Книга: Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля



Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Николай Александрович ЗЕНЬКОВИЧ

МИХАИЛ ГОРБАЧЁВ: ЖИЗНЬ ДО КРЕМЛЯ

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Глава 1

Семейные корни

По православному обычаю, после появления на свет, а это случилось 2 марта 1931 года, Мария Пантелеевна Горбачёва тайно крестила своего первенца Виктора, наречённого так при рождении, в церкви. Батюшка дал ему имя Михаил, вопреки тому, которым назвали его в семье. Об этом наш первый президент страны, теперь уже бывший, как-то рассказывал, причём почему-то чуть ли ни с огромным удовлетворением. По всей вероятности, мотивы такого удовлетворения в том, что имя Михаил происходит от библейского — «равный Богу», или «Божественный».

Ещё об имени. Дома, в семье, Раиса Максимовна называла его Миня. При посторонних — по имени-отчеству.

Будучи не у дел, Михаил Сергеевич часто обращается к истории своей семьи, микромир которой, её искания, испытания и потери он связывает с макромиром человеческой драмы «большой истории». Но это уже на пенсии. В годы же карьерного взлёта, заполняя на очередном витке служебного продвижения всевозможные анкеты, листки по учёту кадров, излагая автобиографию, Михаил Сергеевич о некоторых жизненных перипетиях близких предков предпочитал умалчивать.

Его предки — горстка украинских крестьян, — спасаясь от голода, основали в 1861 году поселение: три тысячи жителей Привольного были удалены от всех центров цивилизации. Так, Ставрополь, «префектура» этого края на Северном Кавказе, находится в 160 километрах от Привольного, ближайший вокзал — на расстоянии 50 километров. Что касается Москвы, то это был совсем другой мир: 1600 километров, 24 часа на поезде.

Дед генсека по матери: «Являясь врагом ВКП(б) и советской власти…»

«Дед мой, Пантелей Ефимович Гопкало, революцию принял безоговорочно, — вспоминал в 1995 году Михаил Сергеевич. — В тринадцать лет он остался без отца, старший среди пятерых. Типичная бедняцкая крестьянская семья. В Первую мировую войну воевал на Турецком фронте. Когда установилась Советская власть, получил землю. В семье так и звучало: «Землю нам дали Советы». Из бедняков стали середняками. В 20-е годы дед участвовал в создании в нашем селе ТОЗа — товарищества по совместной обработке земли. Работала в ТОЗе и бабушка Василиса Лукьяновна (её девичья фамилия Литовченко, её родословная своими корнями тоже уходила на Украину), и совсем ещё молодая тогда моя мать Мария Пантелеевна».

В 1928 году дед будущего генсека и президента вступил в ВКП(б), стал коммунистом. Он принял участие в организации местного колхоза «Хлебороб», был его первым председателем.

На совещаниях в ЦК говорливый генсек любил вспоминать эпизоды своего детства. Однажды на Политбюро, когда обсуждался его доклад, разговор коснулся коллективизации, и в моём блокноте появилась такая вот запись: «М.С.: Я спрашивал свою бабушку Василису Лукьяновну:

— Как там, бабушка, колхозы создавали? — Она очень любила меня, потому что единственный внук. Она говорит:

— Люди так говорили: вот чёрт те Гопило, что он затеял?

Я говорю:

— У нас с колхозами как шло?

— Да как, — говорит, — всю ночь твой дед гарнизует, гарнизует (организует. — Н.3.), а наутро все разбиглись…»

Подобных записей за время работы в ЦК КПСС в 1985–1991 годах сделано немало. Более десяти лет пролежали они в моём архиве. Теперь, как говорится, лягут в строку.

В 30-е годы дед Горбачёва возглавил колхоз «Красный Октябрь» в соседнем селе, в 20-ти километрах от Привольного. И пока внук не пошёл в школу, он в основном жил с дедом и бабушкой. Там для него вольница была полная.

— Любили они меня беззаветно, — вспоминал Михаил Сергеевич. — Чувствовал я себя у них главным. И сколько ни пытались оставить меня хоть на время у родителей, это не удалось ни разу. Доволен был не только я один, не меньше отец и мать, а в конечном счёте — и дед с бабушкой.

В детстве он ещё застал остатки быта, который был характерен для дореволюционной и доколхозной российской деревни. Саманные хаты, земляной пол, никаких кроватей — спали на полатях или на печи, прикрывшись тулупом или каким-нибудь тряпьём. На зиму, чтоб не замёрз, в хате помещали и телёнка. Весной, чтоб пораньше цыплят вывести, здесь же сажали наседку, а часто и гусынь.

— С нынешней точки зрения, бедность невероятная, — сокрушался Михаил Сергеевич. — А главное — тяжёлый, изнурительный труд. О каком «золотом веке» российской деревни говорят наши современные борцы за крестьянское счастье, я не понимаю. То ли эти люди вообще ничего не знают, то ли сознательно врут, то ли у них отшибло память.

В доме деда Пантелея Ефимовича он впервые увидел на грубо сколоченной книжной полке тоненькие брошюрки. Это были Маркс, Энгельс, Ленин, издававшиеся тогда отдельными выпусками. Стояли там и «Основы ленинизма» Сталина, статьи и речи Калинина. А в другом углу горницы — икона и лампада: бабушка была глубоко верующим человеком. Прямо под иконой на самодельном столике красовались портреты Ленина и Сталина. Это «мирное сосуществование» двух миров нисколько не смущало деда. Сам он верующим не был, но обладал завидной терпимостью. Авторитетом на селе пользовался колоссальным.

— Знаете, какая любимая шутка была у моего деда? — спрашивал, чтобы разрядить обстановку, Михаил Сергеевич. — «Главное для человека — свободная обувь, чтобы ноги не давило».

Первое потрясение, которое он пережил мальчишкой, — арест деда. Его увезли ночью. Бабушка Василиса переехала в Привольное к отцу и матери Михаила.

— Помню, как после ареста деда дом наш — как чумной — стали обходить стороной соседи, и только ночью, тайком, забегал кто-нибудь из близких. Даже соседские мальчишки избегали общения со мной. Теперь-то я понимаю, что нельзя винить людей: всякий, кто поддерживал связь или просто общался с семьёй «врага народа», тоже подлежал аресту. Меня всё это потрясло и сохранилось в памяти на всю жизнь.

Прошло много лет, но, по его словам, даже тогда, когда он был секретарём горкома, крайкома партии, членом ЦК и имел возможность взять следственное дело деда, не мог перешагнуть какой-то психологический барьер, чтобы затребовать его. Лишь после августовского путча попросил об этом Вадима Бакатина.

Всё началось с ареста председателя исполкома Молотовского района: его обвинили в том, что он якобы является руководителем «подпольной правотроцкистской контрреволюционной организации». Долго пытали, добивались, чтобы назвал участников организации, и он, не выдержав пыток, назвал 58 фамилий — весь руководящий состав района, в том числе и деда Миши, заведовавшего, по словам Михаила Сергеевича, в то время районным земельным отделом (по другим сведениям, Пантелей Ефимович возглавлял районное заготовительное управление):

Из протокола допроса Топкало Пантелея Ефимовича:

«— Вы арестованы как участник контрреволюционной правотроцкистской организации. Признаёте себя виновным в предъявленном вам обвинении?

— Не признаю себя виновным в этом. Никогда не состоял в контрреволюционной организации.

— Вы говорите неправду. Следствие располагает точными данными о том, что вы являетесь участником контрреволюционной правотроцкистской организации. Дайте правдивые показания по вопросу.

— Повторяю, что не был я участником контрреволюционной организации.

— Вы говорите ложь. Вас уличают ряд обвиняемых, проходящих по этому делу, в проводимой вами контрреволюционной деятельности. Следствие настаивает дать правдивые показания.

— Категорически отрицаю. Никакой контрреволюционной организации не знаю».

Из обвинительного заключения:

П.Е. Гопкало вменялось в вину: «а) срывал уборку урожая колосовых, в результате чего создал условия для осыпания зерна. В целях уничтожения колхозного скотопоголовья искусственно сокращал кормовую базу путём распашки сенокосных угодий, в результате колхозный скот довёл до истощения; б) тормозил развитие стахановского движения в колхозе, практикуя гонения против стахановцев…

На основании изложенного обвиняется в антисоветской деятельности в том, что, являясь врагом ВКП(б) и Советской власти и будучи связан с участниками ликвидированной антисоветской правотроцкистской организации, по заданию последней проводил вредительскую подрывную работу в колхозе «Красный Октябрь», направленную на подрыв экономической мощи колхоза…»

За что расстреляли деда Раисы Максимовны

М. Горбачёв (1995 г.):

«Бакатин прислал мне и второе дело — на деда Раисы Максимовны — Петра Степановича Параду, арестованного на Алтае в 1937 году.

Между Ставропольем и Алтаем тысячи километров, но вопросы и обвинения писались как под копирку».

Из протокола допроса П.С. Парады, деда супруги будущего генсека (3 августа 1937 г.):

«— Следствие достаточно располагает данными, уличающими вас в том, что вы, находясь в колхозе, занимались контрреволюционной агитацией, направленной против всех проводимых мероприятий, против Советской власти…

— Находясь в колхозе, никакой контрреволюционной агитацией не занимался, виновным себя в этом не признаю.

— Будучи в колхозе после исключения из колхоза, находясь на производстве, вы систематически агитировали трудящихся, колхозников и рабочих, во-первых, против коллективизации, против стахановского движения, старались разлагать трудовую дисциплину в колхозе.

— Против Советской власти я никогда не выступал, также не выступал и не агитировал против коллективизации».

«Не правда ли, похоже? — спрашивал Михаил Сергеевич. — Только кончились эти дела по-разному. На обвинительном заключении по делу крестьянина Парады прокурор написал о своём согласии, и по постановлению «тройки» Пётр Степанович был расстрелян. Справку о его реабилитации семья Раисы Максимовны получила лишь в январе 1988 года».

Однако Раиса Максимовна почему-то ни в одной своей автобиографии не указывала о расстрелянном антисоветчике деде. Даже когда вступала в КПСС.

С делом деда Горбачёва Гопкало, к счастью, получилось по-иному. Следствие продолжалось четырнадцать месяцев. Закончили его в сентябре 1938 года и послали в Ставрополь. Какой-то чиновник прокуратуры черкнул на нём: «С заключением согласен». Но помощник прокурора края написал, что «не находит в деле Гопкало П.Е. оснований для квалификации его действий по ст. 17, 58 пункт 7, 11, т.к. причастность Гопкало к контрреволюционной организации материалами следствия не доказана». Он предложил переквалифицировать обвинение со ст. 58, означавшей в то время верный расстрел, на ст. 109 — должностные преступления. Но тут началась чистка органов НКВД, начальник Молотовского райотдела застрелился, и в декабре 1938 года деда освободили вообще. Он вернулся в Привольное и в 1939 году был вновь избран председателем колхоза. Этот эпизод тоже сохранила мальчишеская память:

— Хорошо помню, как зимним вечером вернулся дед домой, как сели за струганый крестьянский стол самые близкие родственники, и Пантелей Ефимович рассказал всё, что с ним делали. Добиваясь признания, следователь слепил его яркой лампой, жестоко избивал, ломал руки, зажимая их дверью. Когда эти «стандартные» пытки не дали результатов, придумали новую: напяливали на деда сырой тулуп и сажали на горячую плиту. Пантелей Ефимович выдержал и это, и многое другое. Те, кто сидел вместе с ним в тюрьме, потом говорили мне, что после допросов отхаживали его всей камерой. Сам Пантелей Ефимович поведал обо всём этом только в тот вечер и только один раз. Больше, по крайней мере вслух, никогда не вспоминал. Он был твёрдо убеждён: «Сталин не знает, что творят органы НКВД», — и никогда не винил в муках своих советскую власть. Прожил дед недолго. Умер в возрасте 59-ти лет.

Холодным ужасом веет от сцены пыток. Но… «Следователь слепил его яркой лампой…» Откуда появилась она, эта самая яркая лампа, в маленьком захолустном райцентре, где, по свидетельству старожилов, в то время и электричества-то не было? Керосиновой лампой не ослепишь… Далее. Откуда было взяться в убогом помещении районного НКВД горячей плите, на которую, по рассказу Михаила Сергеевича, сажали его деда в сыром тулупе? В служебных помещениях плит не было, как не было их и в погребах, где обычно содержали под замком арестованных. В больших городах — другое дело. Но речь-то идёт о малонаселённом посёлке.

По словам земляков Михаила Сергеевича, его дед по материнской линии был грамотным и активным человеком. Ещё в 1920 году избирался кандидатом в члены волостного Совета, настойчиво проводил политику продразвёрстки, сбора у населения зерна, тёплых вещей, скота для Красной Армии. Впоследствии он, о чём поведал троюродный брат М.С. Горбачёва Иван Васильевич Рудченко, одним из первых вступил в Коммунистическую партию и занялся организацией коммуны на селе.

Новая власть пришлась ему по душе. Впрочем, противники колхозного строя называли таких людей лентяями, голоштанниками и краснобаями. Это был довольно многочисленный слой крестьянских демагогов, не любивших трудиться на земле, привыкших драть горло на сельских сходах.

Мать Михаила Сергеевича Мария Пантелеевна, простая добрая женщина, рассказывала:

— Я иногда смотрю на моего Михаила, ну вылитый дед, Пантелей Ефимович. А как говорить начнёт, то и все — одни жесты, выражения.

Михаил Сергеевич унаследовал отцовские черты лица. А вот глаза у него — глаза бабушки Васютки. Это его бабушка по линии мамы, жена деда Пантелея. Бабушка Василиса Лукьяновна.

— У бабушки Васютки — так её звали все — были прекрасные, завораживающие чёрные глаза, — рассказывала Раиса Максимовна. — Они и «достались» Михаилу Сергеевичу — глаза бабушки Васютки.



Дед генсека по отцу: за саботаж — на лесоповал

М. Горбачёв:

«Второй мой дед — Андрей Моисеевич Горбачёв в Первую мировую войну воевал на Западном фронте, и от тех времён дома осталась фотография: сидит дед в картинной позе на вороном коне и в красивейшей фуражке с кокардой. «Что это за форма такая?» — спрашивал я. Однако дед, в ту пору уже согнутый годами, но сухой и поджарый, только отмахивался. Делались тогда такие фотографии просто: рисовали на щите коня с лихим всадником, а для лица вырезали дырку — оставалось просунуть в неё голову. (Кстати, эта традиция сохранилась и до наших дней. К ней добавилось, может быть, нечто новое, дань нынешним временам — возможность сфотографироваться рядом с любой нарисованной на щите знаменитостью.)

Судьба деда Андрея была поистине драматичной, но в то же время и типичной для нашего крестьянства. Отделившись от отца, он повёл своё хозяйство. Семья росла — родилось шестеро детей. Но беда — только двое сыновей, а землю сельская община выдавала на мужчин. Надо было с имеющегося надела получить больше, и вся семья от мала до велика денно и нощно трудилась в хозяйстве. Дед Андрей характером был крут и в работе беспощаден — и к себе, и к членам семьи. Но не всегда работа приносила результаты, на которые надеялись, — засуха за засухой. Постепенно из бедняков дотянулись до середняков. Подходило время замужества трёх дочерей, значит, нужно приданое готовить. Нужны деньги, а в крестьянском хозяйстве источник их получения один — продажа выращенного зерна и скота. Выручал ещё сад. Дед любил заниматься садоводством и со временем вырастил огромный сад — что только в нём ни росло. Он знал толк в прививках, и на одной яблоне вдруг вырастали яблоки трёх сортов. Сад приносил много пользы и был источником радости для семьи».

В 1929 году старший сын Сергей, отец Михаила Сергеевича, женился на дочери соседа — Гопкало. Сначала молодые жили в доме деда Андрея, но скоро отделились. Пришлось делить и землю. Коллективизацию дед Андрей не принял и в колхоз не вступил — остался единоличником.

В 1933 году на Ставрополье разразился голод. Историки до сих пор спорят о его причинах — не был ли он организован специально, чтобы окончательно сломить крестьянство? Или же главную роль сыграли погодные условия?

— Не знаю, как в других краях, но у нас действительно была засуха, — вспоминал Горбачёв. По всему видно, хотел соблюсти объективность. Но не удержался, съехал на критику Сталина. — Дело, однако, заключалось не только в ней. Массовая коллективизация подорвала прежние, складывавшиеся веками устои жизни, разрушила привычные формы ведения хозяйства и жизнеобеспечения в деревне. Вот что, на мой взгляд, было главным.

Помолчав, добавил:

— Плюс, конечно, жестокая засуха. Одно наложилось на другое.

В этом — весь Михаил Сергеевич. Непревзойдённый мастер словесной эквилибристики!

По его словам, голод был страшный. В их Привольном вымерла по меньшей мере треть, если не половина села.

Умирали целыми семьями, и долго ещё, до самой войны, сиротливо стояли в селе полуразрушенные, оставшиеся без хозяев хаты.

Трое детей деда Андрея умерли от голода. А его самого весной 1934 года арестовали за невыполнение плана посева — крестьянам-единоличникам власти устанавливали такой план. Но семян не было, и план выполнять оказалось нечем. Как «саботажника» деда Андрея отправили на принудительные работы на лесоповал в Иркутскую область. Бабушка Степанида осталась с двумя детьми — Анастасией и Александрой.

— А отец мой взял на себя все заботы: семья оказалась никому не нужной. Ну а дед Андрей в лагере работал хорошо, и через два года его освободили досрочно. Вернулся в Привольное с двумя грамотами ударника труда и сразу вступил в колхоз. Поскольку работать он умел, то скоро стал руководить колхозной свинофермой, и она постоянно занимала в районе первое место. Опять дед стал получать почётные грамоты.

По отзывам односельчан, дед по отцу, Андрей Моисеевич Горбачёв, был, не в пример общительному и улыбчивому деду Пантелею, угрюмым, вспыльчивым, хотя волевым и сильным человеком, так и не признавшим советскую власть. Был он мужиком прижимистым, крутого нрава и мало сочувствовавшим большевикам. В партию он не вступил.

Виктор Алексеевич Казначеев, в прошлом один из близких друзей Михаила Сергеевича, — вместе делали карьеру в комсомольских и партийных органах края, — написал книги «Последний генсек» и «Интриги — великое дело», к которым, кроме его устных рассказов, я не раз ещё буду обращаться, вспоминает:

— О деде Андрее Михаил Сергеевич не любил рассказывать, как-то всегда чувствовалось, что семья матери ему была ближе.


Биографы Горбачёва задаются вопросом: что же сформировало характер, нравственные позиции, определило работоспособность и методы действий Горбачёва?

В.И. Болдин, многолетний помощник Михаила Сергеевича, руководитель его аппарата на Старой площади и в Кремле, рассказывал мне под диктофонную запись в 1995 году:

— Десятилетний период работы с ним позволяет мне сделать ряд выводов, тем более что и сам генсек говорил о том, что способствовало формированию его характера, становлению как политического лидера. Прежде всего надо сказать о том генетическом наследии, которое досталось Михаилу Сергеевичу от двух пересекшихся линий — черниговских Гопкало по матери и воронежских Горбачёвых по отцу, чему он придавал большое значение. Трудно судить, что стало с предками этого семейства, но известно, что деды прожили трудную, временами трагическую жизнь, стояли у истоков колхозного движения и конфликтовали с советской властью. Всё это, несомненно, сказалось на характере Михаила.


Нельзя сбрасывать со счетов и приметы нового, советского быта. О них хорошо сказал М. Горбачёв:

— Перед самой войной жизнь как-то начала налаживаться, входить в колею. Оба деда — дома. В магазинах появился ситец, керосин. Колхоз начал выдавать зерно на трудодни. Дед Пантелей сменил соломенную крышу хаты на черепичную. Появились в широкой продаже патефоны. Стали приезжать, правда редко, кинопередвижки с показом «немого» кино. И главная радость для нас, ребятишек, — откуда-то, хотя и не часто, привозили мороженое. В свободное от работы время, по воскресеньям, семьями выезжали отдыхать в лесополосы. Мужчины пели протяжные русские и украинские песни, пили водку, иногда дрались. Мальчишки гоняли мяч, а женщины делились новостями да присматривали за мужьями и детьми.

В.И. Болдин:

— Михаил Сергеевич унаследовал от дедов и родителей противоречивый характер. В нём сочетались неуверенность, мягкость, дар организатора и краснобая, крестьянская сметливость и скаредность. Даже в должности генсека он не мог отказаться от любого подношения.

Неужели тот самый Михаил Меченый?

Во второй половине 80-х годов в ходу была легенда, передававшаяся из уст в уста. Она носила мистическую окраску. Ссылались, как правило, на Библию, Апокалипсис, где, как утверждали, было упоминание о том, что перед пришествием Антихриста будет править царь Михаил Меченый, который принесёт неисчислимые бедствия народам. В Библии меченым назван Антихрист. На голове у него как бы рана от меча. Пророк Даниил в Ветхом Завете предрекает: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего (имеется в виду иудейский народ), и наступит время тяжкое, какого не было с тех пор, как существуют люди, до сего времени» (Книга пророка Даниила. Гл. 12.). После Чернобыльской трагедии у сторонников «конца света» появилась ещё одна конкретная ссылка на источник: Откровение Иоанна, глава VIII, стих X — «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источник вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Дело в том, что трава чернобыл действительно является одной из многочисленных разновидностей полыни, поэтому, восприняв буквально библейское пророчество, соотнеся его с заражёнными радиацией реками, тысячами погибших и облученных, многие стали с мрачным недоверием следить за новым правителем, попутно пытаясь найти подтверждение своим предположениям и догадкам, выдвигая мыслимые и немыслимые версии его рождения и юности.

Документально установлено: Горбачёв родился в селе Привольное, что на границе Ставропольского края и Ростовской области, в крестьянской семье. Однако после краха СССР люди испытали чудовищный психологический шок и потому про родословную виновника катастрофы рождалось много предположений и слухов. Народный депутат СССР, украинский поэт Борис Олейник упоминал некую Марию Павловну, якобы настоящую мать бывшего Президента СССР. Отцом Горбачёва называли безвестного турка, эмигрировавшего своевременно на родину, в этой роли также фигурировали люди разных национальностей и социального происхождения. Как бы ни были привлекательны «тайные» версии происхождения Горбачёва, всё же необходимо признать, что ни одна из них не выдерживает серьёзной критики и все они являются, скорее всего, следствием неподдельного интереса к фигуре Горбачёва и постсоветскому периоду истории нашей страны. Обе семейные ветви Горбачёва были местные, ставропольские.

О какой же Марии Павловне упоминал Борис Олейник? Открываем его нашумевшую в 1992 году, сегодня порядком забытую, книгу «Князь тьмы» и находим интересующее нас место. Это перепечатка из черниговской областной газеты «Деснянська правда» (№ 31 за 22 февраля 1992 г.) очерка под заглавием «Где же ты, сын?» И вот что в ней поведано.

«Больше всего хотелось бы мне начать этот рассказ с эпизода счастливой встречи матери и сына, с которым она рассталась много лет назад. Этакий хеппи-энд, счастливый конец драматической истории.

К сожалению, не выходит. К счастливому завершению эта история сегодня так же далека, как и тогда, до войны, когда неожиданно не стало у Марии Павловны Ермоленко её Миши. А может, и ещё дальше, ибо тогда была надежда: «Отыщу, обязательно отыщу. Мир не без добрых людей…», а теперь будто бы и отыскала, а сын так же далеко. И страдает несчастная женщина, стучится во все двери, шлёт письма во все концы и больше всего боится, что сын так и не узнает родной матери.

— Ничего мне от него не надо. Пусть живёт и делает, что хочет. Я же хочу одного: чтобы он знал мать, а я его. Ибо прожить век и родную мать не знать — это же страшно… Не хочу искать его на том свете.

Её печальные глаза смотрят на меня с надеждой:

— Может, он прочтёт газету…

Светлый рассудок и память в её восемьдесят четыре года — ясны. Как будто вчера видит она свою далёкую юность, родное село Голинка, где родилась и выросла. Приветливую и работящую, засватал её красивый парень из Гайворона Сашко Ермоленко. В 1929 году родилась доченька Катруся, а через два года, на второй день весны, у Ермоленков появился и мальчик. Нарекли его Михаилом. Говорил сельский батюшка, что это имя значит «кто как Бог».

Прекрасные родились дети. Всю красоту взяли от отца-матери. Только на головке сына родимое пятно было. Когда носила его под сердцем, вспоминает Мария Павловна, большой пожар случился на Черняховке (такая улица была в Гайвороне).

— Я сильно испугалась, схватилась за голову: «О, Боже!» Так и пометила своего мальчика. Но под волосиками не видно было. А выше того пятна у него на темечке был такой тёмный кружочек с густым чёрным чубом. Тогда тот кружочек исчез, а пятно осталось. То рука моя…

Супружеская жизнь не сложилась. А тут — голод. Чтобы как-то спастись, решила Маруся с Катей ехать на Донбасс. А маленького Мишу, посоветовавшись, оставила у матери. Не думала, что держит сыночка на руках в последний раз…

Остановились они в Верхнем, возле Лисичанска. Работала на фабрике-кухне. Чтобы хоть как-то поддержать мать с сыном, посылала посылки с продуктами. Писем из дома не было, но это не особенно тревожило: кто же напишет, если мама неграмотная? На почему, почему её сердце не чувствовало беды?!

Когда приехала в отпуск, Миши дома не застала. Мать успокаивала: «Да никуда он не денется, приезжал Иван, забрал погостить. А там ему хорошо, вот посмотри на карточку, каков твой Миша. В костюмчике, туфельках, на головке пилотка-испанка».

Мария обцеловала фотографию, на обороте которой стояла дата: 2 марта 1938 года. Сыночек, солнышко… Господи, совсем взрослый — семь годочков. Спасибо брату, сфотографировал в день рождения.

— Да не реви ты, — упрашивала мать. — Иван его выучит, в городе же лучше… Иван грамотный, не то что мы с тобой…

А она уже всё решила. И, взяв Катю, поехала в далёкий Таджикистан, где учился на врача младший брат. Казалось, дорога никогда не кончится. Представляла встречу с сыном… Иван встретил неприветливо:

— Зачем явилась? Ты меня опозоришь!

— Господи, чем?

— Я сказал, что вы умерли.

— Где мой сын?

— Он в таком месте, что конфет имеет вдоволь…

— Где моё дитя?! — рыдала она, сердцем чуя беду.

— Я его сдал в детдом, в Ленинабаде.

Екатерина Александровна вспоминает, что дядя был в военной форме, купил им на дорогу бубликов, посадил на поезд.

Так и поехали с теми бубликами и со слезами, растерянные, несчастные, не зная, куда делся ребёнок.

С тех пор мать ищет сына. Куда запроторил мальчика Иван Лазаренко, не знают ни Мария Павловна, ни Екатерина Александровна.

Из Ленинабадского детдома ответили сразу: у них такого не было. И осталось от сыночка одно-единственное фото: круглолицый мальчик в пилотке-испанке, новом костюмчике и туфельках. И незаживающая рана в материнском сердце. Позже, после войны, она увеличила ту фотографию, и сегодня два портрета семилетнего Михайлика висят в её комнате. Один над маминой кроватью, второй — над Катиной. Дочка, прожив долгие годы в Грузии, похоронив мужа и выйдя на пенсию, приехала к матери в Дмитровку. Там, на улице Садовой, в небольшом домике живут они и поныне.

На протяжении пятнадцати лет работала Мария Павловна уборщицей в райкоме партии. И все годы писала в разные концы, искала сына.

О её беде знала вся Дмитровка.

В красном углу маленькой комнаты под кролевецким рушником висит икона Божьей Матери. Не раз Мария Павловна падала перед ней на колени, моля помочь найти сына, её Мишу…

Как-то вечером, истопив печку, она сидела перед телевизором. Внучка за столом углубилась в учебник. По телевизору транслировали открытие XXVII съезда КПСС. Она не очень прислушивалась к тому, о чём говорили. Просто смотрела на людей, которые заседали во Дворце съездов. Неожиданно — словно током ударило: тот, который выступал с докладом, показался ей до боли родным.

— Ой, Миша…

Внучка удивлённо посмотрела на бабушку.

— Кто, бабуля? Какой Миша?

— Мой Миша…

Слёзы покатились из её глаз. Она не могла уже оторваться от экрана.

— Так это же Горбачёв, бабуся! Горбачёв, слышишь?

Она не хотела ничего слышать. Ничьих доводов, ничьих слов. Боялась и боится только одного: чтобы не умереть, пока не скажет ему, что нашла его, что она его мать, а он её сын. Посылала заказные письма в Москву — Горбачёву, Раисе Максимовне, их зятю Анатолию в больницу, где он работает… В ответ получала извещения: письмо передано в Общий отдел ЦК КПСС. И всё. Приезжали к ней ответственные люди из Бахмача и Чернигова, уговаривали, убеждали, что она ошибается. Она не отрицала: пусть себе говорят, у них такая работа. Переубедить же её никто не сможет. Слушает Мария Павловна только своё сердце.

Она завела дневничок, в который записывает всё, что происходит в жизни того, в ком она узнала сына:

«Мишу узнала на 27 съезде 86 года.

Миша Президент. 15 марта 90 г.

Заваруха была на даче 19 августа 91 г. на Спаса.

Президент фонда Миша. 92 г. 1 января».

…Мария Павловна уверена, что её письма не доходят к тому, кто для неё как Бог. Обрадовалась приезду журналистов: теперь он, наконец, будет знать о ней.

Теперь в её комнате над ковриком с оленями висит большой цветной портрет Михаила Сергеевича Горбачёва. А со стены смотрит кареглазый мальчик в пилотке-испанке. Они действительно чем-то похожи, тот, которого знает весь мир, и Миша Ермоленко из Гайворона, чья судьба неизвестна даже родной матери.

…Мария Павловна и Екатерина Александровна проводили нас до ворот…

— Приезжайте к нам летом, — приглашали они. — Здесь такая красота. Море цветов… Приезжайте!

К визитёрам старая мать привыкла. С тех пор, сказала, как узнала сына, было их немало. Собственно, что мы знаем о раннем детстве того, кто был нашим первым Президентом? Ничего. Строить какие-то догадки — недостойно. Точно известно нам лишь то, что живёт на Черниговщине в селе Дмитровка человек очень сложной, трагической судьбы. Выпало ей пережить то, что не дай Бог никому.



Есть в этой истории какая-то тайна».

Комментарий Бориса Олейника к этой публикации: «Пожалуй, и я бы, как многие другие, отмахнулся: да перестаньте морочить голову! Мало ли в истории было лже-царевичей, лейтенантов шмидтов и прочих мистификаторов?! Мало ли авантюристов выдавали себя за родственников известных деятелей, ученых, писателей?! Ведь Хлестаковы — как явление — непреходящи.

Не исключено, что и эта женщина, исстрадавшаяся в поисках сына, приняла страстно желаемое за действительное. Однако позволительно спросить: есть ли у кого-либо, вплоть до самого Горбачёва, мандат на непогрешимую истину, дабы однозначно, в императиве утверждать, что это… ошибка? И не слишком ли много совпадений, включая и то, что предки Горбачёва с Черниговщины? Но главное — кто посмеет усомниться в правдивости исповеди матери, если даже сие — всего лишь фатальное совпадение, и Михаил Сергеевич — не тот мальчик Миша, которого потеряла несчастная женщина?

Оставим эту тайну для двоих.

Даже в самом запредельном, противоречащем всем устоявшимся понятиям люди пытались отыскать логику, точку отсчёта тех или иных последствий. И всегда находили объяснение — не важно, подтверждалось ли оно последующим реальным опытом или оставалось достоянием мифов.

Скажем, Святое Писание обвал, подобный нашему, объясняло «тайной беззакония». По учению Отцов Церкви, диавол, воздвигая Антихриста, постарается облечь его всеми признаками пришествия Сына Божия на землю:

«Он придёт, — говорит св. Ефрем Сирин, — в таком образе, чтобы прельстить всех: придёт смиренный, кроткий, ненавистник (как сам скажет о себе) неправды, отвращающийся идолов, предпочитающий благочестие, добрый, нищелюбивый, в высокой степени благообразный, постоянный, ко всем ласковый… Примет хитрые меры всем угодить, чтобы в скором времени полюбил его народ, не будет брать даров, говорить гневно, показывать хмурого вида, но благочинною наружностью станет обольщать мир, пока не воцарится».

Воцарение его произойдёт быстро и повсеместно, поскольку он будет действовать «силою диавола» (или, как гласит откровение: «И дал ему дракон силу свою, и престол свой, и великую власть»). Не последнюю роль в этом сыграет и то, что у него будет великое множество сильных приспешников.

«Когда народы, — писал Лактанций, — чрезмерно умножив войско и оставив хлебопашество… всё разорят, истощат, пожрут, тогда… внезапно восстанет против сильнейший враг… Это и будет Антихрист». Столь лёгкую победу последнего святые отцы объясняют тем, что люди, отринув духовный разум, погрязли в плотском состоянии.

Но достигнув мировой власти (сам Господь называет диавола «князем мира сего»), Антихрист (или «первый зверь») сбросит маску благожелательства и плюрализма и выступит беспощадным гонителем всех верующих христиан, не соглашающихся поклониться ему как Богу. Особенно жестоким гонителем проявит себя самый активный соучастник и ассистент его, который в Писании именуется «вторым зверем». Свидетельствует Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли… Он действует… со всею властию первого зверя (Антихриста) и заставляет всю землю и живущих на ней поклониться первому зверю… И дано было ему право вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вот одно из универсальных объяснений самых необъяснимых — по человеческим понятиям — механизмов и первотолчков обвальных происшествий, которое даёт православная Церковь. И согласитесь, последние пять-шесть лет «перестроя» многими фрагментами, действующими лицами и исполнителями поразительно совпадают с визиями святых отцов. Конечно, их категориальный аппарат не во всём соответствует нынешнему, расхожему. Да ещё смущает премногих, воспитанных на заматерелом материализме, главное действующее лицо — нечистая сила.

Но так ли уж смущает? Может, скорее пугает перспектива прослыть в общественном мнении адептом мистицизма или, более того, дремучего суеверия? Если в этом проблема, то меня это меньше всего смущает, ибо я не более суеверен, чем англичанин, упорно старающийся «забывать» обозначить числом «13» свой дом, квартиру или, скажем, номер авиарейса».

Мать

Мать М.С. Горбачёва Мария Пантелеевна в школе не училась и осталась безграмотной крестьянкой. Она была женщиной прямой, с острым языком, сильным, твёрдым характером.

В один из метельных дней зимы 1941 года мать Горбачёва и несколько других женщин домой не вернулись. Прошли сутки, двое, трое, а их нет. Лишь на четвёртый день сообщили, что женщин арестовали и держат в районной тюрьме. Оказалось, они сбились с пути и нагрузили сани сеном со стогов, принадлежавших государственным организациям. Охрана их и забрала. Вот такая случилась история. Она едва не обернулась драматическим финалом: за «расхищение соцсобственности» суд в ту пору был скорый и строгий. Спасло одно — все «расхитители» были жёнами фронтовиков, у всех — дети, да и брали они корма не для себя, а для колхозного скота.

Рассказывает В. Казначеев (1996 г.):

— Отношения бывшего Президента СССР с матерью заслуживают, наверное, отдельного рассказа. Неприятно вытаскивать на свет чужие неблаговидные поступки, тем более когда они касаются семейных отношений, и всё же без этого невозможно нарисовать точный портрет человека, понять его внутреннюю суть, проследить те скрытые от посторонних глаз механизмы души его, которые во многом определяли решения главы государства.

Чем выше поднимался Горбачёв по служебной лестнице, тем реже он появлялся в Привольном у матери. Я невольно несколько раз был свидетелем этих поездок, они производили гнетущее и, я бы сказал, комичное впечатление. Страсть к театрализованным эффектам (в юности он занимался в театральной студии) органично соединялась в Горбачёве с постоянным желанием подчеркнуть свою значимость, первенство во всех областях.

С годами комплекс первенства не был изжит, а наоборот, принял болезненные формы. Едва только появился автомобиль «Нива», как Горбачёву немедленно понадобилось иметь его в служебном пользовании в довесок к двум «Волгам», «УАЗу» и «Чайке». Раиса Максимовна всячески поощряла это стремление мужа казаться как можно более значительным. Их отношения принимали форму какой-то странной игры. В бытность Горбачёва первым секретарём крайкома в его распоряжение был доставлен небольшой самолёт «Ан-2» в салонном исполнении. Михаил Сергеевич, конечно, не смог пропустить такой момент и спешно выехал осматривать «диковинку». Подойдя к новенькому, сверкающему, как дорогая детская игрушка, самолёту, он по-хозяйски похлопал рукой по крылу и, обернувшись к жене, смеясь, сказал: «Вот видишь, Рая, мой самолёт!» Супруга одобрительно закивала в ответ, и они оба, удовлетворённые, удалились с лётного поля.

В Привольном дело обстояло примерно так же. Они подъезжали на новеньком авто с эскортом, пропылив по всей деревне. Останавливались ненадолго, но посещения эти, я полагаю, односельчанам запомнились. Начиналось с того, что в течение одного дня супруги по нескольку раз меняли наряды, то и дело выходя во двор, прохаживаясь из конца в конец на глазах у изумлённых земляков, с трудом понимавших, что, собственно, происходит, к чему нужен этот маскарад. Потом были короткие встречи с земляками, которых со временем Горбачёв старался избегать, и к вечеру этого дня чета высокопоставленных господ исчезала из села с такой же помпой, с какой и появилась. Его отношения с матерью становились от этого всё более прохладными. Отдалялась от него она. Неграмотная, но бесконечно добрая, наделённая чутким ко всякой фальши сердцем, она не принимала барства сына. Помню, как уже в бытность свою президентом Горбачёв попытался взять мать к себе в Москву. Мария Пантелеевна прожила в столице не больше месяца и попросилась назад. А после, всплескивая руками, рассказывала: «А у Михаила-то дома, ну прям хоромы царские, аж страшно».

Со временем Горбачёв почти совершенно забыл её. Рассказывали, как ждала она сына во время его визита с канцлером Колем на ставропольскую землю, но «лучший немец», видимо, стеснялся простой русской женщины. Не вспомнил он о ней и в дни, когда окончился опереточный «путч»: я тогда позвонил из Москвы Марии Пантелеевне в Привольное, дескать, всё нормально, жив он и здоров (материнское сердце всегда неспокойно). Она всплакнула в трубку, поблагодарила, что вспомнил о ней. Потом мне передавали её слова (она жаловалась соседке): «Видишь, Виктор-то человеком оказался, позвонил, успокоил, а ведь мой Михаил ему всю жизнь поломал, но он на меня зла не держит за сына. Хоть он и коммунист, но как христианин поступил». Она была настоящей верующей женщиной и когда тайно крестила сына в местной церкви, и когда поднимала семью в трудные послевоенные годы, и когда терпеливо, смиренно сносила унижения и обиды последних лет, так и отошла в мир иной, одинокая, забытая всеми.

А. Коробейников, бывший секретарь Ставропольского крайкома КПСС при М.С. Горбачёве, один из его спичрайтеров, впоследствии первый заместитель министра просвещения СССР, генеральный консул СССР в Германии, заместитель начальника Аналитического управления Госдумы Российской Федерации, автор острополемической книги «Горбачёв: другое лицо»:

— Принципиальным моментом в оценке супруги генсека является отношение его матери Марии Пантелеевны к своей невестке. Михаил Сергеевич один раз упоминает о том, что отец сразу же хорошо принял Раю, а мать — ревниво и настороженно. Первоначальную настороженность можно было бы быстро преодолеть. Но для Марии Пантелеевны капризная и заносчивая жена сына так и не стала близкой. В подчёркнуто небрежном отношении к ней внутренне цельная, не понимавшая двуличия женщина выразила своё неприятие невестки, она невзлюбила в ней чопорность и брезгливость к той простой жизни, которой жила деревенская труженица.

Г. Горлов, бывший первый секретарь Красногвардейского райкома КПСС Ставропольского края — родного района М.С. Горбачёва, фронтовик, Герой Социалистического Труда:

— В свои 78 лет Мария Пантелеевна совершила большое путешествие. Её сын, Генеральный секретарь, пригласил мать на месяц в Москву. Однажды утром она отправилась в Кремль с тремя только что заколотыми цыплятами в сумке и кошелкой со свежими фруктами. Десять дней спустя она вернулась. Она сказала, что столица — это место не для неё.

Я спросил её, почему она вернулась так быстро. «Потому что в Москве меня никто не знает», — ответила она. Надо понять, что Мария Пантелеевна — пожилая, и с того времени, как Миша выбран Генеральным секретарём, ей немного страшно. Ночью она больше не хотела оставаться в доме одна. Её брат, который жил в соседнем доме, сестра, также жившая в селе, друзья сменяли друг друга, чтобы составить ей компанию.

Горбачёв унаследовал от матери непроизвольные выражения, такие, как «всемогущий Бог мне свидетель», которые иногда вырывались у него. Мария Пантелеевна разместила в своей комнате несколько икон. В сталинские времена она прятала иконы под портреты Ленина.


— Я часто подтрунивал над ней, — рассказывает Григорий Горлов. — «Ты мать царя». Она делала вид, что выходит из себя: «Какого царя? Мы — простые люди. Миша учился, вот и всё. И особенно он слушал советы своего отца».

В. Казначеев:

— Простая, малограмотная сельская женщина, она хранила в себе благородство, терпеливость, присущие русскому народу. После смерти отца Михаила Сергеевича жила в своём доме одна. Пенсию заработала хорошую. На огороде сама выращивала картошку, огурцы, помидоры, капусту и другие овощи. Во дворе содержалась всякая живность. В общем, материально не нуждалась, ей всего хватало. Не хватало только самого ценного: тепла родных, дорогих людей — мучило одиночество. Если ей что-то было нужно, у своих не просила, даже лекарств, хотя внучка Ирина, дочь Михаила Сергеевича, и её муж — врачи, и не рядовые. Боялась быть им в тягость. А годы брали своё. После восьмидесяти лет болезни стали часто укладывать её в постель. Помогали ей по дому соседи, просто из сочувствия. Нужно — сходят в магазин, аптеку, на почту… Но с материнским сердцем ничего не поделаешь, тревожилась за детей и внуков больше, чем за себя.

В. Болдин:

— Лишение Горбачёва всех должностей, переход его на пенсию самым печальным образом отразились на жизни его матери. Местные власти перестали проявлять прежнюю заботу о Марии Пантелеевне, отвернулись от неё и многие соседи. К старшему сыну она ехать не могла и не хотела, хотя бы потому, что отношения её с Раисой Максимовной были напряжённые и неприязненные. Даже в пору серьёзной болезни в конце 80-х годов Мария Пантелеевна отказалась лечиться в Москве, не желая видеть невестку. Наверное, все эти причины и вынудили Марию Пантелеевну принять опекунство от А. Разина, возглавляющего музыкальную студию «Ласковый май», продать студии свой дом. Но одинокому старому человеку всё равно было трудно, и скоро она переехала к младшему сыну Александру, хотя его жилищные условия были несравнимы с возможностями бывшего Президента СССР.

В 1994 году Горбачёв, гонимый то ли угрызениями совести, то ли нелестным общественным мнением, то ли потерей недвижимости, приехал в Ставрополь. Как мне рассказывали ставропольчане, это было печальное явление. Краевое начальство не встретило и не приняло его, не захотели увидеться с ним и многие старые знакомые. Люди, знавшие его, переходили на другую сторону улицы, чтобы не дать воли своему гневу. Михаил Сергеевич прошёлся по городу в сопровождении своей охраны и скоро уехал в Привольное. Он звонил руководителю «Ласкового мая», проявив в разговоре прежнюю напористость. То ли тон изменил ему, то ли время для такого тона прошло, но желаемого экс-президент не достиг и втянулся в судебную тяжбу: «Горбачёв против «Ласкового мая»».

Отец

Будущему отцу М.С. Горбачёва Сергею Андреевичу удалось получить образование в пределах четырёх классов. Впоследствии же при содействии деда Пантелея, в бытность его председателем колхоза, он выучился на механизатора и затем стал знатным в районе трактористом и комбайнёром.

Свидетельствует Г. Горлов:

— Я хорошо знал родителей Михаила Сергеевича, отца Сергея Андреевича — бригадира тракторной бригады, умного человека, скромного трудягу, честного вояку, прошедшего горнило Великой Отечественной, награждённого боевыми и трудовыми орденами и медалями. Он долгое время был членом бюро райкома партии. Часто приходилось бывать у них дома.

Люди любили его. Это был спокойный и добрый человек. К нему приходили советоваться. Он говорил мало, но взвешивал каждое своё слово. Он не любил речей.

Слово — М. Шугуеву, возглавлявшему кафедру философии в институте, где в течение 16 лет преподавала Раиса Максимовна:

— Если у Михаила маленький рост и мимика от матери, то манера размышлять, выражать мысли — от отца, хорошо продуманная, немного медленная манера оценивать ситуацию.

Г. Старшиков, товарищ М. Горбачёва по Ставрополью:

— Он говорил об отце с необычайной гордостью.

Бывший министр обороны СССР, последний Маршал Советского Союза, член ГКЧП в августе 1991 года Д. Язов:

— Отец Горбачёва, Сергей Андреевич, служил в сапёрном подразделении в стрелковой бригаде, затем бригаду переформировали в 161-ю стрелковую дивизию, и в сапёрном батальоне сержант С.А. Горбачёв прошёл до самого конца войны. Был дважды ранен, награждён двумя орденами Красной Звезды, несколькими медалями за освобождение европейских столиц. В партию Сергей Андреевич вступил после войны, в 36 лет, добросовестно трудился рядовым механизатором.


Очень важное свидетельство. Запомним его. Ибо о времени вступления в партию своего отца Михаил Сергеевич будет говорить нечто совсем иное. Но об этом — в другой главе.


Из воспоминаний М.С. Горбачёва (1995 г.):

«Когда война началась, мне уже исполнилось десять лет. Помню, за считанные недели опустело село — не стало мужчин.

Отцу, как и другим механизаторам, дали временную отсрочку — шла уборка хлеба, но в августе призвали в армию и его. Вечером повестка, ночью сборы. Утром сложили вещи на повозки и отправились за 20 километров в райцентр. Шли целыми семьями, всю дорогу — нескончаемые слёзы и напутствия. В райцентре распрощались. Бились в рыданиях женщины и дети, старики, всё слилось в общий, рвущий сердце стон. Последний раз купил мне отец мороженое и балалайку на память.

К осени кончилась мобилизация, и остались в нашем селе женщины, дети, старики да кое-кто из мужчин — больные и инвалиды. И уже не повестки, а первые похоронки стали приходить в Привольное.

В конце лета 1944 года с фронта пришло какое-то загадочное письмо. Открыли конверт, а там документы, семейные фотографии, которые отец, уходя на фронт, взял с собой, и короткое сообщение, что погиб старшина Сергей Горбачёв смертью храбрых в Карпатах на горе Магуре…

До этого времени отец уже прошёл долгий путь по дорогам войны. Когда я стал Президентом СССР, министр обороны Д.Т. Язов сделал мне уникальный подарок — книгу об истории войсковых частей, в которых в годы войны служил отец. С огромным волнением читал я одну из военных историй и ещё яснее и глубже понял, каким трудным был путь к победе и какую цену наш народ заплатил за неё.

Многое о том, где воевал отец, я знал по его рассказам — теперь передо мной документ. После мобилизации отец попал в Краснодар, где при пехотном училище была сформирована отдельная бригада под командованием подполковника Колесникова. Первое боевое крещение получила она уже в ноябре — декабре 1941 года в боях под Ростовом в составе 56-й армии Закавказского фронта. Потери бригады были огромны: убито 440, ранено 120, пропал без вести 651 человек. Отец остался жив. Затем до марта 1942 года держали оборону по реке Миас. И опять большие потери. Бригаду отправили в Мичуринск для переформирования в 161-ю стрелковую дивизию, после чего — на Воронежский фронт в 60-ю армию.

И тут его могли убить десятки раз. Дивизия участвовала в битве на Курской дуге, в Острогожско-Россошанской и Харьковской операциях, в форсировании Днепра в районе Переяслава-Хмельницкого и удержании известного Букринского плацдарма.

Отец рассказывал потом, как под непрерывными бомбёжками и ураганным артогнём переправлялись они через Днепр на рыбачьих лодчонках, «подручных средствах», самодельных плотах и паромах. Отец командовал отделением сапёров, обеспечивающим переправу миномётов на одном из таких паромов. Среди разрывов бомб и снарядов плыли они на огонёк, мерцавший на правом берегу. И хотя это было ночью, казалось ему, что вода в Днепре красная от крови.

За форсирование Днепра получил отец медаль «За отвагу» и очень гордился ею, хотя были потом и другие награды, в том числе два ордена Красной Звезды. В ноябре — декабре 1943 года их дивизия участвовала в Киевской операции. В апреле 1944 года — в Проскуровско-Черновицкой. В июле — августе — в Львовско-Сандомирской, в освобождении города Станислава. Потеряла дивизия в Карпатах 461 человека убитыми, более полутора тысяч ранеными. И надо же было пройти через такую кровавую мясорубку, чтобы найти погибель свою на этой проклятой горе Магуре…

Три дня плач стоял в семье. А потом… приходит письмо от отца, мол, жив и здоров.

Оба письма помечены 27 августа 1944 года. Может, написал нам, а потом пошёл в бой и погиб? Но через четыре дня получили от отца ещё одно письмо, уже от 31 августа. Значит, отец жив и продолжает бить фашистов! Я написал письмо отцу и высказал своё негодование в адрес тех, кто прислал письмо с сообщением о его смерти. В ответном письме отец взял под защиту фронтовиков: «Нет, сын, ты напрасно ругаешь солдат — на фронте всё бывает». Я это запомнил на всю жизнь.

Уже после окончания войны он рассказал нам, что же произошло в августе 1944-го. Накануне очередного наступления получили приказ: ночью оборудовать на горе Магуре командный пункт. Гора покрыта лесом, и только макушка была лысой с хорошим обзором западного склона. Тут и решили ставить КП. Разведчики ушли вперёд, а отец со своим отделением сапёров начал работать. Сумку с документами и фотографиями он положил на бруствер вырытого окопа. Внезапно внизу из-за деревьев раздался какой-то шум, выстрел. Отец решил, что это возвращаются свои — разведчики. Он пошёл им навстречу и крикнул: «Вы что? Куда стреляете?» В ответ шквальный автоматный огонь… По звуку ясно — немцы. Сапёры бросились врассыпную. Спасла темнота. И ни одного человека не потеряли. Просто чудо какое-то. Отец шутил: «Второе рождение». На радостях и написал письмо домой: мол, жив и здоров, без подробностей.

А утром, когда началось наступление, пехотинцы отцову сумку на высоте обнаружили. Решили, что погиб при штурме горы Магуры, и послали часть документов и фотографии семье.

И всё-таки война оставила старшине Горбачёву свою отметину на всю жизнь… Как-то после трудного и опасного рейда в тыл противника, разминирования и подрыва коммуникаций, после нескольких бессонных ночей группе дали недельный отдых. Отошли от линии фронта на несколько километров и первые сутки просто отсыпались. Кругом лес, тишина, обстановка совсем мирная. Солдаты расслабились. Но надо же было случиться, что именно над этим местом разыгрался воздушный бой. Отец и его сапёры стали наблюдать — чем всё это кончится. А кончилось плохо: уходя от истребителей, немецкий самолёт сбросил весь свой бомбовый запас.

Свист, вой, разрывы. Кто-то догадался крикнуть: «Ложись!» Все бросились на землю. Одна из бомб упала неподалёку от отца, и огромный осколок рассёк ему ногу. Несколько миллиметров в сторону — и отрезало бы ногу начисто. Но опять повезло, кость не была задета.

Это случилось в Чехословакии, под городом Кошице. На том фронтовая жизнь отца кончилась. Лечился в госпитале в Кракове, а там уже скоро и 9 мая 1945 года подоспело, День Победы».

М.С. Горбачёв с учётом последующего изменения мировоззрения, отрицания коммунистических идей должен был ссылаться на влияние деда Андрея, не признавшего советской власти и большевистской политики. Ан нет, даже в 1995 году (по инерции?) преклонял колена перед отцом и другим дедом — Пантелеем, носителями отвергнутой им идеологии:

«Сейчас, оглядываясь на прошлое, я всё более убеждаюсь в том, что отец, дед Пантелей, их понимание долга, сама их жизнь, поступки, отношение к делу, к семье, к стране оказывали на меня огромное влияние и были нравственным примером. В отце, простом человеке из деревни, было заложено самой природой столько интеллигентности, пытливости, ума, человечности, много других добрых качеств. И это заметно выделяло его среди односельчан, люди к нему относились с уважением и доверием: «надёжный человек». В юности я питал к отцу не только сыновние чувства, но и был крепко к нему привязан. Правда, никогда друг с другом о взаимном расположении мы не обмолвились даже словом — это просто было. Став взрослым человеком, я всё больше и больше восхищался отцом. Меня в нём поражал неугасающий интерес к жизни. Его волновали проблемы собственной страны и далёких государств. Он мог у телевизора с наслаждением слушать музыку, песни. Регулярно читал газеты.

Наши встречи превращались нередко в вечера вопросов и ответов. Главным ответчиком теперь стал уже я. Мы как бы поменялись местами. Меня в нём всегда восхищало его отношение к матери. Нет, оно было не каким-то внешне броским, тем более изысканным, а наоборот — сдержанным, простым и тёплым. Не показным, а сердечным. Из любой поездки он всегда привозил ей подарки. Отец сразу принял близко Раю и всегда радовался встречам с ней. И уж очень его интересовали Раины занятия философией. По-моему, само слово «философия» производило на него магическое воздействие. Отец и мать были рады рождению внучки Ирины, и она не одно лето провела у них. Ирине нравилось ездить на двуколке по полям, косить сено, ночевать в степи.

Я узнал о внезапном тяжёлом заболевании отца в Москве, куда прибыл на XXV съезд КПСС. Сразу вылетел с Раисой Максимовной в Ставрополь, а оттуда автомобилем отправились в Привольное. Отец лежал в сельской больнице без сознания, и мы так и не смогли сказать друг другу последние слова. Его рука сжимала мою руку, но больше он уже ничего не мог сделать.

Отец мой, Сергей Андреевич Горбачёв, скончался от большого кровоизлияния в мозг. Хоронили его в День Советской Армии — 23 февраля 1976 года. Привольненская земля, на которой он родился, с детских лет пахал, сеял, собирал урожай и которую он защищал не щадя жизни, приняла его в свои объятия…

Всю жизнь отец делал добро близким людям и ушёл из жизни, не докучая никому своими недомоганиями. Жаль, что пожил он так мало. Каждый раз, бывая в Привольном, я в первую очередь иду к могиле отца».

Он умер в возрасте 66-ти лет. Прилетевшие из Москвы сын с женой двое суток провели у постели потерявшего сознание отца.

Г. Горлов:

— Сергей Андреевич Горбачёв умер, когда мы с женой были на XXV съезде КПСС. Мне разрешили взять с собой жену, это был редкий случай, и там утром мы увидели младшего брата Михаила Сергеевича — Александра, который и сказал нам, что умер отец. 23 февраля его хоронили. Мы с Верой Тимофеевной послали соболезнование.

Р.М. Горбачёва:

— Внутренне Михаил Сергеевич и отец были близки. Дружили. Сергей Андреевич не получил систематического образования— ликбез, училище механизации. Но у него была какая-то врождённая интеллигентность, благородство. Определённая широта интересов, что ли. Его всегда интересовали и работа Михаила Сергеевича, и что происходит в стране, за рубежом. Когда встречались, он засыпал его массой дельных, живых вопросов. А сын не просто отвечал, а как бы держал ответ перед отцом — механизатором, крестьянином. Сергей Андреевич охотно и подолгу его слушал…

Очень жалею, что отец Михаила Сергеевича не дожил до того времени, когда сын стал секретарём ЦК. Гордость за сына — мне кажется, она прибавляла ему, израненному фронтовику, сил и воли к жизни.


Следующий сюжет — снова из области мифотворчества. Советские люди не могли поверить, что так запросто развалилась великая держава. Объяснение искали во вражьих происках, в агентурном влиянии на руководителей страны, и в первую очередь на М.С. Горбачёва. В 1994 году в редакцию газеты «Новости разведки и контрразведки» пришёл полковник запаса Службы внешней разведки России и принёс большую статью об агентах влияния. Материал опубликовали, но с некоторыми купюрами. Вычеркнули эпизод, который я, с разрешения автора, помещаю в этой книге.

«В биографии Горбачёва, кроме услужливости к немецко-фашистским оккупантам, хозяйничавшим в Ставрополе с 3 марта 1942 года по 21 января 1943 года, есть до конца не выясненное обстоятельство. В апреле 1945 года в Польше наш боец-сибиряк Григорий Рыбаков во время случайного столкновения на лесной дороге с небольшой группой противника пристрелил одного из них. Просматривая вместе с другим бойцом содержание планшетки убитого, обнаружил в ней документы на русском и немецком языках на имя Горбачёва Сергея Пантелеймоновича и три фотографии. На одной — Сергей Горбачёв в форме лейтенанта-танкиста у советского танка. На втором фотоснимке он был изображён в форме немецкого офицера-танкиста у немецкого танка. Важно отметить, что предателей-перебежчиков гитлеровцы направляли только в Русскую освободительную армию генерала Власова или в другие нацформирования, и никогда — в немецкую армию. Не исключено, что выдававший себя за Сергея Горбачёва был на самом деле заброшенным ранее на длительное оседание обычным агентом, который, попав на фронт, тут же перешёл к своим. На третьем снимке опять он вместе с пожилой и молодой женщинами, а рядом с ней мальчик с весьма приметным чёрным, необычной формы пятном на голове. Документы и фотографии бойцы передали командованию.

В начале 1985 года Рыбаков увидел в газете портрет нового Генерального секретаря М.С. Горбачёва и обнаружил разительное сходство с мальчиком на фотографии, найденной в планшетке убитого немца. Рыбаков написал об этом в Челябинское управление госбезопасности и «своему» депутату Б.Н. Ельцину. Ответа ниоткуда не получил, но вскоре был грозно предупреждён, чтобы помалкивал. Имеется запись подробного сообщения об этой истории, сделанного Г.С. Рыбаковым в присутствии прокурора города».

Ну не могли мириться даже полковники внешней разведки с тем, что в биографии последнего генсека-президента не было тёмных пятен!

Нельзя в связи с этим не согласиться с мнением В. Казначеева, считающего, что при всей привлекательности для читателей «тайных» версий происхождения Горбачёва, всё же необходимо признать: ни одна из них не выдерживает серьёзной критики, и все они являются, скорее всего, следствием неподдельного интереса к фигуре Горбачёва.

Младший брат

В 1947 году, 7 сентября, когда Михаилу Горбачёву уже было шестнадцать лет, родился его младший брат.

«Помню, ранней зарёй отец разбудил меня и попросил перейти в другое место, — вспоминает Михаил Сергеевич. — Я это сделал и опять заснул. Когда проснулся, отец сказал, что у меня теперь есть брат. Я предложил назвать его Александром. Жизнь сложилась так, что уже с 1948 года я жил фактически отдельно от семьи. Брат рос, получая сполна внимание и любовь отца и матери. Другими были его детство и юность. Всё это сказалось и на характере, на отношении к жизни. У Александра всё было иначе. Мне кажется, проще и легче. Мне это не очень нравилось, и я пытался всё подогнать под свои жизненные установки. Долго я с ним «воевал», кое-что удалось. Но всё же Сашка остался самим собой».

Его брат женат, отец двух детей. Военный, он служил в Министерстве обороны в Москве. Долгое время пробыв в чине капитана, Александр лишь много лет спустя был произведён в майоры. При старшем брате-президенте дослужился до полковника.

Почему он не стал пионером-героем

М. Горбачев:

«Войну я помню всю, хотя кому-то это покажется преувеличением. Многое, что пришлось пережить потом, после войны, забылось, но вот картины и события военных лет врезались в память навсегда.

В доме получали единственную газету «Правда». Её выписывал отец. Читал теперь её я. А вечерами читал вслух для женщин — о горьких новостях. Врагу сдавали город за городом, появились в наших краях эвакуированные. Мы, мальчишки, лихо распевавшие перед войной песни тех лет, с энтузиазмом повторявшие: «чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим», надеялись, верили, что вот-вот фашисты получат по зубам. Но к осени враг оказался у Москвы и под Ростовом».

Обильные снега нарушили связь. Почта приходила редко. Радиоприёмников в селе тогда ещё не было. Но когда газеты всё-таки получали, их прочитывали от строчки до строчки. Поздними вечерами женщины часто собирались в чьей-то хате, чтобы побыть вместе, поговорить, обсудить новости, читали полученные от мужей письма. Этими встречами и держались. Но часто такие вечера превращались в неистовый плач, и тогда становилось невыносимо жутко.

Он хорошо помнит, с какой радостью встретили в селе известие о том, что Москва устояла, немцы получили отпор. И ещё — пришла с «Правдой» совсем маленькая книжица под названием «Таня» — о партизанке Зое Космодемьянской. Он читал её собравшимся вслух. Все были потрясены жестокостью немцев и мужеством комсомолки.

С уходом на фронт отца многое по дому пришлось делать ему. А с весны 1942-го прибавились заботы по огороду, с которого кормилась семья. Мать засветло встанет, начнёт копать или полоть, затем передаёт начатое сыну, а сама — на колхозное поле. Потом главной обязанностью подростка стала заготовка сена для коровы и топлива для дома. Лесов в их краях не было: из прессованного навоза готовили кизяк, но он шёл на растопку при выпечке хлеба и приготовлении пищи. Для обогрева хаты заготавливали степной колючий курай. Так вот всё круто изменилось. И они, мальчишки военной поры, перешагнув через детство, сразу вошли во взрослую жизнь. Были забыты забавы, игры, оставлена учёба. Целыми днями — один, по горло всяких дел. Но иногда… Иногда, вдруг, забыв обо всём на свете, завороженный зимней метелью или шелестом листьев сада в летнюю пору, мысленно он переселялся в какой-то далёкий, нереальный, но такой желанный мир. Царство мечты, детской фантазии.

С конца лета 1942-го от Ростова через их места покатилась волна отступления. Брели люди — кто с рюкзаками или мешком, кто с детской коляской или ручной тачкой. Меняли вещи на еду. Гнали коров, табуны лошадей, овечьи отары.

Собрав свои пожитки, ушли неизвестно куда бабушка Василиса и дед Пантелей. На сельской нефтебазе открыли цистерны и всё горючее спустили в мелководную речушку Егорлык. Жгли неубранные хлебные поля.

27 июля 1942 года советские войска оставили Ростов. Отступали беспорядочно. Шли хмурые, усталые солдаты. На лицах — печать горечи и вины. Бомбовые взрывы, орудийный грохот, стрельба слышались всё ближе, как бы обтекая с двух сторон Привольное. Вместе с соседями выкопали на спуске к реке траншею, откуда он впервые увидел залп «катюш»: по небу со страшным свистом летели огненные стрелы…

М. Горбачев:

«И вдруг — тишина. Два дня тишины. Ни наших, ни немецких войск. А на третий день со стороны Ростова в село ворвались немецкие мотоциклисты. Федя Рудченко, Виктор Мягких и я стояли у хаты. «Бежим!» — крикнул Виктор. Я остановил: «Стоять! Мы их не боимся». Въехали немцы — оказалось, разведка. А вскоре вступила в село и немецкая пехота. За три дня немцы заполнили Привольное. Стали маскироваться от бомбёжек и ради этого почти под корень вырубили сады, на выращивание которых ушли десятилетия. Вырубили и знаменитый сад деда Андрея.

А через несколько дней вернулась бабушка Василиса. С дедом она дошла почти до Ставрополя, но немецкие танки опередили: 5 августа 1942 года город был занят. Дед кукурузными полями, оврагами пошёл через линию фронта, а бабушка со своими пожитками вернулась к нам — куда же ещё!»

Да, от Ростова и до Нальчика немцы двигались, практически не встречая сопротивления. Советские войска были дезорганизованы. Как-то, когда они познакомились, А.А. Покрышкин, знаменитый лётчик, рассказал, что в августе 42-го ему удалось взлететь с аэродрома на окраине Ставрополя в момент, когда немцы уже подходили к нему.

Но за Нальчиком начали действовать заградительные отряды, в задачу которых входило выполнение приказа Сталина, известного под названием «Ни шагу назад». Действовали они решительно. Из отступавших быстро формировались части, которые тут же направлялись на передовую. В результате огромных усилий под городом Орджоникидзе немецкие войска, рвавшиеся к бакинской нефти, были остановлены и, как оказалось, уже окончательно.

После того как немецкие части ушли дальше на восток, в Привольном остался небольшой гарнизон, потом и его заменили каким-то отрядом — Михаилу запомнились нашивки на рукавах и украинский говор. Началась жизнь на оккупированной территории.

М. Горбачев:

«Первая новость — вылезли на поверхность те, кто дезертировал из армии и по несколько месяцев прятался в подвалах. Многие из них стали служить немецким властям, как правило, в полиции. После возвращения бабушки Василисы нагрянули к нам полицейские. Учинили обыск, всё перевернули. Не знаю, что они искали. Потом уселись на линейку, а бабушке приказали идти за ними в полицейский участок. Так она и шла через всё село. Там её подвергли допросу. Но что могла она сказать? Что муж её — коммунист, председатель колхоза, что сын и зять — в Красной Армии. Об этом и так все знали. Мать во время обыска и ареста вела себя мужественно. Смелость её была не только от характера — женщина она решительная, но и от отчаяния, от незнания, чем всё это кончится. Над семьёй нависла опасность. Возвращаясь домой с принудительных работ, мать не раз рассказывала о прямых угрозах со стороны некоторых односельчан: «Ну, погоди… Это тебе не при красных». Стали приходить слухи о массовых расстрелах в соседних городах, о каких-то машинах, травивших людей газом (после освобождения всё это подтвердилось: тысячи людей, большей частью евреи, были расстреляны в городе Минеральные Воды), о готовящейся расправе над семьями коммунистов. Мы понимали, что первыми в этом списке будут члены нашей семьи. И мать с дедом Андреем спрятали меня на ферме за селом. Расправа как будто намечалась на 26 января 1943 года, а 21 января наши войска освободили Привольное.

Четыре с половиной месяца село было оккупировано немцами, срок по тем временам долгий. Старостой немцы назначили престарелого Савватия Зайцева — «деда Савку». Долго и упорно он отказывался от этого, но односельчане уговорили — всё-таки свой. В селе знали, что Зайцев делал всё, чтобы уберечь людей от беды. А когда изгнали немцев, осудили его на 10 лет «за измену Родине». Сколько ни писали мои односельчане о том, что служил он оккупантам не по своей воле, что многие лишь благодаря ему остались живы, ничего не помогло. Так и умер дед Савка в тюрьме как «враг народа».

Всё-таки спасло нас наступление Красной Армии. О разгроме немцев под Сталинградом в селе узнали от самих немцев. А вскоре их войска, боясь попасть в новый «котел», стали спешно уходить с Северного Кавказа. С каким восторгом встречали мы красноармейские части!»

В своих воспоминаниях Горбачёв пишет: «Войну я помню всю… Многое, что пришлось пережить потом, после войны, забылось, но вот картины и события военных лет врезались в память навсегда». Всего три месяца пребывания немцев в селе Привольном, но как запомнил их одиннадцатилетний пацан! Только ли из-за испытываемого страха? Очевидно, не только это врезалось в память. Вот он вспоминает, как при первом появлении немцев в селе скомандовал старшим по возрасту ребятам, пытавшимся бежать: «Стоять! Мы их не боимся!» Пишет, что восхищался мужеством Зои Космодемьянской.

А что же было на самом деле? По словам его матери, записанным А. Коробейниковым, Миша без устали носил немцам воду в баню, ощипывал кур. Об этом искренне поведала Мария Пантелеевна группе журналистов, беседовавших о военном лихолетье.


A. Коробейников:

— Когда мы услышали от матери Горбачёва её рассказ о «немецкой доле» сына, то на всех это произвело почти шоковое впечатление.

