Книга: Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж



Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж

Олег Шишкин

Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж

Эта документальная повесть создавалась на протяжении шести лет. За это время автору пришлось не только посетить тринадцать архивов, но и встретиться с людьми, чьи помощь и совет оказались весьма ценными. Я хотел бы выразить большую благодарность Святозару Александровичу и Александру Святозаровичу Барченко, сыну и внуку одного из героев моей книги. Так же я признателен поэту и ученому Александру Сенкевичу. Важны и полезны были для меня советы историков-востоковедов Александра Андреева, Татьяны Шаумян, Леонида Митрохина. Обширные консультации я проводил с петербургским исследователем Александром Колпакиди и сотрудником общества «Мемориал» Никитой Петровым. Хотелось бы упомянуть здесь Александра Есаулова, бывшего преподавателя русского языка в университете в Дели, Анатолия Агамирова, племянника А. В. Луначарского, музыкального обозревателя радио «Эхо Москвы», а также Евгению Александровну Снесареву, дочь создателя Академии Генерального штаба. Кроме того, я хотел бы поблагодарить главу пресс-бюро службы Внешней разведки Юрия Кобаладзе.

Олег Шишкин

До… Вместо предисловия

1

«Гималаи (Himalaya, «Обиталище снегов») — высочайшая горная система земного шара на юге Азии, отделяющая Индо-Гангскую впадину от Тибетского нагорья. Гималаи тянутся с северо-запада на юго-восток, образуя дугу, выпуклую к юго-западу и простирающуюся между 73°23′ и 95°23′ восточной долготы. На северо-западе они ограничены поперечной долиной реки Инд, на юго-востоке — такой же долиной реки Брахмапутра, носящей название Дихон.

Длина Гималаев в указанных пределах около 2400 километров, ширина 220–350 километров, общая площадь около 700 тысяч квадратных километров», — так сообщалось в статье «Гималаи» в 16-м томе первой Большой Советской энциклопедии под редакцией Николая Бухарина.

Но за этими сухими сведениями скрывается нечто большее, нечто магическое, подвластное лишь воображению Бога, нечто такое, что не принадлежит никому. Библейская легенда утверждает, что во время вселенского потопа Ной спасся на высокой горе Арарат. Но те, кто бывал в Гималаях, знают — это место могло бы спасти миллион Ноев, да, пожалуй, и весь род человеческий.

Впрочем, политическая география рассматривает эту азиатскую горную систему как укрепления, созданные природой, которые необходимо украсить пограничными столбами. В начале XX века именно по Гималаям проходила граница Британской империи — империи от моря до моря. Но реальная власть английского вице-короля Индии простиралась значительно дальше могучих вершин, его вздохи долетали до столицы формально независимого Тибета и ощущались в покоях Далай-ламы XIII.

С 1793 года горное королевство Тибет объявило свои пределы недоступными для европейцев. Этот запрет распространялся и на индусов, жителей соседней британской колонии. Существенная разница в языке, цвете кожи, обычаях и строении лица позволяла тибетцам легко опознавать чужеземцев, проникающих в запретное королевство. В случае обнаружения иноземцы должны были готовиться к жестокой расправе. Им не приходилось рассчитывать на буддийскую этику аборигенов, кто бы они ни были — монахи или миряне. Режим изоляции тибетцы считали спасительным для своей страны, для своего уклада жизни, нравов и обычаев. Миром за рубежами Тибета они почти не интересовались.

Казалось, могучие горы будут вечно недоступны для колониальных армий. В передовой «Таймс» от 14 декабря 1927 года мы находим утешительный для аборигенов пассаж: «Дикие горные хребты северо-западной границы Индии, непостижимый Памир и снеговой Гиндукуш, могильщики завоевателей Индии, — были барьерами немного менее неприступными, чем Гималаи. За этими валами афганские племена жили так же замкнуто, как вахабиты Центральной Аравии или обитатели Тибета».

2

Двадцать седьмого февраля 1893 года на стол самодержца Российской империи лег документ, озаглавленный как «Записка Бадмаева Александру III о задачах русской политики на азиатском Востоке». В нем излагался последовательно и дотошно процесс колониального движения России в Азии и возможность присоединения к русским владениям Монголии, Китая и Тибета.

«Один бурятский родоначальник, — говорилось в документе, — по имени Шельде Занги бежал из пределов Китая с 20 000 семейств после заключения трактата, но был пойман и казнен маньчжурскими властями на основании 10 статьи около 1730 года на границе. Перед казнью он держал речь, в которой сказал, что если его отрубленная голова отлетит в сторону России (что и случилось), то вся Монголия перейдет во владения белого царя.

Монголы твердят, что при 8-м ургинском хутухте они сделаются подданными белого царя. Настоящий хутухта считается 8-м. Ургинский хутухта почитается монголами святым, как и Далай-лама, и имеет громадное влияние на всю Монголию.

Ждут также появления белого знамени в Монголии в VII столетии после смерти Чингисхана, умершего в 1227 году.

Буддисты считают белого царя перерожденцем одной из своих богинь Дара-эхэ — покровительницы буддийской веры. Она перерождается в белого царя для того, чтобы смягчить нравы жителей северных стран. Легендарные сказания имеют гораздо более значения в этих странах, чем действительные явления». Далее Бадмаев добавляет: «Русский царь — идеал для народов Востока»[1].

Царь наложил на этот документ собственноручную резолюцию: «Все это так ново, необыкновенно и фантастично, что с трудом верится в возможность успеха».

Автор «Записки…» — надворный советник Петр Александрович Бадмаев — родился в 1851 году в Восточной Сибири, в семье бурятского аристократа из легендарного рода хоринских бурят, откуда, по преданию, происходила и мать Чингисхана. Отец Бадмаева владел большими стадами, что свидетельствовало о его богатстве. В 12 лет мальчик был отдан в иркутскую гимназию. Окончив курс, он уехал в Санкт-Петербург, к своему брату, который содержал в столице аптеку и занимался лечением болезней методом, основанным на принципах тибетской медицины. Свое настоящее имя — Сильтим — тот сменил при крещении на русское Александр. Что посоветовал сделать и брату, носившему бурятское имя Жамсаран. Крестным отцом младшего Бадмаева стал сам император Александр III. Неофит взял отчество Александрович, а в честь основателя Санкт-Петербурга решил стать Петром.

С 1871 по 1875 год Петр Бадмаев учился в Санкт-Петербургском университете, на факультете восточных языков по китайско-монголо-маньчжурскому разряду. Впоследствии его определили на службу в Азиатский департамент российского Министерства иностранных дел. Спустя пятнадцать лет Петр Бадмаев покинул министерство и отдал себя таинственной науке — тибетской медицине.

Он был блестящим дипломатом, хорошо знакомым со всеми двусмысленностями восточного этикета, с подлинным и фальшивым коварством, с глупостями изнеженных маньчжурских вельмож и тупостью китайских чиновников, — словом, он мог сослужить неплохую службу Отечеству на Востоке. Но взошедший на престол царь Николай II не оценил его дипломатических талантов. Царь был глух к многочисленным демаршам и с интересом прислушивался лишь к советам Бадмаева-врача.

Однако тот не унимался и продолжал слать письма: «Многие знатные ламы из окрестностей Кукунора, Западной и Восточной Монголии, многие монгольские князья сердечно принимают моих посланных, так же приезжают ко мне, посылают своих приближенных с письмами и подарками; все они единодушно молятся о благоденствии Вашего Величества и почему-то все они уверены, что я приехал дать им возможность принять российское подданство», — писал Бадмаев в послании к Николаю от 26 декабря 1895 года. Петру Александровичу грезилась империя Чингисхана — от Балтики до Тонкинского залива. Он ездил по Центральной Азии, занимаясь торговлей и тем, что называется дипломатической разведкой, он издавал в Чите газету «Жизнь Восточной окраины» (на русском и монгольском языках), но каждый шаг его вел к той новой стране, имя которой он начертал в своем сердце — Imperium magnum. Бадмаев прекрасно знал, что за понятиями «белый царь», «властелин Северной страны» для буддистов ламаистского толка стояло нечто большее. В мистической географии Север занимал особое место — здесь располагалась загадочная Джамбала (Шамбала), владыкой которой был белый царь — Ригден-жам-по.

В том же письме Бадмаев упоминает еще одно имя, с которым впоследствии будет связана советская политика в Центральной Азии: «В Лхасе у Далай-ламы продолжает иметь влияние бурятский лама Агван, благодаря чему бурятам дозволено проживать там и ездить в Тибет, именуясь подданными белого царя, а ранее они приезжали туда под именем монголов, подданных Богдохана».

3

В 1888 году тибетская Брабунская мистическая академия присвоила 33-летнему буряту монаху Агвану Доржиеву титул Цанид-Хамбо-лама. С этого момента ему в обязанности вменялись упражнения по богословию с Далай-ламой и проведение с монархом философских диспутов. Трудно назвать более влиятельную в то время фигуру в Лхасе, чем Доржиев. Таинственный бурят играл в жизни Далай-ламы специфическую роль. Он был ассистентом монарха в философском диспуте Цанид— это странное развлечение буддийских монахов и монархов внешне напоминало нечто среднее между авангардистским балетом, бесконтактным каратэ и логическим спором.

Русский секретный политический агент «Шамбала» был внедрен в окружение Далай-ламы XIII в конце прошлого века. В Доржиеве долго боролись его российский патриотизм и этика буддиста. В один из моментов этой битвы конфессиональное начало одержало верх, и бурят признался Благородному Тубдену в своей тайной миссии. Повелитель Тибета, пораженный раскаянием своего друга, не только не репрессировал его, но сделал главным порученцем в секретных и явных переговорах с Россией— страной, называвшейся Белой Северной Шамбалой. Одно время глава буддистов даже подумывал о своем переезде в пределы империи. Далай-лама рассчитывал на покровительство могущественного северного монарха в борьбе с британцами. Доржиеву были доверены и переговоры с французским принцем Генрихом Орлеанским, который предпринял попытку проникнуть в Тибет. Его почему-то приняли за русского царевича. Принц через Агвана предупредил Далай-ламу об истинных британских намерениях в Тибете и посоветовал искать покровительства белого царя.

В 1898 году, когда угроза со стороны Британии стала для Тибета более ощутимой, Доржиев по поручению Далай-ламы отправился в Санкт-Петербург. Кратчайший путь к белому царю шел через… Британскую Индию, где были железные дороги и морские порты. На границе английских владений Доржиева арестовали, и на вопрос, кто он такой, посланник Далай-ламы ответил: «Я китайский подданный». Доржиев предъявил билет за 25 лан, полученный от представителя Пекина в Тибете. Английская полиция понимала, кем в действительности был этот монах. Но все же британцы закрыли глаза на его путешествие — они считали: чем дальше Доржиев от Лхасы, тем оно и лучше.

Прежде чем достигнуть Санкт-Петербурга, Доржиев пересекает Китай, где в Тяньцзине ищет помощи у русского консула Солнцева. Волей обстоятельств в посольстве России оказался князь Эспер Ухтомский, снискавший славу защитника бурят от миссионерских притеснений и считавший себя буддистом. Советский дипломат Леонид Берлин в статье «Хамбо-Агван-Доржиев»[2] пишет, что именно благодаря князю Доржиев был принят царем. Это утверждение точно: Николай II холодно относился к тибетским проблемам, но «кавалерийский» напор Ухтомского помог тому, чтобы эта встреча состоялась.

Придворный лекарь тибетской медицины Бадмаев также способствовал земляку. К 1898 году Петр Александрович стал одной из главнейших фигур при дворе. Князь Юсупов в своих мемуарах писал о Бадмаеве, что тот «выдавал себя за высокообразованного врача, но по русским законам медицинская практика ему не была разрешена. Тем не менее он тайно принимал больных, и так как очень дорого брал за свои советы и за лекарства, которые, кстати, сам и изготовлял, то составил себе довольно большое состояние». Это утверждение отчасти неверно. Бадмаев закончил не только Восточный факультет, но и Медико-хирургическую академию, что позволяло ему успешно практиковать. С другой стороны, были у врача и тайные пациенты. В основном высокопоставленные особы, страдавшие импотенцией, венерическими заболеваниями и алкоголизмом. За посещения такого рода Бадмаев брал действительно дорого. Перед ним обнажались многие государственные мужи и фрейлины или, точнее сказать, они все, все без исключения ходили перед ним со спущенными штанами — надо ли говорить, каким влиянием пользовался этот человек? Единственным его конкурентом был «святой старец» Григорий Распутин, да и тот в конце концов пришел к нему за помощью.

На аудиенции в Зимнем дворце Николай II заявил Доржиеву, что поддержка Тибета со стороны России возможна только при наличии письменного обращения Далай-ламы, которое в таком случае должно иметь характер официального документа. Царь намекал, что на большее рассчитывать не стоит.

4

Шестого ноября 1903 года правительство Британской империи приказало начать вооруженное вторжение на территорию Тибета. Причиной для военной операции послужил арест тибетцами двух английских подданных. Война продолжалась несколько месяцев, и к 26 июля 1904 года, когда английские войска вступили в долину Брахмапутры, Далай-лама решился тайно покинуть Лхасу. Он предполагал направиться в Монголию и оттуда просить о покровительстве белого царя России.

Небольшой отряд тибетцев попытался остановить рейд английского полка. Но командовавший операцией генерал Макдональд действовал решительно и коварно. Войска сторон встретились у источника Хрустальный глаз. В решающий час, когда стало ясно, что бой будет кровопролитным, британцы выслали парламентеров, предложивших тибетцам затушить фитили их допотопных кремневых ружей и начать переговоры. Как только это было сделано, трехтысячный английский отряд при поддержке горной артиллерии открыл огонь по простодушным горцам, и большая часть их армии была истреблена. В этом бою погиб командующий тибетской армией генерал Лхаван; после битвы английский солдат вырвал у трупа из уха огромную жемчужную серьгу — туземный символ высокого воинского звания.

Но властелин Тибета, предупрежденный об опасности, ночью в сопровождении Агвана Доржиева, врача, трех придворных и восьми человек прислуги устремился на север, впервые сменив трон на седло. Скрываясь, он долго путешествовал по стране в отчаянии и полном бессилии. В маленьком городке Нагчу он был узнан на улице каким-то монахом. Вскоре его свиту окружила толпа тибетцев — они рыдали. Когда люди голосили вслед печальному каравану, Далай-лама и сам был на грани истерики.

Весь путь до Урги Доржиев ехал впереди обоза беглецов, заботясь о ночлеге и пропитании. Ургинский хутухта (перерожденец) Богдо-геген, занимающий в ламаистской иерархии третье место после Далай-ламы и Панчена Эрдени, встретил изгнанника холодно. В то время он, подобно Далай-ламе, был духовным и светским правителем Монголии и видел в главе Церкви мощного соперника. Тибетская миссия остановилась в монастыре Гандан, где ей отвели двухэтажный дом. Весть о прибытии живого бога быстро разлетелась по Гоби— и вскоре тысячи степняков хлынули в долину Толы на богомолье.

Короткое время в Тибете хозяйничала английская колониальная армия. Она принесла с собой новый оккупационный порядок, иллюстрацией к которому служит диалог из «Учебника разговорного тибетского языка» Ч. А. Белла, выпущенный издательством баптистской миссии в Калькутте в 1905 году:

«Офицер-переводчик: Там за холмом есть солдаты? У них есть огненная стрела (оружие)?

Тибетец: У большинства из них только мечи и копья. У некоторых из них есть луки и стрелы.

Офицер: Стрелы отравлены?

Тибетец: Да, аксамитом.

Офицер: Конница у них есть?

Тибетец: Сейчас нет. Но я слышал шум. Похожий на шум приближающихся лошадей.

Офицер: Правда, что тибетцы обычно нападают ночью?

Тибетец: Да, сэр.

Офицер: Какая у них пушка? Насколько далеко она стреляет? Как они переправляются через реку? Все оружие должно быть сдано мне до завтрашнего утра. Любого, у кого найдут оружие после этого, строго накажут».

5

В 1909 году Агван Доржиев вновь посещает Санкт-Петербург с поручением Далай-ламы, которое касается сооружения в столице империи буддийского храма.

Властитель Тибета пребывал в эти дни в монастыре У-Тай-Шань, возле Пекина. В подтверждение своих лучших намерений в отношении России Далай-лама выделил из казны необходимую сумму для постройки в Санкт-Петербурге храма Калачакры-Шамбалы — символа освободительной войны. И хотя сооружение дацана можно было рассматривать как обычное строительство, Доржиев придавал событию совершенно мистический смысл.



Вновь благодаря посредничеству Ухтомского и Бадмаева посланец Далай-ламы без проволочек приобрел территорию под строительство; разрешение шло через самого Столыпина, который поставил на документе чрезвычайную резолюцию. И храм должен был быть чрезвычайным— единственная в Европе буддийская молельня, посвященная культу Калачакра-тантры, смыслом которой является миф о Шамбале.

Художником, оформившим витражи буддийской кумирни, стал Николай Рерих. Здесь живописец впервые услышал из уст доверенного человека Далай-ламы слово, определившее жизнь духовидца и розенкрейцера-мартиниста — Шамбала!

Глава 1. Таинственная ложа

1

Чарльз Уильям Геккерторн в капитальном труде «Тайные общества всех веков и всех стран» посвятил мартинистам всего двенадцать строк, составивших небольшой абзац. Упомянув одного из основателей этого движения, некоего таинственного Сен-Мартена, и перечислив несколько степеней посвящения, автор заканчивает 314-й пункт словами, похожими на эпитафию: «Орден, измененный им, распространился из Лиона в главные города Франции, Германии и России. Ныне он не существует».

Дореволюционный энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона ограничился также скупым пассажем. Обозвав мартинистов «мистической сектой», он счел нужным лишь упомянуть, что «члены ее считали себя визионерами, то есть способными иметь сверхъестественные видения».

Мартинисты исчезли, как древний народ— шумеры или арии. Однако во времена Геккерторна они еще существовали, существовали не только во Франции, но и в Российской империи. Франкмасоны относились к ним высокомерно, подчеркивая собственное превосходство и древность традиций. Но весь духовный декаданс начала XX века с его вертящимися столиками, с его идеей тайной власти над человеком, воплощенной в гипнотических сеансах, был порожден наследниками Сен-Мартена.

Мартинисты, так же как и масоны, представляли собой элитарный политический клуб, который открыл свои двери не только для хитроумных дипломатов и честолюбивых принцев, но и для всех без исключения. Мартинистов интересовал культ древней магии. Они считали себя мистиками и были серьезно увлечены общением с божеством.

Неизвестно, был ли знаком самодержавный властелин России Николай II с трудом Чарльза Уильяма Геккерторна, сообщившего в 1874 году о прекращении существования мартинизма. Спустя четырнадцать лет в Париже царской чете Романовых был представлен Президент Верховного Совета мартинистов, генеральный делегат Каббалистического ордена «Роза и Крест» господин Папюс. Их познакомил Манойлов, известный своими опытами по экстериоризации духов. Этот русский чародей свел царя и с Сент-Ив де Альвейдером, автором книги «Миссия Индии в Европе», основателем учения о Синархии. Писатель посвятил российского царя в тайну своего открытия, суть которого заключалась в доподлинном установлении того факта, что в глубине Азии расположена недоступная страна, населенная политическими телепатами и магическими вождями, которые до срока будут пребывать в гималайских пещерах, лишь иногда появляясь в мире людей. Об их существовании были осведомлены тамплиеры и многие мистические братства Востока.

Папюс и Альвейдер не преминули свести венценосца с уроженцем Лиона медиумом Филиппом Назьером Ансельмом Ваходом, чьи таланты по части волшебства были очевидны. Николая II очаровали сверхъестественные способности этого мага, и под впечатлением от всего увиденного монарх пригласил чародея перебраться в Санкт-Петербург, посулив ему престижную должность медика Военной академии, звание генерала и статского советника.

Филиппу льстило царское великодушие, и вскоре он объявился в альковах Зимнего дворца. Его мрачная тень наводила ужас на царских слуг, но еще больше на сенаторов и министров, лишь постепенно оценивших его влияние на события в стране. В дни, когда японские самураи теснили русские полки под Мукденом, в апартаментах Николая в Гатчинском дворце Филипп заклинал астрал Российской империи и вызывал душу отца императора — Александра III, которая давала стратегические подсказки, отзывавшиеся в решениях Верховного главнокомандующего и Генштаба.

Особый отдел Департамент полиции попытался дискредитировать всесильного лионца с помощью сфабрикованных генералом Рачковским «Протоколов сионских мудрецов», попавших в царские руки от святого старца Нилуса. Но тщетны были усилия полиции, и компрометация провалилась— император-мистик уже был введен в ложу «Розы и Звезды», созданную лионцем в Санкт-Петербурге.

Мистические ложи существовали в России и до Филиппа— с конца XVIII века. Это движение имело широко разветвленную организацию и гордилось своей автономией по отношению к парижской штаб-квартире и президенту. Глубоко законспирированная иерархия ежегодно рекрутировала десятки способных профанов и распространялась по самым отдаленным провинциальным городам. В отличие от отечественных франкмасонов, обожествлявших торговлю и капитал, у поклонников учения Сен-Мартена была своя стезя. Они имели всего две страсти, определившие их будущее. Первая заключалась в традиционном внимании к мистическим тайнам, гипнозу, телепатии, ясновидению. Вторая — в интересе к национальной восточной политике и колониальному движению империи в глубь Азии. Совокупно две эти грезы русских мартинистов соединил в себе миф о Шамбале — недоступной горной стране в Гималаях, населенной политическими телепатами и пророками катаклизмов, махатмами, стерегущими пещерные города.

Орден мартинистов имел своих сторонников в самых влиятельных структурах государства. В 1895 году в Париже председателем Верховного Совета мартинистов Энкосом Жераром (эзотерическое имя — Папюс) был принят в масонский орден В. В. Муравьев-Амурский. В этом событии не было бы ничего особенного, если бы не одно обстоятельство — вновь обращенный являлся полковником русской армии и военным атташе Российской империи во Франции.

В 1899 году Муравьев возвратился в Петербург, где основал ложу с прямым подчинением парижской штаб-квартире мартинистов. Этот бывший атташе и брат министра юстиции имел в то время звание Генерального делегата ордена, и его представительство длилось вплоть до 1907 года, когда парижские мартинисты лишили его права представительства за откровенный саботаж.

2

В квартире театрального рецензента газеты, «Речь» господина Аша происходили странные вещи. Но именно для того, чтобы это увидеть, хозяин и пригласил гостей, которые пользовались доверием у многих жителей Петербурга. В полутемной комнате в буквальном смысле все ходило ходуном. Комод и шкаф перемещались по периметру, иногда задевая мужчин, сидевших со сцепленными руками вокруг ломберного столика. В отдалении от них, скрестив руки на груди, гордо стоял человек, похожий на Дон-Кихота. Его лицо освещал лишь электрический фонарь. Время от времени «Дон-Кихот» восклицал: «Дух, ты здесь? Прошу тебя стукнуть три раза», — и многозначительно поглядывал на медиума, скорчившегося на стуле.

Медиумом был поляк Ян Гузик. Вначале он почти не реагировал на фразы ассистента, но постепенно тело его стали сотрясать конвульсии. Он издавал какие-то хриплые звуки, и вскоре изо рта Гузика поползла специфическая пена. В этот же момент в комнате раздалось три отчетливых удара.

— Благодарю тебя! — воскликнул ассистент. — Господа, дух здесь! — обратился он к сидящим.

Присутствовавшие в тот день на сеансе не на шутку испугались торжества потусторонних сил. Хотя все они были взрослые мужчины, необъяснимое движение мебели по комнате произвело на них кошмарное впечатление.

Серьезные люди, сидевшие за столом, были бледны, и только Петр Успенский, автор книги «Четвертое измерение», растерянно пробормотал, протирая пенсне: «Вдумаемся. Это чудо? Но разве вся наша жизнь не чудо? И мы— чудо, и этот стол— чудо… Мы ничего вообще не знаем. Вокруг нас сплошь чудеса».

Собравшиеся представляли собой специальную комиссию, пришедшую проверить способности Яна Гузика. Был здесь сотрудник журнала «Русское богатство», журналист и врач Павел Мокиевский. Обычно его сопровождали двое студентов Горного института — Глеб Бокий и Иван Москвин. Был здесь и критик Волынский. И один крупный чин из Академий Генерального штаба, которого дух, как бы невзначай, легонько стукнул по лбу ножкой стула. В конце сеанса члены комиссии поставили подписи под специальным протоколом, в котором удостоверяли все случившееся с ними в тот вечер. Ассистент и импресарио Яна Гузика, представившийся Чеславом фон Чинским, пригласил комиссию на дальнейшие сеансы, где возможна материализация духа одного несчастного самоубийцы из Катовиц или маленького медвежонка. И хотя эти опыты чрезвычайно опасны для здоровья медиума, они могут быть повторены во время грядущего контакта с потусторонними силами. Новый сеанс, как обещал Чинский, должен состояться на квартире у художника Рериха, и там, видимо, духи дадут себе волю.

Комиссии была известна эта семья, многие часто посещали дом на Галерной, где собирался мистический кружок. Здесь бывали разные люди: степенные профессора, гвардейские офицеры, какие-то толстые помещицы, истошно кричавшие при первом скрипе половиц. Но иногда, влекомая духом декаданса, струившимся над вертящимися спиритическими столиками, к Рериху на Галерную влетала утонченная банда питерской богемы с Сержем Дягилевым во главе. Он сыпал остротами и дарил букеты из белых и алых роз ясновидице Елене и своей первой любви — танцовщику Вацлаву Нижинскому. Делал он это озорно и по-буржуйски щедро, соря каламбурами, взятыми взаймы у Оскара Уайльда.

Действительно, через несколько дней Рерих разослал всем поклонникам сверхъестественного приглашение на сеанс знаменитого варшавского медиума Яна Гузика, приехавшего в Питер якобы по просьбе самой императрицы. В Зимнем его принимал сам государь, с ним были дочери и наследник. Гузик действительно признавался одним из самых мощных в Европе вызывателей духов. Но телепат Вольф Мессинг считал его в большей степени гипнотизером, чем мастером по вызыванию духов Наполеона, Александра Македонского и Адама Мицкевича. А впрочем, какая разница, кого он там вызывал из небытия? Такие люди весьма к месту в зимний вечер, в преддверии Рождества или Крещенья.

Заинтригованные приглашением на нечто запредельное, к Рериху на Галерную устремились в тот вечер и Дягилев, и Бенуа, и Грабарь. Последний задумал нечто дьявольское: «…я условился с двумя из гостей, моими единомышленниками, кажется с Раушем фон Траубенбергом[3] и еще кем-то, кого не припомню, что я «разомкну цепь» и попытаюсь в темноте пошарить и пошалить. Нас, как водится, предупредили что «размыкание цепи— опасно для жизни» и в лучшем случае может навлечь на виновников такой удар дубиной по голове со стороны вызываемого духа, от которого не поздоровится. Кроме того, Рерих нас всех оповестил, что Янек самый сильный современный медиум и в его присутствии материализация духа принимает совершенно реальные формы, вплоть до полной осязаемости. К нему благосклонен и потому постоянно является некий горный дух, воплощающийся в образе обросшего волосами человека, но «боже упаси до него дотронуться: будет беда».

И вот огни потушены. В комнате нестерпимая духота от множества народа, составившего под столом цепь из рук. Вдруг раздаются страшные звуки: не то гитары, не то балалайки, что-то в комнате задвигалось, застучало.

— Началось, — послышался шепот.

Под столом было особенно неспокойно. Видимо, дух пыжился изо всех сил материализоваться. Я решил, что настало время действовать, потихоньку освободил свои руки от соседей справа и слева и, опустив их под стол, стал шарить. Через несколько минут я нащупал какую-то шкуру; провел руками по ее складкам, легко набрел на что-то твердое — не то темя, не то колено, которое шкура покрывала, и стал рвать ее к себе. Шкура не уступала, ее крепко держали, но возня была заметна, и через несколько минут я почувствовал сильный удар кулаком в спину, от которого вскрикнул и поднялся. Еще кто-то через мгновение зажег электричество, и все кончилось. Сеанс был сорван, вернее, был признан «не вполне удавшимся»»[4]

Устроитель гастролей Гузика, Чеслав фон Чинский, выпустил в 1911 году немало всевозможных брошюр о своих способностях к ясновидению и общению с потусторонними силами. Среди них «Магические сеансы с медиумом Яном Гузиком под управлением Пунар Бхава»[5]. Все эти сочинения вышли в серии «Библиотека мартиниста».

Первоначально Чинский хотел пригласить в Петербург другого медиума — парижского ламу Сарака, но тот ясновидец потребовал 2500 рублей и даже не за сеанс, а только за то, что он просто приедет к «северным варварам». Антрепренер был вынужден обратиться к Гузику, согласившемуся на гонорар в скромном размере 15–25 рублей. К радости петербургской публики, духи во время сеансов Гузика вели себя агрессивно, а один из участников подобных развлечений сообщил Чинскому, что ему пришлось выдержать операцию на глазе, после того как его ударил спиритический элементал.

Но раскроем один секрет — таинственного Чеслава фон Чинского делегировал в столицу России Верховный Совет мартинистов. Его благословил сам президент Каббалистического ордена «Роза и Крест» Жерар Энкос, снабдивший посланца необходимыми рекомендациями.

Девятого июля 1910 года фон Чинский вручил градоначальнику Санкт-Петербурга Драчевскому заявление о своем назначении со 2 мая того года членом Верховного Совета ордена мартинистов и Генеральным делегатом Ордена для России[6]. Однако он не предоставив устав объединения, а без него легализация не состоялась. Но энергичный Чинский развернул свою деятельность, особенно не утруждая себя обиванием пыльных порогов департаментов. Он начал с того, что провел в доме градоначальника показательный сеанс общения с потусторонними силами и действительно напугал пожилого человека. Чинский бойко пропагандировал спиритизм, теософию, называл себя учеником психиатра Шарко, укротившего эпилепсию, неврастению и психопатию. В распространении всевозможных оккультных знаний ему помогали маги и медиумы. А благосклонность царской семьи открыла для Чинского не только двери Зимнего, но и парадные подъезды домов многих знатных петербургских семей. Посланец парижских мартинистов прекрасно знал, что почти все приглашавшие его и Гузика к себе для проведения сеанса были не праздными зеваками, а русскими собратьями. Они приходили на Галерную не только затем, чтобы пощекотать нервишки общением с духами из загробного мира, а чтобы приобщиться к великой тайне Востока, заключенной в границы запретного царства Шамбалы.

3

Среди лиц, входивших в иерархию русского ордена мартинистов, особое место занимал художник и глава «Общества поощрения художеств» Николай Рерих. Его отец, известный столичный юрист, передал ему редчайший знак ордена розенкрейцеров — крест с берилловыми лучами. В центре сверкал отшлифованный горный хрусталь, имевший изнутри замысловатую гравировку— изображение Святого Георгия Архистратига, поражающего змия. Верхний луч заканчивался жгучими рубинами. Во время пышных церемоний крест сверкал, подобно утренней Авроре. При посвящении Рерих получил эзотерическое имя — Фуяма.

С особым пиететом в мартинистской среде говорили о жене Фуямы — Елене. Блестящая светская красавица, она пользовалась известностью и как медиум. Пророчица страдала эпилепсией и в минуты, предшествовавшие приступам болезни, пока судорога не сжимала горло, она общалась с духами и слышала голоса неземных существ. Елену Ивановну страсть как интересовало все потустороннее, тем более когда оно отзывалось в ее мыслях, в мгновения, предшествующие прорыву болезни. Завсегдатай спиритических салонов, знавшая некоторые чародейские тайны Зимнего дворца, она часто появлялась в самый последний момент перед началом демонстраций гипноза, которые устраивали бесконечные заграничные гастролеры. Были среди них и шарлатаны, но ведь были же и действительные духовидцы.

Петербургские мартинисты представляли собой особый круг людей, склонных к пышным церемониям и всевозможным экзотическим обрядам. Одним из самых экстравагантных среди них был Сергей Ольденбург, востоковед, буддолог, неизменный секретарь Академии наук, человек близкий к Генштабу и военному министру генерал-адъютанту Куропаткину. Тот часто обращался к ученому за консультациями по поводу тайных русских миссий в Тибет.

Ольденбург и его брат-мартинист князь Щербатский разработали план транспортировки в столицу древнего индуистского храма, который намеревались купить, и только неимоверные расходы на его перевозку остановили это грандиозное мероприятие.



Еще одним адептом ордена «Роза и Крест» являлся скульптор Сергей Меркуров, в будущем придворный ваятель И. В. Сталина. Он приезжал на сеансы и собрания из Москвы. Меркуров придерживался крайне левых взглядов, водил дружбу с коммунистом Степаном Шаумяном и любил вспоминать, как во время учебы в Цюрихе в 1902 году ходил слушать диспуты большевика Ленина и меньшевика Чернова. В 1911 году Сергей Меркуров ввел в ложу своего двоюродного брата— Георгия Георгиадиса, более известного как Георгий Иванович Гурджиев. Оба брата принадлежали к большой семье каппадокийских греков, обосновавшихся в Александрополе[7]. Глубокая связь Гурджиева с суфиями и дервишами Востока была для иерархии русских розенкрейцеров, несомненно, полезной.

В обрядах «Розы и Креста» участвовал и поэт Александр Блок, которого Рерих впоследствии порицал за отказ от участия в их собраниях. Но за время недолгого пребывания в ордене литератор создал блестящий образчик своих мистических увлечений — пьесу «Роза и Крест», представляющую не что иное, как драматический вариант мартинистского посвящения.

Еще одним литератором, допущенным к заседаниям ложи, был литовский поэт Юргис Балтрушайтис. Но о его роли следует говорить отдельно, а пока лишь подчеркнем, что и он тоже был посвящен в тайну мистической и недоступной Шамбалы.

Наиболее экзотической фигурой ордена являлся монгольский интеллигент Хаян Хирва. Полиглот, путешественник, посетивший Францию, Германию, Турцию, он увлекался эсперанто и мечтал о создании единого общеазиатского языка.

Особую когорту розенкрейцеров представляли петербургские врачи. Один из них — Константин Николаевич Рябинин. Он познакомился с Рерихом в 1898 году. «Общность интересов по изучению трудных и малодоступных для понимания широких масс областей человеческого духа сблизили нас», — напишет Рябинин в предисловии к своему дневнику «Миссия Николая Рериха. Развенчанный Тибет». Константин Николаевич был известен в Петербурге прежде всего как талантливый врач-психиатр, занимавшийся терапией эпилепсии.

Рерих встречался с ним в связи с болезнью жены, и вскоре доктор начал движение по ступеням мартинистской иерархии. Однажды художник привел в стационар Рябинина второго секретаря посольства Японии Есуке Мацуоку, с которым познакомился в 1912 году на одном из придворных раутов, где Николай Константинович присутствовал как секретарь «Общества поощрения художеств». Дипломат выполнял в столице весьма щекотливое задание— он подыскивал врача-консультанта для императора Иошихито, которого мучили приступы безумия. Японец бегло говорил по-русски, так что при общении с ним не возникало трудностей. Кроме того, этот самурай обладал связями с японскими тайными организациями: «Обществом черного дракона» и «Обществом основ трона», — заботившимися о престиже и репутации императора.

Уже упоминавшийся Павел Васильевич Мокиевский, входивший в комиссию по проверке способностей Яна Гузика, также принадлежал к числу посвященных. Как член правления литературного фонда он знал весь писательский круг Петербурга. Длительное время Мокиевский работал заведующим отделом философии журнала «Русское богатство». В столице его называли «литературным доктором». Его ценили как гипнотизера, и больше того — телепата. «Как и все новое, гипнотизм вызвал противоречивые суждения и породил недоразумения», — писал Мокиевский во вступительной статье к труду профессора Бони «Гипнотизм». С другой стороны, влиятельный Павел Васильевич был известен как филантроп, способный прийти на помощь тем запутавшимся в революционном угаре студентам, которым грозил острог и ссылка. Одним из них был Глеб Бокий, чье имя зловеще прогремело потом в 1918 году, когда он возглавил красный террор на посту начальника питерской ЧК.

В 1906 году Бокий был арестован царской полицией за то, что, будучи студентом Горного института, организовал в нем конспиративную явку большевиков под видом бесплатной столовой для малоимущих учащихся. Задержанному грозил большой срок. «Мокиевский внес за меня 3000 рублей, под залог которых я был выпущен на свободу», — вспоминал Бокий за месяц до расстрела в 1937 году.

В 1909 году Мокиевский рекомендовал Бокия членам ордена высшей степени — розенкрейцерам — для вступления в ложу. Среди тех, кто одобрил его вступление, был Александр Васильевич Барченко — биолог, оккультист и автор мистических романов «Доктор Черный» и «Из мрака», вышедших в Петербурге перед первой мировой войной. «И хотя мне Барченко известен не был, он обо мне, как об одном из учеников Мокиевского, знал»[8],— уточнял Бокий в 1937 году. К его словам следует добавить, что все вышеперечисленные члены Каббалистического Ордена «Роза и Крест» знали о посвящении студента.

Глава 2. Появление «Горбуна»

1

Один из летних дней 1921 года для начальника самого секретного подразделения ОГПУ Глеба Бокия начинался как обычно — к подъезду его дома на Спиридоновке подрулил служебный лимузин марки «Паккард» и просигналил. Высокопоставленный чекист уселся на заднем сиденье, и автомобиль доставил его на Лубянку.

Рабочий день начинался с изучения корреспонденции, принесенной фельдкурьером. В пакете Бокий обнаружил американскую газету «Сан», содержавшую статью Николая Рериха. В ней известный художник сообщал о своем намерении создать в скором времени IV Интернационал — в отличие от III Интернационала, он объединил бы не коммунистические группы, а оккультные и мистические организации, «признаком которых являются знание и красота». Прочитав статью, Бокий нервно прошелся по кабинету. Операция, начатая когда-то Коминтерном и поддержанная Спецотделом, развивалась по плану. Глеб Иванович вынул из сейфа досье, на котором было написано «Н. К. Рерих».

Николай Константинович Рерих родился 27 сентября 1874 года в семье известного петербургского нотариуса. Отец — владелец крупной юридической конторы на Васильевском острове.

После окончания гимназии Николай Рерих поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В кругу студентов познакомился с будущим народным комиссаром иностранных дел Чичериным.

В это же время 23 октября 1894 года в Департамент полиции, в Отделение по охране общественной безопасности и порядка в столице поступил следующий документ:

«Секретно.

Вследствие отношения от 17 минувшего сентября за № 6483, имею честь уведомить Департамент полиции, что проживающие временно в Санкт-Петербурге, состоящие под негласным надзором полиции, супруги Василий и Вера Водовозовы 27 сего октября выехали из Санкт-Петербурга обратно в имение Блон Шуменского уезда и о продолжении за ними надзора. Вместе с сим сообщено Начальнику Минского Губернского жандармского управления, негласным наблюдением за Водовозовыми выявлены отношения их с титулярным советником Александром Кауфманом и студентами университета Мардухом Пивоваровым и Николаем Рерихом»[9].

Учеба в университете совмещается им с занятиями живописью в мастерской художника и скульптора Микешина, работавшего над многочисленными правительственными заказами, истового монархиста, автора монументов «Тысячелетие Новгорода», «Екатерина II» и «Богдан Хмельницкий». Его мастерскую часто посещает и другой монархист-художник— Василий Верещагин.

В 1897 году Рерих поступает в Академию художеств. Его конкурсная работа приобретается отцом Национальной галереи Павлом Третьяковым благодаря рекомендациям Верещагина и Микешина. Наставником Рериха по Академии становится Архип Куинджи. После завершения учебы художественная биография Рериха развивается стремительно. Он входит в круг русских художников-реалистов, которые уже испытывают декадентское влияние «Ар нуво» и создают свой модерн— «а ля рюс». Рерих сотрудничает с Дягилевым и вносит свой вклад в «Русские сезоны» в Париже, оформляя «Снегурочку» и «Князя Игоря» («Половецкий стан»). Декорации оперы получились весьма удачны. Во время премьеры парижская публика встретила их восторженной овацией.

Рерих женится на блистательной красавице из аристократического семейства Е. И. Шапошниковой, дочери известного столичного архитектора. Жизнь художника полностью изменяется под ее властным влиянием.

Служебная карьера Николая Константиновича идет в гору. К 1909 году он становится академиком, а затем занимает пост председателя объединения «Мир искусств». И хотя не многим нравится его манера руководства (а художник Головин даже называет его «обмылком»), с ним считаются и советуются.

После самоубийства известного общественного деятеля Собко, бросившегося под поезд, Рерих занимает освободившийся пост секретаря «Общества поощрения художеств». Солидная должность позволяет ему получить близость ко двору через Великих Княгинь, патронесс общества. Результат сказывается незамедлительно— ему жалуют звание действительного статского советника, что в соответствии с «Табелем о рангах» приравнивалось к чину генерал-майора в армии или контр-адмирала во флоте и открывало путь к придворным должностям. Так Николай Рерих становится высокопоставленным государственным сановником-администратором и получает почтительный титул, коим ему в устной и письменной форме теперь надлежит именоваться— «Ваше превосходительство».

У себя дома на Галерной Рерих часто устраивает спиритические сеансы и приглашает на них всяческих чревовещателей и ясновидящих. Петербург тех лет живет настоящей спиритической горячкой. Каждый день идут сеансы. Общение с загробным миром составляет главное развлечение столичной знати.

В 1915 году художник заболел воспалением легких и после нескольких месяцев недомоганий по совету врачей вместе с семьей покидает Питер и переселяется в Карелию. Это произошло 17 декабря 1916 года.


В этом месте Бокий на время закрыл дело и, вынув из стола желтую бумагу и заправив ее турецким табаком, закурил. Он отчетливо представил ту зимнюю ночь с 16 на 17 декабря 1916 года, когда немолодой мужчина с женой и двумя детьми торопился на поезд, отправлявшийся с Финляндского вокзала на север. Да, тогда было холодно. И наверное, родственники отговаривали его от этой поездки (да еще с семьей!). Но он ссылался на здоровье и больные легкие, которые почему-то собирался подлечить в морозных Ладожских шхерах. Он упрямо повторял своему отцу, что едет в Юхнилахти, и более ничего не объяснял.

Оба его мальчика кутались в пледы — поезд едва отапливался. Третий год войны давал о себе знать. Вагон был пуст. Муж и жена молчали. Дети сидели, опустив посиневшие носы. Их отец затолкал чемоданы под лавки и только после этого попытался отогреть ладонями кусочек оконного стекла. Звякнул станционный колокол, поезд вздрогнул, слегка пихнув пассажиров, лениво поплыл из столицы империи. Художник Рерих уезжал лечиться. Он спешил, и на то были причины. Ему стало известно, что этой ночью случится нечто— оно и случилось. И знал об этом не только Николай Константинович, но и его друг-розенкрейцер— доктор Рябинин. Некоторое время назад преподаватель французского языка в Пажеском корпусе, глава столичных розенкрейцеров-мартинистов Генрих Мебес познакомил его с князем Феликсом Юсуповым. Вскоре этот аристократ стал посещать сеансы гипноза. Юсупов просил Рябинина о психологической подготовке к убийству Григория Распутина, чей взгляд для Феликса Феликсовича был все более непереносим.

В те самые минуты, когда гельсингфорский поезд убегал на север, Юсупов, Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович тащили по грубому невскому льду еще теплое тело Григория Распутина. И когда эти «молодцы» затолкали в полынью свою тяжелую ношу, словно принося ее в жертву, где-то на северной окраине Петербурга раздался глухой паровозный гудок.

2

В Финляндии Рерих узнал и об успешном покушении на Распутина и о том, что предвидел: империя пала. Власть перешла к Временному правительству. А скоро и оно было свергнуто.

Двадцать шестого октября 1917 года, в дни революции, Рерих разнервничался. В Юхнилахти, где проживала семья, царивший в северной столице бардак казался далеким, хотя до Питера было рукой подать. Жизнь в усадьбе текла медленно, а в город после всех этих известий ехать было опасно.

В своем дневнике он написал в отчаянии: «Верим в единство, зовущее человечество. Знаем властные зовы и провозвестия, не знаем происходящего». Потом в 1919 году Рерих признается: «Время недвижимо в Финляндии и Швеции, информация, доходившая до меня, рисовала большевиков добрыми ангелами-хранителями и обожателями искусства и науки. И мне представлялось, что эта информация была заботливо распространяема большевиками в левой прессе Швеции и в других странах».

Шестого сентября 1917 года Сейм Финляндии утвердил декларацию Свинхувуда об объявлении страны независимой от России. Правительство Германии, войска которой занимали часть территории финнов, отказалось признать новую страну без признания ее своей брестской союзницей— Россией. Свинхувуд обратился к Ленину, и тот вынес этот вопрос на заседание Совнаркома. Совнарком принял постановление о предоставлении независимости Финляндии, а ВЦИК утвердил его 4 января (по старому стилю) 1918 года.

Так Рерих, не уезжая из России, очутился за границей. На Рождество 1917 года Николай Константинович ненадолго все же возвращается в Питер, где даже проводит заседание преподавателей и учащихся школы «Общества поощрения художеств». На улицах рыскают банды, и толпы пьяных солдат обыскивают и убивают прохожих. Холодно и очень хочется есть. Все общее. Этих нескольких дней жути было больше чем достаточно, и он спешно покинул город, возвратившись в маннергеймовскую Финляндию[10].

Здесь семейство Рерихов проживало в абсолютной безопасности, но практически без средств к существованию. Каким-то чудом в начале 1918 года пришло письмо из Стокгольма. Там с предвоенной Балтийской выставки в Мальме оставались картины русских художников, а среди них и несколько работ Рериха. Профессор Оскар Биорк приглашал художника устроить в Швеции персональную выставку из старых и недавних своих работ, сделанных в Финляндии. К тридцати своим оставшимся картинам Рерих присовокупил свежий карельский цикл. Выставка открылась 8 ноября 1918 года накануне отречения кайзера в Германии. И здесь случилось чрезвычайное.

«В Швеции на выставку Рериха является таинственный господин с невнятной фамилией, спрашивает: «Вы собираетесь в Англию?» — «Откуда вы это знаете?» — «Многое знаем и пристально следим. Не советуем ехать в Англию. Там искусство не любят и ваше искусство не поймут. Другое дело в Германии. Там ваше искусство будет оценено и приветствовано. Предлагаем устроить ваши выставки по всей Германии и гарантируем большую продажу. А чтобы не сомневались, можно сейчас же подписать договор и получить задаток»»[11].

За неделю до открытия выставки на том берегу Балтики — в Германии, там, где, как утверждал «таинственный господин», «оценят и поприветствуют», — происходили события, способные потрясти мир.

В Берлине самым надежным местом для хранения оружия и взрывчатки было Советское посольство, открывшееся в столице Германии сразу же после подписания Брестского мира. Боеприпасы шли прямо из Москвы, в дипломатическом багаже. Вместе с ними поступала и литература — листовки на немецком и брошюра Ленина «Государство и революция». А иногда и конфискованные у русской буржуазии бриллианты. Их можно было продать, а на вырученные деньги прикупить еще оружия и тротила. Словом, взрывчатки и винтовок было столько, что канцелярия посольства напоминала солидный арсенал. Каждый день в советской миссии толпились «таинственные господа». Получив смертоносный груз или набив карманы бриллиантами, они разъезжались по городам Германии или рассредотачивались в столице. Господа спешили: на 11 ноября намечалось вооруженное выступление берлинских рабочих.

Третьего ноября в Киле вспыхнул бунт моряков. Матросы и кочегары линейных кораблей императорского флота отказались выполнить приказ командования и сорвали выход в море военных судов. На подавление мятежа были в срочном порядке отправлены верные правительству войска, но они по прибытии перешли на сторону восставших. В Любеке, Гамбурге и Бремене появились вооруженные отряды красных боевиков. Ужас, тихий ужас полз по улицам немецких городов.

Правительство Германии решило перекрыть мощный источник возбуждения, и министр иностранных дел Зольф санкционировал вскрытие многочисленных деревянных ящиков, приходивших на адрес посольства Советской России. Вскрытие показало, что все они были с листовками, напечатанными в Петрограде, и брошюрами Ленина. Советская миссия со скандалом была выслана из Берлина. Легальный, и единственный, путь поступления денежных средств и листовок к немецким коммунистам был неожиданно перекрыт.

Германия находилась в состоянии войны со странами Согласия, и новые трассы для контрабанды средств и литературы нужно было искать в нейтральных странах. Самой удобной из них была Швеция.

Рериху предлагалась роль контейнера, ну разумеется, при солидном гонораре. Свирепая немецкая таможня скорее задержала бы простоватого парня с саквояжем из дорогой крокодиловой кожи, чем мечтательного художника и возвышенного мудреца. Кстати сказать, «таинственным господином», появившимся тогда на выставке в Стокгольме, был Вацлав Боровский. Он был единственным представителем Народного комиссариата иностранных дел в нейтральной стране. В Стокгольме его завалил депешами народный комиссар иностранных дел Чичерин, поручивший ему наладить связь и получение информации из охваченной революцией Германии[12]. В 1918 году Боровский метался между Стокгольмом, куда приходила почта из Москвы, и Копенгагеном, столицей пограничной с Германией Дании, и буквально хватал за руку всех, кто ему попадался, в тщетной попытке передать чемоданы с деньгами и драгоценностями немецким товарищам. Он и предложил Рериху доходное турне в охваченную революцией Германию. Художник отказался от этой роли. Таких людей, как его несостоявшийся импресарио с невнятной фамилией «Боровский», он считал тогда «наглыми монстрами, которые врут в глаза человечеству».

Шестого декабря, спустя почти месяц, в Стокгольме, как сообщает 2-е Бюро (французская контрразведка), Рерих получает русский паспорт временного правительства № 6245[13]. Этот документ выдавался российским беженцам и позволял им иметь некоторые правовые гарантии. Рерих сразу же написал письмо Дягилеву и вскоре перебрался в Лондон, где приобрел репутацию закоренелого антисоветчика и сторонника интервенции.


Бокий отложил досье. О том, что случилось дальше, он знал по сообщениям «Горбуна».

3

«Горбун» объявился в Лондоне осенью 1919 года. Он поселился в центральной части города — недалеко от Британского музея и университета. Потом его часто видели на улице печатников — Флитт-стрит. Он выдавал себя за русского эмигранта, недоучившегося слушателя Коммерческого училища в Петербурге, интересующегося индийской философией и йогой. Его звали Владимир Анатольевич Шибаев. Он был действительно горбат. В детстве нерадивая нянька уронила его на пол, отчего он и стал горбуном и даже страдал от смещения сердца. Шибаев родился в Риге в 1898 году в семье русского и прибалтийской немки. Он одинаково чисто говорил по-русски и по-немецки и, кроме того, знал английский. Страсть к восточной мудрости привела его в Лондонский университет, где он вскоре нашел себе друзей среди индийских студентов. Часть из них принадлежала к подпольным террористическим организациям или сочувственно относилась к бенгальским боевикам из религиозной секты «Меч и лотос». Эти бенгальцы боролись с Британской колониальной империей с помощью бомб и религиозных радений. Тайные мистические общества Южной Индии использовали индивидуальный и массовый террор в своей религиозной практике. Они ссылались при этом на авторитет основателя «Миссии Рамакришны», мудреца Свами Вивекананды, проповедовавшего культ Шакти — индуистского божества духовной силы. Часто новые индийские знакомые цитировали слова Свами, Оправдывавшего насилие как способ освобождения: «О Индия, неужели ты думаешь такими средствами достигнуть цивилизации и величия? При трусости своих сынов ты не сумеешь достигнуть той свободы, которая является уделом только храбрых и мужественных. О матерь силы, отними у меня мою слабость и сделай меня мужчиной»[14].

Среди бенгальцев Шибаев скоро подружился с родственником Рабиндраната Тагора (Тхакура), господином Чаттерджи Сунита Кумаром, стажировавшимся в Школе восточных языков в Лондонском университете. Новый друг однажды представил «Горбуну» двух молодых русских — Юрия и Святослава Рерихов, сыновей русского художника. Судя по их словам, отец также был поклонником восточной мудрости. Но в последнее время переживал глубокий кризис. Наступление белых на Петроград провалилось, ну а, кроме того, русский балетный антрепренер Дягилев, с которым Рерих в последнее время работал как художник-постановщик, стал раздражать Николая Константиновича своими экспериментами, становившимися похожими, по его словам, на «цирк с канканом». Отца печалили и сыновья на почве той же политики. Он входил в эмигрантскую организацию «Liberation Committe» и терпеть не мог юношеского вольнодумства. «Общие наши русские дела приводят в уныние. Здесь прямо волна внимания к большевизму. А из Кембриджа и Оксфорда мне сообщают, что среди студенчества и радость и разрушение. Откуда эта глупость?! Откуда стремление к самоуничтожению?» — укорял Рерих детей[15].

Шибаев внимательно слушал рассказы братьев Рерихов об их отце и о чем-то размышлял. Но эти мысли не отражались в его голубых глазах. Он прекрасно представлял, что за фрукт был их папа. Дома у «Горбуна» хранилась вышедшая в 1919 году в одной из берлинских типографий брошюра «Friede und Arbeit». «Вульгарность и лицемерие. Предательство и продажность. Извращение святых идей человечества. Вот что такое большевизм. Это наглый монстр, который врет человечеству. Монстр, владеющий россыпями драгоценных камней», — так клеймил Рерих российских якобинцев.

Шибаев принял приглашение Юрия и Святослава посетить один из спиритических сеансов в их доме и познакомиться с батюшкой поближе. Эта встреча не случайно заинтересовала «Горбуна»— его миссия в Лондоне была не совсем обычной: он приехал сюда как эмиссар Петроградского бюро Коминтерна е массой инструкций и поручений.

С первых дней своего пребывания в Лондоне он зачастил в дом № 152 по Флитт-стрит. Там размещалась редакция коммунистической газеты «Рабочий Дредноут», выпускавшейся феминисткой Сильвией Панхерст. Тогда предполагалось создать базу для английского варианта журнала «Коммунистический интернационал». «Горбун» привез с собой ценности для последующей перепродажи и финансирования издания.

Вот это-то и заботило Шибаева, когда он появился на спиритическом сеансе в квартире художника Рериха в доме № 25 по Куин Гейт Террас, что в двух шагах от Гайд-парка. Со временем встречи стали регулярными, и Шибаев, освоившись, сделал несколько любопытных наблюдений, касающихся материального положения обитателей дома № 25: «Все время было так занято интересными беседами, что я и не заметил, что мы не ужинали и даже не пили чаю. Очевидно, предполагалось, что мы уже поужинали до восьми, и так было всегда при многих дальнейших визитах. Только потом я понял глубокую мудрость этого — ведь у нас всех таким образом сохранялась сосредоточенность устремлений, которая прервалась и ушла бы при отвлечении на еду…»[16].

Вместе с Шибаевым спиритические вечера у Рериха стали посещать русский большевик Андрей Вольский и английская коммунистка, подруга Сильвии Панхерст, критик и суфражистка Амелия Дефрис[17].

Шибаев однажды огорошил Рериха одним неожиданным предложением, о котором хозяин дома поспешил в тот же день сообщить в письме княгине Тенишевой: «Деятельность большевиков и их агентов усилилась. Мне предлагали крупную сумму, чтобы войти в интернациональный журнал. Все на почве искусства и знания. С этими козырями они не расстаются»[18].

Торопясь с написанием письма, Рерих долго думал: отправлять или не отправлять его? Но все же решился и даже дописал: «И есть надежда, что что-нибудь, совершенно неожиданное может повернуть наши события. Думаю, что будет что-то совсем новое»[19].

Несмотря на «красную» окраску, «Горбун» в глазах Рериха имел много положительных свойств. Он глубоко разбирался в оккультизме, интересовался восточной духовностью и обладал возможностью познакомить художника с Рабиндранатом Тагором. Да и, кроме того, Шибаев был вхож в английское Теософское общество и имел контакт с его главой Анни Безант. Эта возвышенная дама почему-то настолько доверяла Шибаеву, что предложила ему вступить в парамасоискую организацию «Ко-фримасонри».

Да, на Рериха произвели впечатление успехи его нового знакомого. Однако для него оставалось тайной— почему он выбрал для своей агитации именно его? В действительности ситуация была такова— руководитель Петроградского бюро Коминтерна Григорий Зиновьев считал, что именно мистические тайные общества Запада и Востока, общества, всегда находившиеся в подполье, способны стать союзниками Советов в расширении их скрытых политических контактов, необходимых в условиях дипломатической изоляции России. Одинокий розенкрейцер-изгнанник привлек Шибаева тем же, чем и Шибаев Николая Константиновича— своими связями и знакомствами в таинственном мире всесильного подполья. Несколько дней после откровенного разговора с Шибаевым Рерих пребывал в замешательстве, но все же при следующей встрече он обратился к «Горбуну» с собственным предложением: Рерих хотел, чтобы Шибаев стал его секретарем.

Откроем небольшой секрет— духовные чаепития в Кенсингтоне не остались не замеченными и для Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС). Ее сотрудники с некоторых пор вели наблюдение не только за домом художника, но и за «издательством» на Флитт-стрит, 152. Они предупреждали своих французских коллег из 2-го Бюро о близости Рериха к коммунистам[20].

* * *

Спустя годы, во время визита Хрущева в Индию, Делийский университет, где Шибаев преподавал русский и немецкий языки, посетил скромно одетый чело-век. Он появился утром перед занятиями. Один, без охраны. Быстро прошмыгнув через холл, он скользнул в кабинет Шибаева и провел там несколько минут. Этим человеком-скромником был член советской правительственной делегации, руководитель КГБ СССР Иван Александрович Серов[21].

Глава 3. В поисках зомби

1

В те самые летние дни 1921 года, когда Бокий копошился за своим столом в старинном особняке на Лубянке, где располагался Спецотдел ОГПУ, по пустынной тундре Лапландии двигалась экспедиция, возглавляемая членом Научной конференции Института мозга Александром Барченко. В дымке, поднимавшейся над равниной, едва проглядывали силуэты загадочных камней, поставленных когда-то народом чудь. Народом, исчезнувшим в таинственных подземных лабиринтах. «Куда вели эти ходы? И в чем был смысл древних преданий, известных русским поморам и аборигенам Лапландии?» — задавал себе вопрос доктор Барченко.

Александр Васильевич Барченко родился в 1881 году в городе Ельце, в семье нотариуса окружного суда. В юности он проявлял интерес к медицине и в 1904 году прослушал курс в Казанском университете, а спустя год— в Юрьевском Университете. Здесь судьба свела его с профессором римского права Кривцовым, рассказавшим, как, будучи в Париже, «общаясь там с известным мистиком-оккультистом Сент-Ив де Альвейдером, он познакомился с какими-то индусами; эти индусы говорили, что в Северо-Западном Тибете в доисторические времена существовал очаг величайшей культуры, которой был известен какой-то удивительный особый синтетический метод, представлявший собой высшую степень универсального знания, что положение европейской мистики и оккультизма, в том числе и масонства, представляют искаженные перепевы и отголоски древней науки».

«Рассказ Кривцова, — вспоминал Барченко, — явился первым толчком, направившим мое мышление на путь исканий, наполнивших в дальнейшем всю мою жизнь. Предполагая возможность сохранения в той или иной форме остатков этой доисторической науки, я занимался изучением древней истории, культуры мистических учений и постепенно ушел в мистику.

Увлечение мистикой доходило до того, что в 1909–1911 годах, начитавшись пособий, я занимался хиромантией — гадал по рукам»[22].

Хиромантия, спиритизм и Шамбала стали для Александра Васильевича сокровенными понятиями, связанными с наследием вымерших народов седой древности. Наука погибших цивилизаций, как полагал А. В. Барченко, должна была снова возродиться в обновленном мире.

2

В конце прошлого века многим светилам позитивистской науки стало ясно: помимо электрических волн, в пространстве, окружающем нас, существуют и другие, невидимые формы энергии. Таинственная сила сидит в самой плоти человека. Живая оболочка способна излучать «N-энергию». На этом основаны феномены телепатии и медиумические опыты.

В 1887 году в Лондоне было образовано Общество психических исследований. В его состав вошли маститые ученые, профессора Гервей, Подмор и Майерс. Членом одной из подобных комиссий был наследный принц Великобритании Эдуард, являвшийся к тому же великим магистром масонов Англии. Для образованного общества главными стали две задачи:

1) сбор информации и изучение действительных феноменов;

2) разоблачение шарлатанов.

Внимание к паранормальным способностям человека было характерно для многих европейских институтов. Французы Жане и Рише призывали к международному сотрудничеству в этой области. Профессор Бехтерев, который уже тогда был энтузиастом таких исследований, указывал на множество опытов, позволявших с уверенностью говорить о реальности N-энергии и ее способности нести информацию. «Человеческая голова действительно излучает волны, и их можно зафиксировать самым примитивным способом», — утверждали сторонники удивительного феномена. Достаточно было поместить испытуемого в темный кабинет, поднести к его затылку фосфоресцирующий экран или пробирку с солями сернистого кальция и попросить подопытного произвести в уме элементарное математическое действие, как агрегаты приобретали резкое свечение. А это говорило о существовании мозговых лучей.

Профессор Бехтерев указывал и на удивительные примеры телепатического общения, какие ему удалось наблюдать в одном из венских институтов.

Его последователь Александр Барченко принадлежал к тем немногим людям, кому удалось приподнять завесу таинственности над фантастическими способностями, данными человеку природой. В 1911 году ученый проводит ряд сенсационных опытов, связанных с изучением телепатических волн, или, как их называли в начале века, N-лучами. «Энергия,N» соперничает с электричеством в способности распространения по медным проводам. Приложите к голове испытуемого медную пластинку, а медную проволоку от нее проведите в другую комнату (темную) к такой же медной пластинке или диску над экраном. Последний будет усиливать свечение всякий раз, когда испытуемый будет проделывать в другой комнате описанные выше мозговые упражнения», — писал Барченко в № 12 журнала «Жизнь для всех» в 1911 году.

Методика экспериментов была следующая: два обритых наголо добровольца надевали на голову алюминиевые шлемы оригинальной конструкции, разработанной Барченко. Шлемы участников опыта соединялись медной проволокой. Перед испытуемыми были два овальных матовых экрана, на которых им предлагалось сосредоточиться. Один из участников был «передающим», другой — «принимающим». Как тесты предлагались слова (например «самовар», «таракан» и т. д.) или изображения. В случае с изображениями положительный результат угадывания был близок к ста процентам, а в случае со словами получались ошибки, в большинстве своем связанные с шипящими или глухими буквами.

В статье «Передача мысли на расстояние», часть II, напечатанной в 32-м номере журнала «Природа и люди» за 1911 год, Барченко описывает один оригинальный аппарат, используемый для опытов: «Располагая самым дешевым воздушным насосом, можно построить разновидность прибора, заменяющего «стенометр» Жуара. Внутри тонкого стеклянного колпака каплей дамар-лака, канадского бальзама, или расплавленного с бурой стекла подвешивается сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укрепляется в равновесии тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распушен тончайший хлопочек гигроскопической ваты. Диск насоса посыпан мелко толченной солью. Отверстие насоса защищают кусочком сухого картона с пробуравленными дырочками и небольшим бортом, чтобы не сдуло соль. Разреживают воздух осторожно, и аппарат готов к действию. Сосредоточьте взгляд на клочке ваты, стрелку можно повернуть взглядом».

Революционное лихолетье на время прервало занятия Барченко. В поисках заработка и пайка он стал читать лекции на судах Балтфлота. Его просветительские выступления были настолько зажигательными, что группа матросов-балтийцев выразила желание вместе с ученым пробиваться с боями в Тибет и, достигнув Шамбалы, установить связь с ее великими вождями. Моряки направили письма в ряд инстанций, но ответа так и не получили.

К этому времени Александр Васильевич уже был активным сотрудником Института мозга и высшей нервной деятельности академика Бехтерева. Здесь он проводил опыты и делал доклады как член Научной конференции. Уже тогда Барченко работал над созданием нового универсального учения о ритме (гамме), применимого в космологии, космогонии, геологии, минералогии, кристаллографии, к явлениям общественной жизни и к биопсихическим проявлениям индивида. Позднее он назовет свое открытие «Синтетическим методом, основанным на древней науке». В сжатом виде это учение будет изложено в книге «Дюнхор».

Голод заставил Александра Васильевича покинуть Петроград и перебраться в Мурманск, где можно было прокормиться и где он был принят на должность председателя научного совета в местном отделе народного хозяйства. Здесь ему удалось организовать экспедицию в центральные районы Кольского полуострова. Научная партия отправилась туда в конце лета.

3

Если взглянуть на карту Кольского полуострова, то в самом центре его сразу заметишь длинный язык Ловозера. Оно тянется с севера на юг. Вокруг тундра, заболоченная тайга (аборигены называют ее тайболой), местами сопки. Здесь живут лопари. Они ловят рыбу или пасут оленей, так же как это было 100, 200, 1000 лет назад. Жизнь в суровом краю сделала их тихими, покладистыми людьми.

Зимой тут властвует ночь. Летом не заходит солнце. Морозы такие же, как в Сибири, и на тысячу километров ни души. Словом — гиблые места. Жизнь теплится лишь в маленьких поселках и стойбищах.

