя не слышала. — Я так боюсь, знаешь?..

— Не брошу. Я же люблю тебя. — Алевтина обернула ее к двери и подтолкнула в плечи. — Идем, идем… Знаешь, что это был за человек? Я отправила его узнать про лоскуток ткани, оставшийся на пороге кладовой. Он бегал с этим поручением два дня, но информацию принес прелюбопытную.

Тоня, готовая разрыдаться снова, растерянно притихла. О чем с ней говорят?..

— Работа оказалась редкая и приметная — то ли нам отводят глаза, то ли убийца не отличается опытностью. — Алевтина хмыкнула. — Такую наши мастера и сами не шьют, и не заказывают. Дорогая, хлопотная. Производят ее в Туле, а продают задорого. При этом на нашем кусочке крошечный след узора остался — красная вышивка, я на нее даже внимания не обратила, слишком мало. А оказалось — тоже вещь незаурядная.

Тоня обернулась и жалобно посмотрела в чужое лицо. Ей не хотелось слушать про трупы и тульских мастеров. Хотя бы не сейчас. Но Алевтина уже взяла кровавый след — так белогрудая гончая мчится за матерым зверем, позабыв об окриках хозяина и ужасе лесов.

— Боярышниковая ветка древнего фасона. Такие шились полвека назад и стоили немало. Из пансиона никто, кроме моих людей, не выходит, так что осталось совсем немного. Понимаешь?

— Нет.

«Ничего я не понимаю, — Тоня зажмурилась, стискивая зубы. — И ты тоже ничего не понимаешь. Почему ты не видишь, как мне плохо? Почему не можешь остановиться и обнять, сказать, что все будет хорошо? Неужели не видишь, что мне плевать на это дело, что я только боюсь остаться одной, без тебя, без какой-то цели и надежды? Почему ты этого не видишь?»

— Нам осталось только прочесать, кто из пансионерок или педагогов имеет тульские корни, у кого были богатые родичи в шестидесятых годах. Потом допросить и обыскать их. Если оставленная ткань — не подлог, то пары дней кропотливой работы хватит. Но если это все-таки обманка… Заходи.

Тоня широко раскрыла глаза, оглядывая помещение, в которое ее водворила Алевтина. Светлая кухня, где еще пахло кофе и гренками после завтрака мадам Сигряковой и госпожи Румяновой.

— Садись, светлая моя, — Алевтина выдвинула ей стул, а потом села на корточки перед девушкой и взяла ее руки в свои, бережно покачивая. — Послушай. Тебе страшно, и я это вижу. Я не знаю, как тебе помочь, однако буду делать все, что смогу. Но и ты должна мне помочь, м?

Тоня почувствовала, как глаза снова становятся влажными. Она крепко сжала чужие пальцы в ответ и кивнула.

— Никогда не стой под дверью. — Глаза Алевтины были спокойны и уверенны. — Всегда заходи ко мне. Ты дороже чего бы то ни было.

Она замолчала, и Тоня торопливо кивнула в ответ.

— И не пропускай завтраки, — Алевтина мягко улыбнулась и прошла к кухонному столу.

Она прикоснулась ладонью к нескольким чайникам, выбрала самый теплый и принесла Тоне кружку. Девушка благодарно приникла к фарфоровой кромке, снизу вверх глазея на Алевтину.

— С маслом или вареньем?

— И с тем, и с тем, — Тоня опустила ресницы, чувствуя, как на теплых от чая губах дрожит улыбка. «Заботится… любит».

Теплый чай с подсохшим хлебом не бог весть какая роскошь, но Тоне было светло и радостно. Алевтина сидела напротив нее, улыбалась, стряхивая с рукавов крошки, и спрашивала у Тони о ее жизни. Рассказывала о себе. И все это звучало так, будто вовсе не прошло этих пяти лет, которые так измызгали саму Тоню и так ожесточили Алевтину. Точно они — влюбленные дети — расстались на пару недель и теперь снова сидят рядом, вместе, напротив друг друга. Рассказывали о сущей ерунде и точно знали, что больше не расстанутся, ведь ничто не стоит близости друг с другом: касания рук, встречи глаз, мягкости столкнувшихся губ. И позади — как же хотелось — не сиреневый дым притонеров, а яблочный сад, всего четырнадцать прожитых лет и безбрежная вечность впереди.

«Так легко мечтать, — Тоня улыбалась в кружку. — И так странно, что это может оказаться хоть на горсточку правдой».