B. Болдин:

— Михаил Сергеевич часто вспоминал те тяжёлые годы, но не очень любил говорить о том, как останавливавшиеся в их доме оккупанты заставляли готовить для них пищу, и Михаилу приходилось часами ощипывать гусей, уток и кур для стола гитлеровцев. О зверствах фашистов Горбачёв не говорил, а вот то, что сотрудничавший с немцами калмык выстегал его нагайкой, врезалось в его память, и он часто вспоминал этот недружественный акт по отношению к будущему Президенту СССР.


Оправдывая его прислуживание оккупантам, некоторые биографы утверждали: да, немцы были врагами, с которыми на фронте сражался его отец. Но он увидел не окарикатуренных персонажей, а живых людей, и это было первым опытом понимания того, что пропагандистские стереотипы упрощают, примитивизируют мир, а значит, и относиться к стереотипам в собственной стране следует осторожно.

Лидер от природы

Два года Миша не ходил в школу. У него не было обуви, а школа в Красногвардейском находилась на расстоянии в 22 километра.

Г. Горлов:

— Михаил рассказывал мне, что он смог снова пойти в школу благодаря своим товарищам, которые в складчину купили ему обувь и книги.

Итак, он снова принялся делать летом 22 километра пешком. Зимой он оставался у тёти в Красногвардейском. Так продолжалось до 1950 года.

Стремление к первенству в нём было болезненно развито ещё в детстве. Одна из его одноклассниц вспоминала: «В первом классе я была отличницей и на Новый год в подарок от школы получила куклу — Деда Мороза. Вечером, возвращаясь домой, услышала чьё-то пыхтение. Оглянулась — стремительно приближается кто-то. Миша бежит! Шапка в руках, шарф на ветру, валенки в разные стороны. Догнал. Повалил в снег. Сел на шею… Обидно было мальчишке, что не его отметили, ведь тоже неплохо учился…»

В. Болдин:

— Уже в детские и юношеские годы в Горбачёве чувствовался лидер. В школе он возглавил пионерско-комсомольскую организацию, верховодил во всех юношеских мероприятиях, участвовал в самодеятельности и сам выступал со сцены. Вспоминая тот период, Горбачёв сказал, что однажды сорвал в школе занятия, выведя всех учащихся на встречу воды, пришедшей по каналам в выжженную солнцем степь. Для тех засушливых мест вода — событие неординарное. Вот почему срыв занятий сошёл ему с рук, ибо его политическое чутьё, возможно, уже тогда было выше, чем у школьных учителей, не догадавшихся отметить это мероприятие, имевшее в то время не только хозяйственное, но и политическое значение. Прощалось многое Горбачёву ещё и потому, что был он отличником, учеником-общественником, а в последующие годы и добрым помощником отца, работавшего на машинно-тракторной станции, которая выполняла все механизированные работы на колхозных полях.

Как и многие в тех местах, Горбачёв рано начал трудиться в поле. Впрочем, это было характерно для тех трудных военных лет: деревня обезлюдела. Война нанесла серьёзные раны селу. Оставила она глубокий след и в характере Михаила. Он часто вспоминал о той поре, рассказывал, как прятался на дальних фермах от угона в фашистскую Германию. Конечно, это были не те зверства, которые немцы чинили в Белоруссии и многих западных российских районах, но и они оставили свою метину в характере Горбачёва.

М. Горбачёв:

«Учёбу в школе я возобновил в 1944 году, после двухлетнего перерыва. Никакого особого желания учиться я не испытывал. После всего пережитого это казалось слишком «несерьёзным» делом. Да к тому же, честно говоря, и идти-то в школу было не в чем. Отец прислал матери письмо: продай всё, одень, обуй, книжки купи, и пусть Михаил обязательно учится. А тут ещё дед Пантелей — надо учиться, и всё тут. В общем, пошёл в школу перед самыми ноябрьскими праздниками, когда уже первая четверть кончалась.

Пришёл, сижу, слушаю, ничего не понимаю — всё забыл. Не досидев до конца занятий, ушёл домой, бросил единственную книжку, которая у меня была, и твёрдо сказал матери, что больше в школу не пойду. Мать заплакала, собрала какие-то вещички и ушла. Вернулась вечером без вещей, но с целой стопкой книг. Я ей опять: всё равно не пойду. Однако книжки стал смотреть, потом читать и увлёкся… Мать уже спать легла, а я всё читал и читал. Видимо, этой ночью что-то в моей голове произошло, во всяком случае, утром я встал и пошёл в школу. Год закончил с похвальной грамотой, да и все последующие годы — с отличием.

О школе тех лет, о её учителях и учащихся нельзя писать без волнения. Да, в общем-то, это и не школа была, если говорить правду. Мало того, что она размещалась в нескольких зданиях села, построенных совсем для других целей. Школа имела в своём распоряжении мизерный запас учебников, всего несколько географических карт и наглядных пособий, мел, с трудом где-то добываемый. Вот практически всё. Остальное было делом рук учителей и учащихся. Тетрадей не было вообще — мне их заменяли книги отца по механизации. Сами мы делали и чернила. Школа должна была обеспечить себя топливом, поэтому держали лошадей, повозку. Я запомнил, как зимой вся школа спасала от голода лошадей: они настолько были истощены и обессилены, что не могли стоять на ногах. Откуда мы только ни тащили корм для них! А добыть его было непросто: всё село было занята тем же — спасало личный скот. Я уже не говорю о скотных дворах колхоза, откуда каждый день увозили трупы животных».

Их сельская школа была восьмилеткой. Прошло ещё почти 20 лет, прежде чем в Привольном построили современную среднюю школу. А в те годы 9-й и 10-й классы пришлось кончать в районной средней школе. Это примерно километрах в двадцати. Жил он на квартире в райцентре, как и другие ребята-односельчане, раз в неделю ездил или ходил за продуктами. Так что в старших классах был уже вполне самостоятельным человеком. Никто не контролировал его учёбу. Считалось, что он достаточно взрослый, чтобы своё дело делать самому, без понуканий. Лишь один раз за все годы с трудом удалось уговорить отца пойти в школу на родительское собрание. Когда пришла юность и он стал ходить на вечеринки и ночные молодёжные гулянья, отец попросил мать: «Что-то Михаил стал поздно приходить, скажи ему…»

С мнением о том, что Михаил Сергеевич с детства обладал некими экстраординарными качествами, не согласен Николай Тимофеевич Поротов — тот самый человек из Ставропольского крайкома КПСС, к которому в 1955 году на приём пришёл выпускник юрфака МГУ Михаил Горбачёв с просьбой направить на работу в комсомол.

В начале 1992 года Николай Тимофеевич издал брошюру «Незабытое о жизни и деятельности М.С. Горбачёва на Ставрополье». Все мои попытки найти её не увенчались успехом — уж больно мизерный был тираж. Я связался с автором по телефону и рассказал о своих затруднениях. Через неделю ко мне домой приехал его сын Владимир и привёз уникальное издание — сборник избранных статей, интервью и выступлений Николая Тимофеевича за 1955–1995 гг. Тираж — 300 экземпляров. В сборнике был и текст брошюры «Незабытое…». Сын Поротова привёз экземпляр, который ему подарил отец с дарственной надписью. Практически это единственный уцелевший экземпляр. Можно представить, с какой теплотой откликнулся я на необычно щедрый подарок, сколь откровенными были наши дальнейшие беседы.

— На мой взгляд, трудно безапелляционно утверждать, — считает Н.Т. Поротов, — что Горбачёв, о чём повествуется в некоторых публикациях, якобы с самого детства, ещё в школе, проявил ярко выраженные черты лидера, которые он умело развил, укрепившись как человек с присущими ему бесспорными чертами масштабной личности. Мечтал он всего лишь о профессии врача или инженера железнодорожного транспорта. И потому после окончания Молотовской средней школы с серебряной медалью он решил поступить в Ростовский институт железнодорожного транспорта, в который и направил свои документы. И лишь в результате вмешательства и проявленной настойчивости деда Пантелея с требованием ехать на учёбу только в Москву, Горбачёв, отказавшись от поступления в Ростовский институт, прошёл собеседование и стал студентом юридического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.


И тем не менее, он всё же выделялся из среды своих молодых сверстников — в 18 лет стал членом РК ВЛКСМ, а через год его приняли кандидатом в члены ВКП(б).

В 1991 году центральный еженедельник «Собеседник» (№ 21) опубликовал интервью с Юлией Карагодиной (Чернышевой), первой юношеской любовью Михаила Горбачёва. Эта публикация уже порядком подзабыта и потому есть смысл воспроизвести некоторые её фрагменты, потому что она — одно из немногих свидетельств, что называется, из первых рук.

«В 48-м году всех старшеклассников нашего района свели в одну школу, в село Красногвардейское, — рассказывала Юлия. — Каждый день ходить туда из нашего поселка мне было далеко — 18 километров, и я поселилась у нашей учительницы русского языка и литературы Юлии Васильевны Сумцовой. Надо сказать, эта женщина сыграла в нашей жизни огромную роль. Она несла в себе удивительный заряд человечности и интеллигентности. Она была дочерью священника и скрывала это своё происхождение, по тем временам опасное. Юлия Васильевна организовала в нашей школе драмкружок, который стал для нас настоящей отдушиной, местом чудесного дружеского общения. Мы репетировали дома у Юлии Васильевны, там же часто все вместе готовили уроки. Вот там мы и познакомились с Михаилом.

Те, кто пытался говорить что-то о нём, о наших отношениях, не входили в этот круг друзей. Может быть, они завидовали нам, может, им не нравилось, что мы выделяемся. У них сохранилось стремление показать это всё с какой-то обывательской точки зрения, низвести всех до своего уровня. Вот, дескать, и Горбачёв был вполне заурядным, а потом его вынесла наверх слепая номенклатурная карьера. Это совсем не так. Уже тогда он был несомненным лидером и в школьном комитете Комсомола, и в любой компании.

Мне он поначалу не то чтобы не нравился, а казался каким-то чересчур напористым, резким, хотя я чувствовала его особое внимание ко мне. Я тогда была уже десятиклассницей, а Михаил учился в девятом. Да к тому же у меня уже был друг — Володя Чернышев — тот, что потом и стал моим мужем, а тогда он учился в лётной школе в Краснодаре.

Михаил был такой крепкий, коренастый, решительный. Он обладал удивительной способностью всех подчинить своей воле. Это задевало мою гордость. Однажды он зашёл к Юлии Васильевне. Я сидела за уроками. Михаил попросил помочь ему с какой-то теоремой. Математика у меня шла хорошо, а он больше склонялся к литературе, истории, читал он просто уйму всего. Ну вот, я ему стала объяснять теорему, а он тем временем увидел пустую рамку от нашей школьной стенгазеты, я её редактором была. «Ты, — говорит, — почему до сих пор газету не сделала, ведь завтра она должна висеть. До завтра сделай». А я думаю: «Тоже мне — командир нашёлся. Ничего делать не буду». Дня через два Горбачёв собирает комитет комсомола. Мы недоумеваем — что, почему? Оказывается, он выносит на комитет моё персональное дело. И начинает: об отношении к общественным делам, о безответственности… Я сижу красная как рак. Короче, вынесли мне выговор или что-то в этом роде. Обиделась я страшно. Иду из школы по аллейке, чуть не плачу. Михаил меня догоняет: «Ну что, пойдём сегодня в кино?» А мы часто ходили в кино всем драмкружком, смотрели одни и те же фильмы по нескольку раз, и Юлия Васильевна объясняла нам тонкости актёрской игры… Я ему: «Да как ты можешь вообще ко мне подходить, ты же меня так обидел!» А он: «Это совершенно разные вещи. Одно другому не мешает».

Вообще-то я отходчивая была, зла не держала. Ну и, конечно, драмкружок нас сближал. Я Нину играю в «Маскараде», он — Звездича. Я — Снегурочку, он — Мизгиря. И мало-помалу я «оттаяла». От него такая сила исходила и целеустремлённость! Он словно взял меня за плечи и повернул к себе. И всё как будто исчезло, остались только его лицо и глаза… Конечно, у нас были не такие отношения, как бывают сейчас. Вы понимаете, о чём я говорю. Мы были совсем другими, даже прикоснуться друг к другу — это было что-то такое!.. Наша дружба запомнилась мне как действительно что-то высокое и чистое».

Вопрос журналиста «Собеседника» Руслана Козлова:

— Юлия Никифоровна, а как у Михаила складывались отношения с учителями? Ведь его независимый характер наверняка не всем был по нутру.

— Он, может быть, один из нас позволял себе спорить с учителями. Я знала, что он мог встать и сказать учительнице истории: вы не правы, факты говорят о другом…

Запомнилось мне ещё вот что. Как-то раз вызвала меня директор школы и повела такой разговор: «Вот вы с Мишей всюду вместе, много времени уделяете друг другу, все старшеклассники на вас смотрят, берут с вас пример, это плохо отражается на успеваемости…» Я не знала, что ответить, сказала, что мы будем реже встречаться. Выхожу и в дверях кабинета сталкиваюсь с Михаилом. «Ты чего здесь?» Ну я ему передала наш разговор с директором. Он говорит: «Подожди меня здесь». Заходит. Через некоторое время из кабинета выходит наша молоденькая Мария Сергеевна, красная, взволнованная. А следом — улыбающийся Горбачёв. Я спрашиваю: «Что ты ей сказал?» — «Да ничего особенного. Сказал: я — отличник и Юля отличница, я — общественник и Юля общественница, и то, что мы дружим, этому не мешает. Так пусть с нас берут пример сколько угодно!» Естественно, ей нечего было возразить.

— Юлия Никифоровна, это было время, которое теперь называют сталинским. Давящая идеология, атмосфера ненависти к ярким личностям. Как уживался со всем этим юный Горбачёв? Пытался ли он самостоятельно осмыслить происходящее, как-то противостоять оболваниванию?

— Наверное, вам всё-таки трудно меня понять… Для меня это просто наша юность — может быть, самое лучшее, самое светлое время в моей жизни. Вы представьте: совсем недавно закончилась война. Мы её помнили, у многих, как и у меня, погибли отцы. Жили мы бедно, но как-то по-доброму… Или только мне так казалось?.. Мы верили, что уж теперь-то будет только хорошее. А вокруг — солнечные просторы. И далёкая от столиц сельская глубинка. И наши репетиции, премьеры, аплодисменты и цветы, как у настоящих артистов. И круг замечательных, понимающих друзей. И жажда честно и радостно жить и работать…

Склонность к артистизму

М. Горбачёв:

«В те годы повальным было увлечение художественной самодеятельностью и спортом, хотя условий для занятий практически не было. Я был не только неизменным участником выступлений и соревнований, но и их организатором как комсомольский секретарь. Наши концертные бригады бороздили сёла и хутора, места производственной деятельности селян. Но чаще всего роль сцены выполняли спортивные залы школ, а то и просто коридоры. Что же тянуло в эти кружки самодеятельности? Пожалуй, прежде всего желание общения со сверстниками. Но и стремление реализовать себя, узнать то, с чем незнаком. Увлечение это приобрело в моей школе такой размах, что в драматический кружок не могли попасть все желающие — шёл отбор! Какие пьесы мы играли? В отличие от профессиональных театральных коллективов у нас не возникал вопрос — посильно ли? Играли драматургов всех времён — чаще, конечно, русских. Можете представить, как это получалось, но нас не смущало, и нравственных мук мы не испытывали. Одно могу сказать: старались изо всех сил. И что-то всё-таки выходило, так как на наши постановки шли и взрослые. А однажды драмкружок совершил турне по сёлам района, давая платные спектакли. На собранные деньги купили 35 пар обуви для ребят, которым не в чем было идти в школу.

Так или иначе, но о нашем драмкружке узнали в Ставрополе, и как-то к нам нагрянули, в ходе гастролей, актёры краевого драмтеатра. Мы им сыграли «Маскарад» Лермонтова, продемонстрировав все свои таланты. Они нас похвалили, сделали замечания, одно из которых я помню и сейчас, а об остальных забыл через неделю. Так вот профессионалы, поддержав наш темперамент при объяснении между героями лермонтовской драмы Арбениным и Звездичем, всё-таки посоветовали не хватать друг друга за рукава — в высшем свете даже острые объяснения проходят несколько иначе».

В. Казначеев:

— Страсть к театрализованным эффектам органично соединялась в Горбачёве с постоянным желанием подчеркнуть свою значимость, первенство во всех областях. Последнее качество в нём было болезненно развито ещё в детстве. С годами комплекс первенства не был изжит, а наоборот, принял болезненные формы.

Н. Поротов:

— Уместно будет сказать о такой детали, определённо характеризующей М.С. Горбачёва ещё в школьные годы, когда он комсомольцами средней школы был избран делегатом на районную конференцию ВЛКСМ. В заполненной анкете он указал, что выходец из крестьян-бедняков, хотя род его, как свидетельствуют документы, происходил из крестьян-середняков. Может быть, ныне это не так важно, но в то время имело значение. По всей вероятности, М.С. Горбачёву очень нужно было причислить свой род к обездоленным. Он готовился вступить кандидатом в члены партии, каковым он и стал в 1950 году, перед поступлением на учёбу в университет.

Сага о комбайне

В. Болдин:

— В послевоенные годы, помогая отцу на комбайне, Михаил смог завоевать признание не только среди сверстников. В свои 16 лет он получил правительственную награду — орден Трудового Красного Знамени — как помощник комбайнёра. В трудные военные годы, ещё до возвращения отца из армии, на нём лежала посильная забота и о хлебе насущном, так что трудовая закалка была довольно солидная и проверялась возможностью выжить в пору голода, разрухи и разорения.

М. Горбачёв:

«С 1946 года каждое лето стал работать с отцом на комбайне. В Привольном, где школа была километрах в двух от нашей хаты, после окончания занятий я забегал к деду Пантелею, который жил в центре села, надевал рабочую робу и бегом в МТС — помогать отцу чинить комбайн. Вечером с работы домой шли вместе.

А потом уборка хлебов. С конца июня и до конца августа работать приходилось вдали от дома. Даже когда из-за дождей уборка приостанавливалась, мы оставались в поле, приводя в порядок технику и выжидая погожих часов. Много было с отцом разговоров в такие дни «простоя». Обо всём — о делах, о жизни. Отношения у нас сложились не просто отца и сына, но и людей, занятых общим делом, одной работой. Отец с уважением относился ко мне, мы стали настоящими друзьями.

Отец отлично знал комбайн и меня обучил. Я мог спустя год-два отрегулировать любой механизм. Предмет особой гордости — на слух мог сразу определить неладное в работе комбайна. Не меньше гордился тем, что на ходу мог взобраться на комбайн с любой стороны, даже там, где скрежетали режущие аппараты и вращалось мотовило.

Сказать, что работа на комбайне была трудной, — значит не сказать ничего. Это был тяжкий труд: по 20 часов в сутки до полного изнеможения. На сон лишь 3–4 часа. Ну а если погода сухая и хлеб молотится, то тут уж лови момент — работали без перерыва, на ходу подменяя друг друга у штурвала. Воды попить было некогда. Жарища — настоящий ад, пыль, несмолкаемый грохот железа… Со стороны посмотришь на нас — одни глаза и зубы. Всё остальное — сплошная корка запекшейся пыли, смешанной с мазутом. Были случаи, когда после 15–20 часов работы я не выдерживал и просто засыпал у штурвала. Первые годы частенько носом шла кровь — реакция организма подростка. В пятнадцать — шестнадцать лет обычно набирают вес и силу. Силу я набирал, но за время уборки каждый раз терял не менее пяти килограммов веса.

Даже в поле во время уборки еду привозили нам скудную. Зато уж если за сутки 30 гектаров обмолотил, тут тебе, по установленным правилам, полагалась «посылка». Специально для тебя что-то готовили — вареники с маслом, мясо варёное или, ещё лучше, давали банку мёда и обязательно две поллитровки водки. Хотя водка меня не интересовала, был такой обед вкуснее всего на свете. Не «посылка», а дар Божий… Праздник!»

Далее из его рассказа следовало, что в 1948 году собрали на круг по 22 центнера с гектара. В те времена — особенно после неурожайных лет — результат небывалый. А тогда с 1947 года действовал Указ Президиума Верховного Совета СССР: намолотил на комбайне 10 тысяч центнеров зерна — получай звание Героя Социалистического Труда, 8 тысяч — орден Ленина. Он намолотил с отцом 8 тысяч 888 центнеров. Отец получил орден Ленина, он — орден Трудового Красного Знамени. Было ему тогда семнадцать лет.

М. Горбачёв:

«Сообщение о награде пришло осенью. Собрались все классы на митинг. Такое было впервые в моей жизни — я был очень смущён, но, конечно, рад. Тогда мне пришлось произнести свою первую митинговую речь».

Ю. Карагодина (Чернышева), запись 1991 года:

— Михаил за работу с отцом на комбайне орден получил. Теперь говорят: это потому, что Суслов, тогдашний секретарь крайкома, лично знал его отца. Но я видела Мишино лицо, совершенно обожжённое солнцем. Его руки — все в пузырях кровавых мозолей… Вот такая была у нас жизнь. А остальное осталось несущественным — все эти идеологические ритуалы. Вот смотрите, это вырезка из газеты «Путь Ленина» — нашей районки. «Учащиеся школы и педагогический коллектив горячо поздравили М. Горбачёва с высокой наградой. С ответным словом выступил Михаил Горбачёв. Он заявил: «Всё наше счастье, наше будущее заключается в труде — в этом важнейшем факторе, движущем социалистическое общество вперёд. Я от души благодарю большевистскую партию, ленинско-сталинский комсомол, учителей за то, что они воспитали во мне любовь к социалистическому труду, к стойкости и выносливости…» Вполне возможно, что он именно так же говорил на том митинге, где его награждали. Мы не знали другого стиля общественной жизни, и это казалось нам естественным.

Однако есть и другие свидетельства. Вот мнение В. Казначеева:

— Он хитро завоевал эту награду. Во время каникул многие из нас трудились штурвальными. Но Михаила взял к себе штурвальным отец. Тогда на уборке урожая учитывались не тонны зерна, а количество скошенных гектаров. Они включали третью скорость и, не считаясь с потерями, резко увеличивали количество скошенных гектаров. Вот и вышло так, что при оценке работы Горбачёвы оказались в соревновании первыми, за что им и вручили ордена. Важно иметь в виду, что орден облегчил ему поступление в МГУ.

Первая любовь

Из интервью с Юлией Карагодиной (Чернышевой) («Собеседник», 1991 г., № 21):

— Юлия Никифоровна, и что же было потом, почему вы всё-таки расстались?

— После десятого класса я уехала в Москву, поступила в педагогический. Но негде было жить, и общежития не давали. Я вернулась обратно. Михаил тогда говорил: «Как же ты не могла постоять за себя, за свою цель! Надо было на пороге у ректора лечь и не уходить, пока не даст общежитие…» Вот он бы так наверняка смог. А я нет… Я устроилась работать учительницей начальных классов в одном селе, далеко от Красногвардейского. Михаил ко мне приезжал, но как-то у нас не заладилось — и не вместе, и не врозь. Мы вообще-то никогда не говорили о любви и не строили планов на будущее, но… Всё-таки, я думаю, мы не очень подходили друг другу. Он уважал людей волевых и настойчивых… Вот ведь не случайно — читала где-то — он Раису Максимовну в шутку называет «мой генерал»… А я тогда не принимала его максимализм.

Последняя открытка от Горбачёва пришла, когда я уже училась в Краснодаре, на третьем курсе. Заканчивалась она, помню, словами: «Dum spiro, spero». Моя подруга была родом из Прибалтики. Она там в школе учила латынь. Помогла мне перевести: «Пока дышу, надеюсь». Я ему послала открытку: «Дыши, но не надейся».

…Вот вы, наверное, думаете: небось жалеет до сих пор, что так всё получилось. Нет. Поверьте, нет. Я не считаю свою жизнь неудавшейся.

— А как сложилась ваша жизнь?

— Я вышла замуж за друга своей юности Володю Чернышева. Он военный. Несколько раз мы переезжали из города в город. В 57-м у нас родилась дочь, кстати, ровесница дочери Горбачёвых. И её тоже зовут Ириной. Но это, конечно, случайное совпадение. В 1965 году с моим мужем на службе случилось несчастье, и он потом долго и тяжело болел. Много лет я отдала его здоровью, много сил и мужества понадобилось нам… Потом его перевели под Москву. Дочь закончила МГУ, она химик. Я защитила диссертацию, преподаю на кафедре анатомии и физиологии в Московском областном пединституте.

— Скажите, а с тех пор вы встречались с Михаилом Сергеевичем?

— Только один раз. Это было в Ставрополе в 75-м году. Он работал первым секретарём крайкома партии. Я решила обратиться к нему по личному вопросу. Хлопотала о пенсии для мамы, да всё мешали какие-то бюрократические крючки, прямо отчаялась. Решила — как последнее средство. На приём меня не записали. И мне тогда посоветовали знакомые встретить его по дороге в крайком. Он недалеко жил — через площадь. Ходил на работу пешком. Я его встретила на ступеньках крайкома. Он меня сразу узнал, руки так в стороны развёл, говорит «Ба!» К нам тут же подошли милиционеры, он говорит: «Спокойно, ребята, свои». Потом уже по-деловому — ко мне: «Что тебя привело? Только, — говорит, — учти, у меня есть всего пять минут». Мы пошли к нему в кабинет, и я прямо по дороге начала объяснять. Он говорит: «Если есть такой закон — поможем». Потом перемолвились несколькими словами о жизни — что, мол, как, всё нормально… А в конце я ему сказала: «Неужели ты не видишь, что вокруг происходит?» И он мне тогда ответил: «Я всё вижу, но не всё могу».

Я эту фразу часто вспоминаю. Мне трудно бывает понять его. Как, наверное, и многим нашим людям. Мне он запомнился более решительным, более конкретным, что ли, в словах и поступках. Но я представляю, как ему нелегко.

— А как же с пенсией для мамы дело закончилось?

— Ой, там так неловко получилось! Дело вроде бы сдвинулось с мёртвой точки, но брат сказал маме: «Скоро будет новый закон о пенсиях, тебе по нему и так дадут». И она перестала хлопотать. Я об этом потом узнала. Расстроилась ужасно.

— Почему?

— Да как же! Вдруг Михаил мог подумать, что это я как повод использовала, а на самом деле просто встретиться с ним хотела…

Глава 2

Непокорённая столица

Студент МГУ

В. Болдин:

— Серебряная медаль, полученная им за хорошие знания, позволила Мише выбирать учебное заведение по душе. Из того, что рассказывали о нём ставропольчане, Раиса Максимовна, сам Михаил Сергеевич, можно сделать выводы, почему он избрал именно специальность юриста, хотя применять свои знания в этой области не захотел. Сначала он мечтал о профессии железнодорожника и даже готовился учиться в ростовском вузе. Транспорт под опекой Кагановича был в ту пору государством в государстве. Здесь платили хорошие деньги, давали форму. Железная дорога имела свои магазины, поликлиники, санатории, предоставляла многие другие социальные блага. Она лучше других обеспечивала жильём. Однако домашние посоветовали ехать учиться в столичный университет. Это был добрый совет. В ту пору в печати много писалось о строительстве нового здания МГУ на Воробьёвых горах. В газетах и журналах публиковались снимки макетов нового здания, рассказывалось о великолепных условиях жизни студентов.

В общем, всё сходилось на том, что надо поступать в МГУ, но на какой факультет? Почему молодой абитуриент выбрал юрфак? Что бы ни говорили по этому поводу, но кто помнит ту пору, хорошо знает, что кроме МИДовского института международных отношений, куда из-за незнания языка Миша поступить при всём желании не мог, престижной считалась работа в правоохранительных органах — МГБ, МВД, прокуратуре. Да и впечатляюще — перед всесильными органами внутренних дел и прокуратуры в те времена люди робели. Их работники, кроме всего прочего, носили форму не хуже, чем железнодорожники.


Разумеется, ничего предосудительного в желаниях крестьянского паренька выбиться в люди нет. Молодости свойственно сначала видеть форму, а потом содержание. И Миша поступил на юридический факультет. Начиналось его триумфальное шествие на студенческом уровне.

М. Горбачёв:

«Школу я окончил в 1950 году с серебряной медалью. Мне исполнилось 19 лет, возраст призывной, и надо было решать — что дальше? Мои одноклассники подавали заявления в вузы Ставрополя, Краснодара, Ростова. Я же решил, что должен поступать не иначе как в самый главный университет — Московский государственный университет им. Ломоносова на юридический факультет».

«Я решил…» Ни ссылки на совет деда Пантелея, ни на разговоры с другими родственниками. Кто знает, может, так и было.

«Направил документы в приёмную комиссию юрфака, — продолжает М. Горбачёв, — стал ждать. Проходят дни, никакой реакции. Посылаю телеграмму с оплаченным ответом, и приходит уведомление: «Зачислен с предоставлением общежития», то есть принят по высшему разряду, даже без собеседования. Видимо, повлияло всё: и «рабоче-крестьянское происхождение», и трудовой стаж, и то, что я был кандидатом в члены партии, и, конечно, высокая правительственная награда».

Уже известный нам В. Казначеев познакомился с Горбачёвым на комсомольской работе в Ставрополе. Виктор Алексеевич вспоминает:

— О его студенческих годах мне известно немного, он редко рассказывал об этом. Скорее всего, его жизнь не сильно отличалась от жизни других студентов. Общежитие МГУ, юридический факультет, занятия, экзамены, театральные премьеры, кинотеатры, парк культуры и отдыха им. Горького, студенческие посиделки. Вот, собственно, основные занятия молодёжи тех лет.

Университетские годы были для Горбачёва хорошим трамплином к будущей карьере. Он занялся комсомольской работой, став заместителем секретаря комсомольского бюро факультета. К тому же на его груди красовался орден Трудового Красного Знамени, который он получил, работая штурвальным в колхозе.

М. Горбачёв:

«Жили в университетском общежитии на Стромынке. Это потом, на четвёртом курсе, мы переберёмся на Ленинские горы, будем жить по два человека в блоке, по неделе, а то и по две не выбираясь в город из «дворянского гнезда». А тогда на Стромынке жили мы, первокурсники, 22 человека в одной комнате, на втором курсе — 11, на третьем — 6».

Н. Поротов:

— Будучи студентом, о чём повествовалось в телевизионном фильме по случаю его шестидесятилетия в 1991 году, Горбачёв был активным, участвовал в студенческих спорах, стремился быть всегда на виду, оказываясь нередко в этих спорах победителем. «Все пять лет учёбы в университете занимался комсомольскими делами, — вспоминал Михаил Сергеевич. — Здесь же в 1952 году вступил в КПСС. Я благодарен Московскому университету — и преподавателям, и партийной, и комсомольской организациям, и моим товарищам по учёбе… за науку, дружбу, товарищество. Это были неповторимые годы, без которых просто невозможно представить, как сложилась бы моя дальнейшая судьба».

Образцовая показательность во всём

М. Горбачёв:

«Жили мы по-студенчески бедно. Стипендия на гуманитарных факультетах — 220 рублей (в ценах до 1961 года). Правда, одно время я, как отличник и общественник, получал персональную, повышенную, так называемую «Калининскую», стипендию — 580 рублей. Кроме того, 200 рублей ежемесячно присылали из дома».

Судя по воспоминаниям людей, учившихся вместе с ним, Михаил Сергеевич в университете отличался исключительной образцовостью не только в учёбе, но и в поведении. Об этом много лет спустя рассказал учившийся двумя курсами старше Виктор Соломин, проживавший в 1994 году в городе Новомосковске Тульской области.

Последнее пятилетие правления вождя народов совпало со студенческими годами Соломина на юридическом факультете Московского университета. На майские и октябрьские демонстрации рано утром они собирались во дворе главного корпуса МГУ на Моховой, что прямо против Кремля.

Все знали о грозном постановлении, которое публиковалось в канун революционных торжеств: «Во время демонстрации продажа спиртных напитков строго воспрещается». И сулились весьма высокие санкции.

А буфетов кругом — пруд пруди. И народ возле них вьётся. К тому из них, что был поближе — возле самого постамента памятника Тимирязеву, решил подойти и Соломин: «Хоть пирожок возьму». Встал в очередь. И вот дядя лет сорока, что стоял впереди него, протягивает буфетчице пятерку со словами:

— Сто граммов лимонада и пирожок.

С каких это пор лимонад стали покупать на граммы? А буфетчица, не удивляясь, отмеряет дяденьке мензуркой из бутылки с лимонадной наклейкой сто граммов, даёт пирожок и какую-то мелочь. Всё ещё не веря в удачу, Соломин вполголоса сказал толстухе в белом халате:

— И мне сто граммов лимонада и пирожок.

«Даст или не даст? Может, это она только для своих?»

Смотрит, наливает. Поднёс к губам — она! Возвращается к колонне. Говорит окоченевшим ребятам:

— Идите к Тимирязеву. Он согреет.

Орлы смекнули и потянулись к родному изваянию. Поодиночке и группами. И только один не пошёл, более того, стал бросать вдогонку страждущим едкие реплики. В демисезонном пальто с поднятым воротником, в надвинутой на лоб тёмной шляпе с опущенными полями, он был похож на меньшевика из фильма «Поколение победителей» в исполнении великого Хмелева. Помните такой момент, когда к сражающимся на баррикадах Красной Пресни приходит их бывший единомышленник и говорит о бесполезности восстания? Так вот, Миша Горбачёв, который был моложе Соломина на два курса, был страшно похож на того меньшевика. А ребята, спешившие к буфету, даже не удостаивали вниманием его желчные замечания.

Наконец колонна краснопресненцев двинулась к Красной площади. Но прежде чем отдать почести вождям мирового пролетариата, студенты, согретые водкой, с уважением отдали дань уважения районному начальству, которое расположилось на временной трибуне у Никитских ворот и тоже жаждало восторгов трудящихся. И оно вполне заслужило уважение будущих юристов. Ведь это было рискованно — залимонадить всесоюзное постановление. А может, из ЦК позвонили в МК, а оттуда — в райком и сказали: «Постановление выполняйте, но в дурь не прите, в общем, действуйте по своему усмотрению». Не во всём инициативу сковывали.

— Мы шли к Мавзолею, — рассказывал Соломин, — не зная, что среди нас находится человек, который, взойдя на его трибуну, развалит великое государство, доведёт народ до нищеты и отнимет у него веру в завтрашний день. А начнётся это падение с далеко не первой, а потому и нестрашной, на первый взгляд, «борьбы с алкоголизмом».

Михаил Сергеевич в университете был заместителем секретаря комсомольской организации факультета по идеологии. Однако, по словам Горбачёва, его считали, пользуясь современным языком, чуть ли не «диссидентом» за радикализм. Полноте, Михаил Сергеевич! Сын колхозного механизатора, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, член КПСС, комсомольский активист — ну какой из вас диссидент? Своё выпускное сочинение в школе вы написали на тему «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полёт». Получил высшую оценку, и потом оно ещё несколько лет демонстрировалось выпускникам — как эталон. Впрочем, даже академик Сахаров писал в марте 1953 года о смерти Сталина: «Нахожусь под впечатлением смерти Великого Человека. Думаю о его человечности…»

Первые вопросы

М. Горбачёв:

«В 1952 году я вступил в партию. Накануне передо мной встала проблема: что писать в анкете о своих репрессированных дедах? Хотя дед Пантелей судим не был, но 14 месяцев отсидел. Да и деда Андрея высылали в Сибирь без всякого суда. При вступлении в кандидаты это никого не волновало — земляки знали обо мне всё. Написал письмо отцу, ведь ему при приёме в партию уже пришлось отвечать на такой же вопрос. Когда летом мы встретились, отец сказал:

— Ничего я не писал. Не было этого у нас на фронте, когда в партию перед боем принимали. На смерть шли. Вот и весь ответ.

Ну а мне, сыну его, пришлось в парткоме, а потом в Ленинском РК КПСС долго объяснять всю историю моих предков».

Так и не ответил Михаил Сергеевич, что же он написал в анкете. И вообще, как соотносятся его слова о вступлении отца в партию на фронте со свидетельством бывшего министра обороны СССР Д.Т. Язова о том, что Сергей Андреевич Горбачёв вступил в КПСС уже после войны?

Знакомство с Раисой

В. Казначеев:

— В 1953 году он женился на Раисе Максимовне Титаренко, учившейся на философском факультете университета курсом старше, хотя она была на год моложе его.

В этом есть определённая закономерность: в школьные годы Горбачёв был влюблен в девушку тоже старше его классом (Юлию Карагодину-Чернышеву. — Н.3.). Раиса Титаренко, как свидетельствовали одноклассники, являла собой вполне образованную девушку, с серьёзными амбициями. Когда они были вместе, её лидерство было очевидно. Раиса Максимовна превосходила своего супруга и интеллектуально.


Предоставим слово самой Р.М. Горбачёвой. В её автобиографической книге «Я надеюсь…» говорится:

«В университете я встретилась с Михаилом Сергеевичем. Здесь образовалась наша семья…

Меня часто спрашивают, как мы встретились, как Михаил Сергеевич ухаживал за мной. Наверное, это важно в воспоминании каждой семьи. Но для меня куда важнее, ценнее другое. Наши отношения и наши чувства с самого начала были восприняты нами как естественная, неотъемлемая часть нашей судьбы. Мы поняли, что друг без друга она немыслима, наша жизнь. Наше чувство было самой нашей жизнью.

Первая встреча — на вечере танцев в студенческом клубе Стромынки. Михаил Сергеевич пришёл со своими друзьями Володей Либерманом и Юрой Топилиным».

Подробности этой встречи описала в 1999 году Ирина Боброва, журналистка популярной газеты «Московский комсомолец». Миша читал книгу, когда в комнату заглянули сокурсники Володя Либерман и Юра Топилин.

— Мишка, там такая девчонка! Новенькая! Пошли, — в один голос заорали они.

— Идите, мне некогда, — ответил он.

При поступлении в МГУ дал себе слово: все пять лет — только учёба и никаких «амуров». Но какой-то «чёрт» его дёрнул. Через полчаса Михаил вышел из стен общежития и направился навстречу судьбе.

Первое знакомство у Раи не вызвало никаких эмоций, она отнеслась к будущему юристу достаточно равнодушно. Вторая встреча произошла в комнате ребят, куда Юра Топилин пригласил девушек. На чай. Она по-прежнему была очень сдержанна и первая покинула компанию. Михаил пытался с ней встретиться, завязать разговор, но все усилия сводились к нулю. Лишь в декабре 1951 года представился подходящий случай. В клубе на встрече с деятелями культуры Рая была очень грустная, и Михаил предложил пойти прогуляться по городу. На следующий день встретились снова и скоро всё свободное время стали проводить вместе.

В тот зимний вечер, как обычно, они встретились после занятий во дворике МГУ на Моховой. До Стромынки шли пешком. Всю дорогу Рая больше молчала, нехотя отвечала на вопросы. И вдруг…

— Знаешь, нам не надо встречаться, — тихо сказала она. — Мне было хорошо с тобой. Я снова вернулась к жизни. До этого тяжело перенесла разрыв с человеком, в которого верила. Лучше прервать наши отношения сейчас, пока не поздно…

Но было уже поздно.

Р.М. Горбачёва:

— Мы тогда не изучали свой гороскоп, честно говоря, и не знали о существовании гороскопов. Это сейчас они в моде. А мы действительно не знали, что означает для нас знак Зодиака Козерог, под которым родилась я, или Рыбы, под которым родился Михаил Сергеевич. Не знали, будут ли устойчивы, согласно этим знакам, наши отношения или нет. Будет ли гармоничен наш брак. Даже не задумывались над этим. Нас это не волновало. Не коснулись нас и меркантильные соображения: наследство, родственные связи, чьё-то положение, протекционизм. Нет. Не было ни наследства, ни родственных связей. Всё, что мы имели, — это мы сами. Всё наше было при нас. «Omnia mea mecum porto». «Всё своё ношу с собой».

Мы долго дружили, прежде чем поженились.

Мне никогда не забыть наши длинные прогулки пешком по Москве — от университета с Моховой до Сокольников, Стромынки. Представьте, сколько это надо прошагать! Прогулки по улице Горького, по Петровке, Неглинной. Называю маршруты, которые мы любили. От Библиотеки имени Ленина — к Арбату, Кропоткинской, Волхонке. От Преображенской площади (это уже наш излюбленный маршрут в Сокольниках) до старого здания Театра Моссовета. Всё это — наша лирическая московская география.

Не забыть совместные походы на выставки, в кино, театр. Концерты Лемешева, Козловского, Александровича, Звездиной, Огнивцева. Спектакли с участием Мордвинова, Марецкой. Выступления Набатова…

Не забыть наш любимый Сокольнический парк, его Оленьи пруды (сейчас и не знаю, есть ли они, а тогда были), его зимний каток. В наши времена на катке крутили всегда одну и ту же пластинку. Пытаюсь вспомнить эту песенку. Почему-то больше её нигде не встречала. «Вьётся белый, какой-то там снежок… Догони, догони…» Да, только на катке крутили. Больше я эту песню нигде никогда не слыхала. Не могу вспомнить. Но именно она звучала на Сокольническом катке.

Не забыть мне и встречу нового, 1954 года в Колонном зале. Ёлка, музыка. Кругом молодые лица, и мы. Помню, что окружающие почему-то обращали на нас внимание. Не знаю, почему. Как бы тянулись к нам. И рождалось ответное тёплое, дружеское чувство. Храню его до сих пор. Может быть, то был общий праздник — молодости, счастья молодости? Новогодняя ёлка в Колонном зале 1954 года. А может, это было связано ещё и с тем, что наступал именно 54-й год? Старое оставалось где-то там, за чертой, в пятьдесят третьем…

Из интервью Р.М Горбачёвой «Экспресс газете» (1997, № 39):

— У девчонок (а нас десять человек в комнате общежития жили) планы были: в худшем случае выйти замуж просто за москвича, в лучшем — за кандидата наук или профессора, в идеале — за иностранца. А у меня, как на исповеди говорю, никогда таких планов не было. И замуж я вышла, когда поняла: я ведь его люблю.

— А когда вы это поняли?

— Тогда гремело дело «врачей-отравителей». Его друга Володю Либермана толпа выбросила из трамвая. И Горбачёв единственный выступил с протестом. Вот тут-то я всё про себя и поняла…

Свадьба

Они расписались 25 сентября 1953 года. Получили за номером РВ 047489 свидетельство о том, что гражданин Горбачёв Михаил Сергеевич, 1931 года рождения, и гражданка Титаренко Раиса Максимовна, 1932 года рождения, вступили в законный брак, что соответствующими подписями и печатью удостоверялось. Свадьбу сыграли позже — 7 ноября. Она проходила в диетической столовой на Стромынке. На столе преобладал винегрет. Пили шампанское и «Столичную».

Р.М. Горбачёва:

— Поженились мы осенью пятьдесят третьего. Регистрировались в Сокольническом загсе, на другом берегу Яузы. Но когда вновь приехали в Москву и побывали там с Михаилом Сергеевичем, загса уже не нашли. Его перенесли во Дворец бракосочетаний. Сейчас на том месте какая-то коммунальная служба. А загс был как раз напротив нашего общежития. Само здание сохранилось. Большое здание. Там, на другом берегу, на Преображенке, вообще стоят фундаментальные здания. На первом этаже и был загс.

Свадьба отшумела на Стромынке, студенческая, весёлая, с песнями, тостами, танцами. Деньги на свадьбу, на новый костюм для себя и на моё «свадебное» платье (условно свадебное, возьмём это слово в кавычки: тогда специальные платья не шили. Да и колец обручальных не было. Но платье было новое) — деньги на всё это Михаил Сергеевич заработал сам. Родители, если честно, даже не знали о наших намерениях. Мы поставили их в известность в последний момент. Так молодёжь считается с мнением родителей — и тогда, и сейчас. Мол, так и так, у нас свадьба, денег не надо, у нас они есть. Вот и всё известие. Да и денег-то у наших родителей особо не было. Вообще мы жили с постоянным чувством ответственности перед ними. Я, скажем, всю жизнь старалась не отяготить чем-либо своих мать и отца, не просить лишнее, не брать. Я ведь старшая, а у них было ещё двое детей, и жилось нелегко.

Деньги заработал Михаил Сергеевич сам, летом, комбайнёром на уборке хлеба. Правда, мне на туфли у нас не хватило. И туфли я одолжила у подруги в группе. Но платье было — это первая наша совместно приобретённая вещь. Платье, сшитое в настоящем московском ателье, я помню хорошо это ателье: около метро «Кировская».

М. Горбачёв:

«Начался несколько «странный» период нашей семейной жизни. Почти целый день вместе, а поздно вечером каждый уходил в свою стромынскую густонаселённую «нору». Отдельные комнаты получили мы лишь осенью, когда переехали в общежитие на Ленинских горах, где разместили студентов естественных факультетов и старшекурсников — гуманитарных.

Получить отдельную «семейную» комнату не удалось. Наоборот. Беспокоясь о нашей нравственности, ректорат реализовал уникальный вариант размещения студентов. Всё общежитие поделили на две части: мужскую и женскую. Раю поселили в зоне «Г», а меня в зоне «В». Вход в ту и другую «зону» ограничивался строгой системой пропусков. С трудом удалось добиться разрешения на ежедневные посещения. Причём каждый раз я носил с собой паспорт с отметкой о регистрации брака. Но и это не помогало: ровно в 11 часов вечера у Раисы в комнате раздавался пронзительный телефонный звонок дежурной по этажу: «У вас посторонний»».

И ещё такая деталь. Летом 53-го, перед свадьбой, они расстались с Михаилом Сергеевичем на три месяца. К каникулам присоединилась его учебная следственно-прокурорская практика. Проходил он её у себя в Красногвардейском районе. Тогда район назывался Молотовским. Жили они эти месяцы ожиданием писем друг от друга…

Г. Горлов:

— С Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной первый раз встретились в день их приезда в Привольное после свадьбы в Москве. Сергей Андреевич, отпросившийся с пленума райкома по такому случаю, выехал в столицу, а через день уже был дома с молодыми и пригласил нас, членов бюро, к себе. Вот тогда я и увидел молодую чету.

М. Горбачёв:

«Летом 1954 года мы с Раисой приехали на Ставрополье. Мне казалось, что родители мой выбор примут с восторгом. Но у родителей (как я это понял потом, став отцом) существуют всегда свои представления о «выборе». Отец отнёсся к Раисе с любовью, кстати, как и бабушка Василиса, мать — настороженно, ревниво. Иными словами, «сентиментального путешествия» явно не получилось».

Следственная практика

В. Болдин:

— Своей будущей профессией Миша восхищался сравнительно недолго. Проходя практику в прокуратуре родного района, носившего в ту пору имя В.М. Молотова, Горбачёв столкнулся с серыми буднями следственного работника, участвуя в допросах мелких нарушителей законов, составляя протоколы, оформляя различные дела. Это несколько поумерило пыл и помогло понять, что прямой путь — не самый ближний к цели.

Но значимость своей должности он всё ещё ощущал зримо. А потому писал нежные письма любимой почему-то на бланках районной прокуратуры. Так что отношения с Раисой Максимовной были поставлены с самого начала на прочную правовую основу.

Кстати, желая проиллюстрировать теплоту чувств супруга, Раиса Максимовна решила обнародовать этот исторический документ, попросив снять с него ксерокопии.

Я тогда посоветовал закрыть штамп, свидетельствующий об «использовании государственной собственности в личных целях», полагая, что даже начинающему юристу было ясно, что так делать во всяком случае некорректно.

По существовавшим в ту пору законам это грозило крупными неприятностями, а сегодня выглядит смешно. Но то ли Раиса Максимовна не поняла иронии, то ли сочла, что за давностью совершённого Михаил Сергеевич наказания уже не понесёт, но она отвергла моё предложение, полагая, наверное, что из песни слова не выбросишь. Так эти штампы молотовской прокуратуры на письме будущего юриста Горбачёва и красуются в книге Раисы Максимовны, написанной Георгием Пряхиным и носящей загадочное название «Я надеюсь…». На что надеялась Раиса Максимовна в период выхода произведения летом 1991 года, сказать трудно.

Из писем практиканта Молотовской районной прокуратуры Ставропольского края М.С. Горбачёва супруге Раисе в Москву.

Отправляя письмо в столицу на официальном бланке, практикант добросовестно заполнил штамп прокуратуры, аккуратно, как учили, выведя число — 20 июня 1953 года.

«…Как угнетает меня здешняя обстановка. И это особенно остро чувствую всякий раз, когда получаю письмо от тебя. Оно приносит столько хорошего, дорогого, близкого, понятного. И тем более сильнее чувствуешь отвратительность окружающего… Особенно — быта районной верхушки. Условности, субординация, предопределённость всякого исхода, чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника — ничего выдающегося, кроме живота. А какой апломб, самоуверенность, снисходительно-покровительственный тон! Пренебрежение к науке. Отсюда — издевательское отношение к молодым специалистам. Недавно прочитал в газете заметку зоотехника Мовсисяна, окончившего Ставропольский сельскохозяйственный институт. Просто обидно. Видишь в этом зоотехнике свою судьбу. Человек приехал с большими планами, с душой взялся за работу и уже скоро почувствовал, что всё это и всем абсолютно безразлично. Все издевательски посмеиваются. Такая косность и консерватизм…»

«Я беседовал со многими молодыми специалистами. Все очень недовольны. У меня по-прежнему много, очень много работы. Обычно допоздна сижу. Ночью оформляю «дневник» — короткие заметки. Потом он будет подписываться прокурором… Ещё нигде здесь не был. Но, правда, негде и быть: скука. Если бы не работа…»

«Ты спрашивала о строительстве дома… Я, правда, не могу назвать это домом. Эго обыкновенная хата. Сейчас она уже покрыта черепицей, вставлены окна. В общем, пригодна для жилья. Вся беда в том, что до сих пор никак не достанем леса для полов… Были уже даже в Сталинграде. Но всё впустую. Облицовка стен произведена. Позже будет и побелка. Пока же мы ещё на квартире, что имеет своим последствием ряд неудобств. Маме особенно надоело.

Да, Раечка, я тебе не писал. У нас агрегат почти на сто процентов состоит из Горбачёвых. Комбайнёр — папа, Горбачёв, штурвальный — я, тракторист — Горбачёв Семён Григорьевич. На соломокопнителе одна девушка — Горбачёва Анна Михайловна. Отвозит зерно от комбайна на машине Горбачёв Василий Алексеевич. Так уже и говорят: «Горбачёвы поехали». Папа, Семён и Василий — по отцам двоюродные братья… Я должен закончить письмо… Посылаю горячий привет из сферы производства в сферу интеллекта».

Между тем учёба молодых супругов в университете близилась к концу. На последнем курсе Михаил проходил практику в Москворецком районном народном суде и Киевском райисполкоме Москвы. Пожалуй, наиболее интересным для него было знакомство с деятельностью Киевского райсовета и его исполкома. Там собрал часть материалов для написания дипломной работы на тему: «Участие масс в управлении государством на примере местных Советов». Дипломную работу он подготовил в срок. Защита прошла успешно. Оценка — «отлично». Впереди было распределение на работу.

В. Болдин:

— Это было время низвержения Л.П. Берии, краха существовавшей в ту пору всей правоохранительной системы. Страна нуждалась в незапятнанных свежих силах в госбезопасности, Министерстве внутренних дел, прокуратуре. Перспективы у выпускников открылись огромные. Правда, на работу в МГБ Мишу в ту суровую пору вряд ли бы взяли. Он находился на оккупированной территории, имел репрессированных родственников.


В те годы пребывание на оккупированной территории было большой помехой в продвижении по службе. Когда одного из заместителей заведующего отделом ЦК КПСС уже в 1986 году обвинили в том, что его отец в годы войны якшался с немцами, Горбачёв распорядился немедленно убрать его из аппарата ЦК. И этого работника перевели на иную работу, несмотря на то, что генсек в течение многих лет лично знал его, пользовался его помощью. Узнав о несправедливом решении, Валерий Иванович Болдин и Анатолий Павлович Лущиков, помощник генсека по вопросам сельского хозяйства, пришли к Горбачёву с просьбой отменить несправедливое решение. Они многие годы знали этого товарища и говорили Горбачёву, что обвинение не доказано, что сам сотрудник ЦК был в 10-ти — 12-летнем возрасте и не может нести ответственности за действия родственников. Но Горбачёв был непреклонен. В течение года Болдин ещё несколько раз бесплодно обращался к генсеку, звонил руководству КГБ, чтобы проверили факты. В конце концов выяснилось, что отец этого сотрудника был оставлен для подпольной работы в тылу и действовал, как мог, для нашей победы. Но люди, давшие ему задание, погибли или уже умерли, и правду пришлось добывать, роясь в архивах, доступ в которые был непрост. Результаты проверки Валерий Иванович доложил Горбачёву и внёс предложение восстановить человека в прежней должности. Но генсек уже, как говорится, «закусил удила»:

— Ты кончай мне руки выкручивать. Решение принято. Он в новой должности, и не вижу причин возвращаться к старому делу.

Только приход в ЦК КПСС В.П. Никонова, члена Политбюро, разрешил эту проблему. Не знакомый с тонкостями политеса, Виктор Петрович узнал подробности дела и утвердил снова на работе в ЦК оклеветанного человека, которого тоже знал многие годы, с чем молча вынужден был согласиться Горбачёв. Так что Горбачёв хорошо разбирался, что значит иметь под подозрением родственников и жить на оккупированной территории.

— Наверное, и тогда, — уверяет В. Болдин, — в середине 50-х годов, он, поближе познакомившись со столичными и государственными порядками, понял, что с его биографией особой перспективы на стезе правоохранительного дела ему не видать. Его не востребовали в органы госбезопасности, зато как коммуниста и отличника рекомендовали для работы в Генеральной прокуратуре СССР, где в ту пору шла массовая замена скомпрометировавших себя в сталинский период работников. Но и здесь неудача постигла его, возможно, по тем же причинам. В Генеральной прокуратуре места для него не нашлось. Неудача оставила на сердце Горбачёва довольно внушительную ссадину, ибо слишком часто он даже в качестве генсека возвращался к этой, на первый взгляд, малозначащей истории. И однажды сказал, что где-то в середине 70-х годов его прочили в генеральные прокуроры СССР, но он будто бы отказался.

М. Горбачёв:

«Пять лет учёбы прошли. Для выпускников наступали самые беспокойные дни — распределение на работу. Исход его, по существу, мог определить весь дальнейший жизненный путь.

У Раисы Максимовны всё это было позади. Окончив университет на год раньше, она поступила в аспирантуру, сдала кандидатские экзамены, работала над диссертацией, и будущее сулило ей научную карьеру в столице.

Мне тоже сделали предложение — пойти в аспирантуру по кафедре колхозного права, но принять я его не мог по принципиальным соображениям. С так называемым «колхозным правом» мои отношения были выяснены до конца. Я счёл эту дисциплину абсолютно ненаучной.

Впрочем, за будущее не волновался. Как секретарь комсомольской организации я входил в состав комиссии по распределению и знал, что судьба моя уже решена. В числе других 12 выпускников (11 из них были фронтовиками) меня направляли в Прокуратуру СССР.

30 июня сдал последний экзамен. Вернувшись в общежитие, обнаружил в почтовом ящике официальное письмо, приглашавшее меня на место будущей службы — в Прокуратуру СССР. Ехал я туда в приподнятом настроении. Ожидал разговора о моих новых обязанностях, формулировал свои предложения. Но когда, возбужденный и улыбающийся, переступил порог кабинета, указанного в письме, я услышал от сидевшего там чиновника лишь сухое, казённое уведомление: «Использовать вас для работы в органах Прокуратуры СССР не представляется возможным».

Оказалось, правительство приняло закрытое постановление, категорически запрещавшее привлекать к деятельности центральных органов правосудия выпускников юридических вузов. Объяснялось это тем, что среди многих причин разгула массовых репрессий в 30-е годы была якобы и такая: слишком много «зелёной» молодёжи, не имевшей ни профессионального, ни жизненного опыта, вершило тогда судьбы людей. И именно я, выросший в семье, подвергавшейся репрессиям, стал, как это ни парадоксально звучит, невольной жертвой «борьбы за восстановление социалистической законности»».

Прокуратура не доверила ему работу в своём центральном аппарате, а КПСС — доверила! Ну разве не парадокс?

М. Горбачёв:

«Это был удар по всем моим планам. Они рухнули в течение одной минуты. Конечно, я мог бы отыскать какое-то тёплое местечко в самом университете, чтобы зацепиться за Москву. И друзья уже перебирали варианты. Но не было у меня такого желания.

Мне предлагали работу в прокуратуре Томска, Благовещенска, потом в республиканской прокуратуре Таджикистана, наконец, должность помощника прокурора города с предоставлением жилья в Ступине, совсем недалеко от столицы. Размышляли мы с Раисой Максимовной над этими предложениями недолго. Зачем ехать в незнакомые места, искать счастья в чужих краях?

Решение было принято. И вот в официальном направлении, где значилось: «в распоряжение Прокуратуры СССР», вычеркнули «СССР» и поверх строки дописали — «Ставропольского края»».

В. Болдин:

— Юному юристу предстояло возвращаться в родные места. Да и в этом ему повезло, так как выпускники вузов в ту пору направлялись в восточные районы страны, нередко туда, где ещё строились города, обживались целинные земли. Как коммунисту, комсомольскому вожаку ему, конечно, больше бы подходил какой-то отдалённый район страны. Но, видимо, уже тогда Бог был на стороне Михаила, и вместо Красноярского или Целинного краев он оказался на Ставрополье.

Приехав на родину, Михаил обнаружил, что и здесь его особенно не ждали, приличной должности в краевом центре не подготовили, а на периферию ехать и закапывать свой талант и большие разносторонние знания смысла не имело.

Дружба с Млынаржем

Многие исследователи биографии М.С. Горбачёва отмечали, что Московский университет дал ему нечто большее, чем юридические знания, — здесь он опробовал силы как политический боец молодёжного движения, и эта возможность лидировать среди студентов, конечно же, была заманчивой, удовлетворяла те тщеславие и амбиции, которые у него, как у немалой части молодых, были весьма сильны. Именно в университете он познакомился со многими способными людьми, чьи идеи в последние годы овладели умами общественности. Там, кстати, он сдружился со своим однокашником Зденеком Млынаржем, в последующие годы одним из руководителей Компартии Чехословакии, а после 1968 года диссидентом и эмигрантом. Зденек гостил у него в Ставрополье, что по тем временам требовало мужества от Горбачёва, пригласившего иностранца. Это была довольно прочная дружба, и о ней Горбачёв вспоминал всегда с неподдельной теплотой. Особенно часто он говорил о днях смерти Сталина, потрясшей в ту пору не только нашу страну, но и братские страны социализма.

— Что же теперь со всеми нами будет, Мишка? — спрашивал Млынарж. — Ведь пропадём.

Впрочем, пропасть им не пришлось, хотя пути и взгляды на социализм временно разошлись. Прежняя дружба сменилась похолоданием в период «Пражской весны», поставившей их по разные стороны баррикад. Горбачёв по-прежнему отстаивал верность традиционной коммунистической модели, Млынарж перспективу видел в другом и покинул Чехословакию, но открытого разрыва между ними не было.

После восхождения Горбачёва на пост генсека 3. Млынарж опубликовал в одной из итальянских газет статью о новом лидере советской компартии. Горбачёв хранил эту газету. Однажды, достав её, он заговорил о Млынарже, вскользь бросив, что они дружили. Горбачёв ещё раз пробежал перевод статьи и сказал, что ничего плохого в ней о нём нет. Вскоре дружба возобновилась, Млынарж нередко бывал у Горбачёва, давал советы, в том числе и такие, что нельзя быстро ломать сложившиеся структуры. Трудно сегодня говорить, какое влияние оказал этот человек на Горбачёва за все годы их знакомства. Но то, что это влияние было, несомненно.

Р.М. Горбачёва:

— Зденек Млынарж — однокурсник Михаила Сергеевича. Он тоже наш друг. Он чех. В июле пятьдесят пятого в честь окончания университета подарил моему мужу свою фотографию и дипломную работу на тему «Общий надзор прокуратуры и методы его осуществления». Подарок с надписью: «Мишке, хорошему другу, на память о том, что мы юристы широкого профиля».

Со Зденеком мы встретились вновь в 1967 году. Он приезжал на Ставрополье. Накануне всех событий. И мы встречались с ним. А потом встретились со Зденеком и его супругой уже в 90-м.

Соавтор и составитель диалогов с Раисой Максимовной, вошедших в её книгу «Я надеюсь…», писатель Георгий Пряхин уточнил:

— А в промежутке не было встреч?

— У Михаила Сергеевича в последнее время были, но официальные. Личных не было. Встретились в 90-м. А недавно Зденек прислал письмо в связи с присуждением Михаилу Сергеевичу Нобелевской премии мира. Я зачитаю вам его: «Дорогой Миша! На этот раз, наверное, нам не удастся встретиться. И поэтому я решил коротко написать тебе. Ты знаешь, что я не формалист, но всё-таки хочу от себя и от Ирэны выразить тебе самые сердечные благопожелания в связи с получением Нобелевской премии мира. Ты заслужил это и сделал тем самым для наших общих жизненных убеждений больше, чем можно ожидать от одной человеческой жизни. Искренне твой Зденек.

P. S.: Если тебе что-либо нужно от меня, я всегда готов… Много у меня теперь опасений, но я знаю, что без этого нельзя, и я стою на той же стороне, что и ты».


Не обошёл тему дружбы с Млынаржем и М. Горбачёв: «В начале лета 1967 года (в бытность первым секретарём Ставропольского горкома партии. — Н.3.) я встретился со Зденеком Млынаржем, давним своим другом и сокурсником по МГУ. Он работал тогда в Институте государства и права Чехословацкой Академии наук и приезжал в Москву в связи с подготовкой предложений о проведении политической реформы. В столичных академических кругах его выступление встретили более чем прохладно. Затем он побывал в Грузии, а оттуда на несколько дней заехал погостить в Ставрополь.

Мы жили в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже. Это была первая в нашей семейной жизни отдельная квартира, и нам она нравилась. Зденек же весьма скептически осмотрел наше жилище. Видимо, по чехословацким меркам для первого секретаря горкома партии она выглядела весьма скромной.

Зденек расспрашивал о положении в Союзе, в крае, о нашей жизни. Многое он поведал нам о процессах, происходящих в Чехословакии, падении авторитета Новотного. Я почувствовал, что Чехословакия стоит на пороге крупных событий.

Прошло полгода, и из газет я узнал, что Млынарж перешёл на работу в аппарат ЦК КПЧ, стал одним из авторов известной «Программы действий КПЧ», а затем активным деятелем «Пражской весны». Я написал ему письмо, но ответа не получил. По намёкам начальника краевого управления КГБ, входившего в состав бюро крайкома партии, мне стало ясно, что письмо моё пошло совсем по другому адресу».

В августе 1968 года, когда советские войска были введены в Чехословакию, первый секретарь крайкома Л.Н. Ефремов отсутствовал в Ставрополе. Заседания бюро крайкома проходили под председательством второго секретаря М.С. Горбачёва. Бюро приняло резолюцию, одобрявшую «решительные и своевременные меры по защите завоеваний социализма в ЧССР».

Оказывается, эта акция вызвала много сомнений у второго секретаря Ставропольского крайкома Горбачёва. В 1995 году он поведал, как в провинциальной глуши терзался, переживая за чехословацкий народ.

Глава 3

Девушка Рая

В. Болдин:

— Трудно сказать, как бы сложилось будущее Михаила Сергеевича, если бы в его жизни не появилась Раиса Максимовна. Может показаться удивительным, но позиция, характер жены сыграли определяющую роль в судьбе Горбачёва и, полагаю, в значительной мере в судьбе партии, всей страны.

Раиса Максимовна — человек с твёрдым, жёстким и властным характером — умела подчинять своей воле других, добиваться желаемого всеми силами и средствами. Она быстро стала первой дамой страны, во всяком случае, значительно быстрее, чем М.С. Горбачёв по-настоящему почувствовал себя лидером партии и государства. Не стесняясь, звонила и давала поручения помощникам генсека и некоторым членам руководства страны, особенно тем, кого знала. Как полновластная хозяйка, Раиса Максимовна немедля взяла на себя функции лидера и организатора созвездия супруг руководителей партии. Заняла руководящий пост в союзном Фонде культуры, а по существу, была его лидером. По её поручениям во многих структурах и органах культуры, массовой информации устанавливались правительственные телефоны. Связью на уровне генсека была оборудована и её машина, машины сопровождения охраны КГБ.

Отец

Весной 1929 года 22-летний юноша Максим Титаренко из города Чернигова отправился на заработки в Сибирь — прокладывать железную дорогу на Алтае. Он и подумать не мог, что его женой станет деревенская безграмотная девушка из таёжной деревни. Это была любовь с первого взгляда. Саше в ту пору стукнуло шестнадцать лет. С восьми лет она пахала землю наравне со старшими братьями, а по ночам ткала. В девятнадцать лет Александра в городе Рубцовске Алтайского края родила первого ребёнка. Девочку по имени Раиса.

Р.М. Горбачёва:

— Отец мой 1907 года рождения, украинец. Он всю жизнь проработал в системе железнодорожного транспорта. В автобиографиях я всегда писала: отец — служащий-железнодорожник. Беспартийный. Да-да, беспартийный. Вера в партию пришла к моему отцу вместе с Михаилом Сергеевичем — моим мужем. Несмотря на разницу в возрасте, он стал для него коммунистом, олицетворяющим правду и справедливость.

В Сибирь отец приехал весной 1929 года. Сам он из Чернигова, а весной 29-го приехал в Сибирь. Приехал на строительство железной дороги. Первой железной дорогой, которую отец строил, была дорога Рубцовск — Риддер на Алтае. Его родители — отец, Андрей Филиппович, и мама, Мария Максимовна, бросили в селе землю и перебрались на жительство в город — Чернигов. Бросили, оставили землю, потому что не могли прокормиться с неё. А отец мой в поисках работы приехал с товарищами в Западно-Сибирскую область — так она тогда называлась. Сейчас это Алтайский край. Приехал на строительство железной дороги. Строительство этой дороги проходило через село, где родилась моя мама: Веселоярск.

В одном из интервью Михаил Сергеевич сказал обо мне, что я родом из Сибири, с Алтайского края, из Рубцовска. И там проявили интерес ко мне, к моей маме. Меня трогает этот доброжелательный интерес. Так вот, здесь, в Веселоярске, и сошлись судьбы моих родителей. Вёл-вёл отец дорогу и привёл — прямо к свадьбе.


Отца Раисы Максимовны мобилизовали на фронт, но он туда не попал, вернулся в военной форме домой: железнодорожный транспорт был переведён на военное положение. Требовалось спешно строить новые железные дороги — для того же фронта. Из семьи Титаренко воевали брат матери Раисы Максимовны и мамина сестра: она была военврачом.

Р.М. Горбачёва вспоминала, что своих родителей она никогда не называла «отец и мать». Только «мама и папа». «Батюшка и матушка» — тоже не называла, не было принято. «Папа и мама». И — на «вы». Не припомнит случая, чтоб родители были по вызову в школе. И домашние задания они никогда не проверяли. Только отец иногда рассказывал, как учился сам. Он был человек грамотный. Рассказывал, что были годы «новаторских школьных реформ», когда из класса в класс учеников переводили голосованием. «Итоги» голосования на классных собраниях утверждали учителя. А уроки школьники отвечали только по желанию. «И вот высокий результат такой системы», — заканчивал он рассказы, весело тыча себя пальцем в грудь.

Отец редко бывал с детьми, очень редко. В те годы работали без выходных, без отпусков. Отец всегда «компенсировал» отпуск. Было такое выражение: компенсация за неиспользованный отпуск. Он никогда и не ходил в отпуск, а просто получал дополнительные деньги и продолжал работать круглый год. И так — год за годом.