Однако именно здесь, в этом пустынном, диком краю распространено необычное заболевание— эмерик, или меряченье. Иногда его называют арктической истерией. Оно повергает в недоумение современных психиатров. Им болеют не только северные народы, но и русские— без разницы. Трудно отыскать что-нибудь похожее на это явление. Ясности нет и по сей день, тем более что с конца 20-х годов многие исследования в этой области были засекречены ОГПУ Но некоторые склонны сравнивать меряченье с состоянием зомби.

В конце XIX и начале XX века на крайнем севере России и в Сибири состояние эмерик охватывало большие группы населения. В связи с этим даже появился термин «психическая зараза». Юкагиры и якуты обычно связывали эту болезнь с кознями тундровых шаманов, разгневанных на людей, тревожащих их покой. Русские, также подверженные этому состоянию, называли его «лангутским припадком». В 1870 году сотник Нижне-Колымского казачьего отряда в ужасе сообщал местному врачу: «Болеют какою-то странною болезнью в Нижне-Колымской части до 70-ти человек. Это их бедственное страдание бывает более к ночи, некоторые с напевом разных языков, неудобопонятных; вот как я каждодневно вижу 5 братьев Чертковых и сестру их с 9 часов вечера до полуночи и далее; если один запел, то все запевают разными юкагирскими, ламаутскими и якутскими языками, так что один другого не знает; за ними их домашние имеют большой присмотр»[23].

Экспедиция, возглавлявшаяся заведующим Мурманским морским институтом краеведения, корреспондентом Ученой конференции при Петроградском институте по изучению мозга и психической деятельности Александром Васильевичем Барченко, прибыла в Ловозеро в конце августа. Встретившись с лопарями, рыбачившими в этих местах, ученый попросил отвезти их на Роговый остров, но те наотрез отказались. Рыбаки утверждали, что только местные шаманы, как их здесь называли— нойды, могут туда плавать. Вся территория острова была сплошь покрыта оленьими рогами. Их на протяжении тысячелетий свозили колдуны окрестных племен как дань духам местности. Обычай запрещал шевелить оставленные ими рога — это могло привести к буре или несчастьям. Только шаманам позволялось появляться на острове, где находилось древнее капище. Приезжая туда, они привешивали на кучи рогов венки из березовых ветвей и куски жертвенного мяса.

Лишь через несколько дней один местный парнишка, сын священника, согласился перевезти членов экспедиции на своем паруснике. Погода была безмятежна, но стоило им приблизиться к таинственному острову, как поднялся невероятно сильный ветер, отогнал их утлый ковчег, сломав мачту. Повторно члены экспедиции не рискнули испытывать судьбу.

Не достигнув Рогового, экспедиция решила высадиться на южном берегу Ловозера, в районе туземного погоста. Здесь их ожидала новая тайна. Местность вокруг представляла собой болотистую тундру, которую прорезали скалы. Но у южной оконечности озера начиналась мощеная дорога протяженностью полтора километра, которая вела к соседнему Сейдозеру. Эта трасса заканчивалась необычной площадкой, с которой отчетливо была видна вертикальная поверхность одной из скал на другом берегу. На ней была нарисована огромных размеров светлая фигура человека — по контуру. Все указывало на то, что здесь находилось древнее капище. Сотрудник экспедиции астрофизик Кондиайн отметил, что Роговый остров и фигура находятся на одной прямой. Кроме того, он обнаружил здесь и специфические геомагнитные феномены.

Местные аборигены называли контур «стариком». По их поверьям, эта огромная белая тень, лежавшая на скалах и напоминавшая фигуру человека, была чем-то вроде живого существа, каким-то энергетическим сгустком, оказывавшим сильное влияние на жизнь окрестных лопарей. Страх перед «стариком» был неимоверный, иногда он переходил в настоящий ужас. Одно лишь упоминание о нем повергало несчастных в состояние, похожее на меряченье. Кондиайн наблюдал один такой случай: «Погода менялась, ветер усиливался, облака собирались, надо было Ожидать бури. Часов в 11 я вернулся на берег. Шум ветра и порогов речки сливались в общий шум среди надвигавшейся тьмы ночи. Луна поднималась над озером. Горы оделись чарующей дымкой ночи. Подходя к веже, я испугал нашу хозяйку, она приняла меня за «старика» и испустила ужасный вопль и остановилась как вкопанная. Насилу ее успокоил»[24].

Позже удалось обнаружить еще одного «старика» на соседних скалах. Проводник экспедиции, местная лопарка-охотница Анна Васильевна, рассказала легенду о происхождении белых контуров: «Давным-давно саамы воевали с чудью. Саамы победили и обратили чудь в бегство. Чудь ушла под землю, а два ее предводителя или полководца, доскакав до Сейдозера, на своих конях перепрыгнули через озеро и ударились о скалу противоположного берега, да так на веки и остались на скале.

— Только, — добавила Анна Васильевна, — вы туда не доберетесь, русский не должен видеть Сейдозеро»[25].

При тщательном обследовании окрестностей была обнаружена гигантская желтая колонна, напоминавшая свечу. Такие камни местные жители-лопари называли сейдами и поклонялись им как богам, смазывая жиром и кровью жертвенных животных. На заре каменные сейды напоминали горбунов-великанов. Это были мощные монументы исчезнувшей цивилизации чудь. 10 марта 1921 года Кондиайн сделал в своем астрономическом дневнике примечательную запись: «В одном из ущелий мы увидели загадочные вещи.

Рядом со снегом, там и сям пятнами лежавшим по склонам ущелья, виднелась желтовато-белая колонна вроде гигантской свечи, а рядом с ней кубический камень. На другой стороне горы с севера виднеется гигантская пещера на высоте сажень 200, а рядом нечто вроде склепа замурованного»[26]. Все эти странные сооружения аборигены приписывали мифическому народу чудь, в далекие времена ушедшему в подземные лабиринты Лапландии.

Вид каменной колонны производил незабываемое впечатление и вселял в людей безотчетный ужас. Завхоз экспедиции Пилипенко не выдержал и закричал, ощутив на себе приступы меряченья. Его едва удалось успокоить, но настроение у всех было настороженное и подавленное.

Впрочем, чудеса на этом не кончились. Экспедиция случайно наткнулась на культовые сооружения в районе Ловозера-Сейдозера. Здесь находилось несколько сопок, показавшихся путешественникам граненными искусственным способом и похожими на пирамиды.

Руководитель экспедиции Александр Барченко пристально изучал необычное заболевание меряченья[27], особенно распространенное в районах «пирамид». Феномен проявлялся во время магических ритуалов с различными ритмическими действиями, но мог возникать спонтанно. В такие моменты люди начинали повторять движения друг друга и безоговорочно выполняли любую команду. Кроме того, по словам шаманов, человек в таком состоянии по приказу мог предсказывать будущее, а если ударить такого человека ножом, то он не причинит ему вреда.

Барченко провел опрос местных жителей, записывая предания и встречаясь с местными потомственными шаманами Даниловыми. Они умели впадать в состояние каталепсии и даже вызывали у себя летаргический сон.

За два года пребывания на Севере Барченко подробно изучил каменные пирамиды Лапландии. Само сооружение и район геомагнитной аномалии, где оно находилось, а также специфические феномены массовых психозов убедили ученого в существовании в этом районе в глубоком прошлом цивилизации, оставившей впечатляющий памятник практической магии. В лапландских шаманах-нойдах Барченко разглядел последних жрецов древней таинственной цивилизации, существовавшей некогда на севере и воздвигшей величественные мегалиты Лапландии. Обо всех своих догадках он рассказал по возвращении в Петроград коллегам из Института мозга и высшей нервной деятельности, сотрудником которого, как уже выше упоминалось, ученый стал в 1922 году. Его сообщение было положительно оценено академиком Бехтеревым.

Эффект меряченья — эффект массового направленного психоза, связанные с ним феномены и возможность конструирования гипнотических аффектов привлекли к Варченко внимание самой могущественной силы в СССР— Спецотдела ВЧК/ОГПУ, во главе которого стоял Глеб Бокий.

Глава 4. Секретная миссия

1

«Зеландия» бросила якорь в порту Нью-Йорка утром 3 октября 1920 года. Пока спускали трап и мельтешили матросы, подгоняемые хриплой командой боцмана, Рерих мог рассмотреть очертания города. В этом железном и высотном краю ему предстояло начать миссию, о которой несколько дней назад они говорили с «Горбуном» на аллеях Гайд-парка. Да, в Лондоне было спокойней. Без этой неясной тревоги, которая усиливалась по мере того, как утренний туман отступал, обнажая громады небоскребов. На. пирсе обнаружилась ленивая толкотня, и заспанная таможня выползла к трапу делать свое обычное дело.

В тот момент, когда Рерих стоял на верхней палубе у самого борта корабля, ему стоило подвести итог последним месяцам пребывания в Лондоне, а может быть, и всему тихому, размеренному ходу жизни за последние двадцать лет.

Еще в июне он собирался плыть в Индию, которую Шибаев рисовал ему как страну, где секретная миссия может быть исполнена наилучшим образом. Ожидалась активизация на Востоке, всплески народной стихии и революционный порыв масс. «Горбун» должен был сопровождать Рериха в этом секретном паломничестве в качестве секретаря. Удалось даже получить визы в Британскую Индию. Но те, кто направлял миссию, посчитали, что самый короткий путь к берегам далекого Индостана лежит через Нью-Йорк. Они видели в этом свой резон. И тогда Рериху пришлось проститься с секретарем, который в новой комбинации оставался в Лондоне, а затем должен был перебраться в Ригу и установить связь с сотрудниками посольства Советской России в Латвии.

Вот так и случилось, что семья Рерихов 3 октября обосновалась в Нью-Йорке. Сначала они остановились в отеле «Artist» и жили там три месяца, пока в конце декабря отец не нашел мастерскую в доме Греческой церкви на 54-й улице. Настоятель храма отец Лазарис при первой встрече обнаружил свою осведомленность, связанную с некоторыми особенностями биографии Рериха и назвал его «духовным лицом»[28].

Внешне жизнь Рериха складывалась благополучно. Сыновья вскоре поступили в Гарвард. Юрия Рериха увлекали восточные языки и культура. А сам художник смог проехать с выставками по двадцати городам Америки. И хотя эта поездка не принесла ему ни гроша и ни одна картина не была продана, благодаря ей он получил нечто большее— благорасположение одного из самых богатых людей США, совладельца крупной водопроводной компании, филантропа и миллионера Чарльза Крейна, с которым познакомился в 1921 году в Чикагском институте искусств, где открыл свою выставку.

2

Но прежде чем вести разговор о Крейне, упомянем еще пару примечательных личностей, которые объявились рядом с Рерихом, как только он вступил на землю Нью-Йорка. Один из них, пианист Морис Лихтман, познакомился с художником на первой его выставке в Америке. В этой встрече большую роль сыграла жена Лихтмана Зинаида — русская эмигрантка.

Вторым персонажем был маклер средней руки Луис Хорш. Оба американца верили в сверхъестественные способности Рериха и его жены. Кроме того, новые друзья художника нашли в нем опытного оккультного наставника, а о своей принадлежности к высшей иерархии розенкрейцерства Николай Константинович успел им намекнуть. Покоренные гипнотическим взглядом Рериха, Хорш и Лихтман всецело доверились ему. Им было известно также, что солистка Чикагской оперы Мэри Гарден считала картины патрона целебными, способными излечивать от простуды и ревматизма. Певица возила с собой несколько его работ как сильное лекарство. Хорш, фанатично поверивший в магическую силу художника, также приобрел картины Рериха, чтобы вылечить ими свою маленькую дочь — но художественная терапия не принесла результата, и ребенок умер.

Уже с первых минут знакомства с Хоршем Рерих сумел оценить возможности использования в рамках своей таинственной миссии фешенебельной квартиры маклера. Она располагалась в центре Нью-Йорка. Вскоре сюда зачастили фавориты американского бизнеса и политики. Это были секретные встречи, на которые Хорш, хозяин квартиры, не допускался. Впрочем, маклер послушно исполнял любую прихоть Рериха. Хорш имел на сей счет прямые указания из… Москвы, где он был известен под агентурной кличкой «Буддист». Ее он получил благодаря своим мистическим увлечениям и еще одному немаловажному обстоятельству (о котором речь пойдет дальше) — вместе с Рерихом маклер стоял у основания новой мартинистско-розенкрейцеровской ложи — «Орден Будды Всепобеждающего», она же «Майтрейя сангха». Отдадим должное «Буддисту»: несколько лет он пытался создать в Америке агентурную сеть, пользуясь лишь случайными денежными средствами, поступавшими от секретных курьеров Коминтерна. И только в январе 1924 года, когда в Нью-Йорке было организовано советское акционерное общество «Аркос-Америка», позднее переименованное в «Амторг», финансовые возможности Хорша значительно улучшились. Секрет был прост — «Амторг» стал агентурной крышей ОГПУ в Соединенных Штатах. «Буддисту» еще предстоит вписать одну из самых ярких страниц в истории советской разведки в Америке, ему будут открыты двери администраций президентов Рузвельта и Трумэна, но без Рериха эта блестящая карьера не состоялась бы: «…нашим именем проник он в правительственные круги…» — напомнит Николай Константинович в 1940 году.[29]

Первым, кто появился в квартире Хорша, стал Чарльз Крейн. Рерих знал его отца еще с дореволюционных времен, когда тот приезжал в Россию, получив подряд на арматуру и сантехнику для Зимнего дворца. Чарльз был инструктором американского посла в Санкт-Петербурге Дэвида Френсиса. Миллионер имел репутацию русофила. Кроме того, был известен как сторонник демократической партии и главный финансист президентской компании Вудро Вильсона, успешно завершившейся его избранием. Впрочем, Крейн свободно общался со многими американскими политиками и кандидатами в президенты, которые видели в нем щедрого капиталиста. Так же как и сенатор-республиканец Чарльз Уильям Бора, с которым Крейн как-то познакомил Рериха.

Бора водил дружбу с коммунистом Джоном Ридом и являлся кандидатом на пост президента. Своих советских симпатий он не скрывал. И вот в той же квартире Хорша, при отсутствии хозяина, Рерих посвятил Бору в суть своей секретной миссии. Единственным свидетелем этого разговора стала Зинаида Лихтман-Фосдик, выполнявшая роль переводчика: «В 1922 году я присутствовала на встрече Рериха с одним из возможных кандидатов на пост президента от республиканской партии. Это был человек выдающегося ума, лишенный обычного для того времени предубеждения против советского строя. Помню, с каким сочувствием он отнесся к программе, которая, по мнению Рериха, могла бы иметь самые благие последствия для мира.

А пункты этой программы были: признание Советской страны, сотрудничество с нею, тесный экономический и политический союз. Осуществись такая программа — и многое в нашей жизни пошло бы по-другому»[30].

Бора настолько активно выступал за контакт с большевиками, что в мае 1922 года он зачитал в сенате «Резолюцию о признании Советского правительства», подписанную им самим и несколькими его коллегами. «Эта резолюция неприлична и способна поощрить мегаломанские иллюзии большевиков. Вопрос о признании того или иного правительства, впрочем, и не может быть решен сенатом, — писала «Нью-Йорк Таймс» в те дни. — Это прерогатива президента США. Подобные выступления могут только удивить иностранные державы и вызвать отвращение в общественном мнении США».

Трудно сказать, что эффективней действовало на сенатора: мистические консультации с Рерихом или успешная кампания дезинформации Боры о положении в СССР, которая велась в рамках операций «Трест» и «Ярославец». Поток фальшивок направлялся в сенатскую комиссию через журналиста Деккерса. «Деккерс является безусловно разведчиком комиссии сенатора Боры, — писал в секретном отчете заместитель начальника контрразведки ОГПУ Стырне своему шефу Артузову. — Отношения с ним должны дать колоссальные результаты, если для его дезинформации будут даны широкие возможности»[31].

3

Но не только США интересовали советское правительство. Не менее заманчивой выглядела и перспектива привлечения в СССР британских инвестиций. Об официальном контакте речи в тот момент конечно же не шло, но зато разрабатывался план секретных переговоров с крупными фирмами и акционерными обществами Альбиона, которые еще до революции вкладывали свои капиталы в промышленность Российской империи. Самой крупной из таких компаний было акционерное общество «Лена Гулд Филдс» («Ленские золотые прииски»). До Октября оно занималось разработкой и добычей золота в Ленско-Витимском горном округе и прославилось «Ленским расстрелом» 1912 года, как, впрочем, и небывалыми доходами. С приходом большевиков собственность компании была национализирована, но в условиях разрухи Советы не смогли поднять прииски и были вынуждены искать контакты с ее прежними акционерами, и даже с бывшими русскими акционерами Гинцбургом и Стахеевым.

Однажды на выставке в Бостоне Рерих разговорился с владельцем одной из галерей и торговцем произведениями искусства Чарльзом Пеппером. Во время беседы художнику было предложено посетить исландский остров Монхеган. Пеппер откуда-то знал о миссии Рериха в США и уже долго искал с ним встречи. Он представлял в данном случае интересы лорда Гарриса — председателя правления и директора лондонской штаб-квартиры «Лена Гулд Филдс». Остров Монхеган был тихой, затерянной территорией, и то, что доверенное лицо лорда Гарриса и держателей контрольного пакета акций предлагал его для встречи с делегатами «Лена Гулд Филдс», указывало на особый конфиденциальный характер этого свидания.

Рерих прибыл на остров на пароходе «Губернатор Дуглас» летом 1922 года. У него в кармане лежали предложения советского правительства, предназначенные заграничным акционерам (причем без разницы, были ли они эмигрантами или нет), способным вложить деньги в оживление прииска. Кроме того, теперь помимо Ленско-Витимского горного округа «Лена Гулд Филдс» предлагались для освоения запасы меди и железа на Урале (бывший Сысертский и Ревдинский округа) и Алтайские месторождения цветных металлов (Змеиногорский и Зыряновский районы). Инициативы Советов были приняты акционерами с интересом. Но при всей заманчивости ситуации они вели себя осторожно, опасаясь вкладывать деньги в страну, вставшую на борьбу с капитализмом. И потребовалось три года на то, чтобы правительство СССР и акционерное общество «Лена Гулд Филдс» пришли к подписанию концессионного договора, который был заключен в 1925 году.

4

А что же Шибаев? Владимир Анатольевич в это время плотно обосновался в Латвии. Бижутерия, мускус, кардамон, дешевые сорта цветочного мыла, чай, колониальные товары, а иногда даже и мотоциклы — все это он продавал, разъезжая по Европе. У него была своя клиентура в Германии и Прибалтике. Обычный коммивояжер-бродяга не вызывал подозрений, а разве что сочувствие— несчастный горбун со смещенным сердцем. И все же именно этот человек поддерживал связь с Советским посольством в Риге и его главой Араловым. Впрочем, у Шибаева в скором времени появляется помощник.

В начале 1921 года Чарльз Крейн представил Рериху гражданина Литвы, уроженца Каунаса, бывшего полковника царской армии Николая Викторовича Кордашевского, возвращавшегося через США в Прибалтику. Устав от кровавой экзотики Азии, русские офицеры предпочитали выезжать в Европу через территорию Америки. Не был исключением и Кордашевский. Крейн впервые встретился с ним в ставке Колчака, когда совершал поездку с гуманитарной миссией по Сибири. Скоро Рерих и полковник нашли общий язык. Сближение состоялось на почве мистики и мартинизма. Царский кирасир, выполнявший когда-то особые задания империи в Персии и Месопотамии, был увлечен восточной магией и гипнозом.

Биография Кордашевского выглядела достаточно экзотично. Накануне первой мировой войны он служил командиром эскадрона лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества императрицы Александры Федоровны полка, квартировавшего в Гатчине. К тому времени полковник Кордашевский уже имел орден Святого Станислава 3-й степени, светлобронзовую медаль на Владимирской ленте в память столетия Отечественной войны 1812 года и персидский орден Льва и Солнца 4-й степени. Это был рослый мужчина— под два метра. В кирасирские полки других не брали.

В разгар войны Кордашевского командировали в Месопотамию под начало князя Бичерахова. Здесь находился особый объединенный англо-русский фронт в форме экспедиционного корпуса, сражавшийся против турок. Кордашевскому вменялось в обязанность координировать усилия русских и британских соединений. Экзотика Востока укрепила в его душе веру в чудесное, и Николай Викторович вполне созрел для вступления в какой-либо тайный орден.

В октябре 1917 года, когда русские части покинули фронт и нестройными рядами двинулись в Россию, Кордашевскому чудом удалось сквозь этот хаос пробиться в Сибирь и присоединиться к войскам Колчака. Скоро полковника прикомандировали к миссии британского генерала Нокса в качестве переводчика. В это время Кордашевский встретил уже знакомого нам Чарльза Крейна.

После краха белого движения на Дальнем Востоке полковник околачивался в Пекине. Шатаясь по его улицам, он даже подумывал, как и многие русские офицеры, уйти в Лхасу и наняться в армию Далай-ламы XIII. Для этого Кордашевский заручился поддержкой буддийского святого из провинции Алашань и даже получил от него письмо к иерарху Тибета. Все было готово для путешествия в горы, но в последний момент полковник передумал и решил возвратиться на родину, в независимую Литву, в родной Каунас.

В августе 1923 года офицер выехал в Берлин на встречу поклонников магии и спиритизма. В апартаментах гостиницы «Аделон» Кордашевский поведал Рериху о своих открытиях в области оккультного и о благоговении, которое он испытывал к имени художника. Во время беседы Николай Константинович убедился— перед ним человек, который так необходим для предстоящих событий, и вдобавок знающий Китай.

В процессе интенсивной переписки Рерих поручил Шибаеву наладить связь с Кордашевским. При последующих визитах в Каунас коммерсант настолько сблизился с полковником, что рискнул открыть ему некоторые цели их магической организации, и бывший кирасир их принял.

5

В то же время Рерих продолжал учреждать в Америке различные организации. Это были слабые организмы, находившиеся на полном иждивении американских бизнесменов, взявшихся за финансирование Рериховского музея в Нью-Йорке. В руководящий совет учреждения вошли Николай и Елена Рерих, Морис и Зинаида Лихтман, а также ведавший финансовыми вопросами маклер Луис Хорш.

В сентябре 1923 года Рерих основывает корпорацию «World Servis», которая имела номинал экспорт-но-импортного агентства с уставным капиталом в десять тысяч долларов. Основной ее задачей стала доставка в Советскую Россию малых партий зерна и карандашей в обмен на мех, шерсть, конский волос, рога и копыта. Главным партнером со стороны СССР часто выступало акционерное общество «Шерсть» — крыша советской разведки и контрразведки. Экспортным директором «World Servis» стал Владимир Шибаев, открывший контору компании на Елизаветинской улице в Риге. Основным корреспондентом «World Servis» в Советской России назначался Аркадий Вениаминович Руманов, бывший директор издательства А. Ф. Маркса и бывший главный редактор «Нивы».

«А. В. Руманов, как Вы узнаете из прилагаемого английского письма, будет сотрудником организации в России, — писал о нем сын Рериха Юрий. — Возможно, он будет присылать на адрес W. S. письма из России, подписанные «Иван Пан» (псевдоним этот прошу держать в строжайшей тайне), которые следует, как указано в английском письме, пересылать на имя Mr. J. Crane, Hrad Prague IV. Если получатся письма на имя А. В. (Руманов. — О. Ш.) по адресу W. S., то прошу Вас их задержать до приезда в Ригу А. В.»[32].

А вот что говорил о сотруднике сам Николай Константинович: «В ноябре думает заехать в Ригу Руманов — он может быть особо полезен на Россию»[33].

С ноября Руманов начал курсировать между Ригой и Петроградом. Пикантность положения бывшего редактора «Нивы» заключалась в том, что он уже с 1922 года числился политическим эмигрантом и его имя фигурировало в черных списках ОГПУ, однако ни один волос не упал с его головы.

Эта информационная сеть заработала в середине 1923 года и стала главным источником в обмене сообщениями между Рерихом и «друзьями» из Москвы. Служба состояла из нескольких курьеров-связных и внешне напоминала спортивную эстафету. Встречи Руманова с Шибаевым происходили в конторе «World Servis», занимавшейся и оптовой продажей книг. Руманов передавал корреспонденцию Горбуну, а он в свою очередь ожидал удобного сигнала (письма или телеграммы) и выезжал для встреч с Рерихом в Берлин или Женеву либо отправлялся в Прагу и передавал информацию в США для Николая Константиновича через представительство американской водопроводной фирмы Чарльза Крейна. Затем сообщение поступало в нью-йоркскую контору «World Servis» к господину Ругерсу. Эта система выглядела довольно громоздкой, но она позволяла исключить случайное попадание сообщений к посторонним лицам. Впрочем, сам текст посланий был внешне невинен. Но, как часто это бывает в такого рода переписке, здесь использовался условный, хотя и очень простой, криптографический язык. Корреспонденты называли его «Платом». В системе условных знаков «Плат», применявшейся Рерихом и его группой, псевдоним Руманова «Иван Пан» расшифровывался следующим образом: слово «Иван» означало мистического царя Тибета Таши-ламу, «Пан» же — начальный слог одного из титулов Таши-ламы — Панчен.

6

Ну и самое главное— и Шибаев в Риге, и Кордашевский в Каунасе, и Хорш с Лихтманом в Нью-Йорке являлись членами ложи «Орден Будды Всепобеждающего», учрежденной Рерихом. В свою очередь, эта ложа считалась материнской для организации «Всемирный Союз Западных Буддистов». Помимо спиритизма и чтения оккультной литературы адепты тайной организации изучали восточную философию, рекрутировали профанов и называли себя западными буддистами. В соответствии с древней розенкрейцеровской традицией Рерих жестко регламентировал половые отношения и Кордашевского, и Шибаева. Во время периодической переписки Николай Константинович держал под полным контролем интимные контакты своих подопечных, и если ему казалось, что их поведение требовало корректировки, он как наставник, как «духовный отец» требовал от них беспрекословного повиновения. Так ему удалось расстроить связь полковника с одной литовской учительницей под предлогом того, что якобы она существо «ветхого мира», а Кордашевскому скоро предстоит «коня седлать» и принять участие в мистической миссии на Восток.

Первой ступенью посвящения во «Всемирном Союзе Западных Буддистов» считалась степень «Входящий в поток», а предпоследняя давала право называться «Архатом». Это была оригинальная система иерархического строения, разработанная Рерихом. На вершине пирамиды находился сам Николай Константинович, и его сан звучал помпезно — «Владыка Шамбалы». Вся структура ложи превратилась в огромную агентурную сеть, и многие ее члены подчас не подозревали, в какой странной, а порой и опасной игре они принимают участие. Но для Шибаева и Хорша их миссия была ясна от и до.

В конце 1923 года кирасир Кордашевский получил сразу два послания, о которых позже сообщил в своем дневнике: «В декабре 1923 года получил я из Нью-Йорка известие, что в принципе решено посольство западных буддистов, готово пройти через Тибет, причем Николай Константинович Рерих, продолжая свою уже трехлетнюю экспедицию по Центральной Азии, станет во главе этой миссии. И что, лично зная меня, Н. К. Р. предлагает мне должность начальника конвоя этого посольства. Почти одновременно с письмом пришла и телеграмма с тем же, но уже официальным предложением от поверенного в делах Н. К. Р.[34]. В случае согласия мне предлагалось около 1 апреля 1927 года выехать через Индию в Пекин из наиболее удобного пункта в Северном Китае, организовав свой караван, идти из Сучжоу в провинцию Каньсу на соединение с ядром экспедиции. По прибытии в Сучжоу я должен был получить через почтовую контору этого города дальнейшие директивы»[35]. Кроме того, в порту Тянцзина он должен был встретиться со своим проводником— русским эмигрантом, коммивояжером Голубиным, рекомендованным как лицо, близкое «Всемирному Союзу Западных Буддистов». В действительности «Голубин» был сотрудником советской резидентуры в Китае Борисом Панкратовым.

Кордашевский ответил на предложение утвердительно, и вскоре по просьбе Рериха Шибаев поселил полковника на одной тихой мызе в окрестностях Риги, где полковник жил в полной изоляции до 1927 года. Сюда же Шибаев доставлял ему литературу о Тибете и Центральной Азии — начиная от трудов пастора Гука, написанных в конце XVI века, и заканчивая последними публикациями шведского путешественника Свена Гедина.

Глава 5. Восточная федерация

1

В кабинете Дзержинского висели два огромных портрета — Ленин и Троцкий. На широком столе, покрытом зеленым сукном, блестел маленький колокольчик и возвышалась гора дел и документов. В конце апреля 1923 года начальник Объединенного главного политического управления принимал у себя в кабинете гостя— главу Коминтерна Григория Зиновьева. Они обсуждали очень запутанные отношения их ведомств и поджидали еще одного знакомого, который появился вскоре. Это был молодой выпускник Академии Генерального штаба РККА. В течение двух лет он учился там на Восточном отделении, посещая монгольскую секцию, что и предопределило район его будущей работы.

Выпускника Академии встретил здесь самый радушный прием. Хозяин заведения на Лубянке был связан с посетителем давней историей — организацией террористического акта в Денежном переулке, более известном как убийство посла Германии графа Мирбаха, совершенном в 1918 году нынешним гостем Дзержинского Яковом Блюмкиным.

2

Судьба Якова Блюмкина — это кровавая эскапада. Начало ей было положено выстрелом в немецкого посла в дни эсеровского мятежа в Москве. В звездный час своей кровавой славы Яков Григорьевич еще раз подтвердил нехитрую истину, сформулированную когда-то героем Орсона Уэллса мистером Аркадиным: «Убийства совершаются двадцать тысяч лет, но, как правило, дилетантами».

В день мятежа левых социалистов-революционеров — 6 июля 1918 года — в 14 часов 40 минут к Германскому посольству в Денежном переулке подъехал автомобиль. Из него вышли два чекиста. Это были члены партии левых социалистов-революционеров: начальник контрразведки Яков Блюмкин и фотограф ВЧК Андреев. Блюмкин попросил шофера и вооруженного матроса из охраны не выключать мотор и не покидать машину, даже если они услышат выстрелы.

Войдя в здание, чекисты предъявили свои удостоверения советнику посольства доктору Карлу Рицлеру и военному атташе лейтенанту Леонгарту Мюллеру. Документы были в порядке. Затем посетители потребовали встречи с послом, утверждая, что речь пойдет о родственнике графа, австрийском офицере Роберте Мирбахе, и дело это якобы требует спешного решения. Когда дипломат вышел к гостям, Блюмкин продемонстрировал ему какие-то нелепые бумаги, не имевшие отношения к делу. В этот момент спутник Якова, чекист Андреев, произнес условленную фразу: «Видимо, господину графу интересно знать, какие меры будут приняты с нашей стороны?»

В ту же секунду Блюмкин нарочито резко вытащил револьвер, как это делали в немых фильмах, и начал стрелять в Мирбаха и сотрудников посольства. Все выстрелы были мимо! Мирбах бросился в соседнюю комнату, а Андреев кинул ему вслед бомбу — она не разорвалась! Детонатор сработал только после того, как Блюмкин бросил ту же бомбу вторично. Трудно понять, в какой момент, но Яков успел схватить фуражку Мирбаха — свой первый трофей — и побежал по коридору. Так когда-то ирокезы уносили скальпы убитых бледнолицых.

Террористы выскочили из здания. Уже на улице Блюмкин, перелезая через ограду, зацепился штаниной, и, пока он пытался освободиться, сотрудник посольства выстрелил ему в ягодицу. Отцепившись, убийца свалился на землю и, раненый, умудрился подвернуть другую ногу. Ковыляя, террорист добрел до автомобиля и, взобравшись на сиденье, приказал мчаться в сторону Пречистенки. Всю дорогу он простоял на коленях, закрывая пятерней кровоточащую задницу.

«Как я после покушения узнал, Блюмкин, якобы для справок, взял из Комиссии (ВЧК. — О. Ш.) дело о племяннике гр. Мирбаха, Роберте Мирбахе, обвиняемом в шпионаже; чтобы получить аудиенцию у Мирбаха, подделано было удостоверение (подписи моя и Ксенофонтова) о том, что мы якобы делегируем Блюмкина к Мирбаху» — сообщал в своих показаниях, данных по поводу эсеровского мятежа и событий 6 июля 1918 года, Феликс Дзержинский[36]. Сразу же после убийства германского дипломата председатель ВЧК прибыл в Денежный переулок, в здание немецкого посольства, где находился еще теплый труп. «Лейтенант Мюллер встретил меня громким упреком: что вы теперь скажете, господин Дзержинский?» — вспоминал чекист № 1[37]. Убийство возмутило «железного Феликса». Хозяин Лубянки метал гневные молнии в адрес «Я. Г Б.». «Я его на месте убью, как изменника», — ворчал Дзержинский[38].

О плане покушения на главу немецкой миссии в посольстве узнали за несколько месяцев до событий. Донесения агентов не вызывали сомнений и указывали, что готовится крупная провокация. Как только это стало очевидным, немецкие дипломаты обратились в ВЧК с просьбой пресечь подготовку убийства германского посла. Реакция Комиссии была более чем сдержанная.

Позднее в частном разговоре со своей соседкой — женой наркома просвещения Розанель-Луначарской и ее двоюродной сестрой Татьяной Сац Блюмкин откровенно признался — о плане покушения знал Ленин. И хотя он лично с вождем на эту тему не разговаривал, но… зато беседовал с Дзержинским. Что же мог сказать лейтенанту Мюллеру Феликс Эдмундович? То, что подписи и удостоверения были настоящими? То, что эсер Блюмкин, начальник отдела по борьбе с иностранным шпионажем, предварительно проконсультировался с главой ВЧК и заручился полной его поддержкой? Или, быть может, об устном приказе Ленина об аресте убийц, отданном по телефону сразу после покушения: «Искать, очень тщательно искать, но не найти»? Это своими ушами слышал народный комиссар просвещения Луначарский.

Розанель-Луначарская говорила впоследствии с возмущением: «Большевики, как всегда, использовали эсеров как убийц, как людей, террористически воплощающих их идеалы в жизнь». Между тем спустя несколько лет герой 6 июля жил в соседней с апартаментами наркома квартире, в доме, стена к стене примыкавшем к бывшему Германскому посольству — месту криминальной славы Блюмкина. Он поселился здесь еще тогда, когда Луначарский ютился в одной из первых коммуналок на Мясницкой.

После июльских событий в Москве жизнь Блюмкина складывалась благополучно. ВЧК, выполняя директивы вождя, не нашла Якова Григорьевича. Осень 1918 года он провел в Петрограде, где в местной ЧК его спрятал Дзержинский, а затем отправился на Украину и принял участие в подготовке ряда терактов против гетмана Скоропадского. После вступления в Киев частей Красной Армии и установления в городе власти Советов Блюмкин явился с «повинной» к своему старому знакомому, начальнику местной ЧК Лацису, который встретил его необычайно радушно. Не прошло и нескольких месяцев, как гуманный Президиум ВЦИК принял решение об амнистии шалуна, и Блюмкин вступил в РКП(б) по рекомендации Феликса Дзержинского и через Орготдел ЦК.

3

Дзержинский и Зиновьев пригласили этого человека не случайно. Вся его бурная жизнь была доказательством того, что именно он, как никто другой, подходит для весьма необычного задания в Центральной Азии.

Яков несколько лет состоял в аппарате наркомвоена Троцкого в должности «для особых поручений». Блюмкин боготворил Льва Давидовича и прекрасно помнил его слова, сказанные на IV съезде Советов во время обсуждения возможности заключения Брестского мира. «В московском железнодорожном узле, — возмущался Троцкий, — есть три вагона с резолюциями, но нет ни одного вагона с оружием!» Одна эта фраза едва не провалила агитацию Ленина в пользу Брестского мира с Германией.

Когда в 1920 году, Красная Армия заняла Крым и решалась судьба сорока тысяч офицеров белой армии, именно Блюмкин был послан для «решения» этой проблемы. Белые, не успевшие эвакуироваться с войсками Врангеля, сдались в плен под честное слово Фрунзе: «Если вы разоружитесь, то всех мирно отпустят в пределы континентальной России». Против такого разрешения вопроса с пленными категорически выступал Троцкий, разразившийся яростной тирадой: «Мы пускаем в глубь страны сорок тысяч лютых врагов революции!» И Лев Давидович добился того, чтобы было принято единодушное решение— всех пленных расстрелять.

Пленные жили в лагерях в глубине полуострова, и массовая ликвидация, по мысли ее организаторов, должна была остаться незамеченной. Проследить за исполнением приказа были посланы Бела Кун, Землячка и Блюмкин. На глазах Якова и при личном участии этого «контролера из Москвы», бегавшего и добивавшего расстрелянных, все обреченные были уничтожены. Авторы ликвидации — Троцкий и Пятаков. Блюмкин один из самых ярых ее исполнителей. Об этом он любил рассказывать, бывая в гостях у наркома просвещения, самому Анатолию Васильевичу, его жене Розанель-Луначарской и ее двоюродной сестре, балерине Большого Театра Татьяне Сац, к которой пытался посвататься.

С 1923 года Блюмкин — сотрудник Коминтерна, а затем и ОГПУ, любимец Дзержинского и Зиновьева. Тогда же он получил свою кличку— «Джек». Так звали этого парня балерины Большого за страстную любовь к авантюрным романам Джека Лондона, а может быть, еще и за то, что он свободно говорил по-английски, без акцента (как, впрочем, и на многих других языках, например на монгольском и персидском). Он получил в Военной академии РККА отличную подготовку. Блюмкин вышел оттуда начитанным и необычайно эрудированным. Теперь он одинаково лихо владел револьвером и собственными кулаками. Его абсолютным кумиром был известный британский агент Лоуренс Аравийский — организатор арабского «Восстания в пустыне», подорвавшего боеспособность турецкой армии и предопределившего триумфальное наступление войск Британии на Ближнем Востоке. Блюмкин мечтал стать советским Лоуренсом, не раз говорил об этом своим знакомым и, кажется, сильно преуспел в этом стремлении.

4

Разговор, происшедший в главном кабинете Лубянки между Дзержинским, Зиновьевым и Блюмкиным, касался грандиозных планов мировой революции и ее движения на Восток. Для начала агенту предлагалось пробраться в Палестину и устроиться в Яффе под видом владельца прачечной, имея документы на имя Гурфинкеля. Там следовало спровоцировать местных арабов на столкновения с еврейскими переселенцами. Для Британской империи, которая утвердилась в этом районе, Ближний Восток — ключ к Суэцкому каналу и, следовательно, Индии. Если здесь возникнет очаг напряженности, со временем будет парализована вся английская колониальная система.

Кроме того, в будущем, по представлениям «архитекторов», в Центральной Азии должна была возникнуть восточная федерация, объединяющая в своих границах огромные территории, заселенные монголами, близкими к ним этнически тибетцами и жителями Западного Китая. Это государство простиралось бы от Байкала и включало в себя Бурят-Монгольскую республику, Внешнюю Монголию, Внутреннюю Монголию, Туву, Баргу, Западный Китай с Кашгаром и, наконец, как Внешний, так и Внутренний Тибет вплоть до южных склонов Гималаев и границ с Британской Индией. И главной задачей конечно же стала бы борьба за господствующее положение в Азии, зависящее прежде всего от того, кто будет хозяином Тибета. Стратегическое значение этой горной страны очевидно. Это абсолютный центр Востока. Оттуда можно контролировать освободительное движение в Китае и Индии. Если бы это произошло, если бы над Эверестом поднялся красный флаг, дни Британской колониальной империи были бы сочтены.

Основное слагаемое успеха борьбы за Тибет — возможность влияния на его духовных лидеров — Далай-ламу и Таши-ламу. Сейчас реальная власть находится в руках первого. Но было время, когда она имелась и у второго. Англичане фактически диктуют свою волю Далай-ламе и, следовательно, иметь с ним дело в данный момент бессмысленно. Поэтому все внимание в борьбе за Тибет должно быть обращено на Таши-ламу.

Далай-лама сделал ставку на британскую помощь, пригласил для реорганизации армии английских советников и начал секуляризацию земель монастырей, без чего немыслимо финансирование военной реформы. Самым крупным земельным собственником Тибета является Таши-лама и, естественно, новые порядки вызвали недовольство в его окружении и среди других настоятелей. Теперь остается только помочь его вражде с Далай-ламой, любой ценой спровоцировать его побег на север Тибета, а оттуда в красную Монголию. После чего следует начать подготовку к его возвращению обратно, но уже во главе армии, которая с триумфом войдет в Лхасу. Последний акт драмы должен состояться не позднее 1928 года. Это тем более важно, что в целом события в Тибете будут увязаны с ожидаемой общей активизацией революционных процессов в Китае, Индии и вообще в Азии.

Уже намечен ряд мероприятий по грядущему обновлению политической карты Востока. Реанимированы старые контакты с тибетской оппозицией, доставшиеся большевистской разведке по наследству от царской. Задействована небольшая, но информированная агентура в самых различных слоях местного общества.

Блюмкин выслушал все с нескрываемым интересом. Теперь оставалось лишь выполнить главное задание— спровоцировать побег Таши-ламы. По плану, через несколько месяцев, в конце 1923 года, агент должен был уже быть в столице Тибета Лхасе.

Глава 6. В театре шпионов

Незадолго до появления Рериха в Индии, в сентябре 1923 года, в Ганток— столицу княжества Сикким, входившего в состав Британской колонии, прибывает скромный английский джентльмен— мистер Мак-Говерн. Он останавливается в четырехкомнатном бунгало, недалеко от дворца местного князька. Уже на следующий день заезжего натуралиста магараджа приглашает во дворец. Князя волновали современные европейские фотоаппараты и здоровье нежных домашних животных. Особенно морских свинок, которые в последнее время потеряли аппетит.

Во время приема индиец бегло общается с английским гостем на языке Альбиона, а когда щебечет со своей женой, переходит на тибетский. Супруга князя была уроженкой Лхасы. Мак-Говерн отлично понимает реплики княжеской четы, но ничем себя не выдает — он хотел, чтобы к нему относились как к скромному путешественнику, этакому профессору Паганелю, абсолютно случайно посетившему затерянный уголок мира в погоне за редким экземпляром бабочки или рептилии. На следующий день приемы продолжаются. Но на этот раз Мак-Говерна принимает у себя человек, не менее искушенный в трюках с переодеванием и не менее официальный — главный советник магараджи, назначенный в Сикким указом вице-короля Индии, английский политический резидент, майор его величества короля Георга V— Фредерик Маршман Бейли.

После этого разговора Мак-Говерн отправляется в долину Чумби, часть территории которой уже принадлежит Тибету. Доступ иностранцев сюда был ограничен. Но на Мак-Говерна этот запрет не распространялся. В административном центре Ятунг путешественник встречается с местным английским коммерческим агентом Макдональдом. Не проходит и дня, как туда же прибывает уже знакомый нам майор Бейли, ведающий ко всему прочему и дипломатическими отношениями с Тибетом, куда он не раз путешествовал — и с военной экспедицией, временно оккупировавшей Лхасу в 1904 году, и тайно — под чужой личиной.

Майор был личностью весьма примечательной. Он считался одним из самых осведомленных разведчиков и контрразведчиков Британской короны. Орнитолог, энтомолог, ботаник, антрополог, лингвист, филолог, географ, получивший золотую медаль Лондонского географического общества, и золотую медаль имени Ливингстона Шотландского географического общества — Бейли олицетворял собой тот тип офицера, который воспевал Редьярд Киплинг.

О чем говорили эти трое англичан в тибетском захолустье, осталось тайной. Но спустя некоторое время Мак-Говерн исчезает и неожиданно объявляется в запретном для европейцев городе — Лхасе. И снова простой путешественник удостаивается аудиенции высоких особ — министра обороны и хранителя государственной казны Царонга Шапе, а вслед за ним и самого Далай-ламы XIII.

В своем отчете о путешествии Мак-Говерн напишет: «Страна резко разделена на две активные партийные группировки. Одна — дворцовая партия, поддерживаемая значительной частью светской аристократии и крестьянством; другая представлена так называемым национальным собранием, состоит в большей своей части из ставленников трех больших монастырей. Обе партии в высшей степени автократичны, но церковная значительно реакционна. Дворцовая партия включает много лиц, поживших за границей; эта партия сравнительно прогрессивна. Дворцовая партия симпатизирует Англии, клерикальная— Китаю; группы, специально заинтересованной Россией, в данное время нет»[39]. Возможно, что именно ради нескольких успокаивающих строчек он и проделал опасное путешествие и даже рисковал жизнью, когда в Лхасе разъяренная толпа монахов пыталась ворваться в дом, где Мак-Говерн скрывался.

Но другой, не менее осведомленный человек в другой стране был иного мнения о положении дел в Тибете и считал, что именно русская партия задает тон в Лхасе. Он никогда не посещал столицы Далай-ламы, предпочитая наблюдать политическую ситуацию либо из пограничного Тибету китайского города Ланчжоу, либо из столицы Монголии. «В настоящее время Тибетом управляет, ввиду ликвидации вышеуказанных группировок, исключительно прежняя националистическая группа, возглавляемая Далай-ламой и сторонниками Доржиева, которая за время изоляции России осталась все же ориентированной на последнюю», — писал в 1922 году во втором номере журнала «Новый Восток» сотрудник аппарата НКИД Лев Берлин. Сообщение монгольской военной разведки, по агентурным каналам поступившее в Разведупр Красной Армии, добавляет к информации Берлина несколько важных деталей: «В течение прошлого, 1925 года национальная группировка во главе с умеренным Шока-Лоченом и Дорже-Суму разгромила при поддержке духовенства англофильскую группу из тринадцати человек, один из коих казнен, а другие заточены в ссылку в местность Бувва»[40].

Агван Доржиев, создатель национальной партии, о котором упоминает Берлин в статье «Англия и Тибет», являлся самым крупным разведчиком русского Генерального штаба и МИДа в Лхасе[41]. Еще до революции в письме к забайкальскому губернатору он упоминал о просьбе Далай-ламы оставить в Лхасе в качестве негласных инструкторов трех казаков Харьяской станицы первого отделения Забайкальского казачьего войска— Ганджурова Цырендалык Тудулова, Будаева Будажап Бадалаева и Мункуева Будажап Гармаева. «…Пребывание казаков в Лхасе среди тибетцев, — писал он, — находится под большим секретом и не подлежит огласке, а казаки-буряты владеют туземными и монгольскими языками, в костюмах туземцев совершенно нельзя отличить их от тибетцев или монгол»[42]. Один из бурятских инструкторов находился в Лхасе в 20-е годы и упоминался в данных агентуры как преподаватель русского языка в тибетской военной школе[43].

В покоях Далай-ламы плелись самые разнообразные интриги. Их нити вели в Москву и в Лондон. Советы и англичане сражались в этом краю за спиной послушных марионеток. Ясновидящие и астрологи, рыцари и купцы носили агентурные клички, и каждый их шаг был сверен с инструкциями разведывательных бюро. Английский резидент майор Бейли лично руководил операцией, которая в случае успеха должна была привести к отстранению от власти первосвященников Лхасы. Главой тибетских заговорщиков был поддерживаемый Бейли главнокомандующий армией Царонг Шапе, метивший в диктаторы. Поддерживавшие его офицеры, прошедшие подготовку в военных школах на территории Британской Индии, ожидали лишь сигнала к выступлению.

Глава 7. Красный цвет Шамбалы

1

В 1923 году в Петрограде, накануне своей «спец-командировки», объявился московский чекист Блюмкин, разыскивающий доктора Барченко. Он перевернул достаточно много документов местных ОГПУ и милиции, пока не нашел необходимый адрес. Он помнил, как в 1918 году их свел случай. Тогда Яков прятался в питерской ЧК после убийства Мирбаха. Блюмкин даже работал там короткое время, под псевдонимом Владимиров. Однажды его привел к Барченко профессор Петербургского университета Карсавин и рекомендовал молодому ученому как юношу, увлеченного мистикой, буддизмом и экспериментами по телепатии и парапсихологии.

Спустя пять лет Блюмкин вспомнил о своем знакомом благодаря статье, появившейся 19 февраля 1923 года в «Вечерней красной газете», выходившей в Петрограде. Этот материал ему передали в Москве с пометкой «срочно» и очертили на странице красным карандашом. Статья называлась «Лапландия— колыбель цивилизации». В ней сообщалось следующее: «В Петроград возвратился профессор А. В. Барченко, начальник экспедиции на Крайний Север русской Лапландии, состоявшейся прошлой осенью. В настоящее время экспедиция заканчивает обработку добытых материалов. Экспедиция произвела открытие первостепенной научной важности. Есть основания предполагать, что найденные в Лапландии остатки древнейших культур относятся к периоду древнейшему, чем эпоха зарождения египетской цивилизации. Икс».

Они встретились на квартире астрофизика Кондиайна, и после короткого разговора Яков Блюмкин поручился, что может помочь научным исследованиям и постарается устроить Барченко в Москву в структуры Главнауки, где можно спокойно проводить эксперименты. Чекист снабдил ученого рекомендательным письмом писателя-мистика Иеронима Есенского на имя народного комиссара просвещения Луначарского. Блюмкин сказал, что этого будет вполне достаточно, но своего имени просил не упоминать.

Достаточно будет одной записки, утверждал Яков и ссылался на свое знание характера и привязанностей наркома просвещения. И действительно, когда через несколько дней, приехав в Москву, Барченко явился в наркомат, Анатолий Васильевич Луначарский отнесся к ученому благожелательно, и Александр Васильевич был принят на работу, получив должность ученого консультанта Главнауки. А вскоре доктор стал заведующим биофизической лабораторией, организованной при Политехническом музее.

Руководитель Главнауки, старый большевик Петров, известный своим долгим сидением в Шлиссельбургской крепости при царском режиме, помог Барченко с научным оборудованием и, кроме того, познакомил с инспектором их учреждения Тарасовым. Оба проявили необычайный интерес ко всем инициативам ученого. При поддержке руководства Главнауки Барченко удалось провести специальное заседание, посвященное изысканиям в области телепатии и парапсихологии. Консультантами-оппонентами на нем выступили приглашенные масоны-мистики Вячесло и Забрежнев. Последний, кстати, одно время являлся заместителем директора Института мозга, которым руководил академик Бехтерев. Барченко, как уже говорилось выше, являлся членом Ученой конференции бехтеревского центра.

Работая в Москве, Барченко стал свидетелем одного таинственного события, смысл которого раскрылся ему позже.

Но начнем все по порядку. В Главнауке существовал свой музейный отдел. Он находился в нескольких постройках на территории Царицынского парка. Однажды, воспользовавшись своим положением ученого-консультанта этого ведомства, Барченко проник в запасник музейного отдела и к своему удивлению обнаружил там деревянную стелу-столбик, покрытую, как он считал, монголо-тибетскими идеограммами. Заинтересовавшись находкой, ученый навел справки о происхождении странного предмета. Хранитель отдела рассказал следующее: «Ее принес в музей неизвестный крестьянин из Костромы, утверждавший, что в идеограммах заключен призыв к научному миру созвать научный собор»[44]. Один из наиболее часто повторявшихся на стеле знаков выглядел так: qππз.

Ничего другого об этом крестьянине узнать тогда не удалось. Барченко был заинтригован этой историей, но вскоре судьба предоставила ему случай познакомиться с ним поближе — этот человек вновь объявился в Москве. Он бродил по улицам города в экзотическом наряде и носил с собой несколько стел с идеограммами. Крестьянин привлекал внимание прохожих тем, что произносил пространные проповеди. Это не осталось незамеченным ОГПУ, и вскоре он был арестован. Впрочем, в тюрьме этот необычный персонаж пробыл недолго, так как чекисты неожиданно быстро сочли его сумасшедшим и передали бедолагу в психиатрическую клинику. Там крестьянин получил заключение, что действительно является помешанным, но не представляющим угрозы для общества, после чего был отпущен на свободу.

Как только он оказался за стенами лечебницы, кто-то надоумил юродивого вновь принести свои стелы в Главнауку и обратиться непосредственно к ее руководству. Тут его и перехватил Барченко.

Крестьянин назвался Михаилом Трофимовичем Кругловым, жителем волжского города Юрьевец Иваново-Вознесенской губернии. Юродивый рассказал, что стелы были вручены ему неким старцем Никитиным, проживающим в Костроме. Этот человек будто бы стоит во главе целой группы нищих-юродивых, которые уже сотню лет скрываются в чаще костромских лесов.

«Круглов утверждал, что в глубокой древности существовал незнакомый современной науке общедоступный для трудящихся научный метод, базирующийся на физической деятельности Солнца. Метод этот впоследствии был скрыт от трудящихся эксплуататорскими классами и сохранился только у редких хранителей традиций. В тех идеограммах, которые он передал Главнауке, заключается изложение (синтетических) основ этого метода. Передал он идеограммы в Главнауку потому, что теперь, после революции, наступил момент для того, чтобы вернуть этот метод трудящимся…»[45]

В Главнауке отношения с руководством у Барченко не сложились, и виной тому стал конфликт с академиком-востоковедом Сергеем Ольденбургом, который не мог простить Барченко его уход из розенкрейцеровской организации в 1914 году.

«Личная встреча моя с одним из названных ориенталистов прошла у меня в закрытом заседании президиума Главнауки, где я служил ученым консультантом одной из комиссий (в Москве). В этом заседании я защищал свое ходатайство о научной командировке моей в Монголию и Тибет для изучения языка. На этом заседании присутствовал Хаян Хираб[46], приглашенный по моему совету в качестве консультанта и поддержавший мою точку зрения. На этом заседании академик-ориенталист действительно обрушился на меня, утверждавшего (без детальной аргументации), что монгольские и тибетские ученые далеки от облика наивных дикарей, который навязывают им западные ученые. Академик-ориенталист защищал точку зрения Рокхила, Уоделла и даже Гренара о низком культурном уровне лам, подтверждая это положение ссылкой на авторитеты свой и своего коллеги…»[47]. Отказ в командировке и козни розенкрейцера Ольденбурга вынудили Александра Васильевича уволиться и вновь уехать в Петроград.

2

Вернувшись в Северную Пальмиру, ученый вместе с женой на некоторое время поселился в петербургском буддийском храме на Черной речке. Под сводами кумирни он пытался постигнуть основы древней науки Дюнхор у учителя Далай-ламы XIII — Агвана Доржиева. Буддист указал Барченко местонахождение Шамбалы— на стыке границ Индии, Синцзяна и северо-западнее Непала. В то же самое время, когда Александр Васильевич углубленно постигал тайны буддийской мистики и метафизики, в храме появился человек называвший себя Нага Навеном, наместником Далай-ламы XIII в Западном Тибете.

«Нага Навен осведомил меня, что он прибыл для личного свидания с представителями советского правительства, чтобы добиться сближения Западного Тибета с СССР. Он сказал, что Далай-лама все больше сближается в Восточном Тибете с англичанами, а население и ламство Западного Тибета против союза с англичанами, что вследствие этого ламство массами эмигрирует во Внутреннюю Монголию и далее в Улан-Батор, что духовный глава Тибета Панчен-Богдо так же обнаруживает оппозицию Далай-ламе и что в связи с этим создаются исключительные возможности для установления самых тесных отношений, как политических, так и культурных, между СССР и Западным Тибетом, через Южную Монголию.

Нага Навен указал, что политическую сторону этого вопроса он надеется осветить советскому правительству и Коминтерну через Чичерина. Далее Нага Навен сообщил мне ряд сведений о Шамбале как о хранилище опыта доисторической культуры и центре «Великого Братства Азии», объединившего теснейшим образом связанные между собой мистические течения Азии. Нага Навен обнаруживал широкую осведомленность во всех вопросах мистических учений, меня интересовавших. Он вырос в моих глазах в совершенно исключительный авторитет «Великого Братства Азии» С этой встречи с Нага Навеном созданное мною «Единое Трудовое Братство» включилось в связь с «Великим Братством Азии» и дополнялось его филиалом. Из совещаний с Нага Навеном я получил от последнего санкцию на сообщение большевикам моих мистических изысканий в области «древней науки» через специально созданную группу коммунистов и на установление контактов советского правительства с Шамбалой. От Нага Навена я получил также указания на желательность созыва в Москве съезда мистических объединений Востока и на возможность этим путем координировать шаги Коминтерна с тактикой выступлений всех мистических явлений Востока, которыми, в частности, являются гандаизм в Индии, шейхизм в Азии и Африке. Продвижение вопроса о Шамбале большевикам, по словам Нага Навена, будет способствовать самому глубокому изменению отношений между СССР и Востоком. Именно на такое изменение отношений со всем Востоком, в результате сближения с СССР и Западным Тибетом, он, Нага Навен, готовится обратить внимание Чичерина, и если удастся, то и Коминтерна. Таким образом представитель «Великого Братства Азии» Нага Навен в моем лице указывал «Единому Трудовому Братству» путь внедрения связи с ответственными представителями советского правительства и Коминтерна, с тем чтобы ориентировать их в осуществлении революционной пропаганды и руководства национально-освободительными движениями на революционные силы и добиться этим путем изменения политического курса и прорыва революционной базы на Восток»[48].

Риторика речи Нага Навена указывала на принадлежность его к организации «Ассоциация борцов за изменение Западного Тибета», созданной Коминтерном в среде тибетцев-эмигрантов в Сиккиме, в одном из княжеств Британской Индии. Гербом этой коммунистической партии стал серп, молот и ткацкий станок. Самым примечательным было то, что коминтерновским агитаторам удалось внушить тибетским «раскольникам», будто в Советской России произошла религиозная война, в которой красные монахи победили белых монахов. (В Тибете также существовало похожее деление на монахов красных — нингма — и желтых — гелугпа, — в зависимости от цвета их шапочек и религиозных лидеров.) И после своей победы вождь советских красных монахов Ненин (Ленин) протягивал братскую руку помощи братским тибетским красным монахам.

Адепты нингма были прежде всего известны как практикующие маги, владевшие тайнами телепатии, гипноза и левитации. Их вожди и составили ядро движения «Ассоциация борьбы за изменение Западного Тибета». Нага Навен тайно находился в СССР. В буддийский храм этого наместника привел Блюмкин, неотступно преследовавший Барченко и мечтавший использовать его исследования в практике спецслужб СССР. Кроме того, Блюмкин рассчитывал получить консультацию о политическом положении в Тибете у Агвана Доржиева.

3

В храме на Черной речке Барченко навестил еще один человек. Он, собственно, и вдохновил Александра Васильевича на создание тайного общества «Единое Трудовое Братство». Это был Петр Сергеевич Шандаровский, петербургский юрист, ранее входивший в «Единое Трудовое Содружество» («ЕТС»), организованное мистиком Георгием Гурджиевым. Посетитель имел при себе требник гурджиевского тайного общества— свод правил поведения. Руководство он предложил Барченко как авторитетнейшему мистику. Шандоровский увлек его идеей создания тайного общества, целью которого стало бы нравственное совершенствование личности и изучение необъяснимых сил природы. Барченко, его друг астрофизик Кондиайн и юрист-мистик учреждают в конце 1923 года «Единое Трудовое Братство». Устав для новой организации был написан Александром Васильевичем с учетом гурджиевского требника.

«Для членов братства устанавливались две степени — брат и ученик. Достижение степени брата находилось в зависимости от следующих положений: поскольку собственность является главным элементом морального разложения, источником эгоизма и других инстинктов, то отказ от собственности, нравственное усовершенствование и достижение внутренней собранности и гармоничности отвечало степени брата. Даже я, отказавшийся от собственности, по моим представлениям, степени брата не добился»[49].

Первоначально в руководящий совет братства входили три его основателя. На них лежала обязанность перевода членов ЕТБ из степени ученика в степень брата. Условия перевода были необычайно жесткими. Даже Александр Васильевич считал себя недостойным этого звания. Главными требованиями при посвящении являлись: полное отсутствие привязанности к вещественному миру, альтруизм и исключительная бескорыстность. Символы братства Барченко определил исходя из указаний древних мистических сочинений. Для степени брата избиралась красная роза с лепестком белой лилии и крестом. Эти знаки заимствовались из рукописи XVII века «Мадафана — Золотой век восстановлений», из сочинения Кирхера «Универсальная сила музыки» и олицетворяли стремление брата к органической собранности и гармонизации элементов своей личности.

Символом ученика определили шестигранную фигуру со знаком ритма, имевшую черный и белый цвет. Она была взята из книги Кирхера и буддийских идеограмм. Устав предписывал носить эти знаки на перстне, розетке или булавке или отмечать символами окна своего жилища.

«Кроме описанных знаков братства, я имел свою личную печать, составленную из символических знаков Солнца, Луны, чаши и шестиугольника, которые взяты из «Мадафаны» и у Кирхера и имели то же мистическое значение, что и роза и крест» — говорил Барченко[50].

4

Осенью 1924 года Барченко решил предпринять путешествие в Кострому и попытаться разыскать там таинственного Никитина или хотя бы его учеников. История с таинственными стелами не выходила у него из головы. Едва появившись в Костроме, ученый сразу же привлек к себе внимание местного ОГПУ За подозрительным человеком тут же было установлено наблюдение. ОГПУ сумело навести справки и выяснило, что бывший сотрудник Главнауки Александр Васильевич Барченко приехал в Кострому без видимых причин. Сразу после этого в доме, где остановился ученый, был произведен обыск, в результате которого у него были изъяты книги по мистике и оккультизму и револьвер системы «Смит-Вессон». Аресту, однако, Барченко подвергнут не был. Через несколько дней неизвестно чем перепуганные чекисты вернули все изъятые вещи с извинениями.

Ученый провел в Костроме три месяца в поисках Никитина, о котором говорил Круглов. Барченко чувствовал, что этот человек где-то рядом, и, возможно, следит за ним. В конце ноября под вечер в дом, где проживал Александр Васильевич, вошел молодой милиционер, назвавшийся Шишеловым. Он предложил ученому следовать за ним и привел в странный дом на окраине города. Здесь, к удивлению Барченко, ему представили старца Никитина. Так состоялась их короткая встреча. Этот странный человек называл себя «монахом». Он утверждал, что когда-то совершил паломничество к святым местам— в Индию и Тибет. Из дальнейшего разговора с ним Александр Васильевич узнал, что старец принадлежал к секте старобрядцев-бегунов, к тому толку, который называл себя голбешниками.

5

Среди самых необычных староверческих сект странники занимают исключительное положение. В разных районах России они имеют и другие названия: бегуны, пустынники, скрытники.

Родоначальником этого течения считается уроженец Переяславля, беглый солдат Ефимий. В середине XVIII века он самовольно оставил полк и долго скитался по России. Символично, что будущий лидер странников был беглым солдатом. И все же Ефимий был пойман и через некоторое время пострижен в монахи в Преображенской общине в Москве. Здесь он сблизился с местными староверами-филипповцами.

Когда-то на севере, на угрюмой реке Умбе, некто Филипп основал поселение для своих последователей. Он называл Российскую империю царством Антихриста и самоубийство считал верным средством ухода из мира дольнего в царство небесное. Скоро судьба предоставила фанатику случай доказать свою бескомпромиссность.

Империя жестоко боролась с раскольниками. Их выискивали, заключали в острог или ссылали. В 1743 году скит Филиппа был окружен войсками. Осознавая безвыходность своего положения и в то же время не желая подвергаться позорному плену, вождь и семьдесят его сторонников подожгли свое деревянное пристанище, а вместе с ним и себя самих.

С годами «крепкие хранители», последователи Филиппа немного остепенились и заняли более умеренную позицию. Вот с ними-то и стал спорить будущий сектатор Ефимий. Для него было непонятно, как те, кто называл империю царством Антихриста, жили в городах, мирясь с православием, православным правительством и династией, породившей Петра I. Свои укоризны первый странник сформулировал в тридцати девяти вопросах, содержавшихся в послании к старцам-филипповцам. «Апокалиптический зверь, — наставлял Ефимий, — есть царская власть, икона его — власть гражданская, тело его — власть духовная». Для истинно православных христиан новый пророк видел только один путь: «не имети ни града, ни сели, ни дома», «таиться и бегати». Он призывал порвать связь с обществом, уклоняясь от всех видов гражданских повинностей — главных знаков власти Антихриста: записи в ревизии, платежа податей, военной службы, паспортов, присяги. А тот, кто решался примкнуть к учению Ефимия, должен был принять новое крещение и стать странником, неведомым миру.

Новый пророк предсказывал и близкий конец света. Ефимий утверждал, что в 1666 году в Российской империи настало царство Антихриста, что патриарх Никон, совершивший церковную реформу, — лжепророк, а сумма букв его имени в греческой форме Никитос составляет число 666. Антихристами являются и русские цари, начиная с Алексея Михайловича и Петра I, — они же были и двумя рогами двурогого зверя. Последующие властители империи уже были о десяти рогах. Петр пустил в ход изобретение дьявола — слово «моё», в то время как «все нам общея сотворил есть Бог, яже суть нужнейшая». Ефимий в своих проповедях ссылался на тот образ жизни, который описывался в «Деяниях апостолов», в главе 2, параграфах 44–45: «Все верующие были вместе, имели все общее и продавали имения и собственность, делали все по нуждам каждого». В своих заунывных гимнах странники сокрушались:

«Ох, увы благочестие!

Увы древнее правоверие!

Кто лучи твоя тако погуби

И вся блистающая мраком затемни?

Десятирогий зверь сие сотвори,

Седьмоглавый змий тако учини…

Всюду верные утесняемы,

Из отечества изгоняемы…»

Бегство объявлялось Ефимием началом «брани с Антихристом» — это была брань «противления его воли и неисполнения его законов». Конец мира совсем близок, проповедовал глава секты, ибо теперь «все пророчества совершаются, предсказания скончевываются. И станут в дни второго пришествия нечестивые роптать: «Смолу и огонь я пью за прегордую жизнь мою».