— И все же, Тошенька, — Алевтина все еще улыбалась, но в тоне зазвучал ледок — отрезвивший, напугавший. — Почему ты не ответила на то письмо?

Тоня вздрогнула.

— Я…

— Ну!

— Я не знаю, — прозвучало так жалко и беспомощно, что Тоне самой стало противно. — Я боялась, что так не забуду тебя. Не перерасту. А ведь… Надо выйти замуж, я думала, влюбиться, расти, понимаешь?.. А ты мешала. Ты была… таким… таким балластом, удерживающим меня в детстве.

Тоня зажмурилась, ожидая ответа, но Алевтина молчала.

— Я не знала, о чем с тобой говорить, — девушка продолжила. — Ты писала о солнце, о наливающихся яблоках, о весенних бутонах и песнях хрустального льда. Ты… ты сочиняла мне сказки, а девушки, с которыми я учусь, рассказывали о похоти и наркотиках, о соперничестве и подлости, о жмущих туфлях и месячных, которые нынче особенно сильно грызут в низу живота. И это было ближе и реальнее. Насущнее.

Тоня облизнула губы, моляще взглянула на женщину напротив себя. Она ждала хоть чего-то, хоть одного слова — неодобрения, обиды, обвинения. Хоть чего-нибудь. Но Алевтина молчала.

— Настя нашла нашу переписку и отнесла ее мадам Сигряковой, — Тоня обхватила себя за виски, чувствуя, что сейчас снова заплачет. — Мадам пригрозила дурдомом и исключением. Она… говорила страшное. Мерзкое. О нимфомании, о том, что таких девиц нужно отдавать молодцам да с жеребцовой ретивостью — чтобы отучали. Что она напишет родителям. Что меня выгонят. Что такие всегда развратные, алчные, что мне всегда будет мало и я пойду по рукам. Я боялась, понимаешь?

— И сейчас боишься? — голос Алевтины прозвучал холодно и равнодушно. — Веришь ей?

— Какой там, — Тоня все-таки расплакалась в закрывающие лицо ладони. — Ничего лучше тебя в жизни не было, а я опять все порчу. Порчу-порчу-порчу…

Обойдя стол, Алевтина отвела Тонины руки от мокрого лица, уложила на стол.

— Ты ничего не портишь. Я не сержусь на тебя. Я же люблю тебя, Тошенька.

Тоне было стыдно за то, что ее целуют такой: заплаканной, ватной, ослабшей. И хотелось рассмеяться, что даже такой — любят. Будто главное вовсе не внешность. Не хваленная чистота души. Не светлый образ и храброе сердце. Неужели достаточно просто того, что она есть — такая?..

Тоня крепко обнимала ее за шею, целовала и позволяла целовать себя — пока губы не онемели, а слезы не высохли. Потом она уронила руки на колени — Алевтина выпрямилась, расправляя затекшую спину.

— Аль?.. Мне нужно идти на занятия. Я… Я правда не могу пропускать. Очень быстро теряются навыки, — и, сама не зная, для чего, добавила: — А ведь это моя жизнь.

— Конечно. — Алевтина чуть улыбнулась — Можно мне посмотреть? Заодно полюбуюсь на девушек из Тулы.

И снова в обманчивой сонности зрачков мелькнул хищный кровавый азарт.

В зал Тоня пришла рано, даже слишком. До обеденного занятия было больше часа, зато Алевтина уже ждала. Она сидела в кресле госпожи Румяновой — святая святых! — и беспечно пролистывала крупную папку.

— Что это? — Тоня заглянула через плечо.

— Твоя хозяйка — мадам Сигрякова — была так любезна, что составила список учениц из Тулы. Но этот список я отдала ординарцам. Сейчас я смотрю девушек с родовитыми корнями — или хотя бы с просто богатыми предками. Ведь тульские ткани можно покупать так же, как тульские самовары. И из Петрограда, и из Сибири.

— Ты права, наверное. — Тоня кивнула и отошла к матам, раскиданным по вощенному полу.

Мышцы тянулись болезненно-сладко, от движений становилось тепло и легко. Тоня не упустила ни одной группы — пресс, ноги, руки, спина. Она чувствовала на себе взгляд Алевтины, хотя стоило поднять голову, чтобы увидеть, как та не отрывается от своей папки. Но Тоня знала, что женщине интересно, что на нее смотрят и даже любуются. Это тоже было приятно.