Отец, очень любивший всех своих детей, всё-таки всю жизнь был особо привязан к ней. К своему первенцу. И очень гордился ею. Последние месяцы своей жизни, находясь в больнице, здесь, в Москве, говорил ей, что почему-то всё время вспоминает свою мать и её, её — маленькую. «Я ведь знал, чувствовал, что именно ты будешь спасать мою жизнь», — говорил он ей в больнице. К сожалению, надолго спасти его не удалось. У него была сложная операция. В 1986 году отца не стало.

Кем же он был? Раиса Максимовна ни разу не назвала его должность. О ней можно судить по её следующим словам, произнесённым во время рассказа о детстве: «В то время гостиниц в небольших городках, посёлках не было. И приезжие останавливались у знакомых. И у моих родителей таким частым постояльцем был один из сослуживцев отца».

Максима Андреевича Титаренко похоронили в Краснодаре, где он жил последние годы после выхода на пенсию.


Ноябрь 1999 года. Вопрос Людмиле Максимовне Титаренко, младшей сестре Раисы Максимовны:

— Ваш отец всю жизнь был беспартийным, не убедил ли его зять вступить в партию?

— В партию отец не вступил, но вера в неё к нему пришла. Хотя папа был иронично настроен к советской власти.


А что думает М. Горбачёв про своего тестя? После окончания университета, собираясь переезжать в Ставрополь, они решили навестить родителей Раисы Максимовны.

М. Горбачёв:

«Надо было «замаливать грехи». Встретили нас соответственно: не то чтобы недоброжелательно, но обиды своей не скрывали — ведь мы сообщили им о нашей женитьбе лишь постфактум. Сегодня, как отец, я это вполне понимаю. А тут мы добавили и новую весть — московская аспирантура дочери срывается, я увожу её в неизвестность, в какую-то ставропольскую «дыру».

С младшим поколением семьи, братом и сестрой Раисы Максимовны — Женей и Людой, которая как раз окончила 10-й класс, всё было в порядке, сразу же возникла взаимная симпатия. С родителями было сложнее. Отец держал себя более спокойно, а вот с матерью, Александрой Петровной, сначала не получалось. Это у нас потом сложились добрые и сердечные отношения. Особенно подружились наши отцы — Максим Андреевич и Сергей Андреевич».

Неславянское имя

Р.М. Горбачёва:

— Я была первым ребёнком в семье. По православной традиции меня крестили. Не в церкви — какая уж там церковь в 1932 году, в самый разгар борьбы с ними, церквами, — а на квартире у священника. Правда, имя выбрали не из святцев. Вы же знаете традицию: раньше священник предлагал имя, отыскивая в святцах. А моё имя выбирали уже сами родители. Отец выбрал. Известно, как много у нас красивых народных, славянских, русских имён. А тогда уже появились и новые имена. Новые имена нового времени. Среди моих сверстниц много Октябрин, Владилен. Стали появляться и имена новой интеллигентской волны — Нелли, Жанна, Алла. А отец назвал меня Раисой. Раечка. Он мне потом объяснил, что для него оно означало «рай». Райское яблочко.


Действительно, она была изящная, миниатюрная девушка ростом 157 сантиметров.

«Дед наш сильно пил. И прадед тоже…»

Людмила Максимовна Титаренко, младшая сестра Раисы Максимовны, 1999 год:

— Наш младший брат Евгений много пил и много месяцев проводил в больнице. Мама считала, что это наследственность. Дед наш сильно пил, прадед тоже…

Р.М. Горбачёва, запись 1990 года:

— Родители матери Пётр Степанович и Анастасия Васильевна — тоже потомственные крестьяне. Легко ли им жилось? «Не верь, — говорит мне сейчас мама. — Не верь, что процветали крестьяне в прошлом! Тяжкий, беспросветный труд. Земля, скотина, скудная еда. А бедная твоя бабушка!» — восклицает всякий раз моя мама, Александра Петровна. Каторга у неё была, а не жизнь! Каторга! Пахала, сеяла, стирала, шестерых детей кормила. И всю жизнь молчала.

Мамина сестра — Вера — умерла в шестнадцать лет. Почему? Точно никто не знает. Лечения ведь никакого не было. Старший брат — Александр — умер в двадцать шесть. Почему? Тоже не знают.

Землю родителям дал Ленин — так всегда говорит моя мама. Раньше у них своей земли не было. Сказали, вспоминает мама, бери, сколько хочешь, сколько можешь обрабатывать. Но в начале 30-х годов семья деда была раскулачена, лишилась земли и дома, стала жить временными заработками. А затем деда, говорит мама, обвинили в троцкизме, арестовали, и он бесследно исчез.

Да-да, не удивляйтесь. Мама до сих пор не знает, кто такой Троцкий, а дед и тем паче не знал. И вообще до сегодняшнего дня мать не может понять, в чём провинился её отец. Наша общая трагедия — все мы её пережили. Почему я и сегодня так боюсь призывов, раздающихся с разных сторон, «искать виновных». Ведь это — новый кровавый круг!

Бабушка умерла от горя и голода как жена «врага народа». И оставшиеся четверо детей были брошены на произвол судьбы. А вообще дед, Пётр Степанович, учил своих сыновей. Старшего, Александра, умершего в 26 лет, выучил на экономиста. Учил и младшего, Ивана. Образованию дочерей по российской традиции особого внимания не уделялось. В крестьянских семьях женщины почти сплошь были неграмотны.

Мать

Р.М. Горбачёва, запись начала 1991 года:

— Моя мама с восьми лет пахала, ткала. Уже будучи замужем, окончила ликбез. Помогла своей младшей сестре получить фармацевтическое образование. Мама у меня — человек природного, острого, одарённого ума. Отсутствие образования всю жизнь считает трагедией в своей судьбе. А главной целью своей жизни видела — дать настоящее образование собственным детям. И действительно всем детям дала хорошее образование.

Мама не работала на производстве, была домохозяйкой. Бесконечные переезды семьи вслед за отцом-железнодорожником, хлопоты, связанные с этим, случайно доставшиеся квартиры — каких «гнёзд» у нас только не было: и бараки, и щитовые сборные домики… Хотя нет, был и прекрасный, большой деревянный дом на Урале. Он достался нашей семье в годы войны — я уж и не помню, какой оказией. А какое-то время была и «квартира» в помещении бывшего монастыря. Представляете? Война. Да и после семья по-прежнему жила, как живут перелётные птицы. Только через 40 лет работы отец и мать получили, причём с большим трудом, постоянное жильё.

Мама была домохозяйкой ещё и потому, что к двадцати пяти годам уже имела троих детей. Но я не помню с детства и по сегодняшний день, чтобы мама не была чем-то занята. Чтобы сидела, как говорят, на лавочке. Всю жизнь, всю жизнь шила, перешивала, штопала, вязала, варила, вышивала, чистила. Всё сама ремонтировала, убирала, работала в огороде, держала, когда можно, корову или козу, чтобы у детей было молоко. Так и сегодня, хотя уже в преклонных годах.

По характеру мама у нас строгая и требовательная. Помню сцену, когда провожали на фронт отца. Этот переполненный вокзал — а я действительно из детства так ярко, так остро помню именно вокзалы с их неповторимой горестной атмосферой — женщины, дети и слёзы. Многие женщины даже теряли сознание. И свою маму помню, застывшую от горя. Её слова: «Кто нас будет поднимать? Надо держаться!»

Л. Титаренко, 1999 год:

— Я была тогда совсем маленькая. Помню только, мама, куда бы мы ни переезжали, всегда возила с собой старенький буфет, который достался ей от бабушки. Мы были настолько бедны, что приобрести новую мебель было не по карману.

После смерти папы мама в 1988 году перебралась жить в Уфу, стала жить вместе со мной. Она была женщиной очень простой и скромной. Когда муж Раисы стал президентом, положения своего стеснялась. Во время перестройки, когда было сложно с продуктами и одеждой, ходила, как все старушки, в магазин с талонами, стояла в очередях, а вечерами любила посидеть на скамейке у дома с соседками. Она ни разу не воспользовалась прикреплённой к ней служебной машиной, ни разу не сходила в обкомовский буфет. Единственная привилегия, которую себе позволила, — обслуживание в спецполиклинике.

Когда знакомые спрашивали что-то о зяте, Александра Петровна была крайне скупа в высказываниях. Она ни за кого не просила. Даже в больнице, где она лежала перед смертью, никто так и не узнал, кто она такая.

Школьные годы

Раиса сменила много школ, всегда была «новенькая». Поэтому в её памяти не осталось ярких впечатлений о школьных годах.

Картинки её детства лишены цельности. Они как бы рваны. Возможно, одна из причин — бесконечная перемена мест.

Это, конечно, создавало определённые трудности. Каждый раз новые учителя, разный уровень преподавания, разные требования, другой школьный коллектив. И — в общем-то — неизбежный в подобных случаях повышенный интерес к новичку.

Впоследствии она так вспоминала школу своего детства:

— Это не современная школа, с её оборудованием, обстановкой. Она совсем другая. Школы были, повторяю, разные и всё же в главном — одинаковые. Грубо сколоченные парты, самодельные счётные палочки, самодельная азбука, а в годы войны и самодельные тетрадки, в основном из газетной бумаги. И даже самодельные чернила.

Да-да, из сажи… Учебник на четверых — пятерых. В годы войны — ежедневная миска жидкой похлёбки на обед. Вспоминаю всех нас, тогдашних детей, одетых в фуфаечки, телогреечки, в лучшем случае — в курточки и «пальто» из домотканой или бумажной материи. Был такой материал — саржа. Первое настоящее пальто получила в подарок от отца с матерью, когда была уже студенткой университета. С каракулевым воротничком, «бостоновое», как уверяет мама. Носила я его долго. Пальто помнит вся семья. Тогда отец по облигации выиграл тысячу рублей. И знакомые, рассказывает мама, помогли в сельпо купить его. Дефицит! Все помнят пальто — это была прямо веха в истории семьи. Даже подруги мои студенческие, и те вспоминают его. Ведь все мы приехали в университет кто в чём — кто в материнском пальто, кто в чьей-то куртке. Так было.

И всё-таки это была моя школа — тем, как и детство, она мне и дорога. Мои любимые преподаватели. Мои подруги. Репетировали в школьном хоре. Пели. Ставили спектакли на школьных сценах. В спектаклях вместе с нами играли учителя и директор школы. Сейчас такое уже почти невозможно. Люди и их отношения были естественнее, проще. Впрочем, может быть, мне так кажется?

Строили физкультурные пирамиды. Причём меня поднимали всегда на самый верх — наверное, как наиболее лёгкую. Маршировали. Собирали металлолом, макулатуру, озеленяли школьный двор, выпускали стенгазеты. Устраивали школьные вечера. Танцевали. И получали первые записочки, первые признания в любви.

Что ещё в памяти от школьных лет? Помогали семьям погибших. Торжественные клятвы давали друг другу: быть верными, быть всегда вместе, помогать, не скрывать ничего друг от друга. Скрепляли клятвы «честным пионерским», «честным комсомольским». И ещё смешивали капли крови, надрезая себе пальцы. Я это тоже помню.

Айрат Тизадулин, одноклассник Раисы по школе в Стерлитамаке (Башкирия), запись 1999 года:

— Многие из тех, кто заканчивал нашу Школу, переехали в другие города, кого-то уже в живых нет. Я хорошо помню Раю. Она была самой красивой в школе и чересчур активной девочкой. Она принимала участие в школьных спектаклях, пела в хоре. Помню, как-то мы давали друг другу детские клятвы, скрепляли их «честным пионерским» и «честным комсомольским». Так Рае это показалось ненадёжным. Она предложила надрезать пальцы и смешать капли крови. И что вы думаете? Все согласились.

Л. Титаренко, запись 1999 года:

— В 1944 году я пошла в свердловскую школу, проучилась там три класса. А потом мы переехали в Башкирию, в город Стерлитамак. Там сестра закончила десятилетку и поехала поступать в Москву.

Золотая медаль

Р.М. Горбачёва, запись начала 1991 года:

— Десятый класс я закончила в городе Стерлитамаке, в Башкирии. И, как сказано в аттестате зрелости, «за отличные успехи и примерное поведение награждена золотой медалью». Это давало, опять цитирую тогдашний аттестат, «право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР без вступительных экзаменов». То был второй год, когда вручали золотые медали. Вузом для себя выбрала Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова.

Шел 49-й год. А мне — семнадцать лет.


Её родители вскоре перекочевали из Башкирии в Донбасс, потом в Краснодарский край, где и осели, получив хорошую двухкомнатную квартиру.

На учёбу в столицу

Р.М. Горбачёва:

— Итак, 1949 год. Я еду в Москву. Учиться. Поездом. Вагоны переполненные. Полки все — и «плацкарта», и «сидячие», и багажные — «висячие» (третий этаж) — заняты. Это сейчас там, наверху, чемоданы. А тогда и наверху были люди. Какие полки! Люди едут и стоя — в проходах, тамбурах. Поезда ползут медленно, с долгими и частыми остановками. Не только наш — все поезда в стране были такими. Постельного белья нет, но его никто и не спрашивает. Вместо вагона-ресторана станционный бак с кипятком и привокзальный базар, куда все толпой выбегают во время остановок.

К поезду выносили продавать варёную картошку, молоко, яйца, буханки хлеба, самогон, водку, яблоки, колодезную воду — пять копеек за кружку. Солёные огурцы, ягоды. Правда, всё было очень дорого. Рассчитывать в дороге приходилось в основном на материнский узелок.


Это был второй послевоенный набор студенчества. Её поколение, поколение семнадцатилетних, пришло в университет со школьной скамьи. Но среди первокурсников было и много взрослых, тридцати- и даже тридцатипятилетних. «Стариков», как их тогда называли. Те, кто в годы войны по разным причинам прерывал учёбу: находился на оккупированной территории, работал где-то, партизанил, был эвакуирован или просто не мог раньше учиться. Но большинство «стариков» — это были демобилизованные фронтовики, так и не снявшие шинель, военную форму за все годы студенчества. Так и не переодевшиеся. И потому, что не во что особенно было переодеваться, и потому, что не торопились расставаться с фронтовой юностью и фронтовым братством. Это хорошо схвачено в «Тишине» Юрия Бондарева, в «Студентах» Юрия Трифонова, в других романах и повестях о той поре. Кое-кто из её сверстников, вспоминая их, «стариков», первым делом отмечал, что они водку пили — фронтовики. Пили, конечно. Но эти люди несли с собой в студенческую среду и нечто более значимое. Несли особое — прилежание, трудолюбие, ответственность и реализм жизни, человеческих отношений. Своего рода университет в университете.

Р.М. Горбачёва:

— Университет собрал нас из самых разных уголков страны. Русские, узбеки, украинцы, белорусы, казахи, азербайджанцы, евреи, армяне, латыши, киргизы, грузины, туркмены и все-все… Сколок самой страны.

Учились с нами и иностранцы. Албанцы, болгары, югославы, чехи… Они и жили в одних комнатах с нами. Немцы, испанцы, корейцы, китайцы, вьетнамцы…

Все мы были рядом. Занимались в одних и тех же библиотеках, в одних и тех же аудиториях. Сдавали экзамены, писали дипломные работы, ели в общих столовых. Дружили, женились, выходили замуж. Дух молодости, товарищества — это и был воздух университета.

Вот недавно не стало Мераба Мамардашвили. Он мой однокурсник. Грузин, ставший крупным авторитетом в мире философской науки. Женился на девушке из моей комнаты, с которой я несколько лет прожила вместе. Поэтому мы и были особенно близки. Мераб — один из постоянных гостей в нашей девичьей комнате. Их было несколько человек. Завсегдатаи нашей комнаты — мы к ним привыкли. Мераб женился на одной моей подруге, а социолог Юрий Левада — на другой.

Мы уже тогда уважали Мераба за его ум. Помню, как помогал он нам, девчонкам, «грызть» «Капитал». Я очень хорошо знала Мераба. Потом, правда, жизнь развела нас. У него была сложная судьба. Знаете ли вы, что Мераб до последних дней старался остудить разбушевавшиеся межнациональные страсти? Имел мужество встать на пути националистической круговерти. Я горжусь Мерабом.

На стромынке

Р.М. Горбачёва:

— Жили мы, конечно, очень скромно. Сегодня кому-то, может, даже кажется, что убого. Старые, старинные здания МГУ, в чьих аудиториях прошли наши с мужем годы учёбы, располагаются, как вы знаете, в центре города, на улице Герцена и Моховой. Студенческое же общежитие тогда находилось в Сокольническом районе, на Стромынке, на берегу Яузы. Огромное, четырёхэтажное, замкнутое прямоугольное здание с большим внутренним двором. Три верхних этажа занимали студенты и аспиранты, расселявшиеся по факультетам: филологи, историки, философы, физики, юристы, биологи и т.д. На первом этаже библиотека, читальный зал, студенческий клуб, больница, пошивочная мастерская, столовая, буфет. В угловом доме напротив общежития продмаг. Он и сегодня там. На другом берегу Яузы, в Преображенском или, как мы тогда называли, «на Преображенке» — рынок.

Наша Стромынка, Преображенская площадь, Преображенская набережная — всё это, по преданию, бывшая Преображенская слобода, вошедшая в историю Москвы. Построена Петром Первым. Говорили, что здание нашего студенческого общежития служило когда-то казармой петровскому Преображенскому полку. А позже, уже в годы советской власти, надстроили ещё два этажа. Ближайшая от общежития станция метро — «Сокольники». До неё три остановки на трамвае. Да, если мне память не изменяет, три. А ближайший кинотеатр — клуб Русакова. Здание, если вы когда-нибудь видели, очень необычной формы, в духе конструктивизма.

На первых курсах в каждой комнате студенческого общежития нас размещалось от восьми до четырнадцати человек. И только студенты-старшекурсники, аспиранты имели возможность селиться по четыре-шесть человек. Меблировка самая простая, почти монастырская: кровати, стол, стулья, тумбочки, этажерки, платяной шкаф. На этажах общие кухни и туалеты с умывальниками.

Скромен был тогда и наш гардероб, если наши «семисезонные» одежки вообще можно величать «гардеробом». Тут много можно рассказывать, очень много.

— Ничего страшного. Даже интересно, — подзуживает собеседник.


В этом месте я должен сделать небольшое отступление. Собеседником Раисы Максимовны был уже известный читателю Георгий Пряхин. Остаётся добавить, что он — её земляк, бывший сотрудник ставропольской краевой комсомольской газеты «Молодой ленинец». Ему несказанно повезло: в 1990 году сановная пара выбрала его в качестве соавтора диалогов с Раисой Максимовной. Конкуренция на эту роль была жуткая, но Георгий Владимирович выиграл-таки, как сегодня сказали бы, тендер. Диалоги вошли в книгу Раисы Максимовны, предназначенную для зарубежного читателя.

В то время мы с Пряхиным работали в одном подразделении ЦК КПСС. Это потом, в благодарность за хорошо выполненную работу, его переместили в престижное кресло референта Президента СССР. А тогда, после встреч с Раисой Максимовной, которые записывались на диктофон, он воспроизводил особо трогательные эпизоды. Мы обсуждали многие детали, советуясь, как эффектнее подать их.

О том, что эти диалоги шли нелегко, свидетельствует и бывший помощник М.С. Горбачёва В.И. Болдин. По его словам, Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич наперебой ругали Пряхина за наивность, политически узкий кругозор и необходимость всё за него переделывать. Можно представить, с каким трудом шла шлифовка и окончательная доводка диалогов. Впрочем, это не помешало высокопоставленным заказчикам отблагодарить исполнителя не только головокружительной должностью, которая, правда, в конце их правления не была уж столь умопомрачительной, но и весьма существенной частью причитавшегося Раисе Максимовне валютного гонорара, о чём сам Георгий Владимирович поведал на радостях в интервью еженедельнику «Московские новости». Сейчас Георгий Владимирович возглавляет созданное им ещё в 1991 году газетно-журнальное издательство «Воскресенье» — кстати, его название было придумано мною, и прославился тем, что в трудные для России времена издал полного А.С. Пушкина — повтор юбилейного издания 1937 года.

Однако вернёмся к рассказу Раисы Максимовны о её студенческих годах.


— Ну, вот хотя бы один факт, — продолжает она. — При тридцатиградусных московских морозах— а тогда зимы были более суровые, я помню, даже до сорока доходило, — мы, за редким исключением, не имели тёплой зимней обувки, тёплого белья, чулок, зимних головных уборов. А у многих даже и зимнего пальто не было.

Деньги экономили на всём. На питании. Помню, как трогательно, по-матерински пыталась накормить нас с моей подругой Ниной Лякишевой её тетя. (Нина осталась сиротой в годы войны и выросла в детском доме в Ташкенте.) Мы с Ниной изредка наезжали к ней в город Балашиху Московской области, и у тёти были, вероятно, более чем красноречивые основания считать, что приезжали мы преимущественно с одной целью: мало-мальски подкрепиться.

Экономили деньги на транспорте. Как? Да просто старались ездить бесплатно. И на трамвае, и в метро.

— И в метро?

— Да, у нас было очень много приёмов, как это сделать. Но сейчас не буду об этом рассказывать. Свои тайны! Увы, как ни экономили, а за десять дней до стипендии денег уже не было. Как там у поэта Николая Рубцова: «Стукну по карману — не звенит. Стукну по другому — не слыхать. Если только буду знаменит, То поеду в Ялту отдыхать». Сколько удивительных приключений случалось на этой почве! Но выход всё равно находили. Я и сейчас говорю Михаилу Сергеевичу: какой бы вы закон ни приняли, найдутся такие, что всё равно придумают, как его объехать! Ездили же мы сами на трамвае и в метро бесплатно!

Что касается метро, могу сообщить лишь одну наводящую деталь: тогда автоматов не было. Были билеты. Кондукторы сокольнического трамвая тоже поневоле принимали наши негласные требования. И когда утром многотысячная (не знаю точно — пять или шесть тысяч жило нас на Стромынке) студенческая толпа заполняла, забивала трамвай, билеты никто и не спрашивал. Только некоторые особо принципиальные кондукторы ворчали, другие же, большинство, не обращали внимания: смирились.

Мы покупали самые дешёвые билеты в театр. Билеты, на которых стоял штамп: «Галерка, неудобно». Галерка, галерка!.. Входя в театр, я до сих пор оглядываюсь на неё — именно с галерки слушала я первую в своей жизни оперу на сцене Большого театра — «Кармен» Бизе и впервые в своей жизни Четвёртую и Шестую симфонии Чайковского. С самого верхнего яруса смотрела первый в жизни балет — «Дон Кихот» Минкуса. И «Три сестры» Чехова во МХАТе…

— А на правительственную, «царскую» ложу не поглядывали?

— Да нет, пожалуй. Как-то не интересовала…

Учёба

Из диалогов Р.М. Горбачёвой с Г.В. Пряхиным:

— Мы были «трудящимися» студентами. Подрабатывали где и как могли. Разгрузка вагонов с овощами и углём в Химкинском речном порту, на московских станциях была обычным делом наших ребят. Конечно, с нами в группах учились и молодые люди, родители которых были сталинскими лауреатами, заслуженными и просто очень обеспеченными людьми. Москва — многослойна, как никакой другой город в стране. Эти молодые люди не жили в общежитии. У них были совсем другие условия. По-другому отдыхали, по-другому одевались. Но не помню, чтобы лично я или те, кто близко меня окружал, чувствовали себя от этого униженными, обделёнными. Нет. Скажу больше. Мы были счастливы. Счастливы своей молодостью, надеждой на будущее. Да уже тем, что — жили. Что учились в университете. Мы этим дорожили.

Нашими наставниками, преподавателями были ведущие учёные. Существовала и такая традиция. Не знаю, как сейчас, но надеюсь, и сейчас она сохраняется. С лекциями приглашали выступать крупнейших учёных страны. Авторов известных книг, учебников. Например, логику нам читал Асмус — автор учебников по логике и истории философии. Психологию читали Рубинштейн, Леонтьев, Лурье. Философские дисциплины вели Ойзерман, Нарский и другие. Мы были погружены в сам процесс познания, и он нас увлекал.

В университете преподавали те, чьи имена являлись гордостью отечественной науки. Да и среди наших сверстников было много яркой, одарённой молодёжи. Иногда студенческие группы на ⅔ состояли из юношей и девушек, окончивших школу с золотой или серебряной медалью. Послевоенная страна торопилась жить — сколько всего талантливого выплеснула она тогда из своих, казалось бы, совершенно обескровленных недр! Я думаю, не случайно из тех, кто заканчивал университет в те годы, сегодня немало академиков, докторов наук, профессоров, известных государственных и политических деятелей, журналистов, писателей, экономистов, филологов.

На факультетах активно работали научные студенческие общества — это тоже вносило свою интеллектуальную лепту в духовную атмосферу университета. Мы все были в научных кружках. Наши программы предусматривали изучение очень широкого круга дисциплин, предметов, специальной и общественной литературы. Сам объём изучаемых дисциплин, литературы был чрезвычайно велик. Библиотека и читальный зал — мы часами просиживали в них. На Стромынке, проснувшись утром, надо было сначала занять место в читальном зале, а потом уже делать какие-то свои ежедневные, необходимые дела. Занял, «застолбил» место, потом справился со всеми утренними хлопотами и возвращаешься опять в библиотеку — работать. На весь день. В комнатах мы учить, работать не могли. Уж очень много нас было. Корпели в читальных залах, в нашей университетской библиотеке, позже — в «Ленинке», когда уже стали старшекурсниками. Но много времени проводили и в библиотеке на Стромынке.

«Поиск истины» продолжался и на семинарах, лекциях и даже на собраниях. Помню, с каким ликованием на факультетском комсомольском собрании «открыли» закон отрицания отрицания, гегелевский закон диалектики, «не признанный» в работах Сталина. Студенческие собрания того времени! — они уже сами по себе были предтечами «оттепели». Скорлупа косности, молчания и тотального страха стала давать трещину — во всяком случае в студенческих аудиториях. Афоризм Рене Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую» — был нашим лозунгом.

Мы не обсуждали тогда проблем студенческого самоуправления. Но вопросы расселения в общежитии, поддержания порядка, организации досуга решались при самом активном участии самих студентов. Помню, как активно отстаивали права студенческой семьи! На университетской комсомольской конференции в сатирической газете был изображён ректор, наступивший сапогом на брачное свидетельство — ни больше ни меньше! Молодым людям некуда было приткнуться, а некоторые студенческие или аспирантские семьи уже имели детей. Нужен был свой угол. Извечная проблема. И сейчас она стоит. Но тогда была особенно острой.

Позднее, спустя годы, занимаясь научной и педагогической работой, читая лекции по философии, истории атеизма и религии, этике, я поняла, что система и методика нашего образования и в школе, и в институтах во многом закомплексована, догматизирована. И это, в частности, лишило меня в университете многих знаний из истории отечественной и мировой культуры. Мы зазубривали наизусть, скажем, выступление Сталина на XIX съезде партии, но весьма слабо изучали историю отечественной гуманитарной мысли. Соловьёв, Карамзин, Бердяев, Флоренский — только сейчас по-настоящему пришли к нам эти историки, философы, писатели. Слишком многое было схематичным, мёртвым. И это, конечно, лишило нас многих знаний. И ещё: лишило возможности настоящего знания иностранного языка. В университете мы учили немецкий и латынь. Но знание иностранного оказывалось потом практически невостребованным, ненужным. Я думаю, это общая беда моего поколения.

Никогда в жизни не завидовала, что на ком-то платье или украшения красивее, чем на мне. А вот людям, свободно владеющим иностранными языками, завидую по-настоящему. И до сих пор. Английский учила уже позже… Пыталась наверстать упущенное…


Выпускников МГУ распределяли по всей стране — сеять разумное, доброе, вечное. Иностранные языки изучались совсем в других вузах, выпускников которых готовили для работы за рубежом. Раиса Максимовна знала, куда поступала, зачем же обвинять всю систему образования? Понравился английский — переводись в языковый вуз.


А. Зиновьев (один из её бывших преподавателей, философ, многолетний советский писатель-эмигрант, в конце 90-х вернулся в Россию, подверг резкой критике итоги ельцинских реформ):

— Раиса была очень посредственной студенткой. Специализировалась она на кафедре так называемого научного коммунизма. Только самые глупые студенты специализировались в этой области. Кроме того, она была активисткой в комсомоле и в партии.

На Ленинских горах

Р.М. Горбачёва:

— В том же, 53-м году мы переехали в студенческое общежитие на Ленинских горах. Новый университетский ансамбль, строительство которого шло в 50-е и последующие годы, включал и учебные, административно-общественные помещения, и библиотеки, клубы, столовые, поликлинику, и современное, удивительно комфортабельное, как нам тогда казалось, общежитие студентов и аспирантов. Всё было необычно и здорово. Каждый имел теперь отдельную, пусть и крохотную, меблированную комнатку. Душ и туалет в блоке на два человека.

Переезд в новое здание университета совпал с годами завершения учебы в МГУ. Здесь пошёл уже другой этап нашей студенческой жизни. Теперь мы с Михаилом Сергеевичем всегда были вместе. Писали дипломные работы, готовились к сдаче государственных экзаменов. Много читали. Работали над «своим» немецким языком. Даже первоисточники с Михаилом Сергеевичем сами переводили. У меня была возможность вплотную наблюдать, как азартно, стремясь добраться до сути, до сердцевины, учился студент юридического факультета МГУ Горбачёв.

Серьёзно думали о будущем. Последние годы учёбы я много болела. Перенесённая на ногах ангина осложнилась ревматизмом. Врачи настоятельно советовали сменить климат. После окончания университета я была рекомендована в аспирантуру. Выдержала конкурс и поступила.

Первый роман

На первом курсе университета у Раисы случился роман с молодым человеком. Но через полгода они расстались. «Больше никогда не буду верить мужчинам, никому…» — зареклась она тогда.

Установить имя этого молодого человека пока не удалось ни одному её биографу. Если верить зарубежным источникам, это был сын генерала из Министерства обороны.

— У меня ведь до него (Горбачёва. — Н.3.) была первая любовь, — коснулась она запретной темы в одном из интервью в 1997 году. — Разочарование было такое, что я и сейчас вспоминать не хочу!

Сестра Людмила

Младшая сестра Раисы Максимовны закончила медицинский институт в Уфе. Врач-окулист. У неё взрослый сын, юрист, и внучка. Все живут в башкирской столице.

Для младшей сестры Раиса Максимовна выхлопотала в 1986 году квартиру в обкомовском доме. Большие комнаты, охраняемая стоянка, вместо консьержки — милиционер с кобурой. Младшая сестра удивительно похожа на старшую.

Людмила Максимовна Титаренко (Аюкасова), запись 1999 года:

— Внешнее сходство действительно сильное. Но по характеру мы полная противоположность друг другу. У Раи в крови стремление быть на виду. Она всегда была секретарём комсомольской организации, рано вступила в партию. Я же так и осталась беспартийной. Сестра участвовала во всех городских мероприятиях, а я их игнорировала. Она могла найти подход к любому человеку, я плохо схожусь с людьми. А ещё она была очень, даже слишком честолюбивая.

О своей первой встрече с Михаилом Сергеевичем, Л. Титаренко рассказала журналистке Ирине Бобровой так:

— Рая с Михаилом приехали в Башкирию, когда уже расписались. Мы обо всём узнали в последний момент. Я тогда только закончила 10-й класс. Родители его восприняли настороженно. А меня он сразу обаял. В первый день мы долго разговаривали, спать легли уже глубокой ночью. Утром, как всегда, мама проснулась очень рано, стала готовить еду, убираться. И тут из комнаты выходит Михаил Сергеевич и говорит: «Мама, чем вам помочь?» Кстати, он сразу наших родителей стал называть «мама» и «отец». Она тогда растерялась, не привыкла, чтобы мужчины ей помогали в домашнем хозяйстве. И так испуганно спрашивает: «А Рая где?» А он приставил палец к губам: «Тише-тише, Рая ещё спит». Этот случай сразу растопил мамино сердце. Так трогательно и заботливо относился он к сестре всю жизнь.

— Раиса Максимовна не предлагала вам переехать в Москву?

— Нет. Вот когда они жили в Ставрополе, всё время звала к себе. Но мой муж — башкир, он на уговоры не поддавался. Мы, конечно, часто друг к другу в гости ездили.

— Статус вашей сестры как-то влиял на вашу жизнь?

— Когда Горбачёв только стал президентом, все стали стремиться поближе познакомиться, звали постоянно в гости. Я сама никакими благами не пользовалась, хотя многие удивлялись, почему я до сих пор не в Москве, почему работаю в поликлинике. А мне нравилось, чем я занимаюсь. Для меня семья Горбачёвых — это одна семья, мы — другая.


Людмила тоже закончила школу с золотой медалью и поступила в Башкирский мединститут. Здесь она влюбилась. В Дамира Аюкасова, студента-«авиатора», который был среди сверстников незаурядной личностью, душой любой компании. Потом, в 60-е годы, он станет заслуженным изобретателем СССР. Кстати, электробритва «Агидель» с тремя лезвиями — его детище. В середине 80-х Дамир займёт пост начальника отдела по внедрению новой техники Уфимского приборостроительного объединения. А в сентябре 1999 года… погибнет нелепейшим образом.

В нетрезвом состоянии он упадёт с лестницы элитного обкомовского дома в то время, когда его супруга будет в Германии, возле умиравшей сестры. Людмила отдавала ей свой костный мозг. Для Р.М. Горбачёвой это был последний шанс на выздоровление.

Людмила всю жизнь проработала в уфимской поликлинике № 41 окулистом. Около 30 лет назад стала членом республиканской комиссии по призыву в армию. С тех пор большую часть времени проводит на призывном пункте и получает около 1000 рублей в месяц. Её сын Руслан закончил юрфак Башкирского университета. Несколько лет назад женился во второй раз. Во время первой свадьбы в стране благодаря мужу сестры был «сухой закон». Людмила забеспокоилась: ставить водку или не ставить? Руслан тогда проявил характер, сказал, что не даст дяде испортить праздник. Раисы Максимовны с Михаилом Сергеевичем на свадьбе не было.

Брат Евгений

Р.М. Горбачёва:

— Судьба брата сложилась по-другому. Брат — одарённый, талантливый человек. Но его дарованиям не суждено было сбыться. Его талант оказался невостребованным и погубленным. Брат пьёт и по много месяцев проводит в больнице. Его судьба — это драма матери и отца. Это моя постоянная боль, которую я ношу в сердце уже более тридцати лет. Я горько переживаю его трагедию, тем более что в детстве мы были очень близки, между нами всегда была особая душевная связь и привязанность. Тяжело и больно.

Людмила Максимовна:

— Евгений после школы поступил в Уфе в военное училище, но, когда столкнулся с дедовщиной, ушёл. Поступил в московский Литинститут, где познакомился со своей будущей женой. Потом переехал в Воронеж, там и живёт. После окончания института издал несколько книг для подростков. У него была неплохая семья — жена и дочь, но, когда стал совсем сильно пить, разошлись. Он был ещё несколько раз женат неофициальным браком. Сейчас полностью зависит от алкоголя. Мама считала, что это наследственность. Дед наш сильно пил, прадед тоже… Раиса пыталась вылечить его, но он категорически не соглашался, твердил: «Я не алкоголик»…


Жил в Воронеже, был членом Союза писателей РСФСР. Писал детские книжки. Соседка рассказывала: «Квартира двухкомнатная, жил бедно. Его несколько раз забирали. Не буянил вроде, шёл тихий. Под руки? Нет. Сам шёл. Врач идёт, и он рядом с ним. Как машина подъезжает, знаем уже — за ним. Он спокойный. Его проводят до машины — он садится, едет». Отвозили в «Орловку» — психбольницу в Хохольском районе Воронежской области.

Дочь Ирина

6 января 1957 года у Раисы Максимовны родилась дочь. Все радовались малышке и очень переживали. Дело в том, что после ревматического заболевания, перенесённого в студенческие годы, врачи запретили Раисе иметь детей. Но она считала, что без ребёнка семья будет неполноценной, и поэтому рискнула.

Ира ходила в детсад, в семь лет её отдали в обычную общеобразовательную школу. На каникулы девочка ездила к бабушке и дедушке — родителям Михаила Сергеевича — в село Привольное. Бабушка тайно от родителей окрестила внучку.

Дочь часто и много болела. Во втором классе Ира писала сочинение «За что я люблю маму». Оказалось, за то, что у неё «много книг», что «все студенты любят маму, потому что говорят маме «Здравствуйте!», и, главное, за то, что «мама не боится волков». Школу Ира закончила с золотой медалью. За все десять лет учёбы только одна четвёрка — по черчению.

В 1974 году она поступила в Ставропольский мединститут. Вышла замуж в 1978 году. 15 апреля сыграли свадьбу.

Свадебное путешествие молодожёны провели в поездке на теплоходе по Волге. Вернулись, полные впечатлений и счастливые, за день до юбилея родителей — серебряной свадьбы.

Ирина и Анатолий, как показалось Михаилу Сергеевичу, легче, чем он с Раисой Максимовной, расставались со Ставрополем. Москва их манила: по перешептываниям, нетерпеливым взглядам было видно, что мысленно они уже там, в столице.

В 1985 году она защитила диссертацию по медико-демографическим проблемам. Работала сначала ассистентом на кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения Второго мединститута, затем занялась научными исследованиями и перешла в лабораторию медико-демографических и социологических исследований.

Однажды у меня в кабинете на Старой площади зазвонил телефон правительственной связи.

— Николай Александрович?

— Да. Слушаю вас.

— Это Гусенков говорит. Есть минута выслушать?

— Конечно, Виктор Семёнович.

Виктор Семёнович Гусенков был референтом Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачёва. Но я-то знал, что Виктор Семёнович работал исключительно на супругу президента Раису Максимовну. Мне и прежде приходилось выполнять его некоторые, скажем так, деликатные поручения от имени венценосной супруги.

— Вы хорошо знаете главного редактора «Медицинской газеты»? — спросил Гусенков.

— Константина Вячеславовича Щеглова? Конечно. А в чём вопрос?

— Надо опубликовать у него в газете один конфиденциальный материал, — загадочно произнёс высокопоставленный собеседник.

— Нет вопросов, Виктор Семёнович. Где получить материал?

— У меня.

— К вам сейчас зайти?

— Да, я вас жду.

Через несколько минут я был у Гусенкова, благо территориально он располагался в здании ЦК на Старой площади. Виктор Семёнович передал мне несколько страничек напечатанного на машинке текста.

— Это интервью с дочерью и зятем Михаила Сергеевича. Знаете, по Москве ходит много разных слухов… Надо их опровергнуть…

— Опровергнем, Виктор Семёнович.

— Ну, желаю успеха. Спасибо.

Главред «Медицинской газеты» Константин Щеглов был немедленно приглашён ко мне и получил важное конфиденциальное поручение. Он выполнил его точно и в срок. В номере за 21 декабря 1990 года появилось интервью, подписанное псевдонимом «Андрей Семёнов». Щеглов был профессиональным редактором — он лишь попросил разрешения поставить рубрику «Только для читателей «МГ». Я разрешил.

Документ для уяснения

Если папа — президент…

«Не верьте слухам, пока их не стали опровергать», гласит одна из поговорок. Но перестройка, похоже, вносит коррективы в вековые истины. Во всяком случае, сейчас даже президенту приходится отвечать на вопросы депутатов, в основе которых нередко лежат сообщения «сарафанного радио» и бульварных листков.

Это было бы очень смешно где угодно, но только не в нашей стране, где от привычек «первого лица», его образа жизни и ближайшего окружения зависело слишком многое, где история — биография генсеков. Горбачёв разрушил этот обычай, но не в силах президента изменить стереотипы мышления. Он, его семья обречены на слухи, пересуды, домыслы — это их крест, своего рода плата за право быть известными.

Для того чтобы о тебе заговорили миллионы, как правило, нужно совершить нечто великое или скандальное. Супруги Ирина и Анатолий В. — исключение: просто она дочь Президента СССР, он — его зять.

— О вас говорят немало любопытного. Хочется узнать подробности от вас самих.

Анатолий:

— Насколько я знаю, сейчас вся Москва обсуждает наш «отъезд» то ли в Швейцарию, то ли в Австралию — география самая широкая.

— Ирина Михайловна, зачем вы «покинули» Родину?

— Это было ненадолго. Во Всемирной организации здравоохранения есть отдел хронических неинфекционных заболеваний. Он проводил международный семинар в Швейцарии. Был приглашён специалист лаборатории медицинской демографии, где я работаю. Коллеги решили послать меня. На целых шесть дней. В основном я работала там с утра до вечера, а в свободное время «знакомилась с заграницей».

Привезла массу научной литературы, компьютерных программ, впечатлений и тысячу франков — зарплату от ВОЗ. По существующему положению я не имела права их потратить и сдала в Министерство здравоохранения СССР.

— Что значит «знакомилась с заграницей»? Вы там были в первый раз?

— Увы, в первый. Если не считать поездку по линии «Спутника» в комсомольском возрасте.

— У вас есть дети?

— Две дочки. Ксения одиннадцати лет и Анастасия, ей три с половиной годика.

— Приходится ли обращаться за материальной помощью к родителям?

Ирина:

— Приходится. Но что же делать? У меня, старшего научного сотрудника и кандидата наук, месячный заработок доходит до 400 рублей.

Анатолий:

— У меня, доцента кафедры клинической хирургии, оклад 260 рублей. Хорошим подспорьем является дежурство ответственным по больнице и по экстренной сосудистой помощи. Несколько лет назад повысили зарплату врачам хирургических специальностей, а сотрудникам кафедр, которые занимаются тем же самым да ещё ведут педагогическую работу, оставили прежнюю. Но, откровенно говоря, меня эта работа больше привлекает из-за профессионального интереса и только потом из-за материального.

Ирина:

— Мы ходим в те же магазины, что и все люди, стоим в тех же очередях…

— Где выслушиваете самое разное по адресу родителей…

Анатолий:

— Часто и бредни. Их не надо опровергать до тех пор, пока они не носят оскорбительного характера. Впрочем, любые опровержения потом обрастают новыми сплетнями. В последнее время люди, с которыми дружу много лет, звонят по телефону, и я по интонации чувствую: звонят с одной целью — проверить, на месте я или нет, не в Лондоне или ещё где.

Поэтому я, честно говоря, не вижу смысла и в нашем интервью. Пройдёт неделя-другая, и пойдут новые «новости».

Ирина:

— Порой это забавляет, а порой появляется желание подать в суд за клевету. Бывает, спорю. Но всё зависит от ситуации. Коллеги, случается, пересказывают мне подробности из моей жизни. С юмором, конечно.

— Ирина Михайловна, у вас очень щекотливая ситуация: что ни сделай — всё объект для пересудов.

— Ну что же мне теперь не жить, не работать?!

— А над чем вы сейчас работаете?

— Основная цель нашей научной работы — анализ медико-демографической ситуации в стране, который должен стать основой эффективной социальной политики в области здоровья населения. Я главным образом изучаю проблемы смертности.

— Мрачная у вас тема.

— Нет, не мрачная. Смерть — это тоже проявление жизни.

— Такое отношение к жизни у вас, видимо, от матери-философа. А что вы унаследовали от отца?

— Трудно сказать коротко. Очень многое.

— У вас есть друзья? Вы часто приглашаете их к себе домой?

— Много друзей осталось в Ставрополе. Раньше мы часто переписывались, теперь реже — сказываются годы, семейные будни. А в Москве большинство наших друзей — медики, хирурги.

— Вам, вероятно, приходится быть очень разборчивой в выборе друзей?

— Я всегда разборчива в людях. Друзья должны быть близки духовно, быть опорой в жизни.

— Приходилось ли вам сталкиваться с людьми, которые пытались использовать знакомство с дочерью члена Политбюро, потом генсека, Президента для своих личных выгод?

— Конечно. Это, к сожалению, имеет место в нашей жизни. Но я не считаю себя вправе участвовать в подобных делах.

Анатолий:

— Мы стараемся максимально беречь родителей. Они реагируют буквально на всё. Нет, они не легкоранимые люди, просто не могут оставаться безучастными к чему бы то ни было.

— Ирина Михайловна, вы ярая сторонница идей своего отца?

— Безусловно. Может быть, это моё понимание дочернего долга.

— Анатолий Олегович, насколько можно судить по фольклору, отношения зятя и тёщи всегда были неоднозначными. Можете это опровергнуть?

— Я отношусь к Раисе Максимовне и Михаилу Сергеевичу как к родителям, они ко мне — как к сыну. Привязанность упрочилась с переездом в Москву, когда я стал реже видеться со своей семьёй.

В них обоих меня всегда поражает высокий культурный уровень. Это, естественно, налагает отпечаток на отношения в быту. И хотя в жизни всякое бывает, всё проходит мягко, без трений. У них отсутствует высокомерие, они доступны. Простые, нормальные люди.

Такие отношения сложились с самого начала.

— Кстати, как вы называете Президента и его жену: папа, мама или по имени-отчеству?

— По имени-отчеству.

— Положение детей Президента даёт вам какие-то привилегии?

Анатолий:

— Привилегию гордиться, что оказались близки к такому человеку. А из бытовых? Родители берут с собой отдыхать во время отпуска в Крым. Когда получается.

А вот дополнительную ответственность это накладывает — у людей, где-то в «подкорке», присутствует обывательский интерес. Исключение составляют разве что коллеги, с которыми работаем несколько лет. Хирургия, я считаю, проявляет людей в экстремальных ситуациях.

— Всех будущих «новостей» вашей биографии не избежать. Но расскажите коротко о своём прошлом.

Ирина:

— Родилась в 1957 году. Закончила с золотой медалью школу. Самую обычную среднюю школу. Поступила в медицинский институт в Ставрополе — не хотела расставаться с родителями. Там познакомилась с будущим мужем. В апреле 1978 года вышла замуж, а в декабре переехала вместе с семьёй в Москву. Доучивалась во 2-м МОЛГМИ, как и муж. С той лишь разницей, что отстала от него на год из-за рождения дочери. Работала ассистентом на кафедре. После рождения второй дочери перешла в лабораторию медицинской демографии. Докторскую диссертацию писать не намерена, так как полностью лишена честолюбия.

Анатолий:

— Я ровесник Ирины. Родился в Краснодарском крае, в маленьком районном городке. Мама — врач-невропатолог. Папа всю жизнь занимался нефтяной и тазовой разведкой. Он умер. Есть брат. После школы я поступил в институт. Уже десять лет работаю в московской городской клинической больнице № 1 имени Н.И. Пирогова. Хирург общего профиля, но специализируюсь на сосудистой патологии. Кандидат медицинских наук.

Необходимое послесловие.

Читатель, вероятно, будет раздражён: не указаны точное место работы Ирины, фамилия супругов, адрес. Это не «рука КГБ» или цензора, просто каждый имеет право на личную жизнь. А «ходоков» и просителей в жизни этой семейной пары предостаточно…

Зять Анатолий

Людмила Титаренко:

— В 1974 году Ирина познакомилась со своим будущим мужем — Анатолием Вирганским. При переезде в Москву Ира и Анатолий перевелись во Второй мединститут. Оба окончили его с «красным дипломом». Анатолий стал хирургом, а потом и кандидатом медицинских наук. Работал в Московской городской клинической больнице.

Р.М. Горбачёва:

— На первом курсе института Ирина познакомилась со своим будущим мужем Анатолием. Учились в одной группе. Мать Анатолия врач-невропатолог. Отец — высокий, красивый, инженер-геодезист, преданный своему делу человек. Но он рано умер — в возрасте 56 лет. У него был рак. Перед смертью очень страдал. Об этом и сейчас тяжело вспоминать. Дважды его оперировали в Москве — мы жили уже здесь.

В 1978 году Ирина и Анатолий поженились, и Анатолий вошёл в нашу семью. Когда меня спрашивают, сколько у нас детей, я отвечаю: четверо — Ирина, Анатолий, Ксения и Анастасия. Но вырастила я всё-таки одну дочь. Один ребёнок в семье. Говорят, что работающая женщина с двумя детьми — это уже многодетная мать. Нелегко совмещать профессиональные, общественные обязанности с семейными, с ролью матери и жены.

Людмила Титаренко, запись 1999 года:

— Не так давно они развелись. Раиса тяжело переживала трагедию дочери. Отношения между Ирой и Толей уже давно были не идеальными. Ира долгое время скрывала это от матери, не хотела расстраивать.

Люди, которые близко знали Анатолия, поговаривают, что его испортило родство с президентом и большие деньги. Доходило до того, что он в открытую изменял жене. А ещё недавно мы все его любили, он казался таким скромным.


По другим сведениям, Анатолий Вирганский часами просиживал в гараже — расслаблялся с приятелями. Домой не тянуло. Душещипательные увещевания тёщи на тему «пьяный отец — горе семьи» вызывали ярость.

Из интервью Ирины Виргинской («Аргументы и факты», 2000, № 7):

— У меня был долгий, мучительный процесс принятия решения о разводе. Точку поставила старшая дочь, ей было тогда 15 лет, она сказала: «Если не разведёшься — я уйду». Я поняла, что мой ребёнок мне дороже, чем любые другие соображения. Но всё равно так переживала, что похудела до 45 кг, бесконечно принимала таблетки. Потом, когда развелась, сразу набрала вес, по-моему, даже похорошела. И подумала: какой же глупой я была! Да кому какое дело!

Внучка Ксения

Р.М. Горбачёва:

— Через год после приезда в Москву родилась наша первая коренная москвичка — внучка Ксения. Имя определили заранее. Выбрала его я, мне доверили.

Это было в 1979 году. Ныне Ксения — взрослая барышня. После развода с мужем Ирина Сергеевна с дочерью уезжала в Шотландию. Там обе Горбачёвы углублённо изучали английский язык. В 2000 году Ксения была студенткой МГИМО.

Внучка Анастасия

В 87-м родилась и вторая коренная москвичка — внучка Анастасия. Имя выбирали коллективно, всей семьёй. Прошло предложение Михаила Сергеевича. Удивительно, но Раиса Максимовна хоть в этом отношении согласилась на паритет.

Правда, оба раза готовили и мужское имя — вдруг мальчик? Для него сообща приготовили имя — Михаил. В честь деда.

В 2000 году Настя училась в школе. По словам Михаила Сергеевича, младшая внучка блестяще владеет американским английским языком.

Р.М. Горбачёва:

— Ещё в студенческие годы на одной из фотографий я, восемнадцатилетняя, напомнила Михаилу Сергеевичу Захарку с картины русского художника XIX века Венецианова «Захарка». И он стал меня так шутливо называть. Так и вошло это в историю нашей семьи. А сейчас, между прочим, повторилось — на новом витке. Недавно Настенька, младшая, четырёхлетняя наша внучка, в присутствии весьма солидных приглашённых гостей на вопрос Михаила Сергеевича: «Где же Раиса Максимовна?» — вполне серьёзно сообщила: «Твой Захарка пошёл по лестнице». Приглашённые удивлённо переглянулись и рассмеялись. Ничего не поделаешь, пришлось и им объяснять, кто такой «Захарка» и почему «Захарка».


Маму Насти, Ирину, когда та была малышкой, Раиса Максимовна частенько брала с собой в институт. Она терпеливо сидела, играла в преподавательской, ожидая конца рабочего дня. Взрослые, заметив её, задавали вопросы. И она с детской непосредственностью, шокируя их, отвечала. «На кого ты похожа, девочка?» — «На папу — у нас совершенно одинаковая ладонь». — «Как тебя зовут, девочка?» — «Захареныш». — «Да?! А твою маму?» — «Захарик»…

Глава 4

На комсомоле

Возвращение в Ставрополь

В. Казначеев:

— После окончания МГУ Горбачёву предложили поступить в аспирантуру, но будущий генсек вместе с супругой решили отправиться на Ставрополье: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе; к тому же диплом Московского университета на периферии давал большие преимущества, чем в Москве, где у молодой четы не было ни связей, ни широких перспектив. По юридической линии Горбачёв идти не хотел, ещё будучи студентом-практикантом он хлебнул настоящей работы, и, так как панически боялся сверхусилий, решил свою энергию направить в комсомольское русло.

В. Болдин:

— Вкусивший прелести столичной жизни, Горбачёв беспокоился по поводу неопределённости в своей судьбе. Молодого юриста это волновало теперь вдвойне. В сентябре 1953 года он женился на Раисе Титаренко, студентке философского факультета МГУ, и думать надо было о работе и для неё. Поскольку достойного места в краевой прокуратуре никто не заготовил, вполне возможно, что его ждало захолустье. А это не входило в планы молодого специалиста, вполне обоснованно гордящегося своим московским дипломом. Горбачёв давно понял, в какие двери надо стучаться, чтобы не ждать милости от судьбы. Нравы в ту пору в партийных органах были не те, что в середине 70-х годов, и Михаила не только сразу приняли и выслушали в крайкоме, но и помогли ему сменить профиль работы. А хотел он потрудиться на общественном поприще в качестве комсомольского функционера, где, как считал, имел большой столичный опыт. И верно, московский опыт у ставропольских комсомольцев был в дефиците.

Судьба ещё раз улыбнулась Горбачёву, и его сразу утвердили заместителем заведующего отделом пропаганды крайкома ВЛКСМ. Это была должность, которая даже для выпускника московского вуза считалась весьма солидной.

Горбачёв с головой окунулся в круговерть комсомольской жизни. Та пора оставила в его душе много добрых воспоминаний. Нередко вечерами уже в должности генсека он вспоминал эти годы, рассказывал, как мотался по станицам, проводил собрания, организовывал диспуты и ответы на вопросы. Время тогда было необыкновенным. Начиналась оттепель. Повсюду царил оптимизм. Страна расправляла плечи, быстро развивалась промышленность, улучшалась жизнь на селе, возводились новые города, создавались научные центры. В небо взмывали ракеты, советские люди осваивали космос, время рождало таланты. Физики и лирики, лишённые возможности трудиться в «комках», спорили о величии мироздания, о значимости духовного и материального.

Свежие ветры перемен докатились и до степей Ставрополья. И в этой круговерти Горбачёв был на своём месте как организатор, пропагандист, трибун-трубач. Само время двигало его по кабинетам и коридорам ставропольской власти, пока весной 1970 года он не оказался на вершине той пирамиды, с которой хорошо просматривался Московский Кремль.

Р.М. Горбачёва:

— Ставрополь… Михаил Сергеевич приехал сюда из Москвы в год окончания университета, несколько раньше меня. Приехал с дипломом юриста в распоряжение краевой прокуратуры. Однако проработал там всего десять дней. Писал мне: «Нет, всё-таки не по мне служба в прокуратуре… Встретил товарищей по прежней работе в комсомоле». В другом письме: «С учётом моего комсомольского опыта в школе и в университете меня приглашают на работу в крайкомол. Ты знаешь моё отношение к комсомольской работе». И дальше: «Был длинный, неприятный разговор с прокурором края». В новом письме: «Со мной ещё раз побеседовали и, обругав кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола». Следующая фраза: «Меня утвердили в должности заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды».


Кстати, прокурором края тогда работал В.Н. Петухов. Тот самый, с которым у Михаила Сергеевича был «длинный, неприятный разговор». Петухов — человек незаурядный. Почти пятьдесят лет посвятил прокурорско-следственной работе. Написал немало интересных очерков, связанных с этой работой. Две свои книги, изданные в 1970 году и 81-м, передал с дарственными надписями Михаилу Сергеевичу. И написал письмо: «Сегодня я с огромным удовлетворением думаю о том, что поступил тогда правильно, не встав на Вашем жизненном пути».

В. Максимов, писатель-диссидент, работавший в Ставрополе молодым журналистом:

— Этот город сводился тогда к единственной асфальтированной улице, без канализационной системы и весь покрытый пылью.


М. Горбачёв тоже подробно описал своё возвращение в родные пенаты. С 5 августа 1955 года началась его стажировка в краевой прокуратуре. По вечерам бродил по городу в поисках жилья. Прошёл день, второй, заходил в десятки домов, но каждый раз неудача. Наконец коллеги по работе посоветовали: обратись к маклерам. Прокуратура и милиция вели с ними отчаянную борьбу и многих держали на учёте. Дали адрес опытного маклера, женщины, — улица Ипатова, 26 (такие «важные» сведения врезаются в память). Пришёл, и она сразу поняла, что явился не для «борьбы», а за помощью. Взяла с него 50 рублей и дала адреса трёх домов. Один из них — на улице Казанской — и стал его жильем на ближайшие годы.

В доме жили симпатичные интеллигентные супруги-учителя, вышедшие на пенсию, их дочь и зять — Люба и Володя. Потом появился и внук — назвали Анатолием. Хозяева сдали столичным молодожёнам одиннадцатиметровую комнатку, одну треть которой занимала печь. Из трёх небольших окон открывался вид на прекрасный старый сад. Правда, сами окна приходилось закрывать с большим трудом — настолько всё перекосилось. Из мебели — длинная, узкая железная кровать с сеткой, провисавшей чуть ли не до самого пола. Да и вся комнатка была запущена до крайности, но лучшего выбора по деньгам молодого специалиста, видимо, не существовало. С хозяевами договорились, что они будут платить за комнату 250 рублей в месяц. О дровах, угле, керосине должны сами заботиться. В центре комнаты, в качестве стола и шкафа для книг одновременно, он поставил фанерный ящик, который хоть и «малой скоростью», но прибыл в целости из Москвы. Соорудил вешалку для одежды. А перед самым приездом Раисы Максимовны купил два стула. На этом меблировка была завершена.

В. Казначеев:

— На третьем курсе пединститута я уже был председателем студенческого профсоюзного комитета и членом Ставропольского горкома ВЛКСМ. С этого времени и началось моё знакомство с М.С. Горбачёвым, в ту пору Мишей, энергичным, находчивым, умеющим показать себя молодым человеком с университетским значком. После окончания МГУ его направили в Ставропольскую краевую прокуратуру на рядовую должность, с чем честолюбивая натура Михаила Сергеевича не могла смириться. Он позвонил первому секретарю крайкома комсомола В.М. Мироненко и попросился на работу в комсомол. Земляки из Красногвардейского района, где Горбачёв учился и рос, дали хорошую характеристику. Немалое значение сыграла в его судьбе комсомольская деятельность в университете и поддержка крайкома партии в лице заместителя заведующего орготделом Н.Т. Поротова.

В общем, должность заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации Ставропольского крайкома ВЛКСМ ему предложили сразу. Благодаря опыту, приобретённому в Московском государственном университете, Михаил владел формами и методами идеологической работы, умел оценивать обстановку, был настойчив. Позёрство, частые ссылки на Ленина, Сталина, классиков марксизма создали ему образ эрудированного комсомольского работника. В разговоре он не упускал возможности подчеркнуть, что был комсоргом Красногвардейской сельской школы, работал на комбайне штурвальным, был награждён орденом Трудового Красного Знамени.


О начале его комсомольской деятельности в Ставрополе Казначееву известно со слов В. Мироненко, бывшего тогда первым секретарём крайкома комсомола. Ему позвонил Н. Поротов, заместитель заведующего орготделом крайкома КПСС, сказал, что нужно побеседовать с молодым специалистом на предмет его работы в комсомоле.

В комнату бочком протиснулся среднего роста паренёк, приятной наружности, улыбчивый. Поздоровались. Он представился: «Горбачёв Михаил». Сел напротив в кресло, потирая ладони о штаны, волновался очень. Сказал, что он местный, со Ставрополья. Окончил МГУ, юрфак, хочет работать в комсомоле, опыт работы есть, но только в деревню ехать не может, жена тяжело больна, боится, не выдержит, да и специальность у неё неподходящая — философ…

Короче, произвёл хорошее впечатление, смотрел прямо, рассуждал здраво.

В крайкоме как раз было вакантное место заместителя заведующего отделом пропаганды. Мироненко предложил ему, он тут же согласился. Работал хорошо. После приезда из Москвы его жены ему дали квартиру. Только оказалось, что тяжёлый недуг супруги — блеф, но это уже потом выяснилось.

Н. Поротов:

— После окончания с отличием университета, с дипломом юриста М.С. Горбачёв был направлен в Ставропольскую краевую прокуратуру для использования по специальности в крае. Это было в июле 1955 года. Тогда же произошла моя с ним непредвиденная первая встреча, которая, как я полагаю, и предопределила в известной степени его дальнейшую судьбу.

А случилось это так. Раздался телефонный звонок от дежурного милиционера у входа в крайком партии: один молодой человек просится на приём. В то время я работал заместителем заведующего отделом партийных органов крайкома партии. Я сказал, чтобы посетителя пропустили. И вот в моём кабинете появился Миша Горбачёв. Он представился, кто он, и объяснил, зачем пришёл ко мне. До этого он побывал уже в отделе кадров краевой прокуратуры, где ему пообещали подобрать подходящее место работы и попросили зайти немного позже. Но нетерпеливый и не изъявлявший желания идти на юридическую службу Миша с чувством определённой надежды отправился в крайком партии. Я поинтересовался, почему он пришёл именно ко мне, ведь у него направление в прокуратуру. Миша объяснил, что он член партии, что занимался комсомольской работой в университете, а до учёбы в МГУ и в школе, что четыре года в период школьных каникул трудился помощником комбайнёра на уборке урожая, что награждён орденом Трудового Красного Знамени. В заключение своего рассказа он признался, что хотел бы на общественную, в частности, комсомольскую работу, к которой у него больше влечения, чем к юридической. В подтверждение Горбачёв рассказал о том, что в течение учёбы в университете он избирался секретарём бюро ВЛКСМ курса, заместителем секретаря комитета комсомола юрфака. На последнем курсе его вновь избрали на прежнюю комсомольскую должность — секретарём бюро ВЛКСМ. По окончании университета за активную работу он был награждён Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ.

Однако памятуя о том, что у него всё же направление было в прокуратуру, несмотря на то, что у меня из этой беседы сложилось о нём в принципе положительное мнение, я предложил ему идти к прокурору края В.Н. Петухову для окончательного решения вопроса. «При условии, — сказал я Мише, — если прокурор согласится отпустить тебя, тогда вновь приходи ко мне». Он с удивлением посмотрел на меня и с какой-то грустью вымолвил: дескать, не примет его прокурор, ведь он уже был в отделе кадров, и там на него свысока посмотрели. Пришлось мне вновь подтвердить необходимость посещения им прокурора края, при этом обнадёживающе заявить, что он обязательно примет. «А после него — вновь ко мне», — повторил я.

Как только Миша ушёл от меня, я сразу же позвонил по телефону В.Н. Петухову и попросил лично принять его и побеседовать с ним, затем о своих впечатлениях сообщить мне. «А зачем?» — поинтересовался Василий Николаевич. «Потом скажу», — ответил я.

Через некоторое время он звонит и сообщает, что у него был Горбачёв. «Ну и как»? — «Да знаешь, Николай Тимофеевич, вроде неплохой парень». Это соответствовало и моему первоначально сложившемуся мнению. После этого мне пришлось открыться прокурору и спросить, не будет ли он возражать, если возьмём Мишу на комсомольскую работу. «Берите, — согласился он. — У нас юристов достаточно. Обойдёмся».

И вот Миша вновь пришёл ко мне. Довольный встречей, на радостях вымолвил: «А прокурор — дядька хороший!» Вот так и закончилась его юридическая работа, которая, по существу, не начиналась.

В этой связи не могу не остановиться на одной детали. Прокурора края В.Н. Петухова я хорошо знал как незаурядного человека, порядочного, высококультурного, профессионального работника. Поэтому очень странно воспринимаются слова М.С. Горбачёва в письме жене Раисе, которая приводит выдержки из него в своей книге: «Я надеюсь…»: «Нет, всё-таки не по мне служба в прокуратуре… Встретил товарищей по прежней работе в комсомоле, с учётом моего комсомольского опыта работы в школе и в университете меня приглашают на работу в крайком. Ты знаешь моё отношение к комсомольской работе. Был длинный неприятный разговор с прокурором края. Со мной ещё раз побеседовали и, обругав, кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола. Меня утвердили в должности заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации».

У меня, стоявшего у истоков непосредственного решения вопроса о трудоустройстве М.С. Горбачёва, подобная двойственность вызвала неприятные чувства и, как мне видится, здесь проявилось очередное его лукавство. Хотел бы я этого или нет, другой квалификации таким действиям дать невозможно, то есть они ещё раз подтверждают те некоторые личные качества, которые были присущи М.С. Горбачёву.

В этом плане характерен и другой пример. В личном листке по учёту кадров, находящемся в бывшем Ставропольском партархиве, который заполнен Горбачёвым в день предстоящего утверждения его на бюро крайкома ВЛКСМ в должности заместителя зав. отделом пропаганды и агитации 15 августа 1955 года, в графе «Трудовая деятельность» указана работа помощником комбайнёра в 1946–1950 годах. А ведь на самом деле в это время он был учащимся средней школы. Думается, незнанием им, дипломированным юристом, порядка заполнения личного листка это объяснить невозможно. По всей вероятности, сказалось стремление к свойственной ему саморекламе.

Исходя из того, что прокурор дал согласие на открепление молодого специалиста от места распределения, я повёл с Горбачёвым разговор в конкретном плане и предложил поехать работать, естественно, в случае его избрания, секретарём сельского райкома комсомола. Он подумал и ответил: «Я парень деревенский, этого не боюсь. Но, Николай Тимофеевич, вы же меня направите куда-нибудь туда — в восточные районы, в сухие степи». «Конечно, — сказал я ему, — там у нас всегда потребность в кадрах». Миша в принципе вроде бы не возражал, но сослался на одно «но», которое не позволяет забираться в глубинку, в далёкие от Ставрополя районы. «Дело в том, — сказал он, — что моя жена Рая страдает болезнью щитовидной железы, к тому же она продолжает учиться, по окончании университета будет философом. С этой специальностью ей там, в глубинном районе, тоже придётся туго. По этим причинам не больше чем через год я буду вынужден проситься переехать в краевой центр. Естественно, такие действия будут восприняты как «дезертирство». И я буду выглядеть в ваших глазах, Николай Тимофеевич, хлюпиком и неустойчивым человеком».

Смотрю: вроде бы логично размышляет. «Ладно, раз такое дело, — говорю, — инструктором в крайком комсомола пойдёшь?» «Если доверите, конечно», — ответил он. Я попросил Мишу, чтобы он несколько минут посидел в приёмной и подождал моего приглашения на дальнейший разговор. Как только он вышел от меня, я сразу же позвонил первому секретарю крайкома ВЛКСМ В.М. Мироненко и переговорил с ним в отношении наличия вакантной должности инструктора. Виктор поинтересовался, для какой цели? «Да есть тут, — ответил я ему, — один паренёк — Миша Горбачёв, достаточно подготовленный, с университетским образованием. Имеет желание поработать в комсомоле. Было бы неплохо взять его, а там посмотрим, что из него получится». В.М. Мироненко заявил, что найдёт такую возможность.

Я позвал Мишу и теперь уже порекомендовал ему идти к В.М. Мироненко. Он спросил: «А кто такой Мироненко?» Когда я сказал, что это первый секретарь крайкома ВЛКСМ, он всполошился. По тем временам это была крупная фигура в крае, и молодой выпускник заметно волновался перед такой ответственной встречей. Когда он скрылся за дверью, я вновь взялся за телефон. Звоню Мироненко. Договорились с ним: как побеседует с Мишей — мне обязательно сообщит своё мнение. Через некоторое время — звонок.

«Парень хороший, — с ходу докладывает Мироненко, — из Московского университета, знает деревню, соображает, язык подвешен. Чего же лучше?! У нас есть вакансия заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации. Он подойдёт. Не будете возражать?». «Нет, говорю, — если он вас удовлетворяет на такую должность, пожалуйста, устраивайте, вам же с ним работать, не мне». Так и договорились. «А где он?» — спросил я. «Пошёл к вам».

Вскоре Миша появился у меня в кабинете. «Ну, как?» — «Во парень какой Мироненко», — доволен, чувствовалось, очень. А Мироненко был чуть-чуть старше Горбачёва. Быстро, оказалось, нашли общий язык. «Так вот, — объявляю ему, — заместителем зав. отделом пропаганды и агитации крайкома ВЛКСМ пойдёшь?» Заморгал глазами, растерялся. «Я не знаю, конечно, — завозился в мыслях. — С пропагандистской работой немного знаком…» И через минуту своё, коронное: «Если доверите…» Ну и всё такое прочее. «Давай, — говорю, — Миша, дерзай!»