Многие свои идеи глава секты почерпнул из общения с таинственным старцем Иоанном, обитавшим в дремучей чаще пошехонских лесов. Нелюдимый отшельник дал Ефимию совет самому крестить себя. Это произошло в 1772 году. Кем он был, таинственный отшельник, укрепивший Ефимия в его правоте, остается загадкой. В чаще Пошехонья новый пророк обрел и первых восьмерых учеников.

Число сторонников нового учения росло медленно.

Для обычного человека трудно было отказаться от собственности и уйти в вечное странствие. Странничество являлось самой строгой формой аскетизма, а все его последователи— безбрачными иноками. Уставы их уже тогда отличались необычайной жесткостью, а самым страшным грехом считалось нарушение седьмой заповеди: «Не прелюбодействуй». И все же постепенно в Ярославских и Галичских лесах стали множиться страннические скиты. Последние годы своей жизни Ефимий провел за сочинением книг и написанием икон. Из них наиболее известен «Цветник десятисловный», содержащий обличения «вин и пороков» старообрядцев, сотрудничавших с царской властью.

Пророк странников умер в 1792 году. После его кончины новой наставницей сектантов стала тверская крестьянка и бывшая сожительница Ефимия Ирина Федорова. Она перенесла тайную столицу секты из пошехонских лесов в село Сопелки на правобережье Волги, что недалеко от Ярославля. Основанное Ефимием учение окрепло и долгое время было практически неизвестным официальным властям. Только в 1809 году царские войска выявили некоторые поселения последователей страннического толка. Вслед за этим началась их высылка в Тюмень и на Алтай. Однако эти меры не принесли властям ощутимого результата. Секта постепенно перешла на положение полной конспирации и стала почти неуязвимой.

Перед сектой странников первоначально возникло множество вопросов. Один из них был, пожалуй, самый насущный: как выжить, как сохраниться преследуемой правительством организации, члены которой находятся в вечном странствии? Именно бескомпромиссность в вопросах странствия и полный, абсолютный отказ от собственности стали самым серьезным и самым главным испытанием для последователей Ефимия.

Сама жизнь заставила странников прибегнуть к конспирации. Идея конспиративной сети принадлежала ярославскому крестьянину Петру Крайневу. Именно он первым высказал мысль о создании по всей стране явочных квартир-пристаней. Их содержателями становились сочувствующие странникам миряне. Они также могли приобщиться к тайнам секты, но только в канун своей смерти. Чуланы, тайники, подполья, чердаки и скрытые комнаты должны были стать временным прибежищем для вечных путников.

Против Петра Крайнева выступил его единоверец Яков Яковлев. Он утверждал, что только полное скрытие, бессребреничество и вечное странствие ведут к чистоте и благочестию. И все же идеи конспирации были поддержаны преемницей Ефимия Ириной Федоровой. Крайнев убедил эту староверческую мадонну в возможности приема в секту тех, кто даст обет выйти в странствие, хоть и будет оставаться дома. В основном странники поддержали нововведение. Но противник Крайнева Яковлев в ярости покинул Сопелки. Спустя несколько лет он был схвачен полицией и уже на этапе в Сибирь, случайно встретив ярославских странников-конспираторов, не осудил их.

Содержателей явочных конспиративных квартир называли жиловыми. В своих домах они имели «пристанодержательства», объединявшие организацию. В таких постройках сооружались специальные тайники. Они были в виде землянок под лестницами, в виде специальных чуланов, находившихся в секретных комнатах обычно в центре дома или под двойной крышей. На случай поимки странники носили с собой специфические паспорта. Вот текст одного из них: «Дан сей паспорт из града Бога вышнего, из сионской полиции, из голгофского квартала… дан сей паспорт на один век, а явлен в части святых и в книгу животну под номером будущего века записан».

В селах Русского Севера, где было много сочувствующих странникам, имелись даже сети подземных ходов, соединявших дома. Такие катакомбы оканчивались обычно в лесу, и при появлении полиции странники могли беспрепятственно покинуть опасную деревню. Часто общины бегунов-странников имели свои особые потаенные карты. Написанные на замысловатом жаргоне, они оставались для полиции непонятными шифрограммами. В таких путеводителях действительные географические названия сознательно путались с мифическими и легендарными. Эти грамоты понимали лишь посвященные.

Легенды странников были пронизаны романтикой подземных ходов и рассказами о праведных царствах, лежавших, как правило, на Востоке. Там не было ни притеснителей, ни жестоких царских законов, там царила полная свобода. Один из страннических маршрутов процитировал в свой книге «Алтай — Гималаи» Николай Рерих: «Через Кокуши, через Богогорше, через Ергор— по особой тропе. А кто пути не знает, тот пропадет в озерах или в голодной степи. Бывает, что и беловодские люди выходят верхом на конях по особым ходам к Ергору. Так же было, что женщина беловодская вышла давно уже. Ростом высока, станом тонка, лицом темнее, чем наши. Сроки на все особые…»

Держатели конспиративных квартир— странноприимцы — исполняли свой обет в конце жизни, умирая в действительном странствии. Перед приближением смерти они извещали своих сторонников, и те поселяли своего единоверца в тайнике. Здесь происходил обряд крещения в специальной купели. Иногда такой новоиспеченный странник опускался в нее уже покойником. На следующий день полиция извещалась о пропаже хозяина дома. Розыски не давали результата. И мертвый странник продолжал свое путешествие в криминальных отчетах империи.

Конспиративные квартиры странников располагались на Северной Двине, Волге, Каме, Иртыше, Оби и далее до Томска. В европейской части России полиция зафиксировала больше всего пристаней в Ярославской губернии (464) и более сотни в Костроме. Двенадцать конспиративных квартир было в Москве. Центром же странничества оставалось мятежное село Сопелки. Там находилась главная пристань.

В начале XIX века в среде сектантов возник новый, опасный для общины спор: можно или нет страннику принимать подаяние деньгами, ибо на них изображен знак Антихриста — герб государственной власти? Новым реформатором на этот раз выступил уроженец Костромской губернии Иван Петров, призывавший отказаться от милостыни деньгами. Его проповеди отличались столь крайним радикализмом в вопросах собственности, что советский религиовед Н. М. Никольский в своем исследовании «История русской церкви» назвал взгляды Петрова коммунистическими. Сам этот толк, распространенный среди странников, получил название безденежного. Молва о праведной жизни новатора быстро разнеслась по общинам, и вскоре множество сектантов на Ярославщине и Вологодщине присоединились к новому пророку. Но радикализм этих странников их и погубил, так как вопрос о пропитании в пути был всегда существенным. И как только реформатор умер, исчезли и безденежники.

На смену покойному пророку скоро пришел другой. В 20-х годах XIX века у сектантов появилась прокламация «Разглагольствования тюменского странника», написанная Василием Москвиным. Этот автор традиционно вспоминал о числе 666 и сообщал о близкой битве с царством Антихриста. После победы над ним якобы будет возведен Новый Иерусалим. Этот град встанет на берегу Каспийского моря. После таких пророчеств толпы странников устремились с Севера на Юг — в бескрайние астраханские степи, к заветному морю. В глубине этих обширных пространств легко было укрыться от всевидящего ока империи и до времени ждать великой битвы света и тьмы.

Что же искали странники в своих бесконечных путешествиях по свету? Какие царства манили пеших староверов? Среди имен святых, упоминаемых в их книгах, мы находим и царевича Иософата — так на Руси издревле называли Будду. В это трудно поверить, но призыв Москвина двинуться в степи Прикаспия был отнюдь не случаен. Тюменский странник знал, куда звать. И многие странники, устремившиеся к устью Волги и далее, были посвящены в тайну этих мест. Именно тут однажды пересеклись их пути с путями других странников — буддийских лам.

В Прикаспии еще с XVII века обитали племена калмыков-буддистов, эмигрировавшие сюда после гибели Джунгарского царства. В калмыцких храмах — хурулах — ежедневно возносились молитвы богам Гималаев и Тибета. Каждый год паломники уходили одним им ведомыми тропами к святыням буддизма. Они устремлялись в поисках сокровенного знания в столицу Тибета Лхасу. Так однажды странники и отправились со своими духовными братьями в далекий путь— через Памир, Гиндукуш и Гималаи к таинственной Шамбале и другим скрытым в сердце Азии монастырям. Получая в этих обителях секретное знание, они записывали его на деревянных дощечках, вырезая ножом тибетские буквы. Секретное учение, заворожившее странников, называлось Дюнхор-Калачакра. Оно было связано с мистическим учением о времени и будущей очистительной войне. Поэтому и всплыла эта тема в «Разглагольствованиях тюменского странника» Василия Москвина. Странники сами не заметили, как однажды перестали быть староверами и превратились в буддистов. Деревянные таблички с секретными истинами они уносили с собой в лесные пристанища Алтая и Русского Севера. Эти деревянные стелы с идеограммами Востока появились в костромских общинах бегунов в середине XIX века. Надписи сообщали об истинах древней науки, сосредоточенной в Шамбале.

Доктрина буддизма была принята староверами как вполне отвечавшая их взглядам. Бессребренничество буддийских лам, монахов-саниясинов, показалось им действительным благочестием. Главным проповедником доктрины буддизма в костромских лесных коммунах выступал загадочный собеседник Александра Вавильевича Барченко старец Никитин. Он и принес на Русский Север деревянные стелы с таинственными идеограммами. Главный знак, повторявшийся на многих табличках, выглядел так: qππз.

Никитин побывал в святилищах Тибета и даже в Индии — в священном городе буддистов Бенаресе. Свои знания, полученные на Востоке, старец и назвал древней наукой. В нее входили учение о Солнце и его ритмах и система развития способностей человека.

6

Никитин поведал Барченко о том, что сегодня секта по-прежнему ведет конспиративный образ жизни, наученная царскими гонениями. Ее явки разбросаны по всей стране, а скрытые пристанища существуют на огромном пространстве вплоть до таинственных стран в сердце Азии. С Барченко старец договорился о том, что отправит с ним в Москву «милиционера», а в дальнейшем к ученому будут приходить посланцы. Со временем старец обещал посвятить Александра Васильевича в тайну восточного учения. На следующий день ученый решил возвратиться в Петроград.

Глава 8. Бегство Бога

1

У Бога может быть много имен. Главное— его сущность. Таш-лама, Таши-лама, Панчен-лама, Панчен-Богдо, Панчен-Эрдени, Банчен-Эрдени— все это титулы одного духовного иерарха высокогорного королевства, занимавшего вторую, после Далай-ламы, ступень на духовном Олимпе ламаизма. История экспедиции Рериха и советская авантюра с Таши-ламой неразрывно переплелись в один клубок. Набор древней мистики Тибета стал основой для фантастической интриги. Ее кульминацией должно было бы стать отстранение от власти Далай-ламы XIII.

Вокруг двух духовных вождей Тибета давно шла тихая борьба спецслужб СССР, Англии и Японии. Они разрабатывали самые умопомрачительные планы для того, чтобы выиграть эту странную битву — битву за Гималаи.

Ринчино — глава монгольской военно-экономической миссии, главный инструктор ГВО (монгольское ОГПУ) — сообщал в специальном отчете для Москвы: «…по последним сведениям Япония выдвинула идею организации королевства из Внутренней Монголии во главе с Банчен-ламой, вторым по рангу после Далай-ламы, тибетским первосвященником, бежавшим в Китай вследствие разногласий с Далай-ламой. Надо заметить, что это очень остроумная и опасная затея, ибо Банчен-лама пользуется колоссальной популярностью среди всех монгольских племен… и говорят, что минувшей осенью на данную тему князья Внутренней Монголии вели оживленные переговоры с Японией»[51].

В марте 1926 года полпред СССР в Монголии Никифоров в письме к послу в Пекине Льву Карахану писал: «Единственной возможностью расстроить планы Японии является приглашение Банчен-Богдо в СССР, через бурятское и калмыцкое ламство. Вырвав Банчен-Богдо из рук Японии и Чжаоцзолина, мы сможем оказать Банчен-Богдо содействие вернуться в Тибет, куда он, по-видимому, весьма желает поехать и где его ожидают»[52].

Монгольская военная разведка, отслеживая ситуацию в окружении Таши-ламы, предупреждала Центр: «На весну у Панчена возложена масса надежд. Этой осенью[53] приближенные к нему ламы объявили населению района Бандид-геген о предполагаемом приезде в Бандид-геген, откуда он направится через Югодзырхит в Улан-батор»[54].

В 1925 году представитель НКИД в Средней Азии Знаменский предлагал Чичерину целый план действий СССР в Тибете.

«Таши-лама, как глава монастыря Ташилунпо, занимает более высокое место нежели лхаский Далай-лама.

В настоящее время, когда остро поднялся Тибет, было бы своевременно принять такие предложения:

1. Проверить ход тибетских событий, определить отношение к ним Пан-Чен-Таши-ламы; выполнить это возможно через Пекин, Ургу, отчасти через Кашгар (Керия).

2. Поставить дело постоянной посылки паломников и торговцев, которые могут по разным путям вести наблюдение над Тибетом; подобрать для этой задачи знающих лиц, вышколенных и выверенных, из монгол, бурят, европейских калмыков.

3. Проработать вопрос о посылке научной экспедиции в Центральную Азию, захватывая важнейшие участки по индо-кашгарской границе, тибетские области и т. д., при этом, однако, в проведении экспедиции не следуя примеру П. К. Козлова»[55].

Но Знаменский не предполагал, что задолго до его предложений подобные идеи приходили в голову еще нескольким интриганам.

2

Как-то летом 1919 года Ленин уселся за любимый стол в своем кремлевском кабинете, положил перед собой целую пачку бумаги, вытащил только что прочитанное письмо, доставленное фельдпочтой, и, щурясь и ворча, старательно вывел в верхнем углу конверта: «По-моему, направить к Чичерину для подготовки) мер. 16/VIII Ленин». Письмо, заинтересовавшее вождя, было написано калмыцким большевиком А. Чапчаевым.

«Конечно, мы пока отрезаны от Центральной Азии и лишены возможности активных там действий, — сообщал он, — но нужно заблаговременно подготовиться к тому, чтобы в тот момент, когда будет вновь проложен путь в Сибирь и Туркестан, вызвать осложнения на спокойных ныне участках границы Индии. Для начала много не потребуется, и достаточно сильный эффект можно произвести с малыми средствами.

Вот, например, возможная схема мероприятий:

1. Снарядить и отправить через Монголию в Тибет хотя бы небольшую вооруженную силу. Неожиданное появление ее не вызовет особых недоразумений с туземцами Центральной Азии, так как и англичане, и царские представители приучили их к разного рода военным конвоям, сопровождающим и русских консулов, и именитых путешественников из числа воен-…

<В оригинале отсутствуют стр. с 97 по 128. Прим. авт. fb2.>

Глава 9. Игры драконов

Глава 9 в оригинале отсутствует.

Глава 10. Шамбала и спецотдел

Часть главы 10 в оригинале отсутствует.


…красно помнил те сообщения. Они его не на шутку заинтриговали. Кроме того, чекисту было известно о лекциях, посвященных телепатии, проводившихся Барченко в Политехническом музее. Их посещал сам академик Тимирязев.

Через несколько дней после визита секретных сотрудников Барченко был приглашен на явочную квартиру ОГПУ на улице Красных Зорь, где с ним тайно встретился Агранов, специально прибывший для конфиденциального разговора из Москвы. «В беседе с Аграновым я подробно изложил ему теорию о существовании замкнутого научного коллектива в Центральной Азии и проект установления контактов с обладателями его тайн. Агранов отнесся к моим сообщениям положительно…»[56].

Беседа произвела на высокопоставленного чекиста ошеломляющее впечатление, хотя ничего конкретного ученому сотрудник ОГПУ не сказал. Впрочем, Блюмкину показалось этого мало, и, для того чтобы форсировать ситуацию, он попросил Барченко написать еще одно письмо, но теперь уже на коллегию ОГПУ — еженедельное собрание начальников всех отделов.

«Вернувшись через несколько дней в Ленинград, — вспоминал Барченко, — Владимиров сообщил мне, что дела наши идут успешно, что мне следует выехать в Москву, для того чтобы изложить наш проект руководящим работникам ОГПУ. В Москве Владимиров снова свел меня с Аграновым, которого мы посетили у него на квартире, находившейся, как я помню, на одной из улиц, расположенной вблизи зданий ОГПУ. Точного адреса я в памяти не сохранил[57]. При этой встрече Агранов сказал мне, что мое сообщение о замкнутом научном коллективе предполагается поставить на заседание коллегии ОГПУ. Мое это предложение об установлении контактов с носителями тайн Шамбалы на Востоке имеет шансы быть принятым, и в дальнейшем мне, по-видимому, придется держать в этом отношении деловую связь с членом коллегии ОГПУ Бокием. В тот же или на другой день Владимиров свозил меня к Бокию, который затем поставил мой доклад на коллегию ОГПУ Заседание коллегии состоялось поздно ночью. Все были сильно утомлены, слушали меня невнимательно. Торопились поскорее кончить с вопросами. В результате при поддержке Бокия и Агранова нам удалось добиться, в общем-то, благоприятного решения о том, чтобы поручить Бокию ознакомиться детально с содержанием моего проекта и, если из него действительно можно извлечь какую-либо пользу, сделать это»[58].

С этого момента начинается жизнь секретной лаборатории нейроэнергетики и ее целевое финансирование Спецотделом при ОГПУ, длившееся целых двенадцать лет— вплоть до мая 1937 года.

Заседание коллегии ОГПУ проходило под председательством Дзержинского. Решение было одобрено при его полной поддержке. И то, что именно Бокию доверили эту операцию, было абсолютно не случайно.

2

Руководитель Спецотдела при ОГПУ Глеб Иванович Бокий происходил из семьи интеллигентов, потомственных горных инженеров, но принадлежал к старой гвардии ВКП(б). Его страсть к революционной деятельности привела в свое время к разрыву с семьей и к конфликту с братом Борисом, известным в России горным инженером. Но именно от него Глеб перенял страсть к тайным восточным учениям.

На заре революции Глеб Иванович состоял в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», о чем позже всегда упоминал в партийных анкетах. Социал-демократом Бокий стал в 1900 году. За подготовку рабочей демонстрации в 1902 году он был сослан в Восточную Сибирь. В апреле 1905 года его вновь арестовывают по делу «Группы вооруженного восстания РСДРП». Амнистирован он был по октябрьскому манифесту, но уже в 1906 году вновь арестован по делу «Сорока четырех» (Петербургского комитета и боевых дружин).

До революции, обучаясь в Горном институте, Глеб Бокий, как уже отмечалось выше, организовал в нем бесплатную столовую для студентов, которая стала крышей для нелегальной явки большевиков. За это он едва не угодил в тюрьму. В октябре 1917 года Глеб Иванович входил в Военно-революционный комитет, а позднее, когда поэт Канегиссер убил шефа питерской ЧК Моисея Урицкого, заменил покойного товарища на столь ответственном посту и стал несгибаемым стержнем печально знаменитого Красного террора. Затем Бокий возглавлял Особые отделы Восточного и Туркестанского фронтов. Но Ильич зорко следил за бывшим студентом Горного института и в 1921 году лично назначил Глеба Бокия начальником Спецотдела, предполагая, что более надежного «сейфа» для хранения большевистских секретов ему не сыскать.

Служба Бокия была самой секретной из структур при ОГПУ Существенная приставка «при», добавляемая к названию отдела Бокия, утяжеляла статус этой ячейки репрессивного аппарата. По сути, Спецотдел был подразделением ЦК ВКП(б). «Он подчиняется непосредственно Центральному Комитету партии»[59]. Размещался отдел не только на Малой Лубянке, но и в здании на Кузнецком мосту, дом 21, в помещении Народного комиссариата иностранных дел, где занимал два верхних этажа[60]. Главными, а точнее, официальными его функциями являлись масштабная радио- и радиотехническая разведка, дешифровка телеграмм, разработка шифров, радиоперехват, пеленгация и выявление вражеских шпионских передатчиков на территории СССР. Пеленгаторная сеть камуфлировалась на крышах многих государственных учреждений, и таким образом осуществлялось слежение за радиоэфиром Москвы. В сфере внимания Спецотдела находились не только автономные неофициальные передатчики, но и передающие устройства посольств и иностранных миссий. В них устанавливалась подслушивающая аппаратура и отслеживались телефонные разговоры. Отделу непосредственно подчинялись и все шифроотделы посольств и представительств СССР за рубежом. Общая численность сотрудников составляла сто человек. В их число входили начальники отделений, их помощники, секретари, инспекторы и машинистки.

Сотрудники 1-го отделения Спецотдела занимались режимом секретности и охраной государственной тайны, выезжали в наркоматы и государственные учреждения, проверяли кабинеты высокопоставленных советских чиновников на звуконепроницаемость, выявляли возможные пути утечки информации с помощью несложных звуковых тестов, следили за хранением секретной информации в канцеляриях и проводили инструктаж среди персонала. Здесь велось наблюдение за государственными, партийными и общественными организациями и профилактикой утечек гостайны. Особое внимание в 1-м отделении обращали на надежность сейфов различных учреждений и на порядок уничтожения использованных документов.

Вот что писал о работе подразделения Бокия перебежчик Георгий Агабеков: «Специальный отдел работает по охране государственных тайн от утечки к иностранцам, для чего имеет штат агентуры, следящей за порядком хранения бумаг. Другой важной задачей отдела является перехватывание иностранных шифров и расшифровка поступающих из-за границы телеграмм. Он же составляет шифры для советских учреждений внутри и вне СССР.

Шифровальщики всех учреждений подчинялись непосредственно Специальному отделу. Работу по расшифровке иностранных шифров Спецотдел выполнял прекрасно и еженедельно составлял сводку расшифрованных телеграмм для рассылки начальникам отделов ГПУ и членам ЦК»[61].

Одно из подразделений отдела занималось созданием технических приспособлений— локаторов, пеленгаторов и усовершенствованием передвижных станций, отслеживавших передающие источники. Для их оборудования существовал небольшой заводик в Мертвом переулке. Отдел обладал и собственной радиостанцией в поселке Кучино.

Огромную роль в перехвате шпионских радиосигналов играла контрольная сеть Наркомата связи. Ее радиоприемники были разбросаны по всей территории Москвы и находились в ведении Спецотдела. Сеть таких «маяков» фиксировала все сигналы, и, если они не входили в систему «Русский код», разработанную в Спецотделе, информация об источнике тут же поступала на Малую Лубянку.

Процедуру действия в подобных случаях наглядно иллюстрирует один курьезный эпизод, произошедший с Генрихом Ягодой, заместителем начальника ОГПУ, руководителем оперативно-секретного управления. Однажды через сеть Наркомсвязи были перехвачены сообщения, отправленные неизвестным шифром. Как только этот код попал в криптографическое отделение, он был мгновенно прочтен. Составить такой шифр мог любой учащийся восьмого класса. Однако парадокс заключался в том, что один из двух источников сигналов был передвижным. Уже в первые секунды стало ясно, кто посылал многочисленные сообщения: «Пришлите, пожалуйста, еще ящик водки». Отправителем шифровок был Генрих Ягода, развлекавшийся в веселой компании на теплоходе с женой сына Максима Горького. Бокий решил пошутить и поступил в соответствии с инструкцией: информация была передана в Особый отдел, начальником которого являлся сам Ягода, и вскоре из ворот здания на Лубянке выехала пеленгационная машина, а за ней «воронок» с вооруженной группой захвата. Вычислить передатчик не составляло труда, и вскоре особисты ломились в дверь «базы», откуда уходили спиртные напитки на теплоход, плывший по Москве-реке. Обитатели «базы» ответили на угрозы группы захвата резким тоном, и дело едва не кончилось перестрелкой между сотрудниками.

Специфика работы учреждения коренным образом отличалась от всего того, что творилось в ОГПУ, и требовала привлечения в аппарат людей, обладающих уникальными навыками— это прежде всего относилось к криптографам, чье ремесло — разгадывание шифров и ребусов.

«Бокий подбирал людей самых разных и самых странных. Как он подбирал криптографов? Это ведь способность, данная от Бога. Он специально искал таких людей. Была у него странная пожилая дама, которая время от времени появлялась в отделе. Я также помню старого сотрудника охранки, статского советника (в чине полковника), который еще в Петербурге, сидя на Шпалерной, расшифровал тайную переписку Ленина. В отделе работал и изобретатель-химик Евгений Гопиус. В то время самым трудным в шифровальном деле считалось уничтожение шифровальных книг. Это были толстые фолианты, и нужно было сделать так, чтобы в случае провала или других непредвиденных обстоятельств подобные документы не достались врагу. Например, морские шифровальные книги имели свинцовый переплет, и в момент опасности военный радист должен был бросить их за борт. Но что было делать тем, кто находился вдали от океана и не мог оперативно уничтожить опасный документ? Гопиус же придумал специальную бумагу, и стоило только поднести к ней в ответственный момент горящую папиросу, как толстая шифровальная книга превращалась через секунду в горку пепла.

Да, Бокий был очень самостоятельный и информированный человек, хотя он и не занимался тем, чем занималась иноразведка. К работе других отделов ОГПУ он относился с пренебрежением и называл их сотрудников, липачами»»[62].

Но были в структуре подразделения, информация о которых считалась особо секретной, и лишь узкий круг людей был посвящен в эти тайны. Здесь имелись должности экспертов и переводчиков. Их численность колебалась, но также не превышала ста человек. Половину составляли криптоаналитики и филологи, большей частью бывшие сотрудники Департамента полиции Российской империи. Во вторую группу засекреченных входили ученые самых разных специальностей. Все они формально находились в подчинении Е. Е. Гопиуса, заведующего лабораторией Спецотдела, именовавшейся 7-м отделением. По своему статусу этот сотрудник являлся заместителем Бокия по научной работе. Это было самое элитарное подразделение из всех советских спецслужб. Здесь концентрировался интеллект. Круг вопросов, изучавшихся подразделениями, работавшими на лабораторию, был необычайно широк: от изобретений всевозможных приспособлений, связанных с радиошпионажем, до исследования солнечной активности, земного магнетизма и проведения различных научных экспедиций. Здесь изучали все, имевшее оттенок таинственности. Все — от НЛО до «снежного человека»…

В середине 20-х годов сотрудник ОГПУ, нелегал Николай Валеро-Грачев получил одно из самых экзотических заданий в истории спецслужб — собрать материалы о «снежном человеке» и попытаться его поймать. В это время секретный агент находился в горах Центрального Тибета. Под видом ламы Валеро-Грачев кочевал со странствующими монахами из секты шид-жетба между монастырями Биндо и Сэра. В этих обителях знали о существовании ми-ге, как здесь называли «снежного человека». Монахи утверждали, что при встрече он дико воет, но на людей не нападает. Один знахарь сообщил Валеро-Грачеву об использовании жира и желчи существа в тибетской медицине.

«Тут описывали дикого человека как существо темно-коричневого цвета, сутуловатое, питающееся насекомыми, птицами и корнями растений. Говорили, что он забирается высоко в горы, что он очень силен, хотя ростом примерно со среднего человека. Встречались и очевидцы, которые находили и трупы ми-ге, утонувших в горных реках. Нельзя сказать, чтобы ми-ге встречались в Тибете на каждом шагу. Тем не менее почти всякий монах сталкивался в течение жизни с ними хоть один-два раза. Обычно такие встречи происходили в моменты, когда лама сидел тихо, без движений, углубившись в молитву», — сообщал Валеро-Грачев.

Вернувшись в СССР, агент привез несколько старых скальпов ми-ге и описание своих наблюдений животного-человека. В своих сообщениях он рассказывал, что хотя его желание доставить в один из тибетских монастырей специальную металлическую клетку и вызвало интерес лам, однако вскоре их пыл к этому предприятию охладел. Доклад и материалы Валеро-Грачева канули в недрах Спецотдела.

Но экстравагантный агент был в тесных отношениях с Александром Васильевичем Барченко и хранил его телефон в своей записной книжке.

3

Карл Маркс называл человеческий мозг самой неприступной крепостью на Земле. Взять эту твердыню— такую задачу ставил перед собой Глеб Бокий, применив для этого ум и знания Барченко. Начальник Спецотдела видел мир как огромную информационную систему, из которой он посредством манипуляций с человеческой психикой будет черпать самую тайную и интимную информацию. Цель, ставившаяся перед организованным научным центром, имела прикладное значение— научиться телепатически читать мысли противника на расстоянии, уметь «снимать» информацию с мозга посредством взгляда. Бокия покорила идея Барченко о мозге как абсолютном подобии радиоаппарата, который бывает и приемником и источником информации. Именно на таком свойстве, как утверждал ученый, основаны внушение, гипноз, телепатия, коллективное внушение, коллективные галлюцинации— слуховые, зрительные, осязательные. Такой особенностью мозга уже тысячелетия пользуются маги, медиумы, а сегодня и спириты. А поскольку факт существования телепатических лучей доказан, должны быть проведены серьезные лабораторные изучения их свойств. Перспективы, которые рисовал ученый начальнику Спецотдела, были Бокию прекрасно ясны.

Секретная нейроэнергетическая лаборатория Барченко вскоре разместилась в одном из корпусов Московского энергетического института. Каждый день у подъезда научного центра останавливался лакированный лимузин марки «Паккард», привозивший и увозивший сотрудника научно-технического отделения Всесоюзного Совета Народного Хозяйства. Во главе ВСНХ стоял все тот же всесильный Феликс Эдмундович Дзержинский. Александр Барченко официально занимался исследованиями гелиодинамики и лекарственными растениями. Автомобиль обслуживал его по личному распоряжению Бокия. Иногда «Паккард» появлялся здесь вне графика, и ученый уезжал для специальных консультаций на Лубянку. Барченко был одет в кожаную одежду, и многие сотрудники института считали его высоким чином в ОГПУ Круг научных вопросов, связанных конкретно с деятельностью Барченко и интересовавших шефа Спецотдела Бокия, постепенно расширялся и уже касался не только возможности применения гипноза для получения секретных сведений, но и информации о структуре и идеологии различных мистических организаций.

Существование нейроэнергетической лаборатории было одним из главных государственных секретов. Основные научные интересы исследователя были сосредоточены в области изучения биоэлектрических явлений в жизни клетки, работы мозга и живого организма в целом. Свои лабораторные опыты Барченко совмещал с должностью эксперта Бокия по психологии и парапсихологии. В частности, им разрабатывалась методика выявления лиц, склонных к криптографической работе и к расшифровке кодов. Ученый выступал консультантом при обследовании всевозможных знахарей, шаманов, медиумов и гипнотизеров, которых в конце 20-х годов активно использовал в своей работе Спецотдел.

Исследования и методика Барченко применялись и в особенно сложных случаях дешифровки вражеских сообщений— в таких ситуациях даже проводились групповые сеансы связи с ноосферой. В конце 20-х годов в рамках научных программ Спецотдела и опытов, проводившихся Барченко, из Горно-Алтайского краеведческого музея были изъяты отдельные предметы шаманского ритуала по «Особому списку ОГПУ». Изъятие проводилось целенаправленно и не затрагивало всю коллекцию магических предметов.

4

Да, в декабре 1924 года, когда Барченко приезжал в Москву для доклада о своем открытии на коллегии ОГПУ, он произвел на начальника Спецотдела сильное впечатление. Человек умный и обаятельный, Бокий пребывал несколько месяцев в состоянии депрессии и подавленности. Он был прекрасно осведомлен о положении дел в стране и знал, что каждый день без остановки работает человеческая мясорубка ОГПУ. Если во время гражданской войны Глеб Иванович оправдывал необходимость репрессий по отношению к представителям бывшего «правящего класса» и шел во главе Красного террора, то несколько лет спустя его стали одолевать сомнения.

И когда зимой 1924 года, после доклада на коллегии, Барченко и Бокий разговорились, ученый сказал фразу, изменившую жизнь обоих собеседников: «…контакт с Шамбалой способен вывести человечество из кровавого тупика безумия, той ожесточенной борьбы, в которой оно безнадежно тонет». Еще больше ученый удивил начальника Спецотдела, когда сообщил, что ему было известно о дружбе Глеба Ивановича с доктором Мокиевским, до революции возглавлявшим отдел философии журнала «Русское богатство». Мокиевский, так же как и Барченко, принадлежал к петербургским розенкрейцерам и знал весь круг увлекающейся мистикой молодежи, в который входил и Глеб. Ведь это доктор внес денежный залог в полицию, когда. Бокий однажды угодил в тюрьму.

Несколько дней спустя на конспиративной квартире, указанной Бокием, в обстановке строгой секретности собрались люди, близкие Глебу Бокию — Москвин, Кострикин, Стомоняков, для того чтобы создать московский центр «Единого Трудового Братства». Сходка началась с выступления Барченко. Он был взволнован, и это волнение передалось присутствовавшим. Вспоминая начало революции, Александр Васильевич сказал: «…по мере поступательного движения революции, возникали картины крушения всех общечеловеческих ценностей, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной возникали вопросы — как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились в зверино-ревущую толпу, массами уничтожающую работников мысли, проводников общечеловеческих идеалов, как изменить острую вражду между простонародьем и работниками мысли? Как разрешить все эти противоречия? Признание диктатуры пролетариата не отвечало моему мировоззрению».

Все присутствовавшие в тот вечер окаменели после первых фраз Барченко, но он продолжал: «Для меня еще больше усугублялся вопрос: стало быть, все кровавые жертвы революции оказались впустую, впереди еще большие кровавые жертвы, новых революций и еще большее одичание человечества?!.

Ключ к решению проблем находится в Шамбале-Агарти, этом конспиративном очаге, где сохраняются остатки знаний и опыта того общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материально-технического развития, чем общество современное.

А поскольку это так, необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Главным для этого могли бы быть люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободные от эгоизма, то есть достигшие высокого нравственного совершенства. Стало быть, надо было определить платформу, на которой люди разных мировоззрений могли бы заглушить свои временные социальные противоречия и подняться до понимания важности вопроса. Отсюда основными положениями ЕТБ являются— отрицание классовой борьбы в обществе, открытый доступ в организацию лиц без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, то есть признание права для контрреволюционных элементов участвовать в организации, признание иерархии и уважение религиозных культов»[63].

Так было в декабре 1924 года. Ну а весной и летом 1925 года Бокия и Барченко волновала одна проблема— организация одобренной коллегией ОГПУ экспедиции Спецотдела в Шамбалу.

Глава 11. Пылающие горы

1

Мышиная возня существует во всех политических департаментах. Бумажные черви для того и созданы, чтобы переваривать тексты правительственных реляций, и этим можно объяснить тот факт, что иногда от переедания они впадают в легкий анабиоз. Но истинные знамения, которые Господь чертит молниями на Синае, не могут ускользнуть от острых взглядов канцелярских орлов.

Сэр Джон Бари Вуд третий год служил в должности резидента правительства Его Величества короля Георга V в Кашмире. Но свою карьеру в Индии он начал еще четверть века назад младшим секретарем в иностранном департаменте тогдашнего вице-короля лорда Керзона. Правитель был высоким, статным аристократом, самоуверенным, но прозорливым, любившим верховые прогулки и музыкальные вечера в зимней резиденции в Симле.

Да, это было четверть века тому назад. С тех пор Вуд успешно продвигался по служебной лестнице. Вначале он получил пост политического агента в Белуджистане, затем несколько лет тянул чиновничью лямку в Центральной Индии — в Индоре. И только перед мировой войной его перевели в Дели — начальником политического иностранного департамента.

Так бы он спокойно и нес далее бремя белого человека, но как только в России произошло восстание, а потом и на Памире замаячили люди с красными флажками, Вуд стал первым, кто предложил назначить специального офицера при политическом иностранном департаменте для сбора информации о большевистской деятельности вне Индии, а в особенности о коммунистических планах и перемещениях в Центральной Азии, в Афганистане, Персии, да в конце-то концов и во всем Индостане. Чем черт не шутит.

Начало 20-х годов для многих политиков Старого и Нового Света стало временем головной боли. Правительство Британской Индии приняло жесткие меры, чтобы остановить движение подрывных элементов, просачивавшихся через границу— из Советской России. В срочном порядке было создано «Специальное бюро информации», работавшее в тесном контакте с офицером по особым поручениям при штабе директора Разведдепартамента и с отделением Генерального штаба. Между тем напряжение на северных границах Индии росло. В Лондоне были хорошо осведомлены, что: «В Ташкенте основана передовая база для развертывания действий в Индии, с политическим и военным Департаментом. Здесь всем индусам, прибывавшим в Туркестан, давали инструкции по революционной тактике, и эти группы уже направили своих эмиссаров в Индию»[64]. Там знали и следующее: «Индийские революционеры просят, чтобы был образован военный центр на границе Читрала и Памира. Военный приказ Советов провозгласил установление красного знамени на Памире, и верны предположения о том, что проект развертывания военных действий в этой стране находится в стадии подготовки»[65].

Эмиссары Коминтерна проникали в Кашмир горными тропами Памира. Один из таких маршрутов шел через Горный Бадахшан — Лянгар — Прин — Узед (река Вохан) — Шулк — Кипкут — Саргоз — Баботанг (перевал) — Кинхун. Через сеть осведомителей еще на территории Советской России удавалось фиксировать караваны агитаторов. Но чаще всего они сами попадались, используя при покупках в местных индийских лавках крупные купюры. В таких случаях торговцы обращались в полицию, и той не составляло труда арестовывать богатых оборванцев. Но со временем горький опыт научил бы коминтерновцев истинному коварству.

В такой обстановке сэр Джон Бари Вуд расценил свое новое назначение на должность резидента в Кашмире как величайшее доверие империи. Он прибыл в столицу княжества в 1923 году, а уже через год хорошо знал не только свою «епархию», но изучил и соседний Северо-Западный пограничный район — вместе с Пенджабом эти территории составляли Северный военный округ.

В подчинении Вуда находились политический агент в Гилгите майор Лоример и консул в Кашгаре (Западный Китай) майор Гиллан, исполнявший роль чиновника по китайским делам при резиденте в Кашмире, чья штаб-квартира находилась в Сринагаре, столице княжества.

Кашмирский чиновник не любил высоких слов и метафор, но он знал, что когда опускаются сумерки, любой путник с окрестных холмов в маленьком городке сможет разглядеть целые созвездия огоньков, бегущих к северу и северо-востоку: то были костры многочисленных гарнизонов Британской армии, чьи солдаты в час «икс» вступят на сопредельную территорию Западного Китая, но не для того, чтобы ее оккупировать, а чтобы двинуться на север, к границе Советов. Там произойдут решающие сражения. Резидент Вуд предполагал и то, что в эти часы агенты ОГПУ уже передают своим боссам следующее: «Английские войска концентрируются для удобнейшего и кратчайшего проникновения в Кашгар (через перевал Мын-тепе, долину реки Дангы-Баш — Сарыкол)»[66].

Да, север таил в себе много опасностей и сюрпризов. Но в марте 1925 года Вуда заинтересовали люди, приехавшие в Сринагар с юга. Это была семья неких русских по фамилии Рерих.

Кто они были? Туристы? Ученые? Праздные богатые собиратели экзотических сувениров? Белый эмигрант Николай Рерих называл себя гражданином Соединенных Штатов и говорил, что находится в Кашмире как глава экспедиции, которая должна вот-вот проследовать по Центральной Азии с целью осуществления там зарисовок, пейзажей и панорам, поиска оригинальных восточных рукописей и изучения фольклора. С Рерихом прибыл его сын — востоковед и жена — медиум и мистик. С ними ехал и подросток-тибетец — Рамзана-геген. Они остановились в гостинице «Недоу» и ожидали известий из Лондона — там американский посол информировал правительство Британии о готовящейся экспедиции и испрашивал позволения на ее проведение. Пока тянулась вся эта канитель, Рерихи готовились к предстоящему предприятию. Покупали вьючных животных и снаряжение, а в перерыве между работой отдыхали, наслаждаясь красотами Кашмира. В один из таких дней они отправились на прогулочной лодке в маленькое путешествие по озеру Byлар. Во время плавания их внимание привлекла ничем не примечательная деревушка Бандипур. Но была у этого места одна особенность — здесь начиналась стратегическая трасса через Гилгит на Сарыкол, а оттуда прямой и короткий путь в соседний Кашгар и к границе СССР. Николай Константинович не удержался и сделал примечательную запись в своем дневнике: «Гилгит и Читрал берегутся особо. Если трудно идти на Ладак, то Гилгит и Читрал всегда под особым запретом»[67].

Здесь Рерихи совершили подъем на одну из вершин и заночевали— в сумерках они увидели фантастическое зрелище— целые созвездия костров британских гарнизонов. Огненные ленты, причудливо извиваясь, уходили на север.

2

Три месяца длились приготовления к экспедиции, и три месяца Вуд наблюдал за всем, что происходило в базовом лагере. 15 апреля «американцы» переехали из Сринагара в небольшой поселок Гулмарг, находившийся на берегу озера, и резидент оценил это перемещение. Он чувствовал, что-то здесь не так, что за всем происходящим стоит какая-то тайна— интрига, суть которой от него ускользала.

Двадцать шестого мая из Лондона было получено разрешение, позволявшее экспедиции проследовать по северной территории Индии и Малому Тибету (Ладакху). Такой поворот дел вовсе не понравился резиденту, подозревавшему подвох за каждым действием тихих американцев. Они производили огромные закупки вьючного скота и снаряжения. «Что они, собственно, собираются тащить в горы?»— спрашивал себя Вуд. И чем больше он задавал себе вопросов, тем больше росла его уверенность в том, что эти люди приехали в Кашмир с тайной миссией.

Восьмого августа экспедиция вышла из Гулмарга, а на следующий день на Лехской международной трассе у местечка Тангмар на караван было совершено нападенье. Группой неизвестных, вооруженных монтировкой, руководил шофер кашмирского резидента. Он был опознан Рерихом. Часть караванщиков получили ранения и были избиты. Атаку удалось отразить, но напряженность сохранялась, и руководители экспедиции вспомнили об оружии.

На следующий день кашмирский резидент вновь напомнил о своем существовании, но уже в пункте Балтал. Там на стоянку экспедиции явился местный полицейский, утверждавший, что люди из каравана уничтожили санитарный пост и оскорбили врача. Никаких свидетелей этой акции представлено не было. Полицейский сослался на сторожа почты, но тот при расспросах не подтвердил утверждение блюстителя порядка.

Все провокации Вуда не имели успеха, но цель их резидент видел в том, чтобы все время напоминать Рериху— в Кашмире и на Ладакхе за ним будут пристально наблюдать и не оставят в покое. В те же дни художник направил телеграмму на имя вице-короля Британской Индии, где сообщал о происшедших инцидентах и просил оградить экспедицию от подобных акций. Глава колониальной администрации связался с Вудом и предложил ему провести служебное расследование. Кашмирский резидент ответил правителю немногословной телеграммой, в которой указывал, что к случившемуся не стоит относиться серьезно.

В своих действиях Вуд был столь груб, что напоминал провинциального жандарма-громилу, а не контрразведчика. Справедливости ради стоит сказать, что судьба предоставила ему возможность для серьезных действий, но он не воспользовался этим шансом, так как не располагал полной информацией. А шансом этим мог бы стать человек, чье имя было известно не только Вуду, но и всем секретным службам мира с 1918 года. В Лехе— столице княжества Ладакх, где экспедиция задержалась почти на месяц, к каравану Рериха должен был присоединиться неприметный буддийский лама, по виду монгол, но в действительности один из самых одиозных агентов ОГПУ — Яков Блюмкин.

Глава 12. Пламенный человек

1

В один из первых сентябрьских дней 1925 года из углового дома в Денежном переулке вышел молодой лысый человек в элегантном костюме. Его улыбка сияла вставными металлическими зубами. Свои он потерял в петлюровских застенках. Коренастый парень фланирующей походкой прошуршал по Арбату, пересек Воздвиженку у морозовского особняка и скоро очутился на площадке перед старинным домом в Шереметьевском переулке. Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру Александра Евгеньевича Снесарева, профессора Военной академии РККА и «отца» ее Восточного отделения. Генерал считался одним из лучших русских экспертов по Северо-Западному району Британской Индии. Он исследовал его в свое время и как разведчик.

В кабинете, куда хозяин дома пригласил пришедшего, сидела дочь Снесарева, школьница. Несколько дней назад она отвечала урок по обществоведению и рассказывала классу, «что был такой Блюмкин, нехороший эсер, и он пытался вызвать снова войну с Германией, убив посла Мирбаха». Девочка сидела в кресле и рассматривала книги отца.

Посетитель, пришедший к отцу по «каким-то своим делам», был всего лишь чиновником Наркомторга. Он работал там не больше месяца. Александр Евгеньевич хорошо знал этого посетителя. «Перед вами белая стена Восточного Гиндукуша, — рассказывал Снесарев. — С его снеговых вершин вам придется спуститься в трущобы Северной Индии. Если вы познакомитесь со всеми ужасами этой дороги, вы получите впечатление потрясающее. Это дикие утесы и скалы, по которым пойдут люди с ношей за спиной. Лошадь по этим путям не пройдет. Я шел когда-то этими тропами. Переводчик моего друга из свежего и бодрого человека стал стариком. Люди седеют от тревог, начинают бояться пространства. В одном месте мне пришлось отстать, и когда я вновь догнал спутников, то застал двух переводчиков плачущими. Они говорили: «Туда страшно идти, мы там умрем…»»[68].

За всем происходящим в комнате внимательно наблюдала маленькая дочь профессора. «Я часто сидела у папы в кабинете. Там у него было много интересных книг, — вспоминает Е. А. Снесарева. — Неожиданно посетитель, поговорив о чем-то с папой, стал рассказывать о том, как он убивал Мирбаха, как тот из чувства самосохранения, уже раненный, заполз за стол. Тогда он подбежал к послу и выстрелом добил. Я папу спросила:

— Скажи, это тот самый Блюмкин, который Мирбаха убил?

— Ну, конечно! Он самый и есть.

— Он правильно рассказывал, как он убивал?

— Так оно и есть!»[69].

2

«Россия обновилась, Россия переродилась, появился новый тип русского человека — инициативного, подвижного, энергичного, быстро выходящего из любого затруднения, появился новый пламенный человек. Чекист — наиболее законченный тип такого нового человека!»[70] — сказал Николай Бухарин на торжественном заседании в Моссовете, посвященном 10-летию органов ВЧК-ОГПУ Несомненно, что все эти слова полностью относились к лысому крепышу — Якову Григорьевичу Блюмкину.

«Это был человек театрального действия», — говорила сестра жены Луначарского Татьяна Сац, к которой Яков не раз сватался. И хотя он был «актер» и любил приврать, очень многое из того, что он сообщал, являлось истиной. Тогда, в сентябре 1925 года на кухне у Луначарского, за чашкой чаю, Блюмкин много рассказывал о своих приключениях на Востоке и, в частности, сообщил, что закладывает основы государства Израиль в английской колонии Палестине. Здесь британская администрация планировала начать строительство новой магистрали, которая вела бы к Индии. Маршрут должен был начинаться у побережья Средиземного моря и далее, проходя через Месопотамию, заканчиваться у Персидского залива, на другом берегу которого уже располагалась Британская Индия. По своему значению новая трасса приравнивалась к Суэцкому каналу, который мог быть потерян, если в Египте захотят полной независимости. Тогда стратегическое шоссе смягчило бы удар от утраты Суэца. ЦК ВКП(б) считал, что с помощью идеи создания независимого государства Израиль можно будет подорвать позиции Британии на Ближнем Востоке.

Яков мог бы рассказать, как, отрастив бороду и располнев, он в соответствии с чекистской легендой вел в Палестине жизнь правоверного еврея. Под видом владельца прачечной он устроил в Яффе конспиративную квартиру и умудрился сделать в городе несколько снимков. Потом Яков переслал эти фото в Москву главному редактору «Огонька» Кольцову. Они были опубликованы в журнале 6 мая 1923 года с интригующей подписью «Специально для, Огонька»». И хотя английская контрразведка смогла выйти на след советского резидента, Блюмкин в последний момент улизнул от британских ищеек.

Мелькали в сагах Блюмкина Монголия, Иран, Афганистан. Он ездил в Кабул с одной из первых российских делегаций. И почему-то находился там как писатель. Вместе с другим «писателем» и секретным сотрудником — Львом Никулиным. В афганском городе Герате эти литераторы вместе с советским консулом Тагером пытались установить связь с местными мистиками — исмаилитами, чтобы привлечь их к подрывной деятельности против англичан. Из Афганистана Блюмкин проник в Британскую Индию и подробно изучил базы королевских ВМС в Карачи, Бомбее и на Цейлоне — в Коломбо.

Общение родственницы Луначарского, Татьяны Сац, с Блюмкиным не одобрял первый заместитель Дзержинского в ОГПУ Вячеслав Менжинский. Он, кстати, настойчиво советовал Анатолию Васильевичу Яшу даже на порог не пускать. Менжинский часто оказывал своему другу конфиденциальные услуги — звонил и сообщал по телефону фамилии сексотов ОГПУ, которые приходили в гости к наркому просвещения. Однажды Луначарский после такой консультации сделал выговор Татьяне за приглашенных подруг из Большого театра — все симпатичные гостьи, оказывается, работали на органы. Что же касается Блюмкина— то тут и Менжинский и Луначарский были единодушны. Анатолий Васильевич и слышать не хотел о «помолвках» и категорически запретил родственнице даже говорить на эту тему.

— Я тебя предупреждаю, — как-то вспылил он, — этот человек плохо кончит! Это авантюрист и убийца! (А ведь тогда Блюмкин еще был в большом фаворе.)

Но Яков, на правах соседа, продолжал захаживать в квартиру Луначарского, а сотрудники Менжинского, дежурившие у Анатолия Васильевича и прослушивавшие его апартаменты, продолжали информировать шефа об опасных контактах. Дом наркома был негласной явочной квартирой ОГПУ. Здесь за каждым диваном и шкафом торчали микрофоны. Здесь лучше было держать язык за зубами. Но Яков… Тот считал себя неуязвимым. Ведь он так много знал о кремлевских нравах и боссах ОГПУ, ведь в конце концов он убил Мирбаха, и у него есть заслуги перед революцией и ЦК.

3

Летом 1925 года Я. Г Блюмкин по решению ЦК РКП(б) был перемещен с должности помощника полномочного представителя ОГПУ на Кавказе по командованию внутренними войсками. Там он прослужил несколько месяцев и теперь возвращался в Москву для получения нового назначения. Особую роль в этом сыграли начальник Спецотдела Бокий и руководитель лаборатории Спецотдела Гопиус, курировавший всю научную работу подразделения[71]. Они уже спланировали экспедицию в район, лежащий на границе Афганистана, Китая и Северо-Западной Индии, который называли Шамбалой и где, по мнению Барченко, находился очаг древней цивилизации, уцелевшей в дни последнего потопа. Ученый ссылался и на данные, полученные от обладателей тайны мистической страны Шамбалы, сообщивших ему в Костроме потаенный маршрут. Именно по этому пути должна была отправиться в Шамбалу секретная экспедиция переодетых и загримированных путников.

Выйдя из района Рушан на советском Памире, через горные кряжи афганского Гиндукуша паломники Спецотдела предполагали найти заповедное место в одном из каньонов Гималаев. Руководителем секретного каравана был назначен Барченко, а комиссаром «Лысый». Полиглот, мастер рукопашного боя, имеющий опыт нелегальной работы на Востоке, Блюмкин как нельзя более подходил для роли комиссара экспедиции. Положение на Каракорумском перевале, состояние дорог, ведущих к границам СССР, наконец, концентрация британских войск в Читрале, исследование предполагаемого театра военных действий — вот лишь часть заданий, которые должен был осуществить суперагент. Он должен был выполнить задание Спецотдела ОГПУ (подчиненного непосредственно ЦК) и лично начальника этого подразделения товарища Бокия. Это были задачи, которые ставил перед агентом Центральный Комитет, желавший воочию убедиться в намерении англичан начать с СССР войну на территории Западного Китая. Но не менее интригующей представлялась им возможность связаться с тайными братствами Азии.

Секретность новой операции в Западном Китае и Северо-Западной Индии считалась исключительной, и требовалась величайшая конспирация для ее проведения. Было известно, что спецслужбы Англии, Франции и разведка китайских гоминьдановцев вели наблюдение за Блюмкиным, его квартирой в Денежном переулке и его служебными перемещениями. Французское 2-е бюро пыталось перевербовать советского суперагента с помощью своего сотрудника Грегуара Фонтенуа, который с некоторого времени стал появляться в компании с Блюмкиным в доме у наркома Луначарского. Настойчивость в «исследовании» Блюмкина проявляли и китайцы в лице полномочного дипломатического представителя Ли Тья Ао, в прошлом известного террориста, и поверенного в делах Китайской республики Ся Вейсуна.

Для того чтобы скрыть новую миссию Блюмкина, Спецотдел придумал оригинальный ход, и здесь Бокию помог начальник Орграспредотдела ЦК ВКП(б), член ЕТБ Иван Москвин, в прошлом, как и Бокий, выпускник Горного института. Через свою епархию он провел назначение Якова Блюмкина в Народный комиссариат торговли ко Льву Каменеву на должность начальника Экономического управления. В Нарком-торге Блюмкин должен был подряд получить две командировки по линии своей официальной работы — в Лендревтрест и «на заводы Украины». Вместо Блюмкина на Украину поехал сотрудник Тимирязевской сельскохозяйственной академии — Артоболевский, специалист по тракторам, приглашенный в Нарком-торг по рекомендации Якова. Артоболевский, прикрывая Блюмкина, должен был выполнить действительную работу в командировках[72]. Удалось принять дополнительные меры от соглядатаев, и некоторое время в промежутках между командировками от квартиры Блюмкина в Денежном переулке до Наркомата торговли курсировал двойник Якова.

Подготовка экспедиции в Шамбалу весной 1925 года шла полным ходом. Барченко вспоминал: «Мне при содействии Бокия удалось добиться организации экспедиции в Афганистан. Экспедиция должна была побывать также в Индии, Синцзяне, Тибете, и на расходы экспедиции Бокию удалось получить около 100 тысяч рублей (то есть 600 000 долларов. — О. Ш.). Во главе экспедиции должен был ехать и Владимиров (агентурная кличка Блюмкина. — О. Ш.)»[73]. Деньги выделялись по линии ВСНХ по личному распоряжению Феликса Дзержинского, выступавшего самым горячим сторонником будущего предприятия. Кроме Барченко и Блюмкина, в число членов экспедиции включили выпускника Института живых восточных языков, ответственного референта НКИД, члена «Единого Трудового Братства», Владимира Королева[74]. «Я также должен был ехать в составе экспедиции, — вспоминал он, — и мне было предложено пройти курс верховой езды, что я и сделал на курсах усовершенствования в Ленинграде, куда получил доступ при помощи Бокия. Мне было также предложено Барченко усиленно заняться английским языком. Сам Барченко изучал английский язык и урду (индусский)…»[75].

Основной базой для подготовки экспедиции стала занятая Спецотделом бывшая усадьба начальника кремлевской «экспедиции строения» М. М. Измайлова, расположенная между подмосковными селами Быково и Верея. Это место выбрали отнюдь не случайно. Здесь находился засекреченный санаторий для семей руководящего аппарата ОГПУ Особняк, построенный в конце XVIII века по проекту Баженова, сильно напоминал ансамбль Царицына. Центральный зал усадьбы был украшен мистическим орнаментом. Здесь часть будущих путешественников осваивали английский и урду, слушали различные лекции. Каждый день все участники марша в Шамбалу занимались верховой ездой в тенистых аллеях старого парка.

В конце июля все приготовления в целом уже завершились. Наступил наиболее ответственный момент, связанный с необходимостью провести документы через ряд бюрократических советских учреждений. Чтобы нейтрализовать нежелательную реакцию народного комиссара иностранных дел Чичерина, Бокий поручил Барченко обратиться к нему с рекомендательным письмом от сотрудника отдела международных связей Коминтерна Забрежнева, являвшегося членом масонской ложи «Великий Восток Франции» и имевшего степень «метр венерабль»[76]. Забрежнев еще с 1919 года занимался связями и переправкой ценностей для Французской компартии[77] и был одинаково известен как в Наркомате иностранных дел, так и в Спецотделе. Нарком сам когда-то входил в ложу «Великий Восток Франции», и Бокий знал, что вольные каменщики были для него высоким авторитетом. «Чичерин вначале отнесся к моим планам доброжелательно…»— вспоминал Барченко[78].

Для того чтобы окончательно закрепить успех, 31 июля Бокий, Барченко и начальник лаборатории Спецотдела Гопиус пришли на прием к Чичерину, и после недолгого разговора с ними последний дал положительное заключение по поводу предстоящей экспедиции. Бокий сообщил наркому, что документы членов каравана давно лежат в визовом отделе посольства Афганистана и уже решена дата отъезда. Чичерин удивился такой поспешности и поинтересовался перед самым уходом посетителей о том, в курсе ли начальник разведки Трилиссер о положении дел с экспедицией. Бокий ответил, что еще на коллегии в декабре проинформировал его о плане этой операции, и глава ИНО голосовал за ее поддержку— в принципе этого достаточно. Как начальник Спецотдела «при» ОГПУ Глеб Иванович и не обязан был докладывать Трилиссеру о частностях работы своего подразделения. Коллегия ОГПУ и ЦК ВКП(б) — этого было более чем достаточно.

И все же это несколько насторожило Чичерина. Как только трое посетителей покинули его кабинет, он позвонил начальнику разведки и в двух словах пересказал разговор с Бокием. Трилиссер был взбешен. Он закатил истерику по телефону. «Что вообще себе этот Бокий позволяет?»— шипел в трубку Трилиссер. Да, он тогда был просто начальником ИНО (разведки), но уже метил в зампреды ОГПУ И хотя коллегия поддержала план экспедиции Барченко— Бокия, а значит, поддержал и он, но это было в декабре. Трилиссер явно интриговал.

Его раздражал Бокий, этот сухопарый интеллигентик, недоучившийся студент, мелкий буржуа. Раздражал он не только Трилиссера, но и всемогущего Генриха Ягоду. Их обоих беспокоило то, что он со своим Спецотделом тоже проводит спецоперации и занимается еще черт знает чем, о чем никому не сообщает. А сам, между прочим, в курсе всего творящегося в ОГПУ. Мало того, он еще время от времени строчит доклады Дзержинскому о положении на Лубянке, о политическом трепе сотрудников и о сторонниках Троцкого и Зиновьева в аппарате спецслужб. И все ему сходит с рук. Потому что Глеб подчинен ЦК и на все плюет. А на партсобраниях он сидит тише воды ниже травы, слова из него не вытянешь. Но сам все слушает и подмечает. И ведь главное— везде сует своих старых дружков из Горного института. Половина питерского ГПУ оттуда. А теперь и в Москве устанавливает свои порядки.

И Трилиссер и Ягода распространяли о Глебе Бокии всевозможные нелепые слухи: они говорили, он настолько озверел, что пьет человеческую кровь и ест собачье мясо.

Трилиссер попросил Чичерина отозвать свое заключение. И сразу же после телефонного звонка посетил Ягоду и рассказал о случившемся. Глава контрразведки был разъярен тем фактом, что Бокий действовал напрямую, через визовый отдел Афганистана и втихаря от Генриха Генриховича. «Значит, он и раньше так делал?»— завелся Ягода. И хотя Глеб пользовался поддержкой Дзержинского и некоторых членов ЦК, Трилиссер и Ягода договорились о совместных действиях по блокаде экспедиции.

В тот же день они навестили Чичерина, благо здания Наркомата и ОГПУ находились в двух шагах и не потребовалось гонять автомобиль. Ягода и Трилиссер заставили его полностью пересмотреть свои взгляды на экспедицию. Экспедиция была отменена в самый последний момент в результате протеста главы НКИД[79]. Первого августа Чичерин дал о ней отрицательный отзыв в Политбюро. «Некто Барченко, — писал нарком, — уже 19 лет изучает вопрос о нахождении остатков доисторической культуры. Его теория заключается в том, что в доисторические времена человечество развило необыкновенно богатую культуру, далеко превосходившую в своих научных достижениях переживаемый нами исторический период. Далее он считает, «что» в среднеазиатских центрах умственной культуры, в Лхасе, в тайных братствах, существующих в Афганистане и тому под., сохранились остатки научных познаний этой богатой доисторической культуры. С этой теорией Барченко обратился к тов. Бокию, который ею необыкновенно заинтересовался и решил использовать аппарат своего Спец. Отдела для нахождения остатков доисторической культуры. Доклад об этом был сделан в Коллегии Президиума ОГПУ, которое точно так же чрезвычайно заинтересовалось задачей нахождения остатков доисторической культуры и решило даже употребить для этого некоторые финансовые средства, которые, по-видимому, у него имеются. Ко мне пришли для товарища из ОГПУ и сам Барченко, для того, чтобы заручиться моим содействием для поездки в Афганистан с целью связаться с тайными братствами.

Я ответил, что о поездке в Афганистан и речи быть не может, ибо не только афганские власти не допустят наших чекистов ни к каким секретным братствам, но и сам факт их появления может привести к большим осложнениям и даже к кампании в английской прессе, которая не преминет эту экспедицию представить в совершенно ином свете. Мы наживем себе неприятности без всякой пользы, ибо, конечно, ни к каким секретным братствам наши чекисты не будут допущены»[80].

Но Бокий и Барченко не отказались от путешествия в мистическую Шамбалу. Начальник Спецотдела решил дождаться удобного момента, когда можно будет осуществить задуманное и утереть нос Трилиссеру и Ягоде.

Но, несмотря на все козни, один человек из членов экспедиции все же отправился в район Шамбалы. Перед началом операции Бокий проинструктировал его и сообщил, что задание является исключительно серьезным и никто, какое бы место в советской иерархии он ни занимал, не должен знать о «путешествии».

Уходивший в Шамбалу слушал начальника Спецотдела внимательно. Ему предстоял трудный путь. Но он не нуждался ни в визах, ни в документах, ни в бюрократических формальностях. Ему достаточно было приказа, чтобы пройти сквозь вражеские границы и кордоны. Это был Блюмкин.

Спустя полтора месяца на границе Британской Индии он объявился под видом тибетского монаха[81] в расположении экспедиции Рериха. Да, он уже догонял Лоуренса Аравийского[82].

Глава 13. Между Лехом и Хотаном

1

Ладакх— страна призраков. Здесь больше верят астрологам, чем политикам. Жильцы древнего края находятся во власти многочисленных примет и духов местности. В своем доме аборигены стараются закрашивать красной охрой углы и щели жилища, так как в них поселяются привидения, доводящие до бессонницы и безумия. Отшельники, обитающие в пещерах, искушенные в тантре и способные подчинить себе демонов ночи, обладают в Ладакхе непререкаемым авторитетом. В печальном краю верят, что черепа баранов, собак и конечно же человека, водруженные над входом в жилище, отгоняют привидений, что копья, сложенные на крыше, пугают злых духов и что всем нам угрожают двадцать четыре опасности от ста тысяч свирепых демонов. За сходную плату, в ненастье любой лама прочтет вам мантру об усмирении стихии и выплеснет в прямом смысле на ветер спиртной напиток, дабы умилостивить духов местности. Духи везде, духи во всем, весь мир пронизан невидимыми злобными существами. Это обитатели Ладакха усваивают с детства. Их жизнь— это беспрестанная борьба за выживание в бесплодных горах, где температура зимой такая же, как в полярной тундре. Но здесь люди доживают и до ста шестидесяти лет: их существование — томительное мучение среди буддийских божеств и ледников Малого Тибета.

Столица Ладакха — Лех — известна своей древней крепостью, вставшей над городом в 1620 году. У ее стен расположился рынок, и в 1925 году здесь слышалась разноплеменная речь Азии, мелькали яркендские халаты, тибетская бирюза и шкуры снежного барса. Лехская крепость внешне напоминала дворец Далай-ламы в Лхасе. Местный монарх позволил экспедиции Рериха поселиться в его просторном доме-замке, сам он предпочитал жить скромнее.

Стоянка в Лехе растянулась с 26 августа до 19 сентября. Здесь наняли двух опытных караванщиков — афганца Омар-хана и синзянского тюрка Назар-бая. Пополнили и запасы фуража. Но все же пребывание оказалось действительно долгим. И дело было не в найме новых животных и караванщиков, способных преодолеть высокогорный Каракорумский перевал. Экспедиция ждала «Ламу».

2

Гарм был маленьким районным центром Советского Таджикистана. В середине августа 1925 года сюда прибыл товарищ Петровский. Он приехал в этот пыльный край как сотрудник акционерного общества «Шерсть». У местной милиции и ОГПУ визит оптовика не вызвал никакого интереса. Два-три дня Петровский вертелся на базаре, шатался по улицам, отправлял какие-то телеграммы родственникам, встречался с одним из памирских проводников и… вдруг исчез. Точнее, отправился «за закупками в кишлаки». В день исчезновения из того же Гарма выехали два конных мусульманина, принадлежавших к секте исмаилитов. Один из них был памирцем Назар-Шо, отлично знавшим горные тропы, а второй еще недавно являлся товарищем Петровским, а еще раньше Яковом Блюмкиным.