Когда же в зал хлынул поток учениц, Тоня была уверенна, что потеряется в их пестром сонме. Но внимательный взгляд Алевтины никуда не делся. Она смотрела только на нее — так смотрят на приму в финальной части, когда ступни почти не касаются пола, а музыка гремит свое последнее крещендо. И Тоня чувствовала, что даже повторять рутинные движения — легко. Что с таким вниманием руки движутся мягче, а восковая обязательная улыбка выходит живой и настоящей.

— Пропускать занятия непозволительно, барышня Люричева, — грозно произнесла мадам Румянова, проходя мимо. — Но принимая во внимание ваши сегодняшние успехи…

Даже такая завуалированная похвала от мадам Румяновой была роскошью. Тоня сама не заметила, как в глазах снова стало мокро — от радости, от смущения, от надежды, затеплившейся в груди. К концу занятия она ощущала себя вымотанной, уставшей. Но все равно дождалась, когда зал полностью опустеет. И в полной тишине станцевала для Алевтины — ее одной — вариацию из «Сильфиды». Свою любимую, удававшуюся лучше других: ту, где нужно было застыть на самом носочке, высоко вскинуть ногу, выгнуть руки — замереть подобием легчайшей бабочки, готовой навек упорхнуть от малейшего дуновения ветерка.

Она подрагивала от усталости, но как чарующе-приятно было упасть на колени Алевтины, обхватить ее за шею и поцеловать: глубоко, страстно, как никогда и ни с кем до. А потом все так же сидеть на ее коленях, опустив голову на плечо, слушая добрые, восторженные слова. И чувствовать, как жесткие подушечки мягко гладят голые лопатки, пересчитывают позвонки и прижимают крепче.

— Я люблю тебя, Тошенька, — голос звучал мягко и пьяняще-ласково.

— И я тебя, — веки слипались.

Все было так хорошо, но что-то шкрябало изнутри сознания, дотошно напоминало о своем существовании, но лица не показывало. Тоня только чувствовала, что у этого чего-то страшный цвет: черный и алый. И что это нечто страшное, такое, что обязательно надо вспомнить — иначе будет непоправимо плохо. Но вспомнить ей не удавалось — и она опять подумала, что совсем немного кокаина — и голова бы стала пустой и легкой.

Но нет. Нет-нет-нет. В конце концов, разве не из-за кокаина ей сейчас так тревожно и мутно? Только из-за него.

Так ведь?

Часть 5

— И — раз! И — два! Выше ножки! Выше! ВЫШЕ! — госпожа Румянова гневно прохаживалась вдоль нестройных рядов совсем юных девиц: пятнадцать, четырнадцать, одной вовсе двенадцать — совсем ребенок. Девочки отчаянно краснели, таращили глаза и тянули еще неуклюжие, не ставшие чуждо-деревянными конечности.

Группа Тони, девушки от восемнадцати до двадцати лет, тоже занимались в этом хоре. Только ее отпустили — больно хорошо она танцевала, так, что даже госпожа Румянова восхитилась. Рядом с Тоней на матах лежали выпускницы: томные, с больными лицами, но движениями такими плавными, что захватывало дух. Одна из них, Ангелина, вскидывала вверх и опускала ногу, освобожденную от пуант — на белом чулке розовело кровавое пятнышко. Взгляд из-под длинных ресниц был тусклым и равнодушным, механическим, как у куклы.

— На Садовой убили танцовщицу, — капризно поведала девушка. — Прострелили горло. Пули нет. Говорят, была красивая.

— Хватит с этими убийствами, — Саша, плоская, невыразительная, обнимала себя за колени. — Тошно уже от них.

— Вредничаешь, вредничаешь, — глаза Ангелины чуть ожили. — Пристрелили твою Ваську и все — между ног зудит, покой только снится?

— Заткнись, — Саша встала и нетвердо пошла к выходу.

Ангелина села на матах, разбитая, растрепанная, и проговорила вслед:

— Зря она своего Володьку бросила. Все равно тебе ее с кем-то делить, но лучше уж с ним, чем со смертью.

Саша не ответила, только ссутулила плечи, будто подбитая. Тоня рассеянно и растерянно слушала этот разговор. Вот, опять… про танцовщицу она уже знала: Алевтина еще вчера сокрушалась над нерешенной загадкой. С воскресенья прошло четыре дня, девушки шумели в предвкушении выходных, а Алевтина бессильно билась. Перебирала всех, связанных с Тулой, всех, у кого были богатые родичи — но это было поиском иголки в стоге сена. Пансион благородных девиц. Знатна каждая. Из Тулы много кто. А толку? Если любовник бабки какой-нибудь москвички привез старухе подол, а та передала его внучке? За что цепляться, что искать?