Так он и начал работать в крайкоме комсомола. Я ему и с квартирой помогал, когда в его семье родилась дочка. Трудно было им жить на частной квартире. Он в положительном плане отзывался обо мне. Часто изрекал: дескать, у Николая Тимофеевича сильная рука, или дорогу даст и поможет по ней идти, или с дороги собьёт. Впоследствии, когда он уже стал первым секретарём крайкома КПСС, по случаю праздников всегда присылал мне поздравления с добрыми пожеланиями в жизни и работе. Но я не забывал и часто вспоминал те «но», о которых он мне в своё время говорил. И, в частности, когда в отношении Раисы лукавил: никакой, насколько мне известно, болезнью щитовидки она не страдала. Видимо, Мише уж очень хотелось угодить любимой и властной жене при выборе себе престижного места работы в ранней жизни.

Загадочным оставался и, с моей точки зрения, объяснению не поддавался тот факт в жизни Миши Горбачёва, когда он, несмотря на то что с отличием закончил университет, получил специальность юриста и направление для работы в органы прокуратуры края, желания профессионально заниматься этим делом не изъявлял. И только потом стало в какой-то степени ясно, исходя из письма, которое он за два года до окончания университета, проходя в летние каникулы учебную следственно-прокурорскую практику у себя, в Красногвардейском районе (бывшем Молотовском), написал своей жене Раисе. Вот в этом письме он как раз выразил своё отношение не только к обстановке, в которой проходил практику как будущий юрист, но и к своим землякам, показав себя с большими претензиями в жизни. Поразительным является его тон в оценке всех, с кем встретился и кому был обязан своей жизнью. Я, конечно, не берусь судить, насколько это было в то время справедливо, но бесспорно одно. По крайней мере, никто из его сверстников не говорил о своих земляках так высокомерно и оскорбительно. Текст этого письма помещён в изданной в 1991 году книге Р.М. Горбачёвой «Я надеюсь…». Не пробыв ни одного дня после окончания университета в качестве юриста, М.С. Горбачёв тем не менее в одном из своих выступлений во время выборов на высший пост в стране упомянул, что он якобы работал непродолжительное время по специальности.

Впоследствии он всё больше уверовал в неизбежность своего счастливого дальнейшего восхождения по ступенькам комсомольской и партийной номенклатуры и в способность быть на виду при безусловной поддержке крайкома партии в его беспрепятственном росте как руководящего работника в крае. Следует заметить, что этому в значительной степени способствовали присущие ему личные качества, как то: постоянная неугомонность, стремление идти смело и энергично, хотя не всегда обоснованно, на осуществление различных новаторских задумок. Он был общительный, обаятельный, контактный с людьми, словоохотливый, всячески старался убедить любого, найти в нём сторонника.

Не обошёл молчанием эту страницу своей биографии и главный герой нашего повествования. Послушаем его интерпретацию.

М. Горбачёв:

«Бесцеремонность, проявленная работниками Прокуратуры СССР, безразличие к моей семейной ситуации и вся история с моим распределением зародили у меня серьёзные сомнения относительно работы по специальности. Не развеяла их и стажировка в Ставрополе. И я принял решение порвать с прокуратурой.

Вступил в контакт с крайкомом комсомола. Встретил знакомых, помнивших меня по прежним временам. Поделился своими мыслями. Значок Московского университета и рассказ о моей общественной деятельности на юридическом факультете, видимо, произвели впечатление. Через несколько дней я был приглашён на беседу к первому секретарю крайкома комсомола Виктору Мироненко: познакомились, поговорили, и я принял предложение перейти на работу в крайком — на должность заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды.

Кажется, всё шло хорошо. Но это только на первый взгляд. Как молодой специалист, я должен был прибыть к месту распределения и выполнять ту работу, которая будет поручена. Теперь надо было как-то уладить дела в прокуратуре края. Мою ситуацию облегчало то, что Мироненко вопрос о моём переходе на комсомольскую работу согласовал с крайкомом партии. Но я решил не обходить прокурора края и напросился к нему на разговор. Василий Николаевич Петухов пользовался большим авторитетом, репутацией весьма самостоятельного и принципиального человека. В правоте такой оценки не раз смог убедиться потом, работая в комсомоле.

— Вы вправе решить, отпускать меня или нет. Но я прошу пойти навстречу моему желанию, — этими словами я закончил своё обращение к прокурору края.

Об этой беседе в тот же день написал Раисе Максимовне: «Был длинный неприятный разговор с прокурором края». А на другой день в следующем письме: «Со мной ещё раз побеседовали и, обругав кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола».

Спустя десятилетия, уже в 80-х годах, я получил от Василия Николаевича две его книги с дарственными надписями и письмо: «Сегодня я с огромным удовлетворением думаю о том, что поступил тогда правильно, не встав на Вашем жизненном пути». Но это было позже, а тогда беседа с Петуховым всё-таки оставила в моей душе неприятный осадок».

Ставропольский писатель Борис Кучмаев раскопал, кого имел в виду Горбачёв, говоря о знакомых, помнивших его по прежним временам. Одним из них был редактор краевой комсомольской газеты «Молодой ленинец» Павел Ларионов. Именно к нему обратился первый секретарь крайкома комсомола Виктор Мироненко: что за человек Миша Горбачёв? Ларионов тоже родом из Молотовского района, земляк, стало быть. Более того, его жена, Мария Сергеевна, работавшая в молотовской средней школе № 2, давала рекомендацию Горбачёву для вступления его кандидатом в члены ВКП(б).

В партархиве крайкома КПСС хранится письменное поручительство Ларионова за Михаила Горбачёва. В нём перечисляются все известные заслуги молодого выпускника МГУ: отец — передовик с наградами, Михаил — со своим орденом и Почётной грамотой ЦК ВЛКСМ, свидетельствовавшей о его комсомольской активности.

Я знаком с Павлом Андреевичем Ларионовым. Одно время он работал в секторе печати ЦК КПСС. Правда, там я его уже не застал — мы люди разных возрастных категорий. Познакомились мы с ним во время совместной работы на одной из сессий Верховного Совета СССР. По старой традиции, говорят, ещё довоенной, аппарат Идеологического отдела ЦК курировал подготовку стенограмм сессий советского парламента. В редакционные группы подбирали наиболее опытных и квалифицированных работников печати. Павел Андреевич неизменно входил в состав этих групп. Мне рассказывали, что он земляк Горбачёва, что руководил рядом газет на Ставрополье, но сам он о близости к семье нового генсека не обмолвился ни словом. Это был человек старой закалки.

Его журналистская карьера закончилась в Москве. Он ушёл на пенсию во второй половине 80-х годов с должности заместителя главного редактора журнала «Советы народных депутатов».

Чужая инициатива

М. Горбачёв:

«В 50-х годах после суровых лет войны и восстановления молодая энергия, живой дух товарищества ещё сохранялись в комсомольской среде. Но вся работа в комсомоле держалась на энтузиазме, и не так легко было сделать даже самое простое дело.

Приступив к работе в крайкоме, я старался как можно быстрее войти в курс дела, вникнуть в свои новые обязанности, побывать в местных организациях. Начались мои регулярные поездки по районам Ставрополья. До отдалённых пунктов надо было добираться на поезде или на попутных грузовиках, а внутри районов более всего пешком. С первой же зарплаты (на руки — 840 рублей) пришлось купить кирзовые сапоги, другая обувь просто не подходила в условиях нашего бездорожья.

Ещё более трудной в те времена для командировочных была проблема питания. Весь день на ногах, устанешь, проголодаешься, а поесть негде, закусочных, кафе, столовых, просто буфетов — ничего этого не было. Пожалеет, позовёт к себе кто-либо из коллег или просто сельчан, угостит — стакан молока, кусок хлеба — и уже хорошо. А когда окажешься в гостях у кого-то из местного начальства, то это уже целое событие.

Ещё большая проблема — ночлег. Гостиниц или домов приезжих в большинстве сёл не было, разве что в районных центрах. И тут выручали ребята-комсомольцы: либо устраивали к какой-нибудь «тёте Мане», либо приглашали в семью.

В каждой поездке завязывались всё новые и новые знакомства, делались какие-то открытия. Узнавание людей, узнавание жизни в её самом натуральном виде стало для меня главным».

Н. Поротов:

— Начав работать в крайкоме комсомола, Горбачёв проявлял себя активным и заинтересованным в комсомольской жизни. Руководство крайкома комсомола стало подумывать о его самостоятельной работе. Речь заходила о возможности выдвижения на пост первого секретаря Ставропольского горкома комсомола.

Итак, проработав ровно год в крайкоме комсомола, Горбачёв вновь оказался у меня. В.М. Мироненко представил его с целью согласования для возможной рекомендации на самостоятельную работу в горком комсомола. На мой вопрос — как он относится к такому предложению, Миша повторил своё излюбленное выражение: «Если доверяете, то не возражаю». Он и был избран первым секретарём горкома ВЛКСМ. Сразу энергично взялся за решение конкретных дел, в частности стал заниматься вопросами устройства первого городского пионерлагеря на берегу Сенгилеевского озера. Правда, этот лагерь, просуществовавший определённое время, затем был закрыт по причине невозможности, по санитарным нормам, функционировать на берегу озера, которое являлось единственным источником снабжения горожан краевого центра питьевой водой. Что касается других инициатив и дел — привлечения студентов на благоустройство, озеленение города и т.д., то их тоже можно отнести к заслугам Горбачёва.

М. Горбачёв:

«Не всё гладко получалось с моими комсомольскими коллегами. Мой университетский багаж давал, безусловно, определённые преимущества, и когда возникали споры и дискуссии по общим проблемам, я, по студенческой привычке, сразу же ввязывался, выдвигал какие-то, может быть, и неожиданные для собеседников аргументы, показывая несостоятельность их позиции. Делал это исключительно ради истины, в запале дискуссии.

И вот однажды, на совещании аппарата крайкома комсомола, мне открыто бросили упрёк в том, что я «злоупотребляю» своим университетским образованием. Потом в узком кругу мне сказали:

— Знаешь, Миша, мы тебя любим, уважаем и за знания, и за человеческие качества, но многие ребята в аппарате очень обижаются, когда в споре выглядят как бы неучами или хуже того — дураками. Разве это их вина, что кончали они лишь вечернюю десятилетку?»

В. Казначеев:

— Горбачёв прослыл усердным, знающим работником. К нему стали присматриваться наверху как к перспективному служащему. После XX съезда молодой политработник делает весьма заметный крен в сторону либерализма, и «оттепель», во время которой на свет вылезло много беспринципных карьеристов, была блестяще использована Горбачёвым в личных целях.

О нём начинали подумывать всерьёз, подыскивая услужливому комсомольцу более высокую должность. Горбачёв это знал и нервничал. Но всё разрешилось для него как нельзя лучше.

Он занял место Мураховского в Ставропольском горкоме.


Да, того самого Мураховского — Всеволода Серафимовича, которого генсек Горбачёв потом переведёт в Москву на должность председателя Госагропрома и первого заместителя Председателя Совета Министров СССР. Знатоки аппаратных игр рассказывали мне, что с идеей создания Госагропрома он носился ещё во времена премьерства Тихонова, чтобы отобрать у него часть полномочий и таким образом расширить своё влияние. Мураховский был учителем по образованию, и это обстоятельство вызывало недоумение у руководителей аграрного комплекса.

Когда Мураховский возглавлял комсомол краевого центра, ему было уже за тридцать. Возраст явно не комсомольский. То ли дело двадцатипятилетний Горбачёв. Однако тут едва не произошла кадровая осечка. Кагановичский райком КПСС города Ставрополя «сосватал» молодого замзава из крайкома комсомола инструктором в свой отдел пропаганды. Инструктор райкома партии — самая никудышная, бесперспективная должность. Пойди он туда, может, и лишилась бы великая страна своего реформатора, но Виктор Мироненко умолил старших партийных товарищей не трогать Мишу: «Мы его на первого секретаря горкома готовим».

Мураховского «бросили» с первого секретаря горкома комсомола рядовым завучем средней школы. Проработав там месяца два, получил более престижную работу — старшего лаборанта, затем заведующего кабинетом кафедры политэкономии пединститута, в котором когда-то состоял секретарём комитета комсомола. Через семь месяцев его взяли инструктором отдела науки и школ крайкома партии.

Горбачёву, по словам В. Казначеева, досталась крепкая организация, так что особенно перенапрягаться не пришлось. Однако как начинающему, подающему надежды политработнику Горбачёву было жизненно необходимо обратить на себя внимание, покрасоваться перед начальством в отчётах на конференциях. Уже давно разрабатывалась идея создания ученических производственных бригад в средних школах Ставрополя, позднее этот опыт был перенесён на весь край, на всю страну. Как только Горбачёв пришёл в горком, он сразу же выступил с этой инициативой. Получилось так, словно это была его идея, как будто не было тех людей, кто разрабатывал программу, кто постепенно подготавливал под неё почву. Все они остались как бы в стороне, а Михаил Сергеевич пожинал плоды чужой инициативы.

Начинание, сыгравшее положительную роль в деле воспитания подрастающего поколения, поддержал не только крайком партии, но и первый секретарь ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин. Решение провести I Всесоюзный слёт ученических производственных бригад в колхозе «Россия» на Ставрополье было победой, за которую боролись многие регионы страны. Работа комсомола заметно оживилась. Сотрудники аппарата пошли в первичные комсомольские организации, начали проводить интересные диспуты, спортивные соревнования, тематические вечера в вузах и техникумах.

Словом, благополучный, респектабельный комсомольский вожак — требовательный, энергичный, образованный. И в то же время ссылка на болезнь жены, быстрая отставка Мураховского, присваивание чужой инициативы — да, коллеги тогда видели его, по словам Казначеева, непорядочность, но его обаяние было так велико. Он любил казаться «своим парнем», и лишь спустя годы выкристаллизовалась общая закономерность: кого он сердечно обнимает сегодня, кому истово клянется в дружбе и симпатии, тот непременно попадает в беду. Но это было позже. Тогда все они были молоды и охотно прощали друг другу ошибки.

Карьера Горбачёва складывалась как нельзя более удачно. Спустя некоторое время он оказался уже в кресле второго секретаря крайкома комсомола.

Это произошло в мае 1958 года. Тогда первый секретарь ЦК ВЛКСМ В. Семичастный подписал постановление секретариата ЦК ВЛКСМ «Об утверждении тов. Горбачёва М.С. вторым секретарём — зав. отделом комсомольских организаций Ставропольского крайкома ВЛКСМ».

Г. Горлов:

— Очень жаль, что взлёт нашего земляка оказался разрушительным для страны. Его благие намерения по оздоровлению экономики страны, борьбе с пьянством, очищению партийных рядов от взяточников, зарвавшихся чинуш обернулись для партии, страны хаосом. То ли Михаил Сергеевич понадеялся на свою непогрешимость, на своё всезнайство, потому что на Западе ему в уши елей заливали, дудели, какой он умный реформатор; то ли советников подобрал себе таких, что дальше своего носа впереди ничего не видели, но с его подачи, считаю, начались развал страны и гонение на партию.

О том, что земляки, его одноклассники недовольны результатами его политики, он знает, потому что прямо ему об этом сказали, когда он был последний раз в Ставрополе и приходил в Совет ветеранов, где встретился с В.Ф. Назаренко, которая была вторым секретарём Орджоникидзевского (потом Октябрьского) райкома партии и курировала работу комсомола, а М.С. Горбачёв был тогда первым секретарём горкома комсомола. Обняв её, обрадованный встречей, спросил, как она живёт, на что Варвара Фёдоровна ответила: «После развала страны с вашим участием — плохо». Тут же увидев Г. Фатеева, нашего известного поэта, с которым он учился в школе, Горбачёв и к нему обрадованно бросился: «Гена, как дела, как живёшь?» На что Геннадий Семёнович ответил прямо: «После вашего предательства — безработный».

Н. Поротов:

— Не прошло и двух лет, как возник вопрос о замещении образовавшейся вакансии второго секретаря крайкома ВЛКСМ. Эта вакансия образовалась в связи с избранием В.М. Мироненко секретарём ЦК ВЛКСМ. Первым секретарём крайкома стал работавший вторым секретарём Н.И. Махотенко. Мироненко и его преемник Махотенко предложили на освободившийся пост второго секретаря Мишу Горбачёва. Снова он появился в моём кабинете, снова состоялась беседа и снова прозвучали знакомые слова: «Если доверяете — не возражаю». Вскоре он и был избран вторым секретарём крайкома комсомола.

Потом наши дороги на некоторое время разошлись. В 1959 году, когда Миша стал вторым секретарём крайкома комсомола, меня перевели в соседнюю Калмыкию заведующим отделом партийных органов обкома партии. По истечении шестилетней работы на ответственных должностях в Калмыкии я вновь возвратился на Ставрополье. Откровенно скажу: работая в соседней автономной республике, я следил за тем, как складывалась дальнейшая судьба моего выдвиженца. За это время он успел побывать в различных должностях: первым секретарём крайкома ВЛКСМ, парторгом крайкома партии по Ставропольскому территориальному колхозно-совхозному производственному управлению и уже работал заведующим отделом парторганов и членом бюро крайкома КПСС. Он не забыл меня. С его личной подачи мне пришлось по десять лет работать председателем комитета народного контроля Карачаево-Черкесской автономной области и секретарём краевого совета профсоюзов.

Сообщение в краевой газете о пленуме Ставропольского крайкома комсомола, на котором М. Горбачёв был избран вторым секретарём крайкома ВЛКСМ.

ДЕЛАМИ ОТВЕТИТЬ НА ДОВЕРИЕ ПАРТИИ

С пленума крайкома ВЛКСМ

В приветствии Центрального Комитета КПСС XIII съезду ВЛКСМ дана высокая оценка деятельности комсомола. С честью оправдать эту оценку, приложить все силы для успешного претворения в жизнь великих предначертаний Коммунистической партии — с этой мыслью собрались члены крайкома ВЛКСМ, активисты на очередной пленум крайкома комсомола. С докладом «Об итогах XIII съезда ВЛКСМ и задачах комсомольских организации края» выступил член бюро, заведующий отделом комсомольских органов по союзным республикам ЦК ВЛКСМ В.М. Мироненко.

Докладчик и многие выступавшие говорили о тех славных делах, которыми встретили комсомольцы, молодёжь края XIII съезд ВЛКСМ. Более четырёх лет комсомольские организации шефствуют над овцеводством. За последние годы на работу в животноводство направлено свыше 11 тысяч юношей и девушек. Впервые созданные на Ставрополье школьные производственные бригады получили широкое признание не только в нашей стране, но и за рубежом.

Многое сделано, но ещё больше предстоит совершить. Ставрополье — в лесах новостроек. И на этих стройках должна работать прежде всего молодёжь. Более пяти тысяч молодых строителей — энтузиастов должна послать сюда комсомольская организация края. Стройки нефтяной и газовой промышленности должны стать ударными комсомольскими объектами. Развернув борьбу за экономию к бережливость, молодёжь края имеет все возможности к 40-летию ВЛКСМ внести в комсомольскую копилку 25 миллионов рублей. Каждый молодой ставрополец обязан овладеть техникой, знать трактор, комбайн, автомобиль. Ещё большую заботу нужно проявить о сохранении овцепоголовья. Мастерами высоких урожаев кукурузы должны стать комсомольско-молодёжные звенья. Комсомольские организации обязаны улучшить идейно-воспитательную, идеологическую работу.

— Комсомольская организация края под руководством партийной организации всегда шла в ногу со всем комсомолом. — заканчивая доклад, говорил тов. Мироненко. — Нет никакого сомнения, что и впредь она будет достойным отрядом ВЛКСМ.

На пленуме выступили делегаты XIII съезда ВЛКСМ секретарь Калмыцкого обкома комсомола Б. Надбитов, каменщица треста «Огавропольхимстрой» С. Кравченко, секретарь Благодарненского райкома ВЛКСМ В. Карбовниченко, член ЦК комсомола, чабан колхоза «2-я пятилетка», Ипатовского района, В. Дьяговцев. Они поделились своими впечатлениями об обстановке, в которой проходил съезд, о тех радостных чувствах, которые вызвало у всех делегатов выступление Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР тов. Н.С. Хрущёва.

В своём выступлении инженер Ставропольского газопромысла № 1 A. Чепио говорил о необходимости внедрения прогрессивных методов газоразведки, более интенсивного использования богатейших месторождений газа. В решении этой задачи многое могут и должны сделать комсомольцы.

С интересом было выслушано выступление секретаря комсомольской организации колхоза «Октябрь», Курсавского района, Д. Клименко.

— Наш колхоз, — сказал он, — принял технику на 3.600 тысяч рублей. В колхозную семью влились 120 трактористов, 30 комбайнёров. Но механизаторов у нас всё же не хватает. Поэтому мы решили, чтобы каждый комсомолец, каждый молодой колхозник сельхозартели изучил технику. Уже организованы кружки по изучению трактора. Создана группа стригалей, которой руководит передовой комбайнер С.С. Кривенко. Успешно идут занятия в кружках токарей, слесарей. Немного позже начнёт действовать кружок по изучению автомобильного дела. Но нам нужно помочь наглядными учебными пособиями, технической литературой, красочными плакатами.

С большой речью на пленуме выступил первый секретарь крайкома КПСС тов. И.К. Лебедев.

Пленум решил организационные вопросы. В связи с переходом тов. B.М. Мироненко на работу в ЦК ВЛКСМ, пленум освободил его от обязанностей первого секретаря крайкома комсомола. Первым секретарём крайкома ВЛКСМ избран тов. Н.И. Махотенко, вторым — тов. М.С. Горбачёв.

В. Казначеев:

— В течение 1958 года шла подготовка к XIII съезду комсомола. В.М. Мироненко уже работал зав. отделом ЦК ВЛКСМ. Стал вопрос о первом секретаре Ставропольского крайкома комсомола. Рассматривалась кандидатура и Горбачёва, но Мироненко её не поддержал. Горбачёв запомнил это на всю жизнь и не простил Виктору Михайловичу такого неуважения к себе, хотя тогда же всё-таки стал вторым секретарём крайкома.

Как инструктор крайкома комсомола по работе со школьной и студенческой молодёжью я постоянно находился с ним в контакте. Наступило новое время, другие веяния. Были возвращены из Средней Азии репрессированные Сталиным народы, в том числе и карачаевцы. И мне поручили с группой работников крайкома ВЛКСМ выехать в г. Карачаевск для организации там комитета комсомола. Мои коллеги не очень утруждались, больше отдыхали и развлекались, а справку о проделанной работе взяли «с потолка». Подписать её я категорически отказался. Написал дополнительную записку, в которой изложил настоящее положение дел.

Но мои коллеги ухитрились побывать у Горбачёва раньше меня и нарисовали ему картину своей работы в Карачаевске в светлых тонах. Кстати, если Горбачёв принимал, как говорится, первую информацию за чистую монету, то уже не отступал от неё, хотя она могла быть неверной. Этим часто пользовались окружавшие его работники крайкома. К тому же Михаилу Сергеевичу хотелось блеснуть проделанной работой перед вышестоящими организациями. Однако я стоял на своём, и Горбачёв был вынужден прислушаться к моим аргументам и изменить мнение о работе бригады как результативной. С того момента Горбачёв стал присматриваться ко мне попристальней и вскоре предложил мою кандидатуру на должность секретаря горкома комсомола.

Тем временем в городе Ставрополе разворачивалось строительство заводов. Стройка завода «Электроавтоматика» была объявлена комсомольской. Её строителям обещали, что после пуска завода они останутся работать в цехе, возведённом собственными руками. Но парней и девушек бессовестно обманули. Начальник отдела кадров стал укомплектовывать коллектив по запискам, звонкам вышестоящих персон и личным соображениям. Поднялся большой шум, жалоба молодёжи попала к Горбачёву. Я подробно рассказал ему о баталиях ребят с администрацией завода.

В это время в наш край был направлен на работу Председателем совнархоза бывший Председатель Совета Министров СССР Н.А. Булганин. К нему-то и направил меня Михаил Сергеевич. Из-за стола вышел человек небольшого роста с бородкой, очень приятной наружности, вежливый, тактичный. Внимательно меня выслушал, прочитал письмо комсомольцев, тут же вызвал директора завода А.А. Самарича и спокойно сказал: «Обещанное надо выполнять, сделайте всё, чтобы поддержать молодёжь и горком комсомола».

Много разных людей повстречал я на своём веку, но облик Булганина отпечатался в памяти как воплощение угнетённости. Больно было видеть его безмерное одиночество. Кроме как на работе, он ни с кем не общался, потому что право унижать, оскорблять его получили все, кому не лень. Сочувствовал Николаю Александровичу только народ. А власть имущие поносили с высоких трибун, печать превратила его в изгоя. Травить Булганина стало модой. В 1960 году для вручения краю ордена Ленина приехал сам Н.С. Хрущёв. Подвыпив на банкете в честь такого торжества, Никита Сергеевич произнёс, как водилось, пространную речь. В ней он грубо отозвался о ссыльном Председателе Совета Министров. Когда дошло до нецензурщины, местное радио было вынуждено прервать трансляцию.

Первый секретарь крайкома партии Н.И. Беляев был членом Президиума ЦК КПСС, но о том, что его сняли с работы, узнал не в Центральном Комитете, а со стороны. Подобное отношение к себе, унижение собственного достоинства наносили душевные раны, оставляли травмы на сердце. И это испытали тогда многие.

В. Болдин:

— Иногда я обнаруживал, что, несмотря на молчание, высказанные ему кем-либо соображения и идеи не упали на бесплодную почву, а спустя время прорастали в действиях Горбачёва, как плод его размышлений. Некоторые идеи ждали не одного года, чтобы быть осознанными и вернуться в виде его собственного мнения. Умение присваивать чужие идеи развито у Горбачёва до вершин совершенства. Но это никого не обижало, так как все отлично понимали, что у людей его уровня так, наверное, и должно быть.

В. Печенев (руководитель группы консультантов Отдела пропаганды ЦК КПСС, затем помощник Генерального секретаря ЦК КПСС К.У. Черненко, в постсоветские времена работал в администрации Президента РФ, в Министерстве национальной политики РФ, написал книгу «Взлёт и падение Горбачёва»):

— Когда на мартовском и апрельском Пленумах ЦК КПСС (1985) в докладах М.С. Горбачёва речь шла о преемственности нашего генерального курса, то теоретически всё было довольно близко, как говорится, к истине, ибо два основных компонента этого курса: «совершенствование социализма» и «ускорение» — появились задолго до знаменитого Апреля. Другой вопрос (и это главное, конечно), что на практике и в силу известных и пока малоизвестных причин ничего существенного до апрельского (1985) Пленума ЦК КПСС не было сделано для этого (да и много ли было сделано после?).

Что касается «перестройки», то первое время даже само слово это решительно искоренялось всеми руководителями из наших текстов. (На этот счёт, как хорошо мне известно, между некоторыми членами Политбюро даже существовала определённая устная договорённость. Об этом нам как-то сказал, ссылаясь на напоминание М. Горбачёва и Д. Устинова, сам К. Черненко.)

Тем не менее (это было уже после смерти Устинова) в февральском, то есть формально ещё черненковском, варианте проекта новой редакции Программы КПСС говорилось о том, что партия «считает необходимым осуществить перестройку хозяйственного механизма, постоянно добиваться его соответствия меняющимся условиям экономического развития и характеру решаемых задач». Так что и это «магическое» слово было уже сказано!


Невероятно! М. Горбачёв в черненковские времена нещадно искоренял слово «перестройка» из всех партийных документов. Однако подробный экскурс в историю этого термина я проведу в следующей книге, посвящённой пребыванию Горбачёва у власти.

Главный комсомолец края

М. Горбачёв:

«25 апреля 1958 года на расширенном пленуме Ставропольского крайкома комсомола бывшего второго секретаря Николая Махотенко избрали первым, меня — вторым секретарём. А когда в марте 1961 года Николай перешёл на партийную работу и возглавил Изобильненский райком КПСС, я стал первым секретарём крайкома ВЛКСМ и пробыл на этом посту до апреля 1962 года.

Теперь при дальних поездках по краю я уже пользовался машиной — знаменитым «газиком»».

В. Казначеев в эмоциональной форме раскрыл подоплёку этой бесстрастной констатации факта:

— На смену первому секретарю крайкома партии Беляеву, по решению Хрущёва, приехал из Москвы молодой, 42-летний министр хлебопродуктов РСФСР Ф.Д. Кулаков. Как известно, «новая метла по-новому метёт». Начались кадровые перестановки и в крайкоме комсомола. Уловив момент, когда первый секретарь Н.И. Махотенко находился в Центральном Комитете ВЛКСМ, Горбачёв явился к Кулакову и, не стесняясь, «настучал» на Николая Ивановича. Следует сказать, что Махотенко был замечательным человеком и неплохим комсомольским работником.

Выскажи Михаил Сергеевич всё, что думал о своём старшем товарище по работе прямо в глаза, при всех, — кто бы возражал? А он нанёс удар из-за спины. Это уже не критика, а предательство. И становится понятным, что имела в виду сельская учительница Лидия Чайко, знавшая своего ученика «насквозь и глубже», когда сказала: «В играх с одноклассниками Миша действительно был предводителем, но большим трудолюбием не отличался, ради выгоды мог обмануть и предать. Уже в детстве у него проявлялись черты карьеризма».

Кулаков не уловил готовности Михаила Сергеевича легко менять свои убеждения, обратил внимание Фёдор Давыдович в Горбачёве на другое: хватку комсомольского функционера. Крайком партии тут же переместил Махотенко на другую работу, а Михаила Сергеевича рекомендовал на его место. Проголосовали за него, как в то время водилось, единогласно. Так осуществилась мечта необычайно честолюбивого Горбачёва — стать главным в краевом комитете комсомола. С этого момента начинается новая полоса в жизни Михаила Сергеевича, ибо поддержка Ф.Д. Кулакова обеспечила ему быстрое продвижение по служебной лестнице.

Практических дел на пользу людям мы за ним не замечали. Зато он умел покрасоваться, блеснуть эрудицией. Был завистлив и мстителен. Не терпел соперников, особенно второго секретаря В.Г. Василенко, человека исключительно честного, неутомимого, необыкновенно делового. У него в руках «всё горело». Да и сам он «сгорел» всего лишь в сорок лет, работая в Москве на посту ответственного работника Министерства иностранных дел. Однако те, кто видели Горбачёва в президиумах, слышали его красивые речи, не замечали в нём позерства, корыстолюбия. На людей он производил благоприятное впечатление. Признаюсь, я и сам долгие годы был в плену его обаяния.

Мы часто встречались в узком кругу, отмечали вместе дни рождения, праздники, в выходные дни выезжали на природу. Наш круг был довольно узкий: Горбачёвы с дочерью Ириной, Василенко, Махотенко и я с жёнами. Новый человек появлялся среди нас редко.

Мы были, по-моему, очень откровенны, много спорили. Валентин Василенко, даже если был прав, так горячился, что это позволяло Горбачёву в словесных пикировках неизменно побеждать его. Во-первых, он удачно использовал цитаты классиков марксизма-ленинизма; во-вторых, сказывалось его знание юриспруденции.

В. Казначеев прямо говорит, что Горбачёв к тому времени уже практически полностью переключился на «делание карьеры». Для этого все средства были хороши. Прежде всего он начал избавляться от соперников. Стоило какому-то мало-мальски способному руководителю оказаться рядом с Горбачёвым, как незамедлительно на этого человека либо находился компромат, либо его выдвигали на другую должность с обязательным переводом в дальний район, пусть с повышением, но, главное, с глаз долой…

Из надиктовок Р.М. Горбачёвой узнаем бытовую сторону его тогдашней жизни:

— Зарплата Михаила Сергеевича составляла тысячу рублей в месяц — «старыми», как принято называть, деньгами. За вычетом налогов, членских взносов во всевозможные организации оставалось 840 рублей. До сих пор помню — ведь эти деньги, учитывая мою длительную «безработность», долго были единственным источником нашего существования. Не считая продуктовых посылок, которые иногда передавали нам из села родители Михаила Сергеевича. Большим помочь они не могли — не было возможности.

Работая в комсомоле, Михаил Сергеевич часто бывал в командировках по краю. И вот в одном из таких «командировочных» писем он писал мне следующее: «…сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там идёт разговор о 20 рублях: где их взять, при том, что отец работает круглый год, день и ночь. Меня просто захлестывает обида, и я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а они ведь живут ещё неплохо. А как другие?.. Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи так же, заслуживают лучшей жизни…»

Жизнь в те годы была не такой уж дешёвой. Если иметь в виду наши восемьсот рублей. Двести рублей каждый месяц мы платили за квартиру, за маленькую частную комнатку, которую снимали. В ней с трудом умещалось даже наше тогдашнее «состояние». Кровать, стол, два стула и два громадных ящика, забитых книгами. В центре комнаты — огромная печь. Уголь и дрова покупали. Еду готовили на керосинке в маленьком коридорчике. Были у нашей «квартиры» и преимущества. Комнатка светлая, целых три окна и все выходили в сад. А сад большой, красивый. И были хорошие, добрые хозяева — я это тоже отношу к достоинствам квартиры. Старые учителя-пенсионеры. Дедуля, в отличие от жены и дочери, суров и малоразговорчив. И только выпив, в «нетрезвом виде» учил меня, что «надо трезво смотреть на жизнь».

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Начало стенограммы пленума Ставропольского крайкома ВЛКСМ, работу которого открыл первый секретарь крайкома комсомола М. Горбачев. 1960 год.

Первая квартира

В ночь под православное Рождество 6 января 1957 года у молодожёнов родилась дочь Ирина.

Р.М. Горбачёва:

— В том же году, благодаря усилиям коллег Михаила Сергеевича, мы получили «государственную квартиру». Она была в доме, два верхних этажа которого при строительстве спланировали как жильё. А нижний, первый, — под служебные помещения. Но из-за трудностей с жильём последние постепенно также превратились в жильё. Наша «двухкомнатная» квартира — в недавнем прошлом кабинет с приёмной — была последним павшим бастионом. Точнее, для кого-то, для какой-то конторы павшим, а для нашей семьи — обретённым. В результате весь этаж стал огромной восьмиквартирной коммуналкой с общей кухней в конце коридора и с общим туалетом.

Здесь жили демобилизованный подполковник, механик швейной фабрики, сварщик газопровода, сантехник… Всё это были люди с семьями. И четыре женщины-одиночки: две жили вместе, а две занимали по комнатке. И мы с Михаилом Сергеевичем — впервые в жизни в собственной квартире.

Это было маленькое государство с очень разными и очень суверенными субъектами, если применять современную терминологию. Государство со своими неписаными, но понятными для всех законами. Здесь работали, любили, расходились, выпивали по-русски, по-русски ссорились и по-русски же мирились. Вечерами играли в домино. Вместе отмечали дни рождения. Пренебрежение в отношениях и высокомерие исключались полностью. Это был какой-то непосредственный, естественный, человечный мир…

Михаил Сергеевич подшучивал надо мною. Самое интересное, он уже тогда употреблял сегодняшний наш парламентский сленг. Писал в одном письме (а письма мне он писал так часто потому, что у нас не было телефона, да и вообще времена ещё «нетелефонные»): «Дипломатические отношения с суверенными единицами должна поддерживать ты. Надеюсь, не без гордости будешь проводить нашу внешнюю политику. Только не забывай при этом принцип взаимной заинтересованности».

Провинциальный интеллект

В апреле 1958 года его выбрали делегатом XIII съезда ВЛКСМ. На съезде выступил Никита Сергеевич Хрущёв.

«От съезда сильные впечатления, — писал Горбачёв из Москвы жене. — Выводы, к которым не всегда придёшь у себя дома… оправдание накопившегося внутреннего беспокойства, усилий, напряжения».

Ну а дальше — личное: «Твои просьбы стараюсь выполнить… Что купил, не буду говорить. Об одном жалею, что денег уже нет… Я подписал тебе Всемирную историю — 10 томов, Малую энциклопедию, философские произведения Плеханова… Скоро приеду, может быть, даже раньше письма, ибо не исключена возможность — самолётом».


«Я подписал тебе…» — это сленг просвещённой части комсомольской бюрократии. До последних дней советской власти номенклатура употребляла этот бесивший меня термин. В силу тогдашних служебных полномочий мне приходилось курировать и систему издания и распространения подписных изданий, до сих пор помню: никто из приходивших за содействием сослуживцев не просил: «Помоги подписаться», все говорили: «Помоги подписать».

В. Казначеев:

— Послушав Горбачёва, могло показаться, что человек он начитанный, знает литературу. На деле же читать он не любил. Просматривал книги по списку, который присылали ему из центра, интересовался только произведениями нашумевших авторов. Чаще всего ограничивался аннотациями или предисловиями к книгам, которые ему подбирали помощники. Если речь заходила о литературе вообще, Михаил Сергеевич восклицал: «Прочитаешь иную справку — это же целый роман!».

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

При В.М. Мироненко Ставропольская краевая организация ВЛКСМ была широко известна в стране своими инициативами.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В гостях у Кулаковых

В. Казначеев:

— Будучи в крайкоме комсомола, он поначалу действительно старался. Потом стал принимать от секретарей райкомов дутые простыни отчётов, запустил работу с молодёжью.

По приёму в комсомол край попал в отстающие. И как же вышел Горбачёв из положения? Очень просто — без всякой подготовки стали принимать в комсомол оптом, по двести человек, целыми бригадами, классами. Край из отстающих вышел в ведущие по числу комсомольцев. Кроме того, как первый секретарь крайкома комсомола, он получил право бывать на партсобраниях в райкомах партии, сблизился с партработниками.

Однажды он был приглашён в гости к Кулаковым. Обычно сдержанный, на этот раз так выплясывал перед Евдокией Фёдоровной Кулаковой, что это заметили партийные вожди и чаще стали приглашать его на праздники партийной элиты.

М. Ненашев (советский партийный и государственный деятель, работал в ЦК КПСС, возглавлял газету «Советская Россия», Гостелерадио и Госкомпечати СССР):

— Мне не довелось работать в комсомольских органах, но опыт работы в партийных комитетах позволяет мне судить, что многие комсомольские функционеры тех лет копировали не лучшие черты своих партийных опекунов: чинопочитание, послушание и умение внимательно слушать вышестоящих. Аппарат комсомола, особенно в его верхнем эшелоне, мало чем в фарисействе уступал иезуитам.

«Что ты за сутки сделал для утки?»

Н. Поротов:

— За неудачи и даже провалы по его вине он никогда не нёс персональной ответственности, а потому был чрезмерно убеждён в непогрешимости своих действий.

Ещё будучи на комсомольской работе, Горбачёв стремился выступать в роли комсомольского лидера в крае, чему способствовало в известной степени избрание его в состав ЦК ВЛКСМ. Он моментально отзывался на все решения партии путём включения в их выполнение как можно больше и активнее комсомольцев и молодёжи. Работал как бы с азартом, наказы крайкома партии выполнял беззаветно. Как только Н.С. Хрущёв провозгласил, что утятина — прекрасное мясо и мы должны больше производить его для советских людей, сразу же комсомол края начал включаться в шефство над утководством. Сколько было на этот счёт в молодёжной печати различных призывов, обращений типа: «Комсомолец! Что ты за сутки сделал для утки?» При нажиме со стороны крайкома КПСС и его первого секретаря И.К. Лебедева в крае вначале произошло увеличение производства утиного мяса, но вскоре имевшиеся водоёмы были до отказа заполнены утками, в результате произошло загрязнение до такой степени, что многие из них стали совершенно антисанитарны и были закрыты для пользования. С другой стороны, отсутствие необходимых мощностей промышленности стало препятствием в деле организации переработки выращенных уток. В народе это вызывало не только удивление, но и горечь за бездумную деятельность организаторов.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В связи с тем, что состоявшийся в 1959 году XXI съезд партии объявил об окончательном построении социализма в СССР и вступлении страны в период развёрнутого строительства коммунизма, одновременно утвердил директивы семилетнего плана, призванного образовать материально-техническую базу предполагаемого будущего, нового по своему содержанию общества, крайком ВЛКСМ не замедлил и в данном случае с обращением к комсомольскому активу, призвав молодых патриотов вместе со всеми тружениками края выполнить семилетний план по производству мяса, молока, яиц за три года, по производству шерсти — за пять лет. Таким образом для молодёжи края объявлялись ударным фронтом не только ускоренное разведение уток, шефство над овцеводством, кукурузой — «королевой полей», но и ускорение выполнения семилетнего плана по производству всех видов животноводческой продукции. Конечно, нельзя с ходу отрицать всё то, что делалось комсомолом края, тем более когда обеспечивался соответствующий положительный результат в осуществлении начатого дела.

Однако, видимо, это была общая болезнь той атмосферы, в которой работал Горбачёв, когда руководящие деятели легче шли на лозунги, призывы, речи, чем на организацию конкретного дела. И, конечно же, на том ударном фронте, в победы на котором легко уверовал краевой комсомол, возглавлявшийся Горбачёвым, не всегда обеспечивались желаемые результаты, нередко хорошие порывы и начинания, не получив широкого развития, через некоторое время затихали даже в среде комсомольского актива.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Сошлюсь на два примера. В своё время краевой комсомол определил кукурузу комсомольской культурой. На деле получалось не совсем так, о чём в своё время говорил на краевой конференции ВЛКСМ по отчёту крайкома, с которым выступал Горбачёв, первый секретарь крайкома партии Ф.Д. Кулаков. «Все согласились — крайком ВЛКСМ, районные комсомольские организации, — что кукуруза будет комсомольской культурой, но на деле не хватило пороха для хорошего выстрела. Получили с каждого молодёжного гектара только по 19,6 центнера сухого, зерна и по 173 центнера зелёной массы. Это очень плохо. Причина — низкий уровень организаторской работы комсомольских организаций. Многие, если скажут три слова, то надо иметь в виду, что сдержат только одно…» Вскоре этот жаркий призыв о шефстве молодёжи края над «королевой полей» прекратился вообще.

Не с лучшими результатами закончилось и шефство комсомола края над овцеводством, о чём говорил Горбачёв в упоминавшемся отчётном докладе о работе крайкома ВЛКСМ. В частности, указывалось, что за два года в важнейшую отрасль сельского хозяйства было направлено 18 тысяч юношей и девушек. Кажется, что сделана большая работа, но на самом деле этой работы не видно, так как ушло за это время 16 тысяч молодых людей. К причинам безрезультативности можно отнести и отсутствие заботы комсомола, его крайкома, о создании элементарных культурно-бытовых условий для работающей молодёжи, запущенность воспитательной работы на фермах, приверженность к шумихе, парадности, увлечение всякого рода починами.

Глава 5

Жена Раиса

Когда американские журналисты однажды спросили у Горбачёва, какие серьёзные вопросы он обсуждает с женой, тот подумал и сказал:

— Всё.

М. Горбачёв:

«Однажды одна очень известная женщина мне сказала: «Послушайте, президент Горбачёв! Рядом с вами — ангел!» Я тогда отшутился: «А кто же должен быть рядом с апостолом?»»

До 1985 года она преподавала в МГУ. Должность доцента на кафедре философии была последней официальной должностью в её жизни. В то время журналисты часто интересовались: «Не тоскуете по работе?», на что она отвечала: «У меня теперь другая работа — я редактирую мемуары Горбачёва, я его секретарша и управделами».

Людмила Титаренко, запись 1999 года:

— После похорон Раисы он мне позвонил и заплакал. Я никогда раньше не слышала, чтобы мужчины так плакали…

Приезд в Ставрополь

Р.М. Горбачёва:

— Я оставила аспирантуру, хотя уже выдержала конкурс в неё, уже поступила. Михаил Сергеевич тоже отказался от Москвы. Мы выбрали Ставрополь, его родину…

Ставрополь… Говорят, для каждого сердца Отечество — его малая родина, место, где человек родился, вырос. Представляете, какая «малая» родина в таком случае у меня? Весь Советский Союз: столько переездов, столько перемен мест жительства было в детстве. А для Михаила Сергеевича малой родиной является, конечно, Ставрополье…

Сюда, в Ставрополь — центр этого края, — после окончания университета молодыми специалистами, полными планов и надежд, и приехали Михаил Сергеевич и я. Здесь — начало нашего трудового пути, вхождения, если хотите, в новые слои жизненной атмосферы.

Что поразило, — размеренность жизни и патриархальная тишина краевого центра — центра такого огромного региона страны. Это была размеренность пешего шага. Да-да, проблем транспорта, «часа пик» в те времена в Ставрополе не существовало. На работу, в магазин, в баню, парикмахерскую, поликлинику, на рынок — всюду можно было добраться пешком. Асфальтированы только центральная площадь и несколько улиц. Лишь отдельные административные здания города и жилые дома имели центральное отопление. Питьевую воду брали из водопроводных колонок. А в самом центре, напротив пединститута, красовалась лужа. Круглый год — не проедешь, не пройдёшь. Чем тебе не Миргород!

Кинотеатр «Гигант» — разумеется, «Гигант», в каждом таком городке тогда непременно было по «Гиганту», драматический театр имени Лермонтова, репертуар которого мы до дыр изучили в течение двух-трёх месяцев. Я смотрела в этом театре всё подряд, знала всё, что поставлено. Краевая библиотека, филармония, краеведческий музей, ещё два кинотеатра — «Октябрь», «Родина», несколько клубов и киноустановок. Вот и все культурные заведения.

Г. Горлов:

— Хочу отметить небольшую деталь, простую, житейскую, но она тоже характеризует чету Горбачёвых. У нас был замечательный сад. Вишни, яблони всегда давали хороший урожай. Около дома, вдоль забора, было несколько сортов вишен. Чтобы дети не ломали деревья, я ставил лесенку, и все, кто хотел нарвать, могли ею воспользоваться. Раиса Максимовна и Вера Тимофеевна делали зимние заготовки: компоты, варенье — все делали у нас. Так Горбачёвы всегда платили за ягоды, как мы их ни убеждали, что урожай большой, девать некуда, пользуйтесь бесплатно. Никогда они на это не соглашались.

Когда же стали публиковать информацию о том, как Раиса Максимовна была несдержанна в проявлении чувств к украшениям, мне было не по себе.

На птичьих правах

Р.М. Горбачёва:

— Устройство на работу оказалось для меня проблематичным… В первые месяцы в Ставрополе я просто не могла найти работу! Потом полтора года работала не по специальности. И два года по специальности, но — на птичьих правах. С почасовой оплатой или на полставки, с периодическим увольнением по сокращению штата. Вот так. «Человек со столичным университетским образованием». «Нетипичное по тем временам для Ставрополья явление…» Да. В сущности четыре года не имела постоянной работы.

Думаю, по двум причинам. Насколько мне известно, в те годы в стране вообще сложно было с трудоустройством специалистов с высшим гуманитарным образованием. Я знала, например, что в том же Ставрополе тогда приблизительно 70% учителей работали на неполной ставке. Но не менее важна, на мой взгляд, и вторая причина.

Да, специалистов с университетским образованием, тем более окончивших МГУ, в городе в то время практически не было. Точно не знаю, поэтому подчёркиваю слово «практически». Ну, может быть, два–три человека. На кафедрах вузов, где могла быть использована моя профессиональная подготовка, соответствующие дисциплины преподавались людьми, имеющими педагогическое — очное или зачастую заочное — образование. Как правило, это были выпускники своего же, Ставропольского пединститута. Я не ставлю под сомнение профессионализм всех их. Работая позднее в этой среде, я встречала людей, кто вёл большие научные исследования, был способен к ним, читал прекрасные лекции, пользовался заслуженной любовью студентов, отдавал педагогике всего себя. Но как много было и тех, кто просто не мог, да и не хотел заниматься ни научно-исследовательской, ни педагогической, ни методической работой! Не хотел и не мог. Не был способен. Эти люди читали чужие, кем-то и когда-то подготовленные лекции, использовали чужие материалы, с заметным трудом выговаривали философские категории и понятия. С трудом, с грехом пополам. Но для института это были «свои» люди: знакомые, прижившиеся, удобные. Даже — выгодные. А оплата труда у нас ведь стабильная — за должность, за звание, но не за количество и тем более качество выполняемой работы.

Мне приходилось сталкиваться с людьми, кто вообще не мог читать лекции, однако получал доцентские ставки.

Получал, а лекции за них читали другие. Конкурсы на замещение вакансий, как правило, проводились формально. Институт стремился сохранить своих людей. К тому же приглашённые со стороны специалисты обычно нуждались в квартире. А где её взять? В любом коллективе своих очередников хоть отбавляй. Даже если студенты были недовольны уровнем лекций, семинаров — ничего страшного. Они ведь всё равно обязаны посещать занятия, независимо от того, устраивают их эти занятия или нет.

Ставропольская модница

Р.М. Горбачёва:

— Здесь, в этом доме, я познакомилась с людьми, с кем поддерживала добрые отношения все годы нашей жизни на Ставрополье. Среди них Зоя Васильевна Каретникова — жена подполковника. Человек нелёгкой личной судьбы, но щедро одарённый. Переехали они в Ставрополь из Львова по состоянию здоровья мужа — Петра Фёдоровича. Сегодня его уже нет — пусть земля ему будет пухом.

Зое Васильевне в своё время, в связи с профессией мужа-военного, не удалось окончить институт — она училась в геологическом. Сама москвичка. У неё были золотые руки и природный художественный вкус. Никаких спецателье, так же, как и спецмагазинов, у нас на Ставрополье не было. Зоя Васильевна двадцать лет шила и перешивала всё мне и моей семье. Двадцать лет я дружила с этой женщиной. Была её верной, постоянной клиенткой.

— Ставрополь — относительно небольшой город, и мне приходилось слышать, что жена у первого секретаря — модница, — заметил Г. Пряхин.

— Это только подтверждает, что у Зои Васильевны были действительно золотые руки.

— Это и было ваше спецателье?

— Можно считать так. Здесь же я познакомилась с Ксенией Михайловной Ефремовой — работницей швейной фабрики. Её жених погиб в финскую войну. И она так и осталась одинокой. Я не знаю, конечно, доведётся ли когда-нибудь моим давнишним соседкам и добрым помощницам прочитать эту книжку. Но хочу каждой из них сказать спасибо. Спасибо и Ксении Михайловне за помощь в трудные дни моей жизни, когда я работала, писала диссертацию, ездила в длительные командировки и когда много болела моя дочь.

Первая лекция

Р.М. Горбачёва:

— Запомнилась мне и первая лекция в качестве преподавателя вуза. Это было в Ставрополе, в медицинском институте. Лекция по истории философии. Случилось так, что в тот день «в порядке обмена опытом работы преподавателей общественных наук города», как формулировалось официально, а по правде сказать — с целью проверки кафедры из-за каких-то возникших в коллективе неурядиц и склок сюда нагрянула представительная комиссия. В ней были заведующие кафедрами города и самые известные тогда в Ставрополе обществоведы.

В принципе они пришли не ко мне, а в институт, на кафедру. Кафедра была довольно значительной. Но заведующая кафедрой почему-то сочла наилучшим выходом отправить всю многочисленную комиссию именно на мои занятия. Хотя я ещё только начинала работать в институте. Волновалась я ужасно!

Вообще, память у меня была хорошая. И я свои лекции «перед лицом аудитории» — такое выражение бытовало среди преподавателей — практически никогда не «читала», то есть не зачитывала с листа. Лишь иногда по ходу изложения темы проверяла отдельные цитаты, изречения, цифры. Лектор работает дважды. Первый раз — работа за письменным столом, подготовка лекции. Так вот, этот первый этап позволял мне потом совершенно свободно чувствовать себя и на втором этапе — на кафедре, в аудитории. Видеть лица, слушать студентов, наблюдать их реакцию, при необходимости на ходу что-то уточнять, дополнять, повторять или перестраивать изложение.

Но тогда, на первой учебной лекции в студенческой аудитории, у меня, конечно, совершенно не было опыта. Не было ощущения временного объёма материала, то есть величины, количества необходимого материала для двух- или, как требовалось в том конкретном случае со мной, трехчасовой учебной лекции. Не был выработан оптимальный темп речи. Это ведь тоже важно для преподавателя. Не было «запасных» тем для диалога с аудиторией на случай, если лекция завершится раньше: всё это пришло только со временем, с опытом педагогической работы. Да, забыла сказать: аудитория была весьма солидной — человек 200. В общем, свою первую лекцию я закончила за тридцать минут до звонка. Эти полчаса! Я не знала, куда их девать и куда деваться самой — и от студентов, и от комиссии!

После лекции — её обсуждение. А что обсуждает комиссия: достигнута ли цель лекции, правильно ли выделены узловые проблемы, удалось ли лектору связать развитие философии с достижениями естествознания и т.д.

И вдруг заведующий кафедрой сельскохозяйственного института задаёт вопрос: «Простите, а как давно вы читаете лекции?» Отвечаю — ни жива ни мертва: «Это моя первая лекция».

Чтоб вы полнее увидели всю тогдашнюю картину, опишу, что я представляла из себя — перед маститыми профессорами и грозной комиссией. 50 килограммов веса, зелёное платьице, вот здесь, — трогает себя за ключицы, — галстучек. Знаете, в первые годы работы я старалась надеть на себя больше одежды, чтобы выглядеть взрослее и солиднее. Весомее. Да и в детстве ещё мама меня за это гоняла. Надену, надену на себя — всё, что есть. «Это что такое?! — ругалась мама. — Ну-ка, распаковывайся». И в институте старалась как можно больше надеть на себя — кофты, свитера, чтоб тоже выглядеть более «мощно», что ли. Мода тогда такая была — девушки в духе Дейнеки…

«Говорите, первая лекция?» — заведующий кафедрой встал. «Стыдно, коллеги», — сказал и вышел.

На следующий год он взял меня на работу к себе в институт. Сам ушёл на полставки, предложил это сделать ещё одному из преподавателей кафедры, который тоже был уже в приличном возрасте. И на освободившуюся ставку зачислил меня. Помню, на кафедре он часто повторял модное тогда выражение Н.С. Хрущёва: «Мы едем с ярмарки, дорогие друзья». И добавлял: «И мы должны помочь молодому специалисту». И шутливо показывал на меня. Так я стала на кафедре собирательной фигурой — молодого специалиста — и, естественно, старалась не подвести заведующего. Выкладывалась сполна. Но вскоре его не стало. Николай Иванович Хворостухин умер от рака. Он, к большому сожалению, умер, а меня вскоре отчислили с кафедры по сокращению штатов.

Библия в её жизни

Р.М. Горбачёва:

— Конечно, сказывались и условия периферии, недостаток специалистов в вузах. Попытки более узкой специализации и на кафедре — в преподавании философии, и в тематике публичных лекций, выступлений нам не удавались. Не удавались в основном из-за нехватки специалистов. Приходилось быть и «жнецом», и «швецом» Научный работник больших центров, таких, как Москва, Ленинград, обычно читает всего несколько тем — то, чем занимается в своей научной деятельности. А в периферийном вузе к тебе без конца обращаются с просьбами о чтении то одной, то другой лекции самой разной направленности. Особенно к молодым. Тех, кто постарше, на такие дела зачастую уже не поднять. Вот и «выезжают» на молодых. И я была в числе тех, на ком «ездят», вела, помимо основных своих дисциплин, этику, историю атеизма и религии. Недолго, правда, но вела. Но нет худа без добра. В 60-е годы в моей библиотеке, а ещё точнее, в моей жизни появились Библия, Евангелие, Коран. Как я их доставала! Какими причудливыми путями! Но они у меня уже тогда были, уже тогда я их читала. И тогда же впервые серьёзно задумалась о вере, веротерпимости, о верующих и церкви.

В. Суходрев, переводчик последних генсеков, включая и М.С. Горбачёва:

— Когда Рейган приехал в Москву, его супруга Нэнси попросила свозить её в Третьяковскую галерею. Причём провести только по тем залам, где выставлялись иконы. И на сей раз Раиса Максимовна подготовилась. И приехала в Третьяковку раньше Нэнси. Надо сказать, что обычно Раиса Максимовна опаздывала на такие мероприятия. Из-за неё опаздывал и сам Горбачёв. Теперь же, ожидая приезда Нэнси, Раиса Максимовна решила пообщаться с журналистами. Она села на своего конька и безапелляционно начала излагать известную концепцию нашего атеистического искусствоведения, согласно которой икона — не столько религиозный символ, сколько живописное изображение реальных людей, написанное в манере своего времени. Короче говоря, получалось, что она отрицает религиозное, духовное значение икон.

Увлечение социологией

Р.М. Горбачёва:

— Чрезвычайно важную роль в моей профессиональной судьбе сыграло увлечение социологией. Как наука социология в нашей стране практически перестала существовать где-то в 30-е годы. Оказалась — я здесь тоже хочу быть точной, ибо это важно, — «ненужной», а может быть, даже «опасной» в условиях формирования командно-бюрократической системы. Социология воплощает то, что мы называем «обратной связью», — уже поэтому система команд ей органически чужда. Так же, как и она этой системе.

Возрождение социологии началось в самом конце 50-х, а по существу — в начале 60-х годов. Началось медленно, трудно, весьма противоречиво. Наука об обществе, различных его социальных структурах, общностях, их взаимодействии — социология — столкнулась с трудностями жизненных реалий 60-х — 70-х годов, с догматизмом и начетничеством теоретической общественной мысли. И всё же многими, в числе их оказалась и я, была воспринята как совершенно необходимое общественной науке явление, как средство преодоления разрыва между теорией и практикой.

Занятие социологией открыло для меня мир новых общественных концепций, многие имена талантливых учёных — философов, экономистов, социологов как нашей отечественной, так и зарубежной науки. Познакомило с замечательными людьми — первыми социологами страны, энтузиастами своего дела, преданными этому делу и верящими в него. Судьба этих людей оказалась непростой. Потребовались силы и мужество, чтобы выдержать сопротивление новому и даже его подавление в 70-х и начале 80-х годов — в то время, которое позднее назвали «застоем».


Неправда. Свидетельствую как член бюро Белорусского отделения Советской социологической ассоциации в конце 70-х — начале 80-х годов. Именно в те годы я написал и издал в Минске книгу социологических этюдов, которая была замечена в Москве, отмечена разными премиями, а сам автор получил лестное служебное предложение. Никаких препятствий в проведении социологических опросов не чинилось, Никаких преград преодолевать не приходилось. Наверное, Раисе Максимовне очень хотелось, чтобы всё, к чему она имела отношение, выглядело неприступно-запретным, чтобы дух захватывало от её смелости.


— Считаю очень важным, — подчеркнула Р.М. Горбачёва, — что предметом моего социологического изучения стало именно крестьянство. Деревня России, откуда все наши корни, вся наша сила, а может быть — и наша слабость. Важным для моего становления как молодого учёного, как личности. Наконец — для формирования моих жизненных позиций. Немаловажно и то, что изучение крестьянства, его реального положения шло на материалах Ставрополья — традиционного района сельскохозяйственного производства страны.

Для изучения жизненных процессов села нами тогда использовались всевозможные методы и формы исследования. Статистика, различного рода документы, архивы, анкетирование, интервью. Знаете, мною лично в те годы было собрано около трёх тысяч анкет! К тому же я и сама в известной степени находилась «внутри» процессов, событий, происходящих на селе. Не чувствовала себя посторонней. Бывая в колхозах, посещала дома колхозников, бригады, фермы, школы, библиотеки, магазины, медицинские, детские дошкольные учреждения, дома для престарелых. И не просто посещала. Чем могла, помогала. Читала лекции, проводила тематические вечера.


Да уж, лекции — самая существенная форма помощи. Особенно престарелым. Или дояркам на фермах.


Р.М. Горбачёва:

— Выступала я и на краевых совещаниях, научных конференциях, семинарах с конкретным анализом, рекомендациями, предложениями по изменению, улучшению тех или иных сторон жизни села.


Как будто местные хозяйственники не знали, что надо улучшать, ждали подсказки от заезжей аспирантки. Средств не хватало — вот главная причина.

Кандидатская диссертация


Р.М. Горбачёва:

— Непосредственным предметом моих личных исследований, по материалам которых я потом защищала кандидатскую диссертацию, была крестьянская семья. Её материальное положение, быт, культурно-духовные запросы, характер взаимоотношений в семье.

Практика конкретных социологических исследований, в которых я участвовала в течение многих лет, подарила мне и встречи с людьми, пронзительные, исполненные потрясающей психологической глубины картины, реалии жизни, которых я никогда не забуду. Сотни людей, опрошенных мною по самым разным вопросам, их воспоминания, рассказы, оценка происходящих событий — всё это осталось в моей памяти и судьбе. Их повседневный быт, заботы. Сотни километров сельских дорог — на попутной машине, мотоцикле, телеге, а то и пешком в резиновых сапогах…

Г. Пряхин:

— С супругой будущего первого советского президента я вполне мог познакомиться ещё в 1964 году. Она жила, в сущности, совсем неподалёку: в двухстах километрах от городка, в котором я сначала, рано оставшись без родителей, воспитывался в интернате, а затем здесь же, перейдя в школу рабочей молодёжи, где каждый второй одноклассник был едва ли не вдвое старше и полновеснее меня, начинал свою репортёрскую биографию. Бывала она и значительно ближе к нашему городку — месила отчаянную осеннюю грязь по здешним сёлам, заглядывая и в самую что ни на есть глубинку: проводила социологические обследования.

У правдивого деревенского социолога, как и у хорошего агронома, профессия пешая. Передо мной лежит сейчас тоненькая, на рано пожелтевшей газетной бумаге брошюрка издания 1967 года: «Р.М. Горбачёва. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук». Называется: «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства»…

Ходит по селам, хрупкая, в резиновых сапогах — выдёргиваешь сапог из грязи, а вместо сапога выскакивает из голенища твоя же нога в толстом шерстяном носке, — ибо ни в чём другом по нашим тогдашним сёлам пройти в распутицу было невозможно. Чай со старушками, фронтовыми вдовами, пьёт. Пешая профессия — деревенский социолог! Хотя вряд ли она представлялась своим реципиенткам этим непонятным тогда словом: «социолог». Находила, наверное, какие-то другие, более понятные на селе слова…


Красивую сценку изобразил мой добрый приятель Пряхин. Трогает до глубины души. Особенно пассаж с ногой, выскакивающей из голенища в распутицу. Подождите, а почему нашей героине приспичило ходить по сёлам именно в весеннюю распутицу? Тем более что, по словам Раисы Максимовны, весна на Ставрополье пролетает очень быстро, там не бывает ручьёв. Почему бы не дождаться ясной сухой погоды? Диссертация ведь дело неспешное, её подготовка не терпит суеты, торопливости.

И ещё. Диссертацию Раиса Максимовна защитила в 1967 году. Её супруг с 1962 года занимал пост парторга Ставропольского территориально-производственного колхозно-совхозного управления, затем был заведующим отделом организационно-партийной работы Ставропольского крайкома КПСС. И его жена ходила по весенней распутице пешком, передвигалась на попутных мотоциклах и телегах? Вслед за великим Станиславским остаётся воскликнуть: «Не верю!»

Чем же обогатила науку молодая исследовательница, во имя чего месила непролазную грязь в грубых резиновых сапогах?

Вот лишь одна, наугад открытая таблица в диссертации: о соотношении заработков мужей и жён в колхозе «Победа». Заработки мужей выше, чем заработки жён, в 91,2% обследованных семей. В том числе «в два и более раза» — в 62,7%… Из числа работающих женщин в той же «Победе» специалисты и «административно-хозяйственный персонал» составляли, согласно данным социолога, лишь 2,4%. Зато полеводов — 71,5%.

А она думала — наоборот?

Об отношении «реципиенток» к умной аспирантке говорит рассказанный ею же забавный эпизод.

Она часто вспоминала одну женщину, в чьём доме очутилась поздно вечером со своим опросно-анкетным листом. А в листе у неё было до тридцати вопросов! После беседы, после ответов на многочисленные дотошные вопросы женщина вздохнула и спросила:

— Доченька, что ж ты больно худенькая?

Она ей говорит:

— Да что вы, нет, нормальная.

Она тем не менее продолжила:

— Мужа-то небось нету у тебя?

Она говорит:

— Есть.

Опять вздохнула:

— Небось пьёт?

— Нет.

— Бьёт?

— Что вы?! Нет, конечно.

— Что ж ты, доченька, меня обманываешь? Я век прожила и знаю — от добра по дворам не ходют.

В. Казначеев:

— Автореферат диссертации супруги Горбачёва на соискание учёной степени кандидата философских наук, названный «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства». Так были эти новые черты или нет? Она доказывает, что были, что годы советской власти в деревне сформировали новый тип человека. Среди положительных качеств отмечает социалистическое отношение к труду. А через два десятилетия её муж начисто опровергает выводы, которые сделала в своей диссертации жена.

Раиса Максимовна жалуется на то, что ей как социологу приходилось ходить по сёлам в резиновых сапогах, ибо тогда не было проложено дорог. А с приходом к власти Михаила Сергеевича дороги разве появились? Он ведь задолго до избрания генсеком отвечал за сельское хозяйство страны, но о дорогах не заботился. Наоборот, даже те, что были, при нём ремонтировать перестали. А когда оказался первым лицом в государстве, количество новостроек с каждым годом сокращалось.

А. Коробейников, ставропольский спичрайтер Горбачёва:

— Выводы, сделанные автором якобы с помощью социологии, а вернее, с помощью фактов, взятых из книг по бухучёту и из других колхозных журналов учёта (из пяти таблиц, приведённых в автореферате, лишь одну с натяжкой можно считать основанной на социологических данных), не только неточны, но порою просто наивны. Я думаю, Горбачёв в то время был намного информированнее и не мог не видеть этой наивности, но, хорошо относясь к жене, не придал значения её социологическим упражнениям.

Главный вывод, сделанный диссертанткой, можно было прочитать в то время в любой брошюре: внедрение и совершенствование социалистических обрядов и праздников является важнейшим средством изживания старых религиозных обычаев и традиций.

Из автореферата диссертации: «Анализ показывает, что в городах и районных посёлках края на 10 тысяч населения приходится 7,19 предприятий бытового обслуживания промышленного и 4,66 — непромышленного характера, 2,5 парикмахерских, 11,9 предприятий общественного питания, а в сельской местности соответственно: 4,54 и 3,87 предприятий бытового обслуживания, 1,4 — парикмахерских, 5,7 предприятий общественного питания». Оценивая эти и другие «дробные» социологические шедевры, диссертант обосновывает необходимость «скорейшего проведения работ по определению перспективных сельских населённых пунктов»». Возникает вопрос: не Раиса ли Максимовна вдохновила Михаила Сергеевича на ликвидацию ставропольских хуторов и мелких деревень?

В очереди за туфлями

Р.М. Горбачёва:

— Сколько лет мы жили на Ставрополье, столько лет все основные покупки — я не говорю о продуктах питания — делались где-то: в Москве, Ленинграде, в поездке за рубеж. Словом, где удавалось. Как только командировка в Москву или ещё какая оказия, так составляется длинный список собственных нужд и нужд ближайших друзей. Список включал всё: книги, пальто, шторы, бельё, туфли, колготки, кастрюли, бытовые моющие средства, лекарственные препараты… Вы же знаете, как «любила» и «любит» Москва за это всех приезжающих…


Об этом списке поподробнее бы, Раиса Максимовна! Он ведь составлялся для хозотдела Управления делами ЦК, и не Михаил Сергеевич мыкался с ним по московским торговым точкам, отстаивая километровые очереди, а финхозотдел крайкома партии передавал в центр для исполнения. Специальная хозяйственная служба отоваривала список, аккуратно упаковывала заказ и отправляла Раисе Максимовне. Это мы, простые смертные, приезжая в Москву из провинции в командировку, брали штурмом столичные прилавки, чтобы порадовать жён. Я не могу представить, чтобы где-то рядом в многотысячной толпе, давившейся за женскими туфлями, с номером на ладони томился в очереди первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС или даже первый секретарь крайкома ВЛКСМ Михаил Сергеевич Горбачёв. Из рассказов его супруги следовало, что он занимался поисками одежды и обуви для неё так же, как миллионы простых советских людей.