О появлении секретного агента в Горном Бадахшане не знали ни комиссар памирского погранотряда Алехин, ни полномочный представитель ОГПУ в Таджикистане. Да и зачем было дразнить людей Трилиссера и Ягоды? Для них, как и для многих других, Блюмкин в это время работал в Наркомторге, ишачил на госслужбе от зари до зари. Уезжал на работу очень рано, а приезжал очень поздно. И тут же засыпал богатырским сном. В общем, отдыхал от ОГПУ.

В действительности в Москве оставалась его тень или тени — но это уже была забота Спецотдела. А живой Блюмкин в то время ехал за проводником на каурой лошадке по узкой тропе, петлявшей по кручам. Персидский язык Яков выучил еще в 1921 году, когда по заданию Коминтерна создавал компартию в Иране. Говорил он на нем лихо и даже мог цитировать Хайяма.

После утомительного путешествия спутники оказались в Хороге. Здесь они омыли руки и лицо в реке Пяндж и поселились в доме Саида Юсуф-Али-Шо. Гостеприимный хозяин был известным исмаилитом и личным представителем на Памире живого бога Ага-хана. Все последователи божества каждый день возносили ему молитву, оканчивая ее непременным: «Нет Бога, кроме Бога, и Ага-хан пророк Его!». Пророк обитал в Индии. Он жил в роскошном дворце в Пуне, недалеко от Бомбея. Каждый год на Памире собирали священную дань Богу, и к нему уходил караван паломников. В Пуне они передавали оброк Ага-хану, а он в ответ вручал исмаилитам грамоту со своим священным автографом.

Для пилигримов путь в Индию был сопряжен с тысячью проблем, но главной из них являлась политика. Советы и Британия, владевшая Индией, находились в жестких отношениях. Настолько жестких, что северный пограничный район, к которому примыкал Памир, англичане именовали прифронтовой полосой. Здесь ограничивалось любое передвижение, и ни один человек не мог беспрепятственно проникнуть на север Индии. Особо свирепствовала туземная милиция в административном центре Читрал, где находился офис британского политического агента подполковника Стюарта. Правда, тот любил отдыхать в комфортабельных бунгало Малаканды и бывал у себя лишь наездами. Но даже в его отсутствие контроль не ослабевал.

«Согласно мнению стратегов, в прочности Читрала заключается ключ к контролированию разведывательных устремлений Советов, быстро усиливающихся в Средней Азии», — писала колониальная газета «Пионер»[83].

Однако все драконовские меры, применявшиеся к пришельцам с севера, не распространялись на религиозных паломников-исмаилитов. Благополучие их путешествия гарантировал сам британский резидент в Кашмире сэр Джон Бари Вуд.

С исмаилитским караваном и вышел в конце августа «дервиш» Блюмкин. Паломники отправились в путь из советского кишлака Кизил-рабат, миновали узкую полоску Афганистана и через перевал Вахджир проникли в Индию. Долина реки Хунза вывела их в город Балтит. По прибытии туда, под вечер, когда пилигримы укладывались спать в местном караван-сарае, Блюмкин был схвачен туземной полицией. Кто его выдал, он так и не понял. Яков всю ночь во время заточения в местной тюрьме, находившейся в подвале балтитской цитадели, ломал голову над этим вопросом.

Утром третьего дня заточения узнику объявили, что туземная милиция передает его в распоряжение английских властей и они решат его судьбу. Спустя несколько часов задержанный был отправлен с британским конвоем, сопровождавшим почту в Читрал, к подполковнику Стюарту. Там его ожидал допрос и, видимо, расстрел. Во время первого привала, воспользовавшись халатностью охраны, Яков бежал, прихватив с собой сообщения и документы английского агента в Балтите, адресованные подполковнику. Блюмкина преследовали до вечера, но безрезультатно. А в сумерках это было уже бесполезно.

3

Семнадцатого сентября, под видом монгольского ламы, Яков прибыл в столицу Ладакха Лex, расположенный на территории Британской Индии, и присоединился к экспедиции Рериха.

Вот как сам художник описывает эту встречу: «Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей. В Лхасе ждут наш приезд. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама, уже побывал от Урги до Цейлона. Как глубоко проникающа эта организация лам! Толкуем с ламой про бывший с нами случай около Дарджилинга»[84].

Далее абзац из дневника почти дословно повторяет историю встречи с Таши-ламой на шоссе в Сиккиме. Интерес «ламы» к этой теме очевиден.

Блюмкин же обрисовывает ему ситуацию с Таши-ламой, когда последний после бегства в Сикким решил через территорию Тибета перебраться в Монголию, рассчитывая на покровительство третьего иерарха буддоламаизма, еще живого наместника Урги — Богдо-гегена. «Последнее бегство Таши-ламы носило героический характер, — сообщал «Лама». — Триста вооруженных лам сопровождали идейного беглеца. Каждый из них и сам Таши-лама вел в поводу запасную лошадь, ибо бегство было спешным и отовсюду грозила погоня. Вовремя была получена весть о пятистах лхасских всадниках, спешивших перерезать путь из Лхасы на перевал Нагчу. Успели свернуть в сторону и пробраться ущельем. Поднялась снежная буря, и погоня была отрезана»[85].

Рерих восхищался спутником: «Нет в ламе ни чуточки ханжества, и для защиты основ он готов и оружие взять. Шепнет: «Не говорите этому человеку — все разболтает», или: «А теперь я лучше уйду». И ничего лишнего не чувствуется за его побуждениями. И как легок он на передвижение!»[86].

4

На рассвете 19 сентября караван вышел из Лexa. Цепочка животных растянулась на полкилометра. Недолгое время экспедицию провожала процессия местных женщин. На прощание они смазали освященным молоком яков лбы животных и людей. Процедура была проста и таинственна. Так желали удачной дороги жители средневековых крепостей.

Экспедиция медленно поднималась в гору. Впереди ее ожидал многотрудный перевал Кардонг. Но «Лама» покинул караван еще ночью. Он легко затерялся среди хибар и хижин Леха, а к утру, наверное, уже брел в одиночестве по узкой горной тропе. О своем уходе Блюмкин предупредил лишь отца и сына Рерихов, сообщив, что вновь соединится с караваном через три дня и будет ждать путников на конспиративной явке в приграничном монастыре Сандолинг. «Лама» отправлялся на изучение района.

Подъем на Карадонг вызвал кровотечение у людей и вьючных животных. Но спуск по крутому склону оказался не менее трудным. Только внизу, в долине реки Шайок, экспедиция нагнала главных караванщиков Омар-хана и Назар-бая.

Спустя трое суток путники добрались до монастыря Сандолинг, расположенного чуть в стороне от главной трассы. Николай Константинович и Юрий вошли под своды буддийской кумирни. Здесь находился большой алтарь Майтрейи. Юрий спросил у первого встреченного ленивого монаха о «Ламе». Тот ответил: «Был и ушел еще рано утром по дороге к границе». 22 сентября экспедиция заночевала в селении Панамик, находившемся на берегу реки Нурба. Для многих караванов это был последний населенный пункт Британской Индии перед китайской границей. Утром, как только экспедиция вышла в путь, Рерих заметил местных жителей, ремонтировавших мост под наблюдением колониального британского чиновника и солдат. Представитель власти заинтересовался документами «американцев». Англичанин с явным неудовольствием просмотрел экспедиционный паспорт и спросил о здоровье ученых.

«Таинственная починка пути встречалась нам и в других пограничных местах», — отметил художник в путевом дневнике[87].

Ничего таинственного в спешном ремонте не было. Просто переправы, мосты и дороги подготавливались к проходу регулярных войск. Это должен был быть второй поток, который с юга поддержит северную группировку, двигавшуюся по долине реки Сарыкол. Так шла обычная подготовка к наступлению. В противном случае мосты бы разрушали.

Ночь 23 сентября караван встретил у подъема на перевал Караул-даван. В сумерках взошла луна и неожиданно появился «Лама»-Блюмкин. «Чтобы миновать мост, его провели где-то через поток»[88]. Осторожность «Ламы» была вполне понятна — на мосту находились британские часовые и их очень интересовали ночные богомольцы, шлявшиеся по стратегическим дорогам. Однако «Лама» оставался в лагере всего несколько часов. Вооружившись топором и фонарем, он вновь отправился к пограничным достопримечательностям. «На перевал «Лама» пойдет ночью…»[89].

Он проводит интенсивное обследование участка. На карты наносятся блок-посты, пограничные кордоны, удобные высоты. Уточняется протяженность отдельных участков, степень трудности их преодоления и состояние коммуникаций. На следующую ночь, 24 сентября, «Лама» вновь объявляется на стоянке. На этот раз он в костюме уроженца Китайского Туркестана, мусульманина-купца из Яркенда. И здесь Рерих впервые занес в дневник ошеломляющую подробность: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он даже знает многих наших друзей»[90]. Что это за общие знакомые? Их как минимум двое. Первый — это Агван Доржиев, бывший агент Русского Генштаба в окружении Далай-ламы, затем консультант советской разведки, с ним Рерих познакомился до революции во время отделки и росписи буддийского храма в Санкт-Петербурге. Второй — это народный комиссар иностранных дел Чичерин, известный Рериху еще со времен учебы в университете, главный генератор тибетских интриг.

Пораженный всезнанием и болтливостью Блюмкина, Рерих снова записывает в дневнике: «Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже знакомы, но поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же обстоятельство. Разные страны как бы под стеклами разных цветов. Еще раз поражаешься мощности и неуловимости организации лам. Вся Азия как корнями пронизана этой странствующей организацией»[91]. Вот так, удивляясь и восхищаясь своим «ламой», вожди экспедиции дошли до китайской границы и 3 октября уже держали курс на Хотан.

5

Душа покойного губернатора Кашгара с некоторых пор стала вселяться в тело хотанского наместника, и виной тому был мистер Скрайн. Этот прилизанный джентльмен, поклонник прямого пробора и бриолина, служил британским консулом в Западном Китае. Английская миссия находилась в Кашгаре — столице одноименной провинции. В 1923 году, когда губернатор Ма Фусин был еще жив, Скрайн часто наведывался в огромный дворец деспота, хозяина гарема, состоявшего из пятидесяти жен. Губернатор был кровожадным садистом. Он терроризировал местное население, устраивал экзекуции с обрубанием пальцев и рук, с отрезанием ушей и выкалыванием глаз. Незначительный проступок мог привести к кровавой вакханалии или узаконенному государством членовредительству — к казни «10 000 кусочков».

Обычно Скрайн приходил во дворец в белом парусиновом костюме и черном галстуке, который менял иногда на бабочку а-ля Липтон. Губернатор— толстый, круглолицый старик— был настоящим китайцем, любителем водки, обильно стекавшей по его опущенным седым усам. Беседы со Скрайном проходили чинно и касались общего положения дел в провинции, рынка шерсти и новейших британских нефтеперегонных заводов. Голову Ма Фусина украшала армейская французская фуражка с воткнутым в нее страусиным пером. Мундир китайца имел эполеты — но он плохо сидел на властителе Кашгара, и Скрайн знал почему.

Как-то, во время очередного визита, Скрайн сообщил губернатору о том, что британские власти подробно осведомлены о его желании отделиться от Синцзяна и объявить Кашгар независимым. Англичане, — продолжал консул, — поддержат правителя провозглашенной страны, если он уступит Тибету, где сейчас в связи с волнениями находятся британские отряды, оазисы Хотан и Керия. Губернатор был взбешен этим предложением, и встреча окончилась скандалом. Возвратившись в консульство, Скрайн написал письмо к генерал-губернатору Синцзяна Ян Дуту и отправил его с курьером. В своей депеше он предупреждал давнего врага Ма Фусина, что этот сепаратист вот-вот заявит об отделении Кашгара.

Получив сообщение, генерал-губернатор объявил мобилизацию и двинул войска в направлении Кашгара. Командовать авангардом карательной экспедиции вызвался начальник учтурфанского гарнизона Ма Дажэнь. Его отряд лихим маневром обошел Кашгар и 1 июня 1924 года ворвался в город с тыла— со стороны гор. Вооруженные группы мятежников были застигнуты врасплох и рассеяны. Только отряд охраны губернатора забаррикадировался со своим правителем во дворце. При штурме резиденции Ма Фусин был ранен и пленен. По приказу победителя пленника распяли на низком кресте, так что он фактически стоял на коленях. Руки Ма Фусина были привязаны к перекладине. Ма Дажэнь подъехал на коне к своей жертве и воскликнул:

— Ты узнаешь меня, Ма Фусин?

— Да, ты — Ма Дажэнь, — ответил распятый.

Победитель выстрелил в жертву, и брызги крови испачкали мундир триумфатора, а это считалось дурной приметой.

За успешное проведение операции генерал-губернатор назначил Ма Дажэня правителем оазиса Хотан. Там им и овладел дух жертвы, и он временами терял рассудок.

«По некоторым сведениям, — сообщала советская разведка, — он за последнее время сделался психически ненормальным человеком. В отношении к населению принимает репрессивные меры, произвол и безобразие гуляют по всему хотанскому даоинству (округу. — О. Ш.) К англичанам относится недоброжелательно»[92].

6

Четырнадцатого октября 1925 года экспедиция Рериха въехала в ворота Хотана. До начала нового приступа безумия губернатора оставались считанные дни. По первоначальному плану караван должен был проследовать через оазис далее на восток и, достигнув городка Керия, подтвердить или опровергнуть информацию о появившихся здесь британских отрядах. Но сделать этого не удалось, так как, едва вступив в город, экспедиция попала под жесткий контроль Ма Дажэня.

Нет, Ма Дажэнь только казался сумасшедшим. Его соглядатаи уже с первых часов появления экспедиции в Хотане установили наблюдение за караваном. Даотай внимательно изучал иностранцев. Он пригласил незнакомцев к себе в резиденцию на торжественный прием по случаю прибытия экспедиции. Гости пили чай и ели диковинные восточные сладости. Кроме того, на столе находилось около сорока различных блюд, но прием назывался завтраком. Он длился шесть часов. Хозяин задал за это время несколько очевидных вопросов и раздал гостям свои визитные карточки — это были квадратики цветной бумаги желтого и красного цвета, испещренные иероглифами, сообщавшими его имя и звание.

В целом иностранцы произвели на Ма Дажэня приятное впечатление. Но дело было не в его симпатиях. Даотай твердо знал, что любая иностранная научная экспедиция, пребывающая в Синцзян, имела прежде всего разведывательные цели. Вот почему он наложил ряд ограничений на действия членов каравана. Это прежде всего касалось всяких зарисовок, производившихся профессором, — их разрешалось делать только в помещении, которое снималось Рерихами у одного афганского аксакала. Далее Ма Дажэнь довел до сведения путешественников, что он не признает выданного по приказу Пекинского правительства паспорта и не может разрешить дальнейшее движение каравана в Центральный Китай. К экспедиции был приставлен и официальный надзиратель Керим-бек. Впрочем, вскоре у китайских властей появились еще более серьезные причины для беспокойства. В доме, где проживали Рерихи, появились два карашарских калмыка.

Калмыки издавна жили в Карашаре. Среди местного населения они назывались тургутами. В последние годы калмыки управлялись Тойн-ламой— буддийским монахом аристократического происхождения, сыном князя. Он сумел обучить и вооружить три кавалерийских эскадрона с помощью русских инструкторов из отряда белого атамана Бакича. Для Синцзяна это была мощная боевая единица. Карашарские калмыки серьезно подумывали об отделении от Китая, как это уже сделали монголы Халхи, образовавшие МНР. Это и вызывало тревогу китайских властей.

И хотя ни Керим-бек, ни Даотай не знали о сути разговора двух карашарцев с Рерихом, они инстинктивно чувствовали — здесь таится опасность.

Сообщение о встрече в доме Рериха было передано генерал-губернатору в Урумчи, и оттуда последовал резкий приказ— выслать экспедицию тем же путем, каким она пришла в Хотан: через перевал Санджу. Но выполнить это было невозможно, так как горную дорогу уже завалил снег. Даотай в конце концов согласился с этим доводом, но довел до сведения экспедиции, что с этих пор оружие у каравана конфисковывается и передается специальной китайской охране, которая теперь будет приставлена к сотрудникам миссии Рериха. Это означало арест. 29 декабря в доме художника произошел обыск, и тучи над экспедицией стали сгущаться. Впрочем, «Лама»-Блюмкин успокоил Рериха. «Когда они (китайцы. — О. Ш.) увидят, что дальше идти нельзя в наглости и в жестокости, они будут уверять, что вообще ничего не было, что нам все только показалось, а они всегда были друзьями. Обратите внимание, они все передают устно, и запуганные беки откажутся от всего ими виденного и слышанного. Единственное доказательство— это расписка в отнятии оружия»[93], — поучал он художника.

Глава 14. Кокаин

1

Кокаин — самая страшная штука на земле. Никогда не пичкайте себя этой дрянью. Даже если вам плохо, даже если вам кажется, что вы самый несчастный человек в мире, не обращайтесь к «доктору Кокаину». Иначе он сделает с вами то же самое, что и с Максом Думписом, бывшим латышским стрелком и кавалером ордена Красного Знамени.

Макс Думпис работал советским консулом в Кашгаре. Это один из крупных городов Западного Китая. Он был известен со времен Марко Поло и на Великом шелковом пути выделялся жирным пятном, настолько жирным, что СССР предпочитал иметь здесь своего дипломата. В 20-е годы Кашгар походил на один огромный рынок. Здесь можно было все купить и все продать. В том числе и кокаин. Думпис знал в нем толк. Он пристрастился к белому порошку в Афганистане, в Мазари-Шерифе, где когда-то тоже работал в консульстве, балансируя между алкоголизмом и наркоманией.

Но начнем все по порядку: кем был Макс Францевич Думпис до 17-го года? «Гнидой» и «придурком»— так звал его хозяин лесопилки, на которой Думпис ишачил с утра до ночи. А если хозяин был не в духе, если был пьян, он колотил Макса поленом. Он так долго и настырно внушал батраку его ничтожность, что Думпис, скопив немного денег, бросил лесопилку, закончил сельскую школу-трехлетку и уехал в Ригу — на политехнические курсы. Но недолго пришлось ему грызть науку — началась война, мобилизация, «обострение империалистических противоречий», и все это в сумме сделало Думписа курсантом Гатчинской военной школы. Здесь его также величали «гнидой» и «придурком», но в конце концов выдали ему погоны младшего офицера, попросту унтера, и направили в 4-й латышский строевой полк— подыхать в окопах. Перед самой отправкой на передовую Максу еще раз напомнили, кто он есть, но предложили выложить кишки за царя и Отечество.

Но в октябре 1917 года младший офицер сказал: «Хватит! Я не гнида и не придурок. И у меня есть трехлинейка, а эта штука может любому мозги вправить, кто думает иначе». Революционное брожение сделало из Думписа «человека» и его высшую форму — члена латвийского ревкома. В этом звании Макс и сам мог превратить любого и в гниду, и в придурка. Но Рига, столица Красной Латвии, пала, и Думпис, как и тысячи его соплеменников, оказался в числе латышских стрелков на Западном фронте.

Как бывший младший офицер, он быстро сделал карьеру в Красной Армии и во время польского похода командовал доблестной 10-й бригадой 4-й дивизии Западного фронта, того самого, который маршал Пилсудский раскрошил под Варшавой. Ну да Бог с ней, с Варшавой, утешал себя Думпис, когда в августе 1921 года бригадир получил предложение перейти работать дипломатом в Народный комиссариат иностранных дел. Сначала Макса загнали в Персию, потом в Афганистан, причем не в Кабул, а в Мазари-Шериф. Вот здесь-то все и началось.

Во-первых, в консульстве появился новый начальник бюро печати Георгий Агабеков. Как-то, разговорившись с Максом Францевичем, новичок предложил ему поработать на ОГПУ. Думпис не раздумывая дал согласие, и вскоре Агабеков мог похвастаться перед Центром: «…учредили резидентуру ОГПУ в Мазари-Шерифе (Афганистан); работа была поручена консулу Думпису»[94].

Консул активно включился в исследование района. Но однажды сделал промашку. Был среди его осведомителей один тип, торговавший кокаином. Белый порошок по виду ничем не отличался от зубного, разве что запахом. Афганец предложил Думпису попробовать зелья— так в жизнь Думписа вошел «доктор Кокаин». Когда год спустя Георгий Агабеков прибыл в Мазари-Шериф с инспекцией, он обнаружил в консульстве опустившегося наркомана и срочно сообщил об этом Центру. Оттуда дали знать в НКИД. Основное начальство вызвало проштрафившегося на ковер в Москву, пропесочило, пригрозило отправить в резерв и даже уволить, но потом коллегия решила не обижать кавалера ордена Красного Знамени и отправить его консулом в Кашгар — на исправление.

2

На новом поприще Думпис смог прийти в себя и развернул титаническую деятельность. В Кашгаре, как и Мазари-Шерифе, он продолжал служить двум господам: НКИДу и ОГПУ. Разведку особенно интересовал английский дипломат— консул Гиллан, несколько месяцев околачивавшийся в этом городе. До службы в Форин Офис британец, так же как и Макс, служил в армии и вышел в отставку в звании майора. Так же как и Макс, он служил и Форин Офис и Ми-5 — разведке.

Директивы, приходившие из Центра, предлагали Думпису сосредоточиться на англичанине. В распоряжении Гиллана, по сведениям из Москвы, была огромная резидентура— ее «детки» бродили не только по Западному Китаю, но и по Памиру и даже Монголии. Думпис регулярно посылал свои наблюдения в столицу. В донесении от 1 декабря 1925 года «источник 20» сообщал: «24 октября Гиллан выехал на охоту в Файзабад и Марал-Баши. Дабы установить подлинные цели его поездки, я отправил вслед за ним одного моего человека для наблюдения за ним. Как только китайцам стало известно, что тт. Бендюков и Шмуклер переехали границу, доставляя какой-то груз, — об этом незамедлительно было сообщено Гиллану; он, пробыв лишь день-полтора в Марал-Баши, вернулся обратно в Кашгар, — причем так поспешно возвращался, что в Кашгар приехал поздно ночью 10 октября, в день приезда тт. Бендюкова и Шмуклера. После приезда тт. Бендюкова и Шмуклера, Гиллан стал особенно внимательно относиться ко мне (еще бы!)»[95].

Два странных типа— товарищи Шмуклер и Бендюков — не зря заинтересовали английского консула. Первый из этой пары был сотрудником Среднеазиатского банка, второй значился как уполномоченный Главхлопкома в Кашгаре. Но в действительности их работа в округе носила отнюдь не штатский характер. Пристальное внимание советских разведчиков было сосредоточено на том, как в Кашгаре происходили закупки дешевого провианта для английской армии, расквартированной с той стороны границы — в северо-западном районе Британской Индии.

И Думпису, и Шмуклеру, и даже Бендюкову было известно, что в эти самые дни на перевале Мын-Тепе и долине реки Дангы-Баш-Сарыкол полным ходом идет концентрация британских войск, что уже несколько месяцев как инженерные части англичан приводят в порядок горные дороги и мосты (это наблюдал и Рерих), что началась передислокация пехоты, кавалерии, что на аэродромах ВВС царит лихорадка и тренировочные полеты проходят чуть ли не каждый день, что не сегодня завтра шотландские горные стрелки под жалостное пенье волынок пересекут границу Западного Китая и войдут в Кашгар под предлогом борьбы с красной опасностью, грозящей с Севера. И хотя хребты Гиндукуша были достаточно высоки, агент ОГПУ «Азиз Ниало» серьезно предупреждал некоторых московских идеалистов: «…горы не являются непреодолимым препятствием: протяжением 110 километров, они пересекаются семью удобными перевалами, допускающими в большинстве даже колесное движение»[96].

На то же самое указывали и записи из дневника Рериха, посланные им из Хотана с «Ламой». Думпис внимательно прочел документ и сообщение Николая Константиновича, что для отвода подозрений им посланы письма с просьбой о помощи в различные дипломатические миссии других стран, в том числе Великобритании, и лично консулу Гиллану. Узнав об этом, Думпис первым делом нанес визит своему британскому визави. «Мой советский коллега, которому также было направлено сообщение, уведомил меня, что он не примет участия в этом деле, так как ему ничего не известно о правах профессора Рериха на въезд в эту страну и целях его приезда. Профессор, кажется, русский эмигрант», — сообщал Гиллан в Дели[97].

Несколько дней после этого Думпис вел себя как обычно, демонстрируя полное пренебрежение к судьбе научного каравана. Он выжидал, когда майор Гиллан отправит джигита с диппочтой через перевал — в Британскую Индию — и безмятежное сообщение попадет к резиденту Вуду. Только после этого «консул незамедлительно сообщил в НКИД СССР о злоключениях экспедиции, о ее безрезультатных обращениях в Нью-Йорк, Пекин, Париж и Лондон. Консул переслал в Москву и все письма, полученные им за это время от Н. К. Рериха.

«Не теряя времени, консул СССР посетил губернатора (Кашгара. — О. Ш.) и просил его принять меры к освобождению членов экспедиции. Советский консул взял на себя нелегкую задачу, ведь Н. К. Рерих не был советским гражданином, и у советского представителя не было никаких формальных оснований проявлять слишком большую заинтересованность в судьбе американской экспедиции»[98]. Да, Рерих не был советским гражданином, но Думпис не был просто консулом.

Тринадцатого февраля 1926 года караван Рериха прибыл в Кашгар и свой первый визит Николай Константинович нанес советскому консулу Думпису.

Именно здесь, в миссии, в кабинете советского дипломата наметился реальный путь экспедиции. Разговор касался возможности скрытного выезда с территории Синцзяна в СССР. Местом такого исчезновения Рерих предлагал Кульджу[99]. Здесь находилась база резидентуры контрразведки ОГПУ, расположенная в здании местного филиала акционерного общества «Шерсть». Но это предложение было отвергнуто с самого начала. Для дальнейшего этапа операции Рериху необходимо было получить паспорт до Пекина — а получить его можно было только с санкции синцзянского генерал-губернатора в Урумчи, где находились главные административные учреждения Западного Китая. Поэтому путешествие туда было неизбежным.

На этом закончился разговор двух единомышленников в консульском кабинете. Уходя, Рерих заметил на столе у Думписа коробку от зубного порошка. Ее присутствие среди бумаг и документов на бланках выглядело странным. И вряд ли гость догадался, что в маленькой коробочке у Думписа жил «доктор Кокаин».

Глава 15. Перерожденец

Боги всегда с нами. Они возвращаются из небытия ночи, и никакая сила не способна оборвать их путь. Об этом стоило подумать, приближаясь к местечку Шара-Суме, где жил буддийский святой Тойн-лама. Здесь, в горах Карашара, он правил местными калмыками как регент при несовершеннолетнем хане.

Тойн-лама считался перевоплощеньем известного тибетского святого Сэнчэн-ламы, настоятеля монастыря в Шигатце. Когда англо-индийский путешественник и разведчик Сарат Чандра Дасс предпринял тайное путешествие в запретный Тибет, Сэнчэн-лама содействовал ему в этом предприятии, что было рискованно. Случайно о его помощи чужеземцу узнали в Лхасе, и жестокий суд приговорил святого к утоплению в реке. Приговор дополнили еще более страшной пыткой — запретом на новые перерождения. Перед казнью Сэнчэн-лама пророчествовал, что если ему и суждено будет перевоплотиться, то это произойдет в «стране войлочных палаток»— у карашарских калмыков, а лучшим знаком такой реинкарнации станет деформированная коленная чашечка. Особенно остро переживал смерть Сэнчэн-ламы его бывший ученик, второй иерарх Тибета, настоятель Ташилунпо— Таши-лама.

«У нас был сын слуги покойного ламы (Сэнчэн-ламы. — О. Ш.), ездивший по поручению отца к молодому князю», — вспомнит Рерих в «Алтае— Гималаях»[100] о путешествовавшем с экспедицией Рамзана-гегене. Этот монах однажды уже посещал калмыцких вождей. Когда в 1904 году англичане захватили столицу Тибета, одним из ультимативных требований к лхасским священнослужителям полковник О’Коннор назвал снятие запрета на перерождения Сэнчэн-ламы.

И действительно, как только в соответствии с требованием британцев был подписан указ об отмене запрета, несколько месяцев спустя в Карашаре был найден мальчик, новая реинкарнация известного монаха с характерным признаком покойного— деформированной коленной чашечкой. Младенец имел и другие приметы своей прошлой оболочки. Таково фантастическое происхождение Тойн-ламы.

В 1921 году этот монах совершил паломничество в Лхасу, но был там принят сдержанно, и лишь Таши-лама, помня об услугах, оказанных ему в предыдущей жизни, с симпатией отнесся к молодому ламе.

Желтая часовня, давшая название селению, состояла из двух кумирен и находилась в ущелье реки, недалеко от ханского двора. Для многих калмыков Тойн-лама был главным наставником в делах веры и абсолютным авторитетом.

Не раз в истории Центральной Азии случалось так, что именно союз с калмыками определял жизнестойкость государств. И даже в Лхасе особым почетом пользовались эти воинственные и степенные степные ханы. Еще в XVI веке после вооруженных столкновений с войсками Цинской империи калмыки откочевали из Синцзяна в прикаспийские степи. Большая часть их живет там и поныне. Но некоторые улусы все же, затосковав по покинутой отчизне, возвратились обратно и, как и прежде, стали вести кочевую жизнь. Как воин калмык-кавалерист не знает себе равных. Приученные с детства к жизни в седле, кочевники славились своим умением сражаться двумя саблями сразу, ведя коня не камчой или шпорами, а коленными чашечками. У карашарских калмыков имелось три кавалерийских эскадрона, обученных русскими инструкторами, бывшими белогвардейцами.

Как только китайским чиновникам стало известно о желании экспедиции посетить Желтую часовню и встретиться с Тойн-ламой, они поспешили предупредить Рерихов о том, что такой визит будет запрещен. К стоянке каравана были посланы эмиссары — начальник карашарского почтового отделения и секретарь члена городского правления — с предписанием срочно изменить маршрут. В ответ на этот демарш глава экспедиции уже на следующий день перенес лагерь в Хотон-сумбул— зимнюю резиденцию Тойн-ламы, чем вызвал гнев китайских властей, решивших силой возвратить дерзких путешественников из стойбищ «ненадежных» калмыков. Посланные за ними солдаты должны были выдворить экспедицию, но ее участники предпочли вступить в военное столкновение. «Мы уже собирались снять печати с ящиков с оружием, чтобы раздать его нашим людям», — писал Юрий Рерих в книге «По тропам Срединной Азии»[101]. Встретив столь решительный отпор со стороны экспедиции, китайские чиновники уступили их желанию.

У встречи в Хотон-сумбуле была и еще одна цель — о ней знал лишь узкий круг посвященных: через территорию калмыков шла тайная тропа в Тибет[102]. На трассе стоял их боевой отряд, и именно этим секретным путем доставлялось оружие тибетским оппозиционерам-повстанцам. Тойн-лама активно помогал заговорщикам, а в их лице и своему ученику в прошлой жизни — Таши-ламе.

Переговоры, проводившиеся Рерихом, касались вовлечения Тойн-ламы в операцию и создания из калмыков опорной боевой группы, которую можно было бы использовать в случае обострения ситуации в Синцзяне, а проще говоря — в случае восстания. Эмиссары Коминтерна начали появляться в калмыцких стойбищах еще в 1921 году. Они предлагали Тойн-ламе присоединиться к Монголии и создать с ней федерацию. Но в силу многих причин такой союз не состоялся. С тех пор обработку вождя кочевников вели прибывавшие с севера торговцы священными шапочками. 22 февраля и 8 марта 1926 с Тойн-ламой пытался договориться сотрудник Советского посольства Быстров. Тогда ему не удалось заручиться поддержкой калмыка — тот вел себя крайне осторожно.

Суть большого плана, предложенного Быстровым влиятельному калмыку, сводилась к тому, чтобы Тойн-лама пригласил к себе в ставку Таши-ламу. Тот от приглашения не откажется, и его поездка на запад Китая ни у кого не вызовет подозрений. Однако, двигаясь в Синцзян, Таши-лама должен будет изменить свой маршрут и неожиданно объявиться в Тибете, где появление главного оппозиционера неминуемо спровоцирует восстание его сторонников.

Во время визитов в Урумчи Быстрову так и не удалось договориться с Тойн-ламой. И когда Рерих прибыл в ставку калмыков, он также попытался провести переговоры по вопросу о приглашении Таши-ламы. Как важный инструмент давления были использованы послания оппозиционеров к вождю калмыков, переданные Николаю Константиновичу Рамзана-гегеном. После напряженного диалога Рерих все же склонил Тойн-ламу на свою сторону.

Глава 16. Перед Потопом

1

В столице Западного Китая роились русские эмигранты. Конечно, Урумчи не был ни Харбином, ни Ригой, но русская речь здесь слышалась на каждом углу. Беженцы из Семиречья, казаки Анненкова, Бакича, Дутова, даже казанские татары— всех их занес сюда буйный ветер гражданской войны в России. Масса русского люда обитала в факториях или рядом с кишечными заводами Бреннера, Кауфмана или Фауста. Обособленно от них существовали кержаки-староверы. Они жили в своих деревнях закрыто и тихо. Жили еще с давних времен.

А в общем-то Урумчи был страшной дырой. Пыльный город, в котором многочисленные нищие китайцы кормились мясом тощих собак и продавали собственных детей. В иные дни черный ветер приносил из глубины пустыни тучи серого, похожего на пепел, песка. Внешне город был тихой заводью. Но гражданская война, бушевавшая теперь уже в Китае, никому не давала расслабиться. На базаре все время ходили какие-то слухи о приближающейся резне, которую готовил кто-то, но неизвестно кто и неизвестно кому, однако, когда она начнется, достанется всем.

Советское генеральное консульство тоже вело отдельную жизнь. По приказу из Москвы оно здесь занималось пропагандой возвращения на родину беженцев и преимуществ советского паспорта. Близилось 1 Мая и все консульство готовилось к показательному празднику международной солидарности трудящихся, триумфом которого должно было стать установление во дворе миссии памятника вождю мирового пролетариата.

Многие обитатели советского консульства или являлись сотрудниками ОГПУ, или были тайными осведомителями. Они делали это бескорыстно и с пониманием той большой ответственности, которая лежала на них как гражданах СССР. Каждый день ворох информации секретных агентов переправлялся в Москву и имел вот такой вид:

«СВЕДЕНИЯ «054». ИСТОЧНИК «У».

Иностранный шпионаж

Казалось бы, если учитывать географическое положение, которое занимает Синцзян, здесь не должно быть заметно какого-либо поползновения других стран, ибо если взглянуть на карту, то положение Синцзяна рисуется совершенно обособленным для других стран, исключая СССР, неприступным как политически, так и экономически, ибо соприкосновение такого сильного соседа, как СССР, на столь обширном пространстве, «начиная от далеких Памиров и кончая Монголией», и сожительство с ними в полной дружбе само собой говорит за то, что в Синцзяне не должно быть места для происков других держав.

В действительности картина рисуется несколько иначе. Каждому известно, что Синцзян никакой военной силы не представляет, почему именно здесь и не должно быть никакого шпионажа. Но не тут-то было. Англия опоясала бедный Синцзян сетью своих агентов и шпионов во всех отраслях жизни провинции. С одной стороны, эти филеры следят за тем, чтобы быть в курсе дела всех мероприятий правителей провинций, с другой— зорко следят за деятельностью СССР, в лице его консульства, нередко пускаясь при этом на всякие провокации, ибо каждый шаг того или другого консульства становится главной темой решительных газетных статей, где описывается, «что большевистским агрессивным аппетитам нет предела». Заодно из них исходят и угрозы о якобы пагубных последствиях не только для Синцзяна, но и для Китая в целом.

Сеть этих шпиков организована очень умело и хитро. Имеются следующие филеры: англиканский миссионер, английский подданный, служивший в фирме «Фауст» В. В. Этчес, начальник почты итальянец Кавальери.

Возглавлял всю эту организацию английский консул в Кашгаре, перед которым отчитывались урумчинские филеры. Что же касается Кавальери, то он в своей работе почти всецело был подчинен своему центру и представлял собой самого нежелательного для нас филера, имеющего близкую связь с Генконсульством, в лице машинистки Зои Васильевны Яковлевой, которая находилась с Кавальери в интимных отношениях, часто ночуя у него и нередко принимая ухажера ночью на своей квартире в Генконсульстве. Пока я не могу утверждать, в каких размерах используется Яковлева, но уже один факт их интимных отношений говорит за то, что тут что-то неладно и притом, когда разговоры происходят в присутствии других лиц, то он сразу же переходит на французский язык и становится для других не понятен. Не могу допустить, чтобы Кавальери, сей хитрый человек, был бы заинтересован (в ней) как в женщине, ибо и без нее у него таких найдется добрый десяток, и притом Яковлева представляет собой старую деву в 34 года. Правда, Яковлева по натуре очень скрытная, но это по отношению нас, но по отношению, где, как она говорит, задета любовь, там этого соблюсти нельзя, и как та очень богатого купеческого происхождения, далеко не симпатизирует Советской власти и может явиться очень вредной в Урумчи. В будущем же можно с уверенностью сказать, что шпионаж будет развит более сильно вновь прибывшим начальником почты, англичанином Маклорном, который безусловно воспользуется Кавальери для сближения с Яковлевой. Необходимо отметить, что этот вопрос, как выясняется, стоит и стоял очень остро. Достойно удивления что не были приняты своевременные меры искоренить это в корне, ибо за милые глазки и пару дюжин подаренных платьев (Яковлевой 12 штук и жене бывшего секретаря Елене Петровне Плотниковой 12 штук) может предать то, что заработано кровью сотен тысяч рабочих и крестьян. Надеюсь, что товарищи, которые будут читать настоящий обзор, предпримут надлежащие меры и избавят наши учреждения от иностранного шпионажа. Плотникова проживает в Ташкенте, адрес известен уполномоченному НКИД»[103].


Источник «У», сообщивший сведения «054», был, по всей видимости, настоящим бдительным патриотом СССР. Время от времени он передавал секретную информацию одному раскосому парню, которого считал сотрудником ОГПУ и который появлялся в условленное время в условном месте. К этой своей части жизни сотрудник посольства относился необычайно серьезно и добросовестно. Но патриот «У» не знал одного существенного обстоятельства — его чекист не был чекистом и даже не являлся гражданином СССР. Информация, которую неизвестный получал из советского генконсульства, шла в Ургу— в Разведывательный отдел Монгольской Народно-Революционной Армии. Далее с нею знакомился начальник этой службы товарищ Чухул. Но, кроме него, сведения время от времени тайно читал и товарищ Мустафин, советский инструктор Разведотдела МНРА и одновременно резидент Разведывательного управления Красной Армии в Монголии. Всю информацию, обнаруженную им в инструктируемом подразделении, он пересылал по обмену в Разведотдел Туркестанского фронта (с июля 1926 г. Среднеазиатский военный округ). Однако оттуда на его имя в Монголию часто приходили письма в Разведотдел Монгольской Армии с недопустимой адресовкой— «Мустафину, Резиденту». На эту оплошность резидент реагировал болезненно:

«Уважаемый товарищ.

Мною уже неоднократно указывался Вам правильный адрес. Все сведения отсюда Вы получаете от меня как резидента Разведупра, заинтересованного в освещении Синцзяна. Кроме обязанностей резидента, я выполняю еще обязанности инструктора (старшего) Р. О. штаба Монгольской Народно-Революционной армии, пока что, правда, дружественной СССР. Начальник отдела монгол, от которого моя резидентская работа хранится в полном секрете.

Считаю адресовку Вашу (прилагаю конверт) совершенно неправильной и прошу впредь адресовать всю почту для меня: «Постпредство СССР в Монголии тов. Уланову» (или непосредственно диппочтой через местного агента НКИД, или через Разведупр).

Посылаю Вам сводку № 3 экз. 19 Сведения: 049 и 054 С тов. приветом Уланов (Мустафин) № 113/ос 9/06 г. Урга»[104].


Обнаружив сообщения источника «У», работающего на разведку дружественного, но все же чужого государства, Мустафин передал информацию о патриоте в разведотдел Туркфронта. Дальнейшая судьба «У» была предопределена. И хотя он не знал, что является информатором братской, но все же чужой разведки, незнание, как учит нас право, не освобождало его от ответственности.

2

Длительное время деятельность «У» являлась тайной для генерального консула СССР. Он даже не подозревал, что агент Монголии действует на территории советской миссии. Причиной тому явилась самоуверенность Александра Ефимовича Быстрова, который сидел на двух стульях. С одной стороны, он занимал должность генерального консула СССР в Урумчи, с другой— являлся резидентом ОГПУ в Западном Китае. Две эти сущности часто путались у него в сознании, хотя, если быть честным, консулу больше нравилась кожанка, чем чинный костюм дипломата. Приезжая «по делам» в Москву или ожидая в столице нового назначения, он любил навещать своих знакомых в чекистской форме, наводя на их родственников ледяной ужас — так, шутки ради. Кожанка в те годы была одним из символов смерти. Но в Урумчи вторую сущность необходимо было скрывать, и приходилось принимать протокольный вид.

Двенадцатого апреля 1926 года Александр Ефимович сделал первую запись о визите Рериха в генконсульство. Но это касалось только информации, предназначавшейся для Наркомата иностранных дел. Об экспедиции русского художника он был поставлен в известность уже 11 февраля, хотя это были весьма скудные сведения, пришедшие с запада провинции: «В ближайшие дни ожидается приезд в Кашгар экспедиции Рериха». Собственно, в таком сообщении не было ничего необычного. Но эту информацию Быстров не стал заносить в дневник генерального консульства. Известие о появлении экспедиции он отправил в одно компетентное учреждение— ОГПУ, откуда оно попало в Разведотдел штаба Среднеазиатского военного округа[105].

Буквально за несколько месяцев до визита Рерихов в Западный Китай туда прибыла другая научная американская экспедиция. Ее возглавляли братья Рузвельты, дети бывшего президента США Теодора Рузвельта. Собственно, между ними и караваном Рериха в правовом смысле не было никаких различий. Обе исследовательские команды имели американские экспедиционные паспорта, обе шли под американским флагом, обе просрочили визы на въезд из Западного Китая в пределы СССР, обе обратились за помощью к советским консулам— к Думпису и Быстрову. Но результат получился разный. Думпис ничем не смог помочь Рузвельтам и сослался на свое полное бессилие в отношении проблем с визами. Напротив — в случае с Рерихами все завершилось благополучно. И резидент Думпис и резидент Быстров помогли американцу Николаю Константиновичу как можно скорее попасть в СССР. В чем же заключался секрет этого поистине чудесного разрешения? Разведке было известно, что Кермит Рузвельт состоял членом тайного общества «Комната», близкого к американским секретным службам («Комната» держала под контролем счет Амторга — «крыши» ИНО ОГПУ в США), а Николай Константинович принадлежал к совсем противоположной организации.

Семнадцатого апреля 1926 года Быстров под покровом ночи пробрался в русскую факторию и постучал в дверь гостевого домика Русско-Азиатского банка. Здесь Рерих остановился вместе с семьей. Художник отметил свидание в своем дневнике[106], но Александр Ефимович, бывший здесь во второй своей сущности, в своем дипломатическом дневнике об этом событии опять не обмолвился. Впрочем, кое-что об этой встрече сообщает художник. И хотя он не упоминает секретной части разговора с консулом, сама по себе запись весьма любопытна:

«17 апреля.

Среди долгих путешествий ускользают целые события. Только что мечтали о поездке на острова Пасхи, а здесь уже говорят о гибели этих островов три года тому назад. Неужели гиганты Атлантиды уже навсегда погрузились в пучину и поток космоса — эта сантана буддизма — совершает свое непреложное течение? За время наших хождений по горам и пустыням какие-то звезды из мелких сделались первоклассными величинами. Еще опустился в море какой-то остров с десятитысячным населением. Усохли озера, и прорвались неожиданные потоки. Космическая энергия закрепляет шаги эволюции человечества. Вчерашняя «недопустимая» сказка уже исследуется знанием. Испепеляется отброс, и зола питает побеги новых завоеваний.

В тишине фактории Урумчи консул Быстров широкоохватно беседует о заданиях эволюции общины человечества, о движении народов, о знании, о значении цвета и звука… Дорого слушать эти широкие суждения. Одни острова погрузились в пучину, и вознеслись из нее другие, мощные»[107].

«Да, потоп уже начался, — думал Быстров, слушая Рериха. — Но, может быть, этот старик станет Ноем, которому суждено будет увидеть сухой Арарат?» Однако самым удивительным было то, что за тысячи километров от Урумчи, в Москве, в здании на Лубянке, велись примерно такие же разговоры.

3

«Золотой век, то есть Великая Всемирная Федерация народов, построенная на основе чистого идейного коммунизма, господствовала некогда на всей земле. И господство ее насчитывало около 144 000 лет. Около 9 тысяч лет тому назад, ведя счет по нашей эре, в Азии, в границах современного Афганистана, Тибета и Индии, была попытка восстановить эту федерацию в прежнем объеме. Это та эпоха, которая известна в легендах под именем похода Рамы…»

Коротко стриженный плотный человек лет пятидесяти подошел к доске, висевшей на стене, и, взяв мел, крупным росчерком написал: Pa = ʘ и Ma = ☽.

«…следовательно, — продолжал он, — Рама — культура, овладевшая полностью как дорической, так и ионической наукой. Рамидская Федерация, объединившая всю Азию и часть Европы, существовала в полном расцвете около 3 тысяч 600 лет и окончательно распалась после революции Иршу…»

Он отряхнул ладони и еще раз взглянул на символические знаки льва и рака, означавшие также золото и серебро.

Люди в бежевой униформе, сидевшие в кабинете, подробно конспектировали лекцию. Время от времени они задавали наводящие вопросы, и Александр Васильевич Варченко отвечал им бойко и не задумываясь. Здесь, в кабинете, находившемся в доме № 2 по Большой Лубянке, мистик читал свои лекции гражданам, весьма далеким от оккультных эмпиреев. Товарищ Леонов возглавлял 4-е отделение, занимавшееся охраной государственной тайны и исполнением режима секретности. Филиппов руководил Управлением северных исправительных лагерей. Гусев являлся начальником 4-го отделения, где был разработан «Русский код», объединивший восемьдесят два отечественных шифра. Здесь же находился и товарищ Цибизов из 2-го отделения, специализировавшегося на шифровке и дешифровке, он же возглавлял 8-е криптографическое отделение Штаба РККА. Словом, все эти люди являлись сотрудниками самого секретного подразделения ОГПУ — Спецотдела. Его руководитель Глеб Бокий также присутствовал в тот весенний день и слушал лекцию.

Иногда эти лекции проходили в более приватной обстановке и вне стен ОГПУ Тогда среди слушателей появлялись члены ЦК партии Иван Москвин, возглавлявший комиссию Советского контроля, и Семен Диманштейн, заведующий Национальным сектором. К ним присоединялся и заместитель народного комиссара иностранных дел Борис Стомоняков, курировавший в своем ведомстве направление Синцзян — Тибет.

Но постороннему вряд ли пришло бы в голову, что все эти люди являлись членами тайного мистического общества «Единое Трудовое Братство».

С переносом деятельности Братства в Москву и в связи с переездом Барченко на новое место работы изменилась и структура Высшего Совета Братства.

В него вошли следующие лица:

1. Бокий Глеб Иванович — начальник Спецотдела ОГПУ.

2. Москвин И. М. — кандидат, а потом член ЦК ВКП(б), работник аппарата ЦК, член комиссии Совконтроля.

3. Миронов— инженер, товарищ Бокия по Горному институту, работник Наркомзема.

4. Кострикин — инженер, также товарищ Бокия по институту.

5. Стомоняков Б. С. — заместитель наркома иностранных дел.

6. Гопиус— работник Спецотдела ОГПУ.

7. Александр Барченко[108].

Иногда Александра Васильевича Барченко приглашали в Кремль, там узкий круг партийных функционеров во главе с секретарем ЦИК СССР Авелем Енукидзе просил ученого прочитать лекцию для членов «Кремлевского кружка»[109].

4

То, что Барченко говорил присутствующим, мало совмещалось с идеями светлого будущего. Уже в ближайшие 120 лет, по словам ученого, на земле произойдут глубочайшие катаклизмы с самыми мрачными последствиями в первую очередь для территории СССР. Подобные катастрофы, указывал Александр Васильевич, уже имели место в истории человечества, и он напоминал о печальной судьбе мифических континентов — Лемурии и Атлантиды. Достигнув высшей стадии развития «древней науки», эти колоссы цивилизаций, где также процветал коммунизм, были сметены всемирным потопом. Такая же судьба, по прогнозам кремлевского лектора, грозила теперь и Советскому Союзу. Опыт прошлого показывал, что только отдельные высокие участки древних континентов не были поглощены мировым океаном и там — в горах — сохраняются по сей день секретные знания прошлых эпох. Одним из таких конспиративных центров, утверждал Барченко, является Шамбала. Отсюда исходят сгустки мысленной энергии, посылаемой в пространство планеты. Их направляют величайшие мудрецы, а уровень их познаний несравненно выше современного состояния науки. Эти люди, говорил Барченко, настоящие политические телепаты, способные влиять на ход истории.

Теперь, по мысли ученого, наступает эпоха нового всемирного потопа, которая повергнет цивилизацию в ничто. Только представители древней белой расы и часть древней желтой смогут спастись во время жуткого кошмара. Под воду уйдут Африка, Америка, почти вся Европа и большая часть Азии. Единственными не тронутыми стихией пространствами останутся горные кряжи и плато. Это прежде всего Гиндукуш, Тибет, Памир и, конечно, Гималаи— все эти хребты были в прошлом колыбелью белых народов, сумевших отсидеться здесь во времена предыдущих катаклизмов. Судьба многих наций будет зависеть лишь от получения доступа к этим спасательным территориям. Но утешением живущим может служить тот факт, что всегда за катастрофой наступает Золотой век. Больше всего страданий новый потоп принесет СССР, который не готов к нему ни морально, ни физически. И хотя, кажется, есть еще время для принятия неотложных мер — все эти меры не принесут никаких результатов. Уже в ближайшие годы грядущий потоп даст о себе знать. Ему будут предшествовать невиданные преступления и катастрофы, которые заставят все человечество содрогнуться.

«Из этих данных логика заставляет вывести заключение, что:

а) очередной потоп уничтожит последние следы черной цивилизации в упадочной ее форме — то есть больше всего пострадает, вероятно, Африка;

б) белая раса применит социологический идеал Универсального знания в его высшем «солнечном» виде, то есть в виде Мировой федерации народов, на основе чистого гармонизированного с природой коммунизма, а не в форме хотя бы и высокорафинированной теократии Рамидов, скрывавшей высоту знания, все-таки в сословии резко ограниченном и допускавшем представительство в форме царей и императоров;

в) после потопа, надобно думать, белая же раса заключит 8-тысячелетний Золотой век большого Золотого века, и под ее знанием культура будет колебаться в своем развитии в границах междупотопного периода, ибо к ближайшему (через 1200 лет) потопу белая раса расселится по всему свету, и после поднятия дна Атлантического океана погибнут вместе с Африкой все низменности Европы, Америки и Азии, где ныне сосредоточена так называемая «культура», и степи Китая и Монголии. Горные же плато и кряжи Евразии, сплошь заселенные белой (Афган, Кафиры, Горные Таджики, Курдистан, Белуджистан, Персия, Азербайджан, Закавказье и Гималаи с Шамбала и Саджа) должны уцелеть. Таким образом, белая раса после ближайшего потопа останется в большинстве. А так как перечисленные выше народности организованы и фактически управляются объединениями (в глазах европейских ослов это «жалкие секты дикарей»), владеющих «солнечной» наукой (секта Ахл-и-Хакк «Люди истины», Зер-дешти, Иезиды Суфи, Джайни, Якобиты и пр.), то провести в жизнь социологический идеал этой науки и воспитать новые, в полном объеме, на основах этой науки, особых затруднений тогда не представит»[110].

Члены «Единого Трудового Братства» слушали лекции Барченко затаив дыхание. Они были подавлены мрачными предсказаниями грядущей катастрофы. Потоп уже был приведен в действие, и каждую минуту следовало ожидать цунами. А на что они могли надеяться?.. На крепкий корпус ковчега.

Глава 17. Завещание Великого Мастера

1

Консул Быстров был посвящен в некоторые детали грандиозной интриги, разворачивавшейся в сердце Азии. С января 1920 года и до конца 1924 года он служил секретарем и заместителем уполномоченного Наркомата иностранных дел в Средней Азии товарища Знаменского. Через его руки шла вся переписка, а там такое строчили… Настроение в Исполкоме Коминтерна, исходящие бумаги ОГПУ, шифрограммы штаба Туркестанского фронта, циркулярки и прочее— весь этот ворох бумаги переваривал секретарь. И не только переваривал, но и активно реализовывал идеи, участвовал в борьбе народных масс на Востоке. По просьбе Коминтерна Быстров и военный комиссар Ферганской области товарищ Болотников переправляли индийских коммунистов до реки Вохан, откуда их уже тайными тропами вели проводники до первых населенных пунктов британской колонии. Вообще тогда скучать не приходилось, тем более что великая мировая революция уже стучала в дверь своим тяжелым прикладом. А в Коминтерне видели этот процесс диалектически. Член исполкома Коминтерна товарищ Сен Катаяма, будучи проездом в столице Монголии Урге, говорил об этом с полпредом СССР Васильевым. «Идея воссоединения всех монгольских племен в одну самостоятельную федеративную республику, с ближайшим курсом на советизацию и с отдаленной перспективой вхождения в СССР, идея эта кажется товарищу Катаяма прекрасной идеей»[111].

Именно ради этого «великого восточного союза республик», который совместил бы в себе идеи коммунизма и буддизма, Рерих прошел пол-Азии и вот теперь оказался в Урумчи. «Его разговоры постоянно сводились к этому, причем он указывал, что среди буддистов идет большая работа по объединению монгол от Забайкалья до Хотана и Тибета в одну Великую Монголию»[112].

Девятнадцатого апреля 1926 года, в конце дня, когда вечерний сумрак опустился на крыши столицы Западного Китая Урумчи, генеральный консул СССР Александр Ефимович Быстров-Запольский при свете керосиновой лампы сделал запись в дневнике: «Сегодня приходил ко мне Рерих с женой и сыном. Рассказывал много интересного из своих путешествий. По их рассказам, они изучают буддизм, связаны с махатмами, очень часто получают от махатм директивы, что нужно делать. Между прочим, они заявили, что везут письма махатм на имя т.т. Чичерина и Сталина. Задачей махатм будто бы является объединение буддизма с коммунизмом и создание великого восточного союза республик. Среди тибетцев и индусов-буддистов ходит поверье (пророчество) о том, что освобождение их от иностранного ига придет именно из России от красных (Северная красная шамбала). Рерихи везут в Москву несколько пророчеств такого рода»[113].

Быстров уселся поудобней. Мечтательно посмотрел на портрет Ленина, висевший на стене, и только затем старательно вывел: «Из слов Рерихов можно понять, что их поездки по Индии, Тибету и Зап. Китаю — выполнение задач «махатм» и для выполнения задания махатм — они должны направиться в СССР, а потом якобы в Монголию, где они должны связаться с бежавшим из Тибета в Китай Таши-ламой (помощником Далай-ламы по духовной части) и вытащить его в Монголию, а уже оттуда двинуться духовным шествием для освобождения Тибета от ига англичан»[114].

Тайно или явно художник встречался с советскими дипломатами и другими функционерами почти каждый день вплоть до 12 мая. Англиканский миссионер, служивший в фирме «Фауст», мистер Этчес, любивший коротать вечера недалеко от сторожки Рериха, видел, как юрко проскакивали к художнику сотрудники советского консульства. Иногда Быстров посылал к художнику кого-нибудь из своих сослуживцев, как это было 20 апреля. «К вечеру пошел снег и в низинах, — писал Рерих, — и вся округа приняла зимний характер. Приходит Зенкевич. Говорит о темах, нам близких. Его странствия и приключения — это целое повествование»[115].

Товарищ Зенкевич — на самом деле драгоман генерального консульства А. Зинькевич — часто выполнял конфиденциальные просьбы резидента ОГПУ Быстрова. Не являлся исключением и тот визит.

2

Государственное Всесоюзное акционерное общество «Шерсть» было организовано из Всероссийского товарищества «Шерсть» на основании постановления от 16 марта 1922 года. Масштаб операций «Шерсти» расширялся постановлениями от 30 мая 1923 года и 10 сентября 1924 года. Основной капитал АО составлял 10 миллионов рублей. Начиная с 1922 года эта организация превращается в центральную заготовительную контору шерстеобрабатывающих фабрик, ведущую заготовки сырья как с помощью собственного аппарата, так и через местные организации на основе контрагентских договоров (Киршерсть, Туркшерсть, Бухшерсть, Казшерсть). До 1924 года АО оказывает сильнейшее влияние на рынок шерсти в СССР, ведя борьбу с частным капиталом — продуктом эпохи нэпа. К началу 30-х годов «Шерсть» превратится в монополиста и главного проводника оперативного регулирования сырьевого рынка. Особое место в деятельности общества занимали сопредельные с СССР страны Востока — Монголия, Западный Китай, Афганистан, Турция, Персия. По данным АО на 1924 год, из Синцзяна им было вывезено 75 тысяч пудов мытой шерсти. А в 1925 году эта цифра составила 207,9 тысяч пудов, что позволило считать вывоз сырья из Западного Китая занимающим первое место по отношению к другим странам Востока. И даже такой серьезный «специалист» в области мытой шерсти, как Я. Г Блюмкин, называл аппарат АО «одним из надежнейших»[116].

И действительно, роль «Шерсти» на Востоке по достоинству могли оценить только настоящие профессионалы. А такие были! Одним из них все в один голос называли Николая Ивановича Ивановского. В соответствии с постановлением Совета труда и обороны от 28 января 1925 года он был назначен правлением государственного Всесоюзного акционерного общества «Шерсть» директором его кульджинской конторы в Западном Китае. Район его деятельности составляли Кульджинский, Юлдузский, Бурталинский и Текеский округа Синцзяна. Веселый, отзывчивый начальник, строгий к нарушителям дисциплины и расхитителям народного добра, настоящий фанатик работы, он был одинаково любим как своими подчиненными, так и начальством. Да и как его было не любить, если ко многим своим положительным качествам, ко всем безусловным достоинствам Николай Иванович занимал еще один важный пост— он был уполномоченным Контрразведывательного отдела ОГПУ в Средней Азии[117]. Естественно, Николай Иванович не только любил ездить по своим округам, но и зорко следил за тем, что творилось в Западном Китае. Естественно, при таком начальнике все сотрудники аппарата Кульджинского филиала АО были не просто надежными людьми, а очень надежными. Что же касается других контор «Шерсти» на территории Синцзяна, то, учитывая звание кульджинского директора, они координировали с ним все свои действия.

Еще 2 апреля в Чугучак пришла телеграммой из Москвы трехдневная виза для экспедиции. Формально посыльный с телеграммой мог спокойно за сутки добраться до Урумчи, вручить ее адресату, который за оставшиеся два дня вполне достиг бы границы СССР. Однако местный китайский чиновник задержал ее аж до 2 мая и только тогда, уже просроченную, вручил советскому консулу в Чугучаке Кириллову. Тот передал ее уполномоченному акционерного общества «Шерсть» Князеву. Князеву пришлось спешно послать в Урумчи надежных сотрудников — Злоказова и Стрельцова. 3 мая они привезли просроченный документ Быстрову. Вечером того же дня Генеральный консул передал Рериху известие о получении визы и о том, что она, к сожалению, просрочена.

Однако художнику не следовало отчаиваться, тем более что он имел дело с человеком, кровно заинтересованным в том, чтобы Рерих попал в СССР. И вот 8 мая 1926 года в Урумчи, не без редактуры Блюмкина, художник пишет свое завещание.


«Настоящим завещаю все мое имущество, картины, литературные права, как и шеры американских корпораций, в пожизненное пользование жене моей Елене Ивановне Рерих. После же ея все указанное имущество завещаю Всесоюзной Коммунистической партии. Единственная просьба, чтобы предметам искусства было дано должное место, соответствующее высоким задачам коммунизма. Этим завещанием отменяются все ранее написанные. Прошу товарища Г В. Чичерина, И. В. Сталина и А. Е. Быстрова, или кого они укажут, распорядиться настоящим завещанием.

Художник Николай Рерих

Собственноручная подпись художника Николая Рериха совершена в нашем присутствии.

Драгоман генерального консульства СССР в Урумчи А. Зинькевич.

Делопроизводитель генерального консульства в Урумчи 3. Яковлева.

Настоящее завещание художника Николая Рериха явлено в генеральном консульстве СССР в Урумчи 8 мая 1926 года и записано в книгу духовных завещаний под № 1.

Консульский сбор по ст. 13 в сумме 17 лан 64 фына и 10 проц., т. е. 1 лан 76 фын в пользу РОКК, а всего девятнадцать лан 40 фын (19 лан 40 фын) взысканы по квитанции № 108.

Секретарь Генерального Консульства СССР в Урумчи П. Плотников»[118].


Этот удивительный документ адресован компартии, а если быть более точным, ее ЦК, чьим непосредственным представителем является политкомиссар экспедиции Блюмкин, сотрудник Спецотдела, подчиненного опять же ЦК. Любопытно и то, что одним из душеприказчиков Рериха, помимо Чичерина и Сталина, упомянут резидент ОГПУ Быстров. А секретарь Плотников, фиксирующий документ, находится в непосредственном подчинении Быстрова и также является сотрудником резидентуры. (Донесения, подписанные Быстровым и Плотниковым, хранятся в Российском государственном военном архиве.)[119].

Кроме того, была достигнута договоренность о том, что через 10 лет (включая в них 1926 год) Рерихи вернутся в СССР с результатами различных исследований. Речь шла о 1935 годе.

Завещание было составлено в трех экземплярах. Один из них остался у Рериха. Судьба двух других необычайно любопытна.

Седьмого сентября 1926 года Быстров переслал их заместителю председателя ОГПУ, начальнику Иностранного отдела (ИНО) Трилиссеру. Один экземпляр начальник ИНО оставил в отделе, а второй переслал «Буддисту» в Нью-Йорк. Вместе с инструкцией на случай непредвиденных обстоятельств— деньги ведь под экспедицию давались нешуточные.

3

Восьмого мая 1926 года генеральный консул Быстров сделал в дипломатическом дневнике запись: «Выехал в Москву художник Рерих с женой, сыном, тибетским ламой и мальчиком-тибетцем»[120].

Но в действительности Рерих по-прежнему оставался в Урумчи и пытался получить заветную визу до Пекина, где ему предстояла встреча с Панчен-ламой или его доверенными.

Ян Цзесин — генерал-губернатор Синцзяна — с подозрением относился ко всем без исключения экспедициям, пересекавшим его провинцию. Высокий китайский чиновник был инициатором всех проблем экспедиции в Хотане и Карашаре. У него были причины сомневаться в научном характере каравана. А когда экспедиция все же пробилась в Урумчи — столицу Синцзяна, она стала мозолить губернаторские глаза.

Ян Цзесин провел несколько консультаций по этому поводу с Фанем — комиссаром по иностранным делам. Оба они сошлись на том, что дальнейшее движение на восток по территории Китая для экспедиции невозможно и вредно. Если бы караван отправился в этом направлении, он бы достиг расположения войск, посланных генерал-губернатором в район городка Хами. Там они сдерживали отряды Фын Юйсяна, китайского маршала, который собирался подчинить Синцзян гоминьдановскому правительству. В общем, о таком продвижении не могло быть и речи, внушал Фань генерал-губернатору Яну. Единственно возможный для этих иностранцев путь на Пекин пролегал через территорию СССР и конкретно по транссибирской магистрали, а там по КВЖД в направлении китайской столицы. Фань убедил своего начальника не задерживать караван. Более того, он согласился с тем, что экспедиции следует выдать паспорта до Пекина, чтобы как можно скорее избавить провинцию от назойливых путешественников. И конечно же их следовало быстрее препроводить, разумеется «под охраной», к советской границе через заставу Чугучак.

Тринадцатого мая, во время званого обеда в своей резиденции, генерал-губернатор сообщил приглашенному Рериху о выдаче необходимого документа. И действительно, на следующий день ведомство комиссара по иностранным делам вручило Рериху огромный свиток — в человеческий рост. В нем описывалось все снаряжение экспедиции, действия персонала, излагались все художественные и научные задачи каравана. В тот же день Рерих пришел с этим документом в советское консульство к Быстрову, где на пекинский паспорт ему была поставлена советская виза — художник не имел ни американского гражданского, ни советского гражданского паспорта. Вручение последнего привело бы в случае его обнаружения китайскими властями или английской разведкой к самым роковым последствиям для экспедиции. Хотя Быстров и имел право на выдачу такого документа и занимался репатриацией русских беженцев в СССР и переходом их в советское подданство.

Естественно, консул не отметил визит Рериха в своем дипломатическом дневнике. Тем более он уже сообщал об отъезде художника 8 мая. Но в книге «Алтай — Гималаи» Николай Константинович проговорился о русской визе на китайском паспорте[121]. В паспорт была вклеена и фотография всех основных членов каравана[122]. 16 мая караван наконец покинул Урумчи и устремился к границе СССР.

Двадцать седьмого мая недалеко от пограничной заставы Куузень экспедиция была остановлена китайскими таможенниками и подверглась дополнительной проверке и досмотру. Один из чиновников очень въедливо расспрашивал путешественников и разглядывал их паспорта. Уже позже Рерих обнаружил, что во время этой остановки были выкрадены кое-какие документы экспедиции. Некоторое время спустя их уже изучали сотрудники британских спецслужб[123].