Алевтина пробовала все. С утра до вечера пропадала где-то. Вечером говорила о делах — исступленно, не замолкая. Тоня слушала, подобравшись в кресле, подливая в стакан чаю. Потом Алевтина обрывалась, точно пробуждаясь ото сна, и Тоня охотно летела в чужие объятия. Тихая любовь, странно-семейная, а в то же время острая, выкручивающая — Тоня всхлипывала, сминая в руках простыни, обнимала Алевтину сводимыми судорогой ногами, взвизгивала, прежде чем обмякнуть размотанной струной. Но потом никуда не нужно было спешить, и плечо Алевтины, лишенное мерзкого пиджака, было мягким и теплым, в маленьких неровностях, которые можно было целовать.

Тоня была уверена, что Алевтина не допустит ее до себя. Будто этакая роль унизит ее, опорочит. Но Алевтина не сказала ни слова, когда Тоня поцеловала ее ниже линии ключиц — в верх груди. И только пару раз хрипло выдыхала «Тошенька…», когда Тоня целовала ее ниже, глубоко запуская язык в солоновато-скользкое лоно. И никакой жесткости в ней не было: только мягкость, только тепло, только спутанный взгляд затуманенных глаз, благодарных, глухих. И мягкостью губ, онемевших, сперва безвольных — потом требовательно-горячих. Тоня не высыпалась, но чувствовала себя лучше, чем когда-либо раньше. А в недолгие минуты, когда Алевтина уже спала, растянувшись на простынях, и Тоня чертила на ее обнаженной груди узоры, в голову лезли мысли.

«Такого, наверное, никогда здесь раньше не бывало. В этих строгих, глухих, будто монастырских стенах — как они теперь взирают на нас?» Тоня очерчивала ноготком ярко выраженный ореол, который в утреннем свете был кремовым с переходом в кофейный. Такой, что хотелось попробовать языком — никак правда отдаст сладостью молока и горчинкой кофе? «Мадам Сигрякова говорила о похоти, но я не хочу никого, кроме нее. Я не чувствую себя грязной и распутной. Мне хорошо». Тоня засыпала, а утром неизменно просыпалась одна, хотя кровать всегда была теплой и пахла Алевтиной.

Но теперь оказалось — или могло оказаться — что они вовсе не первые. От этой мысли почему-то стало тепло — точно круг некой отчужденности между всем миром лопнул. Тоня проследила за выходящей Сашей, затем перевела взгляд обратно на Ангелину.

— Что, правда про них с Васькой?

— Ага, — Ангелина закинула руки за голову. — Ночевали через ночь вместе. Скандалили по этому поводу.

Девушка хмыкнула.

— Сашу не устраивало, что через ночь, а не каждую…

— Ого, — Тоня попыталась изобразить удивление, чтобы скрыть грусть. Как-то печально все сложилось у этих двух девушек. Страшно даже. — А мадам Сигрякова знала?

— Знала и злилась, но это скорее оттого что ее саму никто так не любил, как Саша Васю, — какая-то девочка, тоже из старших групп, грустно вздохнула.

— Развели сопли, — Ангелина оскалилась, переворачиваясь на живот. — Не хватает близости и лезут друг к дружке в кровать. Только у Васьки Влад был, а у Саши — никого. Вот и разминочка вышла.

— Зря ты так, — добавила та же девочка. Тоня смотрела на нее с любопытством. — Чернишь все, злословишь…

— А что поделать, если жизнь такая? — Ангелина оскалила желтоватые от табака зубы. — Вы, куры романтичные, потом по дурости больше всех огребаете. Васька тоже вот любоффь выбрала, Саньку, а любовник ее через это дело пристрелил. И плевать, что там следствие считает. Слишком события совпали.

Тоня подумала, что об этом можно рассказать Алевтине. Это могло бы быть полезно.

— Ты не права, — угрюмо насупилась девочка. — Тоня… тебя же Тоня зовут? Вот скажи, ведь можно любить? Ведь бывает же светлое? Ты не такая потрепанная, как Геля, и видела побольше моего. Ну?

— Бывает, — Тоня кивнула, не задумавшись ни на миг. Раньше бы тоже не думала, но ответ вышел бы совсем другим. — Точно бывает.

— И с кем это? — Ангелина презрительно фыркнула. — С Яшкой, который тебя до синяков лапает, что ли?