Гпава 6

Переход на партработу

Секретарь райкома

М. Горбачёв:

«В январе 1962 года на отчётно-выборной конференции меня вновь избрали первым секретарём крайкома ВЛКСМ, а всего через несколько недель Фёдор Давыдович Кулаков позвал к себе и предложил перейти с комсомольской на партийную работу. Создавался новый институт — парторгов крайкома КПСС в территориальных производственных колхозно-совхозных управлениях. И в марте 1962 года я стал парторгом крайкома по Ставропольскому управлению, объединившему три пригородных сельских района: Шпаковский, Труновский и Кочубеевский. Отбору на должности парторгов придавалось настолько важное значение, что меня, как и других, в этой связи приглашали на беседу в ЦК КПСС».

Н. Поротов:

— В марте 1962 года М.С. Горбачёв был переведён на партийную работу. Бюро крайкома КПСС утвердило его парторгом крайкома по Ставропольскому производственному колхозно-совхозному управлению. Уж очень он приглянулся первому секретарю крайкома КПСС Ф.Д. Кулакову, который в нём видел способность проламываться сквозь стену и постоянно торопил в М.С. Горбачёве процесс созревания ломовой силы. Безусловно, Фёдор Давыдович имел на него большие виды, хотя, наверное, тоже видел, что его протеже не был лишён комсомольской прыти, слабостей в организации предметной работы.

Г. Горлов:

— Мы редко встречались, пока не вызвали нас в Москву: меня, Н.К. Скрипника — тогда первого секретаря Арзгирского райкома партии, и М.С. Горбачёва, первого секретаря крайкома комсомола. Начались организационные преобразования в структуре партийных органов. Шёл 1962 год. Н.С. Хрущёв предложил разделить партийные организации по отраслям и создать производственно-территориальные управления. Меня в ЦК утвердили парторгом Ставропольского крайкома КПСС по Изобильненскому управлению сельского хозяйства, Горбачёва — по Ставропольскому управлению сельского хозяйства, а Скрипника — по Будённовскому.

В Москве мы жили в гостинице ЦК ВЛКСМ «Юность», нас встречала машина ЦК комсомола. Горбачёв там был своим человеком. В ресторане гостиницы нас многое удивляло. Мы, сельские жители, не были искушёнными гурманами, консервативно относились к одежде, к поведению молодёжи. Горбачёв же, прожив в Москве пять лет, учась в МГУ, свыкся с этой жизнью, принял её.


Партийные органы — это не комсомол, где провинциальные работники открыв рот слушали выпускника главного вуза страны. На новой работе привычной самоуверенности Михаила Сергеевича слегка поубавилось. Один эпизод особенно больно ударил по его самолюбию. Он не забыл его и спустя сорок лет.

М. Горбачёв:

«Летом 1962 года на бюро крайкома обсуждался вопрос об Обращении ЦК КПСС и Совета Министров СССР к труженикам сельского хозяйства. Таких обращений тогда было бесчисленное множество. Со стороны заведующего отделом пропаганды и агитации И.К. Лихоты, о котором кто-то из его недоброжелателей запустил шутку: «мудр, как кирпич, падающий на голову», на меня вдруг посыпались упрёки в недооценке соцсоревнования и других подобных грехах. Я возразил — возникла перепалка. Кулаков предложил создать комиссию по проверке моей работы, а на состоявшемся 7 августа собрании краевого партийного актива Кулаков «выдал мне» сполна. Говорил о «безответственности в работе с Обращением ЦК», высказывался несправедливо, резко, грубо.

Я рвался ответить, но слова для выступления так и не получил. После этого эпизода некоторые коллеги стали посматривать на меня как на конченого человека. Каково же было моё изумление, когда работники аппарата крайкома со ссылкой на Кулакова попросили написать справку об опыте моей работы.

«В ЦК КПСС обобщают наиболее интересные материалы о партийных организациях колхозно-совхозных объединений, — было заявлено мне, — и Фёдор Давыдович полагает, что твои соображения придутся кстати».

Второе образование

Р.М. Горбачёва:

— В 60-е годы Михаил Сергеевич окончил заочный экономический факультет Ставропольского сельскохозяйственного института, считая, что ему для работы необходимы углубление и систематизация экономических знаний. Учёба была неплохим дополнением к его университетскому юридическому образованию, гражданскому и профессиональному опыту.


В те же годы его супруга преподавала в том же институте. Не приходилось ли ей принимать у Михаила Сергеевича зачёт или экзамен? Раиса Максимовна, по её словам, избегала подобных ситуаций.

В. Казначеев:

— Именно по совету своего могучего патрона Михаил Сергеевич заочно закончил второй институт — сельскохозяйственный, и стал агрономом-экономистом. Я одновременно с ним закончил институт народного хозяйства и тоже стал экономистом, только промышленности.


Наряду с образованием, считала супруга, для формирования и становления его как государственного деятеля очень важно было и его вхождение в руководящие структуры власти страны — в ЦК партии, Верховный Совет СССР, открывавшиеся в связи с этим многообразные возможности, в том числе и личные контакты с руководителями партии и государства.

В. Мироненко, бывший первый секретарь крайкома ВЛКСМ, бравший на работу М.С. Горбачёва, сказал мне (запись 2000 года):

— А вот я второго образования не получил. Так и остался с дипломом педагога, хотя, будучи секретарём ЦК ВЛКСМ, курировал вопросы сельской молодёжи.


Наверное, потому Виктор Михайлович и не сделал крупной карьеры. Хотя Мураховский, тоже с пединститутом — сделал, был первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, председателем Госагропрома.

Н. Поротов:

— Парторгом М.С. Горбачёв долго не проработал. Ф.Д. Кулаков, исходя из того, что из него что-то уже вырисовывалось, сделал его заведующим отделом парторганов сельского крайкома КПСС. Тогда по воле Н.С. Хрущёва в крае было два крайкома КПСС — сельский и промышленный. В этой должности он стал непосредственно заниматься кадровыми вопросами, требовалось блюсти чистоту соответствующих рядов, а при необходимости пробивать крайкомовские кандидатуры для их расстановки на соответствующих должностях, что он в основном и делал. В это же время М.С. Горбачёв продолжал заочно учиться в Ставропольском сельскохозяйственном институте (на агрономическом факультете), в который он попал в бытность первым секретарём крайкома ВЛКСМ. Теперь, с переходом на партийную работу, он решил перевестись на экономический факультет, поскольку знания, которые он даёт, были якобы ближе к задачам, которые решались партийными органами. В данном случае, как мне думается, получение ещё одного высшего образования было вызвано опять-таки не стремлением профессионально заниматься сельским хозяйством, а пониманием того, что в крае, где преобладает аграрный сектор, без этого просто нельзя стать заметным лицом.

В этой связи небезынтересна такая деталь… С учётом просьбы-заявления М.С. Горбачёва научным руководителем его дипломной работы по экономике производства молока утверждён был А.А. Никонов. М.С. Горбачёв, судя по всему, относится к нему по меньшей мере с большой, если не с великой привязанностью. В крае он вначале был выдвинут на должность руководителя научно-исследовательского института сельского хозяйства, а затем, при содействии М.С. Горбачёва, когда он был уже в роли секретаря ЦК КПСС, занимавшегося ведущей продовольственной отраслью, А.А. Никонов стал президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина.

Заметил ли его Хрущёв?

Одно время ходила легенда — будто бы, когда Н.С. Хрущёв приезжал на Ставрополье, ездил по краю, Михаил Сергеевич был в числе тех, кто сопровождал его по хозяйствам края, и что Никита Сергеевич якобы обратил на него внимание, благословил на восхождение на партийный Олимп.

Раиса Максимовна отрицала причастность тогдашнего советского лидера к служебной карьере своего супруга:

— Впервые слышу. Думаю, легенда — за исключением того, что Хрущёв действительно приезжал на Ставрополье.

М. Горбачёв тоже открещивался от приписываемого ему высокого покровительства, хотя отмечал, что ниспровергатель Сталина произвёл хорошее впечатление:

«В октябре 1958 года к нам в Ставрополь для вручения краю ордена Ленина приехал Хрущёв. Тогда я впервые имел возможность присмотреться к нему. Наблюдая за манерой поведения Никиты Сергеевича, я отметил его открытость и искренность, своеобразную народность, желание идти на контакты со всеми. «Стиль» Хрущёва создавал своего рода эталон, и многие руководители рангом пониже старались подражать ему».

Заворг крайкома

М. Горбачёв:

«В конце ноября 1962 года по решению Пленума ЦК началось «великое» разделение партийных организаций по производственному принципу. Кулаков пригласил меня к себе и — как гром среди ясного неба — предложил перейти на работу в аппарат формировавшегося сельского крайкома заведующим отделом партийных органов. С 1 января 1963 года я приступил к новым обязанностям».

Г. Горлов:

— Спустя несколько лет, когда стал вопрос о переводе меня в Ставрополь, а мы только что переехали в Изобильное, я отказался. Жена не успела как следует разложить вещи, она уже прибаливала, и, услышав за обеденным столом предложение Кулакова, тогда первого секретаря крайкома партии, что есть мнение забрать меня зав. организационным отделом крайкома, она расплакалась, стала просить оставить нас в Изобильном. Кулаков понял, что настаивать бесполезно, спросил: «А кого порекомендуешь вместо себя?» Я предложил взять М.С. Горбачёва, обосновав это тем, что молодой, с высшим юридическим образованием, энергичный, семья его в Ставрополе. На том и порешили, его перевели в крайком партии.

М. Горбачёв:

«Поскольку КПСС, подменяя всё и вся, фактически осуществляла не только руководство, но и функции управления обществом, отдел партийных органов играл в этом существенную роль по сравнению с другими отделами. Круг вопросов, которым занимались его работники, был достаточно широк: организаторская работа в парторганизациях края, «курирование» Советов, профсоюзов, комсомола.

Но главное — в компетенции отдела находились все кадры, та самая номенклатура, в которую входили все сколько-нибудь значимые должности, начиная с постов сугубо партийных и кончая директорами предприятий и совхозов, председателями колхозов. То, что на партийном сленге называлось «подбор, расстановка и воспитание кадров». Это в первую очередь обеспечивало крайкому реальную власть».

И всё же главное не в этом. Главное, по словам Горбачёва, в том, что работа в отделе партийных органов сблизила его с Кулаковым. По установленному в партийном аппарате порядку заведующего этим отделом курировал непосредственно первый секретарь крайкома. Встречались они с ним чуть ли не ежедневно, и постепенно между ними установились ровные деловые взаимоотношения. Когда в октябре 1964 года Кулакова перевели на работу в ЦК КПСС, они расстались друзьями и сохраняли близкие отношения все последующие годы.


Пора, пора познакомить читателя с новым действующим лицом этой хроники. Прошу любить и жаловать: Борцов Иван Иванович, куратор Ставропольского края из Орготдела ЦК КПСС. С ним в 1992 году встретился журналист газеты «Гласность» Валерий Алексеев. Результатом встречи стала статья: ««Крёстный отец» последнего генсека проклинает тот день, когда судьба свела их вместе».

Горбачёв с первых минут знакомства произвёл на Борцова, как он сам признавался, крайне благоприятное впечатление, можно сказать, «обольстил». Среди многих других косноязычных, невыразительных и чиновных работников крайкома КПСС этот новый заведующий отделом производил выгодное впечатление, во-первых, своей молодостью, каким-то изяществом, правда, с налётом еле различимой плутоватости, а во-вторых, умением понравиться, расположить к себе людей — был разговорчив, раскован, находчив, гибок, за словом в карман не лез.

Борцов стал присматриваться к Горбачёву, выделял его среди прочих. Важно отметить, что в своих симпатиях к нему Иван Иванович был не одинок. Явно протежировал Горбачёву и первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Л.Н. Ефремов, хотя временами казалось, что за его спиной угадывались и иные очень влиятельные фигуры, «опекавшие» Горбачёва. Вскоре мнения Борцова и Ефремова сошлись: на освободившееся вакантное место первого секретаря Ставропольского горкома партии должен быть направлен только Горбачёв, и никто другой. Началось стремительное восхождение к заветным вершинам власти.

Первым секретарём Ставропольского горкома партии Горбачёв стал в 1966 году. Но, оказывается, эту должность он должен был занять ещё два года назад. Во всяком случае, она была ему обещана высокопоставленными покровителями. Что же тогда произошло?

В ноябре 1964 года Пленум ЦК КПСС по докладу Н.В. Подгорного постановил вновь объединить промышленные и сельские областные и краевые партийные организации. И с 1 декабря того же года первый секретарь крайкома Л.Н. Ефремов возглавил оргбюро, которому предстояло решить эту задачу на Ставрополье.

Начались «страстные» недели. Хотя со времени раздвоения крайкома прошло всего два года, но отчуждение и «перетягивание каната» между ними порой доходило до неприличия. Теперь же, когда надо было вновь создавать единый аппарат, интегрируя кадровый состав обоих крайкомов, за новое перераспределение постов начался буквально бой. Горбачёв, как заведующий отделом партийных органов бывшего сельского крайкома, оказался в его эпицентре. Каждый боролся за себя, для каждого речь шла не просто о личном интересе, месте работы, а о положении, о власти. Интересы дела многим были глубоко безразличны.

Ефремов вызвал его с предложениями по составу бюро и аппарата объединённого крайкома. Посмотрел, что он ему принёс, и, не найдя его фамилии, удивился:

— А сам-то где собираешься работать?

Горбачёв ответил, что его желание — вернуться в район или в город.

— Ладно, посмотрим, — сказал Ефремов и предложил со всеми материалами выехать в Москву.

Едва Горбачёв приехал в Москву, зашёл в орготдел ЦК, ему говорят:

— Ефремов просил позвонить до всяких бесед и обсуждений.

Горбачёв набрал номер.

— Ты ещё нигде не был? — сразу же спросил Леонид Николаевич. — Очень хорошо. Я тебя прошу иметь в виду: мы тут договорились, что ты пойдёшь на секретаря Ставропольского горкома партии.

— Это вполне совпадает с моими намерениями, — обрадованно ответил он.

После этого разговора Горбачёв приступил к согласованию новых назначений. Но поздно вечером вновь раздался звонок от Ефремова:

— Михаил Сергеевич, слушай, мы тут поговорили, и я решил, что всё-таки будем с тобой работать вместе.

— Конечно, — не понял Горбачёв, — будем работать вместе.

— Да нет же, — перебил Леонид Николаевич. — Я имею в виду, что ты будешь заведующим орготделом в крайкоме.

— Почему? — изумился Горбачёв.

— Ты понимаешь, тут такое идёт, задёргали со всех сторон…

Горбачёв, по его словам, живо представил себе, что творилось в кабинетах крайкома, как давили аппаратчики на Ефремова и после каждой беседы он начинал колебаться.

— Леонид Николаевич, — сказал он, — не надо этого делать. Я прошу вас — не меняйте позицию.

— Всё, — оборвал Ефремов. — Вопрос закрыт, я уже со всеми договорился.

22 декабря 1964 года состоялась краевая партийная конференция. Ефремов был избран первым секретарём Ставропольского крайкома КПСС. Бывший первый секретарь промышленного крайкома Босенко стал вторым секретарём. Горбачёва избрали членом бюро и утвердили в должности заведующего отделом партийных органов.

С мечтой о выборной партийной должности, дававшей перспективу роста, пришлось расстаться на два года.

Посвящали ли его в антихрущёвский заговор

В. Казначеев:

— Было это так. В 1964 году вдруг в крае стали появляться высокопоставленные лица, один за другим. Хотя высокими гостями Ставрополье было не удивить, сюда любили приезжать на отдых кремлёвские «небожители», всё же в этот год «звездопад» был особый. Их появление не афишировалось, не было особых встреч, банкетов, всё было буднично, почти обыденно. Появился Кулаков, обычно внимательный и доступный, в этот раз он был немного рассеян и, казалось, чем-то озабочен. А в начале октября грянул пленум, снявший страстного борца с культом личности: за проявление субъективизма и волюнтаризма.

Накануне в крае состоялся традиционный праздник молодёжи «Слава труду!». Этот праздник любили, к нему готовились. Юноши и девушки были нарядными, на виду у всех демонстрировали своё мастерство в разных областях деятельности. Кулаков выступил в Кисловодске с приветственной речью, отметил замечательные дела молодых, благодарил ЦК партии, лично Н.С. Хрущёва.

Несмотря на просьбы остаться на торжестве, Фёдор Давыдович сразу уехал. Мы считали, что в Левокумский район, а он отбыл в Москву, где принял самое активное участие в подготовке знаменитого октябрьского Пленума ЦК КПСС. Это не случайно. Ф.Д. Кулаков, человек энергичный, волевой, деятельный, независимый, имевший собственные идеи по вопросу преобразования страны, был послан по капризу Хрущёва в Ставропольский край. Так вот именно при нём в глуши Тебердинского заповедника, под руководством Л.И. Брежнева, вызревал антихрущёвский заговор.

Всё было продумано и выверено до мелочей. Горбачёв из-за молодости и незначительности номенклатурного веса в заговор не был посвящён. Но вряд ли он ни о чём не догадывался. Во-первых, Кулаков был с ним довольно откровенен; во-вторых, понаехало в заповедник столько «тузов», что не заметить их он не мог. Между тем край жил обычной жизнью, мы были заняты повседневными заботами. Правда, втихаря шли разговоры, что в Москве неспокойно, но я не придавал этому значения. И вдруг, как гром среди ясного неба — официальное сообщение об освобождении Н.С. Хрущёва от должности Первого секретаря ЦК КПСС за волюнтаризм.

М. Горбачёв:

«Кулаков, как я узнал позднее, принимал самое непосредственное участие в «подготовительном процессе» смещения Хрущёва. Он входил в группу секретарей, которых вызвали в Москву накануне октябрьского Пленума для выполнения особой задачи. Они должны были предъявить свой счёт Хрущёву в случае, если у членов Президиума ЦК не хватит аргументов, убеждающих его добровольно уйти в отставку. И эту готовность Кулакова Брежнев оценил. Сразу после октябрьского Пленума Фёдора Давыдовича утвердили заведующим сельскохозяйственным отделом ЦК, а через одиннадцать месяцев, в сентябре 1965 года, избрали секретарём ЦК КПСС».

Борьба с хрущёвским наследием

М. Горбачёв:

«В начале 1969 года исполняющий обязанности заведующего кафедрой философии Ставропольского сельхозинститута Ф.Б. Садыков выпустил в краевом издательстве книгу «Единство народа и противоречия социализма». Написана она была раньше, на волне тех самых надежд и ожиданий, которые породили хрущёвские, а отчасти и «косыгинские реформы». Рукопись книги за год до её выхода обсуждали на кафедре, возил он её в Москву, показывал даже кому-то из аппарата ЦК, напечатал статью в «Вопросах философии».

По существу, Садыков сформулировал ряд идей, которые стали находить своё решение лишь с началом перестройки. Но до перестройки надо было ещё прожить более пятнадцати лет. А тогда… Даже то, что с грехом пополам могли принять в 1964–1967 годах, в 1969-м уже квалифицировалось как «крамола».

Из Москвы поступил сигнал — «проработать». И вот 13 мая состоялось бюро крайкома, рассмотревшее вопрос «О серьёзных ошибках в книге доцента кафедры философии Ставропольского сельскохозяйственного института Садыкова Ф.Б.». Разделали мы его на бюро, что называется, под орех. Да, это был «долбёж». Главный наш «идеолог» Лихота требовал исключения из партии. Ефремов не поддержал. Острокритичным было моё выступление. Садыкову объявили строгий выговор, освободив от заведования кафедрой. Вскоре он уехал из Ставрополя, если память не изменяет, в Уфу».

Далее М. Горбачёв пишет, что лично его мучила совесть за расправу над Садыковым. Если это так, то почему он не реабилитировал, не возвысил учёного в годы своей «перестройки», тем более, что ей были созвучны идеи книги? Или не хотелось обнародовать имя подлинного автора нестандартных мыслей, которые были выданы за его, горбачёвские мысли?

Михаил Сергеевич, как всегда, ни в чём не виноват. Виноваты общество, кремлёвские верхи, ЦК КПСС, которые требовали от местных органов решительных действий в идеологии. По мнению Горбачёва, в стране чувствовалось наступление реакции. Он так и написал — «реакции». Точно так же характеризовался столыпинский период, наступивший после поражения первой революции в России 1905–1907 гг.

Секретарь Ставропольского края

М. Горбачёв:

«26 сентября 1966 года пленум Ставропольского горкома КПСС единогласно избрал меня первым секретарём. По номенклатурной шкале (а соответственно и по зарплате) эта должность была ниже поста заворга крайкома. Но меня привлекала большая самостоятельность в работе. Встретили меня в горкоме хорошо. Многие помнили ещё по работе в комсомоле, да и в последующие годы связи с городским активом я не терял: знал большинство руководителей, работников науки и культуры, партийного аппарата.

Забот навалилось великое множество. До середины 60-х годов вся городская инфраструктура была убогой — это касалось здравоохранения, образования, культуры, сферы быта, транспорта, водо- и теплоснабжения и особенно канализации. Нечистоты нередко сливались прямо в канавы, тянувшиеся вдоль улиц. И как раз в сентябре 1966 года, когда я стал секретарём горкома, городской Совет утвердил генеральный план развития Ставрополя на 25 лет, предусматривавший реконструкцию центра и освоение новых свободных территорий, особенно на его западе, между двумя лесными массивами. Мы, работники горкома, чуть ли не поголовно превратились в прорабов».

В. Казначеев:

— В 1966 году, опять же благодаря Кулакову, Михаил Сергеевич становится первым секретарём Ставропольского горкома партии. Эта нелёгкая должность требовала не красивых слов, а конкретных дел, на что Горбачёв совершенно не был способен. Будучи два года в этой должности, он всегда умудрялся уходить от решения насущных проблем горожан.

Л.Н. Ефремов, «хрущёвец», бывший первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС, переведённый из Москвы с должности кандидата в члены Президиума ЦК КПСС, заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР (председателем был сам Н.С. Хрущёв), неистовый защитник социалистической идеи, в 84 года написавший ряд книг, о направленности которых можно судить по названиям — «Ренегат Горбачёв», «Альянс двурушников», «Ядовитая чаша Яковлева»:

— Моя встреча с М. Горбачёвым произошла на Ставрополье, куда в 1964 году по решению руководства ЦК я был направлен из Москвы. На дворе стоял ноябрь — золотая пора в этом замечательном крае. Ко времени моего приезда М. Горбачёв был заведующим отделом парторганов и членом бюро крайкома КПСС.

Перед отъездом из Москвы к новому месту работы я беседовал со своим предшественником Ф.Д. Кулаковым. Он дал положительную характеристику ряду товарищей из Ставропольской партийной организации, особенно выделил М. Горбачёва как перспективного партийного работника.

В последующем я понял, что другой характеристики М. Горбачёву бывший первый секретарь крайкома дать не мог, так как они уже ряд лет были друзьями. При знакомстве с товарищами у меня в отношении М. Горбачёва также сложилось нормальное впечатление, но ничего необычного в нём я не усмотрел и он не вызвал у меня какого-либо особого интереса.

В 1966 году у нас в крайкоме, высшем, если так можно выразиться, звене руководства, произошли некоторые изменения. Первое из них было связано с М. Горбачёвым. Однажды он обратился ко мне с просьбой направить его из аппарата крайкома на работу первым секретарём Ставропольского горкома КПСС. Он сказал, что очень дорожит доверием руководства и старается как положено выполнять обязанности заведующего отделом парторганов. В этой должности ему приходится писать проекты различных решений бюро, справки и аналитические записки, но он больше склонен к живой оперативной работе, к общению с людьми. Эти доводы мне показались интересными. Я спросил, а не смущает ли его, что он пойдёт, так сказать, на понижение, из крайкома в городскую организацию?

М. Горбачёв настоятельно просил уважить его просьбу, подчеркнул, что он работал первым секретарём крайкома комсомола, любит находиться в гуще масс, среди народа. Я сказал, что приветствую его желание и внесу этот вопрос на бюро крайкома партии. На заседании бюро крайкома была рассмотрена просьба М. Горбачёва направить его в горком партии. Все поддержали, и секретари крайкома подчеркнули, что Горбачёву полезно потрудиться на определённом участке партработы, что даст возможность проявить больше самостоятельности и накопить опыт.

Ставропольский горком — это сравнительно небольшая организация. Большую часть вопросов города решали крайком и крайисполком. Но всё же первый секретарь горкома — это ответственный пост, на котором можно проявить способности вожака и организатора. В горкоме он работал примерно два года. Вёл себя нормально, скромно. Должен сказать, что я внимательно наблюдал, как он организует работу. Иногда он приглашал и меня выступить на собрании актива, встретиться с интеллигенцией, побывать на заводе «Красный металлист», съездить на стройку завода «Люминофор» и т.п.

Я сам любил живую, настоящую партийную, политическую работу. И мы в крайкоме и крайисполкоме старались больше сделать для города. Выступая на городской партконференции, я, разумеется, критиковал горком за недостатки в области повышения уровня жизни и быта людей. М. Горбачёв, как я чувствовал, с пониманием относился к этим замечаниям и пожеланиям, высказываемым от лица бюро крайкома партии.

Н. Поротов:

— Горком КПСС к тому времени, когда М.С. Горбачёв стал его первым секретарём, в принципе оценивался как боеспособный штаб в жизни «столичного» города. И Михаилу Сергеевичу оставалось только удерживать уровень деятельности горкома на достигнутых до этого другими его руководителями позициях. Ничем особенным горком не выделялся, шёл по пути, прокладываемому крайкомом КПСС, принимая многочисленные постановления. В его деятельности какого-то значительного самостоятельного разворота не замечалось. В связи с тем, что в городе находились все краевые службы и не все их руководители одинаково относились к горкому, М.С. Горбачёву приходилось больше маневрировать, находить пути к обоюдному пониманию, не допуская превышения своих полномочий. Если говорить короче, то просто нужно было ладить с этой категорией работников.

Второй секретарь крайкома

В. Казначеев:

— Несмотря на несостоятельность Горбачёва в практической работе, Фёдор Давыдович, теперь уже секретарь ЦК КПСС, пожелал, чтобы Михаила Сергеевича избрали вторым секретарём крайкома КПСС. Многие возражали, но против Кулакова были бессильны.

М. Горбачёв:

«Летом 1968 года в крайкоме начались «большие аппаратные игры» с перестановкой лиц. Всё из-за того, что первый секретарь Карачаево-Черкесского обкома партии Лыжин демонстративно оставил семью и перебрался на жительство к другой женщине. Общественность негодовала. Лыжина освободили от занимаемого поста, вместо него избрали Ф.П. Бурмистрова, который работал вторым секретарём крайкома.

Окружение Ефремова пришло в движение. Я не только был от всего этого в стороне, у меня зрели свои планы. К тому моменту внутренний выбор для себя я сделал: надо разворачиваться в сторону науки. Сдал кандидатские экзамены, выбрал тему, связанную с проблемами специализации и размещения сельскохозяйственного производства в Ставрополье, стал собирать материалы для исследования. Когда страсти вокруг поста второго секретаря начали разгораться, я оформил отпуск, купил санаторные путёвки для себя и Раисы Максимовны в Сочи».

Вдруг перед самым отъездом звонок от заведующего общим отделом Павла Юдина:

— Не уезжай, Михаил, задержись, указание Леонида Николаевича.

Проходит день, два. Горбачёв звонит Ефремову:

— Леонид Николаевич, мне передали ваше пожелание задержаться. Но «горят» путёвки, срок уже идёт, семья собралась. Прошу разрешить уехать в отпуск.

— Дождёшься пленума, — резко ответил он.

— Пленум и без меня состоится, я заранее присоединяюсь к вашему предложению.

— Я тебе сказал. Подожди. Всё. — Ефремов положил трубку.

Прошло ещё какое-то время. Наконец Ефремов пригласил к себе. Разговор зашёл о выдвижении.

— Леонид Николаевич, — сказал ему Горбачёв, — вы же со мной работать не хотите. И не надо себя насиловать. Претендентов много, а мне разрешите уехать в отпуск.

— Поедешь в Москву, — с явным неудовольствием ответил он.

Оказалось, вопрос о выдвижении Горбачёва на пост второго секретаря уже был предрешён. Ефремов тут же собрал бюро крайкома, и оно… единогласно высказалось в поддержку кандидатуры Михаила Сергеевича. После заседания все разошлись, а он вновь стал ждать от первого секретаря крайкома приглашения на беседу. Когда же стало очевидно, что оно так и не последует, решил зайти к Ефремову сам.

— Езжай в Москву, — вот и всё, что Горбачёв от него услышал.

— Куда? К кому? Какие рекомендации?

— Сам знаешь куда — в Орготдел ЦК. Там твоих заступников хватает.

В Москве на Старой площади в Орготделе с ним беседовал заместитель заведующего отделом Е.3. Разумов, потом состоялись встречи с секретарями ЦК Капитоновым, Демичевым, Кулаковым, и вопрос о рекомендации Горбачёва на должность второго секретаря крайкома был решён.

В интерпретации Горбачёва, он даже высказывал кое-какие сомнения в правильности своего выдвижения. Однако, явно кокетничая и любуясь собой, замечал: «Любые мои сомнения буквально во всех кабинетах гасились одной и той же сакраментальной фразой: «Необходимо сочетание старых и молодых кадров»». Предысторию данного решения рассказали ему работники орготдела: Ефремов действительно упирался, тянул до последнего часа, использовал все старые связи, но Капитонов занял твёрдую позицию, его поддержал Кулаков, в ход пошла всё та же формула о «сочетании», и Леониду Николаевичу пришлось уступить.

Характер у Ефремова был ещё тот! Сразу же после избрания навязанного ему второго секретаря Леонид Николаевич взял отпуск и, так и не побеседовав с Михаилом Сергеевичем, уехал в Кисловодск.

Итак, в 1968 году тридцатисемилетний Горбачёв становится вторым секретарём крайкома КПСС. И снова судьба отводит уже знакомому нам партаппаратчику из Орготдела ЦК Борцову некую роль в этом восхождении. Дело в том, что на должность второго секретаря выдвигался Иван Лихота — секретарь краевого комитета по идеологии, до этого заведующий отделом пропаганды крайкома, который разнёс в пух и прах секретаря парткома Ставропольского производственно-территориального управления М.С. Горбачёва за недооценку роли соцсоревнования. Михаил Сергеевич на всю жизнь запомнил эту обиду и дал Лихоте в своих мемуарах нелестную характеристику.

Так вот, по версии Ивана Ивановича Борцова, куратора Ставропольской краевой партийной организации из Отдела оргпартработы ЦК КПСС, Фёдор Давыдович Кулаков продвигал на должность второго секретаря крайкома вовсе не Горбачёва, как принято считать, а Лихоту. И действовал якобы по согласованию с первым секретарём крайкома Ефремовым.

Однако кандидатура Лихоты не прошла: Кулакову, бывшему тогда секретарём ЦК КПСС и входившему во влиятельную обойму ближайшего окружения Л.И. Брежнева благодаря личному знакомству с К.У. Черненко со времён совместной работы в Пензенском обкоме ВКП(б) в 40-е годы, не удалось протащить своего протеже. Почему? Это место явно предназначалось другому. Борцов, по его собственному признанию, позже понял то, чего не осознавал, видимо, во всей полноте тогда. Он вспоминал такие детали, какие тогда казались ему второстепенными, а спустя некоторое время предстали очень значительными. Он точно понял, что Горбачёва уверенно «двигали» по служебной лестнице мощные «руки». Ефремов, вероятно, это знал лучше Борцова. Но отведённую ему роль Иван Иванович сыграл до конца.

Как можно было обойти Кулакова при выдвижении Горбачёва? Казалось, невозможно: ведь он очень заинтересованно следил за расстановкой кадров в крайкоме КПСС.

Выход был найден. Ефремов и Борцов договорились, что решение ЦК КПСС по утверждению Горбачёва на пост второго секретаря крайкома партии они сначала подпишут у Брежнева, а потом уже у Кулакова, которому после этого некуда будет деваться. Конечно, это был дерзкий и авантюрный ход, но он удался. Ефремов действовал, названивая в Москву из Ставрополя важным персонам, добиваясь их согласия, а Борцов двигался по цековским коридорам и кабинетам, пробивая новое назначение симпатичного ему Горбачёва.

Сам Михаил Сергеевич хорошо понимал важную роль в этом деле Борцова. Недаром он благоволил к нему, уже работая в ЦК. Когда его в 1976 году избрали секретарём Центрального Комитета, он на радостях принял у себя в кабинете на Старой площади Ивана Ивановича и расцеловал его.


И всё-таки встаёт вопрос: разве смогли бы сами Ефремов и Борцов провести эту «операцию» без помощи каких-то фигур, более влиятельных, нежели Кулаков? Разве бы своенравный и жёсткий Фёдор Давыдович спустил бы им впоследствии эту выходку? А он ведь молча «сглотнул» её. Конечно, такие фигуры были. Борцов считал, что Горбачёву давно покровительствовали М.А. Суслов и Ю.В. Андропов, оба тесно связанные со Ставропольем. Андропов здесь родился, часто навещал до конца жизни эти курортные места для лечения, а Суслов работал в своё время первым секретарём Ставропольского крайкома ВКП(б), избирался депутатом от этих мест. Говорят, с тех пор Суслов «завязал» и поддерживал знакомства с некоторыми земляками и даже родственниками Горбачёва.

Правда, что касается отдельных родственных связей Горбачёва на Ставрополье, Иван Иванович имел некоторые основания относиться к ним с определённым недоверием. Не раз повторял он, что ему яснее, чем прежде, видны некоторые пробелы и «непонятные места» в биографии Горбачёва.

— Я ругаю себя, — говорил мне Борцов осенью 1991 года, — что не стал докапываться до деталей, хотя и тогда некоторые «вопросики» были.

Потом, уже на пенсии, он пытался суммировать многие факты, сообщения, свои наблюдения, чтобы яснее понять загадочный путь восхождения Горбачёва к власти. Особенно много вопросов у Борцова накопилось о том, как, с чьей помощью продвигался Горбачёв на пост генсека, для которого явно не подходил по многим своим качествам.

Связи у Ивана Ивановича были обширные, хотя и возраст уже давал о себе знать. Встречался, разговаривал, расспрашивал — много людей обошёл. Набралось немало любопытного материала. На листе бумаги составил своего рода «генеалогию» Горбачёва: кто ему приходится родственником, с кем упорно «дружил», хотя, может быть, и не встречая ответных чувств, на кого равнялся, перед кем заискивал и т.д. Интересная, надо сказать, получилась картина. Для пущей наглядности Борцов придал ей графический характер. Попали в эту схему многие известные фамилии. Например, Громыко.

Однако предположение партаппаратчика невысокого ранга Борцова напрочь отвергается свидетельствами Л.Н. Ефремова. Правда, он высказал их только во второй половине 90-х годов, когда Горбачёва не размазывал разве что самый ленивый из старых партийных функционеров, не востребованный новыми российскими властями. Леонид Николаевич поведал другую версию возникновения вакансии второго секретаря крайкома, отличную от той, которую обнародовал Горбачёв. Она, как выясняется, не связана с освобождением Н. Лыжина от должности первого секретаря Карачаево-Черкесского обкома.

Л.Н. Ефремов, запись 1996 года:

— Важное событие в жизни Горбачёва связано с Д.П. Поповым. Это был превосходный человек; день и ночь он трудился на ответственном посту председателя крайисполкома. Но подорванное во время Великой Отечественной войны сердце и полученные ранения стали всё сильнее сказываться на его трудоспособности. Он попросился на пенсию, и мы согласились с этим. На партконференции избрали его, однако, членом крайкома КПСС, чтобы в меру своих сил он участвовал в общественной жизни. Д.П. Попов очень высоко оценил наш шаг, как большое доверие и проявление человеческого уважения к нему.

Вместо Д.П. Попова председателем крайисполкома был избран второй секретарь крайкома партии Н.В. Босенко. С его переходом в крайисполком, куда он сам попросился, освободился пост второго секретаря крайкома КПСС. Секретарь ЦК КПСС Ф.Д. Кулаков позвонил мне из Москвы и сказал, что в Секретариате ЦК сложилось мнение, что вторым секретарём крайкома следует избрать М.С. Горбачёва. Ошибочным является мнение, что Кулаков якобы возражал против этого избрания. Напротив, он настойчиво предлагал избрать вторым секретарём именно М.С. Горбачёва, несмотря на мои возражения. Об этой моей позиции знал сам М. Горбачёв. В опубликованном двухтомнике «Жизнь и реформы» М. Горбачёв признаёт, что я «упирался» в отношении выдвижения его на пост второго секретаря крайкома. Но вынужден был уступить нажиму из ЦК КПСС его друзей. Таким образом, в 1968 году Горбачёв был избран вторым секретарём Ставропольского крайкома КПСС…

С М.С. Горбачёвым у меня сложились нормальные деловые партийные отношения. Я был удовлетворён его готовностью выполнять поручения бюро крайкома, мои просьбы и предложения по работе. Иногда я поручал ему побывать на пленуме какого-либо райкома партии и выступить там или на каком-нибудь собрании перед трудящимися. Такая деталь запомнилась мне: раза два-три, когда Ф.Д. Кулаков ехал в командировку или на отдых через Минеральные Воды, М.С. Горбачёв обращался ко мне с напоминанием, что нужно бы поехать повстречаться с Фёдором Давыдовичем. Поскольку иногда это совпадало с пленумом крайкома КПСС или проведением какого-либо ответственного мероприятия в Ставрополе, я не мог отлучиться из крайкома, М.С. Горбачёв предлагал свои услуги. И я, с учётом складывающихся обстоятельств, разрешал Горбачёву съездить повстречаться с Кулаковым, передать от нас привет и наилучшие пожелания. М.С. Горбачёв с большим воодушевлением делал это.

Встречался он и со своим ставропольским земляком Ю.В. Андроповым.

Всё это не мешало мне в моей работе первого секретаря крайкома КПСС.

В общем, Горбачёв был, по общему мнению товарищей, нормальным вторым секретарём крайкома партии и, должен заметить, вёл себя довольно выдержанно, старательно исполнял возложенные на него обязанности и поручения.

Рвался ли он к власти

Н. Поротов:

— Любовь к власти и необузданное стремление к ней стало у него проявляться ещё на комсомольской работе. Будучи первым секретарём горкома, а затем вторым секретарём крайкома комсомола, он предпочитал быть всегда на виду и как можно больше тренировать себя выступлениями на различных собраниях, митингах. Бросалось в глаза его самолюбование своими речами, которые он произносил, в отличие от других ораторов, не с бумажки, а «живьём», «из головы», экспромтом. Уже тогда у него проявлялось и такое личностное качество, как самодовольство.

А. Коробейников (работал вместе с Горбачёвым с 1973-го по 1987 г. В. Казначеев приводит слова Михаила Сергеевича о нём «Мне бы четвёрку таких — и никакой аппарат не нужен!»):

— Давно замечено, что человек больше всего и чаще всего говорит в критическом плане (и с каким знанием дела!) о том, к чему сам втайне имеет непреодолимое пристрастие. Сколько раз в своей книге Горбачёв осуждает людей за стремление к власти, характеризуя это как одну из самых пагубных человеческих страстей. Сам же он поднялся столь высоко благодаря фанатичной жажде власти, изощрённой осторожности, хитроумию, а где-то и отступлению от принципов. И лукавит Михаил Сергеевич, когда говорит, что политика у него взяла верх лишь когда он начал работать секретарём крайкома партии. Он видел себя политиком чуть ли не со школьной скамьи. И в университетском комсомоле, и в ЦК КПСС слишком рьяно брался за дело. И там и здесь, по его словам, на него смотрели как на «выскочку». Желание во что бы то ни стало опередить других — внутренняя черта характера Горбачёва, сумевшего её реализовать в жизни. Благодаря неизбывной идее восхождения, которой был одержим всегда.

Конечно, эта «властная целеустремлённость», это фанатичное служение идее продвижения во власть сыграли свою роль. Его замечали как человека преданного партии и, долгое время (по молодости), как перспективного работника. Менее чем за шесть лет «вырасти» от выпускника вуза до первого секретаря крайкома комсомола — и по тем временам было редкостью. При всей «разбросанности», свойственной молодости, карьерный фанатизм Михаила Горбачёва делал своё дело: он быстрее других продвигался по жизни, но нигде по-настоящему не успевал набить себе шишек. Знать-то он знал эту жизнь, но как бы со стороны, никогда не отвечая за конкретные результаты.

Возьмите председателя колхоза или директора завода — сколько выговоров вешали им ежегодно, сколько нервов тратили они ежедневно, сколько не спали ночей. Горбачёв же от такой суровой школы уберёг себя.

Желание быть замеченным толкало его позже и на множество личных услуг руководству партии и государства.

Горбачёв говорит, что он всегда приходил на тот или иной пост в момент, когда его не ждали. И для него это якобы тоже было неожиданным. Что его не ждали — верно, а что он не ожидал — обман: не только надеялся, но и рвался на повышение. Это другим он любил внушать: ты, конечно, ещё не созрел для этой должности, она даётся тебе авансом. На самом деле именно ему авансом была дана огромная страна, многомиллионный народ, и, как оказалось, напрасно.

Обойти любой ценой товарищей по работе стало внутренним законом этого молодого человека в комсомольские годы. Ещё и поэтому у него исчезли и друзья, ещё и поэтому у него не было нормального досуга, как у многих. Он не охотник, не рыбак, не спортсмен, не выпивоха, не бабник. Страсть к величию стала его религией, заменила ему нормальную человеческую жизнь.


Забавный эпизод произошёл с Горбачёвым во время беседы с Л.И. Брежневым весной 1970 года. Михаила Сергеевича рекомендовали на должность первого секретаря крайкома партии, и он проходил собеседования с членами Политбюро. Последним в цепочке был генсек.

Разговор был доброжелательный. Осмелевший Горбачёв решил воспользоваться моментом и попросить чего-нибудь для края. Брежнев выслушал, снял трубку внутренней селекторной связи и соединился с Кулаковым.

— Слушай, Фёдор, — сказал он, — кого же мы собираемся выдвигать на первого секретаря? Его ещё не избрали, а он уже просьбы забивает, комбикорма требует.

— Ну, так ещё не поздно, Леонид Ильич, снять кандидатуру. Но независимо от этого Горбачёв прав, край поддержать надо.

Можно представить, что испытал в тот момент Горбачёв.

Глава 7

Хозяин края

«Доморощенный» персек

Когда Ставропольский крайком возглавил Михаил Сергеевич, ему исполнилось 39 лет. По тем временам он был слишком молод для такого положения.

Избрание на этот пост для тех лет было явлением нерядовым и необычным. И не только из-за возраста. Горбачёв был свой, местный. На Ставрополье до него первыми секретарями работали М. Суслов, И. Бойцов, И. Лебедев, Н. Беляев, Ф. Кулаков, Л. Ефремов. Все они были присланы со стороны. То есть все были «чужаками».

На сей раз многолетняя традиция была нарушена. На благо или во вред?

Известный биограф семи советских вождей Д. Волкогонов объясняет быструю карьеру Горбачёва тем, что он был активным в исполнении партийных директив, его ценил Ефремов. Волкогонов прямо указывает: как только Ефремова вновь вызвали для работы в Москву, он, не колеблясь, рекомендовал вместо себя Горбачёва.

Это был весьма ответственный момент в карьере молодого руководителя. Дело в том, что Москва очень часто на должности первых и вторых секретарей в регионы отправляла людей из своего огромного «питомника» — аппарата ЦК. Нередки были случаи, когда просто инструктор отдела, чаще инспектор, зав. сектором или заместитель заведующего отделом направлялись в край, область на должность первого секретаря. Такова была кадровая линия Центрального Комитета.

Во-первых, на местах оказывались люди, прошедшие аппаратную, идеологическую «школу» ЦК. Эго очень ценилось. А во-вторых, само чиновничество партийного аппарата постоянно нуждалось в приливе свежей крови, притоке новых людей. Довольно часто ЦК практиковал переброску людей по «горизонтали», из одной области в другую. «Местных» выдвигали на роль «первых» лиц редко.

Но у Горбачёва были важные козыри. Прежде всего — безупречная биография, блестящая «анкета». Будучи секретарём горкома, он заочно закончил ещё и второй вуз — сельскохозяйственный институт. Благо в такой должности это было несложно: трудно представить в советской системе, чтобы у «первого лица» в краевом городе какой-нибудь доцент мог дотошно принимать экзамены или зачёты… Во всяком случае, Москва (а решать о «первом лице» в крае должно только Политбюро) видела дополнительный серьёзный козырь: два диплома о высшем образовании. Ну наконец, очень пригодились рекомендации Кулакова и Ефремова. Горбачёва «рекомендуют» (что означало согласие на открытое избрание) на пост первого секретаря Ставропольского крайкома партии. Это уже очень высокая номенклатура в партийной иерархии.

Первый секретарь — всегда «депутатская» должность. На очередных выборах (благо они были «без выбора») это лицо почти автоматически становилось депутатом Верховного Совета СССР, на очередном съезде партии часто избиралось в Центральный Комитет КПСС.

Молодой Горбачёв, фактически не работая ни одного дня по дипломной специальности, становится профессиональным партийным работником (продолжение ленинской линии «профессиональных революционеров»). Напомню, когда новый руководитель занял кабинет «первого», ему было только 39 лет! Хорошая позиция для дальнейшей карьеры!

В. Казначеев:

— Тогдашний второй секретарь крайкома партии Н.И. Жезлов так отреагировал на это событие: «ЦК КПСС всуропил нам в руководители мальчишку в коротких штанишках». Поначалу, став хозяином края, Михаил Сергеевич прислушивался к мнению других секретарей, членов бюро, но с каждым годом всё меньше интересовался, о чём они думают. Расстановкой кадров занимался единолично, на критику реагировал болезненно, даже товарищеские замечания не прощал. Сразу он не показывал своей обиды, ждал удобного случая, чтобы ударить побольнее. Главным смыслом его жизни всегда было не дело, не забота о людях, а рекламирование своего величия, обеспечение благополучия себе и своей семье. Работа его волновала только с точки зрения карьеры, комфорта, что обставлялось как необходимость для первого лица.


Впрочем, есть и другие свидетельства. Объективности ради приведём одно из противоположных мнений, высказанных уважаемым в крае человеком.

Г. Горлов:

— Много хороших качеств было у Михаила Сергеевича. Когда был он секретарём крайкома, при объезде полей как-то увидел работающий комбайн и сразу определил, что он даёт большие потери зерна и что необходимо остановить уборку. Что и сделали. Я подошёл к копне, раздвинул солому и увидел много зерна. Видно, работа в ученической производственной бригаде, которую он возглавлял в школьные годы, да опыт штурвального при уборке урожая вместе с отцом научили его безошибочно определять, качественно или нет отлажен комбайн.

Он мог комбайнёру доказать примером, что при правильном вождении машины, правильно сделанном укосе урожай можно убрать лучше.

Он мог быстро отреагировать на замечания колхозников, если плохо была налажена поставка запчастей или ремонт техники, или горючее было низкого качества. Поднимал всех на ноги, быстро решал все организационные вопросы. Так было, когда в совхозе «Дружба» получили трактор «К-700», трактор сильный, а запчастей нет. Он быстро создал ремонтную базу в Невинномысске, в Кочубеевском, где наладили регулировку и ремонт мощных «кировцев», доводили их до ума, если приходили тракторы, требующие наладки.


Горбачёв занял кабинет Л. Ефремова, отозванного на работу в Москву. Свидетельства Леонида Николаевича об обстоятельствах этой кадровой рокировки, открывшей Михаилу Сергеевичу прямой путь наверх, представляют громадную источниковедческую ценность. Самое интересное — то, что отзыв в столицу был полнейшей неожиданностью для Ефремова. Его интерпретация тех событий приходит в противоречие с утвердившейся версией о том, что якобы Леонид Николаевич тяготился прозябанием в ставропольской глуши и всё время стремился в столицу. Приводился и такой аргумент: его жена была актрисой и тосковала по московской театральной жизни. Ефремов выбивает почву из-под ног Горбачёва и его клевретов неожиданным заявлением о том, что он отказывался от предложенной ему должности в Москве на беседе у самого Брежнева, и новое назначение получил вопреки своей воле.

Л. Ефремов:

— Жизнь продолжала свой бег. Работы хватало всем, особенно в сфере сельского хозяйства. Одновременно продолжало расширяться в крае промышленное производство: машиностроение в Ставрополе, Георгиевске, Пятигорске, химическое производство в Невинномысске, нефтегазовая промышленность в Нефтекумске и т.д. Мы добились строительства ряда новых и расширения действующих предприятий, в т.ч. в Карачаево-Черкесии, в частности — Урупского медного рудника…

В общем, дел было невпроворот. И вдруг весной 1970 года я был отозван из края в Москву по указанию Л.И. Брежнева. С ним состоялась долгая беседа о моей новой работе. Вопреки моему желанию меня назначали первым заместителем председателя Государственного комитета СССР по науке и технике.

В конце концов Брежнев заявил, что о моём назначении уже принято постановление Политбюро ЦК и, следовательно, вопрос исчерпан. Он добавил: «В провинции сидеть тебе довольно. Здесь будешь на людях, а там посмотрим… Эта работа для тебя не последняя… Давай лучше подумаем, кого выдвинем первым секретарём крайкома вместо тебя?» Л.И. Брежнев подчеркнул в разговоре: «К нам приходят письма из Ставрополья, что много посылаем руководителей сверху. Какие у тебя соображения?»


Очень важный момент. Зададимся вопросом: кто писал эти письма? Колхозные механизаторы и овцеводы? Учителя? Врачи? Рабочие химических предприятий? Они были далеки от кадровых начальственных интриг. Авторами писем были люди, безусловно, близкие к ставропольской партийной верхушке. Нет сомнения, что письма были инициированы той же самой верхушкой, которая хотела прибрать власть к своим рукам.

По словам Ефремова, он ответил, что поскольку не ожидал такого поворота дела, специально на эту тему не думал и ни с кем не советовался. Но всё же позволит себе высказать некоторые личные соображения.

Сказал, что на протяжении многих лет в Ставрополь на пост первого секретаря крайкома партии, действительно, присылались товарищи, главным образом из Москвы. Так, там работали М.А. Суслов, И.П. Бойцов, в прошлом секретарь Калининского обкома партии, инспектор ЦК. Были присланы И.К. Лебедев — зампред Совмина РСФСР, Н.И. Беляев — из ЦК, Ф.Д. Кулаков — министр заготовок и хлебопекарной промышленности РСФСР. Направили в Ставрополь из ЦК КПСС и его самого. Таким образом, всё это были приезжие люди. Каждый работал по-своему. Беляев, с его больным сердцем, продержался там всего шесть месяцев. Кулаков работал около четырёх лет, а он, Ефремов, пробыл на посту первого секретаря шесть лет.

— Ставропольская партийная организация идейно и организационно крепка, — сказал Ефремов Леониду Ильичу. — Мне кажется, можно выдвигать к руководству из своей парторганизации людей, хорошо работающих и положительно зарекомендовавших себя.

Добавил, что коммунисты Ставрополья не избалованы благоприятными условиями, привыкли бороться с трудностями, преодолевать их и успешно вести за собой трудящихся.

Подумав, Брежнев сказал:

— В принципе твои соображения правильны. Но кого конкретно можно порекомендовать на пост первого секретаря, если не посылать работника из ЦК?

Ефремов ответил, что можно рассмотреть кандидатуры председателя крайисполкома Н.В. Босенко или второго секретаря крайкома партии М.С. Горбачёва.

— В Горьком на пост первого секретаря обкома выдвинули первого секретаря горкома партии, — произнёс Ефремов. — Но это в Горьком. Там полтора миллиона жителей, это крупный индустриальный и научный центр. Не сравнить со Ставрополем. Кроме того, у нас в горкоме товарищ работает совсем недавно. Так что можно рассматривать только названные мною кандидатуры.

— Как ты их характеризуешь? — спросил Брежнев.

Ефремов дал положительную оценку и Босенко, и Горбачёву. Правда, Босенко постарше, он инженер железнодорожного транспорта, работал по призыву в МТС, участник Великой Отечественной войны, имеет награды. Он был уже первым секретарём промышленного крайкома партии в Ставрополе, так что это — готовый первый секретарь. По складу характера уравновешенный, знает хозяйственную работу, в общении с людьми доступен. Человек он честный и трудолюбивый.

— Если бы вы меня не направили в 1964 году на Ставрополье, Босенко вполне мог бы возглавить краевую партийную организацию, — заключил Ефремов.

— А Горбачёв?

— Он — молодой работник. Имеет высшее юридическое образование. Учился в Московском государственном университете. Из крестьянской семьи. Заочно окончил сельскохозяйственный институт. В юношеские годы во время школьных каникул работал помощником механизатора. Прошёл школу в Ставропольском крайкоме комсомола. Активный человек. Вторым секретарём крайкома КПСС работает почти два года. Ездил с делегацией ЦК КПСС в Чехословакию. Его, по моим сведениям, выдвигал на партийную работу Ф.Д. Кулаков. Он — секретарь ЦК КПСС. Вы, Леонид Ильич, можете узнать его мнение и о Горбачёве, и о Босенко. Наверное, скажет своё слово Андропов. Юрий Владимирович родился на станции Нагутская Ставропольского края. Он хорошо знает своего земляка Горбачёва и может дать ему свою оценку.

Брежнев сказал, что этот вопрос обдумают в ЦК и скажут о своём решении.

На следующий день Леонид Ильич вызвал Ефремова к себе и сказал, что, посоветовавшись, решили рекомендовать на пост первого секретаря крайкома партии Горбачёва. Ефремов, по его словам, заметил ещё раз, что он — молодой человек, опыта у него мало, особенно в промышленности. На это Брежнев сказал:

— Что же, мы все молодыми были. Поработает Горбачёв в Ставрополе, переведём его в другой обком. Наберётся опыта.

В Ставрополь на пленум крайкома с Ефремовым поехал зав. сектором Отдела партийных органов ЦК КПСС с поручением рекомендовать Горбачёва первым секретарём.

Перед пленумом Ефремов и представитель ЦК провели беседы в отдельности с каждым членом бюро крайкома, сказали о том решении, которое принято относительно перевода Леонида Николаевича в Москву и просили высказать свою точку зрения, кого следует рекомендовать на пост первого секретаря крайкома. Большинство назвали Горбачёва. Двое членов бюро рекомендовали подумать о Босенко.

Собрался пленум крайкома. Было доложено о решении перевести Ефремова в Москву. Он видел и чувствовал, что для большинства это было неожиданным. Многие не предполагали расставаться с ним. Партийный актив высоко ценил его отношение к кадрам. Знали, что в противоположность некоторым его предшественникам, особенно И.К. Лебедеву и другим, он берёг людей, не допускал «избиения» руководителей, сочетал требовательность с заботливым отношением к партийным товарищам, с которыми вместе стремился исправить недостатки и ошибки в работе… Проводили его по-хорошему.

На вопрос, какие будут предложения об избрании нового первого секретаря крайкома КПСС, последовали положительные высказывания по кандидатуре Горбачёва, другие фамилии не назывались. Ефремов сказал, что прозвучавшее предложение соответствует точке зрения бюро крайкома и руководства ЦК КПСС. М.С. Горбачёв в апреле 1970 года был избран первым секретарём Ставропольского крайкома КПСС. Так решился этот вопрос.

Ефремов подчёркивает: у него нет никакого сомнения в том, что внезапный вызов в ЦК в апреле 1970 года, предложение о переходе на другую работу — всё это было продуманным ходом Ф.Д. Кулакова и М.А. Суслова, которые «приревновали» его к Ставрополю.

— Этот нечестный ход прожжённых политиков был поддержан и самим Брежневым, — утверждает Ефремов.

Н. Поротов:

— Л.Н. Ефремов был достаточно опытным, масштабным, знающим дело руководящим работником. Он прошёл большую школу жизни. От инженера-механика по ступенькам служебной лестницы (побывал в различных должностях, в том числе на постах председателя облисполкома и первого секретаря обкома партии в ряде регионов страны) дошёл до руководящей работы в высшем партийном органе России и до кандидата в члены Президиума ЦК КПСС. Оттуда, попав в немилость к новому генсеку ЦК КПСС Л.И. Брежневу, и был отправлен на Ставрополье.

Л.Н. Ефремов, в отличие от других первых секретарей крайкома КПСС, которых я знал, включая Ф.Д. Кулакова и М.С. Горбачёва, был исключительным интеллектуалом, интеллигентом в высшем смысле слова, к тому же порядочным и очень культурным человеком. Если Ф.Д. Кулаков был нахрапистым, жёстким администратором, самодовольным и типичным представителем административно-командной системы, то Л.Н. Ефремов, в противовес ему, был совершенно другим и казался добрым либералом. Он никогда не кричал, не унижал достоинство человека, обладал железной логикой, старался терпеливо каждого убедить. Естественно, умный человек понимал его сразу, с полуслова. М.С. Горбачёв, в частности, говорил о нём как о своём учителе. И не только он, а также многие, кто близко общался с Л.Н. Ефремовым, были такого же мнения.

В основном с этими двумя руководителями крайкома КПСС М.С. Горбачёву пришлось работать, по существу быть рядом с ними и, разумеется, набираться соответствующего опыта. Сначала в роли заведующего отделом крайкома партии, затем первого секретаря Ставропольского горкома КПСС, куда он был направлен с целью приобретения практики самостоятельной руководящей работы. М.С. Горбачёв, оставаясь членом бюро крайкома, всё время находился на виду крайкомовского руководства, его ничем не раздражал, напротив, рос в глазах, в основном Л.Н. Ефремова, к которому вскоре (в 1968 г.) ещё больше приблизился, став вторым секретарём крайкома партии.

Конечно, попасть под непосредственное руководство такого человека, каким был Л.Н. Ефремов, для М.С. Горбачёва было большой удачей.

Поскольку Л.Н. Ефремов по образованию был инженер-механик, он хорошо знал промышленность. Это в известной степени в нашем аграрном крае положительно сказалось на решении задач индустриального развития. С добычей газа получала развитие газовая промышленность. В 60-х годах Москва держалась на ставропольском голубом топливе. На основании же разведданных запасов нефти, в бурунных степях Ставрополья увеличивалась её добыча, полученные объёмы которых к тому времени составляли без малого шестую часть всей добываемой нефти в стране. На плохо обжитых степных просторах вырос город Нефтекумск. Дальнейшее развитие получила химическая промышленность и, в первую очередь, на базе Невинномысского производственного объединения «Азот», продукция которого (речь идёт о минеральных удобрениях) использовалась для сельского хозяйства почти в полной потребности всеми регионами Северного Кавказа. С учётом этого и уже действовавших теплоэлектростанций и гидроэлектростанций создавались необходимые предпосылки для более успешного решения задач, связанных с повышением эффективности на основе химизации, комплексной механизации и электрификации сельскохозяйственного производства.

М.С. Горбачёв, став вторым секретарём крайкома КПСС и попав в компанию промышленников в лице двух его опытных и технически подготовленных (инженеры-механики) секретарей — Л.Н. Ефремова и К.Н. Никитина, работавшего первым секретарём Ставропольского горкома партии, а также председателя крайисполкома Н.В. Босенко, разумеется, набирался опыта и включался в решение конкретных вопросов индустриального развития края. Уже к концу 1970 года энергетические мощности увеличились в 2,2 раза по сравнению с 1965 годом. Выработка электроэнергии возросла в 2,5 раза и составила 7,4 миллиарда киловатт-часов, а в течение последующих трёх лет с большим опережением плановых сроков были подключены к энергосистеме все колхозы, совхозы и населённые пункты.

К этому времени у Л.Н. Ефремова возраст подходил к 60-ти годам, и он, естественно, всё больше питал надежды на возвращение в Москву, где у него была семья, причём, как мы знали, талантливая. Жена — заслуженная артистка республики, работала в театре им. Моссовета, сын — композитор, музыка и песни которого звучали в кинофильмах. Ставропольчанам не хотелось, чтобы Л.Н. Ефремов уезжал из края. Тем не менее его в апреле 1970 года вернули в Москву, после шестилетнего пребывания в качестве первого секретаря крайкома партии. Теперь, обретя семью и начав работать в должности первого заместителя председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по науке и технике, он не оставлял без внимания дальнейшие действия М.С. Горбачёва, который был избран первым секретарём крайкома КПСС, став его преемником.


Николай Тимофеевич Поротов являлся в то время кандидатом в члены крайкома КПСС и потому был участником пленума крайкома, на котором М.С. Горбачёва избрали первым секретарём. В памяти Николая Тимофеевича, человека из зала, запечатлелись некоторые существенные детали происходившего, настроения людей, общая атмосфера, не замеченные из президиума.

По позднейшим воспоминаниям Поротова, выдвижение Горбачёва на этот пост воспринималось неоднозначно.

На пленуме, внося кандидатуру на должность первого секретаря крайкома КПСС, Л.Н. Ефремов произнёс:

— Посоветовавшись внутри бюро, мы выходим с единодушным предложением, поддержанным Центральным Комитетом КПСС, избрать на пост первого секретаря Ставропольского крайкома партии товарища Горбачёва Михаила Сергеевича, в данный момент работающего вторым секретарём крайкома КПСС.

При наличии альтернативы — председателя крайисполкома Н.В. Босенко, кандидатура которого не ставилась на голосование, предпочтение было отдано М.С. Горбачёву с учётом того, что он был молод, к тому же свой, местный. Это и сыграло главенствующую роль, приятно щекоча патриотические чувства ставропольцев.

— После избрания я подошёл к нему, поздравил и пожелал добрых успехов, — рассказывал Поротов. — Он тепло поблагодарил, подчеркнув удовлетворённость моим участием в первоначальном периоде его деятельности. Одновременно негативно высказался в адрес тех, кто, хотя и поздравили его, в предшествующие годы нередко ставили палки в колеса. Впоследствии он не простил им этого. В частности, и альтернативный Н.В. Босенко под благовидным предлогом был отправлен в Москву, на работу в качестве руководителя «Россельхозтехники».

Л. Ефремов:

— Я не могу простить себе, что в 1970 году не отстоял своего предложения о выдвижении на пост первого секретаря крайкома Н.В. Босенко. Правда, такие попытки, наверное, были обречены на неудачу. Ничего не смог сделать, если бы даже захотел этого, и сам Л.И. Брежнев. Очень сильный напор в поддержку «меченого Богом» М. Горбачёва шёл со стороны Ф.Д. Кулакова, М.А. Суслова, Ю.В. Андропова. Ну, Бог им судья! Поезд ушёл, и никакие оправдания тут не помогут.

Я, как бывший первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС, находившийся на этом посту шесть лет, решительно утверждаю, что Ставропольская краевая партийная организация не может нести и не несёт ответственности за нравственное и идейно-политическое перерождение М. Горбачёва. Я твёрдо убеждён, что ключ к объяснению его падения и вырождения как личности надо искать в антипартийных действиях этого человека в московский период, когда он попал в сети буржуазной идеологии.

Р.М. Горбачева:

— В течение нескольких лет работы Михаила Сергеевича в крае практически обновился весь состав секретарей райкомов. Вместе с омоложением, обновлением кадров шло и оздоровление моральной атмосферы, утверждалась новая динамика работы, охватившая не только партию, но и другие участки жизни. Пришёл новый дух, стиль, присущий Михаилу Сергеевичу, — открытость, близость к людям, умение слушать и уважать мнение других, не подавлять работающего рядом, а вдохновлять и поддерживать его.

Как-то в шутку в семейном кругу он сказал: «Перестройка для меня началась в 70-м году на Ставрополье». Должность первого секретаря крайкома давала возможность ему делать что-то реальное для края, воплотить в жизнь немало выношенных, выстраданных ранее идей. Именно в эти годы на Ставрополье пошло интенсивное развитие новых отраслей: электроники, электроэнергетики, газовой, нефтяной, химической промышленности. Проведена была огромная работа по мелиорации края, ведь Ставрополье — зона рискованного земледелия. Почти половина территории края — засушливая степь и полупустыня. Специализация и концентрация в сельскохозяйственном производстве. Поиски новых форм организации труда и его стимулирования. Внутрихозяйственный расчёт, аккордная оплата. Именно в те годы и была заложена в крае основа поистине рекордных на Ставрополье урожаев 80-х годов. Были разработаны и в значительной мере осуществлены программы по социально-культурному строительству, по преобразованию курортов края: Ююловодска, Пятигорска, Ессентуков, Железноводска, Теберды, Домбая. В Ставрополе появились политехнический институт, институт культуры, многие средние технические училища.


Это всё так, этого не отнимешь, как и той густой аллеи, которую вырастили комсомольцы под его руководством в бытность первым секретарём Ставропольского горкома ВЛКСМ и которая до сих пор является украшением города. Но есть и другие мнения, к которым нельзя не прислушаться, потому что они исходят от людей, которые находились рядом с ним, наблюдали в течение ряда лет его «кухню» управления краем.

Как он руководил

В. Казначеев:

— Разработкой краевой программы развития народного хозяйства в общем руководил он сам. А конкретная работа всегда возлагалась на других людей. Он собирал заместителей председателя крайисполкома, заведующих отделами, которые готовили для него «болванку» доклада, и заявлял, что они слишком ничтожны, чтобы подготовить нужный текст. Затем вызывал доверенных помощников и отдавал распоряжения заново написать доклад. Те в течение недели никого не принимали, что-то меняли в стиле, цифрах, использовали дополнительные справки, переставляли абзацы… И так перед каждым пленумом, активом… Это называлось глубоким изучением проблемы.


Не только Виктор Алексеевич Казначеев, работавший при Горбачёве вторым секретарём крайкома партии, но и другие высокопоставленные краевые начальники рассказывали мне, что сам Горбачёв, как правило, решений не принимал, практических дел избегал: не дай бог, отвечать придётся. Зато обладал удивительным талантом имитировать кипучую деятельность, создавать видимость активной работы. Соберёт какое-либо совещание и на эмоциональной ноте начинает кричать: «Почему то не сделано? Это не решено?» И всегда подчёркивал, как важно заниматься делом конкретно, глубже вникать в решение вопросов, шире рассматривать… и т.д. и т.п. Однако послушаем до конца монолог Казначеева.


— Жалобы он не читал, — вспоминает Виктор Алексеевич. — Ему делали по этому поводу одну-две подборки в неделю. И уж «героям» этих жалоб Горбачёв давал такой разгон, будто лично проверял жалобы. В действительности положения на местах не знал. Никогда не доводил начатого до конца. Не помню, чтобы Горбачёв бывал на рынках или в магазинах. Пошлёт, бывало, помощника проверить, как идёт торговля. Тот перепишет ценники в одном магазине, а доложит, что побывал в пяти-шести. И на этом основании Михаил Сергеевич устраивал такой тарарам, что «небесам было жарко».

Скажет кто-нибудь, что плохи дела с продовольствием в крае, — и опять шум, крик. Все подчинённые знали такую его особенность: стоит «вбить» Горбачёву в голову первую информацию о чём-нибудь, он её подробно обсудит с Раисой Максимовной, но никогда не изменит первоначальное мнение, даже если информация была ложной. Этим пользовались карьеристы, грязные, жуликоватые типы, особенно те, кто хотел «насолить» кому-либо. Как ни старался «отмыться» оклеветанный — зря. Михаил Сергеевич ему не верил.

Как-то пришла к Горбачёву в гости педиатр Л.А. Будыка, лечившая их дочь Ирину, и рассказала о неблагополучии в детской больнице. Михаил Сергеевич прямо из дома дал поручение заведующему административным отделом подготовить справку о положении в здравоохранении на местах. Звонит по этому поводу и мне. И сразу на повышенных нотах, до визга: «Это безобразие, запустили лечение детей!» Спокойно возражаю: «Я в Ставрополе работаю три месяца, завалили этот вопрос те, кто пять-семь лет занимался здравоохранением. К тому же, детская больница краевая, значит, это забота крайисполкома». Тогда Горбачёв звонит тут же председателю крайисполкома И.Т. Таранову. Тот потом рассказывал: «Кричал на меня как резаный».

Обговорили мы с Иваном Тихоновичем финансовый вопрос и построили новую краевую детскую больницу.

А Горбачёв, дав всем взбучку, больше этим вопросом не интересовался. Михаил Сергеевич посторонним казался доброй овечкой, мягким и воспитанным, а на самом деле был волк. Тому я мог бы привести тьму примеров.

Заведующий кафедрой философии пединститута, доктор наук А.В. Авксентьев обратился к Горбачёву со своей проблемой: его мучил квартирный вопрос. «Анатолий, — говорит Михаил Сергеевич, — если мы не будем идти навстречу таким учёным, как ты, какие же мы руководители?» Тут же набрал телефон первого секретаря горкома партии В.С. Мураховского и говорит: «Надо помочь Анатолию Васильевичу с квартирой, у нас же не так много докторов наук, примите вместе с исполкомом положительное решение». Когда проситель ушёл, Михаил Сергеевич пригласил Мураховского и распорядился: «Нужно, чтобы ты (он всем тыкал) «потянул» с предоставлением жилья Авксентьеву».

Сколько затем пришлось унижаться доктору наук! Он просил, переживал, верил, ведь отцы города и края обещали! Почему Горбачёв так поступил? А ларчик просто открывался: кандидат философских наук, доцент Раиса Максимовна Горбачёва, как сотрудник, подчинялась Авксентьеву, но на деле вертела его жизнью, как хотела. А хотела, видимо, первая дама края, чтобы помучился её заведующий кафедрой. И об этом знал её супруг. Но что значила для Михаила Сергеевича судьба учёного по сравнению с желанием дорогой жены!

А вот другой пример. На торжественном ужине в честь 50-летия председателя крайисполкома И.Т. Таранова его заместитель 3.К. Карданов, желая сказать приятное юбиляру, заметил: «Вот готовый первый секретарь крайкома!» В это время Михаил Сергеевич был во Франции. По приезде домой кто-то, «одержимый холопским недугом», доложил ему, что Иван Тихонович претендует на его место. Боже! Что тут началось! Вместо работы Горбачёв приступил к расследованию, да так рьяно, что довёл Таранова до сердечного приступа.

Между прочим, приглашая гостей, приезжающих на отдых, Михаил Сергеевич никогда не платил из своего кармана. Расплачивались за него председатели колхозов. Когда же один из них, Леонид Ефимович Цинкер — председатель колхоза «1 Мая» — тяжело заболел и обратился за помощью к Горбачёву, уже первому секретарю крайкома, фигурально выражаясь, теперь уже «владельцу заводов, газет, пароходов», тот отказал ему в такой грубой форме, что больной человек горько плакал от обиды.

Зачастую честные, порядочные люди даже не догадывались, кому обязаны бедами, так как Горбачёв творил их чужими руками. Действо обставлялось вроде бы по-партийному, даже благородно. Обнимет, похлопает по плечу свою жертву и скажет: «Видишь, ситуация так сложилась…» И отправляется уволенный человек вроде бы удовлетворённый, успокоенный, но потом начинаются его муки: куда ни пойдёт, его всюду ожидает от ворот поворот.


Статьи, где отмечались негативные стороны в его деятельности, вызывали у Горбачёва гнев и возмущение. В Ставропольском крае журналисты на это никогда бы не решились, но в «Правде», «Известиях», «Советской России» ему, бывало, доставалось. Он без особого труда постепенно сумел заменить «занозистых» писак покорными. Начал приглашать их на заседания бюро крайкома. Хвалебные статьи ему теперь были обеспечены.

Н. Поротов:

— Естественно, я часто встречался с М.С. Горбачёвым, имел с ним неоднократные разговоры и не ради бахвальства скажу, что не раз высказывал критические оценки некоторых его действий. Кстати, он против моей оценки указанных недостатков не возражал, напротив, подтверждал её справедливость. Более того, он даже говорил о наличии недостатков в расширительном плане, подчёркивая, что они допускаются в деятельности крайкома партии ещё в большем объёме, но преодолеть их ему не так легко, как кажется на первый взгляд.

Передо мною раскрывалась ещё одна существенная грань личности М.С. Горбачёва. Её можно назвать актёрством, но не в профессиональном смысле, а в умении что-то изображать, исполнять роль, мгновенно настраивать себя на встречную, идущую от других людей волну. В то же время он был тщеславен и склонен к обидам. Его личности была присуща двуликость. Он говорил разным людям разные вещи.

Распорядок дня

В. Казначеев:

— Рабочий день первого человека края проходил настолько неординарно, что на деталях стоит остановиться подробнее. Будучи в комсомоле, Михаил Сергеевич поначалу проявлял инициативу, но чем выше поднимался по должности, тем меньше занимался делами. В собственном кабинете крайкома партии появлялся в половине десятого. Первым делом принимался за выполнение поручений Раисы Максимовны. Заканчивал работу тоже по её звонку, довольно рано, если задерживался — значит, жены дома не было.

Главной заботой первого секретаря крайкома было собственное здоровье, на что тратилось немало времени. Час уходил на массаж. Его делала обаятельная женщина Валя. Её красота не понравилась супруге Горбачёва, и Раиса Максимовна заменила её на другую. К полудню ему подавали чай, сок, яблоко. Полтора часа уходили на отдых и дневной сон. В пять часов дня ему готовили чай.

Когда он был вторым секретарём крайкома, то посещал крайкомовскую столовую, став первым, — обедал только дома. Готовили пищу ему специально подобранные повара. Будучи у руля страны, он в своих резиденциях, а их насчитывалось несколько, устраивал царские приёмы. Одну из вилл для него строили даже в Гудаутском районе Грузии. Мебельный гарнитур изготовили из морёного дуба. Проектная стоимость здания составляла сто с лишним миллионов, что по тем временам было колоссальной суммой. Строительство проходило под личным руководством «художественной натуры» Раисы Максимовны. Поэтому стоимость здания скоро увеличилась в три раза. И это тогда, когда буханка хлеба обходилась в 20 копеек. Для удобства проложили новую автостраду, ради которой были срыты реликтовые горы. Все расходы взяли на себя Совмин Грузии и Совмин РСФСР.

Каждые полгода Михаил Сергеевич ложился на обследование в Четвёртое управление, а больничный лист оформлял в клинике Института курортологии. Затем начинался «законный» отдых в санатории «Красные камни» или других фешенебельных здравницах. Питание, лечение, отдых, развлечения Горбачёва и его семьи — это ведь целая система! Субботу и воскресенье супруги обязательно проводили на природе, в лесу, куда иногда приглашали и меня с женой.

Однажды у нас случилось землетрясение. В тот момент он находился в Болгарии. Узнав о несчастье, немедленно позвонил мне: «Слушай, там мой дом сильно пострадал?» Его первый вопрос ошеломил меня настолько, что я едва смог совладать с собой. «Да нет, — ответил я. — Ваш дом, слава Богу, не затронуло, но вот другие пострадали здорово, кругом руины…» Но он уже заметно охладел к разговору, отвечал рассеянно, невпопад, то и дело прикрывал рукой трубку, видимо, с кем-то попутно советуясь, после чего, дав окрепшим голосом несколько бессмысленных запоздалых указаний, ободрил, чтобы не падали духом, и быстро закончил разговор. Через месяц после возвращения Горбачёва из Болгарии я узнал, что по его личному распоряжению, под предлогом разрушения строения, идёт капитальный ремонт и реконструкция горбачёвского особняка.

Подобные злоупотребления допускались не только Горбачёвым, но и его ближайшим окружением, соратниками, связанными со своим покровителем не только узами дружбы…

Лебезил перед начальниками, грубил подчинённым

Снова говорит В. Казначеев:

— На начальном этапе деятельности Михаил Сергеевич казался независимым и даже смелым в суждениях. Но очень скоро мы убедились, что его самостоятельность показная. Перед вышестоящими партийцами становился как воск, а с теми, кто не мог его поставить на место, был грубым, бесцеремонным. Особенно проявлял бестактность в отношении старших по возрасту. Когда же стал первым человеком в крае, повёл себя как полновластный князь. Ему всегда хотелось во всём быть первым. Именно у него в крае появился первый телефон-автомат, первая «Нива», новая «Волга», «Чайка».

«Это всё принадлежит мне», — в этом весь Горбачёв. Особенно старался показать себя в Красногвардейском районе, селе Привольном, где родился. Демонстрировал перед односельчанами «Волги», «Чайки», «УАЗы», которые его обслуживали.

А. Коробейников:

— Работая, что называется, «без передыха», Горбачёв и ближайших своих помощников заставлял трудиться в таком же режиме. Но «погонял» он только тех, кто вёз этот воз, с другими ему возиться было некогда.

— В крайкоме есть два мудака — Зубенко да Коробейников, из которых, если их погонять, можно что-то выдавить, — говорил Горбачёв.

Это «что-то» лежало в основе всех его докладов, речей, статей последнего периода работы на Ставрополье. То есть мы были с И.М. Зубенко не только спичрайтерами, как сегодня модно называть составителей высоких речей, а старшими писарями-универсалами Ставропольской губернии горбачёвского периода.

Своеобразное было отношение у Михаила Сергеевича к людям, из которых «можно было что-то выдавить» («дзебать» мозги, как выражался Иван Зубенко) и в то же время держать на возможно большей дистанции. Я это ощущал как-то меньше, а вот Ивану Михайловичу доставалось от шефа, наслушался он от него немало разных «народных выражений». Правда, Иван и сам за словом в карман не лез, что не способствовало его скорому продвижению в стиле «а ля Горбачёв». А ведь человек он незаурядный, большой знаток народной жизни, способный вычленить и обобщить из массы фактов и явлений самое существенное, подать это реалистично, ярким языком, коим владеет далеко не каждый талантливый журналист. Словом, из Ивана было что выжимать. Но вот воздать ему, точнее, его острому уму и доброй душе должное Горбачёв не пожелал. В Москве Михаил Сергеевич уже на своей шкуре ощутил, что такое журналистская братия (как он любил говорить), мог бы, если бы захотел, взять Зубенко редактором одной из ведущих центральных газет (в то время тот уже работал редактором «Ставропольской правды»). Уверен, газета, возглавляемая Зубенко, была бы рупором реальных реформ, опорой и поддержкой перестройки. Позднее его, каюсь, при моём слабом сопротивлении, и из «Ставрополки» «ушли».

С собой в Москву Горбачёв брал лишь тех, кто покладист, кто был по-собачьи предан ему и особенно Раисе Максимовне. В этих случаях ум в расчёт не принимался. Что касается меня, то не он взял меня в столицу, а «выпихнул» меня из Ставрополья Болдырев (конечно, не без согласия Горбачёва).

Н. Поротов:

— Став первым секретарём крайкома КПСС, М.С. Горбачёв стремился опережать время, им постоянно двигала идея ускорения. И надо сказать, что он почти всегда находил поддержку со стороны центральных органов страны. Дело в том, что Ставропольский край — наиболее благодатный в сравнении с другими регионами по климатическим и другим условиям, он располагает замечательными курортами, находящимися в уникальных городах Кавминводской группы, куда на лечение и отдых ежегодно приезжали, да и сейчас не отказываются от этого, руководящие деятели из Москвы, с которыми М.С. Горбачёв встречался на комфортабельных дачах и имел возможность в благоприятной неофициальной обстановке предварительно решать возникающие вопросы, связанные с неотложными потребностями края.

В своих выступлениях, речах на различных форумах того времени, нередко до приторного привкуса, он прославлял Генерального и других секретарей ЦК КПСС. Становилось всё больше очевидным, что М.С. Горбачёв использовал годы работы на Ставрополье ради того, чтобы добиться доступа к власти в Москве.

Наряду с тем, что он почти всегда ставил на обсуждение пленумов крайкома партии вопросы с формулировкой не только о задачах по выполнению постановлений ЦК КПСС, но и одновременно о задачах, вытекающих из указаний Генерального секретаря Л.И. Брежнева, он безудержно восхвалял его заслуги и выдающуюся роль в жизни страны. В подтверждение можно сослаться лишь на одну из многочисленных речей, с которой он выступил на совместном заседании городского комитета партии и городского Совета народных депутатов, по случаю вручения секретарём ЦК КПСС М.А. Сусловым городу Ставрополю ордена Октябрьской Революции за достижения в хозяйственном и культурном строительстве и в связи с 200-летием со дня основания. Это было 12 мая 1978 года, за несколько месяцев до перехода в Москву.

М.С. Горбачёв говорил: «…Сегодня мы одерживаем новые победы в социально-экономических преобразованиях под руководством Коммунистической партии, её Центрального Комитета и Политбюро ЦК во главе с выдающимся политическим и государственным деятелем современности, верным марксистом-ленинцем, самоотверженным и последовательным борцом за мир Генеральным секретарём ЦК КПСС, Председателем Президиума Верховного Совета СССР товарищем Леонидом Ильичом Брежневым. Мы выражаем самую сердечную признательность Центральному Комитету партии, Советскому правительству за высокую оценку вклада ставропольцев в коммунистическое строительство. Душевное отеческое поздравление Леонида Ильича Брежнева вызывает в каждом из нас горячее желание отдавать все свои силы и знания дальнейшему расцвету нашей великой Родины. Праздник нынче пришёл в каждый дом, в каждую семью. И все мы особенно рады тому, что в нём принимает участие близкий и дорогой нам человек — Михаил Андреевич Суслов, член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, в прошлом первый секретарь Ставропольского краевого комитета партии. С именем Михаила Андреевича Суслова неразрывно связаны многие достижения ставропольцев и в годы строительства, и в период борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Мы гордимся подвигами старших поколений наших земляков и заверяем Вас, Михаил Андреевич, что боевые и трудовые традиции, которые закладывались в те трудные, героические годы, будут и впредь умножаться нынешними поколениями ставропольцев. Сердечно благодарим Вас, Михаил Андреевич, за тёплые слова о наших тружениках, за высокую оценку их боевых и мирных дел. Просим Вас передать Центральному Комитету КПСС, лично Леониду Ильичу Брежневу, что коммунисты, все трудящиеся нашего орденоносного края будут ещё настойчивее крепить свою сплочённость вокруг ленинской партии, самоотверженно бороться за осуществление планов коммунистического строительства. Об этом шёл у нас недавно принципиальный разговор на собраниях партийного актива, обсудивших задачи краевой, городской и районных партийных организаций, вытекающие из указаний Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева в ходе поездки по районам Сибири и Дальнего Востока и его речи на XVIII съезде ВЛКСМ. Позвольте заверить ЦК КПСС, Генерального секретаря Центрального Комитета нашей партии, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Леонида Ильича Брежнева и Вас, дорогой Михаил Андреевич, в том, что ставропольцы сделают всё возможное для выполнения планов и принятых социалистических обязательств, успешного осуществления исторических решений XXV партийного съезда».

Видимо, всё это являлось как бы своеобразным щитом, позволявшим исключать М.С. Горбачёва из зоны критики на всех уровнях, снизу доверху, в том числе и в печати. В то же время порождало у него излишнюю самоуверенность в непогрешимости своих действий, хотя не всегда они были таковыми. Не всегда им поддерживались и толковые люди, имеющие свои взгляды, позицию при решении жизненно важных вопросов. Его супруга, характеризуя новый дух, стиль М.С. Горбачёва, в своей книге утверждает, что он всегда умел слушать и уважать мнение других, не подавлял работающего рядом, а потом, правда, как бы мимоходом, замечает, что делал чаще всего так, как сам считал нужным. Так оно практически и было.

Какое решение хотел провести М.С. Горбачёв, такое и принималось. Он предрешал судьбу обсуждавшихся вопросов ссылками не только на партийные документы, но и на личные указания Генерального секретаря ЦК КПСС. Складывалось впечатление, что М.С. Горбачёв был убеждён в своей исключительности, следуя правилу, что светило не нуждается в дополнительной подсветке, исходящей из других источников. Ему вполне хватает самого себя, а предназначение окружающих — отражать его всепроникающие лучи. Ему нравилось ощущение своей большой власти. Он слушал больше всего себя. В личных встречах и беседах ему обычно нелегко было что-то рассказывать. И не только в личных, например, в ходе заседаний секретариата, бюро, совещаний. Он с большим для себя трудом выслушивал других.

Сокрушаясь по поводу неприемлемых лукавых принципов в работе с кадрами, сам не был от них свободен. Даже на краевых партийных конференциях, делегатом которых мне пришлось бывать, при формировании краевого комитета КПСС он своими пространными заискивающими выступлениями в том плане, что, дескать, в краевой парторганизации по своим качествам и роли в её деятельности каждый коммунист заслуживает избрания в руководящий краевой партийный орган, всё же всячески стремился предрешить вопрос в пользу избрания нужных и особо послушных ему людей. И ему это удавалось, как мне думается, по той причине, что десятилетиями коммунисты воспитывались в духе дисциплинированности, переросшей с годами в послушание, а зачастую в апатию, так как они на собственном опыте убеждались, как мало от них зависит.

В течение нескольких лет работы М.С. Горбачёва в крае практически был обновлён без особой необходимости неоднократно весь состав секретарей райкомов партии и других ответственных работников крайкома КПСС.

Л. Ефремов:

— Многие считают, что восхождению Горбачёва на вершину власти способствовали его беспринципность, коварство, личная изворотливость, лицемерие, двоедушие и непорядочность, то есть такие черты его личности, которые он до поры до времени тщательно скрывал. Должен честно признать, что, работая на Ставрополье, я не сталкивался с открытым проявлением подобных качеств со стороны М. Горбачёва. Но вышеприведённые оценки, высказанные рядом товарищей, как показал дальнейший ход событий, были неслучайными и оказались правильными.

В первые годы после избрания первым секретарём крайкома, что мне известно из доверительной информации ряда товарищей, с которыми мне довелось трудиться на Ставрополье, М.С. Горбачёв поддерживал созданную в краевой парторганизации и в крайкоме КПСС атмосферу творчества, демократического подхода к решению стоящих задач, атмосферу взаимного доверия, повышения требовательности и ответственности за порученные участки работы.

Но с течением времени начали выкристаллизовываться оставшиеся первоначально незамеченными такие черты его натуры, как себялюбие, уверенность в собственной непогрешимости, высокомерие и чванливость, неуважительное отношение к кадрам и повышенное самомнение, хотя он должен был понимать, что за душой у него было ещё маловато знаний и опыта самостоятельной партийной работы. К секретарям и членам бюро крайкома Горбачёв начал относиться неровно, приближая к себе одних и отторгая других, пытаясь иногда без всяких причин шельмовать неугодных ему работников.

Постепенно создавалась нездоровая обстановка, когда самостоятельность мнений и действий некоторых товарищей воспринималась Горбачёвым болезненно, с подозрительностью и плохо скрываемым раздражением. Мне говорили, что даже во время приезда в командировку в Москву секретари крайкома, председатель и заместители председателя крайисполкома, некоторые члены бюро и заведующие отделами вынуждены были вести себя осторожно, осмотрительно, стараясь не заходить лишний раз к знакомым работникам ЦК КПСС и тем более к старым ставропольским друзьям и знакомым, жившим в столице, так как это, становясь известным Горбачёву, вызывало у него отрицательную реакцию и влекло за собой ненужную напряжённость и в работе, и во взаимоотношениях.

А если судить о его взаимоотношениях с кадрами, то надо отметить, что за несколько лет работы М. Горбачёва в крае неоднократно был сменён почти весь состав секретарей райкомов КПСС и председателей райисполкомов. Положительно отзываясь на первых порах о своих предшественниках на посту первого секретаря крайкома, Горбачёв в последующие годы легкомысленно, без каких-либо оснований изменил к ним своё отношение.

Мне передавали, что однажды на бюро крайкома он назвал и Кулакова, и Ефремова «читчиками» материалов, которые вроде писались для них работниками отдела пропаганды, и посетовал, что ему они не оказывают подобных услуг. В этом проявилось лицемерие М. Горбачёва, который часто восхищался деятельностью названных лиц, а в душе, оказывается, таил к ним неприязнь и, сорвавшись в порыве нахлынувших эмоций, проговорился о действительном отношении к предшественникам.

Е.3. Разумов, многолетний «кадровик» партии, первый заместитель заведующего Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС:

— Нельзя сказать, что под его руководством дела в крае шли лучше, чем в соседних регионах. Более того, по многим показателям Ставрополье уступало им. Однако мало кого из местных работников можно было поставить в один ряд с Горбачёвым по части умения в выгодном для себя свете объяснить недостатки в сельском хозяйстве края, оправдывать объективными причинами очередные провалы планов хлебозаготовок и т.д. Михаил Сергеевич делал это так красочно, так очаровательно, что возникало желание не порицать его, а при возможности представить к награде.

Овладев навыками партийного функционера краевого масштаба, научившись красиво выступать и производить хорошее впечатление на людей, он умело использовал этот багаж для того, чтобы обратить на себя внимание тогдашних лидеров Кремля.

Приведу пример из тех времён, когда входил в силу К.У. Черненко — верный помощник и соратник Л.И. Брежнева. На Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся после XXV съезда партии, Черненко был избран секретарём ЦК. Все мы, знавшие Константина Устиновича, считали его глубоко порядочным и добросовестным человеком, но, даже призвав на помощь фантазию, не находили в нём качеств секретаря ЦК. Сложился он как сугубо канцелярский работник, не имея ни глубоких теоретических знаний, ни экономической подготовки, ни организаторских навыков. По мнению многих товарищей, должность заведующего Общим отделом, которую он занимал, была для него потолком. Он сам был удивлён и смущён неожиданным повышением. И всё же по некоторым признакам можно было ожидать, что дряхлеющий Л.И. Брежнев будет и впредь опираться на Черненко и что дальнейшее его продвижение — лишь вопрос времени.

Горбачев решил, что в перспективе поддержка Черненко для него не будет лишней. После Пленума ЦК он поспешил из Кремля на Старую площадь, чтобы первым поздравить только что избранного секретаря ЦК КПСС, продемонстрировать свою радость по этому поводу и заверить в поддержке. Сияющий, с чувством человека, выигравшего в крупной игре, рассказывал Михаил Сергеевич о своей встрече с Черненко и взаимной симпатии, возникшей у них друг к другу. Факт, казалось бы, неброский, но именно так неброско и вроде бы бескорыстно протягивалась первая ниточка к сердцу «нужного» человека. Когда в 1978 году Горбачёва избрали секретарём ЦК КПСС, в этом большую роль сыграли его личные контакты с Черненко. Кстати сказать, симпатии к Черненко Михаил Сергеевич «обнаруживал» ровно до тех пор, пока это было выгодно. В дальнейшем, особенно в период соперничества за кресло генсека, наступило охлаждение.

В. Казначеев:

— Так как меня он знал давно, знал, что я его понимаю, то бывал порой довольно откровенным. Как-то после приезда из Москвы зашёл к нему секретарь крайкома по идеологии И.К. Лихота. Обнялись, поцеловались. Увидев моё удивление, ведь за глаза они говорили друг о друге нелестные слова, Михаил Сергеевич объяснил: «Своих врагов надо душить в собственных объятиях», переиначив известные слова: «Если ты не можешь победить врага, преврати его в друга».

Однажды Горбачёв убеждённо сказал мне: «Больше всего я не люблю подхалимов и дураков». Однако заняв кресло первого секретаря крайкома, начал осторожно, но неуклонно менять кадры. Я наивно спрашиваю: «Зачем выгоняешь хороших работников, расставляешь плохих, далёких от партийных дел, к тому же больших угодников?» Он на то отвечает: «Чем ночь темней, тем ярче звёзды». Я понял: среди дураков ему легче быть «звездой». И ради этого он уже переступил свои «убеждения». Кстати, он и прежде легко их менял.

Особенности партработы в курортном крае

Бывший первый секретарь МГК КПСС, член Политбюро ЦК Виктор Васильевич Гришин, снятый Горбачёвым в первый же год своего правления, оставшись не у дел, взялся за мемуары. Он написал несколько сот интересных страниц о своём времени, о людях высшей советской номенклатуры. Нашлось в его воспоминаниях место и для Михаила Сергеевича.

«Впервые я встретился с четой Горбачёвых на отдыхе в Железноводске в начале 70-х годов, — читаю гришинские строки. — Конечно, я знал, что существует первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС М.С. Горбачёв, но лично с ним знаком не был. В то время он и его жена произвели на меня хорошее впечатление. Он был молод, энергичен, вёл себя раскованно, был радушен и гостеприимен. Надо отметить, что многие партийно-государственные руководители отдыхали и лечились в этом районе Кавказа, и Горбачёв, как тогда полагалось, встречался с ними, уделял им внимание.

В воскресный день мы семьями ездили на Домбай, останавливались в Теберде, ловили рыбу в реке, обедали. Наш хозяин был любезен, внимателен. Были и другие встречи. Мы были довольны друг другом».

В моей книге «Была такая страна…», вышедшей в серии «Досье» издательства «OJIMA-ПРЕСС» весной 2000 года, помещены уникальные фотоснимки, на которых запечатлены сцены того, как гостеприимный хозяин Ставропольского края Михаил Горбачёв и его супруга оказывают повышенные знаки внимания прибывшему на отдых хозяину Москвы Виктору Гришину с женой. Обе супружеские пары в спортивных костюмах. Было всё — шашлыки на берегу горной реки, песни, заверения в вечной дружбе, кавказская экзотика.

В. Казначеев:

— Михаил Сергеевич сам не принимал конкретных решений, а тем более избегал практических дел, сваливая их на других. Зато никогда не упускал возможности встретиться с «сильными мира сего». В стране у нас десятки краев и областей. Когда все их руководители съезжаются на тот или иной форум в Москву, они, словно слепые, не знают, как общаться между собой, не могут выяснить взгляды друг друга — в присутствии многих душу не откроешь. Вот и попадали часто впросак.

Иное дело — быть первым в Ставропольском крае, куда из-за прекрасного климата и целебных курортов приезжают на отдых и лечение лица, правящие страной. Встречать их и сопровождать, стараться угодить, вроде бы в обязанность первого секретаря крайкома не входило, но он это использовал с большой выгодой для себя. Встречи, сопровождения, беседы тет-а-тет помогали ему изучать характер, силу и слабость каждого, заводить дружеские отношения. Обладая этими знаниями, Горбачёв, будучи в Москве, заранее намечал, как с кем из них разговаривать, как задобрить того или иного члена ЦК, правительства, Политбюро. И он не упускал, мягко говоря, возможности воспользоваться «панибратством», приобретённым таким путём, для своего продвижения наверх.


Далее Виктор Алексеевич рассказал о таком случае. Как-то прибыл на лечение в кисловодский санаторий «Красные камни» Председатель Совета Министров СССР A.Н. Косыгин. Поселился он не в отдельном здании, а в общем корпусе. Свободно гулял по городу, посещал магазины, разговаривал без начальственной напыщенности с рядовыми людьми, интересовался их нуждами. А однажды сел в машину и, никого не предупредив, без сопровождения, уехал. Куда? Зачем? Никто не знал. Начался переполох. Где только ни искали премьера, по всей Кавмингруппе, а он оказался на турбазе «Алимбек» в Карачаево-Черкесии. Выехал туда по жалобе, в которой говорилось о неустроенности быта, плохом питании.

Алексей Николаевич приехал на турбазу и сразу пошёл в столовую. Сел обедать с туристами. Здесь его и нашёл перепуганный Михаил Сергеевич. Долго разговаривали о проблемах альпинизма в Карачаево-Черкесии, материально-техническом снабжении, доставке туристов и альпинистов, канатной дороге…

Казначеев, по его словам, не всегда присутствовал при беседах Горбачёва с московскими гостями, но Михаил Сергеевич и не скрывал личных разговоров с ними, скорее гордился встречами с руководителями партии и правительства. Особенно благоговел он перед министром внутренних дел Н.А. Щелоковым, человеком, близким к генсеку Л.И. Брежневу, общался он и с секретарями ЦК КПСС B.И. Долгих, К.Ф. Катушевым, И.В. Капитоновым, А.П. Кириленко, первым секретарём ЦК Компартии Украины и членом Политбюро ЦК КПСС П.Е. Шелестом. Не забывал Ставрополье, да и Горбачёва, Ф.Д. Кулаков. Однажды Михаил Сергеевич всю ночь прогулял по территории дачи в Архызе с А.Н. Шелепиным и слушал его рассказы о жизни Кремля и его «небожителях».

На Кавказских Минеральных Водах — в Кисловодске, Ессентуках, Железноводске и Пятигорске — отдыхала не только московская элита власти. Порой сюда прибывали на отдых сразу по пять-шесть секретарей обкомов партии со всех концов страны. Горбачёв давал поручения секретарям горкомов партии принимать всех, кто числился в номенклатуре, обязательно с его участием. И на всех встречах всегда поднимал тост за Политбюро ЦК КПСС и здоровье Генерального секретаря Л.И. Брежнева. Это была не вежливость или добросердечие хозяина края по отношению к гостям. Таким образом он старался привлечь на свою сторону побольше номенклатурщиков. Кто знает, вдруг пригодятся!

Необычные отношения сложились у семьи Горбачёвых с начальником 4-го управления при Минздраве СССР Е.И. Чазовым. Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна всегда ожидали его с нетерпением, потому что, по своему положению, он всегда знал всё о кремлёвских деятелях, политических интригах и расстановке сил в Политбюро ЦК, о Л.И. Брежневе. От Евгения Ивановича Горбачёвы знали, кто чем болеет, как лечится. Этот канал информации позволял супругам принять или отказаться от выводов, сделанных на основе других источников. После таких встреч Горбачёвы точно знали, на каких струнах можно играть ради достижения своих целей, кто в данный момент самый влиятельный в Кремле. При каждом приезде Чазова Михаил Сергеевич всё немедленно бросал и мчался навстречу другу. Времени на него не жалел. Каждый раз показывал новые достопримечательности, дарил сувениры. Но и личные интересы не упускал. Лекарства семье Горбачёва Чазов посылал самые лучшие.

Именно Чазов убедил Михаила Сергеевича организовать всё так, чтобы высшее руководство страны стремилось приезжать на отдых в Ставропольский край. Горбачёв сразу уловил, какое преимущество это ему сулит. Для этих целей под его нажимом строительными силами 9-го управления КГБ за короткий срок на месте пионерского лагеря в Кисловодске была возведена шикарная госдача.

А. Коробейников:

— Кавказские Минеральные Воды — это место, куда «руководящие старцы» наведывались ежегодно, а то и по два раза в год. Организация их досуга редко обходилась без личного участия Горбачёва. Подарки и сувениры гостям — привычная ставропольская норма.

Работает на Ставрополье талантливый художник П. Гречишкин. «Разоряли» его местные партийные лидеры безбожно — каждому высокопоставленному москвичу принято было дарить его картину. Иногда за них художник получал гроши.

Горбачёв без конца подчёркивает, что не любил угодников. Лукавит — ещё как любил! Конечно, внешне он мог и покривиться от грубого, открытого проявления угодничества. Ему действительно противно было посылать всё новые и новые оды Л.И. Брежневу по разным поводам. И в то же время он буквально давил нас, заставляя искать свежие слова, ещё никем не использованный эпитет для возвеличивания генсека. Это же относилось и к поздравительным открыткам почти всем членам Политбюро ЦК КПСС. Готовились они тщательно, но явно не от души, а на всякий случай: авось пригодится.

Не хочу приводить здесь приторных посланий Горбачёва на имя генсека. Да и вообще не стал бы упоминать об этом, если бы Михаил Сергеевич в своей книге «Жизнь и реформы» не писал о том, что его неприятно поражало ещё словесное угодничество Хрущёву.

Любил лесть и доносы

В. Казначеев:

— Горбачёв всегда был непревзойдённым мастером интриги. Запустив её в политику, он сталкивал руководителей крайкома, горкомов и райкомов, секретарей парткомов, хозяйственных работников. Как-то мы были в Москве и вечером прогуливались по Красной площади. Шёл разговор о разном, в том числе и о взаимоотношениях партийных работников. Вдруг он остановился и в пылу откровенности выпалил: «Интрига — великое дело в политике!» И этим пользовался постоянно. «Разделяй и властвуй» — любимый его афоризм, при помощи которого добивался он намеченного. Случалось, приезжал в Пятигорск к концу дня и отправлялся в Бекешевку к секретарю райкома, куда приглашал многих партработников, в том числе и меня. После нескольких стаканчиков водки у всех развязывались языки. Горбачёв внимательно слушал пьяные речи, стараясь понять, кто чего стоит в глазах низового партийного звена. Как говорится, «мотал на ус», чтобы при случае использовать тот или иной аргумент в свою пользу.

Только со временем я заметил в его характере две особенности. Первая — любовь к грубой лести. Наверное, большинство руководителей во все времена любили лесть, хотя и старались скрыть этот порок от людских глаз. Но Горбачёв предпочитал прямую, неприкрытую, преувеличенную лесть в свой адрес. Его привлекало не содержание хвалебных слов, а явное унижение человека, вынужденного так прямолинейно извиваться перед ним. Другая особенность— неистребимая склонность к выслушиванию доносов. Горбачёву хотелось знать об интересующем его человеке буквально всё, даже очень личное, интимное, спрятанное. Человек, во всех смыслах порядочный, активно работающий, может в один момент потерять в глазах Горбачёва свою репутацию. Стоит только кому-то из окружения Михаила Сергеевича подбросить одну-две нелестные фразы, сказанные в адрес такого человека, к тому же, если они ещё и задевали в какой-то мере самолюбие Горбачёва, то это переворачивало всё его представление о нём. Всё, что было им сделано ранее, даже лично для Горбачёва, теряло в глазах Михаила Сергеевича всякую цену и значение. Я неоднократно был свидетелем, когда Горбачёву доносили. Он сразу же снимал очки, бросал все дела, выходил из-за стола и выслушивал доносчика самым внимательным образом. Затем обязательно звонил домой Раисе Максимовне и пересказывал услышанное.

В речах же Горбачёв громил лесть, угодничество, подхалимство, мол, зачем это. А в жизни благоволил угодникам, подхалимам. Патологическая жадность, выдающаяся за рационализм, стремление быть богаче всех, одетым лучше всех, иметь шикарные дома, «самые-самые» автомашины да и многое-многое другое сопровождают его всю жизнь.

Наедине со мной он зло смаковал даже мелкие недостатки других, при этом им владела беспредельная зависть. Безмерно раздражали руководители края, которые пользовались уважением и любовью окружающих. О великолепном артистизме, наигранности, умении производить впечатление, казаться человеком энергичным, деятельным, самостоятельным и совершенно искренним хорошо знали его сослуживцы. Народ же не подозревал об этом и принимал выступления Горбачёва за чистую монету.


Русский человек задним умом крепок. Мудрая народная поговорка приходит на ум всякий раз, когда слушаешь очередные нелестные высказывания в адрес бывшего генсека, принадлежащие людям из его бывшего близкого окружения. Короля, как известно, делает свита. Приближённые видели недостатки своего патрона. Пытались ли они хоть когда-нибудь в мягкой, товарищеской форме указать ему на них — в узком кругу, в подходящей ситуации? Тем более, что развитие критики и самокритики в партийной среде прямо предусматривалось Уставом КПСС, объявлялось мощным средством борьбы против благодушия, зазнайства, высокомерия.

К сожалению, многие из тех, кто впоследствии «разоблачали» бывшего генсека, тоже приложили руку к его восхвалению, созданию вокруг личности первого секретаря крайкома обстановки вседозволенности и пустозвонства. Не был исключением и В.А. Казначеев. Эту тонкую деталь, на мой взгляд, подметил лишь один Николай Тимофеевич Поротов. Другие мои собеседники данную щепетильную тему предпочитали не затрагивать, на поставленный прямо вопрос уходили от ответа с помощью затейливой словесной эквилибристики.

Н. Поротов:

— Настоящих друзей у него не было. Приближённые, которым он благоволил, — В.С. Мураховский, И.С. Болдырев, В.А. Казначеев, А.А. Инжиевский, Б.М. Володин, А.А. Никонов, В.И. Калашников, В.С. Маркарьянц и некоторые другие, использовавшиеся им для осуществления своих замыслов прежде всего личного характера, получали соответствующие восхождения в различные должности краевых партийных и советских органов, а впоследствии других регионов и центра страны. Разумеется, в ответ на это они всячески его прославляли. Так, его выдвиженец В.А. Казначеев, будучи вторым секретарём крайкома КПСС, предоставляя слово для выступления на пленумах, активах, не только называл его должность первого секретаря крайкома КПСС, но и подчёркивал, что он является членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР.

Компромат на соратников

По словам близко знавших его людей, самым любимым делом Михаила Сергеевича было подглядывание и подслушивание. В личном сейфе руководителя его канцелярии Валерия Болдина после провала путча ГКЧП обнаружили массу компромата на высших должностных лиц государства, собранного при помощи технических средств. Генсек их не просто листал, он их внимательно читал, делал пометки.

Эта привычка шла у него со ставропольских времён.

В. Казначеев:

— Один кремлёвский долгожитель рассказывал мне, что, сдавая дела Борису Ельцину, Михаил Сергеевич любезно познакомил его с высказываниями ближайших соратников российского президента, записанными в бане. Эти записи сильно испортили отношения Бориса Николаевича с друзьями-демократами. После этого иные из них стали поддавать пар уже в другой компании.

Всё, что сделал Фёдор Давыдович Кулаков для Ставропольского края, — успешное решение вопросов развития овцеводства, мелиорации «чёрных земель», организация ипатовского метода уборки урожая и многое другое — Михаил Сергеевич приписал себе, хотя был очень далёк от практической работы. Вот почему, ещё будучи в крае, он «топил» всех, кто раскусил его. Используя в личных целях знающих и добросовестных работников, выжав из них всё, что ему было нужно, он безжалостно затем их изгонял. Одних на понижение, других просто увольнял, а тех, кого не мог выжить, «выдвигал на повышение», в Москву. В общем, делал всё, чтобы на фоне окружающих его людей казаться самым образованным, самым умным, самым незаменимым. Этот опыт расправы с теми, кто близко его знал на Ставрополье, очень пригодился ему в Москве.

С подсказки Горбачёва Юрию Владимировичу Андропову удалось лишить номенклатурного иммунитета и других подопечных уже тяжело больного Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева. Михаил Сергеевич сумел скомпрометировать первого секретаря Полтавского обкома Ф. Моргуна, первого секретаря Ростовского обкома партии И. Бондаренко, к которому Горбачёв испытывал чувство зависти из-за его приближенности к кремлёвским верхам.

Покровитель номер один

Когда в начале 60-х Горбачёва перевели на партийную работу, его взял под своё покровительство человек, которому, по единодушному мнению ставропольских функционеров, Михаил Сергеевич обязан всей своей будущей карьерой. Этим человеком был первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Фёдор Давыдович Кулаков.

Кулакова называют выдающейся личностью. Он прибыл в край из Москвы, но не так, как Булганин, не в ссылку, скорее наоборот, Кулакова проверяли в деле. В тот же год его ввели в члены ЦК КПСС. Прекрасный организатор, знающий сельское хозяйство, животноводство, он направил партийные органы на конкретную работу по благоустройству края. Кулаков был энергичным человеком, обладавшим богатырским здоровьем, поэтому его внезапная смерть на взлёте карьеры была для всех неожиданностью.

Зарубежная пресса называла Кулакова одним из вероятных преемников Брежнева. В 1978 году он был самым молодым, после Романова, членом Политбюро. Однако он умер внезапно и при загадочных обстоятельствах — в возрасте 60 лет.

К этой теме я вернусь в следующей главе. В ней будут подробно рассмотрены все версии кончины Кулакова, известные к концу 2000 года. Столь пристальное внимание общественного мнения к данной истории объясняется тем, что она напрямую связана с выдвижением Горбачёва в Москву.

Ан. Громыко (сын А.А. Громыко, член-корреспондент РАН, был директором Института Африки АН СССР, написал интересную книгу про отца «Андрей Громыко в лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына»):

— Кулаков был высокого мнения о способностях Горбачёва как руководителя Ставропольского края. Именно Кулаков заприметил в 1962 году этого активиста, семь лет с задором работавшего в Ставрополе на комсомольской работе.

Летом 1978 года страна получила рекордный урожай зерновых. Показатели по Ставропольскому краю были хорошими. Все обстоятельства способствовали переводу бывшего помощника комбайнёра в Москву.

В. Казначеев:

— Кулаков симпатизировал Горбачёву, хотя, как казалось со стороны, чем сильнее Михаил Сергеевич пытался приблизиться к Фёдору Давыдовичу, тем строже и настороженнее становился Кулаков. Однако благорасположение высочайшего покровителя было необходимо, поэтому в ход пускались всевозможные способы. На званых вечерах, которые то и дело организовывались по случаю юбилеев, свадебных годовщин, дней рождения, бывали все. Приглашались с жёнами и детьми. Короткие застолья заканчивались быстро, после чего все расходились, разбивались на группы по интересам. Тут же решались и обсуждались многие производственные проблемы. Жёны, как правило, садились отдельно, чтобы не мешать мужьям. Этот этикет строго соблюдался всеми, кроме Раисы Максимовны: неотступно следуя за патроном мужа, она демонстративно брала его под руку, заглядывала в глаза, пыталась развлечь разговорами. Горбачёв при этом делал вид, будто ничего не происходит. Насколько подобное ухаживание было действенным, трудно сказать. Фёдор Давыдович был умным, прозорливым человеком, и хотя он заметно охладел к своему протеже, всё-таки не обделял его своим вниманием. После перевода Кулакова в Москву Горбачёв становится первым в крае.

В день 60-летия со дня рождения Ф.Д. Кулакову присвоили звание Героя Социалистического Труда, но рекомендовали отметить торжество скромно. Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной вылетели в Москву поздравить Фёдора Давыдовича, а их на дачу не допустили. Позвонили супруги заместителю Кулакова Н.П. Руденко, которого Горбачёв называл близким другом, но «добро» попасть на вечер не получили. И вернулись они домой «несолоно хлебавши». Как только Горбачёв стал генсеком, он тут же выдворил Руденко из ЦК КПСС и направил советником по сельскому хозяйству в Болгарию. Отомстил он и другим, кто вольно или невольно задевал его честолюбие.

К тому времени Кулаков окончательно разочаровался в человеческих качествах своего подшефного, которому столько лет покровительствовал. Понял истинное нутро Горбачёва, который ничем не гнушался на пути к власти или когда от этого зависела его личная выгода.

Кто-то из ставропольцев рассказал Фёдору Давыдовичу, как однажды председатель крайисполкома И.Т. Таранов заметил, что при Кулакове проблемы овцеводства были хорошо разработаны. Михаил Сергеевич зло прервал его. Похвала Кулакову умаляла роль Горбачёва. А он ведь считал, что не делает ошибок, является истиной в последней инстанции. Грубая выходка Горбачёва показала истинное отношение его к Кулакову, которого он никогда не любил за ум, знание дела.

Фёдор Давыдович общался с рабочими, бывал на фермах, на полях, наблюдал за севом, обработкой полей и уборкой урожая, чего Горбачёв терпеть не мог. Он всегда был только кабинетным руководителем. А когда Кулакова уже начали травить, Михаил Сергеевич больше не считал нужным скрывать неприязнь к своему покровителю, старался поменьше общаться с ним. Вот где в полной мере проявилась мудрость народной поговорки: «Сделаешь человеку добро — получишь зло». А сколько хорошего, доброго сделал Кулаков для Горбачёва у истоков его возвышения! Вёл его от секретаря Ставропольского горкома комсомола до второго и первого секретаря крайкома ВЛКСМ, «сделал» заведующим организационным отделом крайкома партии, первым секретарём Ставропольского горкома партии, вторым секретарём крайкома партии и, наконец, первым. Добрые отзывы Кулакова помогли ему стать членом ЦК КПСС.

Вот почему Фёдор Давыдович, желая предотвратить восхождение такого человека на государственный Олимп, предложил направить Горбачёва на дипломатическое поприще. Но шеф КГБ Ю.В. Андропов зашёл к М.А. Суслову и сказал, что его надо сохранить на партийной работе. На деле Суслов отлично понял, что Юрий Владимирович хочет сохранить Михаила Сергеевича для себя. Памятуя, какой приём оказал ему Горбачёв, сразу согласился. С тех пор Кулаков в жизни Горбачёва ушёл на второй план, а главным его покровителем стал Андропов.


Есть и другая версия причин охлаждения отношений между Горбачёвым и Кулаковым. Из неё следует, что трещина возникла по инициативе Михаила Сергеевича. Эту точку зрения изложил мне под диктофонную запись в июле 2000 года Виктор Михайлович Мироненко — тот самый комсомольский лидер края, бравший на работу в крайком выпускника МГУ Горбачёва.

В. Мироненко:

— Действительно, на первом этапе его продвигал наверх Кулаков. Но потом у Фёдора Давыдовича осложнились отношения с кремлёвской верхушкой. В зарубежной прессе с чьей-то подачи упорно начали писать о том, что Кулаков претендует на самостоятельную роль генсека. Подборки этих сообщений доставлялись Брежневу. Холодок по отношению к Кулакову усиливался. На апрель 1978 года запланировали Пленум ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства, однако председателем комиссии по подготовке Пленума назначили не его, Кулакова, являвшегося членом Политбюро и секретарём ЦК именно по этому вопросу, а Косыгина. Федора Давыдовича даже не ввели в состав комиссии.


Горбачёв об этом узнал и начал постепенно дистанцироваться от бывшего покровителя: как бы не заподозрили и его. Неспроста в ноябре 1978 года, после смерти Кулакова, на беседе у Черненко перед выдвижением на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству Михаил Сергеевич на всякий случай подчеркнул: «Вы знаете, Константин Устинович, с Кулаковым мы в последнее время много спорили». И далее в своей книге «Жизнь и реформы» Горбачёв приводит свидетельства того, как остро он поздней осенью 1978 года спорил с Кулаковым.

Как бы ни было на самом деле — то ли Кулаков разочаровался в своём молодом протеже, то ли, наоборот, Горбачёв, узнав об охлаждении Брежнева к его покровителю, решил ограничить с ним контакты и даже запустил легенду о расхождениях во взглядах с недавним учителем, — Кулаков действительно отошёл для Михаила Сергеевича на второй план, а главной фигурой, на которую он сделал ставку, стал Андропов.

Покровитель номер два

М. Горбачёв впоследствии признавался: «Думаю, Андропов «приложил руку» к моему выдвижению, хотя мне не сделал и намёка».

С Андроповым он впервые лично познакомился будучи вторым секретарём крайкома. Августовские события 1968 года, видимо, не позволили председателю КГБ воспользоваться отпуском в обычное время, и он неожиданно приехал в Железноводск в апреле 1969-го. А поскольку Андропов деликатно отклонил визит вежливости Ефремова, последний с этой миссией послал Горбачёва.

Расположился председатель КГБ в санатории «Дубовая роща» в трёхкомнатном люксе. Горбачёв прибыл в назначенное время, но его попросили подождать. Прошло сорок минут. Наконец Андропов вышел, тепло поздоровался, извинился за задержку, ибо «был важный разговор с Москвой».

— Могу сообщить вам хорошую новость: на завершившемся пленуме ЦК КПЧ первым секретарём избран Густав Гусак.

Это, по мнению Андропова, свидетельствовало, что дело в Чехословакии идёт к стабилизации.

Потом они ещё не раз встречались. Раза два отдыхали в одно и то же время: Андропов — в особняке санатория «Красные камни», Горбачёв — в самом санатории. Вместе с семьями совершали прогулки в окрестностях Кисловодска, выезжали в горы. Иногда задерживались допоздна, сидели у костра, жарили шашлыки. Андропов, как и Горбачёв, не был склонен к шумным застольям «по-кулаковски». Прекрасная южная ночь, тишина, костёр и разговор по душам.

Офицеры охраны привозили магнитофон. Уже позднее Горбачёв узнал, что музыку Юрий Владимирович чувствовал очень тонко. Но на отдыхе слушал исключительно бардов-шестидесятников. Особо выделял Владимира Высоцкого и Юрия Визбора. Любил их песни и сам неплохо пел, как и жена его Татьяна Филипповна. Однажды предложил Горбачёву соревноваться — кто больше знает казачьих песен. Михаил Сергеевич легкомысленно согласился и потерпел полное поражение. Отец Андропова был из донских казаков, а детство Юрия Владимировича прошло среди терских.

«Были ли мы достаточно близки? — задаётся вопросом Горбачёв и сам же отвечает: — Наверное, да. Говорю это с долей сомнения, потому что позже убедился: в верхах на простые человеческие чувства смотрят совсем по-иному. Но при всей сдержанности Андропова я ощущал его доброе отношение, даже когда, сердясь, он высказывал в мой адрес замечания».

Многомудрый царедворец академик Г. Арбатов, работавший в своё время в ЦК, в отделе, которым руководил Юрий Владимирович, тоже отмечает: Андропов первым или одним из первых оценил М.С. Горбачёва. По словам Арбатова, он впервые эту фамилию услышал именно от Юрия Владимировича весной 1975 года. Разговор начался с обсуждения безрадостных итогов визита госсекретаря США С. Вэнса, потом перешёл на болезнь Брежнева. Арбатов довольно резко сказал, что нас ожидают большие неприятности, так как, судя по всему, на подходе слабые да и по политическим взглядам часто вызывающие сомнения люди.

— Андропова это разозлило, — вспоминает академик. — Может быть, потому, что в глубине души он был со мной согласен. Ты, мол, вот говоришь так, а ведь людей не знаешь, просто готов всё на свете критиковать. «Слышал ли ты, например, такую фамилию — Горбачёв?» Отвечаю: «Нет». «Ну вот видишь. А есть люди, с которыми действительно можно связать надежды на будущее». Не помню, чем тогда закончился разговор. Второй раз фамилию Горбачёва я услышал от Юрия Владимировича летом 1978 года, вскоре после смерти Ф.Д. Кулакова, секретаря ЦК, отвечавшего за сельское хозяйство. «Вот негодники, — он употребил более резкое выражение, — не хотят, чтобы Горбачёв перебрался в Москву». И объяснил, что речь идёт о переводе на пост, который занимал Кулаков.

В. Казначеев:

— Получилось так, что не сам Михаил Сергеевич, а Юрий Владимирович начал расчищать для него «трон» генсека. Поставив ещё в 1968 году на Андропова, Михаил Сергеевич делал всё, чтобы ему угодить.

Юрий Владимирович тоже из крестьян Ставрополья, только на 17 лет старше. Родился в селе Нагутском. Поступил в Рыбинский речной техникум, где стал комсоргом, затем комсомольским вожаком Рыбинской судоверфи и, наконец, первым секретарём Ярославского обкома комсомола. После финской войны его направили секретарём ЦК комсомола новой Карело-Финской республики. Первым партийным секретарём туда назначили Отто Куусинена, прошедшего пятидесятилетнюю школу Коминтерна. Знал он много. Обид не прощал, но когда Сталин присваивал себе его мысли, смирялся. Куусинен служил тому, кто был хозяином жизни.

В 1943 году Юрий Владимирович опубликовал в «Комсомольской правде» статью «Любовь к родному краю», которая метила в огород Жданова и Маленкова: мол, не ведут они идеологическую работу. Андропова сняли. Казалось, ему конец. А он вдруг объявился секретарём партийной организации Петрозаводска. Когда Сталин, следуя перманентному террору, решил избавиться от очередных приближённых и создать новую сталинскую особую гвардию, этакое «братство», которому подчинялись даже члены ЦК, в его числе оказался и Ю.В. Андропов.

Теперь, спустя десятки лет, этот человек стал возглавлять органы КГБ. Надо признать, что Андропов был достаточно умён, чтобы понять: страна требует перестройки. Всё дело было в методе, а он, как главный полицейский, признавал метод только милицейский. По-настоящему, в глобальном масштабе, он начал применять его тогда, когда стал генсеком.

Несмотря на различия в характерах да и возрасте, они потянулись друг к другу. Отпуск Горбачёвы приурочивали к отпуску Андроповых и проводили его вместе на Кавказских Минеральных Водах — в Железноводске, Кисловодске. Говорили, естественно, о многом. Юрий Владимирович, человек нелюдимый, выпивки, веселящиеся компании не любил. Но машину Горбачёва к нему пропускали без задержек. Разговаривал с ним подолгу и охотно. Андропову очень хотелось «расшатать» не очень прочный «трон» Брежнева. Однако для этого требовалось убрать с дороги многих, в том числе друга Леонида Ильича — С.Ф. Медунова, хозяина соседнего со Ставропольским Краснодарского края.

В.А. Крючков (председатель КГБ в 1988–1991 гг.; помощник Ю.В. Андропова в ЦК КПСС; руководитель его канцелярии, начальник разведки — заместитель председателя КГБ в пору, когда шефом Лубянки был Ю.В. Андропов; автор нашумевших воспоминаний «Личное дело» в двух книгах):

— В 1967 году Андропову неожиданно предложили перейти из ЦК КПСС на работу в КГБ СССР. Сам Андропов узнал об этом лишь в тот день, когда ему было сделано это предложение. Идея назначения на этот пост именно Юрия Владимировича родилась не случайно и явилась следствием тех отношений, которые сложились тогда в высшем руководстве, и в частности у Л.И. Брежнева с А.Н. Косыгиным.

К тому времени я уже два года работал помощником Андропова (как секретаря ЦК КПСС), что позволяло быть в курсе многих дел, связанных с обстановкой в высших эшелонах власти. Должен сказать, что заседания Политбюро и Секретариата ЦК КПСС проходили тогда бурно и подолгу. Речь на них часто шла не только о каких-то сугубо конкретных вопросах, но и в более широком плане о путях дальнейшего развитии советского общества.

Брежнев был сторонником постепенных перемен, предлагал проводить их без спешки, без потрясений, без революционной ломки. Косыгин же выступал за путь более радикальных реформ. Отстаивая свои идеи, он проявлял редкостное упорство, не выносил возражений, болезненно реагировал на любые замечания по существу предлагаемых им схем и решений. Экономику он вообще считал своей вотчиной и старался не подпускать к ней никого другого. Этим Косыгин настроил против себя многих членов высшего руководства.

На определённом этапе накал разногласий в Политбюро достиг апогея, и вопрос встал о выборе между двумя подходами к развитию нашего общества. Линия Брежнева взяла верх. Он стал укреплять свои позиции в руководстве, но в порядке уступки Косыгину всё же был вынужден согласиться с его предложением о перемещении Андропова с участка социалистических стран и, главное, из аппарата ЦК КПСС.

Надо сказать, что тогда пост секретаря ЦК КПСС, который до своего нового назначения занимал Андропов, являлся весьма влиятельным. Не следует думать, что в основе конфликта Косыгина с Андроповым лежали лишь политические разногласия. По наблюдениям многих товарищей, для их отношений была характерна и какая-то личная несовместимость. Не раз на это сетовал, кстати, и сам Андропов. Очередная стычка с Косыгиным действовала на него порой просто удручающе.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Родители М.С. Горбачёва: Сергей Андреевич и Мария Пантелеевна. В центре — Михаил и младший брат Александр.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Отец М.С. Горбачёва Сергей Андреевич

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Миша Горбачёв с дедом Пантелеем Ефимовичем и бабушкой Василисой Лукьяновной.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Студентка философского факультета МГУ Раиса Титаренко.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Родители Р.М. Горбачёвой: отец Максим Андреевич и мать Александра Петровна Титаренко. В центре — сестра Людмила.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первая школьная любовь Юлия Карагодина.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Студент юридического факультета МГУ Михаил Горбачёв.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

С матерью и женой на лавочке у родительского дома.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Молодые супруги Михаил и Раиса Горбачёвы, её сестра Людмила. В центре — прадед сестёр. 1954 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Студенческая молодость. М. Горбачёв с друзьями-однокурсниками.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Делегаты XVIII съезда ВКП(б) от ВЛКСМ. В рамке и сверху — И.П. Борцов, курировавший в ЦК КПСС Ставропольскую краевую парторганизацию, в 60-е годы оформлявший документы на продвижение М.С. Горбачёва.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Ставропольского горкома ВЛКСМ В.С. Мураховский (четвёртый слева во втором ряду) со старшими пионервожатыми школ города. 1955 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.М. Мироненко (слева) с первым секретарём Кавминводского горкома ВЛКСМ. 1956 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Н.С. Хрущёв привёз президента Югославии Иосипа Броз Тито в колхоз «Россия» Ставропольского края. На переднем сиденье — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС И.К. Лебедев. 1956 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Иосип Броз Тито с супругой Йованкой и Н.С. Хрущёв в колхозе «Россия» Ставропольского края.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

1957 год, Кремль. Слёт молодых целинников. В.М. Мироненко и А.И. Качанов. Крайний справа — редактор ставропольской краевой газеты «Молодой ленинец» П.А. Ларионов, жена которого рекомендовала М.С. Горбачёва в партию.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Ю.А. Гагарин с членами Бюро ЦК ВЛКСМ. Второй слева в первом ряду — первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов; третий слева во втором ряду — бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ, в ту пору секретарь ЦК ВЛКСМ В.М. Мироненко; третий в третьем ряду — первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Э.А. Шеварднадзе. 1961 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Дом отдыха ЦК ВЛКСМ в Переделкине, 1961 год. В гости к секретарям ЦК комсомола В. Логинову и В. Мироненко приехал первый космонавт Ю. Гагарин.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Встреча первых секретарей Ставропольского крайкома ВЛКСМ, посвящённая 80-летию ВЛКСМ. Сидят: В. Мироненко, С. Калашников; стоят: А. Коробейников, В. Михайленко, В. Казначеев, Н. Пальцев, А. Черногоров. М. Горбачёва не пригласили…

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый заместитель председателя Комитета народного контроля СССР В. Чураев (слева) с сотрудниками комитета. 70-е годы. Справа крайний — бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В. Мироненко, принимавший на работу в комсомол выпускника МГУ М. Горбачёва.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Кисловодского горкома КПСС В.С. Мураховский зажигает Вечный огонь Славы. 1967 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В годы Великой Отечественной войны на Ставрополье формировался знаменитый кавалерийский корпус легендарного генерала Л.М. Доватора.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Ставропольские партизаны в годы Великой Отечественной войны. Во втором ряду четвёртый слева — М.А. Суслов.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Дед первого секретаря Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.М. Мироненко, герой Гражданской войны Григорий Иванович Мироненко и член ЦК ВКП(б) Р.С. Землячка (Залкинд). Пятигорск, 1926 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Лидер венгерских коммунистов Я. Кадар с супругой и первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС М.С. Горбачёв у Вечного огня в Пятигорске. Вторая половина 70-х годов.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов и первый секретарь Ставропольского крайкома М.С. Горбачёв у Вечного огня в Пятигорске. Вторая половина 70-х годов.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

На зимний отдых в Ставрополье приезжали многие руководители страны. На снимке: Председатель Совета Министров СССР А.Н. Косыгин и первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС М.С. Горбачёв

Ставрополь, 11 мая 1978 года. Первый секретарь крайкома КПСС М.С. Горбачёв встречает в аэропорту секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Кремлёвский Дворец съездов. М.А. Суслов (в центре) с делегатами XXIII съезда КПСС из Ставропольского края. В первом ряду крайний справа — Ф.Д. Кулаков, в верхнем ряду крайний справа — В.А. Казначеев.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В.А. Казначеев и М.С. Горбачёв.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.А. Казначеев с профессорско-преподавательским составом Пятигорского технологического университета. 1998 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В.С. Мураховский на трибуне пленума Ставропольского крайкома КПСС. 1982 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В кругу семьи. Крайний справа — В.С. Мураховский. 1982 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский (крайний справа), секретарь крайкома КПСС В.И. Калашников (крайний слева) и первый секретарь Перовского райкома КПСС И.А. Толстой на полях одного из хозяйств. 1983 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский на охоте в окрестностях Кисловодска. 1984 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский (первый слева) и первый секретарь Изобильиенского райкома КПСС В.П. Бондарев приехали в опытное хозяйство «Изобильненское». 1983 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

В кабинете руководителя строительства Прикумского завода пластмасс. Председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков, первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский, председатель Ставропольского крайисполкома И.Т. Таранов. 1984 год.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Они охотно позировали перед фотокамерами.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Письма М. Горбачёва с практики, которую он проходил на родине, в Ставропольском крае.

Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля

Подмосковье. За два года до свадьбы.


И всё же спор между ними имел явную политическую подоплёку — Андропов опасался, что предлагаемые Косыгиным темпы реформирования могут привести не просто к опасным последствиям, но и к размыву нашего социально-политического строя.

Назначением Андропова на пост председателя КГБ СССР в мае 1967 года Брежнев, с одной стороны, как бы сделал уступку Косыгину, а с другой — значительно укрепил свои позиции, сделав этот важнейший участок полностью безопасным для себя. И действительно, с этого направления Брежневу до самых последних дней уже ничто не угрожало. Андропов всегда сохранял к нему полную лояльность, стремился всячески помогать.

Помимо выполнения своих прямых обязанностей председателя КГБ, он принимал активное участие в подготовке всех наиболее важных речей и докладов генсека, готовил многие предложения по вопросам внешней и внутренней политики, причём всегда делал это с полной самоотдачей. Андропов часто спорил даже с Леонидом Ильичом, отстаивал свои взгляды, но неизменно делал это с большим тактом, вёл дискуссию исключительно корректно. Если же его удавалось в чём-то переубедить, то он не просто вставал на позицию другой стороны, но и твёрдо придерживался достигнутой договорённости.


Имя Ю.В. Андропова в сознании миллионов советских людей стало синонимом борьбы с коррупцией и преступностью. Но вот неожиданное мнение.

В. Казначеев:

— Борьба Андропова с коррупцией на деле тоже была войной за первенство. В 1967 году страна узнала, что вновь назначенный шеф КГБ стал кандидатом в члены Политбюро, сохранив при этом должность секретаря ЦК КПСС. С этого начинается восхождение Юрия Владимировича на престол генсека.


Отношение Горбачева к Андропову тоже претерпело изменения — как и в случае с Кулаковым. Когда это было выгодно, Михаил Сергеевич подчёркивал свою близость к Фёдору Давыдовичу, когда над головой Кулакова начали сгущаться тучи, тут же дистанцировался от него. Так и в случае с Юрием Владимировичем. И тоже после его смерти. Об этом свидетельствует, в частности, помощник и руководитель аппарата Президента СССР Валерий Иванович Болдин. Горбачёв, став при Черненко вторым лицом в партии и зная, что новый генсек был в контрах со старым, тут же стал давать нелицеприятные оценки Андропову в расчёте, что они дойдут до ушей Константина Устиновича и тот примет его в свою команду.

В. Болдин:

— Распространяемая ранее информация о его близости с Ю.В. Андроповым больше не помогала. (Наоборот, она становилась для него опасной. — Н.3.). Да и сам Горбачёв в последнее время открещивался от Ю.В. Андропова. Его раздражала возрастающая популярность дел уже ушедшего из жизни Андропова, и он никак не мог понять причины уважительного отношения народа к Юрию Владимировичу. Однажды, не сдержавшись, Горбачёв сказал: «Да что Андропов особенного сделал для страны? Думаешь, почему бывшего председателя КГБ, пересажавшего в тюрьмы и психушки диссидентов, изгнавшего многих из страны, средства массовой информации у нас и за рубежом не сожрали с потрохами? Да он полукровок, а они своих в обиду не дают».

Этот порыв откровенности показывал, как Горбачёв переживал свой провал и завидовал Ю.В. Андропову, оставшемуся в доброй памяти народа. О нём помнили потому, что он был скромен в быту, не красовался перед камерами телевидения, а наводил порядок в стране, готовя её к постепенным, но реальным преобразованиям, улучшению жизни простых людей.

А в начале 80-х годов Горбачёв демонстрировал любовь Андропова к нему, что позже настораживало многих, не знающих, как относиться к ставленнику умершего генсека. Это отношение накладывалось на давнюю неприязнь к Горбачёву как к политику.

Ан. Громыко:

— После прихода Горбачёва к власти, как он сам, так и его ближайшее окружение, внушал, что сделано это было с прямой подачи Андропова. Настойчивость в распространении этой версии совершенно очевидна.

Казалось бы, зачем Горбачёву понадобилось брать себе в покровители Андропова? Ради чего утверждать, что в 1978 году тебе протежировал шеф КГБ при продвижении по партийной иерархической лестнице? Почему сам Горбачёв никогда не опровергал утверждение, что Андропов был его «ментором», чуть ли «крёстным отцом»? Всему этому есть объяснение.

Авторитетом Андропова как генсека, а им он стал только в ноябре 1982 года, Горбачёв стремился затушевать то, что его выдвинули и провели на пост секретаря ЦК КПСС, а затем и в Политбюро совсем другие люди. Двумя решающими фигурами, которые помогли ему в этом, были Михаил Суслов и Фёдор Кулаков. Ничего зазорного в то время в этом не было. Поддержка Горбачёва этими людьми обеспечила ему хорошую службу, помогла оставаться на плаву в то время, когда дела в сельском хозяйстве, уже после прихода Михаила Сергеевича на руководящую работу, шли неважно.

Какую роль в продвижении Горбачёва играл Андропов? Минимальную. В 70-х годах партийный аппарат органами госбезопасности уже не контролировался. Как и в отношении любого другого партийного работника среднего уровня, проверки на благонадёжность если и проводились, то носили довольно условный и весьма выборочный характер. Влияние КГБ заметно упало ещё при Хрущёве, и его руководители, а за ними аппарат КГБ областного звена перестали играть роль надсмотрщиков за партией, как это практиковалось при Сталине

Миф о том, что Горбачёв является ставленником и протеже Андропова, подпитывается тем, что шеф службы безопасности, сам родом тоже из Ставрополя, по рекомендации врачей регулярно лечил почки и печень на кисловодских минеральных водах. Лечился здесь и Косыгин, реже Брежнев.

Секретари обкомов, в том числе и Горбачёв, всегда встречали и провожали поезда, которыми в правительственных вагонах на отдых ехали члены Политбюро. Если областное начальство чувствовало расположение высокопоставленного гостя из Москвы, то оно могло навестить его на отдыхе, на государственной даче. Случалось это, однако, крайне редко. Утомлённые московской жизнью с её изматывающей работой, Брежнев, Косыгин, Андропов, да и мой отец ценили не только каждый день, но даже час своего отдыха и лечения.

Когда Андрей Громыко находился в Крыму и случалось, что туда же на отдых приезжал Леонид Брежнев, то отец обязательно ехал в Ставрополь его встречать. Туда же съезжалось областное начальство. Вот такие же «исторические встречи» были у Михаила Горбачёва, когда в его край поездом приезжал генсек Брежнев, которого встречали и другие высокие партийные и государственные чины, в том числе, конечно, и Андропов.

Сказанное не означает, однако, что Андропов в упор не замечал Горбачёва. Более того, тот ему нравился. Это был Горбачёв образца начала 80-х. Уже после смерти Андропова отец, когда новый генсек Константин Черненко поручил Горбачёву идеологический участок работы, просматривая со мной в зале кинохронику, вдруг сказал: «Анатолий, вот этот человек — Горбачёв, он уже член Политбюро и очень энергичен». В кадре кинохроники был Михаил Сергеевич. Он произносил здравицу в честь Константина Устиновича Черненко.


Самым информированным человеком о кремлёвских интригах и расстановке сил в высшем эшелоне политической власти в стране в те годы был, безусловно, Евгений Иванович Чазов. «Главный кремлёвский врач», как его называли, обладал самым полным объёмом сведений о каждом своём пациенте, включая состояние здоровья. Будучи начальником Четвёртого Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР, он был в курсе многих тайн кремлёвских «небожителей». О некоторых он, не без колебаний, решил поведать.

Е. Чазов:

— В Кунцевскую больницу, где находился Андропов, для диспансеризации был госпитализирован Горбачёв. Андропов, узнав об этом, попросил его зайти. Я предупредил Горбачёва о тяжести состояния Андропова и плохом прогнозе заболевания. Он был вторым человеком в Политбюро, который знал, что дни Генерального секретаря сочтены. Как и Устинов, Горбачёв, который в ЦК был ближе всех к Андропову, тяжело переживал сказанное.

В это время возникла новая сложная ситуация. В конце года должен был состояться неоднократно откладываемый Пленум ЦК и сессия Верховного Совета. Откладывать дальше было невозможно, так как страна должна была иметь бюджет на 1984 год. Андропов до последнего дня надеялся попасть на Пленум ЦК и на сессию Верховного Совета СССР. Он даже попросил, чтобы в новом здании ЦК, где он должен был выступать, трибуну установили не ниже стола президиума, как это предусмотрено архитекторами, а рядом со столом, чтобы ему не надо было спускаться по ступенькам.

В чём-то повторялась история с Брежневым. В своей длительной врачебной практике я заметил, что у тяжёлых, умирающих больных на какой-то стадии происходит определённый перелом в психике и они бессознательно начинают верить в благополучный исход. Так было и с Андроповым. Исчезли его мысли об инвалидности, уходе с поста лидера страны, он пытался работать, вызывал помощников, давал указания. Но болезнь не обманешь. При всём желании он не мог присутствовать на пленуме и сессии и обратился поэтому к участникам заседания с письменным посланием. О том, что он не верил в печальный конец и не думал об уходе, говорит и то, что он продолжал воплощать в жизнь свои намерения «укрепить руководство страны честными, прогрессивными, преданными делу партии» людьми. Надо было бы добавить, и «преданными Генеральному секретарю».

На декабрьском Пленуме ЦК, по представлению Андропова, в члены Политбюро были избраны Воротников и Соломенцев, кандидатом в члены Политбюро — Чебриков, секретарём ЦК — Лигачёв. Кстати, в это же время вводится в состав Президиума Верховного Совета СССР Ельцин, работавший первым секретарём Свердловского обкома КПСС.

Декабрьский Пленум ЦК 1983 года как бы подвёл черту под «временем Андропова». Никто уже не сомневался в тяжести состояния Андропова, все ждали развязки и обсуждали, кто заменит его на посту лидера партии и государства.

Л.Я. Брежнева (племянница Леонида Ильича, дочь от первого брака его родного брата Якова Ильича Брежнева; ещё в институте порвала с комсомолом, посещала церковь и любила иностранца, за что не была признана семьёй Генерального секретаря, считавшей её чужой):

— Андропов понимал, что нужны перемены, тем не менее не представлял, какие именно, с чего начинать и что делать с экономикой. Думаю, что если бы он представлял реформирование более чётко и предвидел последствия, он никогда бы не стал рекомендовать как одного из претендентов на пост Генерального секретаря Горбачёва, у которого была репутация серого, услужливого и неумного функционера, и многим в Политбюро, в частности моему дяде, была просто непонятна эта привязанность Андропова к семье Горбачёвых. Для серьёзных перемен стране нужен был очень сильный, умный, волевой человек и большой патриот. Чтобы развалить такую огромную державу, как оказалось, особых талантов не понадобилось.

Сегодня всем известно, что Горбачёв попал в Москву только благодаря шефу КГБ Андропову, которого супруги Горбачёвы всячески ублажали во время его приездов в Ставрополье. С полной ответственностью заявляю, что первое время Леонид Ильич не желал о Горбачёве слышать. Злился, ворчал, но в 1978 году поставил свою подпись под решением о назначении на место колоритного, сильного, умного, властного, хотя и не совсем порядочного Фёдора Кулакова никому не известного, ничем не выделяющегося провинциала Горбачёва. К этому времени Брежнев находился уже под колпаком у Андропова, был тяжело болен и зависим от наркотиков.

Из беседы с Игорем Юрьевичем Андроповым, сыном Ю.В. Андропова (1941 г. рождения, окончил МГИМО, работал в Институте общественных наук при ЦК КПСС, в Институте США и Канады АН СССР, в МИД СССР и РФ на различных должностях, был послом в Греции):

— Почему Юрий Владимирович не позаботился о том, чтобы ему на смену пришёл более-менее достойный по тем временам преемник? Не мог ли он ещё при жизни передать руководство страной тому же Горбачёву?

— Всё решало единое и сплочённое Политбюро. Средний возраст его членов приближался к 70 годам, и Горбачёв, которому было немногим за 50, вряд ли мог стать генсеком. Более того, мало кто знает о том, что Юрию Владимировичу приходилось довольно часто сталкиваться и конфронтировать с могучими силами в Политбюро. Не надо упрощать и представлять дело так, будто отец в той ситуации мог спокойно «тасовать карты».

— Юрий Владимирович выделял Горбачёва из всех только потому, что тот был моложе?

— Нет, не только. Отец никогда не отказывал ему в несомненных способностях. Видел в нём очень хорошее сочетание двух высших образований. Юрий Владимирович понимал, что эта фигура очень динамичная, решительная. Хотя отношение отца к Михаилу Сергеевичу не было статичным. Помнится, где-то в 1977 году Юрий Владимирович мне прямо сказал: «А ты знаешь, Игорь, из Михаила Сергеевича может вырасти крупный работник, крупный руководитель». И добавил: «Если, конечно, ничего не случится». Я спросил: «Что ты имеешь в виду?» Он ответил: «Всякое может быть…» В первую очередь Андропов не был уверен в том, что Горбачёв при принятии решений всегда видит долгосрочную политическую перспективу, в чём сам отец был очень силён. Запомнилась ещё одна реплика, услышанная как-то от отца: «Миша, к сожалению, умеет слушать меньше, чем говорить…»

— А как складывались личные взаимоотношения Горбачева и Андропова?

— Я могу назвать только двух человек, с которыми у отца были неформальные отношения, — это Устинов и Громыко. С Горбачёвым в Москве у Юрия Владимировича таких контактов не наблюдалось. Они случались раньше, когда Михаил Сергеевич работал в Ставрополе. Правда, Михаил Сергеевич вместе с Раисой Максимовной были у нас с мамой в гостях в отсутствие отца, когда он уже тяжело болел. Горбачёв просто хотел как-то поддержать мать. И сделал это очень умно, тонко и убедительно.

— Может быть, были и какие-то другие цели?

— Думаю, Михаил Сергеевич достаточно опытный политик, он понимал, что этот его поступок никакого решающего значения ни в какой игре иметь не может.

Покровитель номер три

Об этом человеке написано и сказано много. И в основном — неправды. Его называли «серым кардиналом». Он раздражал своим аскетизмом и начитанностью.

Даже Владимир Тимофеевич Медведев — генерал, начальник личной охраны Брежнева, а затем Горбачёва, называл его перестраховщиком, педантом, догматиком — и в словах, и в поступках. К тому же он был очень упрямым человеком. Его, главного идеолога, второго человека в партии в годы правления Брежнева, более всего опасалась передовая творческая интеллигенция.

В высоком же окружении характер и привычки Михаила Андреевича Суслова вызывали иронию. Чего стоили одни галоши, с которыми он не расставался, кажется, даже в ясную погоду и которые были чем-то вроде его визитной карточки, как, впрочем, и его старомодное пальто, которое он носил десятки лет. После шутливого предложения Брежнева членам Политбюро скинуться на пальто Суслову тот наконец приобрёл себе обнову.

— Выезжаем иногда на Можайское шоссе и плетёмся со скоростью 60 километров в час: впереди — скопление машин, — вспоминает В.Т. Медведев. — Леонид Ильич шутит: «Михаил, наверное, едет!» Брежнев ко всем обращался на «ты» и если не на людях, не при всех, то по именам — Юра, Костя, Николай. Суслова он мог назвать по имени лишь заочно, обращался же к нему, как и к Косыгину, только по имени и отчеству. Видимо, потому что с Сусловым, как и с Косыгиным, Генеральный чувствовал себя менее уверенно, чем с другими, и тот и другой могли ему возразить. Бывало так, все за, а Суслов — против. И когда решался, скажем, вопрос о наградах или лауреатстве и всё шло как по маслу, всегда кто-нибудь скажет: «Как ещё Михаил Андреевич посмотрит…» — «А вы объясните ему… — говорил Брежнев и через паузу добавлял: — Ну, я сам с ним поговорю».

М. Горбачёв:

«Михаила Андреевича я знал давно, со Ставропольем у него были крепкие связи. В 1939 году он был направлен к нам из Ростова первым секретарём крайкома. На Ставрополье связывают с его деятельностью выход из периода жестоких сталинских репрессий 30-х годов. В беседе со мной он вспоминал, что обстановка была крайне тяжёлой, а его первые шаги по исправлению ошибок встречали сопротивление части кадров. Конференция Кагановичского района города Ставрополя приняла решение, объявлявшее «врагами народа» всё бюро крайкома во главе с Сусловым.

К слову сказать, беседы с Сусловым были всегда короткими. Он не терпел болтунов, в разговоре умел быстро схватить суть дела. Сантиментов не любил, держал собеседников на расстоянии, обращался со всеми вежливо и официально, только на «вы», делая исключение для очень немногих».

Кажется, это одна из немногих положительных оценок Суслова. Хотя уважительно о нём говорили мне и В. Мироненко, и В. Болдин, и Н. Поротов. Время правдивого рассказа о нём, наверное, ещё не пришло, в ходу все те же ярлыки, которые были навешаны ему в годы горбачёвской гласности, о чём свидетельствует и нижеследующее мнение.

В. Казначеев:

— Горбачёв хорошо ориентировался в том, кто пользовался поддержкой Л.И. Брежнева. Среди них на первом месте были М.А. Суслов и А.П. Кириленко. Михаил Сергеевич постарался, чтобы на праздник, посвящённый двухсотлетию Ставрополя, которому вручили орден Октябрьской Революции, приехал М.А. Суслов с дочерью, Майей Михайловной. Событие совпало с днём её рождения. Раиса Максимовна никого к ней не допускала. И, видимо, по этой причине жён других секретарей крайкома не пригласили на званый вечер, посвящённый этой дате.

Михаил Сергеевич всегда восхищался Сусловым, называл его совестью партии. Ходили разговоры о том, что когда Суслов приезжал из-за границы, то оставшуюся валюту сдавал в партийную кассу. Может быть, так оно и было для создания определённого имиджа. Крестьянский сын Михаил закончил Институт народного хозяйства, потом Институт красной профессуры и стал исполнителем всех партийных решений. Будущий теоретик марксизма-ленинизма из всех наук выбрал одну — сталинизм. Ко времени великого террора он уже был заместителем Ежова. Готовил расстрельные списки.

Приход Берии не повредил его карьере. Через два года он становится хозяином Ставропольского края, где подрастал парнишка Миша Горбачёв. Ни у Суслова, ни у его будущего протеже боевых заслуг не было. Хотя среди мальчиков его возраста были связные разведчики. Михаил Андреевич на фронте не был, зато в тылу руководил выселением чеченцев, ингушей, карачаевцев. Советизировал Прибалтику, третью часть населения депортировал в Сибирь. В 1948 году выступил против И.Б. Тито, который решил в Югославии вопрос о самоуправлении, узаконив разнообразные формы собственности, разрешил югославам выезжать за границу. В 50-х годах Тито решил то, что потом, более чем через тридцать пять лет, безуспешно пытался осуществить Горбачёв.

Суслов был сталинистом, более трёх десятилетий вёл агитационно-пропагандистскую работу, за что и признан «серым кардиналом». Так что понятно, во имя чего старался Михаил Сергеевич показать себя единомышленником этого всемогущего человека, служившего Сталину, Хрущёву, Брежневу… В день рождения Майе Михайловне преподнесли дорогие сувениры. Перед отлётом в самолёт положили подводное ружье и модную в те годы кожаную куртку для внука Суслова. Он всё принял с благодарностью. А как же партийная совесть главного теоретика коммунизма, о которой народ был столько наслышан? Она молчала.

Знал Горбачёв, что особым вниманием Л.И. Брежнева пользуется министр гражданской авиации Б.П. Бугаев. Отдыхать в Кисловодск Борис Павлович прибыл с семьёй и знакомыми. Михаил Сергеевич старался вовсю. Самолично показал гостям памятные места, распорядился приготовить обильный ужин, сувениры. Это был единственный раз, когда Михаил Сергеевич явился без Раисы Максимовны. Охотно танцевал, говорил комплименты жене министра и другим дамам.

Но больше всего Горбачёв стремился заполучить себе тех, кто решал кадровые вопросы. И добился-таки приезда на Ставрополье заместителя заведующего орготделом ЦК КПСС Е.3. Разумова. Чтобы произвести на него хорошее впечатление, организовал семинар партийных работников, на котором постарался представить в лучшем свете работу краевой парторганизации, а главное — показать себя.

Первым на семинаре выступил Разумов. Вторым сделал доклад Михаил Сергеевич. И вышло так, как мечтал Горбачёв. По приезде в Москву Разумов рассказал о добрых делах партийной организации Ставропольского края секретарю ЦК КПСС И.В. Капитонову, членам Политбюро ЦК А.П. Кириленко, М.А. Суслову и Ф.Д. Кулакову. «Михаил набирает силу!» — резюмировал по этому поводу Фёдор Давыдович.

Л. Ефремов:

— Рассказывали мне друзья в Москве, в Государственном комитете по науке и технике, что однажды в Ставрополь приезжал М.А. Суслов для вручения городу ордена Октябрьской Революции. Ему была организована Горбачёвым пышная встреча, собирали даже оставшихся в живых участников партизанских отрядов, которыми в годы Великой Отечественной войны на Ставрополье руководил М.А. Суслов. Отыскали землянку, где он якобы скрывался со своим штабом. Говорят, что он даже прослезился, увидев некоторых своих соратников…

До сих пор я думаю, что всё это — дружба с Ю.В. Андроповым, Ф.Д. Кулаковым и особо почтительное отношение к М.А. Суслову — сыграло решающую роль в неожиданном для многих выдвижении М. Горбачёва на пост секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству (в 1978 г.) и кандидата в члены Политбюро (в 1979 г.).

На Пленуме ЦК предложения об этом выносил сам Л.И. Брежнев. Последний не знал или плохо знал М. Горбачёва. На ставропольские курорты надолго он не приезжал. И, по-видимому, его предложения исходили из оценок, которые давали М. Горбачёву его друзья — Ю.В. Андропов, Ф.Д. Кулаков, М.А. Суслов, а также А.П. Кириленко. Что касается меня, то М. Горбачёва в секретари ЦК КПСС и в Политбюро я не избирал, моим мнением по этому вопросу никто не интересовался. Для меня, как и многих других людей, абсолютно неожиданным было предложение А.А. Громыко на Пленуме ЦК об избрании на высший партийный пост — Генерального секретаря ЦК КПСС — М. Горбачёва.

Не из зависти, а исходя из трезвой оценки недостаточного опыта партийной работы М. Горбачёва только в одном крайкоме КПСС, я подумал, что избрание его генсеком таит неизбежные трудности в работе, прежде всего для него самого. Он не имел опыта самостоятельной работы на производстве, в хозяйственной сфере. Как показал ход событий, его избрание таило серьёзные опасности и для партии, и для страны.

Он не опирался на старые, опытные и закалённые кадры, выдвинув идею, что «перестройка» требует новых деятелей, обладающих способностью к «новому мышлению» и новым подходам к работе. Придумав «новое мышление», он полагал, что на его основе можно решить все внутренние и внешние проблемы страны. Но это было ошибкой.

Ан. Громыко:

— Михаил Суслов в 1972 году был вторым после Брежнева лицом в руководстве. Его аскетическая, можно сказать, «иезуитская» внешность вселяла в людей настороженность и даже страх. Все помнили, как он обошёлся с Хрущёвым, заколотив первый гвоздь в крышку политического гроба «нашего Никиты Сергеевича». Благодарный Брежнев Суслову благоволил, хотя близок с ним не был.

Суслов, отправляясь на отдых, порой наведывался в Ставрополь. И однажды, во время очередного визита, как рассказывают, местное партийное руководство, в том числе и Горбачёв, пригласили и показали ему… музей жизни и деятельности Михаила Андреевича Суслова. Старец дал слабину, растрогался и отплатил Горбачёву добром.

Я несколько раз расспрашивал отца о Горбачёве. Его ответы были лаконичны. Из них я понял, что кандидатуру Горбачёва на должность в Политбюро предложил Брежнев. По поводу этого назначения он предварительно советовался с отцом, заметив, что «товарищи эту кандидатуру поддерживают». Практика опроса членов Политбюро по правительственной связи была в то время обычной и проводилась Брежневым по наиболее важным кадровым вопросам регулярно. Можно не сомневаться, что за Горбачёва перед ним лоббировал Суслов.

Е. Чазов:

— И партия, и народ спокойно восприняли потерю второго человека в партии — Суслова. Многие совершенно справедливо считали, что с его именем связан не только догматизм, процветавший в партии, но и консерватизм, пронизывавший не только жизнь общества, но и все сферы государственной деятельности. Если бы меня спросили, кого из литературных героев он напоминает мне по складу характера, принципам и человеческим качествам, то я бы, не задумываясь, ответил: персонажа из рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре», учителя Беликова. Сходство даже не только в том, что Суслов долгое время ходил, как и Беликов, в калошах, любил длинные пальто старых моделей, а в основном принципе, которого всегда придерживался: «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Первые встречи с Сусловым, его сухость, чёрствость, склонность к перестраховке и догматизм, которые сквозили во всех его высказываниях и делах, породили во мне трудно передаваемую словами антипатию. Она усугубилась, когда мне пришлось лечить его. В начале 70-х годов его доктор, А. Григорьев, пригласил меня и моего хорошего товарища, прекрасного врача, профессора В.Г. Попова на консультацию к Суслову. Он жаловался на то, что при ходьбе уже через 200–300 метров, особенно в холодную погоду, у него появляются боли в левой руке, иногда «где-то в горле», как он говорил. На ЭКГ были изменения, которые вместе с клинической картиной не оставляли сомнений, что в данном случае речь идёт об атеросклерозе сосудов сердца и коронарной недостаточности. Трудно сказать, в силу каких причин — то ли присущего ему скептицизма в отношении медицины, то ли из-за опасения, существовавшего в ту пору у многих руководителей, что больного и старого легче списать в пенсионеры, — но Суслов категорически отверг наш диагноз и отказался принимать лекарства. Переубедить его было невозможно. Он считал, что боли в руке у него возникают не в связи с болезнью сердца, а из-за «больных сухожилий руки». Затяжные приступы заканчивались мелкоочаговыми изменениями в сердце. Мы стали опасаться, что из-за упрямства мы его потеряем.

В эти годы я познакомился с очень интересным американским фармакологом и бизнесменом X. Бергером, фирма которого «Эгиклиз» начала производить новое средство для расширения сосудов сердца — нитронг. Препарат, который мы завезли в нашу страну, завоевал популярность и начал широко использоваться. Симпатичный, интеллигентный Бергер меньше всего производил впечатление напористого бизнесмена и по своим принципам и складу характера был ближе к нам, врачам. У нас с ним сложились дружеские отношения, и как-то, воспользовавшись ими, я попросил его изучить вопрос о возможности производства нитронга в виде мази. Сейчас на фармацевтическом рынке много таких препаратов. Тогда же это было ново. Через какой-то промежуток времени X. Бергер сообщил мне, что препарат, который мы просили, — нитронг-мазь — удалось получить. Ни Бергер, создавая мазь, ни врачи, которые её начали применять, не представляли, что моя просьба исходила из необходимости лечить Суслова. Мы решили обмануть его и, согласившись с его утверждением, что у него болит не сердце, а сухожилия и сустав руки, рекомендовать ему новую хорошую мазь, которую он должен втирать в больную руку.

Эффект превзошёл все ожидания. Боли в руке и за грудиной стали беспокоить Суслова значительно меньше. Довольный, он заявил нам: «Я же говорил, что болит не сердце, а рука. Стали применять мазь, и всё прошло». Меня так и подмывало рассказать правду о препарате упрямцу Суслову, но сдерживала необходимость ради его здоровья и будущего приспосабливаться к его характеру и принципам. А нитронг-мазь, с нашей лёгкой руки, заняла в то время определённое место в лечении больных с коронарной недостаточностью.

Суслов с новым препаратом чувствовал себя вполне удовлетворительно и умер не от болезни сердца, а из-за инсульта. Случилось это в больнице, куда он лёг на несколько дней для диспансеризации. Когда днём мы были у него, он чувствовал себя вполне удовлетворительно. Вечером у него внезапно возникло обширное кровоизлияние в мозг. Мы все, кто собрался у постели Суслова, понимали, что дни его сочтены, учитывая не только обширность поражения, но и область мозга, где произошло кровоизлияние. Так и оказалось. Через три дня Суслова не стало. Его смерть не могла не отразиться на жизни партии и страны. Суть даже не в том, что ушёл человек, олицетворявший старые, консервативные методы партийного руководства и верность партийной догме. Его уход из жизни остро поставил вопрос: кто придёт на его место, кто станет вторым человеком в партии, а значит, и в стране?


Чазов рассказывает в своей книге «Здоровье и власть», что он иногда задумывался: какой была бы ситуация, если бы был жив Суслов? Он, конечно, не претендовал бы на роль лидера партии и государства, но переход Андропова из кресла председателя КГБ в кресло Генерального секретаря был бы гораздо сложнее, а при некоторых условиях, связанных с активностью группы Черненко, и невозможен. Но судьба распорядилась таким образом, что во главе великой страны встал умный, честный и деловитый руководитель.

Непредвиденная обстановка

В. Казначеев:

— Как-то Черненко вместе с Брежневым на пути в Баку остановились в городе Минеральные Воды. Организовал эту остановку Андропов, сослужив Горбачёву добрую службу, ибо именно тогда Михаил Сергеевич познакомился с Леонидом Ильичом. Так впервые не по воле случая, а по воле Андропова сошлись на маленькой станции четыре партийных функционера, которым суждено было сменить друг друга на посту главы компартии Советского Союза. Они уже в революции не участвовали, родились позже. Их мало заботило положение народа. Они выдвинулись не за счёт своей значимости, а за счёт того, что Сталин уничтожил тех, кто революцию делал.

Итак, на смену тем, кто шёл за народ на каторгу, пришли просто люди без глубоких знаний. Что они действительно умели — это выживать. И не просто выживать, но и удачно приспособить систему под себя, добраться до самых вершин власти. Называли себя истинными ленинцами, марксистами, хотя труды этих философов и мыслителей вряд ли читали.

На обратном пути руководителей государства из Баку в Минеральных Водах также была запланирована остановка. Мне было поручено встретить их «как полагается». Было пять часов утра, из вагона вышел один Константин Устинович в спортивном костюме и так по-свойски говорит: «Не будем никого будить, пусть спят». Коробки с дарами Горбачёва погрузили в вагон, и поезд тронулся. Думаю, что Черненко много хорошего рассказал Леониду Ильичу о Горбачёве и обещал последнему поддержку в продвижении «наверх». Этого, очевидно, и ожидал теперь Михаил Сергеевич.


Г. Пряхин, соавтор диалогов с Р.М. Горбачёвой «Я надеюсь…», в 1991 году усомнился в этой встрече. «Я слишком хорошо знаю перроны минераловодского вокзала, чтобы, перебирая старые фотографии, запамятовать об этой легенде». Но вот свидетельство очевидца, обнародованное значительно позже, в середине 90-х годов.

В. Фалин (секретарь ЦК КПСС в июле 1990-го — августе 1991 г., до этого посол СССР в ФРГ, председатель правления агентства печати «Новости», заведующий Отделом ЦК КПСС):

— Путешествие на поезде в Баку и обратно оказалось, против ожидания, поучительным. По маршруту в каждом крупном центре остановка и встреча с областным (краевым) партийным и советским начальством. Моя задача — составлять о встречах краткие сообщения для прессы. Поэтому положено быть рядом с Генеральным и засекать, что говорится.

Ночью на станции Минеральные Воды уникальный момент: там сошлись вместе четыре Генеральных секретаря — Л.И. Брежнев, Ю.В. Андропов, К.У. Черненко и М.С. Горбачёв. Они отделились от свиты. О чём вели речь, не знаю, но явно не для печати. Со стороны заметно, что говорил в основном председатель КГБ и своими сообщениями не поднимал настроения Брежнева.


И, наконец, свидетельство самого М. Горбачёва:

«19 сентября (1978 года. — Н.3.) Брежнев выехал на поезде из Москвы в Баку для участия в торжествах, посвящённых вручению столице Азербайджана ордена Ленина. Сопровождал его Черненко. Каждый раз, когда по пути следования поезд останавливался в каком-нибудь городе, встречать выходило местное начальство. В Донецке Леонид Ильич встретился с первым секретарём обкома Б. Качурой, в Ростове — с Бондаренко, на станции «Кавказская» Краснодарского края — с Медуновым.

Поздно вечером того же дня спецпоезд прибыл на станцию «Минеральные Воды». Встречали — Андропов, я и председатель Ставропольского крайисполкома И.Т. Таранов.

Сама станция «Минеральные Воды» очень уютная, симпатичная, но небольшая — проедешь и не заметишь… Ночь была тёплая, тёмная-тёмная. Силуэты гор — локалитов. Огни города. На небе огромные звёзды. Такие только на юге можно увидеть. Тишина. И лишь шум самолётов, прибывавших в аэропорт «Минеральные Воды», нарушает её. Состав плавно остановился, из вагона вышел Брежнев, а чуть позже, в спортивном костюме, Черненко. Таранов, поздоровавшись с генсеком, отошёл, и мы четверо — Брежнев, Андропов, Черненко и я — стали прогуливаться по пустому перрону…

Об этой встрече много потом писали, и вокруг неё изрядно нагромождено всяких домыслов… Ещё бы — четыре генеральных секретаря, сменившие в последующем друг друга!

Из Кисловодска мы ехали встречать Брежнева вместе с Андроповым, в одном «ЗИЛе». Разговаривали, всё было как обычно. Как бы между прочим Юрий Владимирович сказал:

— Вот что, тут ты хозяин, ты и давай, бери разговор в свои руки…

Но разговор не клеился. После приветствий и ничего не значивших слов о здоровье и нашем с Андроповым отдыхе воцарилось молчание. Генсек, как мне показалось, отключился, не замечая идущих рядом. Пауза становилась тягостной…

До этой встречи я не раз встречался с Брежневым, бывал у него на приёмах в связи с решением проблем края. Брежнев каждый раз проявлял неподдельный интерес и оказывал поддержку. Поэтому я не удивился, когда, после затянувшейся паузы, он вдруг спросил:

— Ну, как дела, Михаил Сергеевич, в вашей овечьей империи?

Ставрополье давало 27 процентов тонкорунной шерсти в Российской Федерации. Ранним летом, после окота, в степях паслись тысячи отар — 10 миллионов овец. Картина, я вам скажу, впечатляющая. Действительно — «овечья империя». Кратко рассказал о наших делах. В том году был богатейший урожай — пять с лишним миллионов тонн — по 2 тонны на каждого жителя Ставрополья.

Последовал второй вопрос:

— Как канал? Очень уж долго строите… Он что, самый длинный в мире?

Постарался пояснить, в чём тут загвоздка. И снова молчание. Юрий Владимирович выжидающе посматривал на меня, а Черненко был абсолютно нем — этакое «шагающее и молчаливо записывающее устройство».

— А как у вас с отпуском, Леонид Ильич? Не получается? — спросил я, стараясь хоть как-то поддержать беседу. Он покачал головой.

— Да, надо, надо бы…

К разговору подключился Андропов. Они обменялись репликами по поводу программы пребывания Брежнева в Баку. И опять наступило молчание. По всему было видно, что генсек не очень расположен вести беседу. Время остановки закончилось. Подошли к вагону. Уже стоя в тамбуре и держась за поручни, он вдруг спросил Юрия Владимировича:

— Как речь?

— Хорошо, хорошо, Леонид Ильич, — быстро ответил Андропов.

В автомобиле я поинтересовался, о каком выступлении спрашивал генсек. Оказалось другое. Андропов пояснил: Леонид Ильич всё больше чувствовал затруднения с речью. Возможно, этим во многом и объяснялась его неразговорчивость, хотя по натуре он был человеком общительным.

В общем, встреча мне показалась странной. А Юрий Владимирович, по всему видно, был доволен».

Стелился перед Чурбановым

В. Казначеев:

— Случилось мне наблюдать невероятную подлость Михаила Сергеевича. Известно: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вот почему Горбачёв, сам редко выпивавший, не больше трёх рюмок, беззастенчиво спаивал зятя Брежнева Ю.М. Чурбанова, которому было приятно показать, что он владеет информацией из первых рук.

Как-то в ноябре 1977 года Михаил Сергеевич позвонил мне и говорит: «Едем завтра встречать Чурбанова с Галиной». Они прилетели спецрейсом на самолёте «ТУ-143» в Минводы. Заехали в Пятигорск на обед. И хотя Михаил Сергеевич был членом ЦК, а Чурбанов только кандидатом, первый секретарь Ставропольского крайкома буквально стелился перед Юрием Михайловичем.

В Кисловодске снова накрыли стол. Чурбанов ещё подпил и в присутствии всех объявил, будто на дне его рождения Леонид Ильич сказал, что собирается написать завещание в его пользу. Так что скоро он, Юрий Михайлович, станет Генеральным секретарём ЦК КПСС. Горбачёв внимательно слушал, расспрашивал, кто присутствовал на дне рождения Чурбанова, где это происходило, и Юрий Михайлович, скорее по наивности и благодаря перепою, перечислил фамилии Огаркова, Цвигуна, Щелокова, Пастухова, Тяжельникова…

Переполненный ценными сведениями, Михаил Сергеевич немедленно вылетел в Москву и обо всём услышанном подробно доложил Ю.В. Андропову и М.А. Суслову, чем, вероятно, предупредил намечавшиеся перестановки в эшелоне власти. Болтовня Чурбанова была небеспочвенна и подстегнула всех на ожесточение подпольной войны за «трон» Брежнева, в которую включился и Горбачёв.

Встреченный мною в Минводах, Горбачёв был уже самоуверенным до наглости. Чувствовалось, что этот вояж в Москву прибавил ему веса, родил новые, далеко идущие планы. Но игру с Чурбановым Михаил Сергеевич продолжал. Целовался с ним. Вот уж поистине «поцелуй Иуды». Юрий Михайлович считал Горбачёва своим искренним другом, а оказался впоследствии с его помощью на «голгофе», которую заменила тюрьма.

Будучи в Москве, Горбачёв побывал и у Кулакова, рассказал ему о негативных разговорах, которые велись в Кисловодске, Домбае. Михаил Сергеевич старался ему угодить.

Ю. Чурбанов (тот самый: «Не имей сто баранов, а женись, как Чурбанов», зять Л.И. Брежнева, генерал-полковник, первый заместитель министра внутренних дел СССР, упрятанный при Горбачёве за решётку на восемь лет, написавший там честную книгу-исповедь «Я расскажу всё, как было…»):

— Могу засвидетельствовать, что Леонид Ильич с большой симпатией относился к Михаилу Сергеевичу Горбачёву. Он знал его как молодого, энергичного и очень умного секретаря партийной организации крупного сельскохозяйственного края. Назначение Горбачёва на должность секретаря ЦК КПСС ни у кого из членов Политбюро не вызвало никаких сомнений. Правда, Леонид Ильич, который всё-таки был очень щепетилен в этих вопросах, спрашивал у Суслова и Черненко: «А не ошибёмся ли мы?» Они настаивали. Да и сам Леонид Ильич очень неплохо отзывался о Горбачёве и говорил так: в ЦК должны быть и молодые кадры. В конце жизни эта проблема волновала его особенно.


Леониду Ильичу Горбачёв обязан стремительным продвижением в Москве. В 1979 году он стал кандидатом в члены Политбюро, а в октябре 1980 года — уже полноправным членом высшей партийной коллегии. И вот такая благодарность своему благодетелю и его семье.

Начальник личной охраны Горбачёва генерал В.Т. Медведев рассказывал: как-то они проезжали по Кутузовскому проспекту. На фасаде дома, где жил Брежнев, была приделана маленькая полочка. Каждый раз на ней лежали свежие цветы. Утром Михаил Сергеевич на работу — цветы. С работы — цветы. Он прямо в машине снял телефонную трубку и позвонил начальнику Девятого управления КГБ Плеханову:

— Ты проезжаешь мимо дома двадцать шесть? Полочку эту на фасаде видел?

Он даже не просил убрать её. Просто поинтересовался: видел?

На другой день и все остальные дни, месяцы и годы не было ни полочки, ни цветов.

Куда подевалась доска Л.И. Брежнева с дома № 26 по Кутузовскому проспекту? В 1997 году она обнаружилась в Берлине, в музее «Чекпойнт Чарли», в котором собраны экспонаты, свидетельствующие о попытках жителей Восточного Берлина переправиться в Берлин Западный. Брежневская доска открывает экспозицию музея как зловещий символ. По словам сотрудников музея, она приобретена за большие деньги. Музей организован частными лицами.

А 21 сентября 1989 года Председатель Верховного Совета СССР Михаил Горбачёв подписал указ «Об отмене Указа Президиума Верховного Совета СССР от 20 февраля 1978 года «О награждении Генерального секретаря Центрального Комитета КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председателя Совета Обороны СССР Маршала Советского Союза Брежнева Л.И. орденом «Победа»».

Орден «Победа» был учреждён в годы Великой Отечественной войны как высшая награда для крупных военачальников. Первым её получил выдающийся полководец Г.К. Жуков, вторым — маршал А.М. Василевский. Третьим был И.В. Сталин. Всего этим орденом было награждено 17 человек, несколько из них — дважды. Ордена «Победа» удостоились пятеро иностранцев — американец Д. Эйзенхауэр, англичанин Б. Монтгомери, король Румынии Михай I, польский маршал М. Роля-Жимерский и югославский президент Иосип Броз Тито. На нумизматическом рынке этот орден оценивался в конце 90-х годов в 100 тысяч долларов, поскольку украшен бриллиантами и рубинами.

Какова судьба остальных наград Брежнева и сколько их у него было? 26 ноября 1986 года все они были перевезены с дачи Брежнева в Орденскую кладовую Президиума Верховного Совета, где сданы на хранение. Это было сделано в соответствии с пожеланием супруги Леонида Ильича — Виктории Петровны.

При описи оказалось, что, кроме пяти Золотых Звёзд, о которых знали все, имелись ещё тридцать четыре, о которых не знал никто: 21 медаль «Золотая Звезда» и 13 медалей «Серп и Молот». Как выяснилось, это были не муляжи, а дубликаты. Разница в том, что муляжи делались из сплава, а дубликаты — из чистого золота. Первые изготавливались для музейных стендов, вторые — если медаль потеряна или испорчена. В данном случае не было ни пропажи, ни порчи — всё в исправности. Дело в том, что периодически Л.И. Брежневу переставало нравиться расположение звезд на маршальском кителе, и когда он просил заказать новую колодку, то её делали… полностью новую. «Негодное» у него никто не забирал.

Официальная же опись закончилась на цифре 114. Орден «Победа», пять Золотых Звёзд Героя, 16 орденов и 18 медалей СССР, две маршальские звезды с бриллиантами — генерала армии и Маршала Советского Союза, кроме того, почётное оружие с золотым изображением Государственного герба СССР. Также были приняты 42 ордена и 29 медалей иностранных государств. Среди них три Золотые Звезды Героя НРБ, два ордена Знамени ВНР с алмазами, орден «Золотая Звезда» СРВ, «Большая звезда Дружбы народов» ГДР, три Золотые звезды Героя ЧССР, большой крест ордена «Солнце Перу» и другие.

В бытность Брежнева было принято решение награды оставлять в семьях. Горбачёв отменил это решение.

Спустя некоторое время награды Брежнева всплыли. Случилось это в 1998 году. При обыске у неоднократно судимого А. Карманова, крупного дельца подпольного антикварного рынка, была обнаружена поразившая всех уникальная коллекция, в числе которой — четыре Золотые Звезды Героя, принадлежавшие Брежневу. Они были изъяты муровцами. Как они попали к антиквару, остаётся только строить догадки. Если вспомнить, сколько шума было когда-то вокруг этих наград, то можно представить, какую ценность они представляют для коллекционеров. Кстати, на одном из аукционов, проводившихся в Москве «Литературной газетой», гражданин Карманов продал пять удостоверений на имя Леонида Ильича Брежнева по 500 долларов за штуку.

Жертвами Карманова, по сведениям из МУРа, в постсоветское время стали семьи маршалов С. Будённого, Г. Жукова, С. Тимошенко, К. Рокоссовского, генералов И. Кожедуба и П. Лучинского. Награды этих героев, скончавшихся в брежневские времена, остались, по существовавшему тогда положению, у родственников. Горбачёв изменил этот порядок. Возникает вопрос: каким образом оказались Золотые Звёзды Брежнева в руках частного коллекционера? Ведь они были изъяты государством у семьи Леонида Ильича.

Ю. Чурбанов:

— Мой арест произошёл 14 января 1987 года в кабинете начальника следственной части Прокуратуры Советского Союза Германа Петровича Каракозова.

Накануне, где-то с утра, Каракозов позвонил мне на квартиру и сказал, что завтра ждёт к себе в 12 часов дня. Утром мы ещё раз перезвонились, и, ни о чём не подозревая, я приехал в Прокуратуру. Внизу меня ждал следователь по особо важным делам Литвак. Мы поздоровались за руку, Литвак приветливо улыбнулся, он вообще производил впечатление очень обаятельного человека, и мы поднялись на второй этаж в приёмную Каракозова.

Но только я переступил порог, как мне навстречу поднялись два молодых человека с хорошей полувоенной выправкой (я так и не узнал, кто они такие) и заявили: «Вы арестованы!» Тут же, в приёмной, с меня сняли подтяжки, галстук, часы, из ботинок выдернули шнурки. Понятыми были две женщины, сотрудницы Прокуратуры, как я узнал потом от следователя Миртова, да и понятно, что сотрудницы, с улицы кого попало ведь не позовёшь, всё-таки генерал-полковника арестовывают как-никак. Хорошо, что в этот момент я был в штатском, не в военной форме, а то могли бы, пожалуй, и погоны сорвать, хотя я ещё и звания в то время не был лишён, это произошло гораздо позже.

Вот так, поддерживая штаны руками, я предстал пред светлые очи Германа Петровича Каракозова, начальника всех следователей СССР. В его кабинете уже находились Гдлян и Иванов, полковник юстиции Миртов, молодые люди, объявившие мне об аресте, и ещё один человек, я его не знал (но, может быть, он из КГБ?). Особенно меня поразил Каракозов. Это был уже не тот улыбающийся Герман Петрович Каракозов, который месяца два назад первый раз попросил меня заехать к нему в служебный кабинет. За столом сидел хмурый, довольный собой человек — довольный первой победой! Каракозов сразу показал мне ордер на арест, подписанный заместителем Генерального прокурора Сорокой, причём (надо понять состояние, в котором я находился) всё это было сделано так быстро, даже слишком, что я даже не успел разглядеть стоявшую на нём дату. Впрочем, какая разница?

Кто-то, по-моему, Гдлян, положил передо мной белый лист бумаги, дал мне свою ручку, заправленную чернилами, потому что моя, шариковая, была отобрана, и тут же, пока я не опомнился от самого факта ареста, предложил написать заявление о моей явке с повинной. Какое счастье, что я всё-таки сообразил тогда и категорически от этой «повинной» отказался. Тогда была бы верная смерть.


Чурбанова поместили в следственный изолятор КГБ в Лефортове. Начались изнуряющие допросы.


— Когда мне в Лефортове стало совсем худо, — продолжает он свой горестный рассказ, — когда по намёкам Гдляна, Иванова и полковника Миртова я понял, что меня могут расстрелять, для этого, как говорится, всё готово, когда уже не было никаких сомнений, что «кремлёвско-узбекское дело» превращено Гдляном и Ивановым в грандиозный политический спектакль, я не выдержал, и, выбрав удобный момент, обратился к начальнику изолятора с устной просьбой (такие просьбы на бумаге не фиксируются) о встрече с председателем КГБ СССР генералом армии Виктором Михайловичем Чебриковым. Я сказал начальнику: «По личному вопросу». Странно, наверное, но моя просьба была исполнена.

Меня вызвали через несколько дней, вид у сопровождающих прапорщиков был перепуганный, кажется, я и руки за спиной не держал, они за мной не следили, им было не до того. Мне посоветовали получше одеться, я эти рекомендации выполнил как мог, и вот когда я вошёл в кабинет начальника следственного изолятора, за его столом сидел Чебриков. Мы за руку поздоровались, он представил мне второго человека, который был с ним, сказал, что это его помощник по Политбюро. Была и такая должность. Началась беседа. Чебриков поинтересовался, нет ли с моей стороны жалоб на содержание или питание, их не оказалось, хотя на питание в Лефортове (да и в других изоляторах КГБ) полагалось 47 копеек в сутки — каша и супы, вот и всё питание. Больным людям, сердечникам и язвенникам, иногда дают немножко масла и отварного мяса, а всё остальное, то есть конкретно: печенье, белый хлеб, какие-то самые банальные продукты, а также сигареты и мыло можно приобретать в тюремном магазине на 10 рублей в месяц, не больше. Мне запретили получать передачи из дома. (Гдлян говорил, что какие-то партийные функционеры, особенно узбеки, хотят меня отравить.) Но Чебрикову я не жаловался. Я сразу спросил его о другом: «Виктор Михайлович, вы меня знаете, я вас знаю, скажите честно — кому и зачем понадобился весь этот спектакль? Что происходит?» Чебриков спокойно, глядя мне в глаза, ответил: «Юрий Михайлович, ваш арест обсуждался на Политбюро». И так довольно выразительно на меня посмотрел. Тут я всё понял. Это Политбюро, а не Прокуратура СССР, решало, быть мне заключённым или не быть. Если мне не изменяет память, Чебриков сказал, что среди членов Политбюро даже было голосование по этому вопросу.

Вот когда я сломался. Стало ясно, что любое сопротивление не имеет смысла, ибо мой арест — это заранее спланированная политическая акция и что судить, собственно говоря, собираются не меня. Я оказался прав. Это был суд над Леонидом Ильичом Брежневым.


Чурбанову на следствии было предъявлено обвинение в том, что он получил взяток на полтора миллиона рублей — полновесных, советских! — от 132 человек. В суде было доказано только два эпизода. Да ещё как сказать, что это было: взятки или подарки. По нынешним новорусским меркам — ничтожные, мелкие презенты. Адвокатом на судебном процессе был Андрей Макаров, получивший известность в ельцинские времена. Чурбанов был приговорён к 12 годам колонии строгого режима и отбывал наказание в Нижнем Тагиле Свердловской области. В 1993 году освобождён досрочно по ходатайству ветеранов внутренних войск.

Вспоминает главный редактор «Независимой газеты» В. Третьяков, написавший смелое предисловие к книге Ю. Чурбанова «Я расскажу всё, как было…»:

— Осенью 1988 года, когда в Москве проходил процесс над Чурбановым, на прессу оказывалось сильнейшее (едва ли не самое сильное за всё время гласности) давление, целью которого было заставить журналистов освещать процесс так, как ход его излагался официальными источниками — прежде всего агентством ТАСС. Это могут подтвердить все журналисты, пытавшиеся писать о процессе в своих изданиях. Я в то время работал в газете «Московские новости» и со своей стороны могу засвидетельствовать, что была даже попытка снять одного из заместителей главного редактора «Московских новостей» как раз за «неправильные» публикации по процессу Чурбанова. Для меня совершенно ясно, что процесс пытались использовать в определённых политических целях, что вся правда о «деле Чурбанова» ещё не сказана.


В Нижнем Тагиле, где Чурбанов отбывал наказание, он встретил сообщения о заварухах августа 1991 и октября 1993 годов, о распаде СССР. За пол года до освобождения умерли родители. Вернувшись из тюрьмы, месяц жил у сестры. С Галиной Леонидовной Брежневой мирно разошёлся. Что делать, как жить дальше?

Позвонил одному доброму человеку, который порекомендовал его фирме «Росштерн», где Чурбанов возглавил службу охраны и безопасности. Когда президент фирмы В. Штернфельд был приглашён на работу в московское правительство, на совете директоров Чурбанова единогласно избрали президентом. Фирма занимается в основном поставками стройматериалов.

Женился на прекрасной женщине, она работает в МГУ. Тёща — душевный человек. Тесть — генерал-лейтенант, Герой Советского Союза, прошёл войну от Ленинграда до Берлина.

Опровергая все наветы, Юрий Михайлович сказал: следствие предъявило ему 68 эпизодов по взяткам. Он «разбил и отмёл» 66 эпизодов! И, что главное, с его доводами согласились и председатель суда, и гособвинитель.

— Что должен был делать суд в такой ситуации? — спрашивал Чурбанов. — Отправить дело на доследование. Но этого не было сделано — кремлёвский заказ висел дамокловым мечом над судьями. Поэтому я не стал искушать судьбу и в целях самосохранения признал два эпизода, по которым мне дали 12 лет. Сегодня я поступил бы иначе, но тогда другого выхода не видел и смирился с обвинением.

Беседа проходила в 1997 году.

Краснодарский конкурент

Краснодарский край кормил и лечил весь Советский Союз: 50% советского винограда, 10% зерна, 22% процента сахарной свеклы, 32% процента плодов, 11% овощей, мощная оборонная промышленность, лучшие санатории.

Ставропольский край по традиции соревновался с Краснодарским. Руководители обоих регионов ревностно присматривались к успехам друг друга. Вскоре новый хозяин Ставрополья Горбачёв понял, что ему никогда не обогнать соседа, ни по одному из показателей. Кубанью руководил Сергей Фёдорович Медунов, входивший в круг близких друзей Брежнева, что позволяло постоянно выбивать в союзных органах дополнительные ресурсы и финансовые вливания в экономику края.

Горбачёв в ту пору был далёк от Леонида Ильича, и потому явно проигрывал кубанскому сопернику, который затмевал ставропольского лидера. Как рассказывал В. Казначеев, когда отмечалось торжество на Малой земле, туда были приглашены и секретари обкомов, крайкомов. То, что Медунов всё время находился рядом с Брежневым, бесило, расстраивало Горбачёва. Рождалось желание испепелить более удачливого соперника. Михаил Сергеевич обо всём информировал председателя КГБ Андропова так, как было выгодно ему и нравилось Юрию Владимировичу. Вернувшись в Ставрополь, только и делал, что сыпал ядовитые остроты в адрес Медунова.

Но это за глаза, а в телефонных беседах этих двух секретарей, на которых второй секретарь крайкома Казначеев часто присутствовал, сквозила доброжелательность, казалось, что разговаривают лучшие друзья, соратники, желающие один другому только добра. Но, бросив трубку, Горбачёв тут же становился самим собой, начинал отпускать в адрес Медунова нелестные слова. И столько было в них злости, ненависти, что казалось: дай ему волю — стёр бы Сергея Фёдоровича в порошок. И стёр. Точнее, расправился с ним Андропов, но с помощью Михаила Сергеевича и Г.П. Разумовского — председателя Краснодарского крайисполкома. Именно они сообщили Юрию Владимировичу сведения о валютных операциях по продаже за границу чёрной икры и других незаконных действиях краснодарцев на многие миллионы долларов, коррупции в торговле и иных сферах народного хозяйства. Решение Андропова искоренить коррупцию в Краснодаре похвально и правомерно, хотя до сих пор вызывает сомнение личное участие Медунова в этом деле.

Лично сам Андропов не мог положить на стол Брежневу досье на его друга Медунова. Нужно было создать видимость чрезвычайного возмущения народа. Поэтому были организованы письма трудящихся в ЦК, КГБ, газету «Правда» о тех безобразиях, которые творились в Краснодарском крае. Главная их цель — это нейтрализация друга генсека. Началось судебное преследование. «Операция» с чёрной икрой позволила разогнать Министерство рыбной промышленности. Заместителя министра приговорили к расстрелу. Выиграл и Горбачёв: устранив соперника, получил возможность претендовать на роль секретаря ЦК КПСС. Подрыв авторитета Медунова был подкопом под Кремль, в котором правил Брежнев. С подсказки Горбачёва Юрию Владимировичу удалось лишить номенклатурного иммунитета и других подопечных уже тяжелобольного, по сути, почти недееспособного Генерального секретаря ЦК КПСС.

Будучи уже секретарём ЦК КПСС, Михаил Сергеевич обо всём докладывал в первую очередь не своим коллегам по ЦК, а доносил тогдашнему шефу КГБ Ю.В. Андропову.

Борьба за власть в Кремле резко усилилась в августе — октябре 1978 года. Устранив соперников, победил в драке Андропов. Теперь в коридоры власти могли попасть только те, кто его поддерживал. И одним из первых на виду оказался Горбачёв, при помощи которого Юрию Владимировичу удалось устранить многих конкурентов. Таких, как Михаил Сергеевич, Юрий Владимирович ценил на вес золота, как негласного свидетеля «медуновского» и других дел. Так что совершенно ясно: не добросовестная работа, а иные силы вывели Горбачёва «наверх».

Такой же точки зрения на «дело Медунова» придерживаются и многие зарубежные биографы Андропова, в частности американские исследователи (советского происхождения) В. Соловьёв и Е. Клепикова.

По их мнению, Андропов попытался проделать с Медуновым то же, что он в 1972 году сделал с другим брежневским приятелем — Василием Мжаванадзе: снять его с поста руководителя Краснодарского края, публично, с помощью прессы, предъявив ему обвинение в коррупции. Однако мишень в данном случае оказалась для Андропова менее доступной — Краснодарский край хотя и граничил с Грузией, где Андропов добился удачи, но был частью Российской республики, связь с Москвой у Медунова была сильнее плюс личная протекция Брежнева. Это и был своего рода пробный подкоп под Брежнева, но через его протеже. Операция была Андроповым продумана заранее, тщательно и методично выверена во всех деталях. Может быть, именно поэтому она прослеживается документально, если не полениться и собрать воедино разрозненные звенья.

В течение всех 70-х годов Андропов летом ездил отдыхать и подлечивать диабет и почки к себе на родину, в соседний с Краснодарским — Ставропольский край. Там, под Кисловодском, помещалась оздоровительная лечебница для партийной элиты «Красные камни». В Ставрополе Андропова встречал Горбачёв и по пути от аэродрома до курорта он жаловался своему влиятельному гостю на соседа Медунова, с которым он соревновался по всем видам показателей, экономических и культурных. Однако выдержать это соревнование было невозможно, потому что Медунов был неподотчётен никому, кроме самого Брежнева. А тот не очень склонен был предъявлять счета своим людям, полагая это нарушением кодекса дружбы. В Краснодарском крае, а особенно в расположенном в нём знаменитом курортном городе Сочи, коррупция и взяточничество в партийном и государственном аппаратах получили почти официальный статус. Чтобы купить машину, получить квартиру, добиться повышения по службе и даже достать на ночь номер в гостинице — всюду требовались взятки. Иначе ни одна система не срабатывала.

Горбачёв постепенно собрал обширное досье на Медунова, и Андропов, после очередного курса лечения в «Красных камнях», попытался пустить его в ход. Организованным потоком шли «письма трудящихся» из Краснодарского края в ЦК, в КГБ, в центральные газеты с жалобами на местное руководство. Наконец, сама «Правда» печатает несколько таких писем, однако вместо административно-партийных мер против Медунова, они предпринимаются против редактора «Правды» за то, что тот осмелился опубликовать жалобы краснодарцев.

Тогда, оставив вариант «лобовой атаки» на Медунова как нереалистичный, Андропов предпринял обходной, но тоже на уровне московской прессы манёвр. В журнале «Человек и закон» появилась критическая статья о некоторых ответственных работниках Краснодарского края (упоминался в ней и Медунов). Это была вещь неслыханная по советским иерархическим стандартам, но главный редактор журнала Семанов пошёл на неё, уверенный в поддержке Андропова. Однако поддержка Брежневым Медунова оказалась сильнее, и Семанов был немедленно снят с поста главного редактора. Правда, Андропов по мере возможности смягчил наказание — взамен Семанов получил скромную должность в редакции внеполитического журнала «Библиофил».

Медунов, однако, оставался неуязвимым под высоким покровительством, и Андропов вынужден был обратиться к запасным вариантам уже отработанной схемы «снятие Медунова». Так всплыл на поверхность событий «отважный» прокурор города Сочи, пропитанного насквозь, по мнению прокурора, взяточничеством и коррупцией.

По тайному распоряжению Андропова прокурор пытался привлечь к суду нескольких высоких партийных чиновников города, но скоро и он узнал пределы своей и своего высокого покровителя власти. Когда он обвинил председателя горисполкома в том, что тот берёт взятки по 3000 рублей за квартиру, уволили с работы не сочинского мэра, а сочинского прокурора; мало того, его исключили из партии, произвели обыск в доме, а самого поместили под домашний арест: из преследователя прокурор-правдоискатель превратился в преследуемого.

Пронаблюдав безуспешную борьбу своего ретивого сотрудника с сочинской коррупцией и с безграничной властью, которой пользовался Медунов в краснодарской вотчине, Андропов обратился к приёму, который, по мнению Брежнева и всего Политбюро, являлся безусловно запрещённым, что называется, ниже пояса, но Андропов им ещё не раз воспользовался в своей борьбе с кремлёвскими геронтократами: он дал возможность сведениям о коррупции в городе Сочи и о злоупотреблении властью во всём крае просочиться в западную прессу.

Брежнев не любил, чтобы сор выметали из избы, чтобы стирали грязное бельё на людях, да ещё при заграничных корреспондентах. А Андропов не видел принципиальной разницы между чистым и грязным бельём империи, у него не было этой мещанской старомодной щепетильности Брежнева; все средства были хороши, если вели к достижению цели. Здесь был опять пункт крайнего расхождения, потому что члены Политбюро да и всего ЦК придерживались строгой партийной морали в отношении репутации страны за границей. Андропов же, не задумываясь, её нарушал, и её приверженцы становились уязвимыми перед его кознями. Он хотел применить к Брежневу сильнодействующий приём: генсек должен был узнать о безобразиях в Краснодарском крае из западных газет.

Всё тот же неугомонный прокурор из города Сочи, ускользнув из-под домашнего ареста с помощью сотрудников Андропова, появился в Москве и через подставное лицо познакомился с одним из западных корреспондентов, которому рассказал все свои злоключения в связи с попытками привлечь к суду за взяточничество высших партийцев города. Однако и здесь у Андропова, тщательно готовившего эту встречу, сорвалось (скорее всего он, как всегда, не учёл живых нюансов и деталей правдоподобия), корреспондент решил, что вся история — утка, и ничего не опубликовал в своей газете. Тогда Андропов с редкостной энергией и методичностью мобилизовал все свои «домашние» возможности, и под давлением многолетних расследований и улик председатель Сочинского горсовета, непосредственный подчинённый Медунова, был арестован и приговорён к 13 годам за взяточничество и коррупцию — по образцу, который широко практиковался в близких с Краснодарским краем Грузии и Азербайджане.

Но Медунов и тут устоял, Брежнев был всё ещё в состоянии отстоять своего ставленника и друга. Более того, Брежнев уволил заместителя председателя правительства Российской республики Виталия Воротникова, который поддерживал Андропова в его многолетней и упорной кампании против Медунова, и отправил в «почётную ссылку» — послом на Кубу.

Общий счёт, однако, был в пользу Андропова: его ставропольский земляк и сотрудник Горбачёв был в Кремле, сочинский партийный князёк — в тюрьме, Медунов, хоть и на свободе, но с сильно подмоченной репутацией. Брежнев держался за Медунова как за последнюю соломинку. Он знал, что отступить здесь было гораздо опаснее, чем в недавнем случае с Василием Мжаванадзе, которого он отдал Андропову на съедение, а теперь об этом жалел — это была его ошибка, потому что свидетельством власти является не только способность выдвигать своих людей на ответственные и доходные посты, но также и защищать их в случае необходимости.

Здесь уже сработал инстинкт самосохранения у всех кремлёвских геронтократов — даже Суслов, ортодоксальный борец за революционную аскезу против буржуазно-мещанских излишеств, присоединился к ним. Медунов сам по себе уже никому не был нужен и не важен — ни для Брежнева, ни для Суслова, ни для Андропова, который лично против него вообще ничего не имел. Под видом борьбы с коррупцией шла борьба за власть, и очередной раунд этой борьбы носил кодовое название «Медунов». И то, что насмерть перепуганный Медунов всё-таки удержался в своём кресле, свидетельствовало о силе Брежнева. Но когда он, меньше чем через два года, не смог защитить от козней Андропова ни своего друга Кириленко, ни свояка Цвигуна, ни даже свою дочь Галину, то и Медунов пал окончательно и бесповоротно.

В июле 1982 года в «Правде» появилось краткое сообщение о том, что он «освобождён от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу» — канцелярская формула опалы партийного чиновника. Его место занял Виталий Воротников, которого Андропов срочно возвратил из Гаваны, а спустя ещё некоторое время, в награду за верность, ввёл в Политбюро и назначил Председателем Совета Министров РСФСР. В это время Андропов уже был регентом при живом Брежневе: Медунов ему был больше не нужен даже в качестве жертвы.

Октябрь 1995 года. В одной из московских газет короткое сообщение из Краснодара: там учредили почётное звание «Заслуженный работник сельского хозяйства Кубани», и постановлением главы администрации Е. Харитонова первым это звание присвоено бывшему первому секретарю Краснодарского крайкома КПСС Сергею Фёдоровичу Медунову. По случаю 80-летия Сергея Фёдоровича Медунова в Москву за подписями губернатора Кубани Е. Харитонова и председателя законодательного собрания А. Башута было направлено приветственное послание, где отмечалась его «творческая, беспокойная и созидательная работа, мужество и стойкость борца-созидателя, строителя нового». В Москву вылетела делегация края для чествования бывшего первого секретаря.

Газетная заметка выдержана в осуждающей тональности. Над журналистами всё ещё довлеет жупел «медуновщины», родившийся в годы горбачёвской гласности. Но уже тогда, в середине, и особенно во второй половине 90-х годов отношение прессы к «делу Медунова» начало меняться. Подробно об этом будет рассказано чуть позже — в одном ряду с «торговым делом» в Москве, «делом Щелокова» и другими подобными акциями.

Борьба за лидерство на Кавказе

М. Горбачёв:

«Моя работа в крае была тесно связана не только с центром, но и с другими регионами страны. Налаживание контактов я начал со своих ближайших соседей, в первую очередь, — с секретаря Краснодарского крайкома Григория Сергеевича Золотухина.

Установил я тесные связи с другим моим соседом — Иваном Афанасьевичем Бондаренко, который после Соломенцева с 1966 года возглавлял Ростовский обком КПСС. Особенно близких отношений у нас с Бондаренко не сложилось, но нам удалось наладить плодотворные контакты в Северо-Кавказском треугольнике: Ставрополь — Ростов — Краснодар. А этот треугольник занимал важное место в стране и в промышленном производстве, и в прямых поставках Москве, Ленинграду, другим крупным городам хлеба, мяса, молока, фруктов, овощей. Если к этому добавить и крупнейшие всесоюзные курорты Северного Кавказа, легко понять, почему наш треугольник был всегда на виду».

В. Казначеев:

— Сумел Михаил Сергеевич скомпрометировать и первого секретаря Ростовского обкома КПСС И.А. Бондаренко, к которому у Горбачёва, можно сказать, была патологическая зависть. Однажды Бондаренко издал книгу-фотоальбом «Тихий Дон», в котором была помещена его фотография с Брежневым. Посмотрел Михаил Сергеевич этот фолиант и съехидничал, назвал Ивана Афанасьевича подхалимом, человеком, совершенно забывшим скромность, использующим своё знакомство с генсеком для укрепления своего авторитета. Это верно. Бондаренко не отличался скромностью, был нахрапист. Но ведь и сам Горбачёв везде старался подчеркнуть значимость своей личности, доказывал, что настоящий лидер — это он, чему мы все однажды и надолго поверили.

М. Горбачёв:

«Что такое хороший сосед и сколь много зависит от того, кто возглавлял соседний край, я особенно понял позднее, когда в 1973 году Золотухина перевели в Москву министром заготовок СССР, а вместо него первым секретарём Краснодарского обкома избрали Сергея Фёдоровича Медунова. (Министра Золотухина Горбачёв снял будучи генсеком. — Н.3.) Наш «равносторонний треугольник» стал разваливаться буквально на глазах. Регулярные телефонные звонки продолжались, но теперь, когда звонил Медунов, он не жалел самых резких слов в адрес ростовчан, а когда раздавался звонок от Бондаренко, наоборот, вдоволь доставалось краснодарцам. Иными словами, сотрудничество постепенно замещалось соперничеством, а затем и завистливой ревностью, дипломатическим прикрытием которой служили казённые слова о соревновании и состязательности».

При Медунове, по словам Горбачёва, стали реанимироваться и особые, кубанско-местнические, настроения, с которыми Золотухин боролся довольно успешно. «Любовь к своему краю — святое чувство. Иное дело — игра на нём, культивирование мысли о том, что кубанцы — люди особого склада, имеющие не только особые заслуги, но и особые права и преимущества по сравнению с другими. И хотя честным, способным, умеющим работать кубанцам всё это не прививалось, в среде тамошних руководящих кадров вирус местничества, а у части и зазнайства находил благодатную почву».

Неожиданный вывод, не правда ли? Обвинения чуть ли не в духе тридцатых годов, после чего следовали аресты, проводились громкие политические процессы.

В.И. Воротников (человек андроповско-горбачёвского призыва, в последние годы правления Брежнева с поста первого заместителя Председателя Совета Министров РСФСР направлен послом на Кубу, после освобождения С.Ф. Медунова с должности первого секретаря Краснодарского крайкома партии переведён в Краснодар на место Медунова, впоследствии стараниями Горбачёва был главой правительства и Президиума Верховного Совета РСФСР, в 1991 году без борьбы уступил своё место Ельцину, в феврале 1971 года работал первым секретарём Воронежского обкома КПСС):

— Едва я приступил к работе в Воронеже, как одним из первых позвонил мне Горбачёв. Поздравил с избранием, поинтересовался первыми впечатлениями. Сказал, что Н.М. Мирошниченко (предшественник Воротникова на посту первого секретаря Воронежского обкома. — Н.3.) работал пассивно, сторонился соседей и т.п. Договорились держать связь, наладить деловые контакты, помогать друг другу по мере необходимости. Учитывая мою многолетнюю «привязанность» из-за язвы желудка к курортам Минвод (Ессентуки и Железноводск), условились, что в очередной мой приезд встретимся на ставропольской земле.


Так и пошли с того времени крепнуть и развиваться их отношения. На XXIV съезде КПСС их одновременно избрали членами ЦК партии.

В 1975 году Воротникова перевели на работу в Москву — первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. В его функции, помимо прочих, входили вопросы финансов, материальных ресурсов, различных фондов, лимитов (зарплаты, штатов, капиталовложений и т.п.). Наплыв просьб из областей и краев РСФСР по этим проблемам был немалый. В эту пору их отношения с Горбачёвым заметно укрепились, стали более доверительными, товарищескими, почти дружескими. Он бывал у Воротникова в Совмине, они общались во время его поездок в отпуск в Железноводск.

Впоследствии Воротников признавался, что по-человечески Михаил Сергеевич ему импонировал. Виталия Ивановича, по его словам, привлекали в Горбачёве чувство товарищества, общительность, можно сказать, какая-то открытость дружбе, умение быстро установить контакт, найти тему для беседы, чувство юмора. Михаил Сергеевич эмоционально воспринимал как успехи, так и неудачи. Короче, это был энергичный, задорный, неунывающий, обаятельный человек, интересный собеседник. Привлекал и его критический настрой по отношению к нашим проблемам, недостаткам. Он возмущался тем, сколько безобразия, головотяпства в организации сельского хозяйства, трудно пробить какую-нибудь новую идею, как в трясине бюрократизма гибнут интересные, экономически выгодные начинания. Разделывал «под орех» чинуш, окопавшихся в Госплане, Госснабе, Минфине. Не скрывал недовольства тем, как пассивно высшее руководство.

Многое из того, о чём говорил Горбачёв, разделял и Воротников. Он был солидарен с ним в том, что надо вести дела по-иному, пробивать рутину и косность.

— Горбачёв был больше, чем я, вхож к высшему руководству — Кулакову, Суслову, Брежневу, — вспоминает Воротников, — и часто полунамёками подчёркивал свою информированность. Если делился какими-либо наблюдениями сугубо деликатного свойства, то даже критика в его устах оставалась лояльной. Во всяком случае, высказывался так, что это его ни к чему не обязывало: просто констатация, понимай, как хочешь. При желании его мысль можно было трактовать по-разному, повернуть в любую сторону — и он бы не возражал. Но в любой момент он мог сделать «ход назад».


Горбачёв ревностно следил за успехами соседей. Он постоянно требовал аналитических материалов о показателях Ставрополья на фоне других северокавказских регионов. По свидетельству авторов этих записок, сводки Горбачёву готовили главным образом о делах края и ближайших соседей — Кубани, Ростова. Северная Осетия, Чечено-Ингушетия, Дагестан, Кабардино-Балкария его не интересовали — мелочь. Но он чрезвычайно возбуждался от зависти, когда видел в газетах публикации об успехах равных по значимости краев и областей. По этому поводу часто слышались окрики. Доставалось тем заведующим отделами, по ведомству которых дела шли не очень удачно, чаще всего по его же вине. Вдруг об этом станет известно «наверху»! Он ведь там числился в коренниках, а на деле всю тяжесть сваливал на подчинённых — пристяжных. Сам же бежал налегке и пожинал славу.

Ставропольский теоретик

Горбачёв ещё в Ставрополье усвоил: надо показаться своим, тогда и выпадет дорога в Москву. Все его выступления в местной и центральной печати сверялись и выверялись по передовым «Правды». В одной из рецензий на том его избранных статей и речей написано: «Ещё в Ставрополье М.С. Горбачёв зарекомендовал себя как теоретик, разработчик новых путей развития». «В какую лупу это углядели?» — спрашивают хорошо знавшие его люди.

По их отзывам, записанным мною на Ставрополье, Горбачёву на аудиторию, перед которой он намеревался выступать, было наплевать. Он ориентировался на ЦК: как-то его выступление расценят в Москве? Составлялось оно по нехитрому шаблону: сначала — славословие в адрес ЦК, дорогого Леонида Ильича, затем цитаты из Брежнева и комментарии к ним с использованием местного материала.

Мне рассказывали его ставропольские «речевики»: они ездили в Академию общественных наук при ЦК КПСС, брали горы всяческих докладов и выступлений, перелицовывали, компоновали — крайком «стоял на ушах», пока готовилось выступление Михаила Сергеевича — справки, цифры повпечатлительнее. Шлифовкой занимались особо доверенные — А.А. Коробейников и П.П. Орехов. Страх перед ЦК был столь велик, что доклады и выступления порой переписывались и после произнесения, то есть занимались прямой подтасовкой.

Коробейников и Орехов были в фаворе. Горбачёв говаривал:

— Мне бы четвёрку таких — и никакой аппарат не нужен.

Они помогали ему в главном — расти во мнении ЦК. Этой фразой Горбачёв нечаянно выдал себя с головой. Аппарат крайкома был ему действительно не нужен, потому что требовал руководства, контроля — повседневной черновой работы, а Горбачёв, не уставали повторять мои ставропольские собеседники, работать-то как раз и не любил, ему на нервы действовали люди инициативные, предприимчивые, требующие от него конкретных решений, деятельности. Вот если бы ему не досаждали, если бы дела делались сами по себе, а он только подписывал победные рапорты.

Он никому ни в чём не верил, требовал, чтобы с ним согласовывали каждый шаг. А мелочная опека и инициативная работа не стыкуются.

Что любил Горбачёв, так это реорганизацию. Несколько раз он перетряхнул структуру крайкома партии. Был отдел промышленно-транспортный — дробят на два самостоятельных, потом выделили отдел химии, отдел торговли, отдел лёгкой промышленности. Необходимости в этом не было, но он привык обозначать кипучую деятельность, вот и ехал в Москву к И.В. Капитонову, заведующему отделом ЦК, пробивал. Да и как не пробить, если Капитонов знал: Горбачёв пользуется поддержкой и Кулакова, и Андропова, и Суслова. Дробились отделы, дело лучше не шло, зато катилась молва как о реформаторе, а ему больше ничего и не надо было: продолжалась работа на публику.

Надробил отделов, взялся и за райкомы — горкомы: то их объединит, то разъединит. Всё это было видимостью кипучей деятельности, лишь бы быть всё время на виду, вроде бы активно работать. Быть на виду — это главный тезис.

— Не будешь на виду — о тебе забудут, — говорил Михаил Сергеевич в редкие минуты откровенности.