Глава 18. Мистическая Москва

1

На одной из тихих аллей в Мемориальном комплексе в Горках находится скульптурная композиция Сергея Меркурова «Смерть вождя». Она выполнена из цельного куска гранита. Меркуров работал над композицией в течение двадцати лет: с 1927 по 1947 год. Идея создания этого памятника родилась у него в конце января 1924 года, когда художник был приглашен для снятия посмертной маски с покойного Ленина. Общая композиция задумывалась на основе числовых отношений минорной гаммы. Композитор Глиэр, увидев скульптурную группу, воскликнул: «Я слышу звуки похоронного марша».

Памятник легко обозревается со всех сторон. Но мало кому в голову пришло бы взглянуть на него сверху. Если это сделать, то невольно заметишь одну фантастическую деталь — вождь мирового пролетариата изображен здесь не в традиционном пиджаке, а в буддийской тоге. Памятник Ленину преподносится Меркуровым как буквальная цитата из привезенного в 1926 году Рерихом «Письма гималайских махатм». В нем духовные вожди Азии впервые называют Ленина махатмой. Но для того чтобы понять рождение каменной цитаты, перенесемся в 1924 год и вспомним об одном необычном человеке, которого скульптор Меркуров прекрасно знал.

2

Двадцать первого января 1924 года скульптор Сергей Меркуров засиделся в своей студии до вечера. За окном разыгралась пурга, скрипели, покачиваясь, ели. В печи потрескивали поленья. Мастерская находилась в Измайловском парке, рядом со зверинцем. В тот день Меркуров вспомнил о своем двоюродном брате— Георгии Гурджиеве и о детстве, проведенном в Александрополе.

Легенда, жившая в роду Меркуровых, утверждала, что их предки принадлежали к древнему царскому роду Палеологов, управлявших некогда Византийской империей. Однажды, когда государь Александр III совершал поездку по кавказским владениям империи и проезжал мимо Александрополя, он пригласил в свой поезд старшего брата Меркурова. Царь подал ему руку и даже обнял. Для непосвященных такая сцена могла бы показаться странной. Однако Александр III лаконично объяснил суть своей монаршей милости: «Я рад пожать руку представителю древнего рода Палеологов».

Меркуров вспомнил, что дядя — отец Гурджиева — почему-то считал, будто в Карсе под видом простого плотника живет Христос. Во время Первой мировой войны, когда стало известно о захвате города турецкой армией, грек пережил это сообщение как личную трагедию. Его охватила уверенность, что турецкая солдатня тайно распяла Иисуса во время резни. Меркуров перечитывал пожелтевшие бумаги из лежавшей на книжном стеллаже синей папки, принадлежавшей брату. Это были записки, посвященные восточному мистицизму, сделанные Гурджиевым еще до эмиграции. Они касались духовной практики и самопознания. Кроме них, в папке лежал и дневник Петрова, ученика Гурджиева. Инженер из Грозного входил в тайное общество «Единое Трудовое Содружество», образованное его наставником в 1918 году на Кавказе. В дневнике цитировались рассуждения об облагораживающем значении физического труда и описывались изнурительные упражнения, которые Георгий Иванович Гурджиев предписывал членам ЕТС летом 1918 года в Майкопе и Ессентуках. Это были утомительные занятия по рытью ям и траншей. О документах «Единого Трудового Содружества» Гурджиева Меркуров вспомнил не случайно. Несколько дней назад ему позвонил старый петербургский знакомый — Петр Шандаровский, юрист, бывший член ЕТС, до революции состоявший в розенкрейцеровской ложе 1-го капитула. Он был свидетелем рождения тайного общества, когда работал в Ессентуках секретарем Совета рабочих и солдатских депутатов. Шандаровского интересовали бумаги Георгия Ивановича, кроме того, он вскользь упомянул о желании встретиться с Сергеем Дмитриевичем и, когда получил согласие, предложил привести с собой Александра Барченко. Меркуров не был против свидания со старыми знакомыми, и если их интересует ЕТС и миссия его родственника, он с радостью поделится с ними крохами, окольными путями попавшими к скульптору. Еще с дореволюционных времен он сохранил интерес к тайнам психики и оккультизму, тем любопытней для него была предстоящая встреча с таким авторитетом, как Барченко. Теперь, ожидая давнишних друзей, Меркуров в тиши перебирал старые бумаги.

Его воспоминания и тихий ход зимнего вечера прервал телефонный звонок. Из трубки донесся знакомый голос человека, с которым он сблизился в последние годы. Тот звонил почему-то из Моссовета.

— Что делаешь?

— Работаю.

— Что так поздно?

— Какое «поздно», ведь только восемь часов.

— А ты будешь все время в мастерской? — поинтересовался знакомый Меркурова.

— Что прикажешь, в такой мороз и пургу в лес идти?

— Ну прости! Работай!

Звонивший был начальником Спецотдела ОГПУ Глебом Бокием. Его голос вновь прозвучал в трубке через час. Теперь начальник Спецотдела интересовался материалами, необходимыми для снятия посмертной маски. Меркуров отбарабанил: «Четыре кило гипса, немного стеариновой мази, метр суровых ниток…»

Сергей Дмитриевич и раньше выполнял подобные заказы: снимал маски с католикоса Армении и Льва Толстого, затем Якова Свердлова и других почивших до времени коммунистических вождей. Но теперь он понял — случилось нечто экстраординарное, Бокий не тот человек, который будет попусту трезвонить.

В десять вечера у дверей студии остановился служебный автомобиль ОГПУ А еще через несколько часов Меркуров был в Горках. Здесь у ворот его проницательно оглядели охранники, а их начальник кому-то сказал по местному телефону: «Приехал Меркуров». В усадьбе Сергея Дмитриевича провели в одну из комнат, где, к своему ужасу, гость обнаружил лежащего на столе Ленина. Болезнь вождя, его прогрессирующее безумие— все это являлось государственной тайной, а всеми тайнами в СССР руководил Глеб Иванович Бокий. Вот почему он и названивал в неурочный час. Связывался с Меркуровым он, оказывается, по поручению Льва Каменева и ЦК партии.

Сергей Дмитриевич вспомнил, как еще вчера он, спросив о здоровье Ильича у члена Реввоенсовета республики товарища Склянского, получил ответ, что Ленин ездил на охоту. Обычная ложь должна была скрыть действительное положение дел и сохранить тяжелое состояние вождя в тайне. Материалы для снятия посмертной маски были уже приготовлены. И через много лет Меркуров помнил ту ночь: «Подхожу к Владимиру Ильичу, хочу поправить голову— склонить немного набок. Беру ее осторожно с двух сторон; пальцы просовываю за уши, к затылку, что бы удобнее взять за шею, шея и затылок еще теплые. Ильич лежит на тюфяке и подушке. Но что же это такое!? Пульсируют сонные артерии! Не может быть! Артерии пульсируют! У меня странное сердцебиение. Отнимаю руки. Прошу увести Надежду Константиновну.

Спрашиваю у присутствующего товарища, кто констатировал смерть.

— Врачи.

— А сейчас есть ли кто-нибудь из них?

— А что случилось?

— Позовите мне кого-нибудь.

Приходит.

— Товарищ, у Владимира Ильича пульсирует сонная артерия, вот здесь, ниже уха.

Товарищ нащупывает. Потом берет мою руку, откидывает край тюфяка от стола и кладет мои пальцы на холодный стол. Сильно пульсируют мои пальцы.

— Товарищ, нельзя так волноваться— пульсирует не сонная артерия, а ваши пальцы. Будьте спокойны. Сейчас вы делаете очень ответственную работу»[124].

В июне 1926 года все это вспомнилось отчетливо. И был повод — на столе в студии Меркурова лежала копия «Письма махатм», привезенного Николаем Рерихом из Индии и адресованного Чичерину и Сталину.

«На Гималаях мы знаем совершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков наживы. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлющей материи. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед красотой. Вы принесли детям всю мощь космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения домов общего Блага!

Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, так же как мы признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам всю нашу мощь, утверждая Единение Азии! Знаем, многие построения свершатся в годах 28–31—36. Привет Вам, ищущим Общего Блага!»[125].

Рерих приехал в мастерскую на «Паккарде», выделенном ОГПУ. Он сообщил, что привез в Москву ларец с гималайской землей, которую по поручению мудрецов Индии махатм уполномочен был возложить «На могилу брата нашего махатмы Ленина».

Они еще долго сидели за столом и вспоминали минувшее.

3

Рерих прибыл в Москву 13 июня, утренним поездом Новосибирск— Москва. Состав остановился на Казанском вокзале. Как только Рерих и Блюмкин покинули вагон, к ним подскочил сотрудник Оперативного отдела ОГПУ и предложил проследовать в машины, ожидавшие их у фасада здания вокзала. Один из автомобилей должен был доставить Рериха и Блюмкина на Лубянку, а второй отвезти Елену Ивановну и Юрия в «Метрополь», где располагались гостевые номера НКИД.

Автомобиль с ветерком пронес их по Мясницкой и, не доезжая Лубянской площади, нырнул в Фуркасовский переулок. Предстояло сделать массу визитов: побывать у Бокия, затем их ждали Трилиссер, Ягода, Чичерин (ему письмо махатм) и на «десерт» — вечер у Луначарского. Назавтра Блюмкин предлагал Николаю Константиновичу поехать на его (Блюмкина) официальную работу в Наркомторг и потолковать с Каменевым.

На Лубянке Рериха приняли тепло. Он, как известно, посещал во время своего пребывания в Москве ОГПУшных начальников. Трилиссер «даже консультировался у него по поводу выдвигавшейся Барченко теории Шамбалы и его планов в связи с религиозно-политическим центром», — вспоминал впоследствии шеф Спецотдела Бокий[126]. Он познакомил художника и с Александром Васильевичем Барченко и результатами его опытов с N-лучами.

В разговоре с Рерихом Барченко упомянул о монахе Круглове, приходившем в Москву из Костромы с двумя деревянными столбиками, на которых были начертаны тибетские идеограммы. На них сообщались истины древней науки, сосредоточенной в Шамбале. Стелы были сфотографированы Барченко. Рассказал он также о своей встрече в Костроме с главой мистической секты голбешников, совершавших путешествия в Гималаи. Учитель Круглова принес в костромские дебри тайное знание из Тибета. В него входило учение о Солнце и связанная с ним система развития способностей человеческого организма. Монахи-юродивые, возглавляемые Никитиным, жили в лесу и крайне редко появлялись на людях в городах. Связь с внешним миром их вождь Никитин поддерживал- через своих родственников, живших в Костроме, или через Круглова, исполнявшего роль посланника. Благодаря ему Барченко встретился с мистической общиной и на протяжении года получал тайное знание, которое условно называл «древней наукой». Той самой древней наукой, какую хранили в своих святилищах лапландские колдуны, той самой мудростью, доступной лишь немногим тибетским ламам и восточным дервишам.

Костромским голбешникам удалось восстановить связь с серединными районами Азии и создать очаг «древней науки» в России. К сожалению, в 1925 году Никитин, по сообщению Барченко, умер, но его ученики продолжали хранить сокровенное учение. И даже показали ему старинную, нарисованную от руки карту и записи, сделанные покойным во время его паломничества в монастырь одной из гималайских общин.

Под впечатлением от услышанного Николай Константинович обмолвился о своем намерении в ближайшее время отправиться на Алтай, где проходила одна из тайных троп голбешников. По инструкции ОГПУ Рериху следовало сообщать своим знакомым о другой стране, которая не вызовет подозрений у собеседников — об Абиссинии. Но он не сдержался — услышанное его просто ошеломило. Теперь Николаю Константиновичу стало ясно, о каком потаенном месте сообщалось в секретных трудах розенкрейцеров и тамплиеров. И все же Барченко еще раз удивил Рериха, когда поведал ему о «Едином Трудовом Братстве» и тех высоких лицах из ЦК партии и правительства СССР, которые его патронировали.

История с костромскими монахами не выходила у Рериха из головы, и он вкратце пересказал ее на одной из страниц книги «Шамбала»[127].

Вечером 14 июня Блюмкин тяжело поднимался по лестнице дома в Денежном переулке. За ним шел Рерих. Они добрались до пятого этажа, тут на лестничной клетке Яков указал на левую дверь и сказал: «Это моя квартира, а соседняя Анатолия Васильевича». На крашенной суриком двери висела белая эмалированная табличка: «А. В. Луначарский. Народный комиссар по просвещению. Дома по делам не принимает. Все заявления направлять в секретариат Наркомпроса. Чистые пруды, 6».

На квартире у Луначарского было много народа. Присутствовали все Сац— Наталья, Татьяна и Игорь — секретарь Наркомпроса. Были и ребята Менжинского, дежурившие в предбаннике. Работала прослушивающая аппаратура. Но у всех остались светлые воспоминания. А Розанель рассказывала потом, как «с Рерихом было интересно и одновременно жутко, как сидел у них в гостиной этот недобрый колдун с длинной седой бородой, слегка раскосый, похожий на неподвижного китайского мандарина».

На следующий день в бывшем Морозовском особняке их ждала жена Льва Борисовича Каменева, она же сестра Троцкого, Софья Давидовна, глава Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС), и вопрос с ней предстояло решить архиважный, ведь Рериху суждено было стать первым организатором продажи картин из Эрмитажа в Америке. Ему же поручалась организация сбыта икон. На встрече присутствовал сам Лев Борисович.

Когда Рерихи уже попрощались с гостями, Блюмкин на минуту задержался и подошел к Каменевым, желая узнать их мнение.

Софья Давидовна была в восторге от встречи: «Положительно, он знает нечто такое, чего мы не знаем».

— Верно, он так и останется Владыкой Востока, — поддержал ее муж[128].

Рерих действительно знал «нечто такое». В те же дни в Горном отделе Совнаркома у товарища Свердлова[129] появилась чета американцев Лихтманбв, сотрудников Музея Рериха в Нью-Йорке, приехавших в Москву для встречи с художником. Американцы обсуждали в советском учреждении геологическую экспедицию на Алтай[130]. Эта партия должна была отправиться для изучения района в августе месяце в рамках договоренности с золотодобывающим Акционерным обществом «Лена Гулд филдс», которое, в соответствии с договором от 1925 года, предполагало начать горные разработки на Алтае. С экспедицией посылался уполномоченный инженер-изыскатель.

Впрочем, с точки зрения грядущей операции все выглядело как нельзя кстати.

4

Пока был жив Дзержинский, была жива и идея экспедиции в Шамбалу. После интриги Трилиссера, Ягоды и Чичерина летом 1925 года Феликс Эдмундович повел активную атаку против заговора зампредов. Дзержинский заявил Бокию, что уж в этом году экспедиция состоится во что бы то ни стало. Так бы оно и случилось, но 20 июля 1926 года после выступления на пленуме ЦК «железный Феликс» скончался от инфаркта. Такой исход событий похоронил надежды начальника Спецотдела. И хотя место главы ОГПУ занял нейтральный Менжинский— он был фигурой мягкой, внушаемой и не посвященной в тайны экспедиции. Истинную власть узурпировали зампреды. А они «в гробу видели» Бокия и его экспедицию.

После некоторых размышлений и попыток «пробить» экспедицию в новых условиях начальник Спецотдела сообщил Барченко, что, по всей видимости, теперь от их идеи действительно придется отказаться. Но он смог бы профинансировать любую экспедицию ученого в пределах СССР. Например, на Алтай, в интересующие Александра Васильевича районы. Барченко влекли те секретные трассы, которыми, по словам патриарха голбешников Никитина, пользовался он и его монахи во время путешествий к мистической территории.

Эта экспедиция состоялась летом. Помимо общих сведений о тайной «тропе голбешников» он успел познакомиться с несколькими местными алтайскими колдунами. Они поразили Александра Васильевича своими магическими возможностями, связанными с воздействиями на погоду и практикой гипнотических состояний. Экспедиция имела кратковременный характер, после чего Барченко вернулся в Москву. Он рассказал о своих наблюдениях и находках членам «Единого Трудового Братства» Бокию и начальнику Орграспредотдела ЦК Москвину. С их ведома и при поддержке он выехал для встречи с ленинградским отделением ЕТБ.

В Ленинграде с ним произошло экстраординарное событие — на квартиру к члену братства Кондиайну, где остановился Александр Васильевич, неожиданно явились Рикс, Отто и прибывший из столицы Блюмкин. Яков был в состоянии бешенства. Он орал на Барченко, что ученый не имеет права разъезжать по стране и предпринимать экспедиции на Восток, без его, Блюмкина, санкции, что тот должен всецело и полностью подчиняться его контролю в своей исследовательской работе, иначе он пустит его «в мясорубку». «Его» — это значило его, его жену и его детей. «И помни, — истерично орал Блюмкин, — нам ничего не стоит уничтожить тебя. И если ты рассчитываешь на покровительство Бокия — то зря. И он и Агранов уже в наших руках. Благодаря тому, что мы знаем об их связях с масонами с дореволюционных времен, мы имеем силу воздействовать на них. Потому что, если эта информация всплывет где-то наверху— им конец. Но сейчас Бокий еще может пригодиться Блюмкину, Риксу, Отто и еще кое-кому». Главная ценность начальника Спецотдела заключалась, по мнению Блюмкина, только в том, что у того есть «Черная книга», «где собраны компрометирующие материалы на руководящих работников», и это «дает им в руки неограниченную возможность». Суперагент почему-то считал, что Бокий отдаст им «Черную книгу» в момент «X». Глеб Иванович действительно в силу специфики своего положения и по прямому указанию Ленина собирал материалы обо всех высших советских чиновниках — их личная жизнь также была государственной тайной— но эта тайна хранилась на одной из полок Спецотдела.

Глава 19. Бегство «Бога» — 2

1

Бог, покинувший Лхасу и обнаруживший, по словам тибетского революционера Нага Навена, «оппозицию Далай-ламе», долгое время скитался по дорогам Азии в поисках пристанища. После встречи с Рерихом на шоссе и скоротечного пребывания на территории Британской Индии он покинул колонию и устремился через провинции Тибета на север своей страны. Временным пристанищем живой «Бог» избрал священный для буддистов монастырь Гумбун, где, по преданию, закопана пуповина реформатора Цзонхавы.

Для английской разведки побег Таши-ламы стал полной неожиданностью. Подполковник Бейли срочно выехал для консультаций в Лхасу, но ничего толком выяснить не смог. Он узнал только, что бегство было спровоцировано убийством родственников Таши-ламы неизвестными людьми, что, по-видимому, к этому могли иметь отношение большевики. Но теперь, когда живой «Бог» оказался недалеко от территории Красной Монголии и Китая, его скорое возвращение выглядело уже нежелательным и могло принести еще больше хлопот.

Жрецу была уготована роль козырной карты, которую по очереди будут разыгрывать большевики и японцы: одни — для создания коммунистической федерации, другие — для желтой сверхдержавы.

Вместе с Таши-ламой в Гумбуне находилась часть свиты и охрана в триста сабель. Святой пребывал в полной растерянности и не представлял, что делать дальше. В монастыре он давал богомольцам посвящение в мистический культ Дюнхор и пророчествовал о наступлении времени Шамбалы. Среди множества паломников, стекавшихся в Гумбун, были весьма «экзотические» персонажи. В специальной советской сводке упоминалось, что именно в этом монастыре «проживает видный японский монах, который, очевидно, свои занятия там не ограничивает исключительно религиозными церемониями»[131]. Разведывательный отдел японского Генерального штаба имел разветвленную сеть агентуры не только в Гумбуне, но и на территории Народной Монголии. В монастыре Гандан, недалеко от Урги, находился сотрудник японского Генштаба полковник Томиэ Сато[132]. Дни он проводил в молитвах, так как выдавал себя за монаха. Сато блестяще говорил по-монгольски и тибетски. Время от времени монах-полковник совершал паломничества в контролируемый китайским генералом Чжао Цзолином город Дайрен. Здесь, под крышей конторы Южно-Маньчжурской железной дороги, располагалась база японской агентуры. Иногда тропы разведчика пролегали значительно южнее и выводили к священному монастырю Гумбун, где находились Таши-лама и японский монах — сослуживец полковника Сато, о котором сообщалось в советской разведсводке.

Первые месяцы пребывания «Бога» в монастыре были окружены тайной. Но такое положение не могло сохраняться бесконечно долго, и в конце апреля 1924 года секретарь и посол Таши-ламы— Лубсан прибыл в Пекин для установления контактов с китайским правительством и выяснения возможности переезда бога в столицу. Советская разведка заранее знала об этом намерении Таши-ламы и собиралась изменить маршрут «Бога», направив его караван в столицу Красной Монголии. С этой целью Агван Доржиев вступил с ним в переписку и вскоре спешно выехал с территории Монголии в направлении Пекина, предполагая перехватить Таши-ламу на Колганском тракте[133]. Но «Бог» не решился покинуть Гумбун, и хотя Доржиев ради такой возможности рискнул добраться до Пекина, план осуществить не удалось. В столице Китая он встретил нескольких тибетцев из миссии Ловсана и передал им конфиденциальное послание «Богу»[134].

2

В начале 1925 года многие китайские газеты сообщили о прибытии в Пекин жреца из Тибета. В передовицах подробно описывался маршрут следования и торжественная встреча его поезда представительной делегацией высших китайских чиновников. К приезду святого был приготовлен специальный лимузин желтого цвета с салоном, обитым золотым шелком. Под резиденцию для Таши-ламы отводился бывший императорский дворец, расположенный на Инхайском острове. Это вскоре породило слух, будто великий тибетский жрец объявлен императором. К Таши-ламе устремились за благословениями правоверные буддисты из монгольских степей, с нагорий Тибета и провинций Поднебесной. В числе прочих паломников к Таши-ламе попали и двести богомольцев из Внутренней Монголии. Это паломничество было спланировано представителем Коминтерна, гражданином СССР А. И. Ошировым, одним из организаторов Народной Революционной партии Внутренней Монголии. При его поддержке в мае 1925 года была проведена демонстрация богомольцев на улицах Пекина[135].

В те же самые дни, когда столица Китая бурлила всевозможными митингами, туда прибыл раджа Махендра Пратап. Он предполагал проникнуть в Тибет с севера при поддержке китайской или японской разведки. 30 июня он выступил на антиимпериалистическом митинге вместе с вдовой Сунь Ятсена и стоял с ней на одной трибуне. Митинг проходил недалеко от бывшего императорского дворца, где расположился Таши-лама. Пратап приложил все усилия, чтобы встретиться с ним, и смог добиться аудиенции.

«Он принял меня с огромным удовольствием. Я подарил ему один из двух, золотом отделанных, мечей, полученных мной в сикхских храмах в Америке. Он также подарил мне ценную китайскую вазу, подписанную фотографию вместе с традиционным тибетским шарфом. Он высоко оценил мой план посещения Тибета, хотя думал, что это довольно опасно»[136]. Пратап не ограничился только благословением Таши-ламы и его напутствиями. Уже 2 июля раджа проинформировал о своем разговоре с тибетским жрецом сотрудника ОГПУ Мусина, а тот свое начальство: «Он дальше сообщил, что уже нанес визит Баньчэнь-ламе (Таши-лама. — О. Ш.) в Пекине, который также обратил его внимание на предстоящий риск, но указал, что фактически сейчас в Тибете английских отрядов и вообще англичан не имеется. По приезде в Лхасу он собирается первым делом, конечно, иметь разговор с Далай-ламой и влиять на него в антианглийском смысле»[137].

Результатом этого разговора стало приглашение Пратапа в Советское посольство для беседы со Львом Караханом. Глава советской миссии устроил для него роскошный ленч и «сделал еще кое-что, что было больше чем сотня обедов», вспоминал сикхский террорист, намекая на полученные от него деньги. Кроме того, Карахан решился посвятить индуса в некоторые нюансы советско-тибетских отношений и даже показал Пратапу письмо от Далай-ламы, переданное с помощью агентов ОГПУ «Он долго объяснял мне ситуацию в Тибете. Я был очень благодарен ему»[138].

Вскоре еще один человек заинтересовался миссией Пратапа в Тибете, о чем раджа также упоминает в своей автобиографии: «Мистер Лин Чанг Минг, несмотря на свои консервативные взгляды, лично мне изъявил дружеское расположение, которое он уже раньше публично выражал мне во время моего визита в Пекин в 1923 году. Он помог мне встретиться с генералом Фын Юйсяном»[139].

Пратап провел консультации с тремя сторонами, кровно заинтересованными в подготовке к военному походу на Лхасу, знаменами которого станут Шамбала и Таши-лама.

В Тибете раджа так и не смог проникнуть в столицу горной страны и встретиться с Далай-ламой. Британская разведка блокировала его продвижение, и он был вынужден довольствоваться встречей с правителем провинции Кхам, сторонником Таши-ламы, ламой Пхабха-ла.

Но не Пратапу и не коминтерновцу Оширову суждено было сыграть главную роль в великой интриге. Таким человеком стал приближенный к Таши-ламе Лубсон Доржи, он же Халцзан Доржи (то есть Лысый Доржи), он же тот самый Лубсан, с которым стремился встретиться Доржиев на Калганском тракте.

Лысый Доржи тайно от своего господина ездил в столицу Красной Монголии Ургу и встречался там не только с монахами, но и с сотрудниками ОГПУ, обговаривая возможный приезд туда великого ламы и военный поход на Лхасу, который тот мог бы возглавить. Эти встречи агента не были тайной для Далай-ламы и английской разведки: «Далай-лама инструктировал своих представителей в Китае время от времени, чтобы выяснить, какие отношения были между Панченом и советским правительством во Внешней Монголии, которая является самой большой частью Монголии и находится под советским контролем, так как Панчен имел агента в Урге, столице Внешней Монголии. Тибетское правительство думало, что этот агент работает в тесном контакте с советскими, хотя последние были заклятыми врагами всех религий, включая буддийскую», — писал дипломат и английский разведчик Чарльз Белл в своей книге «Портрет Далай-ламы»[140].

Лысый Доржи и Панкратов, советский разведчик, а в тот момент переводчик посольства СССР в Китае, имевший широкие связи с китайским маршалом Фыном, поддерживавшимся СССР, подготовили встречу Таши-ламы, гоминьдановцев и «американца» Рериха, которая намечалась на конец августа 1926 года в Пекине. В курсе всех нюансов этого союза находился посол СССР в Пекине Лев Карахан и военный атташе командарм Егоров.

Глава 20. Тайна тайн

Двадцать второго июля 1926 года, в день похорон Дзержинского, экспедиция Рериха покинула столицу СССР. По дороге в Сибирь предприятие чуть не закончилось трагически. Состав, шедший перед пассажирским поездом, в котором ехали участники экспедиции, сошел с рельсов. Это произошло в районе Новосибирска. Местные власти, подозревая диверсию, тут же арестовали и отправили в лагеря семь тысяч человек, представителей бывших эксплуататорских классов, сделав их всех заложниками. На этом расследование завершилось.

Через четыре дня участники похода прибыли в Новосибирск и по Оби на пароходе добрались к 29 июля до Барнаула. С внешней, формальной стороны экспедиция, выехавшая в район Верхнего Уймона, вела себя вполне логично — ученые ходили в горы, собирали камни, старик Рерих рисовал картины и делал какие-то записи. Вела дневник и его супруга Елена Ивановна. 5 июля, еще в Москве, она внесла в него следующую заметку: «Можно ручаться относительно успеха Таши-ламы, но необходимо выдвинуть претворение буддизма в ленинизм. Сумейте найти нужную ноту с монгольским правительством. Нужно горами двигать. Но нетрудно похвалить молодую страну. Действуйте прежде всего, все для действия 17-го. Старайтесь успеть»[141].

Искали московские пришельцы и какую-то старую китайскую дорогу, якобы проходившую мимо горы Белухи, — это путь по правой стороне реки Латунь, через Кочурлу. Как вдруг Рерих на несколько дней исчез или, как говорят, «ушел в Шамбалу». Это произошло между 17 и 24 августа. Что же случилось в действительности?

Еще в Москве Рерих был обнаружен сотрудниками Интеллидженс Сервис. Временный поверенный в делах британской миссии в Москве сообщал в Форин Офис о визите Рериха в столицу СССР и о его намерении отправиться в Монголию и Тибет[142].

Консул Британии в Кашгаре майор Гиллан также доносил в метрополию и в Индию сведения, подтверждающие эту информацию, и о большевистских симпатиях Рериха, цитируя одного из сотрудников экспедиции: «По словам слуги, его бывший хозяин в течение нескольких дней находился в Москве и, кажется, был с Советами в хороших отношениях»[143].

Был выбран план научной экспедиции на Алтай. В этих условиях, считали в Спецотделе, будет легче оторваться от британских конфидентов, легко скрыться и выполнить важное задание.

Что же это было за предприятие и какую дорогу искал Рерих на склонах Белухи? И к чему относится повторяемое в дневнике Е. И. Рерих напоминание о магической дате— 17-м числе? «17 августа. Явите память о семнадцатом числе, данном в Москве. Сегодня видели Белуху и долину города»[144].

Рано утром 17 августа экспедиция состоявшая из Н. Рериха, Ю. Рериха, Рамзаны и местного проводника, удалилась от своего базового лагеря в деревне Верхний Уймон и, преодолев несколько километров тайги верхом на лошадях, вышла к горе Белухе и спустилась к Чуйскому тракту, уходившему в Монголию. Здесь их уже ждали три автомобиля марки «Додж» с сотрудниками ОГПУ и Торгово-Промышленного автотранспортного акционерного общества, в чью задачу входило доставить пассажиров в Пекин.

Об этом таинственном путешествии Рерих вскользь упоминает в главе «Алтай» дневника «Алтай— Гималаи»: «На пути из Улясутая в Кобдо выскочили какие-то дикие люди в мехах и кидали камнями в машину»[145]. Кобдо далеко от Алтая и Белухи — в 917 километрах. Это уже территория Монголии, а не СССР. Далее дается еще более показательная информация: «Чуйский тракт делается моторным до самого Кобдо. Уже можно от Пекина на «Додже» доехать до самого Урумчи…»[146]. Действительно, в Улясутае, где Рерих находился в момент исчезновения, Чуйский тракт переходит в Калганский, и уже по прямой можно было добраться до Пекина, который и был целью моторной экспедиции и который Николай Константинович описал в дневнике: «По пути в Маньчжурию из скалы течет в пустыню минеральное масло. И такие магнитные места, что даже машина замедляет ход»[147]. По степной накатанной дороге на новых «Доджах» они стремительно преодолели расстояние в две тысячи километров. Гнали по 15–17 часов в сутки. Автомобили выжимали пятьдесят километров в час. В столицу Китая они попали 20 августа[148]. Здесь художник принял участие в секретных трехсторонних переговорах, которые вели представители Таши-ламы, левые гоминьдановцы и «американцы» Рерихи.

Переговоры проходили в одном из столичных буддийских монастырей. Координация осуществлялась через пекинскую резидентуру ОГПУ. Но посол СССР Лев Карахан и военный атташе в Пекине командарм Александр Егоров были в курсе происходящего, последний даже имел с Рерихом короткую конфиденциальную встречу.

Переводчиком на трехсторонней встрече выступал еще один «американец», известный советский востоковед и разведчик Борис Панкратов. Он был полиглотом и легко изъяснялся по-китайски, тибетски и английски.

«Николай Константинович Рерих, — вспоминал Панкратов, — прибыл в Пекин с границы Тибета, куда попал проехав по Монголии через Ургу. Художник хотел въехать в Тибет как 25-й князь Шамбалы, о котором говорили, что он придет с севера, принесет спасение всему миру и станет царем света. Носил он по этому случаю парадное ламское одеяние»[149].

Рерихи выступали, по легенде, как основные финансисты и авторы идеи, представляющие некоторых состоятельных американских магнатов, заинтересованных в скорейшем возвращении Панчена в Тибет и организации там «Всемирного Союза Западных Буддистов». «Американцы» Рерихи имели одно уникальное преимущество, заключавшееся в гражданстве. В соответствии с законами, принятыми тибетским правительством, горное королевство объявлялось абсолютно закрытым и запретным для иностранцев, под которыми подразумевались русские, англичане и японцы. Об американцах в документах ничего не говорилось. В Тибете, на момент подписания запрещающего постановления, имели смутное представление о существовании Американского континента. Впоследствии, когда о США стало известно, в документ так и не было внесено изменений.

Переговоры велись на трех языках— английском, китайском и тибетском. На переговорах присутствовал сам Таши-лама. Со стороны китайского Гоминьдана — представитель Чан Кайши и маршала Фын Юйсяна лама Кончок Юнгас, для которого Рерих также был американцем. Сотрудники Чан Кайши находились в Пекине тайно — в это время столица Китая была в руках их злейшего врага, маршала Чжао Цзолина.

Переговоры считались сверхсекретными, и, просочись о них информация в прессу, произошел бы страшный международный скандал, который мог закончиться серьезным вооруженным конфликтом.

План операции выглядел так.

Уже в июле 1926 года на границе Тибета в провинции Ганьсу начали концентрироваться ополченцы, противники Далай-ламы, принявшего, по их мнению, сторону англичан и пожертвовавшего независимостью страны. Это ополчение, поддержанное гоминьдановскими отрядами, в условленное время (сентябрь — октябрь) начинает движение под флагом Шамбалы и Таши-ламы в центральные районы Тибета по дороге паломников. Одновременно с этим из Монголии выйдет караван Рериха с оружием, артиллерией и отрядом монгольской конницы. По условному знаку начинается восстание в провинциях — в Западном и Восточном Тибете. Тайное движение отряда не позволит центральному правительству вовремя перебросить войска, сосредоточенные в основном на восточной китайской границе.

Судьбу предприятия должно было решить восстание «пятой колонны»— монахов монастырей Дрипунг, Сэра, Галдан. Его предполагалось начать, когда отряд будет уже у последнего перед Лхасой замка Нагчу. В самый пик восстания, когда чаша весов начнет склоняться в пользу повстанцев, из Пекина на «Доджах» отправится делегация Таши-ламы. По пути он пополнит свои канистры бензином в тайниках на границе с болотами Цайдама. В это время стоят двадцатиградусные морозы, и замерзшую топь можно будет преодолеть без помех.

Автоколонна со святым оппозиционером устремится в Центральный Тибет, появление там Таши-ламы вызовет взрыв энтузиазма среди его сторонников, и финал операции можно будет считать предрешенным.

Двадцатого августа Рерихи покинули Пекин, блестяще закончив переговоры, которые длились всего несколько часов.

Глава 21. «Великое Братство Азии»

1

Еще в те дни, когда Яков Блюмкин с экспедицией Н. К. Рериха куролесил по горам и пустыням Западного Китая, начальник Иностранного отдела ОГГТУ Михаил Трилиссер позаботился о дальнейшем местоположении суперагента. Через представителя Коминтерна в Монголии Амагаева он выяснял возможность устройства Блюмкина советником Государственной Внутренней Охраны Монголии (ГВО) — местного подобия ОГПУ.

Для резидента место это было чрезвычайно удобным. Оно позволяло отслеживать весь поток сведений, поступавших из сопредельных стран, и держать под контролем Центральную Азию. В переписке с Амагаевым Трилиссер не называл имени Блюмкина, но намекал, что речь идет о «крупном работнике, которому заранее нужно обеспечить положение и авторитет»[150].

И вот, когда в сентябре 1926 года Блюмкин оказался в Урге, у него появилась масса забот с дальнейшей судьбой рериховской экспедиции и агентурной работой. Впрочем, к этому прибавились и личные неприятности. Неуживчивый, заносчивый и истеричный, он сразу же вступил в конфликт с начштаба Монгольской армии, советским инструктором В. А. Кангелари. Тому особенно не понравилось, что вновь прибывший работник на одном из первых заседаний партактива ячейки ВКП(б) поднял вопрос об организации в Монголии Народного университета имени Я. Г. Блюмкина. В кулуарах Кангелари называл резидента ОГПУ склочником и трепачом. Он не раз жаловался на его поведение в Москву— начальнику Разведупра Берзину и в Центральную Контрольную Комиссию. Но судьба берегла Блюмкина. Вскоре не он, а Кангелари был отозван в Союз, а на его место из Москвы прислали товарища Шеко. Советник ГВО Блюмкин был в глазах Трилиссера настоящим профессионалом, знавшим английский, монгольский и другие языки. Кроме того, он имел опыт нелегального пребывания в сопредельных районах Китая, Британской Индии и Афганистана и был если не стержнем всей тибетской интриги с Таши-ламой, то по крайней мере ее генератором и разработчиком — а в этой истории, как думал начальник ИНО Трилиссер, черт голову сломит. Резидент знал все тонкости проводившейся операции, и пусть он даже трижды склочник, считали на Лубянке, не может быть и речи о его переводе и отзыве в Центр. К тому же у Блюмкина сложились неплохие отношения с начальником Государственной Внутренней Охраны Монголии Хаяном Хирвой.

2

Жизнь доктора Рябинина сделала крутой поворот. Впрочем, он привык к таким поворотам. В его жизни их было достаточно. Когда в середине 1926 года он узнал о приезде Рериха в СССР, старые воспоминания унесли его в 1898 год, тогда они впервые встретились в его медицинском кабинете. Их соединил интерес к необычным проявлениям человеческого духа, к таинственным способностям медиумов и к нездоровью Елены Ивановны, жены художника. Рерих обратился к доктору, молодому, но уже известному тогда в столице специалисту, занимавшемуся исследованиями и терапией эпилепсии. Насчет этой болезни были разные мнения. Отдельные авторитеты видели в ней не столько болезнь, сколько дар. Вот так случайно врач и художник стали встречаться в медицинском кабинете. Потом были мистические бдения, вертящиеся столы, странствующие маги, мартинистская ложа и звание розенкрейцера, говорившее о принадлежности обоих к братству тамплиеров.

Столь же приятной, как давняя встреча, стала для Рябинина телеграмма, пришедшая в его ленинградскую квартиру из далекой Урги, от Рериха. Художник предлагал ему присоединиться к экспедиции, направлявшейся в Тибет, страну, запретную для европейцев. И хотя у доктора было много других дел, он все же рискнул и, бросив все, решил стать паломником в страну Востока и влиться в караван, формировавшийся в Урге. Согласно предложению Рериха, доктору сначала нужно было отправиться в Москву для встречи с сотрудниками Музея Рериха в Нью-Йорке — русскими американцами Морисом и Зинаидой Лихтман. Они жили в роскошных апартаментах гостиницы «Метрополь», которую революционная власть переименовала в 1-й Дом Советов. Наблюдая несколько дней жизнь американской пары, Рябинин не переставал удивляться, как вольно те чувствовали себя в Москве, где каждый шорох согласовывался со Старой площадью и Лубянкой. Однажды, накануне отъезда в Ургу, доктор не выдержал и сообщил Лихтманам о своих наблюдениях за ними и тех вопросах, возникавших как бы против его воли. Взять хотя бы их триумфальные посещения различных комиссариатов и Горного отдела.

В январе вечереет рано. Из номера, где шел этот разговор, был виден Большой театр. Вот по площади промаршировал отряд красноармейцев. Морис Лихтман смерил доктора взглядом, полным превосходства, и изложил то, что, наверное, говорить был не должен. Рассказанное американцем не просто ошеломило Рябинина, оно открыло ему то, что раньше казалось несерьезной игрой в тайны. Теперь, после рассказа Лихтмана, эта «игра» как бы обрела плоть, превратилась в серебристую паутину тайных обществ, лож и центров, покрывших земной шар. Речь Мориса вначале была сумбурной и прерывалась многозначительными взглядами, но в целом она свелась к следующему:

В 1922 году в Америке, а точнее, в Нью-Йорке, Рерих организовал тайное общество «Всемирный Союз Западных Буддистов» (ВСЗБ) и встал во главе материнской ложи «Орден Будды Всепобеждающего», или иначе «Майтрейя сангха» — что одно и то же. Он сделал это как обладатель одного из высших посвящений, как мартинист-розенкрейцер. Среди членов ордена оказались крупные американские бизнесмены, физики и политики, чье влияние на положение в США было весьма сильным. Образовавшееся общество успешно установило связь с подобными организациями в СССР и Красной Монголии. В Советской России это прежде всего «Единое Трудовое Братство», включившее в свои ряды как блестящих мистиков, так и крупных функционеров ВКП(б) и ОГПУ Доказательством могущества ЕТБ и является все то, что удивляло Рябинина. В Монголии «Всемирный Союз…» благодаря ЕТБ вступил в контакт с «Великим Братством Азии», во главе которого стоит начальник секретной службы ГВО — Хаян Хирва. Когда-то этот незаурядный человек был посвящен в оккультные тайны в одном из мистических монастырей Монголии и вошел в тибетское тайное общество «Братья и друзья тайного», основанное поэтом и мистиком Миларепой несколько столетий назад. Впоследствии даровитый интеллектуал Хаян Хирва много путешествовал, даже состоял членом международного эсперантистского общества «Верба Стелла» — «Зеленая звезда» и причислял себя к ученикам автора идеи международного языка Заменгофа. Хирва был известен многим духовидцам России, прекрасно знал его и Рябинин, так как еще до русской революции Хирва, изучая эсперанто, прибыл в Санкт-Петербург и вошел в общество мартинистов, достигнув степени розенкрейцера.

«Великое Братство Азии» — самая могучая организация на Востоке. Его центры находятся не только в Монголии, но и в Сиккиме, Непале, Ладакхе и Афганистане, где некоторые главы общин секты исмаилитов посвящены в его тайну.

Члены этого братства присутствуют в ближайшем окружении главных жрецов Тибета — Далай-ламы и Таши-ламы. Кроме того, братство находится в прямом диалоге с еврейскими хасидами, русскими сектантами — кержаками и голбешниками, проживающими в Западном Китае. Далее следуют бенгальские мистики-террористы из «Белого лотоса» и китайские «Общество старшего брата» и «Красные пики».

Многие в Британской Индии знают о существовании просоветской подпольной организации «Ассоциация борцов за признание Западного Тибета». Колониальные власти считают ее за серп, молот и прялку в гербе порождением Коминтерна. Но мало кому известно, что это всего лишь одно из детищ «Великого Братства Азии».

Обладая такой колоссальной мощью, «Единое Трудовое Братство» и «Великое Братство Азии» всерьез заинтересованы в успехе посольства «Всемирного Союза Западных Буддистов» и будут способствовать тому, чтобы оно достигло Лхасы и вело там переговоры с Далай-ламой. Причем реально представляя, что Далай-лама будет вынужден считаться с их силой, тайные общества предлагают Рерихам идти в запретный для европейцев Тибет открыто, не скрываясь, и стать первой делегацией белых буддистов, которая достигнет столицы горной страны. На экспедицию станет работать вся техническая и интеллектуальная мощь обществ — это будет что-то невиданное.

Рябинин был поражен услышанным. Но лишь позднее, прибыв в Ургу, он понял — Лихтман не знал всей правды. Она принадлежала только Рериху.

3

Двадцать восьмого февраля 1927 года в Министерство иностранных дел Монголии поступила Вербальная нота из полномочного представительства СССР. Ее текст звучал как руководство к действию:

«Полномочное представительство Союза ССР просит почтенное Министерство иностранных дел не отказать в любезности в выдаче охранной грамоты академику Рериху Николаю Константиновичу, с супругой и сыном Юрием Николаевичем Рерихом, на право беспрепятственного перехода границы Монгольской Народной Республики в пограничном пункте Юм-Бейсе и провоза без досмотра всего имущества художественно-археологической экспедиции Н. К. Рериха, в том числе экспедиционного оружия и валюты в размере 25 000 мексиканских долларов, необходимых для продолжения работы экспедиции за пределами Монгольской Народной Республики.

Отдел Дальнего Востока Н.К.И.Д.

13/4-1927»[151].


Народный комиссариат иностранных дел в пространном документе не указывал ни гражданство Рерихов, ни причину своих забот, ни конечный пункт путешествия. Он просто просил «не отказать в любезности» и не досматривать «всего имущества». Подобного рода просьбы и раньше поступали в Монгольский МИД из СССР. Но во всех остальных случаях они касались только дипломатов. На языке протокола подобный документ был не чем иным, как заявлением НКИД о дипломатической неприкосновенности своего сотрудника и о придании ему дипломатического иммунитета. Впрочем, в Москве зря беспокоились о судьбе художника. В Урге он нашел самый горячий прием.

Охрана каравана была собрана из граждан Монголии: бурят и монголов. Они были военнообязанными и «были освобождены от службы ввиду их отправки с миссией»[152]. Целыми днями этих монгол муштровал Юрий Рерих, проводя с ними многочасовые занятия, где изучались приемы боя и отражение атак противника. Так создавалось и крепло ополчение Шамбалы. Знаком его стал — акдорже, древний мистический символ. «Все служащие прикрепили маленькие значки акдорже на шапки и такими ополченцами ходят по Улан-Батор-хото»[153], — с удовлетворением записывал Рерих в свой дневник. Помимо мобилизованных, Хаян Хирва, как начальник ГВО, предложил каравану двух надежных людей— ламу Ламаджана и монгольского красноармейца Даву Церемнилова.

Здесь же членами каравана стали несколько граждан СССР— бурятских буддистов, возглавлявшихся доверенным лицом Агвана Доржиева, ламой ленинградского дацана Малоновым. Этот монах вез в Лхасу секретное послание от своего патрона и его рекомендательное письмо о Рерихе.

По плану экспедиция вначале должна была пересечь территорию Монголии и китайскую провинцию Ганьсу на автомобилях. Далее уже в пределах границы Большого Тибета, население которого лишь номинально подчинялось Далай-ламе, предполагалось встать базовым лагерем. За время стоянки намечалось закупить провиант и вьючных животных для дальнейшего следования в Лхасу, так как дороги в горах в это время года для автомобилей непроходимы. Заведующим транспортом миссии стал врач из Харбина Портнягин Павел Константинович, молодой человек, прекрасно знавший степь и нравы местных жителей. В дальнейшем на нем лежала миссия связного, посылавшего сообщения о ходе экспедиции в Торгпредство СССР в Урге, имевшие приписку для «Я. Г Б.», то есть Якову Григорьевичу Блюмкину.

Среди множества забот Рериха в Урге особое место занимали книги «Община» и «Основы буддизма». Последняя была написана его женой. Они должны были выйти в местной монгольской печатне.

Ургинская типография находилась за Народным университетом имени Я. Г Блюмкина. Прежде чем пройти в нее, Яков Григорьевич устроил Рериху экскурсию по учебному заведению. Почти у каждого кабинета висел его портрет с короткой справкой о нем — выпиской из первой советской энциклопедии.

«Как фотография? — спрашивал резидент. — Ничего? Сам вешал. Они не додумались. С трудом осваивают азбуку классовой борьбы».

Типография представляла собой небольшой мрачный барак. Одна из его комнат была отдана под отделы, во всех остальных находились машины. Столы здесь были завалены протоколами съездов, бланками, удостоверениями. Возле новенькой машины обсервер-пресс, работавшей от электродвигателя я привезенной только что из Берлина, шныряли трое печатников. Главным был сердитый русский, отдававший какие-то неразборчивые команды. Двое остальных — китаец и монгол — юрко бегали с высунутыми языками вокруг типографского станка, создавая иллюзию какой-то адской работы.

«Литографы у нас в основном из монахов, ламы» — сказал Рериху начальник обсервер-пресса.

Николай Константинович наугад взял несколько несброшюрованных листов из печатавшейся здесь «Общины» и прочитал, поглаживая бородку: «Монолитность мышления бесстрашия создавала Ленину ореол и справа и слева. Даже в болезни не покинуло его твердое мышление. Его сознание как в пещеру сосредоточилось, и вместо недовольства и жалоб он удивительно использовал последнее время. И много молчаливой эманации воли посвятил на укрепление дела. Даже последний вздох он послал народу.

Видя несовершенство России, можно многое принять ради Ленина, ибо не было другого, кто ради общего блага мог бы принять большую тяготу. Не по близости, но по справедливости он даже помог делу Будды»[154].

— Что, хорошо вышло? — не унимался начальник обсервер-пресса.

Но Рерих не ответил. Он рассматривал литографию со своей картины «Будда Всепобеждающий», выполненную типографским ламой. Николай Константинович уже собирался уходить, как вдруг взгляд его задержался на еще одной странице — странице с приветом друзьям из «Единого Трудового Братства». Это была обычная строчка: «Чуткость аппарата В. Б. позволяет читать волны неосторожных мыслей мира»[155].

В «Общине» Рерих изложил принципы построения государства, основанного на элементах коммунизма и «очищенного» Николаем Константиновичем буддизма. Образ этого идеального во всех отношениях мира должен был, по мысли автора, вдохновить его новых знакомых из «Единого Трудового Братства» и «Великого Братства Азии». Выход книги и путешествие в Лхасу к Далай-ламе Николай Константинович рассматривал как два равноценных этапа паломничества, паломничества под флагом Америки и «Всемирного Союза Западных Буддистов».

Тибет был закрыт для европейцев. Только паломники, отправлявшиеся помолиться святыням буддизма, могли получить пропуск в загадочную страну. Для этого они обращались к тибетскому консулу Лобсангу Чолдену, находившемуся в Урге, и он выдавал специальный документ. Все богомольцы, приходившие в консульство, были либо монголами, либо тувинцами, либо бурятами, калмыками и алтайцами. Каково же было удивление тибетского дипломата, когда в ноябре 1926 года в миссии появились европейцы и — больше того — русские. Правда, посетители называли себя американцами. Один из них прекрасно говорил по-тибетски, но не на лхасском диалекте, а на том, что свойствен уроженцам Сиккима. Оба европейца были родственниками— отец и сын. Тот, что постарше, назвался художником, младший — ученым. Посетители просили выдать им разрешение на переход тибетской границы как буддистам-паломникам.

«Наше знание буддизма дает нам право пользоваться тем же вниманием»[156],— обратился к консулу пожилой европеец. Этот человек с клинообразной бородкой еще больше поразил дипломата, когда заявил, что является Главой и послом «Всемирного Союза Западных Буддистов» и что эта организация, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, уполномочила его встретиться с Далай-ламой XIII для сообщения ему конфиденциальной информации — ее он сможет открыть лишь Его Святейшеству лично.

Консул был чрезвычайно обескуражен таким заявлением, но согласился помочь с разрешением на въезд в Тибет. Он сообщил, что, так как дело сложное, ему придется связаться с Далай-ламой и передать информацию о миссии «Всемирного Союза Западных Буддистов».

В феврале 1927 года консулом был отправлен специальный представитель в Пекин с поручением: связаться по телеграфу с Лхасой и запросить ее об отношении к «западным буддистам». В марте посланец вернулся в Ургу с известием о положительном решении, и консул оформил документы миссии, снабдив Рериха письмом к Далай-ламе. При вручении документов в консульстве присутствовали Лихтманы и Рябинин. Теперь оставалось решить транспортные проблемы и двинуться в путь.

Глава 22. Медиумы и пророки

1

Александр Васильевич долго отсутствовал в столице. Весной 1927 года Бокий дал «добро» на проведение экспедиции в Крыму, и Барченко отправился на Юг. Его помощником снова был астрофизик Кондиайн, глава ленинградского отделения ЕТБ. Все кандидатуры участников получили одобрение Бокия и начальника лаборатории Спецотдела Гопиуса. Но это являлось сущей формальностью — для них Барченко был непререкаемым авторитетом. Район исследований интересовал начальника Спецотдела по сугубо практическим причинам: это были участки геомагнитных аномалий — здесь возникали проблемы с прохождением радиоволн.

Базой экспедиции стал Бахчисарай. Здесь в доме № 4 по улице Азиз остановился Барченко со своими коллегами. Отсюда они отправились к пещерным городам Крыма в поисках останков цивилизации, подобной той, что когда-то процветала на Кольском полуострове. В горах Юга еще двести лет назад жили легендарные готы. Они исчезли, и только несколько каменных стел и лабиринты пещер напоминали о древних зодчих, спасавшихся здесь от великого потопа.

Двадцать четвертого марта в Бахчисарае Барченко навестил консул Королев, уезжавший в скором времени в Монголию по линии НКИД. Александр Васильевич снабдил его рисунками и изображениями некоторых символов, в том числе и розенкрейцеровской розы с крестом для предъявления начальнику Государственной Вооруженной Охраны Хаяну Хирве как доказательство того, что податель этих вещей является членом «Единого Трудового Братства». С ним же отправлялось и письмо к высокопоставленному монголу. Барченко поручил Королеву восстановить в полном объеме связь братства с «Великим Братством Азии», во главе которого стоял Хирва. Кроме того, его интересовала судьба Нага Навена, тибетского мистика и сепаратиста, также члена ВБА, которого Барченко когда-то встретил в петербургском буддийском храме. Среди прочих материалов, отправлявшихся с Королевым, были послания бурятскому ученому Гомбоджапу Цыбикову в Улан-Удэ и Николаю Рериху, находившемуся еще в Урге. В этих письмах Александр Васильевич упоминал о своих контактах с иерархами голбешников и о собственном посвящении в их организацию: «Они постепенно углубили мои знания, расширили мой кругозор. В нынешнем году в период с 28 февраля по 7 марта формально приняли меня в свою среду и формально уполномочили меня в марте месяце этого года известить всех иноплеменников, владеющих традицией, о нашей работе в России. Это именно полномочие я и выполняю этим письмом»[157].

Королев выполнил инструкции главы ЕТБ, о чем и сообщил ему 18 августа 1927 года в послании, отправленном из Урги: «Книгу Рериха задержал с отправкой, потому что перед самой отправкой ее выяснил, что почтой посылать ее рискованно, как заграниздание, да еще такого содержания, и что она, вероятнее всего, сгниет в дебрях политконтроля. Тогда я решил ждать удобного случая, чтобы послать вам книгу через Бокия»[158]. Послание только что пришло из столицы Монголии. Ну что ж, если дело за Бокием, то здесь проблем нет, рассуждал Барченко. «Община» прибудет в Москву в скором времени. А политохрана отдаст под козырек, получив сопроводительное письмо из Спецотдела.

2

По возвращении в Москву А. В. Барченко ожидал сюрприз. Ему стало известно от начальника лаборатории Спецотдела Гопиуса о появлении в их отделе новичка — медиума, уроженца Баку, некоего Смышляева. Его «толкал» член Оргбюро ЦК и Секретариата, начальник Орграспредотдела Москвин. Новичок имел репутацию сильного гипнотизера и кроме того утверждал, что открыл оригинальный метод повышенного мышления. Впечатляющим оказалось его предсказание болезни диктатора Польши, маршала Пилсудского — рак печени и года смерти— 1935. Им было сделано и еще несколько удачных политических пророчеств.

Идея приглашения Смышляева из Баку принадлежала цекисту Москвину. Автор «метода повышенного мышления» приехал в столицу в сопровождении ассистента Еманова. Для них отвели шестикомнатную квартиру в одном из домов ОГПУ в Фуркасовском переулке. Помещение оборудовали в соответствии с требованиями Смышляева. Там же для ясновидца подготовили «черную комнату», в центре которой возвышалось специальное ложе — находясь на нем, медиум должен был впадать в каталептическое состояние. Общие затраты на оборудование помещения составили 25 тысяч рублей, то есть 150 тысяч долларов.

В кабинете начальника Спецотдела Барченко застал его хозяина и Москвина. Александр Васильевич попросил разрешения присутствовать на сеансе Смышляева в качестве эксперта. Вскоре все они сидели в черной комнате гипнотизера. Перед началом демонстрации ясновидящий дал несколько пояснений. Он начал с того, что главным свойством медиума является умение фиксировать свою мысль на точно очерченном явлении, а это достигается путем настойчивой тренировки. Мыслительные процессы, развивающиеся в клетках мозга, во время сеанса превратятся в электромагнитные колебания и распространятся в пространстве. Встретив на своем пути соответствующим образом настроенный мозговой аппарат, они пробудят в нем такие же процессы, только в обратном порядке, и превратятся в итоге в мысль. Но «приемник» будет воспринимать чужую посланную мысль как свою. Он будет думать, что это он, а не кто-то иной, видит, слышит и осязает. Волны, излучаемые нашим мозгом, — реальный факт, они способны фиксироваться с помощью специальных аппаратов, похожих на радиоприемники. Итальянский ученый Каццамали уже создал первый такой прибор.

Ну и последнее— во время показа медиум будет находиться в глубоком гипнотическом сне, так называемом гиперсоматическом состоянии, когда его тело потеряет чувствительность к внешним раздражителям. После того как он достигнет необходимого погружения, ассистент Еманов задаст ему несколько вопросов, предложенных присутствующими, и Смышляев ответит на них.

В тот момент, когда с помощью некоторых упражнений ясновидящий достиг каталептического состояния, Барченко заявил присутствующим, что если медиум не чувствителен к боли, он, Александр Васильевич, продемонстрирует еще один, не менее удивительный опыт и воткнет в тело Смышляева английскую булавку на два сантиметра. Бокий, Москвин и ассистент Еманов растерялись, увидев, как эксперт неожиданно приблизился к ясновидящему, находившемуся на ложе. Медиум тут же проснулся— хотя никакой булавки у Барченко не было.

Бокий назвал Смышляева шарлатаном и вместе с Барченко покинул черную комнату. Но Иван Москвин остался. Он считал, что Барченко нарушил эксперимент, и продолжал поддерживать медиума в течение долгого времени.

В коридоре Бокий сообщил: в верхах заинтересованы в работе Барченко и особенно в его деятельности, связанной с налаживанием контактов с различными мистическими сообществами. В ближайшее время Глеб Иванович попросил его набросать проект воззвания советского правительства к оккультным и мистическим организациям Востока[159].

Пока они спускались по лестнице, Барченко показал начальнику Спецотдела письмо от Королева. Бокий сказал, что распорядится, и попросил не волноваться — в ближайшие дни книга будет в Москве.

Глава 23. Обращение к Шамбале

1

Тринадцатого апреля сотрудники рериховской миссии, выехали из Урги на пяти «Доджах», имея экспедиционный паспорт за подписью начальника ГВО Монголии Хаяна Хирвы. Лихтманы пришли проводить караван и даже проехали километров двадцать вместе с путешественниками. Пара возвращалась в Америку и желала белым паломникам успеха.

Но вся ответственность за провал автомобильного движения экспедиции лежала на резиденте ОГПУ Блюмкине. В отличие от предыдущего раза, он не смог договориться с Монголтрансом, в распоряжении которого были приличные высокопроходимые и быстроходные машины. Кроме того, шоферы этой организации имели опыт поездок в открытой степи и знали часть маршрута. Юрий Рерих потом с сожалением вспоминал, что «не удалось получить вовремя новые автомобили из Пекина и пришлось арендовать те, что были»[160]. «Те, что были» представляли собой печальное зрелище — старые и неисправные автомобили советского Торгпредства[161]. Работали они в этом учреждении из рук вон плохо. Впрочем, так же, как и во многих советских миссиях. Торгпредство даже не позаботилось о приобретении необходимых для автомобилей номеров и пропусков. Пришлось их доставать прямо перед отъездом с помощью министра финансов монгольского правительства.

Когда же пять автомобилей экспедиции, груженные оборудованием, покинули Ургу, члены научного каравана испытали на себе все прелести советской организации труда. Начались многочисленные поломки. Ремонт машин, как правило, сопровождался площадной руганью. 16 апреля на одной из таких многочисленных остановок врач миссии Рябинин, наблюдавший проносившиеся мимо машины Монголтранса, с завистью записал в дневнике: «Монгольский автомобиль, пришедший накануне вечером и сделавший в один день три наших перехода, уже ушел далее…»[162].

Единственное, что действительно удалось сделать, так это достать запасные детали— их привезли из Пекина. В данном случае проявился талант Блюмкина-«экономиста». Запасные части представляли собой снятые со старых списанных автомобилей детали. По всей видимости, они были подобраны на одной из пекинских автомобильных свалок.

Шоферы Торгпредства также оказались «подарком судьбы». Главным над ними был поставлен автомобилист— сотрудник ОГПУ Он все время истерично орал, подгоняя своих подопечных, а в минуты привалов делал записи подслушанных бесед участников экспедиции в специальную тетрадь, которую по возвращении в Ургу отдал Блюмкину. Шоферы, несмотря на его ругань, передвигались вяло, как сомнамбулы. Они не очень-то хотели куда-то ехать и предпочитали копаться в своих безнадежно устаревших машинах. Кроме того, в Торгпредстве, видимо, особенно не пытались облегчить жизнь автоэкспедиции и поручили ей доставить до пункта Юм-Бейсе тридцать пудов машинного масла. Груз существенно утяжелил автомобили. Ну и в довершение всего выяснилось, что канистры с бензином почему-то содержат воду. Как она туда попала (ведь крышки были герметичны), никто толком ответить не мог. А загадка бензобаков раскрывалась очень просто— шоферы приторговывали топливом. И даже взбалмошный ОГПУшник этим занимался — ведь надо же было как-то жить.

2

Экспедиция прибыла в Юм-Бейсе 24 апреля, в 18 часов. По инструкции, пришлось проехать на милю дальше и расположиться там, где в прошлом году останавливалось секретное монгольское посольство по дороге в Тибет.

Лагерь разбили за селением, чтобы не привлекать к себе внимания. Сотрудник местного отдела Торгпредства СССР тут же прислал уставшим путешественникам дрова и воду.

Юм-Бейсе находился на крайнем юге Монголии. Отсюда торговцы и пилигримы направлялись в Тибет. Караван Рериха должен был скрытно пересечь территорию китайской провинции Ганьсу, находившуюся под контролем «красного» генерала Фын Юйсяна, союзника СССР, получавшего оружие со складов в Улан-Баторе. Солдаты и офицеры Фына отличались своей приверженностью к реквизициям, хотя приказы из центра, запрещающие вести себя подобным образом, время от времени приходили к полевым командирам. Но в данный момент экспедиция не была застрахована от нашествия китайских революционных солдат. Кроме того, в здешних местах действовали отряды мусульманского генерала Ма, и те тоже были не без греха. Словом, в любом случае узкую территорию Ганьсу экспедиции следовало миновать ночью в обход населенных пунктов и выйти в область Цайдам. Эта местность уже являлась частью так называемого Большого Тибета, хотя племена, обитавшие на севере, и признавали власть амбаня — губернатора китайского города Синин. Здесь было безопаснее, чем в провинциях, где шла гражданская война.

Из Цайдама отряд, после необходимой стоянки, должен был выступать уже собственно в Тибет. Движение это предполагалось проводить скрытно и не по основной трассе, известной многим, в том числе и тибетским пограничникам, а по дороге, шедшей параллельно в ста километрах западнее. Трудность пути заключалась в том, что тропа шла через топи соленых болот. В случае удачи караван мог пройти незамеченным в центральные районы Тибета и очутиться у ворот последней перед Лхасой крепости— Нагчу. Такая внезапность предоставляла несколько преимуществ.

Во-первых, семитысячная армия Тибета в основном концентрировалась на Востоке— на китайской границе. Даже если в Лхасе будет известно о прибытии каравана в Нагчу, оперативно перебросить войска тибетцы не смогут. Во-вторых, даже если сторонники англичан в столице предупредят по телеграфу британского политического резидента в Сиккиме подполковника Бейли и после этого наверняка будут переброшены английские части, то и в этом случае у армии Шамбалы будет как минимум несколько дней в запасе и преимущество во внезапности. В городах может начаться восстание монахов — сторонников Таши-ламы. Поднимет мятеж часть гвардии Панчена, расквартированная в Гьятзе, а это уже профессиональные воины. Предполагалось также, что поднимется и провинция Кхам, где сторонники Таши-ламы находятся у власти.

Вот почему экспедиции нужны были специфические проводники— контрабандисты. Их розыском и разведкой возможных маршрутов занялись сотрудники монгольского филиала АО «Шерсть».

Еще зимой 1926 года в Ургу приехала группа советских специалистов. Их было пятеро — Меркулов, Новолосский, Воганов, Ичеев и Антонов. Они были снабжены документами НКИД и пользовались поддержкой полпреда СССР в Монголии Никифорова, выполнявшего в тот момент также функции торгпреда. Вскоре они отправились в провинции для изучения рынка. Их интересовали сопредельные с Китаем территории и, в частности, районы Ганьсу и Синина. В монгольских аймаках приезжие вели настолько интенсивные исследования, что местная власть вскоре вошла с ними в конфликт. Меркулов требовал у монгольских чиновников отчетов по разным вопросам жизнедеятельности районов. К тому же сотрудники АО «Шерсть» самовольно использовали местных почтовых (уртонных) лошадей, необходимых им в многочисленных разъездах.

«Вместе с тем экспедиции было дано задание проникнуть в Ганьсу, соседнюю китайскую провинцию, и в ближайшее время в Синин… — говорилось в информационном бюллетене полпредства СССР в Монголии о задачах группы. — Район Юм-Бейсе населен монгольским, киргизским и частью китайским населением и экономически, как приграничный пункт, тяготел к китайской провинции Ганьсу. Через провинцию Ганьсу проходит караванный путь из Монголии в Тибет, а потому на сотрудников экспедиции и была возложена обязанность всесторонне обследовать этот путь и определить степень возможности использовать это направление для автомобильного движения, что в значительной степени облегчило бы установление связи из Монголии в Тибет»[163].