Тоня дернулась и посмотрела на колено. Синяка почти не осталось, тем более — если смотреть через колготки. Или раньше заметили?..

— Нет, — было обидно и горько, и хотелось кольнуть в ответ побольнее. Но за последние дни Тоня будто растеряла весь яд — он обратился чем-то сладким и липким. — Может быть, как раз так, как было у Саши и Васьки.

— Ну-ну… Тооооонька, — Ангелина подложила ладони под щеки и прищурилась. — А ты, я слышала, у госпожи прокурорши ночуешь?..

Тоня встала, торопливо разгладив хрустящую пачку, и поторопилась выйти. Ангелина произнесла что-то скрипуче вслед, но девушка старалась не слушать. От усталости шумело в ушах. Четыре ночи Тоня толком не спала, и теперь захотелось прилечь хоть на полчасика. И не у Алевтины, где все время кто-то ходил, где хлопали двери и сновали клерки. А у себя, где из окна сладко струился запах выпечки и сирени и глухо стукались о стенку Настины коленки. Предвкушая тишину и пустоту весенней комнатки, залитой солнцем позднего утра, прохладу свежих простыней, на которые она так и не ложилась с начала недели, Тоня шагнула в комнату.

Только пустой она вовсе не была. На ее собственной кровати валялся чемодан, наполовину забитый вещами, а Настя — вся в черном, зареванная, ватная, — сидела на своей кровати и утиралась платком.

— Насть… — Тоня опешила и замерла в двери, держа пальцы на гладкой деревянной ручке и нервно ее покручивая. — Что случилось?

— Да… вот… — Настя шмыгнула носом и подняла несчастные, обведенные кругами глаза. — Ты сама-то где была, Тонька?.. Так страшно без тебя, на каждый шорох вздрагиваю, даже заболела вот — на занятиях не была.

— Так что случилось? — Тоня все-таки шагнула внутрь, закрывая за собой дверь и проходя к растрепанной девушке. — Насть, тебя напугал кто-то? Что за кавардак?

«Настя».

Что-то кольнуло в памяти, то самое, черное с красным, которые донимало ее в объятиях Алевтины и не давало уснуть до глубокой ночи — это что-то было связано с Настей.

— Лизу убили, — Настя вздрогнула, судорожно выкручивая в руках платок. — Мама забирает меня из города, говорит, что слишком опасно, что они никогда такого не хотели, что… Ах, черт!

Кажется, Настя выругалась впервые в жизни.

— Я же живу балетом, я все в это вложила! — она горячилась, а батистовая ткань страшно трещала в мосластых пальцах. — Просто всю жизнь в это вложить, ради того, чтобы…

— Настя, при чем тут Лиза?.. — Тоня вздрогнула. — Так вы не просто однофамилицы, что ли?

— Кузина… — Настя мотнула головой, а Тоня вдруг вспомнила.

Однажды она вернулась в комнату веселой и растрепанной, накуренной до пестрого мельтешения перед глазами и в полубелом от порошка платье. Она сама не помнила, как проскользнула мимо привратника — то ли целовалась с кем-то напоказ, то ли просто прошмыгнула. Сейчас у Тони сводило лицо от таких воспоминаний и хотелось, чтобы их не было вовсе, но тогда она ликовала. И жизнь казалась прекрасной.

А в комнате был погашен любой свет — только редкие свечи дрожали на комоде и на зеркале, а перед ним стояла Настя в черном платье с красным узором, слишком взрослая, слишком мрачная, безумными глазами таращившаяся в гладкую поверхность. Тогда Тоня молча проползла до своей кровати и ни на следующий день, ни когда-либо еще об этом случае не говорила и старалась даже не вспоминать. Как-то не вписывался он в привычную картину мира. Но теперь…

— Ты чего так смотришь, Тонечка? — а голос Насти прозвучал неестественно. Она уже не плакала, не теребила платок. Просто смотрела. — Нехорошее вспомнила что-то?

— Нет, — Тоня вытянула губы в улыбке, сделала голос легким, непринужденным. Улыбка вышла восковой, а голос дрожащим. — Меня Алевтина Витальевна ждет…

— Не дождется, — Тоня не успела шарахнуться — может быть, просто не ожидала, не верила до последнего. Пальцы Насти сомкнулись на ее запястье, девушка рванула ее к себе. — Мне уже терять нечего…

— Настя, не дури!