М.С. Горбачёв:

«В 1968-м я уже сдал кандидатский минимум. Подготовил диссертацию, утвердил тему мою по аграрной экономике и хотел идти на защиту, но стал секретарём крайкома и опять бросил всё».

О практике подготовки докладов — квинтэссенции партийной мысли местного уровня мне рассказывали следующее. Подходит очередной пленум крайкома партии, сидят вдвоём над текстом с секретарём по идеологии А.А. Коробейниковым.

— Михаил Сергеевич, — говорит идеолог, — остаётся три дня до пленума. Надо же с членами бюро обсудить доклад.

— Дай им какой-нибудь из первых вариантов, всё равно никакого толка от них не будет. Ты же знаешь, что из секретарей крайкома партии никто в докладе ничего толкового, кроме первого слова «Товарищи!», написать не способен, — отвечал он.

Секретари крайкома партии были разные, и в основном люди с большим житейским опытом, но, конечно, без особых дарований в «письменном слоге». Они давно плюнули на «бумажные игры» с Михаилом Сергеевичем, и каждый из них честно делал порученное ему дело. Потому и сельское хозяйство Ставрополья было на хорошем уровне, что не только Горбачёв, но и соответствующие секретари крайкома партии болели душой за дело; строительство велось широко, интенсивно, тоже во многом благодаря секретарю крайкома по строительству; развивалась и совсем новая для края промышленность, опять-таки при активном влиянии и поддержке «курирующего» секретаря крайкома КПСС; межнациональные отношения в крае и в Карачаево-Черкесии были стабильными и предсказуемыми — благодаря мудрости первых лиц автономной области.

Горбачёв уже тогда начал «парить в небесах», а коллеги из бюро крайкома партии делали своё дело честно, как могли. Горбачёвский стиль руководства чётко просматривался и в Москве.

Ю. Королёв (более 40 лет проработал в аппарате Президиума Верховного Совета СССР, при Горбачёве — депутате, председателе различных комиссий, Президиума, Председателе Верховного Совета — работал до зимы 1989 года, почти двадцать лет. Отсюда и определённость информации и впечатлений):

— Появился он впервые в союзном парламенте в июне 1970 года. Представлял Ставропольский край, был рядовым депутатом, партийным функционером, каких в Верховном Совете почти треть состава, хотя уже через год пошёл вверх — стал членом Центрального Комитета: как же, полагалось по должности — Ставрополь! Выступал редко, проявлял активность больше по партийной линии и заметен в парламенте стал только через четыре года, когда избрали его руководителем в общем-то второстепенной Комиссии по делам молодёжи Совета Союза — было ему тогда 43 года, числился в молодых. В комиссию входили три десятка депутатов, особенного шума она не производила, влияния не имела, важных законов не подготовила.

Его высказывания по делам парламентским в то время были весьма наивными и довольно провинциальными. Да, в общем, так и должно было быть: «Молодёжь, её идеалы должны определять будущее (чуть ли не «барометр революции»). У нас в Ставрополье…» И далее шёл увлекательный рассказ о местных подвигах молодых под мудрым руководством старших.

Правда, ничего практического Михаил Сергеевич тогда предлагать не решался — не по чину.

Именно в этот период, не ранее, увидели мы воочию и узнали будущего президента, поскольку заседания комиссий, созыв, связь, обеспечение материалами готовил аппарат Президиума. Конкретно занимался этим Отдел по работе комиссий и тот отдел, которым я руководил, — мы давали информацию в печать.

Впечатление новый глава комиссии произвел на нас, скрывать нечего, самое благоприятное: человек контактный и демократичный, старающийся всё понять. Да ещё друживший в студенческие годы с нашим начальником Секретариата Лукьяновым. Помню их первую встречу в новой ипостаси: объятия и поздравления, немного воспоминаний о годах учёбы. Это было прямо на сессии в фойе зала. И всё же в этот период контакты аппарата с Горбачёвым были короткими, эпизодическими — жил и работал он на Ставрополье.

Дальше его парламентская карьера шла нарастающими темпами, догоняя партийную. В апреле 1979 года, уже будучи секретарём ЦК, он избирается председателем Комиссии законодательных предположений. Не в пример молодёжной, эта комиссия имела значительный политический вес. Как правило, все законопроекты, где бы они ни готовились, приходили на экспертизу и заключение в комиссии законодательные, немало проектов разрабатывалось и непосредственно в них. Бесспорно, дипломированный юрист Горбачёв в этот период прошёл хорошую правовую школу и в немалой степени, хотя и без должной эффективности, воздействовал на законотворчество.

Был в Горбачёве и вначале сильно способствовал его популярности этакий «крестьянский», провинциальный дух, нередко выдаваемый за исконно русский. «Я из России, из ставропольских крестьян, на юг переселившихся века назад. И жизнь свою трудовую начал в поле, на колхозном комбайне. Знаю, что такое МТС и трудодень, всего повидал», — так он иногда открывался, то ли гордясь своим происхождением, то ли оправдываясь за свои провинциальные огрехи.

Г. Шахназаров (помощник Генерального секретаря, затем помощник Президента СССР М.С. Горбачёва, член-корреспондент Академии наук СССР, футуролог, сотрудник «Горбачев-фонда» с 1992 г.):

— Никаких подвигов за спиной у Горбачёва не было. Буквально ничем не выделялся он среди своих коллег — ни выдающимися достижениями в бытность секретарём Ставропольского крайкома, ни успехами на первоначально порученном ему участке руководства сельским хозяйством, ни тем более чем-нибудь заметным в области идеологии и международных отношений, унаследованной от Черненко на полтора года.

А. Коробейников:

— У Горбачёва два высших образования — юридическое и сельскохозяйственное, но у меня сложилось впечатление, что по-настоящему он не имел ни одного. Что ни говори, а специальность вольно или невольно выдаёт человека. Но, близко соприкасаясь с ним по работе, я никогда не почувствовал, что имею дело с юристом. Аграрник в Михаиле Сергеевиче проявлялся больше. Правда, и сельхозинститут он закончил заочно, скорее из-за диплома, который был необходим ему для продвижения по служебной лестнице в аграрном крае. Университетский диплом не сделал Горбачёва юристом, а диплом экономиста сельского хозяйства, как я мог убедиться, мало что прибавил к знаниям, полученным им в «сельскохозяйственной академии жизни». Словом, его крестьянские корни стали «вещью для себя», а юридические знания так и остались «вещью в себе».

Горбачёв рассказывал, что он чуть ли не с седьмого класса стремился к философским обобщениям прочитанного. Однако особой склонности к философии, политологии и социологии как к наукам я у него даже в зрелые годы (когда он был уже первым секретарём крайкома партии) не замечал. Он всегда был прагматиком и недоверчиво, а то и с неприязнью относился к «научным заходам», которые мы, «спичрайтеры», пытались вносить в его речи и доклады.

Не могу согласиться с теми, кто утверждает, будто Горбачёв глубоко изучил ленинское теоретическое наследие. Как большинство студентов, несмотря даже на успехи в учёбе, он знал классиков марксизма лишь по цитатам, а обратился к ленинским работам только на последнем этапе работы на Ставрополье, а затем в Москве.

Идеологию он презирал и никогда не понимал её истинной роли. Отсутствие фундаментальных знаний не позволило Горбачёву дойти до понимания теоретических и практических ошибок в процессе строительства социализма.

Как-то я завёл с Михаилом Сергеевичем разговор о его работе над диссертацией и получении учёной степени. Он отвечал мне, показывая на значок депутата Верховного Совета СССР:

— А что, этого мало? Да ещё — член ЦК.

У него было своё понятие о ценностях, главной среди которых оставалась власть.

Когда под влиянием времени, а скорее моды многие работники крайкома стали заочно учиться в аспирантуре, «порядок» был наведён быстро. «Или учёба, или работа», — заявил Горбачёв. Только позже, в Москве, он начал понимать значение учёных для работы в партии, хотя и в ЦК многие знакомые мне сотрудники жаловались: приходится трудиться над диссертацией, книгой в «подполье».

«Теория теорией, а практика, живая политика всегда имеет решающее слово», — любил повторять Горбачёв. И в этом выражалась его внутренняя неприязнь к научно обоснованным подходам. А как же иначе, ведь его стихия — общее руководство. В последние годы властвования эта страсть к «общему» руководству превратилась у него в повседневное разглагольствование о мировых процессах и глобальных явлениях, в скорбь о судьбах всего человечества и всего лишь поверхностное скольжение по проблемам своего народа, своей страны.

Из дневников А.А. Коробейникова о положении в сфере идеологии в период работы Горбачёва на Ставрополье:

В 522 сельских населённых пунктах края нет библиотек; а книги до прилавков магазинов не доходят, надо распределять их среди передовиков производства;

появились диссиденты в среде рабочего класса (1978 год); проявление русского шовинизма даёт о себе знать всё больше;

в крайдрамтеатре отсутствует творческая атмосфера; главный режиссер — тупосердечный человек; не занята основная масса актёров; исчезла пьеса с положительным героем, усреднённость бытовой пьесы взяла верх. В то же время появилась взятка словом — завышенная оценка со стороны критиков явно незрелых пьес. Где же светлый оптимистический репертуар?!

у ансамбля песни и пляски «Ставрополье» плохие бытовые условия: раздевалки не оборудованы, душевых и вентиляции нет, транспорт изношенный, квартир не хватает;

руководство краевой филармонии увлекается эстрадным репертуаром; школы к серьёзной классической музыке равнодушны;

в Кисловодском симфоническом оркестре не хватает музыкантов, духовых инструментов;

культурная жизнь края — это «Музыкальная осень Ставрополья», «Лермонтовские дни поэзии», «Марш-парады духовых оркестров», «Фестивали фольклорного творчества», зимнее и летнее открытия туристического сезона;

футбольная команда «Динамо» (Ставрополь) выдохлась: в ней всего шесть ставропольцев, остальные — «варяги»; нет ни одного коммуниста;

усилено идеологическое обеспечение эффективности общественного производства;

в городе Ставрополе сложилась тревожная ситуация с проведением свободного времени;

наглядная агитация пестрит портретами бывших членов Политбюро;

для размещения дома-музея Г. Лопатина — первого переводчика «Капитала» К. Маркса на русский язык — необходимо расселить шесть семей и реконструировать дом;

начали работать идеологические звенья по месту жительства, и проводятся единые политдни;

религия утратила ореол «божественного откровения», надо развенчивать её земной характер, убирать основу общественной потребности в богах;

на секретариате крайкома КПСС отмечалось, что коммунист Абдулаев из Черкесска был похоронен по старым обрядам;

на всех свежих могилах — кресты. Что же делают коммунальщики для изготовления советских надгробий?

в Пятигорске изготавливаются гипсовые кресты, и люди покупают их. Надо что-то делать, чтобы исправить такое положение;

слаба политическая работа с духовенством, необходимо оказывать влияние на религиозные авторитеты Карачаево-Черкесии через их детей, находящихся у власти;

у секретарей партийных комитетов нет восприятия опасности сословно-родовых проявлений;

коммунисты коренных национальностей игнорируют участие в идеологической работе, их интернациональная закалка «тает» с повышением в должности;

нет остроты восприятия таких увлечений в молодежной среде, как поп-музыка, арт-искусство, фантастика, каратэ, хотя в основе всего этого — идейная бесхребетность;

партийные организации грешат не предъявлением новых идей, а проведением изживших себя мероприятий;

экстенсивный путь развития характерен не только для экономики, но и для идейно-воспитательной работы. В идеологической сфере много лишних людей и лишних разговоров.

Известно, что Горбачёву, по наследству от К.У. Черненко, на какое-то время достался идеологический участок работы в Политбюро. Однако, по свидетельству знающих людей, Михаил Сергеевич так и не понял истинной её роли, значения духовного фактора, великого просветительского дела как основы возрождения нации, а пользовался всем этим как украшательством в зависимости от аудитории и обстоятельств.

Внешне всё выглядело пристойно: встречи с писателями, журналистами, походы в театры и на выставки. Но, как представлялось его помощникам, всё это скорее использовалось для создания «имиджа», о котором так пеклась Раиса Максимовна, чем отвечало интересам дела или самого Михаила Сергеевича. Нет ни одного партийного документа времён его правления в КПСС, где бы глубоко и профессионально было проанализировано состояние советской культуры и народного просвещения. Уважительное отношение к академику Д. Лихачеву и писателю Л. Леонову напоминало показуху.

Сам Михаил Сергеевич полагает, что первый значительный «эффект Горбачёва» проявился на Всесоюзной научно-практической конференции 1984 года, где он выступал с докладом по идеологическим вопросам. В докладе этом действительно было, по крайней мере внешне, немало интересного и необычного. Выступление Горбачёва произвело впечатление. Он и прежде внушал подчинённым мысль о первостепенном значении идеологии, недаром на протяжении своей партийной карьеры во всех бедах, как правило, винил прежде всего агитпроп. А исправить агитпроп мог только идеологический «мессия». «Летом 1985 года, — пишет Горбачёв, — сменили заведующего отделом пропаганды. Но вся огромная идеологическая машина партии… работала в привычном для себя режиме. Менять ситуацию можно было только пробивая одно за другим «окна» в системе тотальной секретности, и делать это способен был только генсек».

Горбачёв не раз возмущался М.В. Зимяниным, который, по его же выражению, был способен лишь проклинать мировой империализм. Однако держал какое-то время его возле себя. Если секретарь ЦК по идеологии был ограниченным человеком, если сам генсек использовал идеологию только для того, чтобы от случая к случаю прибегать к пропагандистским подпоркам, чего же было ждать от этой сферы деятельности КПСС?

Как Горбачёв ценил идеологию на деле, видно по отношению к подбору кадров. Ему жаль было отдавать на должности соответствующих секретарей райкомов, горкомов партии толковых мужиков. На эти посты было принято выдвигать женщин. Видимо, Михаил Сергеевич усвоил привычку доверять им только идеологический участок партийной работы. В Горбачёве странным образом сочеталось обожествление супруги с неверием в возможности других женщин. «Каюсь, — пишет он, — не было женщин в руководстве и при Горбачёве».

Лишь в средней школе был простор для женских кадров. Но если говорить об учителях применительно к партийной работе, то и здесь была своя ограничительная планка: самое большее, по мнению Горбачёва, на что мог претендовать учитель, — должность секретаря по идеологии. Поэтому среди первых секретарей горкомов и райкомов партии на Ставрополье ни одного бывшего учителя так и не появилось. Сказывалось и его пренебрежение к гуманитариям вообще. Хоть и считал себя Михаил Сергеевич в душе философом, редко позволял себе думать о человеческом, личностном начале любого дела, его всепоглощающей заботой, как и у многих партийных руководителей, был план — хозяйственный план любой ценой…

О роли «человеческого фактора» Горбачёв вспомнил намного позже, уже в Москве. А до этого тот же его спичрайтер ставропольского периода А. Коробейников никак не мог доказать, к примеру, что молоко не только, как говорится, у коровы на языке, но и в душе доярки. Собственно, при нём так и не удалось всерьёз заняться укреплением социально-бытовой сферы животноводства. Ситуация изменилась только с приходом В.С. Мураховского. Строительство городков при фермах и кошарах со всем набором жизненно необходимой инфраструктуры позволило на той же кормовой базе, существенно стимулировав труд доярок и чабанов, повысить эффективность отрасли. Это был нормальный человеческий подход к делу, давший в сочетании с социальным и идеологический результат. Горбачёв же настойчиво требовал «заземлить» или, как говорили его спичрайтеры, «занавозить» идеологическую практику. В этом смысле хлеб, мясо, молоко, яйца, шерсть, другая продукция становились самодовлеющей ценностью, определявшей всю суть идейно-политической работы и авторитет партийных организаций.

На последнем, XXVIII съезде КПСС Горбачёв показал, что он так и не научился мыслить идеологически системно. В докладе он говорил: «Идеология социализма — это не учебники… Она будет формироваться вместе с самим социализмом… Идеология социализма будет формироваться в процессе включения страны в общий прогресс цивилизации». Из этого вряд ли можно понять, какую же идеологию исповедовало последнее руководство КПСС. Идеологию, опирающуюся на тезис «куда кривая вывезет»? Монополия КПСС рухнула во многом потому, что Горбачёв вкупе с другими «реформаторами» лишил её какой-либо идеологической опоры. Убрав старую, ничего не предложил взамен. Он был убеждён в том, что изрекаемые генсеком истины могли заменить серьёзную теоретическую работу в партии.

В. Печенев (член завидовской группы спичрайтеров Л.И. Брежнева, готовивших проект Отчётного доклада ЦК КПСС XXVI съезду КПСС):

— Читателя, конечно, интересует, а как прореагировал на проект доклада наш главный герой — М.С. Горбачёв… Да почти что никак. Вёл он себя тогда очень скромно. Просматривая как-то и с опаской подчищая свой архив (дабы ничего лишнего не попало в лапы чересчур любопытных наших органов), я нашёл бумажку с пометкой: «Горбачёв. Просит вписать в доклад фразу о необходимости и дальше улучшать социально-бытовые условия жизни села и сказать, что не всё у нас благополучно с отношением к социалистической собственности. Учтено по совокупности с другими замечаниями».


Рассказывая о работе над новой редакцией Программы КПСС в черненковские времена, В. Печенев вспоминает дискуссию вокруг тезиса о развитом социализме.

— Я предложил вместо принятой формулы о «совершенствовании развитого социализма» другую, уже апробированную в ряде выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС — «совершенствование построенного у нас социализма» (ведь, как ни называй наше общество, а какой-то «социализм», конечно, был построен!), с сохранением идеи о том, что мы находимся лишь в начале большого поворота к практическому решению этих задач. Однако после непродолжительного, хотя и внимательного обсуждения эта идея Михаилом Сергеевичем была отклонена. Задумчиво, а может, загадочно поглядывая на меня, будущий инициатор перестройки сказал примерно следующее (я рассказал в тот же день об этом своим коллегам): «Выбросить «развитой социализм»… Сначала выбросили «коммунизм», а теперь, скажут нам, за социализм взялись… Нет, — твёрже проговорил он, — нас не поймут. — И ещё твёрже, возможно сам себя убеждая, добавил: — Ну и потом, ведь в целом (он развёл в этом месте руками) у нас же построен развитой социализм!»


Для опровержения этого тезиса, по едкому замечанию Печенева, достаточно было тогда, выйдя из любого подъезда известного здания на Старой площади, пройтись по близлежащим магазинам или тем более по окраинам Москвы. А ещё лучше — побродить без «почётного эскорта» по магазинам в провинции.

— Вспоминая об этом важном для меня эпизоде, — рассказывает Вадим Алексеевич, — я часто думал: считал ли он так на самом деле? Тогда я пришёл к выводу, что так он считал, поскольку интеллектуальный и политический уровень мышления, который Горбачёв демонстрировал нам «вслух», вполне укладывался в рамки этого утверждения. Сейчас же понимаю, что мы говорили на разных языках: суть дела его не интересовала, он просто взвешивал, даст ли что-то предлагаемая точка зрения для укрепления его личных политических позиций или нет.


Новая редакция Программы КПСС была утверждена XXVII, уже горбачёвским, съездом в 1986 году. Из неё «вдруг», буквально в последний момент, исчезла фраза о «совершенствовании развитого социализма». Очевидно, под влиянием А. Яковлева, делает предположение В. Печенев.

Писал ли он сам

М. Горбачёв:

«В конце марта 1966 года, как раз накануне открытия XXIII съезда, я оказался по своим делам в Москве. Ефремов попросил задержаться и помочь ему в работе лад текстом выступления. Нервничал он ужасно, и я, видя его переживания, даже какую-то затравленность, хотел его как-то поддержать. Все дни, пока шёл съезд, мне пришлось сидеть в его номере в гостинице «Пекин» и работать над возможным выступлением, внося в него коррективы с учётом дискуссии на съезде. Каждый перерыв Леонид Николаевич звонил в гостиницу, делал очередные замечания, уточнял какие-то неуловимые для меня оттенки и акценты. Но чуда не произошло, слово Ефремову так и не предоставили».

А. Коробейников:

— Кто бы и как бы ни критиковал Горбачёва за его недостаточную научную «оснащённость», всё-таки у него была тяга к самостоятельности творчества. Меня спрашивают: писал ли Горбачёв сам? Просматривая свои записи прошлых лет, я натолкнулся на целый ряд «диктовок» Михаила Сергеевича по тому или иному поводу. Причём я научился записывать его мысли с не меньшей, чем у стенографисток, скоростью.

По некоторым таким «диктовкам» подготовленному человеку, хорошо знающему стиль Горбачёва, нетрудно написать статью.

Иногда тот или иной материал готовился по-другому. Получаем, например, просьбу дать статью для журнала «Коммунист». «Михаил Сергеевич, — говорю, — наметьте хотя бы план статьи». — «Ишь чего захотел, если бы он у меня был, сам думай».

Через какое-то время я приносил ему не только план, но и «болванку» статьи. Прочитав, резюмировал: «Всё не то». И начинал, прохаживаясь по кабинету, диктовать свои соображения. Это был не план, а скорее подходы к теме. И хотя базировались они во многом и на том, что предлагалось мною, но это уже были как бы его соображения. Переделав материал в его «ключе», снова давал ему читать. Он сначала нехотя, потом всё более увлекаясь, начинал работать над текстом. И доверив мне стилистическую редакцию, подписывал статью.

У меня, как и у Болдина, сложилось впечатление, что Горбачёву можно подсунуть любую, самую революционную идею. Он поначалу, конечно, отринет её или, в лучшем случае, промолчит. Вы уже забудете об этом думать и однажды вдруг обнаружите свою идею в его речах или статьях. И никакого, в его понимании, греха в этом не было. Болдин пишет: «Умение присваивать чужие идеи развито у Горбачёва до вершин совершенства. Но это никого не обижало, так как все отлично понимали, что у людей его уровня так, наверное, и должно быть».

Меня тоже это не обижало, но по другим причинам: я вполне был удовлетворён (даже гордился), что нашёл такой «ретранслятор». Я искренне радовался, когда «девчата» из моего «идеологического гарема» (секретари ГК, РК КПСС по идеологии были сплошь женщины) использовали мои идеи в своих выступлениях. Значит, думалось, в них что-то есть, а как эти мысли дойдут до широкого круга людей, кто их озвучит, не так уж важно.

Конечно, мне с Зубенко на Ставрополье и Болдину с Шахназаровым в Москве надо взять на себя немалую долю ответственности за то, что изрекал Горбачёв.

В. Печенев:

— Маленький, но весьма характерный штрих: М. Горбачёв обращал внимание на такие, казалось бы, мелочи, как злоупотребление в нашем тексте… дефисами. Так, в своих письменных даже замечаниях, направленных нам, он отмечал в конце июля 1984 года: «И ещё одно пожелание общего порядка. Этот раздел так же, как и введение, страдает злоупотреблениями такого порядка подачи материала, когда делается это путём формирования тезисов через дефис. Такой подход к изложению материала придаёт нашему документу не программный характер, а скорее делает его похожим на Основные направления развития народного хозяйства. Поэтому надо дать новую редакцию с учётом высказанного замечания».

В. Казначеев:

— Подготовка статей и книг, равно как и выступлений, осуществлялась людьми из аппарата главы края. Он формировал группу, высказывал свои пожелания и подключался к работе уже на завершающем этапе, когда статья либо брошюра уже была готова и требовалась лишь небольшая правка текста. Все без исключения партийные работники отдавали причитающийся гонорар тем, кто в действительности вложил наибольший вклад в работу, все, кроме Горбачёва. Этот опыт был впоследствии перенесён и на книги, издававшиеся им за рубежом в качестве главы советского государства. Полученные от тиража деньги, а это сотни и сотни тысяч долларов, присваивались Горбачёвым, и лишь для создания ореола благодетеля совершенно незначительные суммы переводились на больницы и детские сады.

По сути, это были «официальные взятки» главе государства, проплаченные в форме гонорара другими государствами. До Горбачёва в СССР подобных прецедентов не было. Трудно себе представить действующего американского президента, который продаёт право на издание своей книги за рубеж прежде, чем она выйдет на родине. Последовал бы немедленный импичмент, и, пожалуй, этим политическим деятелем всенепременно занялись бы органы федеральной безопасности. У нас же всё происходило по-другому. Михаил Сергеевич пришёл во власть не один, взяв с собой целую когорту «единомышленников», которые тут же с великой радостью повязали себя со своим вождём самыми надёжными узами: финансовыми. Всё горбачёвское окружение совершало длительные заграничные вояжи, охотно получая многотысячные суммы за лекции, статьи и прочее.

Отличался ли он неординарностью

А. Коробейников:

— Михаил Сергеевич вспоминает, что в студенческие годы его отличало критическое отношение к происходящему, которое почему-то вдруг притупилось в годы его комсомольской и партийной карьеры на Ставрополье. Да, иногда среди своих он недовольно «бурчал», но редко набирался смелости, чтобы высказаться в широкой аудитории. В первой части книги «Жизнь и реформы» несколько раз приводится мысль, что чуть ли не все его революционные начинания ещё в крайкоме комсомола вызывали тревогу или даже сопротивление в райкомах партии и крайкоме КПСС — настолько они были неординарными. Чистой воды выдумка. Одержимый идеей «восползания наверх», он всегда был очень осторожен и «партийнопослушен».

Михаил Сергеевич любит повторять, что всегда говорит честно и прямо. Но это «почти всегда» — честность только с его точки зрения, а прямота его — весьма избирательна. После каждого Пленума ЦК КПСС надо было готовить доклад на пленум крайкома партии. В ходе работы над ним я как-то в упор задал Горбачёву вопрос:

— Почему вы, Михаил Сергеевич, не выступите на Пленуме ЦК так, как на самом деле считаете необходимым?

— Ну и где я буду после такого выступления? — парировал он.

— Там, где положено быть честному коммунисту, — с народом, — продолжал я. Но Горбачёв как-то сразу «закрывал» тему.

Или другой пример того же порядка. Когда маразм Брежнева стал очевиден даже детям, я «завёл» Горбачёва, что пора уже называть веши своими именами. Но он по-прежнему держался сверхосмотрительно.

— Перестань тянуть меня в болото левачества, — как-то посоветовал он.

— Кто не был левым в восемнадцать лет, тот не имел сердца, а кто остался им после сорока, тот не имеет ума, — пытался возразить я.

— Вот видишь, а сколько тебе?

— Тридцать девять.

— Значит, пора браться за ум…

Все разговоры о независимом характере секретаря крайкома партии Горбачёва — не более чем миф. Вернее, характер у него был, но проявлялся только в отношении подчинённых. Что же касается начальства, то, как говорится, против молодца он сам был овца.

Конечно, все мы, как правило, без исключения были тогда людьми весьма робкого десятка. И всё же встречались у нас в Ставрополье такие, кто был или немножко смелее, или чуть глупее своих коллег — секретарей крайкома партии, которые на такие вот разговоры с Михаилом Сергеевичем не отваживались.

Пусть и наивно, но я верил: сделай он, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, такой мужественный шаг, эхо отозвалось бы по всей стране. Ведь трусость каждого из нас вредила в том масштабе, каким определялась зона деятельности самого носителя этого порока. Трудно припомнить хоть одного крупного партийного деятеля застойного периода, который бы назвал вещи своими именами. А ведь этого так ждали, в этом так нуждалось наше больное общество. И Горбачёв шагал в ногу с этой трусливой колонной.


Коробейников рассказал занятную историю о первой забастовке рабочих на одном из ставропольских заводов. По тем временам забастовка была вызывающей дерзостью и кошмарным ЧП для краевой парторганизации. На бюро крайкома партии Горбачёв и выслушивать не желал аргументов бастующих, требуя немедленно прекратить акцию и наказать зачинщиков по всей строгости.


В. Печенев (о работе над новой редакцией Программы КПСС. М. Горбачёв — второй секретарь ЦК, курировал рабочую группу):

— В отличие от негласно взятой нами линии на некоторую (некоторую, подчёркиваю) деидеологизацию Программы (чтобы поменьше было надоевшей политической трескотни) М. Горбачёв, очевидно, заметив это, стал нас систематически поправлять.

Выразилось это, во-первых, в бесконечных поучениях о необходимости (я цитирую) «обогащения всех разделов новой редакции Программы КПСС ленинскими положениями и мыслями, не ограничиваясь лишь ссылками на В.И. Ленина или обрывками ленинских цитат. Хочу сказать прямо, — добавлял он, — чтобы не было недомолвок, я это высказываю не для того, чтобы «подыграть» Ленину. В этом, вы понимаете, никакой нужды нет. Речь идёт о существе дела: именно сейчас, на этом этапе развития нашего общества, наиболее полно раскрываются главные идеи В.И. Ленина, относящиеся к социализму и коммунизму…» И так далее и тому подобное.

Михаил Сергеевич упорно писал нам через три месяца, вернувшись из отпуска и изучив в конце октября (и в целом высоко одобрив «теоретический и идейно-политический» уровень нашего текста): «О К. Марксе и Ф. Энгельсе говорится всего в одной фразе…» А ведь «в действительности они открыли важнейшие законы общества»! И далее: «В условиях, когда на ленинизм ведутся нападки, есть стремление изобразить его как чисто русское явление, нельзя ограничиваться теми характеристиками, которые записаны в тексте. Важно показать вклад В.И. Ленина в теорию марксизма, в теорию научного коммунизма, имеющий, безусловно, международное значение». И далее он добавлял, я думаю, вполне искренне: «Поистине историческим, теоретическим подвигом Ленина были: теория империализма, теория социалистической революции, теория построения социализма». И особенно подчёркивал, используя одну из любимых цитат Ю.В. Андропова (ставшую ключевой в его сочинённом нами докладе многолетней давности), что, «возможно, следовало бы развернуть ленинскую мысль о том, что социализм живой, творческий «не создаётся по указке сверху», а представляет живое творчество масс. Эту ведущую ленинскую мысль важно в полном объёме применить и развивать к совершенствованию развитого социализма» (слово «развитого» было вписано им в машинописный текст его диктовки знаменитым коричневым карандашом! — несмотря на создаваемую явную стилистическую корявость).


Наверное, это слово, вписанное коричневым карандашом, и есть собственное творчество М.С. Горбачёва. Всё остальное — не его, оно создано помощниками. Заявляю это как человек, шесть лет проведший на Старой площади. Проекты всевозможных отзывов на партийные документы делали именно помощники. А шефы лишь подписывали.

Впрочем, возможно, что Михаил Сергеевич искренне разделял положения тезисов, подготовленных его помощниками. Прозрел по отношению к Ленину он только к шестидесяти годам.

М. Горбачёв:

«Жизнь, чем больше и глубже соприкасался я с ней, всё больше побуждала меня к размышлениям, поискам ответа. Наши публикации на эти темы мало что содержали нового на этот счёт. Творческая мысль не только не поощрялась, наоборот, всячески подавлялась. (Ну, да, хотя бы в истории со ставропольским доцентом Садыковым. Но кто подавлял? — Н.3.). Как член ЦК КПСС, я имел доступ к книгам западных политиков, политологов, теоретиков, выпускавшимся московским издательством «Прогресс». По сей день стоят на полке в моей библиотеке двухтомник Л. Арагона «Параллельная история СССР», Р. Гароди «За французскую модель социализма», Дж. Боффы «История Советского Союза», вышедшие позже тома фундаментальной «Истории марксизма», книги о П. Тольятти, известные тетради А. Грамши и т.д. Их чтение давало возможность познакомиться с другими взглядами и на историю, и на современные процессы, происходящие в странах по обе стороны от линии идеологического раскола».

«Образных выражений от него наслышались…»

A. Коробейников:

— Давно подмечено: когда вожди, лишённые внутренней культуры, чувствуют, что авторитет их имени становится своего рода движущей силой популярности, они перестают работать над собой. Тогда наступает «пробуксовка» мысли, всё чаще в ход идут такие «аргументы», как грубость и даже нецензурщина. Кое-кого из партийных руководителей Горбачёв осуждает за то, что они позволяли себе материться. Не знаю, матерился ли Михаил Сергеевич при иных обстоятельствах, но в кругу своих коллег он делал это довольно часто и, прямо скажем, искусно. Поскольку аргументы найти труднее, чем «живое народное слово», то образных выражений от него наслышались…

B. Печенев:

— Вернёмся к той памятной ночи, в которую три группы, созданные поздним воскресным вечером 10 марта 1985 года, писали к утреннему заседанию Политбюро три материала, подлежащих утверждению: некролог; обращение к партии и народу; а главное — доклад нового генсека на Пленуме ЦК КПСС, который по каким-то причинам решено было созвать в небывало рекордные сроки — в 17.00 11 марта. Доклад писали, если не ошибаюсь, четыре человека: А. Лукьянов (он подарил, кстати, мне текст этого доклада через несколько дней с автографом), В. Медведев, В. Загладин и А. Александров-Агентов.

Все мы уже знали, кто будет выступать с этим докладом: М. Горбачёв. Кстати, когда мы с А. Вольским получали своё задание от М. Горбачёва («Напишите о нём, — сказал Михаил Сергеевич подходящим к случаю торжественно-печальным тоном, — ёмко и достойно». И, подумав, добавил: «Как он того и заслуживает»), Аркадий Иванович, заглядывая в печальные глаза Горбачёва, доверительно спросил его: «Михаил Сергеевич, а доклад на Пленуме вы будете делать?» — «Аркадий, не вые…я! — к моему удивлению, «дипломатично» ответил Горбачёв (до этого мне не приходилось слышать от него крепких выражений). — Делай своё дело». И мы с Вольским удалились.

Виталий Коротич (главный редактор журнала «Огонёк» в горбачёвский период, в 1991 году уехал в США):

— Вспоминаю об очень важном своём контакте с Горбачёвым, настолько всё в нём было характерно. В феврале 1988 года мы с Евгением Евтушенко поехали выступить в Ленинград. Вечер проходил в огромном дворце «Юбилейный» — несколько тысяч слушателей, много друзей-писателей за кулисами. Короче говоря, зал был «наш» и зал этот очень чутко реагировал на всё сказанное.

Рано утром на следующий день я возвратился поездом «Красная стрела» в Москву. Заехал домой, переоделся и в десять утра был уже в «Огоньке». А в одиннадцать позвонил Горбачёв: «Ты что делаешь?..» Он был со всеми на «ты», а с ним полагалось общаться на «вы».

На мою растерянную реплику, что, мол, я сижу в кабинете и ожидаю его, Михаила Сергеевича, указаний, последовал не принимающий шутейного тона рык, повелевающий немедленно прибыть в первый подъезд Старой площади, на шестой, к нему! Я тут же отправился на свидание.

До сих пор самое неожиданное для меня в той встрече — густой мат, которым встретил меня тогдашний вождь советских трудящихся. Я кое-что смыслю в крутых словах, но это было изысканно, мат звучал на уровне лучших образцов; до сих пор угадываю, под каким же забором Михаила Сергеевича этому обучили. В паузах громовой речи, с упоминанием моей мамы и других ближайших родственников, Горбачёв указывал на толстую стопку бумаги, лежавшую перед ним, и орал: «Вот всё, что ты нёс прошлым вечером в Ленинграде! Вот как ты оскорблял достойных людей! Я что, сам не знаю, с кем мне работать? Кто лидер перестройки, я или ты?!» — «Вы, — категорически уверил я Горбачёва. — Конечно же, вы и никто другой!» «То-то», — сказал генсек, внезапно успокаиваясь, и дал мне бутерброд с колбасой.

М. Горбачёв (интервью «Московскому комсомольцу», 1997 г.):

— Я могу, как южанин, и разгорячиться, и даже выругаться могу. Я ведь выходец из крестьянской семьи.

Его первая перестройка

Н. Поротов:

— М.С. Горбачёву присуще было следование двойным стандартам, компромиссам в своих интересах, что позволяло ему постоянно держаться на стремнине бурной и полной опасностей политической жизни. Тем не менее его, получившего, по существу, неограниченную власть в крае, всё же не могли не волновать дававшие о себе знать проблемы, особенно в сельскохозяйственном секторе, который нередко пробуксовывал. Он, конечно, вынужден был постоянно в разговорах, выступлениях на всех уровнях в крае твердить о необходимости прогресса в сельском хозяйстве. Достаточно прочитать протоколы заседаний бюро, пленумов крайкома КПСС, и станет ясно, что такие вопросы на них ставились и обсуждались, принимались по ним постановления. Но М.С. Горбачёв дальше этого не шёл.

Предпринимаемые им попытки, пользуясь старыми приёмами, исправить дело, следовали одна за другой в форме кампаний. Но положение по существу мало менялось, хотя при этом и достигались определённые положительные результаты. Такими кампаниями были ускоренное развитие мелиорации в крае, перевод овцеводства на промышленную основу, внедрение ипатовского метода крупногрупповой уборки урожая, реанимация МТС в виде так называемых МХП (межхозяйственных предприятий по комплексной механизации сельского хозяйства), внедрение системы сухого земледелия, а проще — паров, и другие. На этот счёт предусматривались значительные капитальные затраты.

За девятую пятилетку (1971–1975 гг.) в народное хозяйство края было вложено более 5,3 млрд рублей, или на 300 млн. рублей больше, чем за первые семь пятилеток, некогда аграрный край увеличил объём промышленной продукции на 43%. За это же время в сельском хозяйстве освоено 2,3 млрд рублей капитальных вложений (в 1,8 раза больше, чем за предшествующую пятилетку). В частности, была сооружена вторая очередь Большого Ставропольского канала, за счёт этого дополнительно орошено 106 тысяч гектаров и обводнено 400 тысяч гектаров земель. Среднегодовое производство валовой сельскохозяйственной продукции возросло на 11,7%.

Воспоминания об организации указанных кампаний дают хорошую возможность посмотреть на роль М.С. Горбачёва в этом и оценить их с точки зрения полезности для народа.

Взять хотя бы вопрос об ускорении развития мелиорации в целях интенсификации сельского хозяйства в крае. По инициативе М.С. Горбачёва по этому вопросу принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР. На эти цели выделялось 525 млн. рублей капиталовложений. По завершению строительства обводнительно-оросительной системы площадь орошаемых земель увеличилась почти в три раза, а обводнительных — в два раза. Была проведена большая работа и получены заметные результаты, но вследствие допущенной непродуманности в проработке ряда специальных вопросов, касающихся технологии строительства магистральных каналов, а также использования воды, произошло засоление и запустение значительной части земель, для некоторых регионов возникли экологические беды, для ликвидации которых требуются немалые дополнительные затраты.

Ставропольский край издавна славится тонкорунным овцеводством, отрасль эта в народном хозяйстве не только края, но и страны значительная, на долю края приходилось более 15% всех заготовок шерсти в РСФСР, и, естественно, она нуждалась в осуществлении мер по дальнейшему её развитию, в частности, переводу на промышленную основу с внедрением новой технологии содержания овцематок на комплексно-механизированных фермах колхозов и совхозов. Крайкомом партии было доложено ЦК КПСС, что найден верный путь интенсификации овцеводства. Доказывалось, что новая технология позволяет наилучшим образом использовать землю благодаря культурным пастбищам, регламентирует рабочий день изгоев-чабанов, преобразовывает их быт и тем самым облегчает решение острой кадровой проблемы. Инициативу М.С. Горбачёва о выходе с опытом индустриализации, которого, по существу, ещё не было, поддержал Ф.Д. Кулаков, так как она исходила от его преемника на Ставрополье. Думается, мотивом для выхода на всесоюзную арену у М.С. Горбачёва было стремление, кроме удовлетворения своего тщеславия, под так называемый ценный опыт получить определённые немалые средства.

И вот в 1970 году в крае под эгидой ЦК КПСС был проведён выездной пленум Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина по новой технологии производства продуктов овцеводства. С докладом выступал М.С. Горбачёв, который впервые произнёс слово «перестройка» применительно к овцеводству.

Для интенсификации этой отрасли и в целях улучшения породного состава поголовья овец, повышения их продуктивности государство выделило колхозам, совхозам и межхозяйственным предприятиям 470 млн. рублей капиталовложений; им также дали дополнительную технику (тракторы, автомашины) и материалы для возведения овцекомплексов, а также жилых домов и объектов культурно-бытового назначения. Конечно, это в какой-то степени положительно повлияло на интенсификацию отрасли. Уже к 1974 году поголовье тонкорунных овец в крае достигло 6,3 млн. голов, концентрация овец на 100 гектаров сельскохозяйственных угодий составляла 95 голов, производилось в среднем по 4,8 кг мериносной тонкорунной шерсти с овцы.

Всё же должной поддержки и широкого применения этот опыт в хозяйствах края не получал, так как затраты далеко не улучшали содержание овцематок и не оправдывались конечными результатами. Бюро крайкома вынуждено было в 1973 году принять специальное постановление по этому вопросу, ибо за прошедшие три года ввели в эксплуатацию только 27 комплексно-механизированных овцеводческих ферм на 117 тысяч овцематок. И несмотря на то, что новая технология с учётом всех её элементов не была до конца отработана, к тому же даже на функционирующей более пяти лет экспериментальной овцеводческой ферме совхоза «Темнолесский» Всесоюзного научно-исследовательского института овцеводства и козоводства, находящегося в Ставрополе, себестоимость продукции была значительно выше, а продуктивность овец ниже, чем на фермах с другой технологией, всё же строительство таких комплексов продолжалось, к 1977 году их уже насчитывалось 43, причём с огромными затратами — один комплекс обходился в 3 млн. рублей.

Величественные железобетонные сооружения, причём очень холодные, не только не были рентабельными, но и далёкими от условий для нормального содержания овцематок, так как ни один такой комплекс, принятый государственной комиссией, не мог работать по новой технологии. На одних не было внутрикошарного оборудования, на других не действовали водопроводные сети, цеха по приготовлению кормов. Они не имели нужных культурных пастбищ, не была упорядочена оплата труда. В конечном счёте перевод овцеводства на промышленную основу закончился отлучением животных от естественных природных условий, заключением их в железобетонные «саркофаги» и массовым падежом, хотя М.С. Горбачёв это дело и именовал «капитальной перестройкой в овцеводстве». Несмотря на произведённые огромные затраты материальных, денежных и людских ресурсов, эта технология осталась в сознании ставропольчан в качестве незавершённого дорого обошедшегося краю «памятника» её инициаторам во главе с М.С. Горбачёвым.

Стройка века местного значения

А. Коробейников:

— Михаилу Сергеевичу было, наверное, важнее блеснуть яркой идеей, пребывая в фокусе внимания. Так было, к примеру, со строительством канала Волга — Чаграй (на территории Ставропольского края его часть называли «Большим Ставропольским каналом» — БСК).

Каждый второй год на Ставрополье — засушливый, и необходимость орошения бесспорна. 7 января 1971 года ЦК КПСС, Совет Министров СССР по инициативе Горбачёва приняли постановление об ускорении строительства БСК и оросительно-обводнительных систем в Ставропольском крае. На эти цели были отпущены огромные средства. Но как они использовались? Чтобы развернувшиеся работы выглядели более масштабно, сначала сам Горбачёв, а затем и его последователи (под его же давлением) гнали и гнали километры канала на восток края, между тем как строительство и обустройство обводнительно-оросительной сети явно отставали. Таким путём колоссальные деньги зарывались в землю, вернее, в русло канала без особой отдачи.

Хроническая болезнь — поскорее отрапортовать об успехах — оборачивалась тем, что введённые в эксплуатацию орошаемые участки постепенно выходили из зоны повышенного внимания и заболачивались, почвы подвергались засолению. Какая польза от такого орошения? Даже неспециалисту было ясно: гораздо разумнее тратить средства на высокое качество оросительной сети, чем на километры канала.

Думаете, Горбачёв об этом не знал или не понимал что к чему? И знал, и понимал. Не раз сам подчёркивал: надо восставать не против мелиорации вообще, а против диких методов её осуществления. Но правильная позиция не была реализована. И кто, как не первый секретарь крайкома, мог решительно повернуть ситуацию к лучшему, но он палец о палец не ударил.

Только прозвучавшее во весь голос общественное мнение сумело остудить горячие головы и остановило эту «стройку века». Так же, как, кстати, сорвало крупнейшую авантюру с поворотом северных рек на юг.

Ипатовский метод, или «Михаил хреново придумал»

Н. Поротов:

— Об ипатовском методе уборки урожая в своё время было известно далеко за пределами края. Вереницей ехали за этим опытом, который по инициативе М.С. Горбачёва был одобрен ЦК КПСС, многочисленные группы различных руководящих работников по существу из всех республик, на что тратились огромные государственные деньги. Справедливости ради следует отметить, что применение новой технологии, выражавшейся в объединении техники в уборочно-транспортные комплексы и организации уборки поточным методом, давали определённый эффект.

Однако замечу, что всё было подчинено обеспечению жизненности этой инициативы — в район дополнительно направлялись техника, другие необходимые материальные ресурсы. В течение всей уборки там находились руководители краевых сельскохозяйственных органов. Короче, слагаемых оказалось немало, чтобы за четыре дня скосить на свал зерновые, а за девять дней обмолотить их на площади 139 тысяч гектаров и обеспечить своевременное проведение сопутствующих работ. В 1977 году было продано государству 209 тысяч тонн зерна, что значительно больше плана. Звания Героя Социалистического Труда за это был удостоен первый секретарь Ипатовского райкома партии В.В. Калягин.

Но вот прошло немного времени, страсти вокруг этого опыта стали утихать, дальнейшего широкого распространения и применения по ряду причин он не получил, поскольку здесь до конца оставались нерешёнными опять-таки многие вопросы. Не были упорядочены организация труда и его оплата, в том числе натуральная, техническое обслуживание, не решены вопросы подготовки руководителей комплексов, механизаторских кадров, не отработана система заинтересованности и недопущения обезлички земли. В результате произошло отторжение крестьян от земли, от продуктов своего труда. Всё это отрицательно сказывалось на уровне использования сельскохозяйственной техники.

Мне по занимаемой должности секретаря крайсовпрофа пришлось по итогам краевого социалистического соревнования за эффективное использование сельскохозяйственной техники (было такое соревнование) в указанный год анализировать показатели по каждому району. Оказалось, что в хозяйствах Георгиевского района они были намного лучше, чем в Ипатовском. С учётом этого были подготовлены предложения о присуждении первого места с соответствующими поощрениями Георгиевскому району. Но в краевом комитете партии, и не без согласия М.С. Горбачёва, отвергли эти предложения со ссылкой на то, что без оценки ипатовцев нас не поймут в ЦК КПСС. В итоге первое место было присуждено Ипатовскому району, хотя по показателям он этого не заслужил. Короче, как нужно было, так и делалось.

Жизнь поставила в повестку дня улучшение дел в аграрном секторе на основе повышения уровня организации сельскохозяйственной техники в колхозах и совхозах.

Разумеется, для этого требовалось проведение многоплановой работы с учётом многих слагаемых. Было же решено перейти на новую организацию технического обслуживания колхозов и совхозов по опыту Молдавской республики, который изучался родственником М.С. Горбачёва — первым секретарём Красногвардейского райкома партии И.В. Рудченко. По его предложению, внесённому в крайком КПСС в 1977 году на имя М.С. Горбачёва и получившему поддержку, в этом районе, а затем в других начали создаваться межхозяйственные производственные объединения по механизации и электрификации сельскохозяйственного производства (МХП). В эти объединения, вопреки возражениям многих здравомыслящих опытных руководителей экономически крепких хозяйств, стали передавать из колхозов и совхозов всю технику с машинными дворами, заправочные пункты. Одновременно хозяйства наделяли их денежными оборотными средствами, а также передавали инженеров, механизаторов и других специалистов. Шёл процесс слепого переноса молдавского опыта на ставропольские крупные многоотраслевые хозяйства, работавшие совершенно в других условиях.

В то время в колхозах и совхозах, как отмечалось в докладе М.С. Горбачёва на пленуме крайкома КПСС в мае 1975 года, было 346 ремонтных мастерских, 911 пунктов для проведения технического обслуживания. Колхозы и совхозы обеспечивали техническое обслуживание до 90 процентов комбайнов, половину тракторов «К-700» и «Т-150». И только не осведомлённому и далёкому от реальной жизни человеку, на мой взгляд, не представлялась сущность такой затеи, предусматривающей ломку сложившегося механизма организации работы в сельскохозяйственном производстве. Не взвешенная, без оценки полезности, эта затея усиленно популяризировалась в крае как необходимая мера для обеспечения высокопроизводительного использования техники.

В результате колхозы и совхозы оказались беспомощными, стали выступать в роли бесправных просителей техники у вновь созданных монстров-объединений. Многие работы, связанные с механизацией, очисткой от навоза животноводческих ферм, строительством и поддержанием в проезжем состоянии внутрихозяйственных дорог, хозяйства выполнять своевременно не могли. В то же время в созданных с большим трудом МХП шло увеличение управленческого аппарата, появлялись дублирующие службы, всё больше чувствовались обезличка земли, удорожание производимой продукции. За первый год функционирования созданных межхозяйственных объединений затраты на содержание их административно-управленческого персонала и появившиеся дополнительные накладные расходы, повлиявшие на удорожание сельскохозяйственной продукции в колхозах и совхозах, составили свыше 70 млн. рублей. В дальнейшем эти межхозяйственные объединения, не получив признания в колхозах и совхозах, потихоньку свернули свою деятельность. В народе аббревиатуру МХП расшифровывали с иронией: «Михаил хреново придумал».

Хотя, безусловно, были и относительно удачные начинания. Это касается системы сухого земледелия, проще говоря, возврата к парам, хотя название кампании было дано громкое. Короче, вернулись на деле к проверенному веками в условиях засушливой и полузасушливой зоны края опыту дедов — и победили. Эффект даёт только то, что взято из жизни, органично вписывается в практику поколений, исключает насилие над природой и людьми. А насаждение чужого, инородного лишь расстраивает и без того разлаженную машину.

Девятилетние итоги

Р.М. Горбачёва:

— Шли годы. Менялась жизнь, менялись люди. Менялись и мы. Что-то реализовывали, делали, достигали. Но и проблемы тоже оставались. В последние годы жизни на Ставрополье всё чаще слышала от Михаила Сергеевича не только о трудностях с социальным развитием сёл и городов края, материально-техническим обеспечением, о неэквивалентности обмена сельскохозяйственной и промышленной продукции, о несовершенстве системы оплаты труда, но и о необходимости глубоких перемен в стране, структурах управления, тормозящих развитие целых регионов и отдельных отраслей. О трудностях снабжения населения края продовольственными и промышленными товарами. Понимаете, край, производящий знаменитую ставропольскую пшеницу, мясо, молоко, сдающий тысячи тонн шерсти, постоянно испытывал недостаток в основных продуктах питания и других товарах.


Такие вот результаты девятилетнего руководства краем её супруга. Девять лет — это немало. Почти две пятилетки. На предшественников уже не спишешь.

А. Коробейников:

— Михаил Сергеевич понимал, что на каждой ступени власти надо делать что-то заметное. И начинал «ворошить» какую-либо идею, затевал какое-то броское дело. Неважно даже, как и чем оно завершится, — а вдруг даст новые политические дивиденды. Конечно, в другом обществе, построенном на сугубо прагматической основе, такая шумная псевдодеятельность вряд ли возможна вообще.

Прогремел ипатовский метод — и лопнул: «петушился» над созданием межхозяйственных предприятий — МХП и бросил; настроил сотни животноводческих комплексов и забыл о них. Вместо того чтобы дать хозяину-собственнику возможность производить продукцию, способную выдержать любую конкуренцию, Горбачёв вводит административное око — государственную приёмку. И так практически во всём…

Из дневника А. Коробейникова за 1976 год:

Январь. Пало 620 тысяч овец.

Май. Погибло 442 тысячи гектаров озимых и яровых.

«Выжать» разнообразные инициативы к съезду.

Интенсифицировать работу партийного аппарата.

Усилить борьбу за престиж партийных документов.

Из других его записей 70-х годов:

Не приняло участие в выборах 0,06% избирателей края, в том числе 200 человек, недовольных Советской властью. Проанализировать надписи на этих бюллетенях.

Пребывание М.А. Суслова на Ставрополье показало уровень зрелости ставропольского народа.

Внедрены первые творческие планы специалистов.

В крае организовано 529 видов социалистического соревнования, учёт итогов ведётся по 725 показателям, учреждено 1471 переходящее красное знамя разного уровня.

Поднять на щит личные пятилетние планы.

Превращение рекордов в массовое движение стало общепартийной задачей.

Взяты под партийный контроль разговоры о свободных профсоюзах.

Встречи А.П. Кириленко с партактивом края прошли успешно.

75 тысяч человек ежегодно проходят через медвытрезвители края.

Организована усиленная пропаганда речи Л.И. Брежнева.

Третья часть жалоб трудящихся края идёт прямо в ЦК КПСС, минуя местные органы.

Многим полям стали присваивать Знак качества.

В газетах плохо подаётся напряжённость третьего квартала.

Развернулось движение за образцовые населённые пункты; разрабатываются паспорта социального развития сёл.

Торгово-бытовая сфера всё больше проявляет себя как сфера, оппозиционная Советской власти.

Перекос к личному благосостоянию становится всё более опасным.

Разрабатываются организационно-политические мероприятия против заорганизованности.

Взята на вооружение психология активного действия.

Чего здесь больше — серьёзного дела, профессионального невежества, либеральной наивности, тоталитарного нажима? Увы, таким был Михаил Сергеевич. Он истово верил в чудодейственную силу партийных решений, не подозревая, что не они двигали поступками миллионов людей — просто люди добросовестно делали своё дело. А вот партийные руководители мерили эти достижения своими пленумами, съездами, конференциями.

А. Коробейников:

— Бег по кругу он воспринимал как восхождение по спирали. Понимал ли это я раньше, когда активно участвовал в организации всяческих мероприятий? Понимал, но не до конца. Какое удовлетворение испытывал я лично от удачного выступления Михаила Сергеевича, в подготовке которого участвовал, искренне считая это и своим успехом! Но только совсем уж тщеславный глупец мог мерить каждый прожитый день тем, сколько раз раздавались аплодисменты в докладах Горбачёва. В жизни-то аплодировать было почти нечему, и это всё чаще и глубже порождало сомнение, а тем ли делом ты занимаешься?

Л. Ефремов:

— С годами М. Горбачёву всё больше стало свойственно стремление красоваться, демонстрировать свою незаурядность, играть на публику, изображать из себя новатора, ломающего «стереотипы». Каких только преобразований и «новаций», как отмечали товарищи, не предпринимал М. Горбачёв в крае за семь лет своего пребывания на посту первого секретаря крайкома партии. Больше всего это касалось сельского хозяйства. Перестроечный зуд начал проявляться у М. Горбачёва ещё на Ставрополье. И надо сказать, что, по оценке ряда ставропольских товарищей, его навязчивое стремление к «перестройке» в итоге нередко приносило вред делу. Непродуманно в крае начали разукрупнять, дробить мощные многоотраслевые, высокодоходные колхозы. Говорят, по подсказке Д.С. Полянского и Г.И. Воронова. Но ведь надо было иметь и свою голову на плечах. После разукрупнения хозяйства дела резко ухудшились. Пришлось создавать различные межколхозные объединения.

Специализация производства, под предлогом которой происходило разукрупнение коллективных хозяйств, рухнула и принесла много бед сельскому хозяйству.

Руководителей хозяйств обязали передать колхозные и совхозные оборотные средства новым объединениям. В них направляли из колхозов и совхозов инженеров и техников, трактористов, комбайнёров, водителей автомашин и другой персонал. Всё это делалось под знаком улучшения организации технического обслуживания колхозов и совхозов.

Надо сказать, что недальновидность в этом деле проявили руководители союзной и республиканской «Сельхозтехники», которые под видом эксперимента потворствовали такой бездумной «перестройке» инженерно-технической службы колхозов и совхозов. Это объяснялось и тем, что Ф.Д. Кулаков и другие работники ЦК КПСС разных уровней слепо соглашались с действиями М. Горбачёва. Не поправили его.

Видя, как непродуманно, с административным нажимом насаждаются М. Горбачёвым в колхозах и совхозах различные его идеи, некоторые товарищи пытались протестовать против таких действий. Мне известен один эпизод, связанный с именем замечательного человека, хорошо знавшего сельское хозяйство, — Н.И. Жезлова. Он не мог мириться с нарушением демократических принципов ведения сельскохозяйственного производства, которое допускал М. Горбачёв.

В одной из бесед, когда М. Горбачёв в очередной раз поставил вопрос, что нам делать с сельским хозяйством, как его перестроить, Н.И. Жезлов резко ответил: «Да ничего не надо делать без толку, ради показухи. Главное, не мешать работать колхозам и их руководителям, а помогать».

— И бросьте вы, — сказал он, обращаясь к М. Горбачёву, — всякие эксперименты предлагать и делать!

Всё это было сказано в крепких выражениях, на которые был способен Н.И. Жезлов и которому мания «перестройки» в крае прямо не давала житья и мешала ему самому разумно и уверенно решать задачи развития сельского хозяйства. Знаю, что такой всплеск эмоций не был оставлен М. Горбачёвым без внимания. Вскоре Н.И. Жезлов с поста второго секретаря крайкома КПСС был отправлен на пенсию, а затем и ушёл из жизни, оставив о себе у земляков самые добрые воспоминания.

Должен сказать, что, затевая те или другие преобразования в крае, М. Горбачёв ни разу не посоветовался в Госкомитете СССР по науке и технике о целесообразности и эффективности различных мероприятий. Правда, он сблизился с директором зонального научно-исследовательского института сельского хозяйства А.А. Никоновым. Один раз в Ставрополе провели заседание отделения ВАСХНИЛ, на котором с основным (!) докладом по овцеводству выступил сам М. Горбачёв. Зачем так? Ведь в крае были весьма квалифицированные специалисты и учёные.

Горбачёв стремился показать свою исключительную одарённость и способность к новаторству. Вполне понятно, я не вмешивался в дела края, так как после выборов в Верховный Совет, куда меня не избрали, я потерял повседневную связь и имел лишь частные общения с отдельными искренними и порядочными товарищами, иногда приезжавшими в Москву.

Разумеется, многие расценивали всевозможные почины М. Горбачёва как поиск новых путей к лучшему. Но, к сожалению, ставропольцы не раскусили внутренней сущности М. Горбачёва, стремившегося сделать быструю карьеру, показать центру свои как бы недюжинные способности к творчеству и ради этого предпринимавшего необдуманные, припудренные лишь громкими словами шаги, которые импонировали руководящим деятелям партии — членам Политбюро, секретарям ЦК КПСС. Однако среди видных учёных АН СССР и ГКНТ СССР относительно такого рода инициативы ставропольского руководителя складывалось определённое мнение о легковесности проводимых в крае мероприятий, прежде всего по сельскому хозяйству. Недаром учёные называли Ставрополье краем неоконченных начинаний, ибо ничего до конца не доводилось. А самого Горбачёва, при всём его высокомерии, ставропольцы до сих пор называют просто карьеристом и двурушником.

Таковы мои некоторые мысли о работе М.С. Горбачёва на посту первого секретаря Ставропольского крайкома КПСС. Безусловно, я не претендую при этом на развёрнутый и всесторонний анализ его деятельности в те годы. Это относилось к компетенции отделов ЦК, являлось прерогативой Секретариата и Политбюро ЦК КПСС.

Н. Поротов:

— В нашем крае с учётом благоприятных климатических условий, сложившихся традиций, неоценимой полезности янтарных гроздьев винограда, его соков и вина для людей развитие виноградарства всегда находило поддержку и заинтересованность, что отражалось в своё время и в позиции М.С. Горбачёва перед правительством РСФСР специальной Запиской 3 марта 1975 года.

Высказав озабоченность снижением за последние годы темпов развития виноградарства и виноделия в крае, когда за период с 1960 по 1975 год площади виноградников сократились с 27 до 16,6 тысячи гектара и за последние пять лет (1970–1974 гг.) государственный план закупок винограда был выполнен только один раз — в 1973 году, М.С. Горбачёв обосновал необходимость принятия мер по развитию виноградарства на Ставрополье — в течение 1976–1980 годов и на перспективу до 1990 года. Предусматривалось создание двенадцати новых специализированных совхозов, что позволяло увеличить общую площадь виноградных насаждений в крае в ближайшие пять лет на 4–5 тысяч гектаров и довести к 1980 году до 22 тысяч, к 1985 году — до 27 тысяч и к 1990 году — до 30 тысяч гектаров с обеспечением объёма производства винограда в 1980 году в пределах 103 тысяч тонн, в том числе по объединению «Ставропольвино» — 64 тысячи тонн. Хорошая программа и главное — в интересах народа.

Однако в период перестройки, которую объявил М.С. Горбачёв, будучи руководителем ЦК КПСС, вопреки воле специалистов и трудовых коллективов виноградарских хозяйств, в крае, как и во всей стране, началась кампания под лозунгом борьбы с пьянством и алкоголизмом по сознательному варварскому уничтожению плодоносящих виноградников. Были ретивые лидеры в этом плане и на Ставрополье. В борьбе за доказательство своего головотяпства, иначе это не назовёшь, только в хозяйствах «Ставропольвино» было уничтожено почти три тысячи гектаров виноградников — пятая часть всей их площади. Из-за этого потери составили более десяти тысяч тонн янтарных гроздьев в год. Среднегодовая выработка виноматериалов и розлив вина сократились соответственно на 30 и 40%. А если оценивать все потери в денежном выражении, то, исходя из подсчётов специалистов; они составили за пять лет (1986–1990 гг.) более 150 млн. рублей.

Получилось, что в результате таких, явно опрометчивых, противоречащих интересам народа действий, мы стали свидетелями рекордного опережения «планеты всей» по протяжённости вино-водочных очередей и вырубленной лозы. Пожалуй, за истекшую перестроечную пятилетку это было единственное правительственное постановление, которое выполнено от «а» до «я». Причём за два года. Общие потери к концу 1989 года по всей стране, о чём писалось в ряде центральных газет, от этой акции составили 150 млрд рублей. Сколько же на эти деньги можно было построить жилья, школ, детсадов, клубов. Кажется, нагляднее урока об ударе по экономике не придумать и во сне.

Наряду с уничтожением уникальных сортов винограда бросали «постыдную» работу специалисты с мировым именем. Возникает вопрос: кому нужен был этот форменный вандализм? Здесь наглядно прослеживаются непоследовательность, легковесный подход и быстрый отказ, к великому сожалению, М.С. Горбачёва от своих же идей и практических действий, которые он стремился осуществить в бытность первым секретарём Ставропольского крайкома партии. В данном случае наиболее заметно отразилась присущая ему двойственность, противоречивость. Во имя чего, почему и под воздействием каких сил это было сделано, мне трудно сказать. Ответ на этот вопрос принадлежит, естественно, только лично ему.

М. Ненашев:

— Сам Горбачёв довольно высоко оценивает свою деятельность в роли партийного секретаря Ставропольского края. В одном из интервью «Независимой газете» он повторяет уже не первый раз: «Мне кажется, я со своими коллегами сделал много интересного в условиях того времени, открыл дорогу многим людям». Не могу не заметить, ставропольцы, земляки Горбачёва, из тех, с кем мне довелось беседовать, оценивают деятельность своего первого секретаря довольно скупо, даже скептически. Мне кажется, это не случайно, ибо все те черты личности и качества руководителя, которые оказались свойственны Горбачёву затем как лидеру партии и государства, сформировались и проявились в полной мере уже в Ставрополе, ибо почти девятилетний период пребывания в роли первого партийного секретаря создавал для этого все необходимые условия. В решении многих личных вопросов и судеб людей власти у первого секретаря обкома, крайкома (свидетельствую об этом со знанием дела) было не меньше, чем у главы партии. И, к слову сказать, Раиса Максимовна в том образе и с теми манерами, с которыми она затем предстала перед всей страной, сформировалась тоже в благодатном Ставрополье, и её влияние на Михаила Сергеевича не московского происхождения.

Д. Волкогонов (историк и философ, генерал-полковник; занимал крупные должности в армейских политорганах, был заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского флота, начальником Института военной истории; разочаровался в коммунистической идеологии, перешёл на службу к Б.Н. Ельцину):

— Горбачёв действительно ничего крупного, масштабного до избрания генсеком в своей жизни не сделал. Более того, став «первым» лицом в Ставропольском крае, кроме как своей должностью, ничем и не запомнился. Мне довелось быть гостем и делегатом нескольких съездов КПСС, но я не помню ни одного выступления Горбачёва на них, в памяти не осталось, были ли заметные крупные газетные публикации краевого секретаря, какие-то инициативы, которыми пытались обычно как-то выделиться многие местные «вожди» (Федирко, Медунов, Бондаренко, Ларионов, другие). Горбачёв в Ставрополье был просто незаметен и для страны, и для партии. Незаметен!

В Ставрополе было всё своё, в том числе и коррупция

Единого мнения на этот счёт нет. Анатолий Коробейников, например, категорически возражает против утверждений о том, что Горбачёв чуть ли не сызмальства был «хапугой». На Ставрополье, говорит он, даже будучи первым секретарём крайкома партии, Михаил Сергеевич жил намного скромнее, чем некоторые члены бюро. Михаила Сергеевича знали как честного человека. Он не был заражен коррупцией, накопительством, и уже одно это давало ему моральное право и силы для наведения порядка в партийном доме.

Иной точки зрения придерживается В. Казначеев:

— Экономист, профессор Татьяна Корягина, объясняя происхождение разветвлённых мафиозных структур в нашем государстве, сделала заявление, что зародились они в Ставрополье, в тот период, когда полновластным хозяином там был Горбачёв. Так известный экономист, исследователь теневой экономики, по сути, бросила обвинение главе государства в коррупции, связях с северокавказской мафией (не здесь ли кроется разгадка столь затянувшейся войны в Чечне и неуловимости боевиков): «Коррумпированность верхних слоёв власти, во-первых, делает их уязвимыми для прямого политического шантажа, а во-вторых, люди, которые знают, что у них рыльце в пушку, стремятся обеспечить свою безопасность и назначают на все ключевые позиции в государстве своих людей».

Против Корягиной было возбуждено уголовное дело по факту оскорбления чести и достоинства Президента СССР. Но через полгода дело закрыли, следствие не нашло в словах Татьяны Ивановны элемента клеветы.

«Ставропольское дело»

В. Болдин:

— Следственная бригада Прокуратуры СССР, возглавляемая «вошедшими в историю» Гдляном и Ивановым, имела неосторожность тронуть ставропольское прошлое генсека. Вот тогда-то и разразилась буря. Негодование Михаила Сергеевича было столь велико, что он тотчас поручил КГБ заняться этим делом и выяснить, кто заинтересован покопаться в прошлом, откуда исходят команды и не является ли это политическим заговором против архитектора перестройки. А началось всё с копии письма Н. Лобженидзе, работавшего, кажется, управляющим Кисловодским трестом ресторанов и столовых и осужденного за какие-то реальные или мнимые злоупотребления.

К этому письму прилагались и комментарии юриста, как выяснилось, проживавшего в подмосковном городе Химки. Около полугода назад, когда Горбачёву ещё мало что говорила деятельность Гдляна и Иванова, я докладывал о письме Н. Лобженидзе, полагая, что связанное со Ставропольем должно быть известно генсеку, тем более что автор утверждал о личном знакомстве с ним. Но генсек не проявил никакого интереса к письму и даже, как он сказал, не помнит, кто это такой. Тем не менее письмо я направил Генеральному прокурору СССР с просьбой внимательно разобраться с приведёнными фактами и принять меры. И вот теперь я вторично доложил о письме с комментариями, смысл которых сводился к тому, что против Горбачёва уже когда-то собирали компромат и занимаются этим вновь. Сообщение настолько взбесило генсека, что он тут же при мне позвонил В.А. Крючкову и поручил досконально разобраться в интригах против него.

— Докопайся, Володя, до сути. Очень тебя прошу, — говорил генсек председателю КГБ. — Каким-то сволочам надо вымазать меня в грязи.

Генсек поручил и мне переговорить с бывшим Генеральным прокурором СССР А.М. Рекунковым и узнать, кто давал команды заниматься Ставропольем. Я созвонился с Александром Михайловичем, который в ту пору был уже на пенсии, и дог