Экспедиция Меркулова точно выполнила свои задачи. Ее руководитель писал в секретном докладе послу Никифорову следующее: «От Юм-Бейсе идут удобные пути сообщения на Кобдо, Улясутай и Улан-Батор. В сторону Тибета идет прямая большая дорога, дающая полную возможность как легального, так и конспиративного сообщения с ним. Для конспиративных поездок в Юм-Бейсе имеется несколько проводников, которые могут провести любой караван совершенно безопасно и незаметно для китайских властей»[164].

Далее Меркулов предупреждал, что в районе Майджесена, обойти который невозможно из-за горных хребтов, действует шайка, созданная когда-то Дже-ламой, или Малым Богдо, убитым советскими чекистами в 1921 году. По сведениям Меркулова руководит этой бандой некий «старик-лама»[165], бывший ближайший помощник убитого. В дневнике Рериха «Алтай — Гималаи» есть фраза, указывающая, что труд Меркулова не пропал даром: «Находится проводник — старый лама-контрабандист, предлагает провести группу короткой дорогою через дикие места. Обычно там не ходят, боясь безводья, но лама ходил не менее двадцати раз… И мы предполагаем, что наш проводник не был ли сам доверенным лицом Дже-ламы. Слишком много он знает о нем»[166].

Рерих сообщает о появлении старого ламы, употребляя глагол «находится». Но доктор Рябинин в своем дневнике более точен. В записи от 25 апреля он, говоря о его появлении в Юм-Бейсе утром за чаем у костра, добавляет: «Рекомендован и прислан нам отделом торгпредства»[167]. Заведующим Юм-Бейсейским отделом торгпредства и заведующим торговой экспедицией торгпредства был тот же Меркулов[168].

В докладе Никифорову Меркулов сообщал и о том, как связался с Джарантаем, бывшим проводником секретной экспедиции Борисова, снаряженной НКИД и советской разведкой и проникшей в Тибет в 1924 году. Тогда, больше года назад, этот монгол получил от Меркулова целый план из шестнадцати пунктов, касающийся разведывательной работы по сбору сведений о количестве населения в районе, оружия, боеприпасов и контактах аборигенов с китайской администрацией и т. д. Руководитель АО «Шерсть» советовал провести в области исследования карательную операцию: «До очищения района Майджасен от населяющих его шаек дорога на Тибет все время будет под их угрозой»[169].

В шестнадцатом пункте задания агенту Джарантаю предлагалось узнать, благополучно ли проследовал вышедший из Юм-Бейсе 24 февраля 1926 года тибетский караван с оружием, полученным с советских складов в Улан-Баторе. (Судьба каравана печальна. Пробираясь одной из тайных троп, он попал в зону, где на протяжении нескольких столетий горят под землей залежи каменного угля. В этих местах из трещин мощными потоками поднимается углекислый газ. В безветрие долина вполне проходима, но достаточно легкого дуновения ветра, как целый район превращается в газовую камеру. В такую душегубку и попал «тибетский» караван, потерявший двадцать человек монгол и трех русских.)

Гонорар Джарантая составил 80 мексиканских долларов и монгол был серьезно предупрежден — в случае если он привезет ложные сведения, с него спросят строго.

Спустя несколько месяцев кочевник дал исчерпывающую информацию по всем пунктам и, кроме того, снабдил ее рекомендациями. Джарантай советовал привлечь к сотрудничеству ламу-контрабандиста, так как без его помощи пройти в направлении на Тибет будет невозможно.

3

Опасаясь встречи с патрулями тыловых китайских частей в районе Анси-чжоу, лама-проводник решил пересечь узкую полоску китайской территории ночью.

Но то ли от волнения, то ли от беспечности он вывел караван прямо на ночной город. Это произошло в 3 часа утра 18 мая. В караване едва не случилась паника, когда, к своему ужасу, члены экспедиции увидели сторожевые башни. В любой момент могли раздаться выстрелы, и тогда судьба предприятия была бы решена в считанные секунды. К счастью, часовые, обкурившись опиумом, крепко спали. Иначе они бы заметили, как неслышно мимо них продефилировал целый секретный караван, который, петляя между арыками и телеграфными столбами, скрылся в южном направлении.

За Анси-чжоу уже стало намного спокойней, а 21 мая караван наконец достиг урочища Шибочен, где решено было встать лагерем и ждать подхода еще двух членов экспедиции из Тинцзина. И самое главное, здесь можно было переждать изнурительное для верблюдов летнее время, набраться сил перед решающим марш-броском на Лхасу и пополнить запасы фуража и провианта.

Миссия ламы-проводника заканчивалась, и он сообщил о своем желании возвратиться в Юм-Бейсе. Никаких препятствий к этому не было, и караванщик был отправлен в МНР. Сопровождал его красноармеец Дава Церемнилов. По дороге, на китайской территории, лама бежал и стал распространять всевозможную информацию о целях экспедиции, пытаясь спровоцировать задержание каравана властями.

В Шибочене стоянку экспедиции посетил нирва[170] из монастыря Гумбун. Этот лама был казначеем мистического храма Шамбалы, входившего в комплекс религиозного святилища. Монах подарил путникам икону с изображением многорукого Авалокитешвары. Гость появился на стоянке экспедиции еще раз спустя несколько дней[171]. Многие источники, как коминтерновские, так и разведывательных служб СССР и Монголии, отмечали подготовку Панчен-ламы к возвращению в Тибет. «Весною 1927 года послал он караван в 300 верблюдов через Алашань и Кукунор к монастырю Гумбун, на 8 верблюдах был бензин»[172], — писал член Народно-Революционной партии Внутренней Монголии Самдин и добавлял: «К поездке в Тибет он готовился с 1927 года, отправлял неоднократно караваны в Гумбун…»[173].

Агентурный источник монгольской разведки, охарактеризованный как заслуживающий внимания, также отслеживал подготовку к путешествию Панчен-ламы в сообщениях от 25 марта и 15 апреля.

«В город Хухо-хото прибыл на верблюдах товар из Китая, принадлежащий Панчен-ламе и состоящий из подаренных ему подарков в виде шелка-дурдума и т. п. Товары эти транспортируемы далее в город Бато-хото на 200 верблюдах, причем вместе с ними следовало еще 70 верблюдов с 70 провожатыми-тибетцами и 30 верблюдами, груженными продовольствием. Весь этот караван должен был проследовать на Запад, в район Алашаня, а возможно, и дальше…»[174]. Тот же информатор отслеживал ситуацию и в мае: «Из Агаг-даванского хошуна запрещается вывозить муку и просо ввиду того, что последнее потребуется для Панчена-Богдо, приезд которого здесь ожидается в сопровождении 3 тысяч тибетских цириков. Панчен-Богдо должен посетить монастырь Бандида-гегена»[175].

В «Сводке важнейших сведений по Внешней Средней Азии за время с 1 ноября по 15 ноября 1927 г.», поступившей в представительство НКИД СССР в Ташкенте, также стоял материал о путешествии Панчен-Таши-ламы на Запад Китая: «Из Урумчи 9 ноября 1927 г. сообщают, что из Пекина через Монголию в Синцзян направляется делегация Таши-ламы. Целью поездки делегации по Синцзяну является посещение монгольских районов и ламаитских монастырей»[176].

Во время встречи с буддистом из Гумбуна Рерих попросил члена экспедиции ламу Малонова переписать для гостя обращение Панчен-ламы к Шамбале, полученное в 1926 году в Пекине. Вот его текст: «Неослабимо творите благодарность в молитве, посвященной собранию трех неразделенных прибежищ[177], великому колесу времени, полному лучшего совершенства, а также источнику совершенства Великому Учителю; особенно же поклоняйтесь источнику области великого совершенного деяния, а также могущественному имени Ригдена[178], полного чудодейственных проявлений, наносящего ужас нечестивым и славного совершенствами Манджушри»[179].

Глава 24. Полковник Кордашевский и неопознанный летающий объект

1

Двадцать седьмого февраля 1927 года на перроне вокзала в Риге царило оживление. Поезд отправлялся из Латвии в Германию, и в международных вагонах уже сидели пассажиры. Перед самым отправлением в один из салонов вошел рослый человек— почти два метра! На вид ему было около пятидесяти. Манеры выдавали в нем бывшего офицера. Его звали Николай Кордашевский. Он должен был стать главой вооруженной охраны экспедиции Рериха. Через несколько дней полковник прибыл в Геную, где сразу же отправился в порт— в док Дориа. Там стояло голландское судно «Аливия», уходившее в далекий Китай. Старший стюард проводил пассажира в лакированную каюту с белоснежной постелью, а юркая прислуга, состоявшая из малайцев, ловко распихала его багаж по полкам.

Четвертого марта «Аливия», отшвартовавшись из дока Дориа, взяла курс на Гонконг. Корабль прошел мимо молов, ограждавших бухту. На самом большом из них светилась каким-то фосфорическим блеском надпись: «Муссолини спас отечество».

Порт-Саид, Суэц, знойные причалы Аравии, огни ночных гаваней — все это промелькнуло перед задумчивым взглядом рослого пассажира «Аливии». Возле Цейлона радио корабля поймало незатейливую песенку: «Нет у нас, нет у нас больше бананов…».

В Гонконге Кордашевский пересел на китайское судно «Вей-шунь», державшее курс на порт Тянцзин. В Тянзине, в гостинице Крейера великан, уединившись в номере, сделал запись в блокноте: «Весь Китай переслоен фронтами гражданской войны. Воюют белые, розовые и красные генералы. Раздувается ненависть к иностранцам. Мой путь идет поперек этих фронтов, и перерезается войсками, наступающими вдоль монгольской границы»[180].

Еще во времена тайных встреч в Берлине Рерих разъяснил полковнику Кордашевскому смысл экспедиции в Тибет и Лхасу. Он заключался в следующем: в начале 20-х годов из горной страны таинственными учителями в Европу был отправлен кусок загадочного метеорита— электролит. На его поверхности якобы во времена катаклизмов проступают пророческие буквы, открывающие смысл будущего и политические перспективы. Этот осколок был предложен через посредство Рериха Лиге Наций— но организация отказалась от владения сакральным предметом. Следуя наставлениям, Николай Константинович должен был возвратить метеорит в Тибет, а точнее, в Шамбалу, и именно для этого караван отправится в Лхасу. Камень якобы распространял мощное космическое излучение и мог даже оказывать влияние на сознание людей. Этот осколок следовало водрузить на башне Шамбалы, что и хотел сделать Рерих. (Интересно отметить, что подобным камнем обладал и один из отцов нацизма, главный редактор фашистского официоза «Фолькише беобахтер» Дитрих Эккарт).

Размышляя о предстоящем паломничестве, Кордашевский перебрался в Пекин и попытался достать в китайском МИДе специальное разрешение для следования во внутренние районы страны, охваченные гражданской войной. И даже привлек для содействия в этом вопросе миссию США. Когда с визой возникли серьезные проблемы, Кордашевский вернулся в Тянцзин. Теперь, согласно плану, полковник должен был в определенный день и время явиться в одну англо-китайскую фирму и устроиться коммивояжером. Здесь полковника окликнет по имени некий господин Голубин, опознав его по серебряному кольцу с печатью Шамбалы — знаку акдорже.

Голубин был связан с окружением Панчен-ламы и ставкой «красного» китайского генерала Фын Юйсяна. Но для Кордашевского оставалось тайной, что в действительности Голубин носил другое имя — Борис Панкратов — и являлся советским разведчиком. Голубин-Панкратов имел неплохое прикрытие. Он служил проводником-переводчиком в англо-китайской фирме, скупавшей меха, шерсть и кожи. Согласно же его официальной анкете[181] он в 1923–1929 годах работал переводчиком английского и китайского языков при консульском отделе посольства СССР в Пекине, а до 1927 года преподавал еще и русский язык в Институте русского языка при китайском МИДе. Позднее, уже в экспедиции Рериха, Панкратов умудрился через связного отправить письмо в Ленинград востоковеду Алексееву. В послании он ничего не сообщал о своем тайном амплуа. Но любопытна одна строка, за которой стоит весь этот полный артистизма и бесстрашия человек: «Пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам, что я еще жив»[182]. Только значительно позже полковник «вычислил» роль своего тянцзинского знакомого.

Панкратов предложил Кордашевскому следующий план действий: полковник нанимается агентом по скупке в компанию, где работает Голубин-Панкратов, что позволяет ему получить разрешение на следование в провинцию Ганьсу, а в худшем случае в провинцию Шанси— но и это был не самый плохой вариант. Остальные проблемы решаются на месте в частном порядке, проще говоря, с помощью взяток.

И действительно, в паспорте до провинции Ганьсу Кордашевскому было отказано, так как по существующей юридической процедуре в случае смерти путешественника правительство Китая должно было платить компенсацию в виде большой суммы. Тем более что в районе следования шли бои. Однако пропуск до Шанси чиновники выдали без проволочек. Когда Кордашевский сообщил об этом Голубину-Панкратову, тот выслушал его спокойно и уведомил— караван фирмы выйдет яз города Баотоу 20 мая и о том уже получена телеграмма. Некоторые трудности во время путешествия могут возникнуть при следовании через расположение частей тыла — там действительно жесткий контроль, вспоминал Голубин-Панкратов. Однако и там «берут в лапу».

2

Двадцать первого мая Кордашевский и Панкратов прибыли в Баотоу, преодолев с помощью взяток многочисленные таможни и произвол военных патрулей. В городе их ожидал караван. В состав его участников, кроме Кордашевского и Панкратова, вошли и два китайца-караванщика. Они должны были выйти из Баотоу на пятнадцати верблюдах. Охрану составят разбойники-хунхузы, которые присоединятся к каравану за городом. Баотоу кишел военными, и, чтобы не привлекать излишнего внимания, был пущен слух, будто бы Кордашевскому, новому сотруднику фирмы, необходим дом внаем для длительного проживания. Накануне выезда Панкратов перегнал верблюдов с вещами в степь рядом с Баотоу. Здесь скарб был затюкован, и осталось только вывезти Кордашевского за город. На следующий день полковник облачился в китайскую одежду и в закрытой повозке, кучером которой был служащий фирмы, уроженец Баотоу, отправился к контрольному посту.

Охрана на выезде была вовремя отвлечена дракой, подстроенной людьми Панкратова, и Кордашевский без проблем покинул город. Через два месяца они должны были достигнуть города Сучжоу, где в отделении местной почты их ждали инструкции от Рериха.

Долог путь через степь и пустыню, сквозь гражданскую войну и разруху, но 9 июня караван вступил в область, контролируемую войсками генерала Фына, который был в курсе миссии Панкратова и его отношений с Рерихом. Здесь путники почувствовали себя в безопасности. Впечатления от здешних мест Кордашевский занес в свой дневник: «Проходим автомобильный тракт Урга— Ланчжоу. На твердой глине отпечатки шин. По этой дороге большевики доставляют христианскому генералу[183] военные припасы и даже пушки. Никакой охраны и кордонов нет»[184].

Пятого июня в 3 часа ночи на стоянке у колодца Мокучен произошла встреча Панкратова с секретным агентом, сотрудником монгольского посольства, которое находилось в Лхасе, калмыком Бимбаевым[185]. Во тьме связной перепутал палатки и вошел в ту, в которой отдыхал Кордашевский. Полковника удивил почти театральный наряд ночного гостя — ярко-красный халат и вишневого цвета епанча. Панкратов переговорил с ним, угостил чаем и табаком. Когда пришелец испарился, полковник записал в блокноте: «Гость точно выскочил со сцены из «Князя Игоря»»[186].

Тринадцатого июля караван вступил в город-оазис Сучжоу. Путники расположились на постоялом дворе местного ахуна-старшины, знакомого Панкратова. Этот старик рассказал, как всего несколько дней назад к нему наведывался сотрудник рериховской экспедиции Портнягин и справлялся, нет ли от них известий. Интерес к путешественникам проявил и местный губернатор, недавно назначенный Фын Юйсяном на этот пост. Навестив Панкратова и Кордашевского, чиновник не преминул показать свою осведомленность и вместо приветствия с порога проговорил: «Я думал, что вы военные, а вы, оказывается, коммерсанты, это очень хорошо»[187].

В местном отделении почты Панкратов получил от Рериха заказное письмо, в котором им предписывалось перейти горы Нань-Шань и, пройдя до Чан-мара и Шибочена, присоединиться к главному каравану в урочище Шарагол.

За несколько дней до соединения с экспедицией Рериха Панкратов заболел лихорадкой и слег. Несмотря на это, движение каравана продолжалось, и наконец 28 июля Кордашевский, в сопровождении одного монгола, выехал навстречу экспедиции Рериха, оставив в своем лагере Панкратова на попечении двух китайцев. Больной смог прибыть к стоянке миссии лишь день спустя.

3

Жизнь в лагере протекала идиллически. Николай Константинович занимался рисованием. Елена Ивановна вносила в дневник эзотерические записи. Юрий Рерих выезжал в соседние селения кочевников для изучения местных наречий. Доктор Рябинин следил за здоровьем сотрудников каравана, собирал гербарий лекарственных растений и наблюдал за поведением местной фауны. Полковник Кордашевский занимался строевой подготовкой с охраной экспедиции. А заведующий транспортом Портнягин проверял снаряжение и выезжал иногда вместе с Голубиным-Панкратовым в окрестные городки Махай, Ю-мень и Сучжоу. Здесь они нанимали новых вьючных животных для каравана и отправляли по почте или телеграфом послания Рериха в Америку. Вся эта корреспонденция имела приписку «для Я. Г. Б.»— для Якова Григорьевича Блюмкина, который как резидент в Монголии продолжал курировать экспедицию.

Блюмкин проводил время в бесконечных переездах из Урги в ставку генерала Фына в китайской провинции Алашань, кочуя по той самой трассе, по которой шли груженные оружием и боеприпасами грузовики. Но больше всего в эти дни резидент был озабочен политической дискуссией в партийной организации Советского посольства по поводу левой оппозиции и Троцкого. Своим подопечным и советским инструкторам Яков Григорьевич неустанно вдалбливал в голову: «Изучайте биографию Блюмкина, потому что биография Блюмкина — это история нашей партии!»

Пока резидент занимался политическими диспутами, в урочище Шарагол продолжалась идиллическая жизнь. Но однажды ее размеренное течение было прервано появлением НЛО. Это произошло 5 августа 1927 года. Обратимся к показаниям очевидцев.

Николай Константинович Рерих, глава экспедиции: «Недалеко от Улан-Давана мы видели огромного черного грифа, летящего низко вблизи нашего лагеря. Он летел наперерез чему-то сияющему и красивому, летящему на юг над нашим лагерем и светящемуся в лучах солнца»[188].

«Мы наблюдаем объемистое сфероидальное тело, сверкающее на солнце, ясно видимое среди синего неба. Оно движется очень быстро. Затем мы замечаем, как оно меняет направление более к юго-западу и скрывается за снежной цепью Гумбольдта. Весь лагерь следит за необычайным явлением, и ламы шепчут: Знак Шамбалы»[189].

Константин Николаевич Рябинин, врач экспедиции: «Около половины одиннадцатого утра мы заметили большого черного орла, пролетавшего с запада на восток, — этого размера птицы здесь редки; вслед за этим мы обратили внимание, что бурят Цультим смотрит на С.-С.-В. Приблизившись к нему, мы заметили на очень большой высоте ярко белевший предмет, быстро и плавно двигавшийся в южном направлении хребта Гумбольдта. Успели принести три бинокля, и все бывшие тут семь человек этой группы внимательно наблюдали это явление. Хотя предмет уже удалялся, но в бинокль он представлял вид светлого окружного тела, продолговатой формы, с одним освещенным боком, постепенно удалявшегося и вдруг, по словам наблюдавшего также Н. В., повернувшего под углом определенно к югу. Были предположения об аэростате, и среди бурят о воздушном шаре, пущенном китайцами с «парами бензина». Мы улыбались последнему предположению, так как ближайший пункт, откуда мог быть пущен шар, это Сучжоу, находящийся в расстоянии шести дней, причем все эти дни, как и вообще во все это время года, ветер был определенно западный»[190].

Николай Викторович Кордашевский, начальник охраны экспедиции: «Я взглянул по направлению поднятых голов и увидел не орла, а громадный желто-белый сверкающий шар на солнце. Какой же это орел — это шар, сказал подходящему Н. К. Р. и бросился в палатку за биноклем. Им я опять скоро нашел в воздухе странный предмет. Совершенно явственно, около 1/2 километра над нами на высоте, шел шар. Снаружи не было видно ни веревок ни гондол. Н. К. Р.[191]2, Ю. Н.[192] и несколько монгол и я наблюдали необычайное явление. Шар идет по прямой линии с востока на запад и вдруг, повернув под прямым углом на юг, скрывается, все уменьшаясь, за ближайшей горной грядой»[193]. «Но, во-первых, было совершенно ясно, что этот, я не могу назвать его иначе как сферический аэростат, переменил курс, повинуясь точному повороту руля…»[194].

НЛО, наблюдавшийся над лагерем, был шар-пи-лот, базы которого располагались в окрестностях столицы Монголии и приграничном поселке Сан-Чин. В 1926 году управляемые шары-пилоты запускались советским ученым и воздухоплавателем Владимиром Болеславовичем Шестаковичем. Еще 7 июня того же года он совершил пробный полет[195]. Летательные аппараты должны были способствовать изучению атмосферы Монголии и применяться для составления точных карт. Но помимо сугубо мирных задач шар-пилот с воздухоплавателем на борту выполнял и спецзадания— разведывательные полеты в глубь территории Китая. Кроме того, эти аппараты в экстренных случаях использовались для «аварийной» связи. Достаточно было сбросить вниз вымпел с грузом и сообщением.

Полеты на таких шарах были небезопасны. Сферы наполнялись светильным газом, получаемым при перегонке каменного угля. Своим названием этот газ обязан тому, что когда-то использовался для освещения улиц. В его состав входил водород, метан и небольшое количество высших производных ароматического ряда.

При снижении или маневре пилот открывал специальный клапан, расположенный в стенке сферы. Через клапан выходила часть газа и в том числе высшие производные ароматического ряда, придавая снижению «несказанный запах». В «Шамбале сияющей» Рерих упоминает, что появление сферы сопровождалось ароматом: «…в каменной пустыне, находящейся в нескольких днях от жилья, многие из нас одновременно ощутили веяния изысканного аромата. Так было несколько раз. Мы никогда раньше не нюхали такого приятного запаха»[196]. Последние сомнения о миссии НЛО рассеивает доктор Рябинин в своем дневнике записью, сделанной на следующий день после «чуда»: «С утра всем участникам Миссии стало известно, что замеченный нами вчера утром блестящий предмет, двигавшийся на значительной высоте, был воздушный аппарат «Братства», возвращавшийся из-под Мукдена[197] в Тибет по выполнении поручения к Таши-ламе, которому, между прочим, было указано, что в Монголии должен быть особый геген»[198].

Наверное, это самая важная запись из дневника Рябинина. Здесь он указывает на связь Таши-Панчен-ламы, экспедиции Рериха и монгольского, а точнее, советского посольства в Тибет, которое было санкционировано решением ЦК ВКП(б), а проведено НКИД и Разведывательным управлением Красной Армии. Но об этом в следующей главе.

Глава 25. Неизвестный вестник

1

С точки зрения обывателя, Тибет — это медвежий угол, дремучая глухомань. В сущности, так оно и есть. Представьте себе огромное плато величиной с Бразилию, но абсолютно безжизненное, ландшафт которого напоминает лунный. Только в редких долинах тут обитают люди, исповедующие буддизм и верящие в пользу магии. Так выглядит эта высокогорная страна.

В начале XX века Тибет ненадолго обрел независимость. Он отпал от Китайской империи и завис между Британской и Российской. Геополитика диктовала аборигенам свои жесткие правила, но оставляла маленькую лазейку для дипломатической торговли. Георг V и Николай II кое-как договорились между собой о сферах влияния — ведь императоры были родственниками. Но и Тибет кое-что выиграл— он стал страной, запретной для европейцев. Ни один русский или англичанин уже не могли появиться на священной для буддистов территории. Запрет этот, естественно, не распространялся на российских буддистов — калмыков, бурят и алтайцев, — и буддистов Британской Индии, жителей Ладакха и Сиккима.

Да еще британский резидент в княжестве Сикким мог совершать вояжи в Лхасу, но время его визита и маршрут строго регламентировались. Кроме того, в небольшом тибетском городке Ятунг возникла британская миссия с торговым агентом во главе, которого охранял взвод английских солдат численностью в сто пятьдесят человек. Стараясь приблизить этот уголок земли к цивилизации, в Лхасу провели телеграф, связавший город со столицей Британской Индии. Ну и самое существенное — в Тибет можно было проникнуть тайно, как это сделал в 1923 году англичанин Мак-Говерн. Переодетый и загримированный, он смог достичь столицы буддийского королевства, правда, здесь он чуть было не стал жертвой разъяренных монахов, которые узнали про дом, в котором укрывался шпион. Его спасло только стечение обстоятельств. Впрочем, несмотря на многие странности положения, Тибет был фактически зависимым от Британии государством, и Лондон не давал ему об этом забыть.

Нет, белых здесь не ждали.

А белые следили друг за другом из-за Гималайского хребта. Англичане фиксировали все советские тайные посольства к Далай-ламе. Кремлевские агенты в Лхасе следили за визитами британских резидентов. Но все делалось очень тактично и тонко, как «в лучших домах Филадельфии и Лондона» — ибо любой резкий шаг мог привести к войне в стратегическом сердце Азии. А война должна была начаться вовремя, а не досрочно.

2

В Монголии, как и в Тибете, был когда-то свой буддийский первосвященник. Так же как и Далай-лама, он время от времени перерождался и обретал новую оболочку. Его звали Богдо-геген VIII. Последние годы своей жизни патриарх посвятил собиранию священных книг, а также порнографических рисунков и фотографий. Его коллекцию можно было бы назвать всеобъемлющей. Это тем более удивительно, если знать, что последние десять лет своей жизни Богдо был абсолютно слеп. В 1924 году он умер, и престол опустел в ожидании нового перерождения.

Правительство революционной Монголии долго не могло решить — нужен стране первосвященник или нет. В ЦК Монгольской Народно-Революционной партии сама постановка этого вопроса вызывала раздражение. Остроту ситуации придала молва, будто на реке Иро в семье шаманки родился мальчик, в котором многие узнают черты покойного Богдо. Подтвердить полномочия ребенка могло только одно лицо— Далай-лама XIII, правивший в далекой Лхасе.

В начале ноября 1926 года в Урге состоялся III Великий хурулдан[199]. На нем выступил с отчетным докладом председатель правительства МНР Цырендорчжи. Касаясь ситуации с первосвященником и другими святыми, он сказал: «Решение вопроса о хутухтатах[200] и хубилганах[201] партия и правительство высказались передать Далай-ламе; если он подтвердит или укажет на появление Хубилгана[202], то правительство не станет препятствовать и вмешиваться в религию масс. Этот вопрос пока еще не отправлен и желательно выслушать мнение представителей 3-го Великого хурулдана».

В прениях по докладу председателя правительства один из делегатов, некто «военный», имя которого в стенограмме не зафиксировано, сказал прямо из зала: «Есть новоявленный святой ребенок, нет окончательного мнения о его приглашении или отказе. Решение этого большого вопроса лучше передать Далай-ламе».

По окончании съезда предложение «военного» было отражено в пункте втором решений III Великого хурулдана: «…по этому вопросу запросить мнение Далай-ламы».

Драматургия спектакля, который назывался III Великий хурулдан, была предопределена еще десять месяцев назад в Москве таким серьезным автором, каким являлось Политбюро ЦК ВКП(б). Его заседание состоялось 11 февраля 1926 года. С докладом «О Тибете» выступил нарком иностранных дел Чичерин. Выступление Георгия Васильевича, посвященное тайным контактам советского правительства с горным королевством, его лидерами и оппозицией, было столь убедительным, что решение вопроса было занесено в «Особую папку», куда попадали только сверхсекретные документы. Шестой пункт в графе решений гласил: «а) Принять предложение НКИД об отправке в ближайшее время в Лхасу неофициального представительства, под видом представительства МНР; б) ассигновать на содержание 20 тысяч рублей»[203].

Решение Политбюро послужило началом операции, которую совместно проводили НКИД и Разведупр РККА. Кураторами от своих ведомств выступили дипломат и специалист по секретным переговорам Борис Мельников и выпускник Восточного отделения Военной академии, мастер конспирации, долгое время работавший в Китае нелегалом, Анатолий Климов[204]. Они прибыли в Ургу накануне отправки экспедиции. Здесь подопечным Климова стал молодой калмык из СССР Мацак Бимбаев. Он уже побывал в Монголии в начале 20-х годов в составе миссии советских военных инструкторов, но новая роль требовала от него иных навыков. Этой операции придавалось большое значение. Еще в Москве Бимбаева вызывал к себе для личного инструктажа начальник Разведупра Ян Берзин[205]. Он же в общих чертах обрисовал калмыку легенду, в рамках которой тот будет существовать. Фабула заключалась в том, что Бимбаев будет слугой одного монгольского аристократа, роль которого в действительности исполнит его земляк, секретный политический агент СССР[206], калмыцкий коммунист, председатель ЦИК Совета депутатов Калмыкии Чапчаев. Пилигримы присоединятся к миссии монгольского ламы-дипломата Гомбоиштина. Его уполномочит правительство МНР испросить разрешение Далай-ламы на признание перерожденца — мальчика с реки Иро. Впрочем, это дело сугубо монгольское. Главное — следует добиться конфиденциальной встречи с владыкой Лхасы. В этом пилигримам помогут. Во время такой беседы Чипчаев откроет Далай-ламе свое истинное лицо и попытается склонить его на сторону СССР, который в случае положительного ответа будет готов снабдить горцев оружием. Миссия же Бимбаева должна будет заключаться прежде всего в сборе сведений о вооруженных силах Тибета, их численности, военной промышленности и состоянии стратегических дорог.

Пятого ноября 1926 года караван политических пилигримов вышел из пункта Юм-Бейсе и взял направление на Лхасу. Спустя пять месяцев он был остановлен у последней перед столицей крепостью — Нагча. За время задержки и переговоров с местными губернаторами о разрешении для дальнейшего следования в Лхасу Бимбаев сделал обследование важного района. Здесь поблизости находились три оружейных завода. Один из них располагался у перевала Улан-Дабан в семи верстах от Лхасы. Благодаря знакомству с директором разведчик попытался проникнуть в цеха. Здесь он был задержан бдительной охраной, но сумел бежать.

Бимбаев отличался храбростью, знал тибетский и монгольский языки, хорошо ориентировался в степи и горах — благодаря этим качествам ему было поручено осуществлять связь Чапчаева с советскими координаторами. Калмык часто совершал конные пробеги от Лхасы до Урги или населенных пунктов, занятых 1-й национальной армией Фына, где передавал необходимую информацию связным. Полевые радиостанции в Тибете часто были бесполезны— высокие хребты и множество магнитных аномалий, имеющихся в горах, сводили на нет их эффективность. Поэтому и мчался по горным перевалам всадник Бимбаев, совершая челночные рейды.

Двенадцатого августа 1927 года он появился в долине реки Шарагол, где стоял лагерь рериховской экспедиции. Врач экспедиции и секретарь Константин Рябинин об этом событии сделал впечатляющую запись в своем путевом дневнике. Приведем ее дословно: «В 5 ч. дня произошло необычное событие — на прекрасной нездешней лошади быстро подъехал всадник в богатом расшитом золотом из китайского шелка малиновом халате, отороченном мехом, внизу такой же роскошный шелковый кремовый халат, на ногах новые китайские сапоги хорошей работы, и в высокой желтой ламской парадной шапке с красной кистью. Вся одежда на нем была театрально новая; ни багажа, ни каких вещей не было. Встреченный нами, он с любезными поклонами быстро шагнул в мою палатку, где был Н. К., и, озираясь, начал как-то растерянно и сбивчиво спрашивать, куда мы едем, не в Лхасу ли, сам же ответил на наш вопрос, что он едет в Тейджинер и еще не знает, поедет ли в Лхасу или в Ургу. Затем он спросил, кто переводчик, и сказал, что имеет нам что-то сообщить тайно. Н. К. сказал Кончоку, чтобы он пригласил приехавшего в палатку отдельно и допросил его. Необычный гость начал беседу с обращения: «Мы ведь с вами одних воззрений», а затем, не поддержанный Кончоком, сразу сбился[207] и заговорил, что мы религиозные люди и он религиозный человек. Его тайная весть заключалась в том, что он приехал будто бы известить об аресте прежде упоминавшегося монгольского посольства в Нагчу и что тибетским правительством получены сведения о продвижении русских («руссо») от Шибочена, почему в район Нейджи выдвинуты сильные охранительные отряды, причем наш молодой таинственный доброжелатель предупредил нас, чтобы мы при приближении к Нейджи проявляли осторожность и предварительно выслали разведку. Кончок признал в пришельце лицо, близкое монгольскому посольству, спешащее в Монголию, а его поклоны субурганам тот же Кончок нашел искусственными. Нарядный пришелец вскочил на коня и утонул в той таинственной дали, откуда и прискакал»[208].

С тревогой смотрели члены экспедиции на удалявшегося лихача. Впереди их ждали суровые испытания.

Глава 26. Битва в пути

1

Было что-то странное в том, как 19 августа караван снялся с места и двинулся на Лхасу. Впереди шествовали верблюды, груженные амулетами, ладанками и какими-то еще мистическими предметами. Тревога чувствовалась вокруг каравана всюду, в самом воздухе пустынного пространства. Невидимые пока никому, где-то рядом пролетали всадники из враждебных дозоров. Неизвестные и дикие племена, как и предупреждал вестник, должны были встретить путников на заснеженном перевале. Кто они, эти чумазые аборигены? Голоки? Панаги? Люди из племени кхам, коварные и похожие на команчей, вступивших на тропу войны?

Когда напряжение усилилось и стало ощутимо как нечто физическое, Елена Ивановна сообщила мужу, что ей необходим совет махатмы Мории. Тогда караван остановился, и два монгола поставили перед ней специальный столик для вызывания духов. Азиаты наблюдали за ее пасами с некоторым беспокойством, европейцы — с интересом. Постепенно дух, требовавший с ней магической связи, отпустил Елену Ивановну, и вскоре караван вновь продолжил свой путь.

Несколько дней было потрачено на стоянку в местности Ичегол, в ожидании старшего приказчика каравана Далай-ламы тибетца Чимпы. Он отбился от своих спутников из-за болезни и лишь спустя несколько месяцев смог продолжить путь. Чимпа должен был привести с собой верблюдов с грузом американских винтовок и патронов. Задерживаясь, тибетец все же передал с попутчиком, что пока останется в селении Махай, где покупает кошмы и продовольствие.

Чимпа задерживался, а на стоянке вновь усилилось беспокойство. 26 августа в лагере экспедиции произошел странный инцидент. В семь часов вечера, в те самые минуты, когда хлынул ливень, к лагерю подъехал всадник в голубой чалме и коричневом кафтане. Он управлял светло-гнедой лошадью и появился с южной стороны. Подъехав к лагерю, он нарочито радостно и громко крикнул по-узбекски дважды: «Аман рушиенс!» (Здравствуйте, русские!)

Неизвестный, въехав на территорию лагеря, представился узбеком, скупающим шерсть. Весь остальной разговор он вел исключительно по-китайски. Когда его спросили о цели приезда, узбек ответил, что приехал «так, по пустяку». Этот незнакомец насторожил Рериха. Николай Константинович сообщил Кордашевскому, «что это политический агент, приезжавший убедиться, здесь ли мы, дабы проверить донесения своих соглядатаев»[209]. Кордашевский был несколько насторожен таким признанием главы экспедиции.

Юрий Рерих считал узбека уроженцем Самарканда, скупавшим шерсть для британской фирмы в Тинцзине. Впрочем, разве не тем же должен был заниматься Панкратов, являвшийся, как выше уже говорилось, сотрудником британской фирмы в Тинцзине по закупке шерсти? Эту информацию об узбеке подтвердил и приехавший наконец Чимпа. Правда, как только он появился в Ичеголе, многим стало ясно, что тибетец действительно тяжело болен. Давало себя знать воспаление легких. Лицо Чимпы было измождено и покрыто шрамами, полученными в жестоких войнах на границе Тибета. Такие физиономии имеют люди неробкого десятка. Но прошлой зимой, когда болезнь скрутила его, герой оказался совершенно беспомощным против произвола бурят в Юм-Бейсе. Эти ламы — паломники в Лхасу угрожали Чимпе, что продадут часть его груза из вещей Далай-ламы, чтобы увеличить средства своего каравана.

С появлением Чимпы в лагерь пришли и дурные вести. Оказывается, уже начались стычки между отрядами монгол Цайдама и племенами голоков. Об этом сообщил старшина одного местного улуса, предупреждая об осторожности в пути.

С Чимпой караван вновь двинулся на Лхасу и 31 августа сделал привал на берегу озера Икхэцайдам, в местечке Цайдаминбайшин. Здесь состоялась вторая запланированная встреча с настоятелем монастыря Гумбун. «Сегодня узнали, что Таши-лама будто бы намерен вернуться в Лхасу, его вещи якобы уже прибыли в Кумбум»[210].

Для ополчения Шамбалы это был добрый знак. Спешно двинулось оно ночными переходами через соляную пустыню Цайдам. Под ногами экспедиции расстилался наст из соли толщиной от 30 до 40 сантиметров. Рядом зияли ямы, и малейшая ошибка могла привести к смертельному падению в одну из многочисленных и глубоких лунок. Ночное время было выбрано как наиболее удобное для незаметного передвижения. «Памятна ночь в Цайдаме, когда пересекали соляные топи. Остановиться нельзя. Нужно идти сто двадцать миль без отдыха. Во тьме ночи едва заметна тропа», — писал Рерих[211].

2

С настороженностью приближался караван к перевалу Нейджи, к тому самому месту, о котором говорил вестник. Однажды, когда экспедиция пробиралась вдоль горной реки, острый взгляд мадам Рерих приметил впереди каких-то людей и несколько верблюдов в прибрежных зарослях. Юрий Рерих и Кордашевский поспешили навстречу неизвестным, но те тут же скрылись, оставив лишь затоптанный костер. Эти люди до поры не испытывали желания встречаться с экспедицией и следили за ней, вступив на тропу.

Но 13 сентября неизвестные попытались атаковать караван. Спускаясь в песчаную долину, передовой дозор заметил конную группу. Всадники поспешно скрылись за ближайшим холмом. Проводник немедленно остановился и крикнул по-монгольски: «Разбойники!» Это были кровожадные и дикие голоки. Они вылетели из-за холмов с гиканьем и посвистом. Их лица, вымазанные смесью крови и жира, пылали яростью. Внезапно появившись, голоки устремились к тылу каравана. Они мчались рысью, потрясая над головой винтовками и, видимо, предвкушая победу. Со стороны могло показаться, что это ожившая сцена из вестерна о Диком Западе и нравах команчей. Самообладание Рериха помогло в тот момент справиться с опасностью.

«Ни один боевой офицер не смог бы хладнокровнее распорядиться перед очевидной возможностью боя, — вспоминал после атаки полковник Кордашевский. — Решение сразу обеспечило нам связь с тылом, прикрыло левый фланг и создало перекрытый отход к реке. Нападавших же это ставило под огонь, создавало опасность быть самим отрезанным от путей отхода. Это распоряжение посла, настолько ясное и противнику и нам, предупредило кровопролитное столкновение, в котором мы конечно же взяли бы верх, но которое могло повлечь за собой осложнения дипломатического характера по прибытии миссии в Тибет»[212], — восхищался полковник Кордашевский.

Почуяв превосходство противника, голоки спешились и в знак примирения закурили трубки. Подъехавшим парламентерам экспедиции они сообщили, что приняли караван за грабителей, но из разговора стало ясно— кочевники вели за экспедицией наблюдение с 11 сентября. Прохаживаясь между голоками, Рерих заметил у одного из аборигенов копье и хотел было его купить, но тот отказался, сославшись, что это символическое оружие — знак войны. В толпе испуганных туземцев появился Чимпа. Он сообщил голокам, с интересом разглядывавшим оружие иноземцев, что у европейцев есть и пулеметы[213].

Ночь с 13 на 14 сентября прошла для членов каравана в тревоге. Не было никаких гарантий, что голоки не нападут снова. Поэтому в трех местах пришлось устроить ложементы для стрелков и выставить дозоры. Собаки настороженно рычали, чуя близость врагов, но те не рискнули подойти ближе и лишь несколько дней, прячась, сопровождали караван в тщетной попытке повторить атаку. Все попытки «команчей» закончились, как только в конце сентября караван встретил первые посты тибетской милиции, впрочем внешне мало чем отличающейся от голоков. Они так же мазали лица смесью крови и жира.

Остановившись в долине Шенди, экспедиция вошла в контакт с передовыми тибетскими постами. Здесь знали о прибытии каравана, и вскоре был послан вестовой в ставку Верховного комиссара области Хор и Кхам, главнокомандующего всеми вооруженными силами на Востоке. Вспоминая те дни, Юрий Рерих сделал многозначительную запись в своей книге: «Мы решили остановиться, потому что намеревались войти в страну мирно, не прибегая к применению силы в регионе, охраняемом заставами милиции»[214].

А три недели спустя политический резидент Британии подполковник Бейли получил срочное сообщение от агента, которого, грешным делом, считал трупом. Надежный источник сообщал Бейли в шифрованной телеграмме, переданной по лхаскому телеграфу, что партия американцев и двадцать монгол прибыли в Нагчу.

Надежным источником английского политического резидента являлся начальник охраны экспедиции Рериха полковник Кордашевский. Его завербовала британская разведка еще тогда, когда он служил в качестве переводчика в английской миссии генерала Нокса, состоявшей при штабе Колчака.

Глава 27. Тридцать три несчастья

1

Обвал в горах начинается с одного маленького камня. Падая, он увлекает за собой целый поток — так разрушаются горы. Примерно так же происходят катастрофы. И они посыпались в 1927 году на экспедицию и на все, что с ней было связано.

Началось с того, что 6 апреля 1927 года в 11 часов утра в Пекине, находившемся под контролем войск правого китайского генерала Чжао Цзолина, произошло экстраординарное событие. Вооруженный отряд китайской полиции, поддержанный солдатами, ворвался на территорию Советского посольства— точнее, в его западную часть, где располагались квартира и служебные помещения военного атташе. Сотрудники этого учреждения были застигнуты врасплох и не успели уничтожить секретную переписку и шифровки. Многие находившиеся в тот момент на территории атташата были арестованы и избиты, а затем препровождены в неизвестном направлении.

Уже при первом обыске в руки чжао-цзолиновских полицейских попали ценнейшие материалы разведки, стенограммы закрытой Китайской комиссии, листовки и пропагандистские плакаты. Документы свидетельствовали, что войска левого генерала Фын Юйсяна действительно снабжаются оружием из СССР, поступавшим к Фыну из Монголии с секретных складов, разместившихся на территории, прилегавшей к Урге.

Многочисленные шифровки и донесения находились в советском учреждении не случайно. Согласно пункта 10 «Положения о военном атташе и службе военных работников в Китае», главе советской военной миссии «в оперативном отношении подчиняется резидентура Разведуправления в Китае, которая выполняет его задания и обслуживает в отношении информации»[215]. Свое принципиальное согласие с подчинением резидентуры Разведуправления военному атташе Ян Берзин выразил еще в начале 1926 года.

Уже в мае 1927 года тянцзинский журнал «Норт Чайна Стандарт» опубликовал на русском языке с параллельным английским переводом часть материалов, обнаруженных в апартаментах атташе. Это была лишь малая часть конфискованного. И многое остальное попало не только в сейфы китайской разведки Чжао Цзолина, но и по определенным каналам в английское посольство. Синхронно с событиями 6 апреля 1927 года, но несколькими днями спустя, английский посол в Пекине Лэмпсон (считавшийся тайным вдохновителем нападения на советского атташе) отправляет в Форин Офис сообщение о движении в сторону Тибета экспедиции Рериха и предлагает ее срочно задержать. Тайна движения каравана была раскрыта уже тогда, когда экспедиция двигалась на автомобилях по территории Монголии.

2

Следующий прокол случился в Урге и, возможно, был самым неприятным. В Монгольской армии, кроме советников из СССР, служили бывшие белогвардейцы. Одним из них был Нестеров — секретарь издательского отдела Военсовета. И все несчастья начались из-за него, точнее из-за его ареста. Блюмкин получил шифрограмму из Центра, в которой ему приказывалось арестовать бывшего офицера, так как он будто бы связан с японской разведкой, и препроводить его в пределы СССР. В ночь с 15 на 16 октября Блюмкин и новый начштаба Шеко, сменивший ненавистного Григорию Блюмкину Кангелари, явились на квартиру к монгольскому главкому Чойбалсану и заявили о получении сообщения из Москвы от руководства Иностранного отдела ОГПУ. В нем им предлагалось отконвоировать Нестерова в СССР. Главком был ошарашен этим известием и еще больше тем, что руководство ОГПУ так свободно распоряжается гражданами Монголии, то есть другого для него государства. Чойбалсан сослался прежде всего на то, что Нестеров находится в подчинении Военного Совета Республики и только Совет может санкционировать его депортацию.

Через день Чойболсану доложили — Нестеров арестован Блюмкиным и Шеко и связанным насильно отправлен самолетом в Верхнеудинск. 18 сентября состоялось заседание ЦК МНРП, принявшее резкое постановление: «Шеко и Блюмкина снять с занимаемых должностей и выдворить их обратно на родину»[216]. Копия документа была вручена монгольской делегацией, прибывшей в Москву на празднование 10-летия Октября, Сталину, Бухарину, возглавлявшему тогда Коминтерн, и начальнику Иностранного отдела ОГПУ (разведка) Трилиссеру. Вскоре виновные были отозваны. Блюмкин оказался в Москве в тот пиковый момент, когда экспедиция Рериха уже продвигалась по контрабандистским тропам к Лхасе.

Информационный поток, приходивший из Тибета в Ургу, оставался без ответа. Действия по оказанию поддержки экспедиции были на некоторое время парализованы, а Центр судорожно искал замену Блюмкину и, кажется, нашел ее в лице Быстрова, сидевшего резидентом в Урумчи. И все же его назначение было пожарной мерой и едва ли могло смягчить удар, нанесенный отзывом неврастеничного профессионала. Так директива, присланная из Москвы, осложнила ход операции. В конце концов Нестерова могли просто выкрасть. Он мог просто пропасть— и дело с концом. Начальник ИНО ОГПУ Трилиссер пилил сук, на котором сидел. Он подставил резидента. И это ему еще вспомнят в 1937 году[217].

Но если не везет, так не везет по-настоящему. Различные сводки уже сообщали о возможном скором движении делегации Таши-ламы на запад Китая с целью посещения монгольских монастырей[218]. Впрочем, для спецслужб его истинный маршрут не был тайной. И вскоре произошел случай, о котором в экспедиции, ждавшей сообщений от Панчена, узнали значительно позднее.

Караван «Бога», груженный провиантом и различной утварью, двигался через провинцию Алашань в сторону монастыря Гумбун. Великий святой пока оставался в безопасном месте в Маньчжурии и напряженно следил за известиями, приходившими от собственного каравана, и ожидал сообщений из Лхасы. На восьми верблюдах везли канистры с бензином для автомобилей, которые доставили бы его к священному городу. Но неожиданно караван был остановлен войсками Народно-Революционной партии Внутренней Монголии. Они находились в подчинении маршала Фына, с которым у Панчена была тайная договоренность о пропуске каравана. Но на местах обстановка не контролировалась. Солдат заинтересовал именно бензин, и он был конфискован[219]. И хотя вскоре топливо по приказу китайского маршала Фына было возвращено, Панчен отложил свою поездку через опасные районы, так как его неприкосновенность не была гарантирована.

3

А в это время напряжение на границах Британской Индии росло. В начале января 1927 года министр по делам Индии Самюэль Хор вылетел в колонию для оперативного инспектирования аппарата управления ВВС. Государственный чиновник империи в этот раз сосредоточивал свое внимание на Северо-Западном пограничном районе, лежавшем между Гиндукушем, Памиром и Гималаями. 19 января он прибыл в Пешавар, где находились ангары 20-й эскадрильи 1-го авиаотряда Королевского Воздушного Флота. После кратковременной остановки и беседы с авиаторами Хор покинул военную часть, и его самолет взял курс на Разгелькул, в окрестностях которого располагались 5-я и 27-я эскадрильи, входившие в состав 2-го авиаотряда. Удовлетворившись осмотром, министр предпринял несколько облетов Пешаварской долины и наблюдал в полевой бинокль британские части, сосредоточенные в Малаканде. Затем он пересел в армейский автомобиль и по шоссе проехал через Хайберский проход. После этого Хор снова оказался на борту самолета, вылетевшего через Мирамшах в Кветту. Здесь состоялась встреча с личным составом 3-го авиаотряда и курсантами штабного колледжа индийской армии. В откровенной беседе, проходившей в местном офицерском клубе, Самюэль Хор сообщил собравшимся о своем восхищении новейшими британскими гидропланами и признался, что испытал сильное чувство, когда его самолет парил над Хайбером.

В интервью, данном в тот день корреспонденту «Морнинг пост», Хор сказал: «Я хотел бы, чтобы как можно больше политиков ознакомились с трудностями, которые представляет из себя пограничная проблема».

В Северо-Западном пограничном районе располагалась ударная группировка армии Великобритании. Здесь находились прибывшие из туманного Альбиона элитные части, прошедшие испытание на полях Первой мировой войны, войска особого назначения, укомплектованные англо-индийскими метисами, туземная территориальная армия, войска туземных князей и военная полиция.

В состав регулярной армии включались также и полки безрассудных гурков— непальских горцев, бригады потанов и газаров, обученных для ведения боевых действий в пустыне и на перевалах, специфические подразделения, набранные из мужчин-индусов, принадлежавших к военным кастам, и «дикие» батальоны, целиком состоявшие из представителей северных воинственных народностей.

На озерах Кашмира находились эллинги, в которых ждали своего часа гидропланы, способные высаживать десант везде, где есть вода. От Кветты к Дуздапу шла стратегическая железная дорога — даже кассы на ее станциях были бронированы и устроены как пулеметные гнезда.

Хайберский перевал связывал этот район с Афганистаном, а Каракорумский с Китаем (Синцзяном). Именно на территории этих сопредельных государств должны были состояться первые сражения с армией «бешеных бабуинов и гнусных клоунов», как Уинстон Черчилль называл большевиков.

Пограничные посты Советов располагались значительно севернее. Но там и еще дальше, в Москве, вполне реально оценивали возможность столкновения с англичанами первоначально на территории соседних государств и внимательно следили за всем, что творилось на озерах Кашмира. Вскоре за Хором в Индию прилетел и гений британской разведки на Востоке Лоуренс Аравийский. А в середине 1927 года в Северо-Западный район Британской Индии прибыла депутация магистров «Великой ложи Англии» во главе с родственником короля герцогом Коннаутским. Высокие британские масоны также ознакомились с положением дел в стратегическом центре Пешавар, где торжественно были встречены на вокзале целым рядом своих влиятельных братьев из различных лож Северо-Западной пограничной провинции Индии. Во время поездки по территории района их сопровождал главный комиссар и правительственный агент Северо-Западной пограничной провинции сэр Джон Лодер Моффей, бывший личный секретарь лорда Чельмосфорда, вице-короля и генерал-губернатора Индии. Масоны Британии, попав в предгорья Гималаев, пристально вглядывались в даль. Они уже слышали барабаны войны и жалостные ноты волынок. После всех этих визитов газета «Дейли телеграф» со ссылкой на агентство Рейтер сообщала о распространении усиленных слухов об образовании нового Северо-Восточного военно-пограничного округа со штаб-квартирой в Шилонге. На языке генералов это означало только одно — близкую войну.

Глава 28. «Я Рета Ригден…»

1

Верховный комиссар области Хор и Кхам, главнокомандующий всеми вооруженными силами на Востоке, генерал Кушо Капшопа восседал в своем шатре на оттоманке, покрытой шкурами тигров, барсов, леопардов. В свои 24 года он сделал головокружительную карьеру. Его меховую шапку покрывали мистические золотые значки дордже, указывающие на его иерархическое положение. О нем же свидетельствовало и золотое кольцо, украшенное огромным изумрудом, на правой руке. Но этот флегматичный и властный юноша был обескуражен и выведен из себя поведением белых, пришедших с севера. Для того, чтобы остановить их движение, на плато Чунарген были в спешном порядке переброшены войска с востока. Несколько дней назад чиновник, посланный комиссаром, сообщил после визита к белым, будто главный из них «король буддистов». Это несколько позабавило комиссара.

Накануне, когда генерал обменивался любезностями с путешественниками, принимая подарки, он послал гонцов к духовному и гражданскому губернаторам крепости Нагча, предлагая разрешить дальнейшее движение каравана в столицу Тибета. Ответа не последовало, и сегодня белые вновь вошли в шатер. Они предлагали отправить вестовых в крепость, снабдив их следующей депешей: «Великий Посол Западных буддистов Рета Ригден (тибетское имя Н. К.) изъявил согласие обождать еще сутки, а потому обоим губернаторам предлагается немедленно прибыть в ставку главнокомандующего Востоком Тибета»[220].

2

Через несколько дней экспедиции стало известно о том, что комиссар покидает Чунарген и оставляет караван на попечение майора, который когда-то отличился преследованием убегавшего из Тибета Панчен-ламы. Дошли и сведения о визите английского политического резидента Бейли на территорию горного королевства. Он остановился в населенном пункте Гьятзе, там же, где был расквартирован ограниченный контингент британских войск, охранявший торговое агентство. Бейли несколько раз выезжал оттуда в Индию и вел секретные консультации— так как ему и членам правительства Тибета в лице проанглийски настроенной партии было давно известно о движении каравана Рериха и бесполезны были ночные переходы по топям Цайдама. Власть британского резидента в Сиккиме ощущалась и в формально независимой Лхасе. Через сторонников Британии в парламенте Тибета — девашунге Бейли уже смог протолкнуть решение о блокаде экспедиции.

Рериху было ясно, что только активные действия и быстрота с разрешением дальнейшего проезда в Лхасу помогут каравану не только выполнить миссию, но и уцелеть на морозном плато Чантанг. Николаю Константиновичу и сотрудникам экспедиции удалось перехватить отъезжавшего комиссара областей Хор и Кхам, и для давления на него была использована та неожиданная для тибетца «орудийная мощь», которой располагали белые буддисты. Вот описание этого эпизода глазами доктора каравана Рябинина: «Как и предвидел вчера Н. К., нам пришлось сегодня выдвинуть большие орудия; в результате — предложение нам самим послать письмо, так как генерал не осмеливается излагать то, о чем должны лично говорить с Далай-ламой. Горе Тибету, если теперь, в минуты крайней слабости, он отвергнет те важные решения, которые ему предлагаются — ему обещают величие и мировое значение»[221].

Вначале на плато Чантанг на экспедицию Рериха смотрели косо и с большой боязнью. «В связи с возможностью продвижения красного генерала[222] на Тибет — вспоминается, как Хорти-чап, а потом и старшины хоров спрашивали нас: «А много ли еще военных людей идет за вами в след?» Не принимали ли нас за какой-нибудь отряд, идущий впереди китайцев…»[223].

Комиссар Кушо Капшопа не хотел брать на себя ответственность, связанную с разрешением движения экспедиции на Лхасу, и пытался перекинуть ее на правителей крепости Нагчу, в административном подчинении которых находился район стоянки каравана на плато Чантанг. Холода усиливались, и разреженная атмосфера давала себя знать. Многие сотрудники болели в продуваемых палатках. 21 октября Рерих передал приставленному к каравану тибетскому офицеру адресованное правителям Нагчу сенсационное послание, которое доктор Рябинин назвал «неслыханной декларацией»: «Я, Рета Ригден, являюсь главою «Всемирного Союза Западных Буддистов», основание которому положено в Америке. Ради высокой задачи воссоединения западных и восточных буддистов под высокой рукой Далай-ламы, я, моя супруга, сын и прочий состав посольства согласились предпринять трудное и опасное путешествие из Америки через океан, пустыни и горы, через зной, стужу и все лишения в Тибет, пройдя более шестнадцати тысяч английских миль. Обдуманно пустились мы в такой опасный путь— мы запаслись тибетским паспортом— письмом к властям Нагчу и письмом к Его Святейшеству Далай-ламе; оба эти документа были выданы в Урге доверенным доньером Лхаского правительства. Во всех странах мира документ, выданный консулом-доньером, обеспечивает свободный въезд в страну. На деле же оказалось, что, несмотря на оповещение о священных целях нашего посольства, мы насильственно задержаны в самых бесплодных местностях всем известного суровостью и вредностью климата Чантанга. Мы задыхаемся, сердечная деятельность ослаблена и каждый день и ночь грозит неминуемая катастрофа. Вопрос идет не о простом заболевании, но о жизни или смерти. Доктор, уполномоченный американскими организациями заботиться о здоровье членов посольства, вынужден был вывести свое заключение об угрожающей нам каждый час опасности.

Вы понимаете, что гибель первого посольства Западных Буддистов навсегда разделила бы буддийский мир на две несоединимые части, и вы, как буддисты, должны понять все проистекающие отсюда непоправимые последствия. Кроме того, 24-го ноября, по европейскому исчислению, в Америке состоится Буддийский Собор. Если бы к этому сроку за моей подписью не пришло удовлетворительное наше сообщение о возложенных на нас поручениях и о личном принятии Его Святейшеством порученных нам для личного вручения Ему Грамоты и Ордена Будды Всепобеждающего, то Буддийский Собор вынужден будет принять решение об избрании самостоятельного Далай-ламы буддистов Запада. Все участники нашего посольства являются горячими сторонниками объединения под рукой Далай-ламы Тибета. И мы понимаем, что раздвоение буддийской мощи было бы для Тибета губительным фактом, принимая во внимание великие возможности сильного государства Америки и высокую образованность и мощь лиц, вновь примкнувших к буддизму. А потому всякие нежелательные последствия обособления были бы для нас, как истинных буддистов, чрезвычайно прискорбны. За время нашего служения идее буддизма мы имели радость участвовать в построении крупного буддийского храма и нескольких чортенов, а в настоящее время, по нашему указанию, в Америке сооружается первый там буддийский храм, посвященный Шамбале. Сохраняют о нас память, как о жертвователях, многие буддийские монастыри — Кумбум, Ташилюмпо; монастыри в Сиккиме — Гум, Пемайандзе, Санга-Челинг, Далинг, Ташидинг и многие другие. В Ладаке — Маульбек, Хеми, Спитуг, а также некоторые храмы в Урге, где для пожертвованного мною изображения Владыки Шамбалы будет сооружаться особый храм. Вы, как буддисты, должны знать сроки исполнения древних пророчеств и особое значение настоящего времени. Римпоче из Чумби, благословляя в Талай-Потанге около Даржилинга написанные по нашему заказу изображения Шамбалы и Будды Всепобеждающего, предсказал успех пути нашего служения Учению. Теперь, вместо радостного оповещения об исполнении заветов Благословенного Будды о всемирном распространении Его Учения Истины, мы сидим и ожидаем смерти среди вихрей и стужи Чантанга»[224].

3

Но и до 24 ноября, этой фантастической даты возможного объединения буддистов Востока и Запада, караван не сдвинулся с места. И это несмотря на тяжелые орудия и прочие инструменты дипломатии. Везде вокруг— на перевалах, на сопках и высоко в горах были рассредоточены отряды тибетской пехоты. Солдаты внимательно следили за действиями экспедиции, и она была их главной заботой.

Майор, приставленный к экспедиции в качестве наблюдателя, изолировал ее членов от контактов с местным населением и от проходящих караванов. Этот тибетский офицер чуть ли не каждый день получал обращения Рериха в виде писем для отправки на телеграф Лхасы, и каждый раз гонец, отправлявшийся с депешей Рета Ригдена, отъехав на нисколько километров от лагеря, вскрывал послание и, прочтя, бросал его прямо на дороге. Экспедиция была блокирована и фактически арестована.

Каждый новый день стоянки в Чунаргене заканчивался смертью истощенных вьючных животных и людей. Экспедиция теряла мобильность. Все происходящее с удовлетворением отмечал майор-тибетец и британский политический резидент подполковник Бейли, следивший за жизнью посольства западных буддистов из городка Гьятзе.

Холода усиливались— усиливались и эмоции его главы. «Свиреп предрассветный мороз. Конечно, более 70 °C», — писал Рерих[225]. Конечно, 70 градусов мороза там быть не могло, иначе экспедицию не спасло бы никакое снаряжение. Но даже и 50 градусов для этого вполне хватило бы. В действительности было очень холодно. Глава каравана предпринимал самые отчаянные попытки вырваться из Чунаргена. В разговорах с майором он говорил о многомиллионных общинах буддистов Запада и об их невероятном влиянии. Однажды после такой беседы Рерих признался полковнику Кордашевскому: «Следует особо отметить, говорит НКР, гостеприимство Далай-ламы по отношению миссии западных буддистов, шедших в Тибет с подарками и приветом от многомиллионных общин»[226].

Каждый день Николай Константинович проводил консультации с членами экспедиции о дальнейших возможных шагах. Но то, что сообщил ему доктор Рябинин 14 декабря, повергло Рериха в шок. Оказалось, что полковник предлагал врачу свой план действий. В одном случае Кордашевский брался пробраться в китайский город Синин и оттуда на плотах спуститься по Желтой реке — эта идея сразу же показалась Рябинину смехотворной. Во втором варианте план был более жизнеспособным. Полковник предлагал пробраться в Гьятзе и не больше не меньше установить контакт с британским политическим резидентом Бейли, имеющим влияние на тибетское правительство, и сообщить ему о тяжелейшем положении экспедиции[227]. Рерих вначале не поверил услышанному от доктора. Но постепенно, припоминая действия и поступки полковника во время путешествия, он понял, почему Кордашевский теперь заговорил о Бейли, к которому бывший русский офицер готов был пробираться сквозь вьюги и морозы нагорья Чантанг.

На следующий день полковник обсудил свою идею уже с Рерихом, предлагая еще более удивительный план налаживания связи с английской администрацией Британской Индии. «Н. В. предлагает переодетым пробраться в Индию, но без языка и при его росте это кончилось бы печально»[228]. Николай Константинович отговорил полковника от задуманного им предприятия под предлогом невозможности достать проводников. Кроме того, Рерих убедил Кордашевского, что при обнаружении майором исчезновения хотя бы одного члена экспедиции на всех участников каравана могут обрушиться новые репрессии и козни тибетского офицера. Нет-нет, этот план стоит отклонить.

Кордашевский остался в лагере, продолжая наблюдать за мучительной жизнью его обитателей, уже знавших о действительной роли полковника. И все же в работе Николая Викторовича имелся, с точки зрения того же Бейли, существенный прокол— соглядатай не придал значения исчезновению одного из членов каравана. Исчезнувшим был тибетец Кончок. Еще консул Далай-ламы в Урге давал об этом человеке самые нелестные характеристики, желая скомпрометировать его в глазах главы каравана. И действительно, Кончок отличался веселым нравом и, несмотря на то что был ламой, любил выпить, а когда караван пришел в Чунарген, даже стал волочиться за одной местной красавицей.

Двадцать третьего октября Кордашевский сделал запись о том, что Кончок уже давно отмежевался от экспедиции[229]. Полковник отметил этот факт и не придал ему особого значения. А зря. Через несколько дней этот тибетец будет уже в Лхасе и получит аудиенцию у самого Далай-ламы XIII. На конфиденциальной встрече с мистическим монархом Кончок предложит ему то же, что должен был предложить и Рерих, не задержись караван на плато Чантанг. Вот что сообщает о миссии этого сторонника Панчен-ламы тибетский политик и историк Шакамба: «Китайское правительство делало несколько попыток послать в Тибет своих представителей; однако ни разу их желание не было удовлетворено. В 1927 году, когда тибетский аббат, Кончок Юнгас из монастыря Юнгон в Пекине, возвратился в Тибет, президент Чан Кайши передал ему письмо для Далай-ламы. В этом письме президент предлагал Далай-ламе полную поддержку, если тот согласится, что Тибет становится частью Китая. Он также предлагал возвратить Панчен-ламу в Тибет без каких-либо предварительных условий. Поскольку Чан Кайши писал ему в первый раз, Далай-лама принял письмо и посланца. Далай-лама сказал аббату, что он приветствует возможность поддержания дружеских отношений, однако полностью отверг вторую часть предложения Чан Кайши»[230].

Глава 29. Игра в открытую

1

Блокированная на Чантанге экспедиция в действительности регулярно сносилась с Лхасой по своим неофициальным каналам. Основная информация о положении дел в тибетской столице и о расстановке сил в правительстве Далай-ламы XIII поступала от так называемого монгольского посольства, которое возглавлял представитель ЦК ВКП(б) калмык Чапчаев и которое продолжало оставаться в Лхасе. Так, 2 декабря стало известно, что «монгольское посольство высылается в Ургу уртонами. Чапчаева называют русским. Про нас по дороге из Лхасы в Нагчу рассказывают, что пришло много русских и монголов»[231].

Через несколько дней доктор Рябинин запишет в дневник еще несколько любопытных строк: «Опять неожиданный вестник монгол, бежавший, по его словам, из Нагчу…Между прочим, сегодняшний вестник сообщил, что по дороге между Нагчу и Лхасой стоит много тибетских войск»[232].

Все странники, входящие в контакт с экспедицией, планомерно фиксировались полковником Кордашевским и 5 декабря он отметил: «Приехал очень подозрительный лама. Возможно, это беглец из монгольского посольства Чапчаева. Им привезено сведение, что тибетские войска сосредоточиваются между Нагчу и Лхасой, а в последнюю будто бы вошли англичане с артиллерией»[233].

Тибетский историк Шакамба сообщал о миссии Чапчаева следующее: «В 1927 году несколько бурят-монгольских монахов, предводительствуемые человеком по имени Цангпо[234], приближались к Лхасе со стороны Нагчу с двумя целями — поддержать дружественные отношения с правительством Тибета и одновременно воздействовать на него с помощью советских пропагандистских лозунгов. Коль скоро они успели проникнуть в Лхасу, Далай-лама удостоил их аудиенции. Однако во время этой встречи он не отступил ни на один шаг от симлского договора с Британией, условия которого строго запрещали всякие контакты с иностранными державами. В итоге просоветски настроенным бурятам не удалось добиться никаких реальных результатов»[235].

Знаменитый британский дипломат и разведчик сэр Чарльз Белл по-своему описывал пребывание посольства Чапчаева в столице Тибета: «В 1927 году партия монголов прибыла в Лхасу. Очевидно, они были агентами Советского Союза. Они раздали большую часть денег и сделали массу фотографий. Они сказали, что русские помогут Тибету оружием и людьми. «Британцы — говорили они — посылают только оружие, но мы пошлем и людей» Они оставались в Лхасе с весны 1927 года по декабрь того же года»[236].

Все, что касается миссии Чапчаева, заносится Кордашевским в дневник: «Получены сведения, что губернаторы, получив сведения о бунте находящегося в Нагчу монгольского посольства, повернули обратно»[237].

Несомненно, и Чарльз Белл и подполковник Бейли контактировали с Кордашевским и конспиративно посылали ему инструкции, ведь он обладал уникальной возможностью освещать события изнутри — из лагеря каравана. Но как только сотрудники экспедиции начали догадываться о роли Николая Викторовича, перед ним стал разыгрываться спектакль, главным героем которого стал всем известный англоман Николай Рерих. 9 января после встречи и перебранки с губернаторами крепости Нагча Николай Константинович разражается гневной тирадой с заламыванием рук. Весь этот пафос Ниагарой обрушивается на полковника: «Я отказываюсь понимать, так начал НКР, как губернаторы решились говорить так скверно об англичанах при иностранцах. Вполне официально и при свидетелях. И это в то время, когда Великобритания и Тибет находятся в отношениях «благоприятствующих» держав. Сколько помогли им англичане в дни китайской оккупации да помогают и теперь, так как только благодаря договору Англии с Китаем последний не наводняет своими войсками Тибет»[238].

2

Неизвестно, какой бардак творился в Лхасе, но неожиданно условия пребывания каравана на плато Чантанг резко изменились. Вначале миссии «Всемирного Союза Западных Буддистов» разрешили переехать в дом в одном из ближайших монастырей, а затем и вовсе в крепость Нагча. Все это время Рерих не оставлял попыток послать различные телеграммы то самому политическому резиденту Бейли с требованием содействия в движении каравана, то консулу США в Калькутту, то, наконец в американский сенат. Постоянные апелляции к Америке сделали свое дело, и это также отметил зоркий глаз Кордашевского: «Правительство Далай-ламы никак не хочет признавать в НКР посла западных буддистов и цитирует его как великого посла, почему-то американского парламента»[239]

Седьмого февраля экспедиция получила уведомление о том, что правительство Тибета все же разрешило каравану пройти в Сикким и даже предоставит для этого вьючных животных — яков, взамен павших от изнурительного похода, а главное— от истощения. При этом правительство Тибета позволяло миссии прибыть в Лхасу. Впрочем, Рерих в присутствии Кордашевского отказался от поездки в таинственный для европейцев город. Он и слышать о нем не желал. И смотреть-то на него не хотел. Да и что там было делать после всех мытарств, которым подвергся караван благодаря правительству Тибета. Нет, если ехать, то не в Лхасу, внушал Рерих Кордашевскому. Вопрос о посещении столицы Тибета продолжал волновать полковника, а когда 5 марта 1928 года караван вновь двинулся в путь, Лхаса не давала ему покоя — в случае захода в столицу Тибета Рерих наверняка имел бы аудиенцию у Далай-ламы. И тогда Кордашевский должен был заранее предупредить об этом Бейли и с его помощью изобличить Николая Константиновича.

«Между прочим касались вопроса о посещении нами Лхасы, которая от нас так близко и войти в которую не представляло бы особой трудности… и ставлю вопрос: желательно ли войти, вообще побывать там. Вообще Лхаса не входит в план нашего движения. И НКР говорит так: Вы же сами знаете, Лхаса ничего из себя не представляет, кроме свалки нечистот», — записывал с раздражением полковник[240].

И несколько дней спустя Рерих вновь парировал выпад настырного начальника охраны экспедиции.

«Сегодня так же выяснилось, что мы не получили маршрут Тенгринор — район Лхасы — Гианзе, исключительно потому, что НКР на этом пути совершенно не настаивал»[241].

Чтобы всегда иметь человека, который будет наблюдать за полковником, к нему в качестве слуги приставили вернувшегося из Лхасы тибетца Кончока, и тот мастерски выполнял свои обязанности. У полковника это вызывало скрытое раздражение, тем более что невоспитанный тибетец имел привычку появляться в самый неподходящий момент и мог увидеть некоторых «вестников», с которыми иногда встречался полковник. «Кончок, тибетец, приставленный ко мне для услуг, приносит в палатку чай»[242]. Ну и кроме того, Рерих неоднократно упоминал в разговорах с Николаем Викторовичем, что они вынуждены будут скоро расстаться — еще до прихода в Сикким, чем несколько озадачил Кордашевского. «Вечером НКР заходит ко мне в палатку и, поговорив, с улыбкой говорит — значит, скоро расстаемся. Но где? Когда?»[243] «Наша разлука близка»[244].

3

Возле крепости Сага-дзонг экспедиция разделилась. Раздел этот Рерих разъяснил Кордашевскому в соответствии с легендой. Караван якобы подошел к запретной для непосвященных зоне, охраняемой архатами. Доступ туда возможен уже не для всех. Там в священной долине, где расположена башня правителя Шамбалы, Рерих передаст возвращавшийся из Европы священный осколок, который из долины Шибочена везли в специальной шкатулке, прикрепленной на спине пони.

Разделившись, одна часть экспедиции продолжила движение к Сиккиму маршрутом, указанным в специальном лхасском документе, другая же двинулась в ином направлении. Разделению экспедиции предшествовала встреча с караваном ламы-торговца из монастыря Ташилунпо, бывшей резиденции Панчен-ламы[245].

Караван состоял из яков, навьюченных тюками с чаем, одеждой и еще каким-то металлическим барахлом, и большого табуна лошадей без грузов. Торговец ехал в сопровождении воинов в красных тюрбанах и вооруженных маузерами и манлихерами. «Навстречу нам поднимается в горы монастырский караван с чаем, из Ташилумпо, знаменитой осиротевшей резиденции Таши-ламы. Конвоируют караван прекрасно вооруженные ружьями новейших систем всадники — это монахи. Одеты они в яркие кафтаны и сидят на прекрасных лошадях»[246], — восхищался неизвестными Кордашевский. «Красные тюрбаны» монахов-воинов говорили о принадлежности их к красной секте, второго ответвления в ламаизме после секты гелугпа. Они принадлежали к мистическому тайному обществу «Братья и друзья Тайного». Эти вооруженные люди уже давно поджидали караван. Они должны были взять у экспедиции ящики — военное снаряжение, которое 27 июля прошлого года Портнягин закупил для них в селении Чьанг-ма в Цайдаме[247].

Да, у Сага-дзонга экспедиция разделилась. Маршрутом на Сага-дзонг отправлялись Юрий Рерих, Кордашевский, Елена Ивановна Рерих, Портнягин. А уходили в неизвестном направлении Николай Рерих, Панкратов и доктор Рябинин.

На прощание между Рерихом и Кордашевским состоялся задушевный разговор.

«Вы знаете, как сообщаться с нами в случае необходимости — и знаете, что не следует злоупотреблять этой возможностью.

Вам даны все необходимые знания. И заслуга Ваша будет в том, чтобы победа была достигнута Вами единолично, своими собственными силами. Вы Мономах — единоборец.

Рука НКР поднялась, как бы в благословляющем движении, и я опустил голову»[248].

С Рерихом продолжали путешествие и монголы. Они шли в Лхасу и были попутчиками.

4

Через десять дней, 5 мая, Рерих вновь появился в лагере экспедиции в сопровождении ламы из Таши-лунпо, главного оппозиционного центра Тибета. Появление Николая Константиновича вновь вывело из себя полковника. Но он, конечно, не подал вида и продолжал путешествие с караваном. Полковник мог только гадать, где провел эти десять дней петербургский мистик и с кем он встречался. Загадка эта долго мучила и английского политического резидента в Сиккиме подполковника Бейли, а также сотрудников британских спецслужб генерала Айсморгена, полковников Сондерса, Роуленсона и Уильямсона. В ближайшие месяцы они получили на нее ответ.

Глава 30. Территория спасения

Уставший караван спустился в райскую долину. После сотен верст пути тропические джунгли и бесконечный гомон птиц казались волшебным наваждением. Путь лежал к столице княжества Сикким, городку Ганток. Путешественников встретил услужливый подполковник Бейли, Первым делом он справился о здоровье семьи Рерихов. Он совершенно не понимал, как можно было так долго держать караван на плато Чантанг. Глава каравана поблагодарил его за теплую о них заботу. Впрочем, им обоим было известно, какую роль каждый из них сыграл во всей этой истории. Но Бейли втайне был восхищен этим русским, который имел влиятельных покровителей в сенате и конгрессе США, среди крупных британских промышленников и японских бизнесменов и даже во французском МИДе. В любой момент эти люди могли прийти к нему на помощь и пробить для него любую брешь.

Конечно, подполковник Бейли сожалел, что не мог арестовать Рета Ригдена. И все же он утешал себя тем, что планы большевиков были расстроены и тибетская оппозиция затаилась до срока.

Между тем семья Рерихов на время остановилась в бунгало Бейли. Они действительно устали. Устали от дороги, политики, мистики. Экспедиция была окончена, и осталось лишь просмотреть дневники.

А что же Шамбала? Она осталась где-то там, на севере, незавоеванная, непокоренная, неприступная и невидимая, как град Китеж. Страна, обитатели которой знали самую главную тайну — секрет полной власти над человеком, оставалась загадкой. Там знали, какую кнопку следовало нажать, чтобы полностью подчинить себе чью-то волю.

В Гантоке путники оставались недолго. Позднее они переместились в Дарджилинг. И отсюда внимательно следили за сообщениями из Тибета.

В августе 1928 года на юге Тибета образовалось повстанческое движение. Поводом для бунта стал визит лхасской комиссии для сбора налогов. Крестьяне отказались платить подати и убили правительственных сборщиков. В ответ на это из столицы прибыл карательный отряд в пятьсот человек, но его встретило прекрасно вооруженное население. Лхасское правительство, опасаясь распространения повстанческого движения, спешно провело дополнительную мобилизацию, готовя новый военный рейд в районы, охваченные смутой. Боевые действия разворачивались и в городке Гьятзе, где к повстанцам примкнули бывшие гвардейцы Панчен-ламы. Сопротивление было настолько яростным, что лхасским войскам пришлось отступить. Более того, на обширной территории, охваченной восстанием, повстанцы создали свою власть[249].

И все же, когда ситуация достигла накала, правительство Лхасы прибегло к помощи английской армии. В горных районах на озерах появились британские гидросамолеты. Они высадили десант, который эффективно разогнал отряды повстанцев и примкнувших к ним кочевников-номадов. Здесь в степных горных районах это было сделано без особого труда.

Шла странная война. Британцы считали, что они обороняют дальние рубежи колониальной империи. Номады и горцы сражались за независимость протектората. Их тайные лидеры, получавшие инструкции из Москвы, мечтали о превращении средневекового Тибета в Тибет коммунистический. Коминтерновские бонзы считали битву в горах борьбой за Всемирную федерацию. Кое-кто смотрел на случившееся как на проявление всеобщего хаоса. И только члены ЕТБ знали, что шло сражение за территорию спасения, за всемирный Арарат, на котором уцелеют последние пророки последней цивилизации, когда поднимутся воды нового всемирного потопа.

Восстание номадов провалилось. Многие погибли. Спаслись только те, кто успел отступить маленькими группами в лесные районы. Бунт угас. Жизнь продолжалась.

Эпилог. В пасти льва

Семь лет спустя, в январе 1935 года, Рерих, его жена и сын Юрий прибыли в Пекин, совершая вторую Азиатскую экспедицию. На этот раз их интересовали засухоустойчивые злаки, произрастающие в степных районах Китая. Официально экспедиция патронировалась Департаментом сельского хозяйства США и его главой Генри Уоллесом.

Семейство остановилось в номерах «люкс» пекинского отеля «Де Вагон Ли». Рерихи вели жизнь светских людей: обедали у голландского посланника, посещали представительство фирмы Форда, копались в книжных развалах дорогих букинистических магазинов. В марте было решено выехать в степь и провести полевые исследования и сбор гербария в районе селений Цаган-Куре и Наран-обо, что рядом с границей Монгольской Народной Республики— «в одном дне конного пути»[250]. На той стороне уже красные флаги. Но путешествие откладывалось до лета. А пока Рерихи изучали жизнь Пекина.

И хотя внешне время для путешественников текло размеренно и спокойно, 8 января Николай Константинович сделал запись в дневнике: «Но ясно одно, что приходится обращать внимание даже на малые, казалось бы, детали, которые могут вести к новым раскрытиям. Вчера же получили телеграмму из Харб.

(Харбина — О. Ш.) с повторением той же криптограммы о комнатах. На этот раз дешифровали криптограмму и поняли: в ней совет не останавливаться у одного лица. Совет правильный»[251].

И на этот раз жизнь Рериха протекала под пристальным вниманием спецслужб различных держав. Особый интерес его поведение вызывало у французской контрразведки. Информация о контактах Николая Константиновича тщательно анализировалась и направлялась в парижскую штаб-квартиру Сюрте, откуда она уходила в МВД и Министерство обороны Франции. Основные сообщения поступали от источника n* Р-1190, охарактеризованного как «надежный». 23 января он зафиксировал встречу Николая Константиновича и сотрудника Разведывательного управления Красной Армии Александра Федоровича Гущина, одного из самых Мощных советских агентов в Китае. В середине 20-х годов этот бывший офицер царской армии выполнял задания главного политического советника СССР в Китае Михаила Бородина и пользовался доверием главного военного советника СССР маршала Блюхера[252]. В начале 30-х годов Гущин заявил своим знакомым, что решил порвать с Советами — об этих контактах было известно многим. Разумеется, все сказанное Александром Федоровичем было ловкой игрой, и он продолжал выполнять задания, приходившие из Москвы. Он лихо сорил деньгами, имел недвижимость в Шанхае и Токио и на фоне эмигрантского полунищенского существования выглядел весьма респектабельно. Его визиты в столицу Японии совершались с постоянной периодичностью — он говорил, что имеет там дело. (Бывший шифровальщик военных атташе Красной Армии в Шанхае, Чанчуне и Харбине Николай Иванович Трофимов сказал четыре года назад: «Гущин? Да он был связным с Токио».)

Гущин появился в отеле «Де Вагон Ли», когда тот самый срок, десять лет, который Рерих оговорил с советскими вождями для своего возвращения, подходил к концу. Сотрудник Разведупра застал его тогда, когда художник уже жалел о своем обещании, хотя еще не отказался от прошлого столь решительно: «В 1926 году было уговорено, что через десять лет и художественные и научные работы будут закончены»[253].

Да, в тот момент он уже был другим человеком, не тем Рерихом, подписавшим щедрое завещание весной 1926 года в генеральном консульстве СССР в Урумчи, назвавшим своим главным наследником «Всесоюзную коммунистическую партию», а главными распорядителями— Сталина и Чичерина. Им было завещано все: «все мое имущество, картины, литературные права, как и шеры американских корпораций». Правда, в свои права они могли вступить лишь после смерти жены, Елены Ивановны.

Вестника Рерих ждал давно, и вот он вошел в его номер. Доверимся же теперь надежному источнику французской контрразведки n* Р-1190 и его скупому но впечатляющему отчету о встрече агента Разведупра с Николаем Константиновичем: «..Рерих отказался вести переговоры с Гущиным по поводу дела в Монголии. Неизвестны детали этих переговоров, но известно, что Гущин— человек очень решительный, очень умный и имеет большое влияние в Монголии. Поэтому это дело могло бы иметь важные последствия»[254].

Гущин, предлагавший Рериху уход в МНР, даже не предполагал, что встретит с его стороны отказ. Но что же еще мог сказать ему человек, только вчера, 22 января, назвавший в своем дневнике решение Сталина об уничтожении русских храмов «адским»[255]. Уходя, Гущин просил его еще раз хорошенько обдумать свой ответ.

Несколько месяцев спустя Рерих появился с экспедицией в приграничных с МНР районах. Здесь, в селениях Цаган-Куре и Наран-обо он провел время за сбором гербария и мрачными раздумьями. Он вспомнил, как в конце 1929 года в американской прессе промелькнуло сообщение о расстреле в СССР Блюмкина только за одно то, что он, будучи в Турции, посетил главу левой оппозиции Троцкого, жившего на Принцевых островах. Знакомство с расстрелянным чернело на художнике каиновой печатью, и в России, где за одну неосторожную фразу можно было схлопотать десять лет строгого режима, Рериху не на что было надеяться. НКВД выстраивал теперь простую цепочку доказательств: Троцкий был английским шпионом, Блюмкин, его бывший секретарь, стал «главарем вооруженной лейб-гвардии» Троцкого и был «эсеровским убийцей, с 20-х годов с собачьей преданностью следовавшим за Троцким»[256], ну а Рерих входил в эту лейб-гвардию, когда путешествовал с Блюмкиным по Центральной Азии.

Мог ли Рерих рассчитывать на покровительство тех, кто принимал его на Лубянке летом 1926 года? Нет. Трилиссер уже не руководил Иностранным отделом (разведка). Генрих Ягода находился накануне отставки, но он бы и не помог в первую очередь — так как выступал в 1929 году за смертный приговор Блюмкину. Ну а Глеб Иванович Бокий уже не возглавлял Спецотдел при ОГПУ, а являлся начальником Восьмого шифровального управления НКВД, функции которого были значительно уже.

Мог ли Рерих, помимо него, расчитывать на других членов ЕТБ?

Братья по-прежнему продолжали встречаться и проводить медиумические сеансы, вызывая души умерших или на групповых сеансах связываясь с ноосферой. Однако результаты ответных сообщений из запредельного пространства были чудовищны — почти всем предсказывалась насильственная смерть в 1937 и 1938 годах. Многим раскрылись часы и даты их кончины. Все было обрисовано в самых интимных деталях, и братья как завороженные ожидали того неотвратимого мига, когда кровавый молох соберет свою жатву.

Седьмого сентября 1935 года вместо Урги Николай Константинович и его семья возвратились в Пекин. Скоро они покинули столицу Китая и надолго обосновались в поместье Нагар в индийской долине Кулу. Здесь их застало известие из США о махинациях директора Музея Рериха Луиса Хорша. Он начал в Америке процесс против художника, связанный с какими-то тонкими юридическими проблемами с налогами, и поставил своей целью доказать, будто именно ему теперь принадлежит то, что Рерих называл «все мое имущество, картины, литературные права и шеры американских корпораций». Хорш заявлял о каких-то долгах и векселях художника еще с первой экспедиции. Было ли это для Рериха неожиданностью? Только отчасти. Агент «Буддист» действовал в рамках аварийной, инструкции Москвы, имея в сейфе дубликат завещания из Урумчи. Но делал это так, как будто Рериха и Елены Ивановны не было в живых. Это означало только одно — их уже приговорили.

Да, их приговорили. И пытались под любым предлогом «вытащить» в СССР. Для этого использовались посол во Франции Суриц и художник Грабарь. Они переписывались с Рерихом, предлагали приехать и «своими глазами увидеть…», настаивали и клялись. Но он давал уклончивые ответы. Говорил о каких-то проблемах.

А 16 мая 1937 года навсегда захлопнулась еще одна дверца в прошлое. В тот день начальник сводного отдела IV управления при НКВД (до 1934 года Спецотдел при ОГПУ) Глеб Бокий был вызван к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Шеф потребовал от него компрометирующие материалы на некоторых членов ЦК и высокопоставленных коммунистов. Его обращение по этому поводу именно к Глебу Бокию отнюдь не являлось случайностью — начальник отдела «при» НКВД был главным хранителем всех государственных тайн. При этом Ежов ссылался не на собственную волю. Он заявил буквально следующее: «Это приказ товарища Сталина!» Бокий в ответ вспылил: «А что мне Сталин?! Меня Ленин на это место поставил!» Эти слова стоили ему очень дорого — домой он уже не вернулся.

«Черная книга» — черное досье, о котором однажды упомянул Блюмкин во время скандала с Барченко, стояло за ликвидацией всех, кто хотя бы знал о ее существовании в 1937 году. Какие именно материалы содержались в досье и почему Бокий проявил такое упорство в разговоре с наркомом внутренних дел? Ну хотя бы информация о том, что Исаак Бабель является любовником жены Ежова. Что сам Ежов — гомосексуалист. Что товарищ Агранов, глава секретного отдела НКВД, живет с Лилей Брик, женой комкора Примакова. Что Иосиф Виссарионович страдает прогрессирующей паранойей. Что Сталин и Енукидзе любят спать с грудастыми бабами из хора Пятницкого, а Карахан и всесоюзный староста старик Калинин предпочитают балерин из Большого театра. Что весь ЦК погряз в пороке и грехе. Что все кремлевские бонзы — заурядные негодяи, дорвавшиеся до власти.

Материалы исследований Барченко длительное время хранились в кабинете Бокия. Однако незадолго до арестов, проведенных летом 1937 года среди сотрудников Спецотдела, заместитель Глеба Ивановича Евгений Гопиус вывез к себе на квартиру ящики, в которых находились папки лаборатории нейроэнергетики. Но и он не избежал расстрела, а документы пропали, после того как в доме Гопиуса произошел обыск. Или по крайней мере кто-то хотел, чтобы их считали утраченными. Скоро все члены тайного общества «Единое Трудовое Братство» были схвачены и расстреляны. Первым погиб Бокий (15.11.1937), затем член ЦК Москвин (27.11.1937), затем Барченко (30.04.1938) и замнаркома иностранных дел Стомоняков (16.07.1941) и многие, многие остальные…

В столице Красной Шамбалы набирала темп косовица неугодных.

А по ночам откуда-то из центра Москвы летел радиосигнал. Он плыл над Красной площадью и Мавзолеем махатмы. Над стадионом «Динамо» и зданием бывшей страховой компании «Россия», над всей бессонной столицей, запруженной черными «воронками». И гипнотический призыв морзянки долетал до поместья в Нагаре коротким и невыполнимым приказом: «Приди в Шамбалу тчк… Приди в Шамбалу тчк… Приди в Шамбалу тчк…».

Приложение

Приложение[257] к книге «Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж» существенно дополняет ее содержание. Но ценность его еще и в том, что оно составлено в основном из документов и материалов, ранее не известных широкому читателю. Некоторые из них вообще не подлежали оглашению.

В. срочно.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Главнаука.

Вх. № 309

17 ноября 1923

Политехнический музей

Тов. Ларикову.

Сегодня в 8 часов вечера на квартире т. Петрова состоятся доклады т. Барченко и Морозова. Просьба прибыть, передать это приглашение Тимирязеву.

Секретарь Главнауки Баскин[258].

* * *

Из письма А. К. Виноградова в прокуратуру НКВД.


Я поставил перед Коллегией ОГПУ вопрос об изъятии и расчленении того узла, который завязался в контрреволюционной среде Ленинской библиотеки и душил реорганизацию.

Я представил такие документы и материалы, которые показывали, что Барченко, Тер-Оганесов, Петров, Павлович, Тарасов, Лариков и другие заняты гораздо больше вопросом об организации ментальной спиритической станции в Краскове для непосредственных мистических сношений с Тибетом, чем вопросами живого, страдающего, культурного учреждения страны.


Из статьи С. Шумихина «Delirium persecution— «НЛО», № 4, 1993

* * *

ПАМЯТКА ДЛЯ ЧЛЕНОВ ЕТБ

(Ориентировочно конец 1920 года)

Золотой век, т. е. Великая Всемирная ФЕДЕРАЦИЯ народов, построенная на основе чистого идейного коммунизма, господствовала некогда на всей земле. И господство ее насчитывало около 144.000 лет.

Около 9.000 лет тому назад, считая по нашей эре, в Азии (в границах современного Афганистана, Тибета и Индии) была попытка восстановить эту федерацию в прежнем объеме. Это та эпоха, которая известна в легендах под именем похода Рамы (Ра = ʘ и Ma = ☽, следовательно, Рама — культура, овладевшая полностью как дорической так и ионической наукой).

Рамидская Федерация, объединившая всю Азию и часть Европы, существовала в полном расцвете около 3.600 лет и окончательно распалась после революции Иршу, около 5.600 лет назад. Гибель Атлантиды в тесном смысле этого слова, т. е. архипелага между Африкой, Испанией и Америкой, населенного краснокожими, владевшими еще большей или меньшей полнотой Универсального знания, следует отнести к эпохе за 11.000 лет до нашего времени.

Нет сомнения, что эта «Атлантида» была уже периодом упадка, вырождения древнейшей мировой цивилизации, господствовавшей в полном расцвете на земном шаре, надобно думать, вплоть до эпохи за 36.000 лет до нашего времени.

Но представлять себе все 144.000 лет в качестве сплошного «золотого века» «с молочными реками и кисельными берегами» также, разумеется, НАИВНО.

Вернее представлять себе этот грандиозный период наиболее длинным космическим периодом, в границах которого цивилизации, овладевшие ключом Универсального знания, превалировали над упадочными цивилизациями. Знание чисел мировой закономерности позволяет установить, что в границах этого огромного (в общем, золотого) периода, когда космические условия особо благоприятствовали развитию цивилизаций, сконструированных по Универсальной схеме, чередовались периоды расцвета и упадка, в такой приблизительно последовательности: 2.000 лет полного упадка и ожесточения, соответствующих нашей эре с P. X., в конце их наступает бурный революционный период в мировом масштабе, затем 8.000 лет полного расцвета Универсальной Культуры, постепенно охватывающей весь мир.

В ее границах опять-таки некоторые понижения и бури, но, в общем, весь мир под знаком ʘ. Затем постепенный упадок культуры, в зависимости от естественного вырождения племен, требующих генеалогических перетасовок, рода омолаживания, путем своего рода «конъюгации у парамеций».

Этот процесс занимает приблизительно 6.000 лет. В его границах еще существуют «солнечные» культуры, но наряду с ними и культуры «серебряные», под знаком , т. е. те, в которых руководящее высшее содержание Универсальной ʘ «Доризм» (господствовало и руководство науки о чистых неощущаемых СИЛАХ природы) постепенно уходит в подполье.

А руководящую политическую роль постепенно получает Ионизм, серебро, т. е. та часть Универсального знания, которая владеет методами познания применения энергетических механизмов природы. В логическом развитии господства лишь энергетической науки, культура постепенно вырождается в культивирование прогрессивно снижающихся ступеней телесных потребностей. У выродившихся таким путем народностей начинает развиваться чувственность, как логический результат этого развития в цивилизациях наука вырождается в религиозные культы прогрессивно грубеющего содержания в смысле чувственности (грубая чувственность Вавилона— Молох, Астарта или рафинированная чувственность Египта).

Как результат чувственного огрубления развивается жестокость (кровавые жертвоприношения, войны). Этот период включен в границах приблизительно 4.000 лет и символически отвечает, разумеется, Венере «Медный век». Этот век, заключающий равносторонний треугольник

Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж

камня логически переходит в максимум жестокости— «Железный век», начиная

Битва за Гималаи. НКВД: магия и шпионаж

второй треугольник камня.

Такой век приблизительно исчисляется 2.000 лет (несколько больше), т. к. в этом треугольнике второе плечо будет Юпитер (символ господства), а третье Сатурн (рассуждение, анализ, разрушение, анархия), то можно прочитать символы: в конце железного века, проходящего под знаком революций и войн (ибо Марс — война и нота ми, а за ми революционный интервал), развивается господство монархий и в культуре анализ (). Логический конец (нижнее плечо = ) — разрушение цивилизации и (по розе) обратный ход в центр камня, т. е. к идее коммунизма, безличности авторитета, правомочно организованного коллектива (помнить: в переднем углу кубика — он же центр Моген-Довида — в одной точке прячутся три точки). Вот схематический, с весьма близким к действительности приближением, в числах циклический ход развития цивилизации на всем земном шаре в границах истекшего около 36.000 лет тому назад земного (т. е. для всего земного шара) золотого века в 144.000 лет (космический, или «зодиакальный» золотой век длится больше). И в его границах сменяется на земле золотой век (точнее, «Иридиевый» + «Платиновый» + «Золотой» = вместе 144.000, «Серебряный» — 108.000 лет, «Медный» — 72.000 лет и «Железный» + «Оловянный» + «Свинцовый» = 36. 000 лет. Всего в этом земном цикле 360.000 лет).

Вдумавшись, легко можно вычислить, что в общеземном золотом веке смена цивилизаций в вышеописанном порядке оборачивается 7,2 раза (ʘ = 144.000; смена цивилизаций в крупном масштабе для большинства земных народов. ʘ = 8.000, = 6.000, = 4.000, = 2.000. Всего = 20.000. 144.000 20.000 = 7,2). Т. к. числа периодов колеблются около указанных цифр, то с полным правом, можно сказать, что в рамках общеземного ʘ века смена цивилизаций оборачивается 7 раз ровно. Именно этот ʘ век и надобно считать за Атлантиду в тесном смысле этого слова. Понятую 7-кратную смену цивилизаций теософы, антропософы и проч. «дамские и для дамских нужд посвященные», по-видимому, переделали в пресловутые 7 рас, подрас, подподрас и пр.

Наивность этой «высшей математики» для овладевших Универсальным ключом ясна. Думать, что во время всей Атлантиды была только одна красная раса, тоже наивно. Надобно думать, что красная раса была в то время лидером, вождем цивилизации, как теперь претендует белая раса.

Но считать красных исключительно господами земли в древности отнюдь не приходится. Были и прежде все расы, но, так сказать, знамя культуры, переходило из рук в руки, надобно думать, в такой последовательности. 1) Черная, 2) Белая, 3) Желтая, 4) Красная и опять в том же порядке. Это можно проследить на преданиях о том, что Лемурия (великая культура желтых, погибшая в Тихом океане и оставившая на побережье Азии Японию и Китай) была прежде чем Атлантида — культура красных, которые после опускания дна Атлантического океана уцелели в Америке и Гренландии и Северо-Восточной Азии (эскимосы, чукчи).

Предания о Лемурии и Атлантиде в ныне живущих поколениях уцелели, как бесформенные, совершенно потускневшие легенды. Между прочим как предания о великой борьбе с черными белой расы сравнительно свежи (Рамаяна, предания о борьбе арийцев с черными в Индии и борьбе кельтов с черными в Европе, о нахождении доисторического черепа типа негров). Это потому, что после окончания красной расой ʘ 144.000-летнего цикла следующий железный 36.000-летний (который брамины называют Кали-юг — черный, жестокий век) начала по тому же универсальному закону смены рас черная раса, владевшая Универсальным ключом до Рамидской цивилизации. Ее именно памятники уцелели в горах Кавказа и Крыма. Современные академические «киты» относят пещерные города Крыма и Кавказа к Христианской эре, не понимая, что якобы «христианские» эмблемы — суть механизмы Доисторического Универсального знания. Черного лидера культуры сменили Белые в Азии («Рама» легендарный, так наз. «переселение арийцев в Индию»). Белая раса, согласно преданиям, возглавляла культуру, но лишь на Евроазиатском материке, около 3.600 — 4.000 лет. Но до этого, предания говорят о существовании в Европе, откуда шли Рамиды, культуры в руках белой расы в течение 2.000 лет (Кельтическая — «Друидическая» культура). Следовательно, белая раса владела в общеземном железном веке (в рамках 36.000) на нашей памяти универсальной культурой в ближайший к нам период лишь около 6.000—7.000 лет в форме держания этого знания в подполье, в руках ограниченной коллегии теократического (жреческого) меньшинства (т. е. идеальной социологической структуры для всего мира, по-видимому, тогда и быть не могло, т. к. белая раса ограничивала свое развитие на Евроазиатском материке). Сейчас же мы видим, она занимает доминирующее положение на всем земном шаре.

Правда, пока она действует всеми отрицательными орудиями железного века. Но ближайший маленький (2.000 лет) железный цикл истекает (от Р.Х.) через 100, даже менее лет. До потопа же в мировом масштабе (очередное поднятие Атлантического океана) Универсальный ключ дает цифру еще около 120 лет. Необходимо учесть обстоятельства.

1) В самой седой древности, какую теперь люди помнят, на всем земном шаре господствовала преимущественно, желтая раса.

2) После нее по всему свету расселилась и угасла, но предварительно овладев ключом ʘ знания, красная раса.

3) Потом, тем же порядком, черная— ибо следы ее, мы видели и в Америке, и на островах Тихого океана, и в Африке, и в исторических уже преданиях в качестве массы, изгоняемой белыми из Средней Азии и Европы.

4) Теперь расселяется по всей земле белая раса. В прошлом она в частичных своих цивилизациях (кельтическая, Рамидская) владела Универсальным ключом, но применить его к постройке федерации народов в рамках этого железного века возможности еще не имела.

Таким образом, обнаруживаем следующую закономерность:

Крупные океанические потопы совпадали с уходом с культурной арены расы, владевшей Универсальным ключом в мировом масштабе, расселенной по всему свету (желтая, красная).

Еще не было потопа, отвечавшего черной расе, но следы расселенности таковой и владения ключом по всему свету уже налицо.

Белая раса еще не расселилась по всему свету, но накануне расселения.

Белая раса еще не применяла ключ в полном мировом масштабе.

До ближайшего мирового потопа осталось около 1.200 лет.

2.000-летний железный период для белой расы кончается к 2.000 году.

За ним, в обстановке мировой, т. е. для всей земли, революции (т. к. с окончанием 2.000-летнего железного периода совпадает и конец 36.000-летнего железного периода) идет ближайший 8.000-летний Золотой период, начинающий 144.000 общеземной ʘ период.

Из этих данных логика заставляет вывести заключение, что:

а) Очередной потоп уничтожит последние следы черной цивилизации в упадочной ее форме — т. е. больше всего пострадает, вероятно, Африка.

б) Белая раса применит социологический идеал Универсального знания в его высшем ʘ виде, т. е. в виде мировой федерации народов, на основе чистого, гармонизированного с природой, коммунизма, а не в форме, хотя бы и высоко рафинированной, теократии Рамидов, скрывавшей высоту знания все-таки в сословии, резко ограниченном и допускавшем представительство в форме царей и императоров.

в) После потопа, надобно думать, белая же раса заключит 8.000-летний золотой век большого золотого века и под ее знаменем культура будет колебаться в своем развитии в границах всего междупотопного периода, ибо к ближайшему (через 1.200 лет) потопу белая раса расселится по всему свету, и после поднятия дна Атлантического океана погибнут вместе с Африкой все низменности Европы, Америки и Азии, где ныне сосредоточена так называемая «культура», и степи Китая и Монголии. Горные же плато и кряжи Евразии, сплошь заселенные белой (Афганы, Кафиры, Горные Таджики, Курдистан, Белуджистан, Персия, Азербайджан, Закавказье и Гималаи с Шамбола и Саджа), должны уцелеть. Таким образом, белая раса после ближайшего потопа останется в большинстве. А так как перечисленные выше народности организованы и фактически управляются объединениями (в глазах европейских ослов это «жалкие секты дикарей»), владеющими ʘ наукой (секта Ахл-и-Хакк «Люди истины», Зер-дешти, Иезиды, Суфи, Джайни, Якобиты и пр.), то провести в жизнь социологический идеал этой науки и воспитать новые, в полном объеме, на основах этой науки, особых затруднений тогда не представит. Таким образом, весьма и весьма отдаленное будущее находится еще всецело в руках белой расы. Желтая раса действительно должна следовать в мировом масштабе за белой. Но этот период еще слишком далек от нас, чтобы о нем говорить теперь. Теософы же в своих благоглупостях в сменах семи рас, по-видимому, исходят из описанного выше семикратного оборота цивилизаций в границах ʘ века.


ИЗ ДНЕВНИКА А. В. ВАРЧЕНКО

25 июля 1926 г.

Для того чтобы найти идеальные формы человеческого общежития, необходимо знать не только механизм человеческого общежития и непосредственных факторов этого общежития (политико-экономического порядка), но и механизм факторов, обусловливающих механизм этих непосредственных факторов, причем в масштабе не только планетарном, но и космическом. Во всяком случае, в объеме всей связанной неразрывным взаимодействием всей солнечной системы.

Такое знание, включающее и детально практически приложимте знание механизма физической деятельности солнца, в совершенно готовом, детально проработанном виде, обеспечивает овладение методом Доисторической Универсальной Гелио-Культуры, с отдельными фрагментами содержания коей европейское общество или наука сталкивается лишь в совершенно изветшавшей и извращенной форме утерявших внутреннее содержание древнейших мистических суеверий и таковых же религиозных культов.

15 августа 1926 г.

1

Процесс познания есть поставление объекта в некоторое внешнее отношение к субъекту (познающему).

2

Опыт показывает, что в экспериментальном познавании между объектом и субъектом обязательно находятся органы чувств, в том числе внешние, или телесные, и внутренние, или энергетические (последние обнаруживаются в сновидениях или в субъективном воспроизведении чувственных образов без помощи внешних органов чувств).

Как те, так и другие органы чувств представляют из себя аппараты, приводимые в действие определенной частью Универсальной шкалы энергетических колебаний.

Этой конструкцией органов чувств обусловливается:

1) их избирательная (эллективная) способность;

2) их подчинение всем законам, обязательным для колебательного движения, в том числе законам универсальности, интерференции и октавности.

3

Материя — все, что существует вне и независимо от нашего сознания.

4

Сущность интерференции состоит в том, что в каких-либо следующих одно за другим универсальных колебаниях повышения одного ряда колебаний совпадает либо с повышениями другого, либо с понижениями.

В случае же совпадения повышения с повышением результатом будет муссирование размаха, а следовательно, и его эффекта до крайне значительных размеров.

5

Сущность стоячих волн заключается в том, что два одинаковых противоположных направления при встрече образуют новую волну в ином направлении.

Архив семьи Барченко


ПИСЬМА А. В. БАРЧЕНКО ПРОФЕССОРУ Г. ЦИБИКОВУ

I

Вручение письма и сообщения в случае надобности дополнительных сведений поручается Владимиру Николаевичу КОРОЛЕВУ.

24 марта 1927 года

Крым

г. Бахчисарай. АЗИЗ, д. № 4

Александр Васильевич Барченко

Проф. Г. ЦИБИКОВУ

Глубокоуважаемый профессор!

Почтительно прошу Вас отнестись к моему сообщению с особенной вдумчивостью. Убедительно прошу оценить те вопросы, которые в этом письме затронуты, не только с точки зрения западного квалифицированного ученого, но с точки зрения ученого и философа восточного, с точки зрения лично бывшего в районах, БЛИЖАЙШИХ к недоступному для европейцев центру древнейшей и глубочайшей философии востока.

Параллельно с этим я прошу Вас предварительно продумать глубоко побуждения, двигающие меня на это письмо, понять их и оценить беспристрастно. И отдать себе ясный отчет, что ни содержание этого письма, ни Ваш ответ по существу на предложенные Вам вопросы — не могут скомпрометировать Вас ни с научной, ни с политической стороны. Не могут грозить Вам никакими личными осложнениями ни как ученому, ни как общественному деятелю, занимающему определенное служебное положение.

Вы должны отдать себе ясный отчет, что письмо мое зовет Вас не на политическое выступление, приглашает Вас не к участию в какой-либо политической, или хотя бы общественной, или служебной группировке, а лишь просит и ожидает товарищеского научного совета и научного содействия и научного ответа от Вас, как от ученого, научный и жизненный путь которого представляется Вашему корреспонденту путем общественного деятеля.

Побуждения, двигающие меня на обращение именно к Вам, таковы:

1) Вы — высококвалифицированный европейский ученый, знакомый с требованиями европейского научного метода. Одновременно Вы — ламаист, лично посетивший глубокий (хотя бы только восточный) Тибет. Вы владеете тибетским языком. Вы лично наблюдали на месте быт Тибета. Вы должны ЗНАТЬ истинный смысл легенд о Шамбале. Вы должны знать истинное положение в Тибете Саджа и Саджа-Банченя.

Как ламаист Вы не можете не знать, хотя бы номинально, недоступного для европейцев содержания дисциплин, изучаемых Джюжа.

2) Логически можно допустить, что в Бурятии есть ученые, посвященные с той или иной глубиной в теорию qππз[259], а не только в отдельные практические ее методы. Принимая во внимание величину Вашей общественной деятельности и Вашего научного авторитета, логически можно допустить, что Вам могут быть лично известны бурятские, посвященные в qππз.

3) С другой стороны, очевидно, что Вы представляете из себя глубоко идейного человека. За это говорит Ваше уклонение от громкой и крупной политической деятельности, на которую Вы по всем объективным данным имеете и основание и право и реальную возможность.

4) В пользу того, что Вы являетесь идейно, морально и граждански чистым общественным деятелем говорит еще следующее:

а) Ваш капитальный труд о Тибете почти 20 лет задерживался выпуском в свет, в зависимости от группы, известной своим оппортунизмом и относящейся к Востоку и Тибету под совершенно определенным углом зрения, как к стране дикарей, стране УПАДОЧНОЙ культуры, стране, обязанной подчиниться западной цивилизации;

б) Ваше руководство к изучению тибетского языка этой группой изгнано из русской высшей школы и даже из продажи;

в) Ваша научная компетенция в вопросах о Тибете оспаривается категорически этой группой;

г) Ваша научная помощь в изучении Тибета и тибетского языка, особенно необходимая ныне России, той же группой настойчиво игнорируется и отстраняется.

5) От Ваших соотечественников лам, бывших в Тибете, я слышал в Ленинграде в 1923 году, что Вы вообще отстраняетесь от крупных и почетных должностей, и особенно пристальное внимание уделяете разработке и популяризации в среде Вашего родного народа памятников древнейшей тибетской философии, преимущественно из области морали и умозрения.

Вышеизложенное дало мне основание допустить, что мое обращение встретит с Вашей стороны вдумчивое, серьезное отношение и что побуждения мои Вами не будут поняты превратно и ложно.

Сведения обо мне, авторе настоящего письма, в общем, таковы:

Я — русский, 46 лет от роду. По образованию — естествовед-биолог. По среднему образованию — классик. Около 18 лет я посвятил на изучение истории древнейшего естествознания.

В результате у меня выработался взгляд на древнейшую культуру Востока, в частности, Тибета — в корне отличный от общепринятого европейцами взгляда.

Этот взгляд нашел исчерпывающее подтверждение, когда сначала в результате умозрения, а затем в зависимости от определенных встреч с различными учеными разных национальностей, я обнаружил основную тайну qππзΔ.

С момента ее обнаружения я стал работать научно исключительно анонимно. И пытался и продолжаю пытаться глубоко перевоспитать себя нравственно.

В результате углубления в теорию qππзΔ, у меня оформилось стремление посвятить в эту тайну наиболее крупных идейных и бескорыстных государственных деятелей России — чтобы сообщить им правильный взгляд на истинное содержание и истинную ценность древнейшей и современной культуры Востока.

В свое время в 1923 году я в Ленинграде пытался прибегнуть в этом направлении к помощи и совету группы лам (имен называть не буду) и русских профессоров, этим ламам протежировавших.

Этот мой шаг встретил со стороны главы лам и всей профессуры самое враждебное отношение.

В академических кругах стали широко распространяться слухи о моей будто бы личной, даже материальной заинтересованности в этой попытке.

Взгляды мои на восточную культуру всячески дискредитировались. Дошло до того, что мое имя стали в печати связывать с заведомо ложными и дутыми сообщениями о научных открытиях, не имевших места в действительности.

Перед группой же лам, к помощи коих я обратился, — той же группой я был выставлен, как научный карьерист, мистификатор и даже как платный «тайный» агент большевиков.

Потеряв в связи с этим уважение к академической среде, я по собственной инициативе отказался от службы в Наркомпросе и уже в течение двух лет работаю по научно-техническому отделу ВСНХ над исследованиями в области Геолиодинамики и исследованиями лекарственных растений.

Мой скромный и заурядный, но фактически, а не ложно — для определенных целей определенной группой извращенный, научный стаж и общественная работа иллюстрируются приложенными к этому письму документами.

От присужденного Ученым институтом напечатания моей большой научной работы, после обнаружении мною тайны qππз, отказался.

Враждебное отношение Ваших соотечественников лам и той академической группы, которая не менее враждебно относится (как Вы, наверное, знаете сами) и к Вам, не заставили меня отказаться от намерения посвятить высших руководителей коммунистического движения в России в тайну qππз.

Ибо намерением этим ни в коей мере не руководили ЛИЧНЫЕ интересы и выгоды.

Моими шагами руководило и руководит глубокое сознание и убежденность, что ИСТИНА вообще, а в моменты величайших общественных и мировых столкновений в особенности, не может принести вреда лучшей части человечества.

Однако на практические шаги в реализации своего намерения я решился не сразу. И, как показало дальнейшее, не опрометчиво. Окончательному моему решению войти в контакт с политическими деятелями для научной защиты qππз предшествовали с моей стороны не только глубокое размышление, но и совещание с оказавшимся в России восточником, монгольским ученым (Вам, возможно, также известным), лично бывшим в Саджа и принципиально одобрившим мою попытку.

Совершившийся акт познания с моей стороны qππз я рассматривал, как моральную обязанность ни с чем не сравнимой тяжести и ответственности.

Меня глубоко тревожил вопрос, согласуется ли коренное мировоззрение группы членов правящей партии, пред коими я решил обнаружить тайну qππзΔ с главным положением традиции:

«Главным побудителем участия в воздействии на мировые события должна быть цель нравственного усовершенствования отдельных общественных групп или всей совокупности их».

Я подошел к разрешению этого вопроса с такой стороны: общеизвестно, что какое бы ни было проявление начала нравственности в форме того, что называется моралью, неразрывно связано с общественно государственными действиями человека.

ПРОЯВИТЬ нравственность в форме ли самоотвержения или самоограничения возможно лишь в том случае, если человек вступит в какое-либо отношение с окружающей средой. Но своим высшим достижением, высшим основанием и оправданием своих поступков, то есть тем, что должно заменить для общества категорию «мораль», учителя марксизма открыто исповедуют КОЛЛЕКТИВИЗМ, т. е. мировое начало, ОБНАРУЖИВАЕМОЕ qππзΔ.

В своей известной речи в Доме Советов в 1922 году Ленин настойчиво подчеркнул, что большевизм стремится не к «царству рабочих и крестьян», как экономических классов, но к действительному и полному уничтожению экономических классов в обществе.

Обоснованием такого стремления большевизм выставил следующее рассуждение: разделение общества на имущественные классы есть такое разделение человеческого общества, которое зависит не от естественных природных здоровых способностей человека, не от способностей приближающих его к состоянию Будды— каковы: трудолюбие, самоотвержение, храбрость, честность, любовь к людям, стремление протянуть руку помощи отстающему на жизненном пути, врожденный или воспитанный талант к ремеслам или художествам, обеспечивающим здоровые нужды человечества. Но от способностей, которые священными книгами всех народов оцениваются как способности нездоровые, впереди коих стоит склонность к накоплению богатств в количестве, превышающем удовлетворение здоровых потребностей человека и его семьи. Эта склонность по справедливости должна оцениваться, как самая опасная из числа ведущих к нравственному растлению, к воспитанию порочных наклонностей человека.

Ибо в наше время во всем мире рядом с сытостью и роскошью повсюду картины нужды, порабощения и голода.

Среди этих картин сберегать и копить собственность способен только человек с черствым жестким сердцем — человек «отрешенный, не причастный прохождению страданий».


Накопление в руках такого человека богатств и рабочих орудий в количестве, способном обеспечить жизнь многих людей, позволяет этому человеку самому не работать, жить за счет тяжелой работы людей, равных с ним в достижении святости Бодхи.

Это воспитывает в человеке богатом не только лень и склонность к распущенности, к грубой и извращенной чувственности, но и воспитывает в нем настоящее презрение к людям, живущим тяжелой работой своих рук.

В конце концов богач, вопреки справедливости, начинает чувствовать себя выше и сильнее трудящихся.

Ни Высшая справедливость, ни закон священных книг не дают ему этого права.

Богач сам завоевывает себе это право.

И орудием этого завоевания служит ПОДКУП всех, кто обязан законом защищать равное право на жизнь и уважение и более богатого и более бедного, ибо в праве на достижение Бодхи люди равны. А для родины выше тот, кто ее защищает, не жалея ни своего труда, ни своего имущества, ни своей жизни.

Таким образом, это имущество в руках богача растлевает не только его душу, но и души тех, к чьей помощи он прибегает. Не только тот, кто зависит от богача, но и все, кто обязан священным законом предостерегать и сдерживать его, кто обязан оберегать более слабого от более сильного — все эти держащие закон в руках люди, соприкасаясь с богачом, постепенно умирают духовно и заражают своей страшной духовной болезнью — продажностью — окружающих.

Большевики борются против накопления больших богатств в руках одного человека не из зависти и соревнования, но глубоко сознавая и научно проверив общечеловеческий вред такого накопления.

Ибо по справедливости не может называться врачом тот врач, который в борьбе с глубокой внутренней болезнью будет смазывать кожу душистой мазью, лишь на время утишающей боль. А корень болезни не вырвет, боясь, что больной упрекнет его в грубости или плохо заплатит.

С этим нездоровым, заражающим, противоестественно выросшим классом непримиримо борются учителя большевизма.

Но они нигде и никогда не требовали, чтобы люди были ВЕЗДЕ и ВСЕГДА одинаковы.

Чтобы все поровну пили, ели и работали.

Марксизм понимает, ценит и защищает важность различия здоровых человеческих способностей, естественных человеческих потребностей.

И путем изучения и защиты их стремится в форме профессионального отбора построить человечество так, чтобы воспитались классы — не экономические, т. е. имущественные, основанные на различном количестве способности, но классы профессиональные, то есть образовавшиеся путем воспитания естественных трудовых способностей и навыков человека.

Всякий, посвященный в тайну qππз, должен по совести признать, что только такие классы могут обеспечить действительную взаимную помощь друг друга, что только такие классы могут сделаться со временем настоящими органами — здоровыми живыми частями тела, государства и человечества. И только такое разделение общества способно превратить человечество нашей планеты в живущее здоровой жизнью отражение Будды, в котором все части тела взаимно обслуживают и укрепляют друг друга, а не борются друг с другом, как теперь — на гибель всего тела.

Европейская наука в данную минуту в полном объеме зависит от капиталистов и обязана защищать интересы только этого класса. Европейская наука до сих пор не выработала никакого практического опыта к воспитанию естественных профессиональных классов.

Европейская наука даже не смеет разрабатывать этого вопроса, ибо это грозит интересам ее теперешних хозяев.

Владеющие тайной qππзΔ имеют громадный, многотысячелетний опыт как раз в воспитании естественных профессиональных классов общества.

Они имеют в своих руках до сих пор точно проверенные практические способы воспитания и тайну РАЗУМНОГО обоснования этих способов.

В настоящую минуту, когда с каждым часом назревает, когда в ВОЗДУХЕ ВИСИТ общее великое столкновение Востока и Запада — не предостеречь высших руководителей большевизма, не научить их, не обнаружить перед ними подлинной сущности и формы той величайшей ценности, которую они внутренне познали, которую открыто выставили на своем знамени, к защите и к осуществлению которой они зовут все человечество и которую осуществить в жизни сами без помощи знающих тайну Δ они не умеют и не сумеют— не прийти к ним на помощь с братским советом могут лишь люди с узким кругозором, люди, глядящие на мир со стороны и видящие лишь форму, а не сущность.

А знающим тайну qππз, Великое дает возможность созерцать мир и жизнь ИЗ ЦЕНТРА В БЕСКОНЕЧНОСТЬ — глазом Будды.

В дальнейшем ознакомление с руководящей литературой марксизма обнаружило передо мной, что учение марксизма отнюдь не является непримиримым противником нравственного развития ОТДЕЛЬНОГО человека.

Но учение марксизма выражает эту идею сухим языком современной европейской науки — в оценке вопроса самого больного в науке о нравственности.

Марксизм говорит так: «Свобода состоит в основанном на познании необходимостей природы господстве над самим собой и над внешней природой» (Энгельс Анти-Дюринг, стр. 112–113 в нем. изд.). Широкие массы населения уверены, что марксизм совершенно отрицает то, что называется «духовным миром», «духовной сущностью». При ближайшем знакомстве с марксистской литературой ясно, что марксизм этой сущности вовсе не исключает.

Привлекаю Ваше внимание к следующим положениям Ленина: (Собр. соч. Т. X. С. 11 и 205. «Материализм и эмпириокритицизм», с. XXVII). Реально нельзя себе представить мысль, существующей без «материи». Остается одна лишь возможность подведения всего сущего под категорию «материя». Конечно, и противоположность материи имеет абсолютное значение только в пределах ограниченной области, в данном случае, — в пределах гносеологического (познавательного) вопроса о том, что признается первичным и что вторичным. ЗА ЭТИМИ ПРЕДЕЛАМИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ ДАННОГО ПОЛОЖЕНИЯ НЕСОМНЕННА. Оперировать за пределами познавательных исследований с противоположностью материи и духа, физического и психического, как с АБСОЛЮТНОЙ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬЮ, было бы громадной ошибкой.

Чувственное представление не есть существующая вне нас действительность, а только образ этой действительности.

Большевики взяли на себя действительно чудовищную ответственность перестроить воспитание и государство и общество в мировом масштабе.

За это их справедливо упрекают в излишней смелости, в излишней самонадеянности.

Но они решились взяться за это не за свой страх, а опираясь на самые серьезные основания, разработанные той самой европейской наукой, которая теперь выступает против них. Именно на самые серьезные труды европейской науки, освещающие вопрос об историческом и экономическом взаимоотношении общественных классов.

Они руководились вполне определенным научным мировоззрением, которое в эпоху русской революции опиралось на данные европейского естествознания, отвечающие именно этой эпохе. Но даже и при этом большевики не выставляли своего мировоззрения чем-то неприкосновенным, ненарушимо обязательным и вполне законченным.

Их мировоззрение вовсе не исключало и не исключает теперь возможности, необходимости и приемлемости добросовестной и разумно обоснованной совещательной помощи и совещательных поправок.

Ленин в своем сочинении прямо говорит: «Марксизм не догма, а руководство к действию. Мы не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализму во всей его конкретности. Это— вздор. Мы знаем НАПРАВЛЕНИЕ этого пути, мы знаем, какие классовые силы ведут к нему, а конкретно, практически, это покажет опыт миллионов, когда они возьмутся за дело» (Ленин. Собр. соч. Т. 14. Ч. 2. С. 83–84).

Лежащая в основе мировоззрения большевиков натурфилософская система материализм, по словам самих большевиков, с каждым составляющим эпоху открытием, как в области естествознания, так и в области истории человечества, ИЗМЕНЯЕТ СВОЮ ФОРМУ (А. Деборин. «Ленин — воинствующий материалист», XXXVII).

Единственно, чего требуют большевики, это «не смешивать форму материализма с основной сутью, не изменять сути материализма под видом критики».

Таким образом, вырастает главный вопрос, насколько эта суть, в данном случае не подлежащее изменению представление о материи согласно с учением об qππзΔ основе мироздания.

Марксизм отвечает на этот вопрос следующим образом:

«Основные формы всякого бытия есть пространство и время».

«Время и пространство не формы рассудка, а формы бытия, то есть объективные категории».

«Человеческие представления о времени и пространстве относительные, но, развиваясь, идут по линии абсолютной истины, приближаются к ней» (Ленин. Собр. соч. Т. X. С. 143).

«Опыт и познание все более приспособляются к объективному пространству и времени, все правильнее и глубже их отражая» (там же. Т. X. С. 154).

«В мире нет ничего, кроме ДВИЖУЩЕЙСЯ материи и движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространстве и времени».

«Диалектический материализм (марксизм) рассматривает всякие физические учения о строении материи лишь как относительное приближение к объективной действительности, которая никогда не может совпасть целиком с физическим понятием материи, которая на каждой ступени развития науки отражает лишь данный предел объективной реальности» (там же. Т. XVII).

«Философское понятие материи не означает иное, кроме как объективная реальность, существующая независимо от человеческого сознания и отображаемая им» (Ленин. Собр. соч. Т. X. С. 108).

Философское понятие материи связано неразрывно лишь с одним свойством ее: оно утверждает существование, объективное бытие материи, существование ее вне нашего сознания (А. Деборин. Там же. XIX).

Теперь нужно разрешить вопрос:

Как, в какой мере представляет себе марксизм эту основную реальность? Она, по словам марксистов, представляет из себя «бесконечный во времени и пространстве, беспрестанно развертывающийся процесс путем бесконечного составления конечных величин» (Энгельс в изложении А. Деборина. Там же. XVII).

Другими словами, марксизм отличается от других философских систем (дуалистических, агностических, интуитивистических и пр.) в корне тем, что «материализм марксистов исходит из признания существования вне нашего сознания вечно движущейся и изменяющейся материи».

Носят ли эти движения и изменения основы мироздания характер хаотичности и беспорядочной революционности, в которой обычно упрекают большевиков?

В ответ на это учителя марксизма рисуют такую картину:

«Материализм отстаивает объективную, закономерную и необходимую связь между явлениями» (А. Деборин. Там же. XXII).

«Материалистов от других философов бесповоротно отделяет утверждение, что источником познания, причинных связей является объективная закономерность природы» (Ленин. Собр. соч. Т. X. С. 129).

«С точки зрения материализма причинная зависимость выражает определенное отношение между реальными вещами» (А. Деборин. «Ленин — воинствующий материалист». Там же. XXXI).

«Человеческое понятие причины и следствия всегда несколько упрощает объективную связь явлений природы, искусственно изолируя те или иные стороны одного единого мирового процесса» (Ленин. «Материализм и эмпириокритицизм». Гл. 3. С. 114).

«Элементы закономерности, причин и следствия, имеют значение как таковые, лишь в применении к отдельному случаю. Но как только мы будем рассматривать этот отдельный случай в его общей связи со всем мировым целым, эти представления сходятся и переплетаются в представлении универсального взаимодействия» (Энгельс. Анти-Дюринг. С. 8).

Теперь вопрос, как смотрят учителя марксизма на значение свободы в этом закономерном механизме. Вопрос— похоже ли в этом учение марксизма на проповедь произвола, беспорядочного разрушения?

Марксизм отвечает так: «не в воображаемой независимости от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом познании возможности планомерно заставить законы природы действовать для определенных целей» (Энгельс. Анти-Дюринг. С. 112, 113, нем. X изд.).

«Свобода состоит в основанном на познании необходимостей природы, господстве над самим собой и над внешней природой» (там же).

«Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой. За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первой линии те последствия, на которые мы рассчитывали, но во второй и третьей линии, совсем другие непредвиденные последствия, которые слишком часто уничтожают значение первых.

Мы ни в коем случае не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, как кто-либо, находящийся вне природы, мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгами принадлежим ей и внутри нее находимся, и все наше господство состоит в том, что мы, в отличие от других существ, умеем постигать и правильно применять ее законы» (Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. С. 101–103).

Каким же путем предполагает марксизм вести человечество к овладению мировой универсальной закономерностью, наличие коей им осознано, как видно из вышеизложенного. И осознано не в смутной форме, но определенно и непререкаемо.

Ленин совершенно точно определяет этот путь в самом главном, в развитии науки, от которой зависит наиболее глубокое познание законов, управляющих миром.

Ленин настойчиво подчеркивает необходимость «в каждом моменте математических формулировок физических явлений следить за тем, чтобы математическому элементу отвечал физический элемент (физическое явление), чтобы математический элемент не заменял бы элемента физического.

«Если ученый или исследователь забывает это требование, то он неизбежно впадает в заблуждение» (Ленин. Собр. соч. Т. X. С. 259).

Вы видите сами, что это требование полностью соответствует главной тайне священного счисления (Мате-Маха) универсальной науки.

Остается проанализировать основания очевидной враждебности большевиков, в частности Ленина, не только к «Богу клерикалов», но и вообще к самой идее Бога.

Ленин ясно отвечает на это цитатой из Фейербаха: «…теизм допускает бытие существа отличного от природы, и вносящего порядок, целесообразность и закономерность в природу, самое по себе хаотичную, чуждую всякой определенности. Разум теистов есть разум, находящийся в противоречии с природой, абсолютно лишенный понимания сущности природы.

Разум теистов разрывает природу на два существа — одно материальное, другое формальное или духовное» (Ленин. Материализм и эмпириокритицизм. Гл. 3. С. 113).

Против такого именно Бога непримиримо борются марксисты. Проповедь же об ином Боге, безлично истинном, которая могла бы выдержать беспристрастную критику здравого смысла в странах цивилизованного Запада, не раздавалась в течение тысячелетий. И почерпнуть сведения о безличном истинном Боге, об истинном содержании ценности религиозного чувства, тем более о ценности культа большевикам было по совести неоткуда.

Таким образом, внимательное изучение натурфилософских оснований марксизма, как совершенно самостоятельного оригинального научно-философского течения, обнаружило передо мной с исчерпывающей очевидностью, что:

1) Все натурфилософское учение марксизма сводится к положению: «мировой субстанцией (основой) является нечто вечно подвижное, вечно и бесконечно меняющее форму.

Процесс этой подвижности и трансформации объективен, то есть, имеет место в мире независимо от восприятия и сознания наблюдающего. Вечное движение и вечные трансформации единой сущности, сопровождающее этот процесс, внутренне закономерно связаны.

Все явления феноменального мира являются лишь пространственно-временными видами единой, вечно движущейся сущности, абсолютное познание коей для человека в его современной форме существования недоступно. В зависимости от сего понятие человека о всем относительно.

2) Марксизм есть глубоко и последовательно монистическое понимание.

3) Диалектическое (марксистское) понимание мирового процесса представляет этот процесс развивающимся по пути ступеней закономерности, а не беспорядочных, выражающихся в законе: «Количественное накопление в определенных моментах обнаруживается в новом качестве».

4) В натурфилософии марксизм неумело и уродливо (оттого, что он вырос в обстановке западного аналитического воспитания) стремится к синтетическому, созерцательному методу исследования. Но он подлинно к нему стремится.

5) Представление учителей марксизма об основной Мировой Субстанции, о «материи» (по их терминологии), вплотную подходит к картине, открываемой qππзΔ, и является здоровым и прочным основанием к планомерному расширению кругозора в сторону разумного, научно аргументированного осознания истинной картины мирового процесса, обнаруживаемы.

6) Представление марксизма о взаимоотношении цивилизации и природы открывает для владеющих тайной qππз полную возможность совещательного участия в разумном обосновании и широком проведении в жизнь технических оздоровляющих методов Доисторической Универсальной Науки.

Всестороннее обсуждение этого и глубокое раздумие привели меня к убеждению, что в марксизме человечество имеет начало именно такого мирового движения, которое должно привести человечество к тому великому столкновению цивилизации, которое выражено в древнейших преданиях всех народов восточных.

У ламаистов в легенде о «Шамбалийской войне». У мусульман— в легенде о пришествии Махди из Джабулая. У христиан и иудеев— в легенде пророка Иезекииля о великой последней войне между севером и народом праведных, собранном из всех народов, живущих на вершине земли, — каковое описание явно отвечает той же Шамбале (Иезекииля XXXVI 8, 10, 11, 14, 16, 18, 22, XXXIX, 2, 4, 6, 7, 9, 10, 11, 12, 20; и III Ездры V, 5).

Это убеждение мое нашло себе подтверждение, когда я встретился с русскими, тайно хранившими в Костромской губернии традицию qππзΔ.

Эти люди значительно старшие меня по возрасту и, насколько я могу оценить, более меня компетентные в самой универсальной науке и в оценке современного международного положения. Выйдя из Костромских лесов в форме простых юродивых (нищих), якобы безвредных помешанных, они проникли в Москву и отыскали меня, служившего тогда (в 1923–1924 гг.) в качестве научного сотрудника Главнауки.

Посланный от этих людей под видом сумасшедшего произносил на площадях проповеди, которых никто не понимал, и привлекал внимание людей странным костюмом и идеограммами, которые он с собой носил… (Михаил Круглов живет в настоящее время на Волге, в г. Юрьевце Иваново-Вознесенской губернии, ул. Свердлова, собствен, дом). Этого посланного крестьянина — Михаила Круглова— несколько раз арестовывали, сажали в ГПУ, в сумасшедшие дома. Наконец пришли к заключению, что он помешанный, но безвредный. Отпустили его на волю и больше не преследуют.