Тоня брыкнулась, осознавая, что легче Насти на десяток килограммов, тоньше, ниже, слабее, и если сейчас в самом деле происходит что-то серьезное, то… Чужие пальцы неумолимо ползли к горлу — страшно, извиваясь, царапая пытавшиеся остановить их руки. И Тоня завизжала. «Ведь рядом же должен кто-то…» — додумать она не успела, брыкаясь, отталкивая от себя тело, отпихивая руки. Минутная заминка — и ногти полоснули по горло, сдирая кожу. От боли брызнули слезы.

Рванувшись, Тоня все-таки упала с кровати на колени, попыталась подняться, но не успела. За волосы дернули сильно, больно, вырывая короткие пряди клоками. Заведя руки назад, Тоня царапала тянувшие кисти, чувствовала, как под ногтями становится мокро от крови, но ее все равно не отпускали. За что только?..

А потом чужая рука легла на горло, сжимая, вдавливая пальцы в кожу. Воздуха стало мало — слишком быстро он исчез, точно вода в сливе, — и больно, как же больно. Тоня выгнулась, стараясь отвести голову дальше от мнущей руки, уткнулась затылком в чужое колено.

Двумя руками сдавить запястье, рвануть от себя, изо всех сил, иначе…

Вскочить на ноги удалось, только голова мгновенно откликнулась болью, а в глазах потемнело. Тоня попробовала закричать, позвать еще раз — но из горла вышло только хриплое сипение. Она почти добралась до двери. Почти нащупала ручку — если бы перед глазами не было так темно…

Что-то ударило по лопаткам. Острое, тяжело. А потом Настя рванула ее за плечо, валя на пол, и отчего-то подняться больше не удалось. Только черные лакированные сапожки все вонзались под ребра, под бедра, в пах и лицо, а Настя шипела что-то злое, обиженное, дикое.

— Зря пистолет этой суке оставила, зря-зря-зря…

Тоня прикрывала голову руками, тело коленями, но Настя не уставала — лупила ногами куда ни попадя. «Потерять бы сознание», — и все стало бы так просто, и не пришлось бы возиться в крови, в черной смоле, слушать хохот Ле Мортье, все-таки добравшейся до нее и теперь лицезревший концерт с первых мест. «Браво, Тонечка, браво!.. — пустые глазницы, полные червей, заполнившие весь мир — черные с алым. — После представления тебя засыплют цветами… ну и подумаешь, что землей тоже засыплют. Главное, что цветами, что славой, что по тебе будут лить слезы. Это слава, Тонечка! Это торжество!..»

«Не хочу больше никакой славы, не хочу торжества, просто прекратите это!..»

А потом мутный бред взорвался такой болью, что Тоня вынырнула из него, как из черной холодной воды, судорожно втягивая воздух, срываясь на крик. Она попробовала приподнять голову — как больно, как чудовищно больно было, — и увидела набухающий кровью чулок, занесенную статуэтку в руках Насти — тяжелую, с острыми углами, — и собственную голень, неестественно прогнутую, неживую.

Удар за ударом. Вырывающий такие крики, что закладывало уши самой Тони, и уже не думалось ни о Ле Мортье, ни о чем-то еще — только слепая попытка отползти прочь, только боль, боль, выстреливающая по всему телу, не проходящая ни на секунду.

Алевтина все-таки пришла. Тоня уже не видела ее, но дверь грохнула о косяк, взвизгнула Настя — а потом девушка ощутила себя тряпичной, ветхой, набухшей от крови и грязи. Ее подняли на руки, и боль на миг усилилась, разомкнула спекшиеся губы стоном. Алевтинин голос шептал что-то нежное, увещевал, но Тоне уже было все равно. Она хотела забвения. И оно пришло.


***

— Как же так, Аля? — от многочисленных обезболивающих язык слушался плохо и голова шла кругом. — За что?..

— Ревность, Тошенька, — Алевтина сидела рядом и гладила Тонину руку. Женщина выглядела довольной и разморенной, но в глазах то и дело вспыхивала искорками тревога. — Тошенька, Тошенька… милая моя.

— Из-за чего? Я же… мы ничего с ней не делили, а она была такой хорошей, услужливой, — Тоня нервно сжала в кулаке угол простыни. Вспомнила себя — свои мысли, грубые и злые. — То есть…

— Тоша, — Алевтина вздохнула. — Так бывает. Девочке говорят, что она должна вырасти самой красивой, самой талантливой, самой дорогой. Иначе грош ей цена. Некоторым это удается, — Алевтина очень аккуратно погладила Тонину руку, ставшую совсем тонкой и прозрачно-болезненной. — И становится плохо. Иногда не удается, а очень хочется. И тогда приходит ненависть к тем, у кого все вышло.

Тоня слушала, затаив дыхание, и пожимала в своих пальцах пальцы Алевтины.

— Насте… не удалось достичь тех высот, о которых она мечтала, к которым она готовилась, — женщина продолжала. — И это подтачивало ее. А теперь представь — делить комнату с тобой, удачной во всем, талантливой и прекрасной.

— Каждый выходной приползающей из притонера с опухшим лицом и дикими глазами. — Тоня хмыкнула, и ей снова стало жалко себя. Но потом она подумала о Насте — и о себе как-то забылось. — А откуда у нее эта странная штука? Ну, револьвер без пуль.

— Ее дед был тульским мастером-оружейником, который на старости лет придумал занимательную и малоправдоподобную вещицу. Струя воздуха не пробила бы толстой материи, рассеялась, стреляй эта девушка с пары шагов, а не в упор. Но ее подпускали к себе. И ей удавалось.

— А почему Жанна повесилась? — Тоня чувствовала себя ужасно. Но узнать все до конца хотелось.

— Она тоже завидовала покойной Солжениной. Не только из-за балета — из-за того, что Вася твердо решила покинуть свои уличные забавы и плотнее заняться учебой, а потом вовсе отправиться в Мариинский театр с абсолютно чистыми рекомендациями. — Алевтина закусила губу, и Тоне показалось, что следовательница жалеет кого-то из этих девушек. А может быть, сразу всех. — Настя подговорила ее, непролазно находящуюся в наркотическом опьянении или отходящую от него, и та позвала Василису в кладовку. Зачем? Настя не знает, а у покойниц мы больше не спросим. Но после выстрела наступило раскаяние и страх. Она просто привела девушку и стояла рядом, пока ее убивали — Настя смогла убедить ее, что она виновна более ее. И девушка разорвала порочный круг своей зависимости, страха и соперничества.

Алевтина зло и устало поморщилась.

— А Лиза?..

— Настя изначально хотела убить двоих — тебя и Васю, самых перспективных, затмевающих ее талантом, но не усердием. Не будь вас… — Алевтина прикрыла глаза. — Она считала, что никто бы не мог затмить ее. Она ошибалась. Однако своими планами делилась с единственным близким человеком в этих краях — с кузиной. Та не воспринимала ее слов всерьез, но нашла историю очаровательной. И поделилась с вами. Когда убийство свершилось, она поняла, что все это не шутки. Что она сама поставила себя под подозрение, рассказывая об этом. И ее ошибка заключалась в том, что она рассказала о своем страхе Насте.

— Лиза не убивала себя сама?.. — Тоня вздрогнула. — Она знала, что меня хотят убить, и ничего не сказала? Она… Она помогла мне тем вечером, очень выручила, и…

— В любом случае, она была мертва. Насте повезло еще раз — ее мать, услышав об убийствах, твердо вознамерилась забрать ее домой.

— Но это означало конец балетной карьере, — медленно проговорила Тоня, вспоминая о своей раздробленной ноге.

— И она смирилась, понимая, что в самом деле натворила много дел, — Алевтина вздохнула. — Тошенька, я же просила оставаться у меня.

— Ты не давала мне спать, — но в голосе не было злости. Только усталость и мысль, что все еще могло закончиться хорошо — для нее, Тони. — Я совсем дура, правда?..

— Нет, — Алевтина вздохнула. — Ты умница, талантливая умница, которая осталась бы в балете без единой соперницы — их для тебя убрала Настя. Она не могла этого перенести. Сама признается, что действовала будто под наваждением.

— Аля? — Тоня сглотнула, прикрывая глаза. Голос прозвучал дрожаще и по-детски. — Я ведь больше не смогу танцевать, правда? Никогда?

Алевтина не ответила. Она взяла расцарапанную Тонину кисть в свои руки и поцеловала. Но не ответила. А значит, Тоня была права. Теплые слезы вязко поползли по щекам, а девушка не знала, чего в них больше: радости, что все закончилось, или горя. Наверное, все же первое.

Потому что ни в глухом беспамятстве, ни в полуденных тенях не осталось даже следа Ле Мортье.

========== Эпилог ==========

Когда всю Россию закрутило в той невероятной молотилке судеб, Тоня думала, что их жизнь пойдет прахом. Она, подтаскивая за собой больную ногу, кинулась собирать вещи, документы, драгоценности, а потом с замирающим сердцем стала дожидаться Алевтину. Которая вернулась оскорбительно спокойной и небрежно поведала, что в течение трех лет поддерживала большевистскую партию и в победе ее не сомневается. Когда Временное правительство было свергнуто, Алевтина вновь принялась за работу — наводила порядок в одичавшем от беззакония городке.