В конце концов с его идеограммами случайно встретился в Москве и я, который мог читать их и понимать их значение.

Таким образом установилась связь моя с русскими, владеющими древнейшей русской ветвью Традиции qππзΔ.

Когда я, опираясь лишь на общий совет одного южного монгола решился самостоятельно открыть перед наиболее глубокими идейными и бескорыстными государственными деятелями большевизма тайну qππзΔ, то при первой же моей попытке в этом направлении, меня поддержали совершенно неизвестные мне до того времени хранители древнейшей русской ветви Традиции qππзΔ.

Они постепенно углубляли мои знания, расширяли мой кругозор.

А в нынешнем году в период с 28 февраля по 7 марта формально приняли меня в свою среду и формально уполномочили меня в марте месяце этого же года известить всех владеющих Традицией qππзΔ о нашей работе в России.

Это именно полномочие я и выполняю настоящим письмом.

Я не смею утруждать Вас никакими личными просьбами.

Я значительно беднее Вас знаниями и жизненным опытом (мне 46-й год). И посему я не смею ожидать от Вас исключительного уважения к моим взглядам и к моему незначительному научному багажу.

Я лишь позволю себе почтительно просить Вашего внимания к моей весьма, быть может, наивной оценке современного положения. В том числе и по отношению к близкой Вам, к родной Вам культуре и народности.

При наличии такого соотношения политических сил, которое наблюдается и вырастает с каждым днем, грандиозная борьба между Востоком и Западом рано или поздно неизбежна.

В момент наивысшего морального подъема и идейной чистоты Русская Социальная Революция, не обладая еще знанием той Великой Ценности, которой скрыто владеет Восток, в лице Ленина ИНТУИТИВНО осознала ценность идейной поддержки Востока и необходимость идейного контакта с ним.

Ныне Россия снова рискует потерять связь с Востоком, с каждым днем бесповоротно зарываясь в идейные компромиссы с Западом и, СОВЕРШЕННО ИГНОРИРУЯ БЫТОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ И МНОГОТЫСЯЧЕЛЕТНИЙ ОПЫТ ВОСТОКА.

Во всяком случае, Россия в данную минуту СОВЕРШЕННО ДАЛЕКА ОТ ПОНИМАНИЯ ТОЙ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЦЕННОСТИ, КОЕЙ СКРЫТО ВЛАДЕЕТ ВОСТОК.

Взрывы энтузиазма и симпатии к России, сопровождающие революционные движения восточных народов, опирающихся на сочувствие и идейную поддержку советской власти.

Симпатии народов Востока к России реальны до тех пор, пока Россия не посягает на коренные основы самобытности Востока. А такое посягательство рано или поздно неизбежно.

Ибо советская власть к 11-му году революции НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ О ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ СУЩНОСТИ КУЛЬТУР ГЛУБОКОГО ВОСТОКА.

В течение 10 лет существования специальных школ, основанных в России для сношений с Востоком, не выпущено ни одного человека, знакомого с разговорным тибетским языком и с обиходным, а не классически-церковным тибетским алфавитом. До того момента, когда я, пишущий эти строки человек посторонний— ученый совершенно иной специальности (в 1924 году), через студентов поднял движение за предоставление студентам монгольских разговорных словарей, слушатели Института живых восточных языков были лишены всякой возможности ознакомиться с разговорной речью, даже монгольской, не только тибетской.

На мои попытки привлечь внимание ученых кругов в академической среде к Вашему руководству тибетского языка, к Вашей лично опытности, как лично посетившего Тибет — я встретил со стороны всех без исключения ориенталистов самое горячее утверждение, что Ваши руководства безграмотны, что Вы пишете о Тибете небылицы.

Вашего руководства тибетского языка нельзя достать в России теперь нигде и ни за какие деньги.

Между тем как коренной тибетец (Ванчок Доржи) у меня на глазах, увидя у меня это руководство (я намеренно вырвал из книги заглавный лист с Вашей фамилией), буквально вцепился в него. С радостью перечитывал, находя массу знакомых, родных оборотов. Утверждал, что это руководство несравненно лучше Шмидта, Беля и пр.

Настойчиво просил его у меня для переписки.

Он был страшно изумлен, когда я сказал, что автор руководства Вы — Цибиков.

По словам Ванчок-Доржи, он в Верхнеудинске был знаком с Вами. Но когда лица, являвшиеся для него высшим авторитетом (ламаисты — я не буду называть их), и русские профессора сказали ему, что Вы, Цибиков, непримиримый ненавистник Тибета и что Вы распространяете про Тибет самые порочащие его вещи в своих сочинениях, он, Ванчок-Доржи, перестал с Вами кланяться. Я передаю этот факт, как типичный способ отстранения от контакта с идейными руководителями советской власти идейных работников Востока, могущих познакомить эту власть с истинным, а не выгодным для Запада обликом глубокого Востока, в частности Тибета.

Для нас не может быть тайной, что группа ориенталистов, держащихся в вопросе о Востоке всецело западной, во всяком случае старо-западно-европейской ориентации, группа, для которой высшими, непререкаемыми авторитетами является школа Рокхила, Остина, Уодделя и Свен-Генина, что эта группа отделила Бурятию, Монголию и Тибет от ушей и взора идейных руководителей советской власти непроницаемым барьером. И бросила эти страны в полном объеме в руки спрятавшихся за политической безответственностью, за своей беспартийностью, за академическим авторитетом ориенталистов. Именно эти ориенталисты в действительности двигают своим научным авторитетом все культурные шаги и культурно-политические мероприятия Советского правительства в отношении Востока и восточных окраин. В зависимости именно от этого барьера своеобразность быта Востока, особенно для Востока ценная, советской властью изучается не самостоятельно, а расценивается поверхностно, по готовому «освященному» высшим ученым авторитетом шаблону. — «Made in England». Расценивается как суеверные пережитки дикарей, с коими необходимо бороться непримиримо, во имя коммунизма, во имя «высшей цивилизации» на благо человечества.

Из такого, инспирированного определенной группой ориенталистов, взгляда вытекает целый ряд самых резких, самых грубых политических мер, которые возбуждают справедливое негодование восточных масс и бесповоротно отталкивают от идейного сотрудничества с советской властью наиболее бескорыстных и наиболее глубоких работников окраинных национальностей.

Советская власть искренне убеждена, что она разрушает вредные пережитки восточных народов. Искренне уверена, что, ломая коренной быт Востока, она несет «бедным дикарям» подлинные блага европейской цивилизации.

Это взаимное непонимание логически в конце концов должно привести к тому, что Россия окажется в рядах западных угнетателей Востока.

Во всяком случае, именно угнетателем будет представляться широким массам Востока Россия, не понимающая ценности того, что она разрушает.

До тех пор пока руководители Советской России не поймут, какой высочайшей позитивной ценностью разума о глубокой древности владеет Восток скрыто, эти руководители из самых лучших, из самых чистых побуждений обречены делать один за другим ряд грубых разрушительных, гибельных и для Востока и для России шагов.

Это положение с каждым днем усложняется, с каждым днем несет новые угрозы международному миру вообще и дружеским отношениям России с Востоком в частности.

Единственно возможный, разумный и совершенно необходимый выход из этого положения — скорейшее ознакомление крупнейших идейных руководителей советской власти с истинным положением вещей, с истинной ценностью тех древнейших бытовых особенностей Востока, к разрушению которых советская власть подходит так примитивно и грубо, не из злостных побуждений, но по неведению — действуя с глазами, завязанными ей авторитетом западноевропейской академической науки.

Самым сильным, самым неоспоримым и убедительным орудием в этом может послужить подтверждение, что Восток до сих пор владеет в неприкосновенности не только случайно уцелевшими практическими формулами тантрической науки, но и всей разумно обосновывающей ее теорией qππзΔ.

Это с неопровержимой достоверностью докажет советской власти, что Восток владеет глубоким, разумным и в полном смысле позитивным научным обоснованием тех древнейших бытовых особенностей, которые он упорно защищает от грубого разрушения.

Советская власть станет перед очевидным фактом того, что в лице идейных вождей именно самобытного, а не европеизированного Востока она имеет не только братьев по наиболее близкой к коммунизму философской идеологии, но братьев, старших не только по историческому, но и по научному опыту.

Я имею конкретные доказательства того, что предлагаемый мною выход не утопия и не наивная индивидуальная попытка. С одной стороны, в России уже имеются конкретные лица, глубоко и детально владеющие знанием древнейшей русской ветви. Эти лица настойчиво стремятся осведомить руководителей России о величине той общечеловеческой ценности, ветвь коей они держат в руках.

Эти лица уже в течение двух с половиной лет, сначала неведомо для меня, а теперь открыто, поддерживают мои личные шаги в этом направлении. Эти лица готовы участвовать в совещании о формах разумного обоснования и доказательства перед советской властью позитивности и общечеловеческой ценности.

Представители мусульман, в лице шейхов ордена γλέù древнейших мусульманских родов, наследственно владеющих знанием qππз в форме тех или иных из 12 дисциплин (в среде мусульман я теперь научно работаю), уже выразили готовность участвовать в совещании и подтверждении перед советской властью, что qππз жива до сих пор на мусульманском Востоке, в Аравии, Африке, в Индии и на о. Ява.

Уже установлены связи в этом направлении с Кавказом.

С другой стороны, в Москве имеется конкретная группа представителей советской власти высочайшей государственной компетенции (не из среды оппозиции), которая не только с интересом, с сериозностью и благожелательностью ожидает проведения в жизнь этого совещания и оформления его совещательного голоса, но и является группой, достаточно глубоко посвященной в основные теоретические тайны qππз.

В течение двух лет эта группа занималась под моим руководством изучением теории qππз в основных ее пунктах и сравнением с теоретическими основами западной науки.

Для всякого знакомого с подлинным, а не выродившимся или злостно искажаемым обликом истинных вождей русской революции ясно и неоспоримо, что опасность и идейного разрыва с Востоком стоит в зависимости не от злой воли современных идейных вождей России, но единственно от подлинного незнания с их стороны того, что для поднятия и оздоровления угнетенной части человечества на Востоке реально существуют неизмеримо более чистые объективные и мощные пути, чем пути западной цивилизации.

На протяжении своей служебной научной работы мне приходилось сталкиваться с крупнейшими политическими деятелями современности.

И совесть и здравый смысл обязывают меня подтвердить, что обывательские представления о «жестоких, грубых и безграмотных большевиках» бесконечно далеки от действительных личностей, живых и подлинных «БОЛЬШИХ БОЛЬШЕВИКОВ», с коими непосредственно сталкивала меня жизнь.

Быть может, это парадоксально для живущего далеко от центра, но грубые и жестокие меры принуждения в России применяются ныне исключительно в политической борьбе, в борьбе с враждебными предательскими посягательствами — в борьбе за государственную власть.

В работе же научно-исследовательской и даже в консультативно-совещательной форме политической работы идейные руководители России на моих глазах совершенно не проявляют стремления к насилию даже по адресу своих идейных антагонистов.

Пример моей собственной деятельности «беспартийного», который в течение 10 лет не стеснялся в своих выступлениях перед правительственными и партийными руководителями открыто подчеркивать свое коренное расхождение с партийной идеологией и тактикой в целом ряде самых коренных вопросов, к примеру в вопросе о религии, о семье, о воспитании, об основной тактической точке зрения партии— оправдываются ли целью средства или нет.

Что же касается оценок отношения большевиков к идейной работе со стороны интеллигентов, посещающих Ваш край во время экспедиций, то пристрастность их не может не быть для Вас ясна.

Совещание может быть изолировано от всякого соприкосновения с текущей политической жизнью, от обязанностей выполнять какие бы то ни было политические и служебные задания.

Резолюции его могут, если необходимо, не подвергаться никакому опубликованию и поступить лишь в качестве анонимного консультативного (совещательного) материала в Высшие Государственные органы, изучающие и вырабатывающие бытовые и культурные мероприятия по отношению к восточным окраинам и к Востоку.

Подробная конкретная программа совещания может быть обсуждена на местах предварительно.

Все жилищные, материальные и политические гарантии, как и формальные гарантии неприкосновенности участников совещания, не замедлят направить Вам на местожительство органы Высшей Государственной компетенции, как только будет достигнуто принципиальное согласие участвовать в совещании со стороны посвященных в ламаиской ветви.

Пока еще аналитический метод европейской науки мешает ей оценить всю важность этой теории.

А в руках современной техники, уже знакомой с применением ультрафиолетовых и инфракрасных лучей, эти механизмы, открывая механизм действия «малых причин», механизм космического резонанса и интерференции, механизм стимуляции космических источников энергии, грозит вооружить буржуазную Европу еще более кровавыми средствами истребления.

Резюмируя все вышеизложенное, я почтительно прошу Вас не отказать в возможно непродолжительном времени в личном Вашем конкретном ответе по моему адресу, указанному в заголовке письма, на следующие вопросы:

2) согласно ли это лицо участвовать в совещании в вышеописанной форме для вышеописанных целей при условии, что тотчас после его принципиального и анонимного пока согласия на Ваше имя для этого лица и для Вас будут направлены формальные гарантии Высшей Государственной компетенции в обеспечении участникам совещания права полной аполитичности, консультативной свободы и личной неприкосновенности;

3) согласны ли Вы лично участвовать на вышеуказанных условиях в совещании в качестве переводчика и эксперта-консультанта по чисто научной трактовке вопроса о бытовых формах ламаизма;

4) не согласились ли бы Вы с ближайшей осени посвятить в Москве несколько месяцев на обучение тибетской письменности и языку определенной группы, подходящей к этому вопросу не с узкополитической и не с узкопартийной стороны, но со стороны углубленно натурфилософской;

5) в случае согласия Вашего, какие политические гарантии и материальные обеспечения Вам для этого необходимы.

Еще раз почтительно ходатайствуя о Вашем личном ответе на мое письмо, я позволю себе привлечь Ваше особенное внимание к исключительной исторической важности того вопроса, который в моем письме затронут, и к той ни с чем не сравнимой исторической и моральной, как перед человечеством, так и перед родным народом, ответственности, которая сопряжена как с согласием, так и с уклонением от нашего братского предложения.

Прошу принять уверения в глубоком и искреннем моем почтении.

А. Барченко.


К письму приложены копии следующих документов:

1) Удостоверение Петроградского Института изучения мозга и психической деятельности о том, что в 1920 году А. Барченко был приглашен к выступлению на конференции Института с учеными докладами и его оригинальное научное исследование «Духа древних учений в поле зрения современного естествознания» были признаны достойным напечатания в Известиях Института. В заседании Ученой конференции Института 30/1-21 г. по представлению ак. Бехтерева был избран членом Ученой конференции на Мурмане и командирован на побережье Ледовитого океана и в Лапландию для обследования явления, известного под именем «мерячение». Результаты его представил в 1923 году в специальном докладе, вызвавшем общий интерес.

После чего был приглашен к участию в работах одной из психических комиссий Института 4/VI-23 г.

Подписано: Проф. В. Кашкадамов.

Управд. Раппопорт;

2) Удостоверение Мурманского Исполкома о его работе в качестве проф. Морского Высшего типа Института Краеведения, его Заведующего и организатора просветительного дела на Мурмане.

Удостоверение, что А. Б. «обнаружил выдающиеся качества как специалист-знаток края, талантливый лектор-популяризатор и исключительный по знаниям и работоспособности организатор научно-просветительного дела, оказавший исключительные услуги просвещению в крае».

1/VII-21 г.

Подписано: Начальник политотдела Морских сил Мурманского района, Начальник политпросвета Морских сил и Завед. Мурманским Губоно;

3) Отношение Главнауки 15/V-24 г. с рекомендацией зачислить ученого консультанта Главнауки А. Барченко на должность научного сотрудника Ленинградского Института по изучению мозга и заверенное Институтом Мозга. Получение этого отношения вместе с мотивированным отказом А. Барченко от назначения от 10/VI-24 г;

4) фотография и копия опубликованного в «Красной газете» в феврале 1923 г. письма в редакцию А. Барченко как начальника Лапландской экспедиции Мурманского Экосо с опровержением помещенных в газете сведений о результатах экспедиции.

* * *

Письмо начато 12 декабря 1927 года и закончено 24 марта 1928 г. ввиду тяжелой болезни моей и моей семьи 12 декабря 1927 г.[261]

Профессору Г Ц. ЦИБИКОВУ

Многоуважаемый Гонбожаб Цэбекович!

Письмо Ваше от 23 ноября 1927 года мною получено. Ввиду того что я позволяю себе снова привлечь Ваше внимание и Ваш бедный досуг к настоящему моему письму.

1) Я считал и считаю, что основной вопрос, который мною поднят, настолько реален, актуален и общечеловечески важен, что физиономия человека, вопрос этот поднявшего, должна расцениваться не на основании отзывов иных, хотя бы и совершенно уважаемых лиц, но исключительно под углом зрения лично Вашего, к коему было направлено обращение. Основанием для оценки такой личности должна служить лишь личная Ваша и Ваших знакомых лам, посвященных в Дюнхор, оценка, насколько правильно и серьезно понимает Ваш корреспондент сущность той научной ценности, которая лежит в основе Дюнхор. Оценка, насколько серьезен научный подход мой к разработке этой области в форму, доступную усвоению западной науки.

Составить же себе на расстоянии правильное представление обо мне как о человеке вообще, при коренном различии наших с Вами бытовых условий и воспитании, Вам затруднительно. Тем более что я обращаюсь к Вам не в личных интересах и не от своего личного имени, а в качестве представителя общественного течения, опирающегося на конкретные соотношения общественно-политического характера.

Аргументом серьезности и солидности направленного Вам приглашения для Вас, на мой взгляд, могли бы служить не отзывы лиц, знакомых лишь из вторых рук с моей жизнью и деятельностью, а реализация в конкретной форме тех средств и политических гарантий, которые предложены участникам научного совещания, цель коего освещена мною в первом письме к Вам.

Исходя из этого, я ограничился в своем письме лишь самым общим, сухим и документальным перечнем моего общественно-научного стажа.

Из тех же побуждений я и теперь прошу у Вас для себя, покамест до личной нашей встречи, разрешения просто игнорировать отзывы о моей личности со стороны известного нам обоим «лица из высшего ламаиского духовенства».

Но наряду с этим я выражаю полную готовность во всякое время, если пожелаете, и ранее, дать Вам исчерпывающие и по Вашему усмотрению аргументированные сведения о всех моих личных поступках, которые Вас могут с какой бы то ни было точки зрения заинтересовать, как только Вы заблагорассудите этого потребовать.

Что касается моего «помешательства», то если совершенно конкретная идея, которая лежит в корне моего к Вам обращения (смотри ниже формулировку под строкой)[262] может быть оценена как маниакальность и «невыполнимая фантастика», то я, по совести, должен признаться в полной «неизлечимости» моего помешательства.

Этой идее в течение долгого ряда лет с момента моего понимания сущности Традиции— в полном объеме посвящена моя жизнь. И «излечить» меня от попыток реализовать эту идею способна действительно лишь смерть, или действительное разочарование в идейной чистоте и серьезности той политической группы, которая поддерживает ныне мою научную работу.

Показаний на это у меня пока, слава Богу, нет.

«Высокое лицо из ламаиского духовенства» глубоко заблуждается сам или вводит в заблуждение Вас, уверяя будто бы я в своем стремлении установить идейно-научный контакт между крупнейшими руководителями правящей партии в России и восточными учеными, посвященными в Традицию Дюнхор, маниакально стремлюсь к вещам неосуществимым, эфемерным.

В действительности дело обстоит совершенно иначе.

Я отнюдь не настолько наивен, чтобы думать, что правящая партия в России, даже и полностью убедившись в реальности и ценности Дюнхор, сразу повернет идеологический и политический руль на 180°, разорвет все отношения с Западом, займется тантрической и созерцательной тренировкой и все поиски коллективно приложимых источников энергии заменит путем индивидуального совершенствования до степени возбуждения в себе крестцового «Чакрам».

Так же как и Вы я глубоко и аргументированно убежден в неизбежности великого столкновения культур — западной и глубокого Востока, возглавляемого Саджа в Шамбала.

Однако для меня весь вопрос в том, на чьей стороне в этом последнем столкновении культур выступит мой родной народ?

Я нерегистрированный коммунист. Но, как коллективист по убеждениям, я вижу себя вправе гордиться тем, что из всех европейских народов мой родной народ оказался впереди всех способным поднять знания социальной революции…

Параллельно с вышеизложенным передо мной налицо неоспоримые объективные положения:

2) партия, осуществившая в России социальную революцию, конечным лозунгом задания своего выставила деклассирование общества в его европейской структуре и организацию его по принципу профессионального отбора;

Восточным ученым могут быть предоставлены исчерпывающие доказательства того, что эта именно группировка подлинным и единственным заданием своим ставит скорейшее проведение в жизнь не только в государственном, но и в международном масштабе принципов коллективизма, что именно эта группировка стремится обеспечить воспитание подрастающих поколений всецело в духе этих столь близких древнейшему Востоку принципов.

В руках у руководителей воспитания в России до сих пор только европейский аналитический и экспериментально-лабораторный научный метод. Самая сущность этого метода такова, что учащийся для полного овладения предметом должен, во-первых, всячески сузить свой кругозор, посвятив его в наибольшем объеме исследованию лишь той технической области, специалистом коей он готовится выступить на арену обществен. служения;

во-вторых — он вынужден в течение долгого ряда лет мыслить по логическим и вычислительным схемам исключительно аналитического характера. Такое воспитание мысли неминуемо уродует мышление и восприятие настолько, что величайшие деятели современной западной науки в конце концов совершенно перестают различать действительные величины от кажущихся и мнимых. Лучшая иллюстрация— современная научная борьба вокруг «теории относительности» Энштейна;

в-третьих— в зависимости от вышеизложенного и выработавшейся массы специальных терминов и аналитических формул научная литература Запада, в том числе и учебники по всем научным специальностям, превратились в книги, совершенно недоступные для понимания не только для широких слоев народа, но даже для научных же специалистов самой высокой квалификации, по специальности хотя бы даже самой близкой, но соседней.

Самая сущность аналитически-экспериментального метода с его бесчисленными лабораториями, с его совершенно оторванными от действительности математическими вычислениями, с его бесконечной массой мельчайших аналитических приборов такова, что физически немыслимо идейному коллективисту-общественнику, тем более в обстановке мировой блокады, совместить развитие свое как коллективиста с развитием как европейского ученого.

Единственный путь выхода— посвятить идейных руководителей России в подлинную сущность того научного богатства, коим владеет скрыто Восток.

Утверждение высшего представителя ламаиского духовенства, отмеченное в копии доклада студ. Шишелова цифрой III, также ни в какой мере не отвечает действительности.

Ни в Ленинграде, ни в Москве я никогда в жизни не участвовал в ученых диспутах по поводу тибетской Традиции. Посему я и не мог быть «совершенно разбит» кем бы то ни было из ученых. И вообще не знаю, были ли когда-либо и где-либо в России подобные «диспуты». Отношение же самых солидных ученых кругов (близкой мне специальности: биологов и физиологов) к моей самостоятельной научной работе в области, в частности, древнейшей науки, смею думать, достаточно иллюстрируется формальными засвидетельствованными документами, в Ваше распоряжение отправленными. Истинный характер отношения «Ленинградских и Московских» ученых, за исключением некоторых совершенно конкретных имен, совершенно определенных ориентаций и специальностей, естествознанию совершенно чуждых, к моей научной работе не мог не быть известен «высшему представителю ламаиского духовенства».

Так как еще зимой 1923 г. секретарь и заместитель цаннид-лама (по его словам, 12 лет учившийся в Лхасе?) участвовал в Ленинграде у меня на квартире в заседании группы ученых при участии покойного В. М. Бехтерева, ныне здравствующего известного гигиениста проф. В. П. Кашкадамова, лично долго жившего в Индии, и др.

На этом заседании названные ученые высказывались за всяческую желательность теснейшего научного контакта русских ученых с тибетскими. Цаннид-лама произнес речь, заверявшую наших ученых в полной готовности ученых Тибета к такому контакту и в своей готовности оказать всяческое свое содействие этому контакту.

Однако, после того как я спустя некоторое время обратился к также несомненно Вам известным академикам-ориенталистам за сведениями, где находится (насколько я знаю, он и сейчас не появился в печати?), по моим сведениям, переданный им для редактирования труд о Тибете проф. Барадника (насколько я знаю, окончившего высшую школу в Гумбуме), ибо я считал, что для современной России этот труд имеет исключительное значение, Цаннид-лама, поддерживавший тесные отношения с этими ориенталистами, стал уклоняться от бесед со мной, а после приезда «высокого лица ламаиского духовенства» в Ленинград вовсе прекратил со мной отношения.

Личная встреча моя с одним из названных ориенталистов произошла у меня в закрытом заседании президиума Главнауки, где я служил ученым консультантом одной из комиссий (в Москве). В этом заседании я защищал свое ходатайство о научной командировке моей в Монголию и в Тибет для изучения языка. На этом заседании присутствовал и Хаян-Хираб, приглашенный по моему совету в качестве консультанта и поддерживавший мою точку зрения, на этом заседании академик-ориенталист действительно обрушился на меня, утверждавшего (без детальной аргументации), что монгольские и тибетские ученые далеки от облика наивных дикарей, который навязывают им западные ученые. Академик-ориенталист защищал точку зрения Рокхилла, Уоделла, даже Гренара о низком культурном уровне лам, подтверждая это положение ссылкой на авторитеты свой и своего коллеги, известного Вам академика-ориенталиста, бывшего лично в Шигат-зэ.

Из-за отказа в командировке, Барченко ушел из НКП в ВСНХ, «где ему гарантировали самостоятельность исследования».

* * *

ПРОТОКОЛ № 2

От 10 июня 1937 года

Допроса Барченко Александра Васильевича

Следователь Али

Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что создали масонскую контрреволюционную организацию «Единое Трудовое Братство», возглавляли эту организацию и руководили ею. Признаете ли вы себя виновным?

Ответ: Признаю себя виновным в том, что в 1923 году создал в Ленинграде контрреволюционную организацию ЕТБ на основе отрицания классовой борьбы в обществе, неприятия диктатуры пролетариата и утверждения принципов христианского коммунизма и объединения на этой платформе элементов без различия их политической, классовой и религиозной принадлежности.

Вопрос: При каких обстоятельствах была создана вами организация ЕТБ?

Ответ: К созданию организации ЕТБ я пришел не сразу. Ее создание является плодом моих многолетних религиозно-мистических увлечений и исканий, источником которых являются ряд фактов и обстоятельств, о которых я скажу дальше. В семье (мой отец бывший крепостной, а потом крупный собственник, мать — из духовной семьи) я был воспитан в религиозном духе, уже в юношеские годы отличался склонностью к мистике и ко всему таинственному. В годы революции 1905 года я учился в Юрьевском университете. Моя религиозность уже тогда выливалась (больше) в панмистическую, чем (в) церковную форму. Но уцелевший в полном объеме «евангелизм» создавал полный сумбур в моем отношении к политическим событиям, принципы «общечеловеческого», «абсолютной морали» и т. п. мне были несоизмеримо ближе и понятнее, чем классовая сущность происходивших революционных событий. Это отклоняло меня от связей с революционным студенчеством и толкало к общению с совершенно чуждой революции средой.

В этот период мой земляк, профессор римского права Юрьевского университета Кривцов А. С., рассказал мне, что, будучи в Париже и общаясь там с известным мистиком-оккультистом Сент-Ив де Альвейдером, он познакомился с какими-то индусами; эти индусы говорили, что в Северо-Западном Тибете в доисторические времена существовал очаг величайшей культуры, которой был известен особый, синтетический метод, представляющий собой высшую степень универсального знания, что положения европейской мистики и оккультизма, в том числе и масонства, представляют искаженные перепевы и отголоски древней науки. Рассказ Кривцова явился первым толчком, направившим мое мышление на путь исканий, наполнивших в дальнейшем всю мою жизнь. Предполагая возможность сохранения в той или иной форме остатков этой доисторической науки, я занялся изучением древней истории, культур, мистических учений и постепенно с головой ушел в мистику.

Увлечение мистикой доходило до того, что в 1909–1911 гг., начитавшись различных («пособий»?), я занялся хиромантией, гадал по рукам. С этой целью я выехал в город Боровичи (Новгородской губернии), где с разрешения местной полиции открыл прием желающих получить консультацию.

Мои поиски о мистических учениях нашли выражение в «Докторе Черном». В этом романе я выдвигал идею о существовании в замкнутых общинах Тибета остатков доисторической культуры и ее хранителей, глубоко посвященных в знания древней науки, и наивно проводил параллели между этими остатками и новейшими изысканиями европейской науки.

Процесс оформления моего мистического мировоззрения завершился в период Октябрьской революции, чему в определенной мере способствовали мои связи в Петрограде.

Октябрьскую революцию я встретил враждебно, воспринимая только внешнее проявление толпы, смешивавшее в моем понимании люмпен-пролетариат с пролетариатом и создававшее у меня представление о «животной распущенности» рабочих, матросов и красногвардейцев. Это создавало стремление скрыться, спрятаться от революции.

Вместе с этим, в соответствии с владевшими мной мистическими настроениями, революцию я воспринял как некоторую возможность для осуществления христианских идеалов, противопоставляя их идеалам классовой борьбы и диктатуры пролетариата, идеи невмешательства в политическую борьбу и разрешения социальных вопросов индивидуальной нравственной переделкой себя. Свои взгляды в этот период я проводил, читая лекции, в часто печатавшихся мной литературных произведениях религиозно-мистического характера.

Вопрос: В каких изданиях вы сотрудничали в тот период?

Ответ: В 1917 году в Петрограде я сотрудничал в «Русском паломнике», редактором этого журнала был один магистр богословия, фамилию его я сейчас не помню(…)[264] В 1918 году мной был помещен религиозно-мистический рассказ в журнале «Вестник труда»(….) Кроме того, я общался с либерально-поповским издательством «Соборный разум», обсуждая различные социальные вопросы. В одном из таких журналов я поместил поповско-пацифистскую статью «Частное дело».

Вопрос: Продолжайте показания об обстоятельствах создания вами ЕТБ.

Ответ: Моя общественно-мистическая деятельность в Петрограде скоро привлекла ко мне внимание привилегированных слоев бывшего дворянства, начавших искать со мной знакомства и сближения. В конце 1917 и начале 1918 годов на почве склонности к мистике и общности контрреволюционных взглядов мне пришлось общаться, в частности, с бывшей фрейлиной Александры Федоровны Данзас Ю. Н., являвшейся мистической писательницей и в то же время секретарем фирмы Стахеева, владелец которой эмигрировал в Англию. По ее словам, она была во главе мистического кружка, в который входил тайный нунций Неве[265] и униатский статс-секретарь Ватикана Федоров[266]. К числу этих же связей относятся: генерал Радкевич, состоявший в кружке Данзас. Доктор Бобровский — двоюродный брат черносотенца Маркова Второго, у которого также собирался мистический кружок, на котором я выступал с докладами философско-мистического содержания. Лобода — юрист, представитель мистического кружка «Сфинкс», собрания которого я часто посещал; между прочим, одно из собраний было в доме на Владимирском проспекте в Петрограде, в этом доме членам собрания с благоговением показывали комнату, в которой в свое время скрывался от большевиков Савинков. Доктор Никифорова — член кружка «Сфинкс», с которой бывал на собраниях этого кружка, на котором были резко негодующие выступления по поводу Октябрьской революции. Мое «христианско-пацифистское» выступление успеха не имело, и я ушел с собрания.

Примерно в этот период я познакомился с бывшим членом Государственной Думы Марковым Вторым, однажды приходившим ко мне в издательство «Вестник труда».

Постепенно вокруг меня образовался философско-мистический кружок, который посещали: Нилус — биолог, сотрудник Академии наук, доктор Бобровский, его жена— польская помещица. Кондиайн — научный сотрудник и его жена Месмахер— русская помещица, Маркова Лилия Николаевна, дочь Маркова Второго, Струтинская— помещица, Амитухов (?) — преподаватель физики, Перей (?) — юрист, муж княгини Чавчавадзе, уехавший в 1920 году в Латвию в порядке репатриации, инженер Островский (квартировал у Бобровских), репатриирован в Польшу. Между прочим, у него я занял 2500 рублей на издание моей книжки «Доктор Черный», которые вернул уже после его отъезда в Польшу через Бобровских.

Кружок наш ставил своей целью изучение философии, истории мистики и нравственное усовершенствование его членов. Занимаясь изучением «древней науки» и другой мистики, в частности, масонского учения, мы пришли к мысли о необходимости как-то оформить наш коллектив и зафиксировать определенный морально-эстетический минимум, которому должны следовать его члены.

Я предложил для нашего кружка название «Единое Трудовое Братство» и составил так называемые «Правила жизни» братства, морально-этический кодекс для его членов, своего рода программу братства. Впоследствии, именно в 1923 году, мной дополнительно был составлен «Устав» ЕТБ, регламентирующий так называемые его «оперативные функции». Однако окончательное оформление организации произошло под известным влиянием новых связей, в период 1920–1923 гг., к числу которых относятся тибетские ламаистские мистики, и сообщений мне о мистической деятельности александропольского грека Гюрджиева, организовавшего из представителей интеллигенции «Единое Трудовое Содружество» и эмигрировавшего в 1919 году за границу.

Вопрос: Прежде чем подойти к изложению этих связей, дайте показания о ваших отношениях с Марковым Вторым и его контрреволюционной деятельности.

Ответ: Мне известно, что после Октябрьской революции Марков Второй скрывался от советской власти, проживая изначально в Петрограде. Скрывался он некоторое время на квартире Бобровского, который сам мне рассказывал об этом до моего знакомства с Марковым Вторым.

В конце 1917 или в начале 1918 гг. Марков Второй приходил ко мне в издательство в сопровождении Бобровского. Пришел он загримированный и только под конец беседы открылся, что он Марков Второй. Приходил он для того, чтобы посоветоваться со мной по поводу данного ему поручения тайной организацией совершить террористический акт против одного революционера (фамилию сейчас не помню). Будучи в тот период непротивленцем, я советовал ему отказаться от своего намерения.

Больше ничего мне о контрреволюционной деятельности Маркова Второго неизвестно.

О посещении меня Марковым Вторым, а также о намерении его совершить террористический акт я не сообщил властям и дал таким образом возможность скрыться активному врагу советской власти, замышлявшему террористический акт против Октябрьской революции. Фамилия припоминается — Циновер.

Не сделал этого потому, что в тот период я по моим взглядам являлся контрреволюционером.

Вопрос: Что вам известно о контрреволюционной деятельности Бобровского — родственника Маркова Второго?

Ответ: Бобровские были настроены резко против советской власти. Со слов Марковой-Шишеловой, в 1918 году квартира Бобровских по Владимирскому проспекту в Петрограде представляла конспиративную квартиру белогвардейцев… Кроме Маркова Второго, там укрывался гусарский офицер Пшенгецкий (под фамилией Цицин).

Вопрос: Продолжайте показания о ваших мистических контрреволюционных связях и деятельности по созданию ЕТБ.

Ответ: В период 1920–1923 гг. в Петрограде я добыл книгу Сент-Ив де Альвейдера, о которой мне рассказывал Кривцов. В этой книге Сент-Ив де Альвейдер писал о существовании центра древней науки, называемой Агартой[267] и указывал ее местоположение на стыке границ Индии и Тибета, Афганистана. По возвращении из Мурманска я поселился в конце 1923 года в ламаистском дацане в Ленинграде. Здесь я установил непосредственные отношения с тибетскими ламами, приехавшими из Лхассы, среди которых были: 1) Агван Доржиев; 2) Джигмат Дорджил…

Все они мне рассказывали о существовании высшего мистического центра, называемого «Шамбала» (к северо-западу от Непала)… Далее в это же примерно время в дацане меня посетил некто Шандаровский, занимавшийся, как и я, мистическими изысканиями, рассказал мне о том, что его учитель Гюрджиев, эмигрировавший за границу, обладал некоторыми знаниями древней науки, полученными им якобы в Кафирстане (?). Наконец появление в тот же период юродивого Круглова с идеограммами, сходными с тибетскими, содержащими основные положения древней науки… тибетское (…) идеографии мне подтвердили Хаян Хирва и Ланги Дордж, представлялась как русская ветвь связей с Тибетом. Все это: у Сент-Ива де Альвейдера— Агарта; у тибетцев— Шамбала; у Гюрджиева — знание древней науки из Кафирстана; у Круглова — тибетские идеограммы — соответствовало моим мистическим устремлениям, связанным с поисками остатков древней науки и ее хранителей, и необычайно их усилило.

1923 год, таким образом, был у меня периодом сплошного мистического угара, когда я вплотную подошел к вопросу об организационном оформлении ЕТБ.

Исходя из убеждения о существовании Агарты-Шамбалы — мистического центра древней науки, — я имел примерно одинаковые указания о его географическом положении; я считал, что изучить древнюю науку могут не все люди, а только те, кто свободен от эгоизма и других инстинктов, порождаемых частной собственностью, те, которые способны встать выше классовых и партийных противоречий, то есть люди без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, способные к нравственному усовершенствованию. На этой контрреволюционной основе и оформилась моя организация ЕТБ, в конце 1923 года, основные положения которой мной изложены в уставе братства.

Вопрос: Что вам известно о «Едином Трудовом Содружестве», созданном Гюрджиевым?

Ответ: В 1922–1923 гг. мой знакомый Шандаровский рассказал, что «Единое Трудовое Содружество» представлено и объединено мистически настроенной интеллигенцией в городах Москве, Петрограде и Тифлисе. Организатором и руководителем этого «Содружества» являлся александропольский грек Гюрджиев Георгий Иванович, проживавший в России с дореволюционных времен.

В состав ЕТС входили следующие лица:

1) Шандаровский — ленинградский юрист, где сейчас находится, не знаю.

2) Петров Александр Никифорович— инженер, в 1935 году работал в Грозном.

3) Успенский Николай— литератор, научный работник, эмигрировал за границу.

4) Меркурьев Сергей Дмитриевич— московский скульптор.

5-6) Шишков и Жуков. Один из них инженер, другой работник Мосгортопа. Оба в 1934–1935 годах находились в Москве.

7) Демидов— врач по профессии. В 1934–1935 годах работал в театре Станиславского режиссером (о нем я не знаю точно, был ли он учеником Гюрджиева).

8) Гартман— ленинградский композитор, эмигрировал за границу.

9) Григорьев— врач, ассистент московского невропатологического института.

10) Шмаков — инженер.

«Единое Трудовое Содружество» объединяло мистические элементы, ставило задачей пропаганду мистических идей. Руководитель Гюрджиев обращал внимание на то, чтобы привить членам «Содружества» любовь к физическому труду, который, по представлению Гюрджиева, действует на человека облагораживающим образом. Для этого Гюрджиев наставлял членов «Содружества» копать ямы и выполнять другую физическую работу.

В 1919 году Гюрджиев, будучи недоволен условиями жизни в советской России, выехал с группой членов «Содружества» из Петрограда в Закавказье, где все они нелегально переправились в Турцию и затем во Францию.

После отъезда Гюрджиева, по словам Шандаровского, ЕТС в России распалось и оставшиеся здесь отдельные члены «Содружества» организационной связи между собой не сохранили.

Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы установили связи с членами ЕТС?

Ответ: Первый, с кем я познакомился, был названный уже Шандаровский. Знакомство произошло при следующих обстоятельствах. В 1922–1923 годах, занимаясь исследованиями в области «древней науки» (системы Дюнхор), я проживал в ламаистическом дацане в Ленинграде. Шандаровский, будучи сам мистиком и желая установить со мной контакт, пришел однажды в дацан поделиться находившимися в его распоряжении сведениями, как он говорил, и узнать о них мое мнение. Он сообщил уже изложенные сведения о ЕТС, причем указал, что руководитель «Содружества» Гюрджиев раньше, как и я, занимался исследованиями в области «древней науки».

Он же указал, что некоторые материалы об этом имеются у Меркурова, родственника Гюрджиева. И ввиду того, что область исследований Гюрджиева совпадала с тем кругом вопросов, которыми занимался и я, я заинтересовался рассказом Шандаровского и связался впоследствии в Москве с Меркуровым. Последний представил мне хранившиеся у него материалы Гюрджиева, а позже, в 1934 году, и дневник Петрова, ученика Гюрджиева. Меркуров мне сообщил, что Гюрджиев проживает за границей, переезжая часто из Парижа в Лондон, Нью-Йорк и обратно. По словам Меркурова, Гюрджиев предлагал ему неоднократно крупные суммы денег. Но он получать отказался.

Помимо передачи мне материалов Гюрджиева Меркуров дал еще адреса двух членов «Содружества» — Шишкова и Жукова, с которыми я связался в 1925 году, однако нового о Гюрджиеве, кроме того, что сообщили мне Шандаровский и Меркуров, я ничего не получил.

Позднее я познакомился с еще одним членом ЕТС Петровым. Получив от Меркурова в 1934 году его дневники, я написал Петрову письмо, желая получить новые сведения о Гюрджиеве. Петров ответил мне, а через некоторое время сам приехал в Москву, остановился у меня и прожил дней десять в моей квартире. Нового о Гюрджиеве он также ничего не сообщил… (Несколько страниц вырвано. — Примеч. А. С. Барченко.)

Вопрос: Расскажите о ваших связях с масонской организацией в период организационного оформления Вами ЕТБ?

Ответ: Со мной остались на почве общих мистических исканий Иванова-Нагорнова, принадлежавшая к одной из масонских лож. Однажды, в 1923–1924 годах Иванова-Нагорнова пригласила меня выступить на собрании масонской группы, заявив, что ленинградские масоны желали бы выслушать мое отношение к масонству. Я принял ее предложение. В это время на квартире у меня находился Шандаровский, уже упоминавшийся член ЕТС. Возник вопрос: где собраться? Шандаровский предложил свою квартиру. Там собралась группа масонов, которых я до того не встречал, на которой я изложил свои отрицательные взгляды на современное масонство. В квартире Шандаровского группа собралась секретно, и о каких-либо организационных связях его с масонами не знаю.

К этому же времени относится мое общение с Забрешневым Ильд. Ив., который, по его словам, принадлежал к масонскому ордену «Великий Восток Франции» и имел степень «метр венерабль». Общался с ним на почве общих мистических интересов. Между прочим, Забрешнев писал обо мне Чичерину перед тем, как подготовлялась экспедиция в Афганистан. В беседе со мной Чичерин упоминал, что он получил это письмо от Забрешнева, какие у них были отношения, мне неизвестно.

Вопрос: Вернемся к созданию вами организации ЕТБ. Кто входил в ее состав?

Ответ: Кроме меня, Барченко, в ЕТБ входили: Нилус— сотрудник Академии наук; Алтухов— физик; Кондиайн Элеонора — жена Кондиайна; Маркова-Шишелова Л. Н. — дочь черносотенца Маркова Второго, Струтинская Юлия — обе мои сотрудницы; Королев В. П., Шишелов Ю. В. — оба студенты Восточного института в Ленинграде; Троньон Николай— советский служащий; Шандаровский— юрист, входивший ранее в ЕТС, организованное Гюрджиевым.

В то время меня посещало много народа, в том числе студенчество вузов. В частности, при содействии Королева, я общался с молодежью, которой проповедовал свои мистические взгляды. Помню фамилии Биркенгера, Финка, но в организацию они не задействовались. Королев являлся членом коммунистической партии и в то же время одним из деятельных членов братства. Впоследствии Королев был использован мной для связи с мистическими ламами, через которых, в частности, я рассчитывал установить контакт с Шамбалой.

Вопрос: Какое положение занимали в братстве связанные с вами Владимиров, Рикс, Отто и Лейсмейер-Шварц?

Ответ: Владимиров, Рикс и Отто работали в ленинградской ЧК, связи с ними были установлены в разное время ввиду проявленного ими интереса к области «древней науки». В братство они не входили, но были хорошо осведомлены о моей деятельности, являлись покровителями братства. С Владимировым я познакомился в 1918 году, когда он пришел ко мне с профессором Красавиным, а с Риксом и Отто — в 1919 году, в связи с вызовом меня в ЧК и поступившим на меня заявлением о том, что якобы я допускал контрреволюционные высказывания.

Рикс, Владимиров и Отто сообщили мне, что они не верят изложенному в заявлении, просили поддерживать с ними отношения и разрешения бывать у меня. С Лейсмейером через них я познакомился в 1923–1924 годах, который в братство не входил и тоже являлся покровителем.

Вопрос: Где находятся Владимиров Рикс, Отто и Лейсмейер?

Ответ: В 1929 году мне стало известно от Бокия, что Владимиров расстрелян за шпионаж в пользу Англии. Где находятся остальные, мне неизвестно.

Вопрос: Каково организационное построение ЕТБ и какие символы братство имело?

Ответ: Как я уже показывал, создание ЕТБ завершилось составлением мной устава братства. Уставом предусматривалось следующее построение братства: во главе братства стоит совет; совет представлял я, Барченко, Кондиайн и Шандаровский. Для членов братства устанавливались две степени — брат и ученик. Достижение степени брата находилось в зависимости от следующих положений: поскольку собственность является главным элементом возможного морального разложения, источником эгоизма и других инстинктов, то отказ от собственности, нравственное усовершенствование и достижение внутренней собранности и гармоничности отвечало степени брата. Даже я, отказавшийся от собственности, по моим представлениям, степени брата не достиг.

Степень ученика означала, что ученик должен был пройти стадию этой подготовки и тогда он имел право на степень брата. Какого-либо ритуального посвящения не было. Считалось, что наиболее подготовленные из числа членов войдут в совет и будут являться той инстанцией, за которой устанавливается право определять момент перехода в степень брата.

Символы братства имели эклектический, собирательный характер и взяты мной из древних мистических сочинений, точки зрения которых наиболее отвечали моим представлениям о философских и прочих категориях, соответствовали моим мистическим теориям и построениям по «древней науке».

Для ЕТБ в уставе было принято два знака. Для брата принята красная роза с лепестком белой лилии и крестом. Лилия заимствована мной из мистической рукописи XVI–XVII веков Академии наук: «Мадафана» — «Золотой век восстановлений», у Кирхера (XVII в.) из его книги «Универсальная сила музыки». Роза с крестом в несколько измененной форме взяты из той же рукописи.

Роза, крест и лилия символизировали «полную гармоничность», а смысл этой символики состоял в том, что «брат стремится к органической собранности и гармонизации элементов своей личности». Из истории масонства, изучавшейся мной, мне известно, что роза и крест являются символами масонов-розенкрейцеров, а смысл символов означал то же самое, что в ЕТБ.

Для ученика братства в качестве символа была принята шестигранная фигура со знаком ритма, окрашенным в черные и белые цвета, которая имеется у Кирхера и в буддийской идеографике, смысл символа — «ученик следит за ритмичностью своих поступков».

По уставу эти знаки следовало носить на перстне, розетке или булавке, а также иметь на окне своего жилища. Этим преследовалась цель отыскания других посвященных в знания «древней науки». Кроме описанных знаков братства, я имел свою личную печать, составленную из символических знаков Солнца, Луны, чаши и шестиугольника, которые взяты из «Мадафаны» и у Кирхера и имели то же мистическое значение, что и роза с крестом.

Вопрос: Дайте показания о программных и уставных положениях братства.

Ответ: Основные программные и уставные положения ЕТБ были разработаны мной, как организатором братства. И зафиксированы в предъявленных мне на следствии уставе братства, правилах жизни и требнике.

В соответствии с содержанием моего мистического мировоззрения передо мной, встретившим враждебно Октябрьскую революцию, которая вызвала необычайно острые формы классовой борьбы (гражданскую войну), по мере поступательного движения революции, возникали картины крушения всех общечеловеческих идеалов, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной возникали вопросы — как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились «в зверино-ревущую» толпу, массами уничтожающую работников мысли, проповедников «общечеловеческих идеалов», как изменить острую вражду между простонародием и «работниками мысли»? Как разрешить все эти противоречия? Признание диктатуры пролетариата как пути разрешения социальных противоречий не отвечало моему мировоззрению.

Даже в академической среде нэп, оценка нэпа муссировалась как провал, отступление, бегство большевиков от своих позиций. Для меня еще больше усугублялся вопрос: стало быть, все кровавые жертвы революции оказались впустую, впереди еще большие кровавые жертвы новых революций и еще большее одичание человечества.

К этому времени у меня оформилось представление, что «кровавый кошмар современности» есть результат молодости исторического опыта русской революции, который вместе с возникновением и развитием марксизма насчитывает каких-нибудь семьдесят лет. А где же пути и средства бескровного решения возникающих вопросов?

В этот же период происходит обогащение сведениями об Агарте у Сент-Ив де Альвейдера, о Шамбале от тибетцев из Лхасы, как о центре «Великого Братства Азии», объединяющем все мистические общины Востока, обсуждается идентичность Агарты и Шамбалы, имело место сообщение о Гюрджиеве как об одном известном обладателе знаний «древней науки», которую подтверждала мне реальность существования Шамбалы в виде идеограммы Крылова. Словом, сообщенные мне Кривцовым данные получают дальнейшее и обязательное для меня развитие. Сент-Ив де Альвейдер не только открыто апеллировал к главам государств за коллективную охрану этого очага «древней науки» от военных разгромов (при военном столкновении Англии, Афганистана, России, войска должны сталкиваться на территории Шамбалы), но и к главе своего правительства обратился с предложением связать правительство Франции с членами Шамбалы.

В своей мистической самонадеянности я полагал, что ключ к решению проблем находится в Шамбале-Агарте, этом конспиративном очаге, где сохраняются остатки знаний и опыта того общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материально-технического развития, чем общество современное.

А поскольку это так, необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Годными для этого могли бы быть люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободные от эгоизма, то есть достигшие высокого нравственного совершенства. Стало быть, надо было определить платформу, на которой люди разных мировоззрений могли бы заглушить свои временные социальные противоречия и подняться до понимания важности вопроса. Отсюда основным положением ЕТБ являются — отрицание классовой борьбы в обществе, открытый доступ в организацию лиц без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, то есть признание права для контрреволюционных элементов участвовать в организации, признание иерархии и уважение религиозных культов. Позже, в 1926 году, я призывал к объединению на этой платформе и «большевиков, и меньшевиков, и черносотенцев».

В целях привлечения элементов из числа коммунистов и комсомольцев, желающих принять участие в осуществлении «исторической миссии» овладения «древней наукой» и осуществления связи с Шамбалой-Агар-той, я оперировал категорией «мировая закономерность» вместо «божества», занимавшей место в уставе братства, находя в этом приемлемое для всех компромиссное понятие «бога».

По уставу ЕТБ представляет собою «перевязочный отряд в борьбе человека на арене истории, объединяющий своих членов на почве помощи, телесно и духовно, страдающему человеку, независимо от его политических, религиозных убеждений. Это значило, что поскольку братство не владеет компетенцией— кто прав, кто виноват в современной ожесточенной борьбе классов, оно считает необходимым оказывать помощь всякому человеку, независимо от его политических и религиозных убеждений в обладании приобретенным опытом древних цивилизаций, залечивая «социальные раны» средствами, имеющимися в распоряжении братства».

Проповедь непротивления, христианского смирения, помощь человеку в нужде, не входя в обсуждение причин нужды, овладение одним из ремесел, работа в направлении морального саморазвития и воспитания созерцательного метода мышления — в этом я видел ближайшие функции ЕТБ, ориентирующегося на мистический центр Шамбалу, и призвание вооружить опытом «древней науки» современное общество. В мистическом упоении этой своей якобы исторической миссией, я пропагандировал идеалы христианского коммунизма, я вел разложение идей классовой борьбы и политически растлевал те социально-близкие революции элементы, которые входили со мной в соприкосновение на почве изучения «древней науки».

Вопрос: Что это за организация «Великое Братство Азии» и в каких связях вы с ней находились?

Ответ: Под общим названием ВБА объединяются все мистические течения Востока — Центральной, Средней и Передней Азии, в которую входят различные монголо-тибетские братства, мусульманские секты, некоторые дервишские ордена Азии и отчасти Африки, в это братство входят парматы и хасиды, а также русские секты, известные под названием «бегуны», «подтольники», «голбешники». В 1923 году в городе Ленинграде я встречался с представителями ВБА Хаяном Хирвой и Нага Навеном.

Нага Навен осведомил меня, что он прибыл для личного свидания с представителями советского правительства, чтобы добиться сближения Западного Тибета с СССР. Он сказал, что Далай-лама все больше сближается в Восточном Тибете с англичанами, а население и ламство Западного Тибета против союза с англичанами, что вследствие этого ламство массами эмигрирует во Внутреннюю Монголию и далее в Улан-Батор, что духовный глава Тибета Панчен-Богдо также обнаруживает оппозицию Далай-ламе и что в связи с этим создаются исключительные возможности для установления самых тесных отношений как политических так и культурных между СССР и Западным Тибетом, через Южную Монголию.

Нага Навен указал что политическую сторону этого вопроса он надеется освятить советскому правительству и Коминтерну через Чичерина. Далее Нага Навен сообщил мне ряд сведений о Шамбале как о хранилище опыта доисторической культуры и центре «Великого Братства Азии», объединившего теснейшим образом связанные между собой мистические течения Азии. Нага Навен обнаруживал широкую осведомленность во всех вопросах мистических учений, меня интересовавших. Он вырос в моих глазах в совершенно исключительный авторитет «Великого Братства Азии». С этой встречи с Нага Навеном созданное мною «Единое Трудовое Братство» включилось в связь с «Великим Братством Азии» и дополнялось его филиалом. Из совещаний с Нага Навеном я получил от последнего санкцию на сообщение большевикам моих мистических изысканий в области «древней науки» через специально созданную группу коммунистов и на установление контактов советского правительства с Шамбалой. От Нага Навена я получил также указания на желательность созыва в Москве съезда мистических объединений Востока и на возможность этим путем координировать шаги Коминтерна с тактикой выступлений всех мистических явлений Востока, которыми, в частности, являются гандаизм в Индии, шейхизм в Азии и Африке. Продвижение вопроса о Шамбале большевикам, по словам Нага Навена, будет способствовать самому глубокому изменению отношений между СССР и Востоком. Именно на такое изменение отношений со всем Востоком, в результате сближения с СССР и Западным Тибетом, он, Нага Навен, готовится обратить внимание Чичерина, и если удастся, то и Коминтерна. Таким образом представитель «Великого Братства Азии» Нага Навен в моем лице указывал «Единому Трудовому Братству» путь внедрения связи с ответственными представителями советского правительства и Коминтерна, с тем чтобы ориентировать их в осуществлении революционной пропаганды и руководства национально-освободительными движениями на революционные силы и добиться этим путем изменения политического курса и прорыва революционной базы на Восток.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы встретились с представителем «Великого Братства Азии» Хаяном Хирвой и как поддерживали с ним связи?

Ответ: Хаян Хирва явился ко мне в квартиру в Ленинграде, где я жил совместно с Кондиайном, и сообщил, что обо мне, как о разрабатывающем систему Дюнхор, он узнал от лам в дацане. О себе заявил, что хотя сам не является авторитетом в этой системе, но имеет о ней конкретное представление. Впоследствии он встречался со мной в Москве и там связался с Нага Навеном. В Москве Хаян Хирва разыскал мой адрес в Главнауке, где я тогда в конце 1923 года работал. В 1926 году, когда Королев поехал в командировку в Улан-Батор, я через него пытался установить связи с Хаяном Хирвой, через последнего с Нага Навеном, прибывшим, как мне сообщили ламы, во Внутреннюю Монголию. С Королевым было направлено письмо. Он был снабжен также мною листом, на котором были изображены некоторые символы, в том числе розенкрейцеровская роза с крестом для предъявления Хаяну в доказательство того, что Королев является моим представителем.

Вопрос: Как вами реализованы указания представителя «Великого Братства Азии» Нага Навена?

Ответ: Через посредство представителя «Единого Трудового Братства» Владимирова и Лейсмейера в конце 1924 года я связался в Москве с Г И. Бокием, бывшим начальником Спецотдела ОГПУ В ходе общения с Бокием я привлек его интерес к мистической теории Дюнхор и установлению контакта с Шамбалой, с тем чтобы продвигать эти вопросы в Политбюро ЦК ВКП(б). В соответствии с контрреволюционными задачами, поставленными Нага Навеном. Внешне эти свои шаги я обосновывал тем, что контакт с Шамбалой способен вывести человечество из кровавого тупика безумия, той ожесточенной борьбы в которой оно безнадежно тонет. Во главе с Бокием и вокруг него с моим участием создалась группа братства, которая затем стала осуществлять функцию высшего совета «Единого Трудового Братства». Группа создавалась на основе указаний Нага Навена, а затем уже упоминавшегося Круглова, что изучение мистических теорий «древней науки» допустимо либо в порядке прямого, преемственного посвящения в степень ученика и брата, либо в порядке сообщения знаний правомочному коллективу и что к этому изучению могут быть привлечены лишь лица, достигшие 45-летнего возраста. Какого-либо индивидуального посвящения члены группы не проходили, поскольку братству были чужды всякого рода ритуальные посвящения. Группа была организована в порядке 2-го типа приема членов братства. Группа была создана в Москве на условиях полной конспирации. Я обязался перед группой, что все мои связи будут контролироваться ею, в том числе подыскание учеников братства хотя бы только для этического воспитания. В этот же период я дал члену Совета братства Кондиайну, который находился в Ленинграде, указание вести работу в Ленинграде по вовлечению в братство ряда профессоров (Парчук, Кашкадамов, Никитин, Ризен), ознакомить их с уставом, правилами и требником, с тем чтобы после они прибыли ко мне для получения ученического посвящения, заключавшегося в разъяснении обязанностей ученика братства. Ученичество, как я уже показывал, имело целью приобщение в дальнейшем ученика к работе братства в полном объеме.

Вопрос: Кто входил в состав этой группы «Единого Трудового Братства»?

Ответ: В состав группы «Единого Трудового Братства» осуществлявшего функцию Высшего Совета Братства, входили следующие лица:

1. Бокий Глеб Иванович— бывший начальник Спецотдела ОГПУ.

2. Москвин И. М. — кандидат, а потом член ЦК ВКП(б), работник ЦК, а нынче член комиссии Сов. контроля.

3. Миронов — инженер, товарищ Бокия по Горному институту, работник Наркомзема.

4. Кострикин — инженер, также товарищ Бокия по институту.

5. Стомоняков Б. С. — замнаркоминдел.

6. Гопиус — работник Спецотдела ОГПУ.

7. Я. Барченко.

На моих докладах о Дюнхоре группе в разные периоды присутствовали работник ЦК ВКП(б) Диманштейн, сотрудники Спецотдела ОГПУ Цибизов, Гусев, Филиппов и Леонов.

Вопрос: Как и в каком направлении развивалась и протекала деятельность «Единого Трудового Братства» после создания группы Высшего Совета Братства?

Ответ: Направление деятельности Братства заключалось в том, чтобы добиться установления непосредственной связи с правительственными советскими учреждениями и в их политической дезориентации, чтобы таким путем добиться коренного изменения советской политики на Востоке. Представляя доклады и утверждая свои мистические теории, я указывал, что пока руководители советского правительства, ограниченные в своем кругозоре, не поймут, какими ценностями в виде остатков доисторической науки скрыто владеет Восток и владела древняя Россия, они обречены делать один за другим ряд разрушительных, гибельных для Востока и России шагов. Преемники Ленина, развивающие его идеи, продолжают ту историческую ошибку в отношении Востока, на которую Ленина толкали западные ориенталисты. Востоку, в частности мусульманству, чужды те стороны западных политических систем, которые разрешаются революциями, и потому ученые Востока не могут молчаливо участвовать в историческом обмане, которым человечество обязано Западу. У Востока свой путь и средства развития, путь эволюции и бескровного разрешения социальных противоречий на основе овладения наследством «древней науки», уцелевшей в Шамбале. Исходя из этого, я ориентировал правительственные круги на Ага-хана, главу исламистов, как на хранителя революционных традиций Востока. В действительности являющегося известным английским агентом. Его тесные связи с англичанами объясняю как тактический прием, использованный Ага-ханом в целях обеспечения больших возможностей для объединения мусульман.

В подтверждение этого я указывал, что моральный авторитет Ага-хана, общеизвестной креатуры англичан в Центральной Азии, эксплуататора, правдоискателя и авантюриста, настолько высок, что Всеиндийской лигой мусульман именно он, глава исмаилитов, а не мусульманский клерикал избран президентом Лиги. В целях установления связи с исмаилитами, а через них путей в Шамбалу, я подготовлял при ближайшем участии Бокия экспедицию братства в Шунган, а затем в Афганистан. Экспедиция в Афганистан в 1925 году не состоялась благодаря возражению со стороны Чичерина, руководствовавшегося неясными для меня мотивами. Хотя лично меня он принял необычайно предупредительно. Одновременно я пропагандировал идею и вел организационную работу по созыву в Москве съезда представителей религиозно-мистических объединений и сект Востока и России, указывая в своих письмах, в частности дервишам и суфийским орденам, на то, что теперь будет высшей справедливостью, если со стороны именно прямых наследников Великого Пророка усейдов (…), шейхов, руководителей объединений, поставивших целью нравственное совершенствование человечества (…) перед советской властью голос, предостерегающий ее от гибельных и разрушительных мероприятий по отношению к восточным окраинам и ко всему Востоку и указывающий пути овладения методом «древней науки», способном оздоровить угнетенную часть человечества на Востоке.

И далее в обоснование своих связей с хасидами в этом направлении я указывал, что компартия во всех своих практических мероприятиях и путях теоретического исследования в области не только узкоклерикальной, но и национально-бытовой везде и повсюду, не исключая восточных окраин, исходит из ложной исторической искаженной базы. Это положение в вопросе о происхождении и истинном содержании религиозно-мистических течений неразрывно связано с коренными формами быта и культуры не только на зарубежном Востоке, но и на всех наших восточных окраинах, вызывает гибельные мероприятия и одну ошибку Советского государства за другой. В качестве выхода я указывал на необходимость скорейшего расширения кругозора руководителей правительства путем созыва съезда религиозно-мистических организаций, выступая таким образом в роли своеобразного Распутина, разумеется, без его органически чуждых мне эротических устремлений и качеств. Для подготовки этого съезда и консолидации религиозно-мистических объединений я, начиная с 1925 года на протяжении ряда лет, непосредственно устанавливал и поддерживал связь с религиозно-мистическими сектами. Мной устанавливались связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишскими орденами, с караимами, с тибетскими и монгольскими ламами, а также с алтайскими старообрядцами-кержаками и русской сектой голбешников. В этих целях я выезжал из Москвы в разные районы Союза: в Крым, Ленинград, на Алтай, в Уфу, бывшую Самарскую губернию, а также в Кострому. Связи с сектами устанавливались на базе поисков посвященных в знание «древней науки» и пропаганде того положения, что эти знания дошли до нас в скрытом виде, в символике разных религий и сект. Эта деятельность братства имела своим прямым последствием объективное установление антисоветской проповеди названных сект.

Вопрос: На какие средства вы осуществляли ваши поездки в различные районы Союза?

Ответ: Денежными средствами, как и всем моим материальным обеспечением, субсидировал член группы Бокий Глеб Иванович. Начиная с 1925 года от него в общей сложности получено около 100 тысяч рублей.

Архив ФСБ. Дело А. В. Барченко.

* * *

Не подлежит оглашению.

ИЗ ОТЧЕТА БИМБАЕВА

Тов. Никифорову

…На снаряжение каравана от Юмбейсе до Верхней Монголии экспедиция затратила около 10 дней, и 5-го ноября она тронулась по Гоби. Для передвижения экспедиции по Гоби совпал самый лучший период года. За всю дорогу до Шобучина погода благоприятствовала нам: стояли теплые и ясные дни. Перед выступлением из Гоби Представительство МНР издало приказ № 1, устанавливающий порядок караванной жизни. Учитывая все трудности и опасности предстоящего пути, экспедиция с самого момента своего выступления старалась создать известную дисциплину среди участников, чтобы всем быть навсегда чуткими, осторожными и бдительными в дороге. В этих целях приказ назначает даже двух комендантов Бимбаева и Лундукова, «вменяя им в обязанность во время сильных морозов и ненастья самим проверять бдительность и чуткость назначенных караулов по ночам». Приказ озаботился и о том, чтобы сотрудники Полпредства МНР, проезжая по территории чужих стран, не вели себя вызывающе, а соблюдали бы безусловную вежливость и не вступали бы самостоятельно с иностранцами в какие бы то ни было переговоры и пререкания. Говорить о том, насколько был необходим такой приказ, — не приходится. Его смысл и цель сами собой понятны.

Передвигаясь ежедневно не менее 10 часов беспрерывно, караван через три недели достиг пределов Шобучин, — первый населенный пункт Верхней Монголии. На этапе Юмбейсе — Шобучин экспедиция озабочена была благополучно миновать узкую полосу китайской территории с уездным городом Аньсичжоу, лежащим на пути между Юмбейсе и Шобучином, после Гоби. Через реку Аньси (на ней стоит город Аньсичжоу) экспедиция переправилась 25 ноября 1926 года с некоторым беспокойством и боязнью китайских властей. Но вопреки ожиданию никаких неожиданностей мы здесь не встретили, хотя с нами встречались там некоторые китайцы, видевшие наш большой караван до 200 верблюдов (с нами из Урги поехали вместе тибетские торговцы на родину).

В Шобучине нам удалось сменить верблюдов только наполовину. Проведя около недели в поисках верб