Тоня ту страшную зиму промаялась в пустой холодной квартире с забитыми окнами — мало бы, какие мерзавцы ходят на улице, объяснила Алевтина. И Тоня знала, что она была права, но лучше ей не становилось. Раздробленная кость ныла от любой перемены ветерка, печка не топилась и зуб не попадал на зуб. У них были продукты — скверные, дешевые, и Тоня помнила, как закатывала истерики Алевтине. Ты бросаешь меня. Я умираю от холода. Ты хочешь меня отравить.

Это потом Тоня видела посиневшие от холода и разбухшие от голода трупы, подолгу лежащие на улице в снегу. И потом, весной уже углядела, что она сама за эту зиму только зарумянилась и даже чуть пополнела. Тоне не хотелось вспоминать той зимы — себя, озлобленную от безделья и непреходящей боли, мающуюся без наркотиков, со свалявшимися в сосульки грязными волосами, подолгу не меняющую платья в каком-то нелепом протесте. Потом пришла весна, Алевтина, осунувшаяся и ставшая дерганной, как скаковая лошадь, выдохнула. Стала выводить Тоню на улицу. Пыталась не показывать ей ужасов революции, но Тоня видела — и тревожнее жалась к чужому плечу. Благодарнее.

А потом нога Тони почти перестала болеть, установился какой-никакой порядок, и Алевтина предложила ей несколько работ на выбор. Тоня решила быть помощницей в детском приюте. Четыре дня в неделю, до полудня — с ее больной ногой этого было вполне достаточно. А денег в семье — Тоня с каким-то странным удовольствием смаковала это слово — стало больше, и на первую же зарплату она за бесценок купила пару замечательных картин. Год назад они бы обошлись в целое состояние. Нынче же искусство было не в почете.

Алевтина не стала ругать ее за покупку. Она говорила, что от денег хотят избавиться совсем.

А потом Тоня попросилась на балет, и Алевтина долго отпиралась, но потом согласилась. Она вытирала теплые слезы, ползущие по лицу Тони, когда девушка смотрела на них — бывших ее знакомиц из пансиона. Только никто из этих девушек не танцевала так ладно, как она, или Вася, или даже Настя. Последнюю, говорила Алевтина, по ее прошениям не подвергли расстрелу, но сослали в Сибирь. Только Тоня не верила.

Как-то так вышло, что никто с Васиного выпуска в балет не пошел. Саша наспех закончила юридические курсы, а потом вовсе стала верной сотрудницей бухгалтерии при союзах. Ангелина уехала за границу, взяла фамилию мужа, а через пару лет вернулась еще более озлобленной и циничной. Сына отдала в приют, сама стала учить девушек танцам — и как-то нежданно съехалась с Сашей. Тоня знала это, ведь временами Ангелина приходила в их приют, передавала сыну подачки и нет-нет да подтрунивала над Тоней: «Что, все еще под подозрением своей прокурорши?» Что стало с остальными, Тоня не знала. Но в балете она их не видела, и Алевтина о них, как о Саше, не говорила. Поэтому, наверное, вовсе было лучше не знать.

А потом они возвращались домой, и Тоня думала, что с ними погибла целая эпоха. Прекрасная и порочная, мимолетная и дурманящая. Овитая опиумной дымкой, восхитительная и гениальная, она погребла саму себя, изжила, закинувшись напоследок в невероятном па. Начиналась другая жизнь, с ситцевым рабочим платьем, платочком на отросших волосах, конфоркой — они с Алевтиной на пару ломали головы над нехитрым искусством готовки…

И Тоня почти смирилась. Почти не вспоминала восторженных взглядов, треска аплодисментов, огней прожекторов. Ей не снились белые пачки и венки из перьев. Только иногда, вслушиваясь в ласковые слова: «Родная, милая, хорошая…» — она вспоминала другое. Лживое, в общем-то, уже полузабытое. Сейчас казавшееся нелепой ложью. А может, Алевтина вовсе никогда не называла ее так, и Тоня только выдумала? Приснила себе в том отчаянном бреду, где кокаиновый морок мешался с кровавой реальностью.

А все-таки как сладко оно жглось в памяти.

«Моя светлая балерина».


на главную | моя полка | | Моя светлая балерина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу