Книга: Не страшись урагана любви



Не страшись урагана любви
Не страшись урагана любви

Джеймс Джонс

Не страшись урагана любви

ПОСВЯЩЕНИЕ

Эта книга посвящается моей дочери Кейли. Причина, по которой ее отец раньше не пытался написать о великой любви, в том, что он ее не знал, пока не встретил ее мать.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Большое спасибо Клему Вуду и Карлтону Митчелу за серьезную помощь в описании моря.

Моей чудесной секретарше Кэтрин Вейссбергер за ее преданность этому замыслу и большую помощь по всех мирских делах.

И мсье Филиппу Диоле, которого я никогда не видел, но чье замечание о том, что «больше наших серьезных писателей должно заглянуть в этот новый подводный мир», дало мне, в первую очередь, толчок ко всему замыслу.

И, конечно, моей дорогой жене Глории, которая помогала, и ее вера помогла мне пройти через довольно трудные времена.

СПЕЦИАЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

Это вымышленный роман, и любое совпадение с реальными людьми, живущими или мертвыми, абсолютно случайно и совершенно не входило в намерения автора. Герои — придуманные люди; они полностью принадлежат автору, который создавал их постепенно и в течение долгого времени, с сильной болью и родительской заботой и любовью. На Ямайке нет города Ганадо-Бей. Нет острова Гранд-Бэнк. Нет группы островов Нельсона. Нет Гранд Отеля Краунт и, насколько я знаю, на обращенной к морю стороне косы Палисадоуз вообще нет отеля. Я, однако, думаю, что он там должен быть, и, может быть, я хочу вложить деньги вместе с некоторыми дальновидными согражданами, чтобы построить его там. Конечно, на Ямайке есть город Монтего-Бей, я с удовольствием прожил там год и храню теплые воспоминания как о проведенном времени, так и о многих друзьях. Но все остальное: герои, действия, случаи и внутренние размышления героев — только мои, я один за них отвечаю.


Море. Борт пакетбота «С.С.Антиллы»

26 июня 1966 г.

Редьярд Киплинг

Заунывная песня датчанок

Что же я за женщина, если ты покидаешь меня,

И огонь очага, и домашнюю землю,

Чтобы уйти со старой серой Создательницей вдов?

У нее нет дома уложить гостя —

Лишь одна ледяная купель, в которой вы все отдохнете,

Там, где светят бледные солнца и гнездятся заблудшие

айсберги.

И не белые сильные руки мои обнимут тебя,

А десятипалая сорная трава задержит тебя,

Там, на скалах, куда прикатит тебя прилив.

И все же, когда признаки лета становятся явью,

Когда ломается лед, и лопаются березовые почки,

Каждый год ты отворачиваешься от нас и заболеваешь —

Снова тоскуешь по яростным крикам и кровавой бойне.

Ты бежишь к плещущимся волнам

И глядишь на свой корабль в зимней гавани.

Ты забываешь наше веселье и застольные разговоры,

И коров в сарае, и лошадь в конюшне —

Ради того, чтоб смолить свой корабль и менять снасти.

Зачем ты уходишь туда, где клубятся штормовые тучи?

Звук лезвий — твоих весел, — падающих глухо, —

Вот и все, что нам остается на долгое время.

1

Ганадо-Бей на острове Ямайка в Карибском море. Горячим февральским днем два белых американца стояли у края старого, полуразрушенного гостиничного бассейна с морской водой. Один из них, среднего роста, из-за мускулистой фигуры выглядел малышом. На нем были малюсенькие плавки, и, хотя жаркое тропическое солнце нещадно палило кожу, он сильно дрожал. Едва он расслаблял челюсти, как зубы начинали стучать. Он пританцовывал, резко опускаясь на пятки, и не поднимал глаз на стоявшего перед ним мужчину. Звали его Рон Грант, и, если не считать, может, только Теннесси Уильямса, он был самым знаменитым драматургом своего поколения. А это поколение, благодаря ему и другому драматургу, многие считали лучшим со времен Юджина О'Нила.

Второй мужчина был настоящим гигантом. По меньшей мере, шесть футов и пять дюймов роста. Громадное тело, на котором выступал огромный живот, было покрыто дюймовым слоем мускулов. Поверх мышц, как толстое пальто водного млекопитающего, был дюймовый слой жира. Жир скрывал конфигурацию мускулов и соединял огромность корпуса в монолитное подобие маленькой горы. Свисавшие под животом свободные трусы были размером с палатку, их кричащий гавайский рисунок выцвел от солнца и воды и теперь был похож на пятна маскировочного халата. Под ними виднелись две корявые слезинки. Над необъятными грудью и животом возвышалась большая голова, над острым носом срастались пушистые брови, а под ними темнели глубоко посаженные глаза. Они хранили постоянное выражение недоброжелательного нетерпения, с которым он смотрел на танцующего перед ним небольшого мужчину. Гиганта звали Эл Бонхэм, и он был владельцем магазина подводного снаряжения и конторы по подъему грузов со дна в портовом городе Ямайки Ганадо-Бей.

Под этим взглядом драматург Рон Грант прекратил танец. Перед ними на пыльном бетонном крае бассейна с неряшливыми клочками травы в трещинах лежал мокрый акваланг, нагубник которого свисал к воде.

— Ну, думаю, вы почти готовы, — громыхнул Бонхэм. Он всегда громыхал, но, чтобы не пугать людей, все время пытался приглушить мощь своего голоса, соответствовавшего размерам тела.

— Вы имеете в виду — к морю? — спросил Грант.

Улыбка, как облако, быстро промелькнула над обширной равниной лица Бонхэма, обнажив плохие зубы, и исчезла где-то в волосах.

— Конечно, почему же нет?

— Ну, я… о'кей, если вы так говорите, — Грант обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, и сейчас он резко похлопывал себя по необычайно широкой спине. — Понимаете, — извиняющимся тоном продолжил он, — эта лихорадка не из-за нервов. У меня нет такой защиты, как у вас. Холод меня всегда одолевает. Я действительно замерз. — Как будто прозрачная пленка на мгновение затянула глаза Большого Эла Бонхэма, и Грант уже достаточно хорошо его знал, чтобы сообразить, что это не из-за намека на толстый слой жира. Нет, это был взгляд бизнесмена, почуявшего запах наживы. Он не позволит жертве уйти. Грант не раз видел этот взгляд.

— У нас есть рубашка из пористой резины. В магазине, у Али, моего помощника. Мой костюм вам не подойдет. Вы им дважды обмотаетесь и останется еще. А Али может продать свой… Или одолжить… — загадочно добавил он.

— О, я рад буду купить, — быстро сказал Грант. — Все равно он мне понадобится в Кингстоне.

— Если мы закажем новый, то это займет месяц, — флегматично прогромыхал Бонхэм. — Ну, давайте залезать в штаны, — сказал он и повернулся к бетонной скамье, из которой, как и из края бассейна, торчала железная арматура. Он взял грязные белые штаны и начал натягивать их прямо поверх выцветших мокрых трусов. Огромная, тоже выцветшая гавайская рубашка лежала рядом. Смущенно взглянув на него, Грант проделал то же самое.

Когда они проходили по ветхому, жалкому отелю, который более напоминал огромные меблированные комнаты, где явно не было клиентов, такой же жалкий негр за столом (трудно было сказать, владелец ли это или просто служащий) обменялся с Бонхэмом значительным взглядом. Крупный мужчина кивнул.

— Позаботься об этом позже, — коротко бросил он.

На улице он закинул акваланг в багажник сильно побитого американского «бьюика», пикапа военных времен, на котором он тихо приехал два часа тому назад. Они поехали обратно в город, по горам.

Под ними, с этой особенно крутой спирали дороги, где дома, виллы или отели не заслоняли вида, просматривался весь Ганадо-Бей, и сам залив расстилался перед ними. Военный корабль — плавучая база — пришел сегодня из Гуантанамо, и форма моряков выглядела созвездием ярко-белых точек на серо-коричневых бесцветных улочках, между облупленными, выцветшими, тоже почти бесцветными домами, выкрашенными в красный, желтый и пурпурный цвета.

— Конечно, я мог бы взять вас в один из этих шикарных отелей. Я и там работал. Но подумал, что вы предпочитаете одиночество, чтобы никто не смотрел и не узнавал вас, — громыхнул Бонхэм. — А для меня это дешевле.

Грант не ответил. «Отель» был просто развалиной. Накануне они ездили в местечко чуть-чуть только получше этого. Сегодняшний же, можно не сомневаться, был самым дешевым притоном, о котором еще можно сказать, что там есть бассейн. В самом деле, это почти точная декорация из пьес Уильямса. Гибискус и другие яркие цветы, названий которых Грант не знал, так разрослись, что скрывали потрескавшиеся стены и прогнившие шпалеры, Некошеная трава, каменистые тропинки, на которых можно сломать ногу. Два неподстриженных дерева. Он временами ждал, что из кустов выйдет Вивьен Ли в помятой юбке и выведет за руку Трумена Капоте. Ладно, какого дьявола? Пусть Бонхэм на нем немного подзаработает.

В первые два дня Бонхэм возил его в два самых шикарных отеля на берегу. Вчера они были в месте подешевле, а вот сегодня здесь. Каждый раз Бонхэм брал одинаковую плату, но администратору гостиницы платил меньше, значит, соответственно, ему оставалось больше.

Но все это неважно. Грант думал о том, что Бонхэм сказал, что он готов к погружению в море. Этого момента он долго ждал и старался приблизить его. Последняя пьеса закончена и с восторгом встречена его нью-йоркскими продюсерами, так что он заслужил отдых. Своеобразное сильное чувство при мысли о пьесе, о том, что она уже закончена, пронизало всего его теплом облегчения. Господи, знал ли он, что пройдет через все это? И отдаст ей все, что знал, и все, что ей было необходимо? Откуда можно знать, что снова сумеешь сделать это? Вы не знаете. А он знает. И это, возможно, его лучшая работа. Так что, он это заслужил. И хрен класть на бедные отели. И хрен класть на Искусство — на «Искусство» тоже и по тем же причинам, — думал он. При этой мысли в сознании возникла некая призрачная фигура, одетая в темную мантилью, с едва видным печальным лицом, которая со ступенек храма указывала перстом путь. Именно так он теперь всегда думал о ней. Он ведь занялся этим подводным плаванием, чтобы избавиться от нее. Сейчас это смешно.

— Я все-таки думаю, что вы делаете ошибку, отправляясь в Кингстон, — сказал Бонхэм. — Я и там нырял. Здесь есть все то, что и у них там. — Строго говоря, это было не совсем так, и Грант это знал. Но он знал и то, что Бонхэм не знает, что он это знает, и яреет при мысли о потере такого богатого клиента. Все это было очень грубым толчком, ударом в глаз, по сравнению с тем, о чем он только что думал.

Грант помедлил с ответом.

— Ну, с этим связана масса других вещей, Эл, — наконец-то сказал он. — Кроме ныряния.

— Вы имеете в виду вашу подругу? Наверху, на вилле? Вы хотите сбежать от нее? — Бонхэм сказал это очень мягко. Был даже отпечаток тайны. Запутанности. Казалось странным, что он должен был сказать это именно сейчас, почти в тот же момент, когда сам Грант думал об этом. Он как будто заглянул в его мысли.

— Она не моя подруга, она моя… э… приемная мать, — Рон Грант немедленно впал в старый защитный трафарет. — Но… э… ну да.

— О, виноват, извините, — вежливо громыхнул Бонхэм, но все равно продолжил: — Даже и в этом случае не скажу, что виню вас. Она, точно, странная.

Всегда так. Особенно среди мужчин, которые, как знал Грант, были настоящими мужчинами. Никто из них не любил его любовницу. «Любовницу»! Иисусе. Извиняющееся замешательство стало такой же его частью, как дыхание.

— Она может попробовать, — уступая, пробормотал он и улыбнулся гиганту. — Слушайте, когда, по-вашему, мы сможем выйти в море? Вы ведь считаете, что я готов?

— Едем прямо сейчас!

— Сейчас?

— Конечно, почему же нет? — Та же улыбка, похожая на предвещающее нечто дурное облако, промелькнула на лице Бонхэма. Кажется, она начиналась на тяжелом подбородке, проходила через рот с плохими зубами, нос, глаза, брови и лоб, искривляя и искажая по очереди каждую часть лица, и исчезала в тонких волосах. — Именно туда я вас и везу сейчас. — Последовала пауза, снова улыбка, на этот раз адресованная непосредственно Гранту. — Можно покончить с этим сегодня же, а можно ждать до завтрашнего утра и думать, телиться этим всю ночь. — Сверхъестественно, но он во второй раз заглянул прямо в мозг Гранта.

Через секунду Грант хмыкнул. Смешок не снял нервозности, но то, что он сумел все-таки хмыкнуть, доставило удовольствие.

— Да, но вы уверены, что я уже готов?

— Если б нет, я бы не вывозил вас. Мой бизнес не станет лучше, если я буду топить клиентов или не удовлетворять их.

Грант ощутил легкую дрожь, пробежавшую по лопаткам. Кроме того, он неожиданно заметил, что мошонка и головка «пипи» неожиданно зачесались от кристалликов соли в высыхающем бикини. Его рука украдкой скользнула вниз почесаться и залезла в мокрые брюки. Бонхэма, кажется, штаны не беспокоили. Из-за этого или чего-то другого Грант не ответил, и они ехали в тишине. Сейчас они были уже у подножья горы, медленно двигаясь по забитым пыльным улицам, и моряки со свежими, мальчишескими лицами с любопытством смотрели на них и на акваланг, лежавший позади. Трудно поверить, что когда-то и он сам выглядел так же в этой форме. Более пятнадцати, нет, более семнадцати лет тому назад.

В магазине узкогрудый тонкий восточно-индийский помощник Большого Эла Али, дергаясь и улыбаясь, согласился продать рубашку из пористой резины за сорок долларов. У Гранта было подозрение, даже больше, чем подозрение, что рубашка ему вовсе и не принадлежала. Она была Гранту тесной и неудобной, а зеленая коррозия мешала молнии застегнуться. Но Бонхэм как-то сумел.

— Прямо впору, — громыхнул он, и сделка совершилась. — Не волнуйтесь. Я повешу ее на петлю вместе со всем остальным. — Грант тупо кивнул. Все это делалось одновременно с тем, что Эл и Али загружали оборудование для ныряния и канистры с бензином в пикап, а Грант в каком-то неопределенном, нервном оцепенении наблюдал за ними.

Магазин Бонхэма располагался на одной из узких, плохо замощенных улочек между доком, самим заливом и городской пыльной грязной маленькой площадью, которую ямайцы, согласно английской традиции, называли Парадом. Дурно выстроенный из бетона и дешевой фанеры магазин находился посреди домов, выкрашенных ярко-оранжевой краской. У следующей двери местный зеленщик чистил капустные кочаны и бросал гнилые листья в глубокую уличную канаву. Почти весь магазин занимали два огромных больничных компрессора, которые Бонхэм привез из Штатов. На трех других сторонах висели баллоны для аквалангов и регуляторы. Катер был в полумиле отсюда, в доках. Иногда, как сказал Бонхэм, он оставлял его в Яхт-клубе, где он был кем-то вроде почетного члена и имел на это право, но в последнее время он редко бывал в клубе. Грант, смутно ощущая, что все идет слишком банально и обычно для такого значительного и чудесного случая, взгромоздился на сломанное, грязное переднее сиденье вместе с учителем и его помощником, и они медленно заскрипели на старом «бьюике» по крошечным выжженным улочкам к морю.

Можно было заметить, что это была длинная и трудная дорога. Но Грант сейчас не хотел в это вникать.

На маленьком катере — восемнадцать футов, настил над кабиной — помещалось только оборудование. Когда они взошли на борт и оказались посреди мертвых водорослей, кусков картона, старой апельсиновой кожуры и прочих обломков цивилизации, плававших у борта и стен дока, он сумел разглядеть на горе виллу, поместье, где его «любовница», ее муж и он сам жили в гостях. Он думал, не во дворе ли они сейчас. Но даже если и так, то они не узнают катер Бонхэма и не поймут, что Грант уплывает на нем.

— Мы знаем этот участок дна, как вы знаете задний двор своего дома, — как бы похлопал подбадривающе нервного клиента Бонхэм, выглядывая из открытого ветрового стекла кабины. Али отдал швартовы, и они двинулись в канал залива, мимо роскошных отелей справа по борту, резко контрастировавших с грязными торговыми доками и складами, вытянувшимися по берегу залива за кормой. Солнце лилось с небес, ярко отсвечивая на кокпите и сильно затемняя Бонхэма, стоявшего под маленькой крышей. Вода сверкала, как сталь. Воздух сразу заметно посвежел. — Вон там Яхт-клуб, — громыхнул Бонхэм, разворачивая катер.

— Куда мы идем? — спросил. Грант. Он знал Яхт-клуб, бывал там со своей «любовницей» и ее мужем. Они рассматривали там пару десятков маленьких парусных лодок и катеров, привязанных носом и кормой, и яркие пришвартованные буи между ними. Кто-то весело помахал им с веранды клуба. Помощник Бонхэма Али ответил. А Грант нет. Четыре дня тренировок с Бонхэмом сделали реальным ощущение опасности подводного плавания, и веселое помахивание — тот человек явно думал, что они отправляются на увеселительный морской пикник — неожиданно усилило гневную нервозность и вызвало чувство печального одиночества.

— Я везу вас на один из коралловых рифов, — сказал от штурвала Бонхэм.

— Какая там глубина?

— От десяти до шестидесяти футов: десять на вершине рифа, шестьдесят на песке. Будет в самый раз для первого погружения, и это лучший риф на этой стороне острова.



Это, должно быть, ложь.

— Есть там рыба?

— Черт, конечно!

— Акулы?

— Точно. Иногда. Если повезет.

Плавучая база ВМФ США, издали очень маленькая, как все военные корабли, начала вырисовываться перед ними в глубоком главном канале, постепенно вырастая до огромных размеров, заполняя все небо и угрожая обвалиться на них. Бонхэм слегка повернул катер, чтобы пройти рядом с бортом, и повысил обороты двигателя. Они вышли в открытый залив. Бонхэм неожиданно весело засвистел, все в порядке, будто уже одно пребывание на воде и курс к рифу, где они будут нырять, делали его другим, гораздо более счастливым человеком.

С другой стороны, Грант обнаружил, что невозможно точно передать словами свои ощущения, которые были продиктованы в основном, — если уж пытаться выразить их одним словом, без нюансов, — трусостью. Он не хотел нырять. Он отдал бы все, что у него было, лишь бы остановиться. Он готовился и планировал, мечтал об этом — и очень долгое время. Сейчас же он сообразил, что если бы двигатель заглох, он не был бы разочарован. Он надеялся на поломку. Он был бы крайне счастлив подождать хотя бы до завтра. Или дольше, если потребуется серьезный ремонт. Это все трусость. Это даже малодушие. Но он был слишком гордым, чтобы признаться в этом, высказаться вслух.

— Я немного удивился, что вы так быстро меня вывозите, — сказал он наконец. — Особенно после, ну… после вчерашнего.

Кровожадная улыбка скользнула по огромному лицу Бонхэма.

— О, это случается с каждым. По крайней мере, хоть один раз. Обычно больше. — Снова он, как бы сверхъестественно, заглянул Гранту в мозг, затем неожиданно выхватил из-под штурвала полупустую бутылку джина «Бифитер» (одну из двух, купленных вчера Грантом), глянул на нее и передал Гранту. — Хотите хлебнуть? Нет, вы вчера хорошо управились.

Грант взял бутылку. Это сверхъестественное понимание, вне сомнений, шло от частого контакта с людьми, реагировавшими так же, как он. Но Гранту была ненавистна мысль о похожести на других. Вчера состоялось некое подобие выпускного экзамена, и он серьезно вляпался. В результате он всосал полные легкие воды вместо воздуха из баллонов и, задыхаясь от паники, все бросил и слепо поплыл наверх, беспомощно забарахтавшись на поверхности. Пока он отчаянно цеплялся за край бассейна, кашляя и глотая в ужасе воздух сдавленным горлом, Бонхэм стоял прямо над ним, расставив ноги в грязных, выцветших трусах. Он закинул голову назад и ревел от смеха — реакция, которую Грант, когда смог дышать и даже ухмыляться, счел пусть и мужской, но крайне бесчувственной. У Гранта всегда был ужасный страх перед удушьем, неспособностью дышать. Когда он взглянул наверх, то увидел лишь два огромных дуба, исчезавших в зеве трусов, внутри которых он рассмотрел поношенный, ворсистый, не подогнанный по размеру край старых плавок, открывавший полумесяцы волосатых яичек. Все это показалось ему неприятным и неловким.

Упражнение, которое он выполнял, было не новым. В тот же день он дважды успешно его сделал. Оно заключалось в следующем: ныряешь на дно бассейна со всем снаряжением, затем последовательно снимаешь ласты, пояс, маску, акваланг и всплываешь. Это первая часть. Вторая (после нескольких глубоких вздохов): снова ныряешь, почти ослепнув из-за отсутствия маски, находишь акваланг, продуваешь воду и потом, уже обретя возможность дышать из акваланга, надеваешь все и всплываешь. Так вот, если это было сравнительно легко с новой трубкой, где есть клапаны, не пускающие воду в трубку нагубника, то другое дело, когда пользуешься старой моделью. А Бонхэм упорно настаивал на этом со всеми своими учениками. И здесь для прочистки акваланга его нужно держать так, чтобы трубка вдоха была направлена вверх, а выдоха — вниз. И вы должны выдохнуть драгоценный воздух, чтобы выдуть воду. В этот сложный момент Грант, засуетившись, взял эту проклятую штуку неправильно, трубкой выдоха вверх, и вместо немедленного потока воздуха из акваланга всосал в пустые легкие воду.

Стоя на кокпите с бутылкой джина в руке и вглядываясь в знакомую этикетку со стражем лондонского Тауэра, Грант смог снова ощутить поток воды в горле, наступление спазма, слепой рывок наверх и затем долгое барахтанье до края бассейна, попытку вдохнуть хоть глоточек воздуха во вздымающиеся легкие, судороги которых еще плотнее сжимали горло. Отвинтив пробку, он глотнул крепкого джина и ждал толчка в желудке и растекающегося ощущения тепла и покоя. Вчера, когда он все-таки дождался возвращения дыхания, он настоял на немедленном повторении упражнения, поскольку помнил принцип прыжков в воду с трамплина: если ты ударился о воду, не жди, сразу же возвращайся на вышку, пока спина или живот еще болят, и прыгай, чтобы время и воображение не испугали тебя еще больше. Бонхэм был явно рад этому, и во второй раз Грант все сделал блестяще, но это не освободило сознание от ужаса перед удушьем.

Позднее Бонхэм, конечно, сказал, что все произошло из-за спешки, что если бы он сначала лишь слегка пососал бы трубку, то всплыл бы с чистыми легкими, времени у него было предостаточно. Но Гранту каждый раз требовалась вся его воля, чтобы выдохнуть под водой в трубку. Как же он мог еще больше напрягаться? Время, сказал Бонхэм, и практика. И паника, паника — самая большая опасность, враг, единственная опасность подводного плавания.

К счастью, подумал Грант, прошлым вечером он не рассказал своей любовнице и ее мужу о маленьком инциденте. А сейчас они выходят в море. Впрочем, там даже не знают, что они выходят. Украдкой он снова глянул вверх, на виллу, где они были, ее еще было видно отсюда. И снова одетая в черную мантилью, с наполовину скрытым лицом фигура, стоящая с перстом указующим, проплыла перед его внутренним взором. Временами он ненавидел ее до мозга костей. Вежливо обтерев горлышко бутылки ладонью — вечный жест всех пьющих из бутылки, — он, благодарный за тепло, вернул джин Бонхэму.

— Слушайте, — довольно резко громыхнул Бонхэм. — Там вам не придется снимать акваланг. Только маску, как я и учил. Мы поплаваем и посмотрим. У меня есть камера, ее надо попробовать. Так что я вас пофотографирую. — Это был чистый подкуп. И это немного рассердило Гранта. Ему не нужны взятки, чтобы нырнуть. Бонхэм сам хорошо отхлебнул, затем, поколебавшись, как будто не был уверен, что это следует делать при Гранте, вытер горлышко и протянул бутылку Али, который, дергаясь и ухмыляясь, глотнул, вытер горлышко и завинтил пробку.

Грант не упустил смысла колебания, но ничего не сказал — ни об этом, ни о довольно резком замечании Бонхэма. Он сейчас, после взгляда на виллу, больше был озабочен и заинтересован собой. Зачем он это делает? Чего хочет? Найти реальность? Исследовать и вновь открыть реальность, которую он за последние две пьесы и шесть или восемь лет жизни начал терять и в жизни, и в работе? Да. Да, реальность. Потому что вне своей работы он был ничто. Ничто. А работа была жизненностью, жизненностью и энергией и — мужественностью. Так что вперед. Да, реальность, но также и исследование и новое открытие своей Мужественности. Его Мужественности с большой буквы, которую он теряет вместе с реальностью и работой. Да, все так. А также, чтобы избавиться, хоть ненадолго, от благовоспитанности стареющей любовницы, черной фигуры на церковных ступенях, которую он когда-то любил, а сейчас странным образом и любит, и не любит, одинаково и одновременно, и которую он, по крайней мере, отчасти, считал виновной в вызывающей страдание потере реальности и Мужественности. Может быть, он считал ее, даже наверное считал ее полностью виновной в этой потере. Но в конце концов он вообще убежал от нее, потому что она навязалась ехать с ним вместе. На самом деле именно она нашла ему Эла Бонхэма! Она выехала первой, пока он был в Нью-Йорке, огляделась здесь и нашла ему преподавателя, которого сочла достойным.

А тем временем, во время «деловой» поездки в Нью-Йорк со своей последней, новехонькой пьесой, случилось и еще кое-что.

Грант встретил девушку.

Большой Эл неожиданно и резко повернул штурвал вправо, и маленькое судно круто легло на правый борт. Они были уже в открытом заливе. Прямо впереди, в миле отсюда, была взлетная полоса, одна из трех, имеющихся на острове, почти соприкасающаяся с черной лентой дороги, идущей вдоль побережья.

— Как раз в конце полосы этот риф, — сказал Бонхэм. — Полмили. У меня две или три заметных точки, чтоб точно знать. — Так же яростно, как он сделал поворот, который Грант счел излишне энергичным, он неожиданно сбросил обороты двигателя, и Грант вцепился в планшир, чтобы не упасть вперед, как это случилось с Али. Три-четыре минуты Бонхэм слонялся взад и вперед по катеру, вглядываясь за борт. — Вот она, — сказал он. — Моя особая точка.

Грант тоже глянул за борт. Под ним в зелено-голубой воде развевались и трепетали желтые и коричневые лоскутья. Прямо рядом с ними и, как если бы он стоял у самого края вертикальной высокой скалы, он мог видеть, когда море успокаивалось, чистый песок глубоко внизу, выглядевший под водой темно-зеленым. Солнце жгло спину, и Грант похолодел при мысли о погружении в воду, налитую не в ванну, не в бассейн, а в воду, где температуру не отрегулируешь.

— Давайте одевайтесь, — громыхнул за спиной Бонхэм и начал легко таскать баллоны и снаряжение, как будто они были невесомыми.

Грант еще раз заметил, что Бонхэм избегает обычных грамматических ошибок, когда инструктирует перед спуском. Сейчас он давал наставления, а Грант и Али слушали с готовностью неофитов. Сначала ласты, потом смочить резину на маске, надеть на лоб, затем резиновая рубашка, балластный пояс, подогнанный Бонхэмом точно по весу, наконец, баллоны через плечо и прикрепить плечевые ремни к паховому ремню, пристегнутому к балластному поясу. Грант сел (он подумал: как на электрический стул) и дал себя одеть, Сейчас шли наставления о том, как продуть уши и уравнять давление, когда они с Бонхэмом погрузятся, и о том, что на дне, у якоря, он должен снять маску и промыть. Грант должен был идти первым, проплыть до якорной цепи на глубину десять-двенадцать футов и ждать там Бонхэма. И вот наконец маска надета на глаза и нос, нагубник во рту, и он падает спиной вниз, на баллоны, лица и катер исчезают из вида, их заменяет ярко-голубое небо. Что он здесь делает? Потом над ним, ослепив, сомкнулась вода. Все еще придерживая маску обеими руками, как учили, чтобы ее не сорвало водой, Грант быстро перевернулся, но все равно ничего не увидел. Сейчас он лежал на поверхности. Масса воздушных пузырьков, образованных при падении, поднималась вокруг него, ослепляя его больше, чем проливной дождь на воздухе. Он с опасением прождал целую вечность, а на самом деле — несколько секунд. Затем чудесным образом все прояснилось, пузырьки исчезли, и он мог видеть. Видеть так же хорошо, как на земле. Может быть, даже лучше. Из-за врожденной близорукости все казалось ближе. Так и должно быть. Закон Снелла. О, он изучал книги, годами изучал. Но это другое. Под ним желтые и коричневые клочья были теперь ясно различимыми полями желтых и коричневых кораллов, но среди них, незаметные с катера, были клочки почти всех цветов и всех мыслимых цветовых сочетаний. Дух захватывало. И, насколько он мог судить, ничего опасного не было заметно.

Осторожно, как бы ощупью, Грант впервые позволил себе слегка выдохнуть и чуть-чуть вдохнуть. Господи, идет! Он ощутил волнение поверхности моря, перекатывание волн по спине, хлопанье воды по баллонам. Напрягшись, он нырнул туда, где, как говорил Бонхэм, не; волнения, и медленно поплыл вдоль большой тени катера к наклонной якорной цепи. В странной тишине он слышал необычные хлопки и скрипы. При каждом вдохе регулятор позади шеи мрачно пел и гудел, а при каждом выдохе он слышал шум пузырьков, вырывающихся из него. Все проблемы, все планы, все заботы, «любовница», ее муж, новая девушка, новая пьеса, иногда и самосознание, казалось, вымывались из мозга интенсивностью нового ощущения и новым миром, раскрывающимся перед ним.

У якорной цепи, когда он сумел неловко ее захватить, он потянулся вглубь, перебирая руками, пока не ощутил настоящей боли в ушах и тогда остановился. Как и учил Бонхэм, он вставил большой и указательный палец в отверстия на дне маски, зажал нос и подул. Одно ухо открылось сразу, громко пискнув при этом, но он вынужден был предпринять три попытки, пока не открылось полностью второе ухо. Тогда он потянулся чуть глубже, ощущая, как повышается давление, и снова остановился. Захватив цепь ногами, он вгляделся в наручные подводные часы, проданные ему Бонхэмом, и установил наружный диск нулевой точкой над минутной стрелкой. Затем он вгляделся в огромный красивый глубиномер, который ему продал тот же Бонхэм, и увидел, что он на глубине восемнадцати футов. На правой руке, на большом автоматическом показателе давления, тоже проданном Бонхэмом, все еще был ноль. Измеряющая азот игла даже не сдвинулась. Так он и висел, перебирая ногами, схватив цепь рукой и оглядываясь. Если бы его сейчас увидели Марти Гейбл и Герман Левин! Нервозность ушла, и он ощущал осторожный восторг.

От правого и левого коралловых холмов сорока и пятидесяти футов высотой расходились горы поменьше, исчезая в сине-зеленой мгле. Прямо под ним, у подножия, чистое белое море девственного песка мягко лилось в сторону глубокой воды. Между коралловыми холмами он видел проливы-глетчеры, реки из песка, которые вытекали в обширные песчаные поля. В этих проливах множество ярко окрашенных рыб тыкались носами в отверстия в кораллах и плавно перестраивались. Благодаря грудным плавникам они походили на маленькие лодки с веслами. Никто из них не волновался из-за соседства других рыбешек, и Грант еще больше расслабился.

Потом в углу маски, которая, как шоры у лошади, ограничивала поле зрения, мелькнуло что-то серебристое. Повернув голову, он сквозь стекло увидел барракуду, которая казалась не менее четырех футов длиной. Она была примерно в двадцати футах от него. Рыба медленно исчезла из поля зрения, и Гранту пришлось снова развернуться. Так продолжалось до тех пор, пока Грант не сообразил, что барракуда кружит вокруг него. Глядя на него одним большим глазом, она регулярно открывала и закрывала огромный рот, обнажая кинжальные зубы, как будто разминала челюсти, готовясь укусить Гранта. Так она дышала, он это знал, конечно, но все равно утешало это мало. Грант читал, что в подобных случаях вы должны поплыть прямо на нее, будто вы сами хотите напасть на нее, тогда рыба развернется и умчится, но он не ощущал в себе желания испробовать этот способ. Да он и не должен был покидать якорную цепь. С другой стороны, он чувствовал, что не может вот так вот просто наблюдать, отдавая рыбе инициативу. Пока он решал, делать ли что-нибудь, а если делать, то что, в поле зрения вплыла другая фигура, еще более усложнившая положение, пока Грант не сообразил, кто это.

Это был Бонхэм. Он выглядел каким-то пришельцем из другого мира, кем он в некотором роде и был, и под наклоном плыл за барракудой, лениво перебирая ластами. В левой руке он тянул ящик с камерой, в вытянутой вперед правой руке было четырехфунтовое подводное ружье. В зелено-голубой воде он был невесомым и красивым. Грант все бы отдал, чтобы походить на него. Когда он приблизился, то перестал бить ногами, странно сгорбил плечи, как бы желая потяжелеть, и начал опускаться. Как раз в этот момент, когда Грант увидел, как его вытянутая вперед рука напряглась, чтобы нажать на спусковой крючок, барракуда сильно махнула хвостом и просто исчезла. Она не ушла, не уплыла, ее просто не стало ни здесь, ни где-либо в пределах видимости, так что и не поверишь, если сам не видел. Бонхэм поискал ее, пожал плечами и подплыл к цепи.

Под водой Бонхэм был очень внимателен. Он заботливо осмотрел Гранта, развернул его и изучил акваланг, потом, яростно перебирая руками, поплыл по цепи вниз, ко дну. Грант пошел за ним, нервозность вернулась. Дважды он вынужден был останавливаться, чтобы продуть уши, и неожиданно сообразил, что Бонхэм вообще этого не делал. На дне он, как какой-то огромный спокойный Будда с большим животом, уселся на песке, скрестив ноги и держась за верхнюю часть маски. Он показал Гранту, чтобы тот сделал то же самое, и встал.

Грант делал это в разных бассейнах. Но здесь, где глубиномер показывал пятьдесят девять футов, было страшнее. Из-за воды над ним. Став на колени, он собрал все силы, чтобы заставить себя снять маску. Когда он это сделал, то тут же ослеп. Соленая вода обожгла глаза и ноздри. Он почувствовал, что задыхается. Бонхэм казался ему огромным пятном. Он заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и мигнуть. Затем он надел маску и прочистил ее. Не такой умелый, как Бонхэм, он вынужден был подуть несколько раз, пока выдавил воду. Но когда он глянул на Бонхэма, то большой человек, счастливо кивая, поднял большой и указательный пальцы в старом приветствии: «о'кей». Затем он пригласил Гранта двигаться и поплыл в шести-восьми футах от песка. Грант двинулся за ним, глаза у него все еще пекло. Он был до смешного доволен. В этот момент он ясно ощущал себя сыном колоссального отца-покровителя Бонхэма. Это не раздражало. Напротив, успокаивало.



Бонхэм продолжал показывать разные кораллы. Все они были очень красивыми, и на них было интересно смотреть, хотя и с некоторым отвращением, как на болото, — но все равно смотреть на них можно было очень долго и без всякой скуки. Хорошо это зная, Бонхэм, показав множество из них (включая и два ядовитых; здесь он отдернул руку, будто его ужалило), точно выбрал момент, когда беспокойство Гранта настолько возросло, что нужно было показывать нечто новое. В конце кораллового холма, который они осматривали, он подплыл к Гранту и показал, чтобы тот двигался за ним. Он вел прямо вниз по крутому склону, к песчаному дну (здесь глубиномер, проданный Бонхэмом, показал шестьдесят три фута), и там указал на две большие пещеры. И вправду, Бонхэм досконально знал этот район. Ясно было и то, что он проводит осмотр и раскрывает свои сокровища одно за другим с драматизмом опытного антрепренера.

Пещеры и возбуждали, и пугали Гранта. Левая вела обратно, под коралловую гору, через которую они только что переплыли, через этот путь, ведущий назад, прямо к вершине холма, проникал луч света до самого дна, освещая зеленым светом какие-то странные кораллы, растущие на песке. Вход в пещеру был огромным, но не похож на звериную пасть. Скорее — козырек, свисающий вдоль почти всей стороны холма. Грант осторожно держался подальше от него. Бонхэм, напротив, уже заплыл внутрь. Повернув голову, он показал Гранту, чтобы тот следовал за ним. Вцепившись зубами в резиновый наконечник и зажав губами весь нагубник, Грант слегка опустился и вошел. Несмотря на испуг, он оценил великолепие пещеры. Потолок был всего в пятнадцати-двадцати футах от песчаного иола, значительно ниже, чем казалось снаружи. Сквозь несколько больших тоннелей был виден свет, и их было безопасно осматривать. Но Бонхэм уже выплывал и звал за собой.

Другая пещера, через пролив, была не шире трещины, она поднималась перпендикулярно по скале мертвого кораллового рифа примерно на тридцать футов, и именно сюда вел его Бонхэм.

Показав, чтобы Грант шел за ним, большой человек проплыл вверх по трещине, до места, которое казалось чуть пошире, проскользнул в него и исчез. Когда Грант двинулся за ним, то обнаружил, что должен развернуться боком, чтобы войти. Когда он повернулся, баллон тревожно чиркнул по скале. Он вспомнил о прочитанных историях, в которых парни перерезали дыхательные трубки об острые кораллы и чудом всплывали благодаря опыту и хладнокровию. Не видя шланг вдоха, Грант старался держаться как можно ближе к центру ущелья и двигался дальше, держа руки на скользких, неприятно липких живых кораллах. Но когда он зашел уже достаточно далеко и больше не мог сгибать колени и двигать ластами, его охватила слабость, паническое удушье, чувство неспособности дышать, которое порождает паника и которое было ему уже знакомо. Остановившись, он заставил себя делать глубокие вдохи, но это не помогло. Неожиданно ему инстинктивно захотелось все бросить и слепо бежать на поверхность, пусть и закрытую коралловой скалой, куда угодно, лишь бы к воздуху. Вместо этого он вытянул руки и полез дальше, пытаясь двигаться медленно и плавно, и теперь ему было наплевать, порежут его кораллы или нет.

На самом деле он был всего в нескольких дюймах от свободы. Еще одно движение рук вытащило голову и корпус почти до талии в открытое пространство. Мощное движение — и он свободен, очутившись в сорока футах от дна. Бонхэм, как сейчас понял Грант, все время был рядом, чуть впереди, и наблюдал за ним. Бонхэм наклонил голову и, как аэроплан, вошел в крутое пике ко дну, спокойно и медленно помахивая ластами; руки с камерой и ружьем спокойно вытянулись вдоль тела. На какое-то мгновение Грант всерьез рассердился на него за такой случай при первом же погружении. Все еще глубоко дыша, но уже медленнее, раз сердце и адреналиновые железы успокаивались, Грант в каком-то тупом оцепенении видел, как Бонхэм становится все меньше, меньше и меньше. В нескольких футах ото дна большой человек поплыл параллельно огромному грибу-поганке из кораллов, поднял голову вверх, медленно опустился и сел, скрестив ноги. Он запрокинул голову назад и был похож на какую-то огромную одноглазую гуманоидную лягушку — пришельца из Альфа Центавра или откуда-нибудь еще. Глядя вверх, он показал Гранту, чтобы тот опускался. Все еще глубоко дыша из-за пережитого в узком входе страха, Грант с содроганием сообразил, и это выбило его из оцепенения, что он висит в воздухе, вытянувшись на высоте сорока футов, неподалеку от другого человека, который расслабился и закинул руки за голову, как в постели. Ведь это и в самом деле мог бы быть воздух. Похоже на воздух. Зеленоватая вода была здесь кристально чистой, и Бонхэм, усаживаясь на поганку, не поднял облаков песка, как это было бы снаружи.

Впервые Грант с подлинным физическим восторгом ощутил, насколько восхитительно быть совершенно невесомым, подобно большой парящей в вышине птице. Он мог поплыть наверх, мог поплыть вниз, он мог оставаться на месте. От странного духовного возбуждения страх исчез полностью. Развеселившись при воспоминании о недавней панике, он глянул в узкую входную щель, затем нырнул, делая точно такие же (только медленнее) движения, которые делал при прыжке с трамплина в полтора оборота, и плавным штопором пошел вниз. Со спокойным удовольствием он плыл по вертикали вниз, руки вытянулись вдоль тела ладонями вверх, ласты двигались медленно и лениво, как у Бонхэма. Он продул уши только однажды и теперь плыл уже без остановки. Бонхэм под ним продолжал расти в размерах. Затем, повторив его маневр, он перевернулся на спину, выдохнул, опустился и тоже сел на гигантскую поганку, толкнув коленями подбородок. Не имея возможности говорить или хотя бы улыбаться, он дико жестикулировал и мигал, чтобы показать свой восторг. Большой человек энергично кивнул, а затем, мягко прикоснувшись к нему, показал наверх, махнув рукой перед собой, как бы снимая занавес с картины. Впервые после входа в пещеру Грант глянул наверх.

То, что он увидел, едва вновь не сбило дыхания, которое едва удалось восстановить. Он был в необъятной пещере по меньшей мере в шестьдесят футов высотой. Ясно было, что дно здесь примерно на десять футов ниже уровня песка в наружном проливе. С места, где он сидел, другой край пещеры терялся в туманной мгле. Сквозь дюжину дыр в тусклом потолке врывались под разными углами зеленоватые солнечные лучи и упирались в песчаное дно или в скалистые стены. Каждый луч, отражаясь от дна или стен, высвечивал странные, диковинные коралловые скульптуры. Дух не просто захватывало, это было похоже на оцепенение в каком-то чужеземном соборе на другой планете, где жители иного мира с их непостижимой архитектурой и немыслимой скульптурой веками строили и украшали этот храм, посвященный неведомому богу.

Грант неожиданно снова испугался, но на этот раз не физически, а духовно. На мгновение он забыл, что находится под водой. Там, на скале, разве это не четырехглавый Великий Святой, которому они поклонялись? А этот семидесятиглазый монстр, огромная голова почти без тела, лежащий на песчаном дне, это разве не Само Великое Бытие?

И как всегда, когда он еще мальчиком бывал один в пустой церкви или когда уже взрослым оказывался один в великих соборах Европы, Грант ощутил начало эрекции в сумрачной тишине. Уединение? Покой? Или сумрак высокого потолка? Или, может быть, близость Бога? Близость Непознанного? Он, смутившись, слегка отодвинулся, испугавшись, что Бонхэм заметит происходящее под плотным маленьким бикини, и чувство начало спадать. В любом случае одно он понял определенно. Когда-нибудь он приедет сюда один, обязательно приедет и обязательно один, даже если придется арендовать гребную шлюпку и акваланг у конкурента Бонхэма, нырнет, снимет эти проклятые плавки, оплывет абсолютно голым и с эрекцией всю пещеру, затем сядет на эту поганку, яростно помастурбирует и посмотрит, как молочное семя будет вертеться и извиваться в зеленой воде, которая сама извивается вокруг тела при малейшем движении.

Может быть, он наймет местного жителя, не имеющего отношения к подводному плаванию. Полная секретность, тайна, мысль о местном жителе наверху и о себе, о том, как он внизу мастурбирует, создавали щекочущее возбуждение. Но не слишком ли это хвастливый план для начинающего ныряльщика: конвульсировать под водой? Ну, там видно будет. Мысль о мастурбации заставила подумать о новой девушке из Нью-Йорка. Она, как выяснилось, любила его.

Бонхэм снова мягко прикоснулся к его плечу, и Грант ощутил чувство вины. Оглянувшись, он увидел, что тот показывает одной рукой вверх, а другой подзывает к себе. Когда Грант, пожав плечами и разведя руками, спросил: «Почему?» — Большой Эл показал на часы. Грант глянул на свои и увидел, что они уже тридцать две минуты под водой. Он удивился. И это напомнило ему о другом. Во время последних вдохов Гранту показалось, что дышать с каждым разом становится чуть труднее, но разница была столь мала, что он решил, что это ему кажется. Он попробовал еще раз и обнаружил, что втягивать воздух стало намного труднее. К нему неожиданно вернулась нервозность неофита. Но ведь никто не трогал резервного клапана?! Схватив нагубник одной рукой, а другой показав на баллон, Грант напряг грудь, как бы задыхаясь. Бонхэм кивнул. Но потом он помахал руками, показывая: «Все в порядке, не беспокойтесь». Показав, чтобы Грант следовал за ним, не включая резерв, он, как птица, взлетел одним прыжком с поганки.

Но больше он походил на крылоногого Меркурия, чем на птицу, подумал Грант. Он уже больше не нервничал. По крайней мере, под водой он сейчас полностью доверял Бонхэму. Секундный гнев из-за узкого входа был уже забыт.

Над головой Большой Эл плыл по длинной диагонали через зеленый собор, Он не повернул направо, к расщелине. Грант верно заключил, что есть другой вход — и это ему понравилось, ибо возвращаться в щель как-то не хотелось. Когда он поднялся по длинной диагонали, воздух в баллоне расширился, раз давление уменьшилось, и дышать стало легче. Он понял, почему Бонхэм показал, что волноваться не надо. Резерв им бы понадобился, вспомнил он прочитанные книги, только если бы снова нужно было погружаться; Грант вспомнил о необходимости дышать чаще по мере подъема, чтобы избежать закупорки сосудов воздухом, а когда он глянул на автоматический счетчик давления, проданный Бонхэмом, тот показывал, что о декомпрессии думать не надо. Итак, они уходили. А скорее — возвращались.

В десяти ярдах от Него Бонхэм пересек косые лучи солнца, ярко вспыхивая в лучах и почти исчезая в промежутках. Грант не удержался, остановился и оглянулся. Он ощущал любопытное печальное спокойствие, потому что он вынужден был уходить. Но когда он глянул, то увидел, что находится уже в сорока-пятидесяти футах от дна, и поганку уже не было видно. По секундному щекочущему возбуждению в паху он еще лучше осознал, что, очевидно, он все же вернется сюда, опустится во мглу и, сидя на поганке и глядя вверх, будет мастурбировать. Играть с собой, перевел он мысль на жаргон родителей. И поплыл дальше.

Бонхэм впереди повернул в арочный тоннель почти что на потолке пещеры и ждал его. В конце тоннеля виднелся свет, и это вместе с широким пространством дало возможность легко поплыть вперед, сквозь тоннель, обратно к миру.

Но плавание еще не закончилось. Эмоционально, возможно, и да, но они должны были еще вернуться на катер. Бонхэм и не подумал всплывать, он огляделся (он и в самом деле знал район, как задний двор своего дома) и поплыл над скалой, из которой они только что выплыли и которая менее чем на десять футов подходила к поверхности. Грант не видел ни катера, ни якорной цепи, но Бонхэм, ясно, плыл к ним. Под ними расстилались лохматые, запутанные, захламленные коричневые постели из кораллов и водорослей. Но сейчас, после пещеры, их вид утомлял. Трудно поверить, что они были внутри этой горы и что вход чертовски близок. Печаль прощания сейчас, при солнечном свете и над яркими кораллами в открытой воде, постепенно перерождалась в бешеный подъем чувств. Поверхность была всего в нескольких футах от него, и он, как в серебряном неспокойном зеркале, видел невероятно искаженных себя и Бонхэма, отражающихся от внутренней стороны поверхности моря. Без включения резерва, воздуха, который было все труднее всасывать, хватило как раз до борта катера. У катера он пережил неприятный момент, когда, пытаясь освободиться от ремней и отдать баллоны Али, он глотнул воды и едва не захлебнулся, но вскоре он был уже на борту, вдали от акул, барракуд, узлов, закупорки сосудов, порванных барабанных перепонок и повреждений акваланга. Какого черта Бонхэм раньше так старался показать, насколько это тяжело?! Возбуждение все нарастало. Позади него Бонхэм легко и плавно снял акваланг, положил его в сторону на маленькую лесенку и, не обтираясь, запустил мотор. Али побежал к носу выбирать якорь. Пока Грант сумел освободиться от подводной рубашки Али, проданной ему Бонхэмом, ныряльщик и его помощник уже направили катер полным ходом к берегу. Они были похожи на людей, возвращающихся домой из конторы: Бонхэм у штурвала, Али разбирает акваланги. Солнце на западе все еще было в нескольких ярдах от большой горы, выступающей в море.

Возбуждение сохранялось на всем обратном пути и на берегу. Оно сохранялось и в Яхт-клубе, и в старом грязном пикапе Бонхэма, когда они завозили Али в магазин. Оно продолжалось до половины третьего ночи, когда он полупьяным шел к вилле, где жила его «любовница» с мужем, и шел в постель. Потом оно полностью исчезло, когда он обнаружил, что «любовница» не спит.

На катере его трясло, зубы стучали, когда он вытирался полотенцем, которое предусмотрительно дал ему Бонхэм. Это не был несвоевременный «нижний» холод, как называл его Бонхэм. Он замерзал здесь, на воздухе, под свежим ветром. Когда он пошел к планширу кокпита пописать, пенис у него — такой заметный от полуэрекции там, внизу, — так съежился от холода, что пришлось поискать его среди волос и вытянуть рукой. Возвращаясь от планшира, он увидел, что Бонхэм одной рукой протягивал ему бутылку джина, а тыльной стороной другой вытирал рот, зажав верх штурвала локтевым сгибом. Когда он убрал руку, рот широко скалился, обнажая плохие зубы.

— Ну, как, вам понравилось, а? — громыхнул он. — Ладно, это еще только начало.

Радуясь за него, он разделял подъем Гранта, хотя сам явно не испытывал возбуждения. В отличие от Гранта, на нем не было подводной рубашки, и он не вытирался полотенцем, высыхая под ветром и не замерзая при этом. Вода струилась по лицу Бонхэма. Грант заметил, что он окунул голову в воду перед тем, как залезть на борт, и море лучше всякого гребешка хорошо разгладило волосы, так что по сравнению с растрепанной головой Гранта он выглядел настоящим франтом. Он не переставал ухмыляться, когда забрал бутылку, как будто он и в самом деле разделял энтузиазм Гранта, и Грант неожиданно ощутил (с благодарностью неизвестно кому и за что), что между ними это погружение установило новую связь. Ее почти никто, например, Али, не ныряльщик, или любовница Гранта, или ее муж, не могли понять, поскольку сами они не были под водой. А может быть, все они не могли понять, если только сами не побывали с Бонхэмом в пещере-соборе.

— Вот. Еще глоток, — ухмыльнулся Бонхэм, снова протягивая бутылку после второго глотка. — Согрейтесь.

Это была одна из многих подобных секунд, которые они переживут до конца вечера. Гранта распирало от технических вопросов, и он задавал их один за другим. Например, когда Бонхэм снял у катера акваланг, он вместо того, чтобы зацепиться за лесенку и держать голову над водой, как сделал Грант, нырнул на десять-двенадцать футов и стянул акваланг через голову, как свитер, не выпуская нагубник изо рта, а затем вынырнул к катеру. Почему он так сделал? Этому ловкому трюку учил его кто-нибудь? Много ли воздуха оставалось у Бонхэма? Ведь Грант израсходовал весь, пока доплыл до катера, кроме резерва, конечно.

Да, ответил Бонхэм, воздух у него оставался, поскольку Грант свой не экономил. «Помните, когда вы проходили через расщелину в большую пещеру? Вы израсходовали много лишнего воздуха, потому что слегка запаниковали. И, может, еще пару раз. Как все новички». Но это пустяки, вскоре Грант научится беречь воздух, расслабляясь и не вдыхая, а пока это не нужно по-настоящему.

Что касается раздевания через голову под водой, просто так легче. Нет, его никто не учил. Он придумал сам. Но, может, и другие так делают. Просто так легче.

— А в этом деле все, что легче, все, что требует меньше усилий и расхода энергии, — всегда наилучший путь. Просто, экономя энергию, экономишь воздух.

— Ну, а как насчет протаскивания меня через такое узкое место? Разве это маневр для новичков? Типа меня? В самое первое погружение?

Бонхэм покачал головой:

— Нет. Я обычно при первом морском погружении не беру туда учеников. Не в эту пещеру. Правда. Но вы достаточно хладнокровны. Гораздо хладнокровнее, чем вы сами по каким-то непонятным причинам думаете. Обычно бывает наоборот. Люди считают себя хладнокровными, но они не такие.

— Ладно, я там был… Я же легко мог вас потерять.

— Ну, это-то я видел! После того, как прошел сам!

Грант засмеялся.

Бонхэм ухмыльнулся. Он решил, неожиданно перебил он, поставить сегодня катер в Яхт-клубе. Он устал от заплеванного торгового дока, хоть он и ближе к магазину. Что-то в его лице, направленном на ветровое стекло, точно подсказало Гранту, что за этим таится нечто большее, и это связано как-то с ним, но Бонхэм замолчал. А Грант не спрашивал. Пока они плыли, правильные и выразительные дикция и грамматика у Бонхэма начали изменяться, укорачиваться и искажаться, как это уже не раз отмечал Грант. Он явно готовил маску, которую по каким-то причинам хотел показать в Яхт-клубе. Когда они поравнялись с клубом, он в своей диковатой манере резко свернул катер влево на полной скорости и тут же, чтобы не врезаться, сбросил обороты, а затем легко и мастерски проложил курс между маленькими баркасами и шлюпками на швартовую близость к доку. Здесь Али перевез их обоих к длинному деревянному доку на небольшой пластмассовой лодке, которую Бонхэм привязал на крышу кабины, и вернулся за аквалангами. Бонхэм надел на гладкие тонкие волосы мятую, но дорогую и просоленную даже на вид кепку яхтсмена со старой золотой капитанской эмблемой.

Грант дважды бывал в Яхт-клубе, оба раза поздно вечером, чтобы выпить после ужина. Оба раза с «любовницей» и ее мужем. И оба раза здесь было пусто и скучно. Единственным развлечением там была европейская игра с отверстиями в середине слова, защищенными кеглями, которые нельзя сбить. За шиллинг играешь несколько минут, пока не выключится таймер и не вернет шарики на место. Он сыграл с мужем. Это весьма унылое место было для средних классов. И бывать здесь мог только специфический британский или колониально-британский контингент. Построенное в современном стиле, из бетона, четырехэтажное здание (каждый этаж со своей верандой), стоявшее между крутым берегом и улицей, снаружи было гораздо красивее, чем изнутри. Сейчас, однако, во время коктейля, оно было забито веселой пьяной толпой местных жителей и «зимних посетителей», членов клуба. Бонхэм всех их знал и познакомил Гранта со всеми. Большинство из них было достаточно искушено и имело достаточно денег, чтобы проводить пару раз по две-три недели в году в Нью-Йорке и знать американский театр. И знать, кто такой Грант. Они слышали, что он в городе, и говорили, что рады видеть его здесь. Грант был внимателен и любезен со всеми, но он бы предпочел усесться в углу и поговорить о нырянии, чем быть знаменитостью Бонхэма. Это, однако, было невозможно. Бонхэм, заказав им выпить, сейчас увлекся беседой с двумя членами клуба о тридцативосьмифутовой шхуне Мэттьюсов, выставленной на продажу в Монтего-Бей. Суть была в том, что, как Бонхэм объяснил с отменно плохим произношением и невероятной грамматикой, он хотел бы купить ее, но боится, что она не в лучшем состоянии. Оба члена клуба уверяли, что она в хорошем состоянии, они сами видели. После этого Бонхэм с сомнением качал головой и начинал все сначала. Когда Али вернулся с катера, Бонхэм заказал еще выпить и послал его пригнать пикап из торгового дома. Грант был счастлив. Но к тому времени, когда Али доставил машину, Бонхэм, еще пару раз заказав им выпить, горячо обсуждал с президентом Ассоциации родителей и учителей (оказывается, он был вице-президентом этого органа!) встречу, назначенную на следующий четверг. А Грант защищал своего старого приятеля Теннесси Уильямса от нападок трех богатых леди. К тому времени, когда Али погрузил акваланги в машину, Бонхэм успел еще раз заказать выпивку. Затем Грант расплатился, и они ушли.

Грант не возражал против питья. Даже против оплаты не возражал. Он сам был хорошим выпивохой и подозревал, что у Бонхэма неважно с наличными. Но он все еще был возбужден погружением и хотел сохранить его. Все было очень странным и трудно объяснимым. Он мог только так обозначить это чувство: ныряние заставило его больше ощущать себя мужчиной. Более мужчиной, чем он чувствовал себя уже давно. И он хотел поговорить об этом с Бонхэмом. Не об этой части подводного плавания, но о первом погружении и плавании вообще.

— Я не знал, что у вас есть дети, — сказал он в машине, намекая на Ассоциацию. — Сколько их у вас?

Бонхэм на воздухе и в темноте выглядел неожиданно осовевшим.

— Нету, — сказал он кратко. — Жена учит в школе. — И он неопределенно махнул головой вверх, вроде в левый передний угол машины, что означало на деле сторону горы, вдоль которой они ехали. Там высоко наверху примостилась, как знал Грант, школа. Дорогая.

— Я не знал, что вы женаты, — сказал он. Бонхэм ответил не сразу:

— Ну да.

Грант деликатно поколебался, голос у него стал ободряющим:

— Ваша жена ямаитянка?

— Да, — немедленно ответил Бонхэм без запинки. — Но она очень светлая. — Он крутанул руль и добавил: — Она, главно, еврейка. Больше, — Еще через секунду он снова добавил: — Колумб многим на Ямайке дал своих родственников. Так что, главно, именно они, евреи, были первыми поселенцами.

— Я бы хотел познакомиться, — сказал Грант.

Бонхэм вяло погрузился под защиту своей почти несдвигаемой массы. Он холодно говорил из нее. Но об этом, о жене, он явно не желал ни говорить, ни даже думать.

— Конечно. Увидите. Как-нибудь. Она потрясающая женщина.

— Уверен, — сказал Грант. — Знаете, я как-то случайно подслушал ваш разговор с теми двумя парнями насчет судна. Мэттьюсов. Я не сую свой нос. Но вы можете себе позволить…

Бонхэм фыркнул:

— А, дерьмо, нет. Если б мог. Но я все равно не купил бы это судно, если б и мог…

— Но тогда зачем же вы…

— Потому что надо принимать добро, rot почему.

— Но ясно же, что эти два…

— Канешна, да, — медленно громыхнул Бонхэм. — Они точно знают, чего я стою. А я знаю, чего стоят они. И они знают, что я не стою тех денег. — Потом грамматика и дикция неожиданно снова исправились, — Но это игра. Я делаю вид, что могу. Потому что именно так они все и действуют. Именно так они функционируют. И когда я действую так же, это доказывает, что я на них похож. Я нормальный. Тогда они меня примут. Почему, как вы думаете, я состою в этой проклятой Ассоциации? Черт, я состою в «Ротари», «Киванис» и в Палате торговли. Если вы хотите быть частью любой социальной группы, вы обязаны участвовать в их маленьких ритуалах.

— Я не совсем уверен, что это легко, — пробормотал Грант. — Но хотелось бы, чтоб было так, — печально добавил он.

Они уже подъехали к магазину. Бонхэм остановил машину в промежутке между этими двумя фразами Гранта, вышел и остановился, чтобы дослушать, а потом начал давать Али распоряжения, не ответив Гранту. Все вымыть чистой водой, регуляторы выложить, вымыть и застегнуть. Бонхэм всегда разбирал и проверял регуляторы после каждого погружения, как он говорил, особенно те, что были у клиентов. Али должен быть в магазине в восемь, у них будет молодая пара, которая хочет попробовать нырнуть в бассейне в «Королевской черепахе». Из-за необходимости работать или хотя бы отдавать распоряжения о работе его сонливость, если это была сонливость, испарилась.

— Я знаю потрясающий маленький бар и ресторан, где сам часто бываю, — сказал он, забираясь в машину и захлопывая дверь. — Недорогой, и у них прекрасное мясо и куча болтающихся веселых девиц. Бар называется «Нептун». Не пойти ли нам туда выпить по-настоящему и поесть? Если вы и впрямь хотите поговорить о погружении, это самое место.

— О'кей. Уж выпить во всяком случае. Но я должен буду вернуться к ужину на виллу.

Планировалось, что он поужинает на вилле с любовницей, ее мужем и с хозяевами, графом и графиней де Блистейн, потому что там должны были быть две другие пары, местные «зимние жители». Это означало, что у них есть здесь свои дома. Их графиня пригласила встретиться с Роном Грантом. Но ведь сейчас чуть больше семи, и он легко обернется до без четверти девять, чтобы успеть переодеться. Так? Конечно.

В конце концов он все же не пришел к ужину и где-то в глубине души знал это с самого начала. Он оставался с Бонхэмом. Возможно, это был серьезный общественный прокол, но он знал, что сумеет высмеять графиню Эвелин за это. Но не «любовницу». Она придет в бешенство не только потому, что любила его показывать, но и потому, что преклонялась перед графиней Эвелин и ее положением, хотя и тщилась показать, что этого нет. И именно мысль о ней, как и мысль о предстоящем скучном ужине были решающим доводом, чтобы сказать себе: какого черта? Я остаюсь.

Там, под водой, в пещере, когда его настигла мысль о сексе и новой девушке в Нью-Йорке, сознание автоматически вспомнило и о любовнице. Старый, многолетний образ фигуры, одетой в мантилью, образ ведьмы-матери, стоящей с перстом указующим на ступенях церкви. Но там, на шестидесяти футах глубины, в маске и в акваланге, он впервые отбросил его, выкинул, как будто сработал какой-то новый особый выключатель в мозгу. Такого с ним раньше не случалось, и это было новое ощущение. Выключатель ведьмы. Это было почти такое чувство, какое он испытывал физически в стоматологическом кресле, когда рвали зуб и какой-то выключатель щелкал в мозгу и убирал боль. Он испытал это много лет назад, когда первая пьеса вызвала сенсацию. Он тогда смог привести в порядок весь рот у великолепного дантиста, который не пользовался старомодной смесью с новокаином. Но подобного никогда не происходило с личными моральными обязательствами. Может быть, что-то где-то изменилось в сознании? Потом он осторожно, но безуспешно попытался отыскать это изменение. Кажется, все было на своих местах. Он не был по-настоящему влюблен в новую девушку (или был?), не больше, чем влюблялся во многих других девушек за последние десять лет. Во всяком случае, Грант больше не верил в любовь. Он хорошо знал, в каком он возрасте. Так что это не могло быть с ней связано. Или могло? Он уверен, что не «преобразился» после нескольких уроков в бассейне и одного погружения в море. Или «преобразился»? Чуть-чуть подводного плавания, и оно быстро сделало его снова мужчиной? Снова?! Как бы там ни было, плевать он хотел на черную мантилью, спрятанное лицо, фигуру с перстом указующим на ступенях церкви. Он не должен о ней думать. Он мог просто выключить ее и сейчас не хотел включать ее обратно, пока это не станет абсолютно необходимым.

Это был бы один из тех длинных ужинов с хорошей едой и прекрасными винами, удовольствие от которого будет срезано минимум на пятьдесят процентов изнуряющей необходимостью разговаривать. Потом они сыграют в покер на красивом покерном столике из красного дерева и (или) в трик-трак на красивых инкрустированных досках с фишками из слоновой кости. Большинство из них (все, кроме «любовницы») будут пить. Ее муж выпьет много. И столько же выпил бы Грант. Гранту слишком хорошо с Бонхэмом, и, кроме того, он хотел больше разузнать о нырянии и подводниках.

Грант никогда в жизни не видел, чтобы человек так много ел и пил без всяких видимых последствий. Когда они пришли сюда, Бонхэм заказал тарелку с большими бутербродами с мясом, от которых Грант отказался и все съел, пока они пили. Позже они съели каждый по огромному, привезенному из Штатов, куску филе, поданному с таким количеством жареного картофеля, что в нем можно было упрятать боевой корабль. Между этим, почти никого не угощая, они опорожнили почти две бутылки джина и бесчисленное количество бутылок тоника. И, наконец, около двух ночи Бонхэм закусил еще тремя бутербродами. Где-то в середине вечера они подцепили двух очень черных, очень красивых ямайских девушек, которых Бонхэм знал, Когда он уходил с той, что покрасивее, он шел прямо, как палка. Когда Грант оплачивал счет, он оказался намного меньше, чем он ожидал.

Бонхэм, конечно, всех здесь знал. Это были большей частью рабочие: механики и рыбаки, слесари и электрики, — немного «белых воротничков» из государственных служащих, бизнесменов, служащих отелей. Одна из ямаитянок работала помощницей дантиста, а другая владела подарочным магазином в «Королевской черепахе». И еще, несмотря на болтовню с девушками, приветствия, шутки и приглашения, большой человек ухитрился сообщить массу интересных сведений о подводном плавании. Еще в машине Грант упомянул о двух манерах говорить и о двух типах произношения у Бонхэма. Большой человек только ухмыльнулся и сказал: «Вы много заметили, а?» И это все. Здесь, в этом месте, он говорил, очень тщательно подбирая слова из сленга низших классов, делая исключения только тогда, когда всерьез говорил с Грантом о технической стороне плавания. Он углублялся в разные аспекты его настоящей работы, которая очень отличалась от обучения и вывоза туристов. Беда была в том, что работы всегда не хватало, чтобы прожить. Грант слушал и кивал. И, наконец, когда они уже напились, когда опьянение придало Гранту смелости, он задал вопрос о сексе, об оргазме в акваланге.

— Ты трахал кого-нибудь под водой, Эл? — Обе девушки хихикнули.

— Черт! Да! — сказал Бонхэм и облапил зад ближней девушки, которая как раз оказалась покрасивее. — Я бы поклялся, што любой, хто вопче нырял, шпилился хоть разок под водой. Это не тяжко. Главно, держись, а то унесет назад. — Он ухмыльнулся. Девушки были в восторге.

— Ну, а какая глубина? — спросил Грант.

— О, пятьдесят футов. Семьдесят пять. Легко. Неважно, какая, хоть сто пятьдесят. Почему? У тебя есть планы?

Наступила очередь Гранта ухмыляться.

— О, ну конечно. Естественно. Возможно. Но ты… э… не теряешь дыхания?

— Ну да, теряю. И это потрясающе. — Здесь обе девушки захохотали. — Но это неважно. Правда, ежли ты перевернешься на спину, так шо регулятор нижче нагубника, разница давления поднимет тебя баллонами. Все ныряльщицы, которых я знаю, любят ложиться под водой.

Вот Грант и получил ответ. Он мог мастурбировать на глубине семьдесят футов, если захочет. При мыслях о сексе дыхание участилось. Расслабленный и уже слегка пьяный, он снова ощущал колоссальный взрыв восторга, который всегда приходит с открытием нового, и удовольствие от факта, что содержание сознания можно удержать в тайне, что никто без вашей помощи не может по-настоящему сказать, что вы думаете. В счастливом молчании он откинулся на спинку стула и оглядел людей в баре, которые не подозревали, что сейчас в мозгу у Рона Гранта.

Почти сразу после этого Бонхэм объявил, что хочет уйти с девушкой, зад которой он обнимал. Он объявил это как-то странно, неожиданно басово хихикнув.

— Я и Энд хочет идти отсюдова в чертов пикапчик, поедем, станем где-нибудь в славных, тихих камышах. А, птичка?

— Черт, ну! Точняк! — сказала хорошенькая девушка. Она была помощницей дантиста.

— Тибе тожить приглашають, — сказал Бонхэм. — Сюзи ужастно рада побыть с тобой сиводни.

— Направду, — улыбнулась Сюзи. — Я б рада узнать Вас многа лутше, мистер Грант. Вы знаменитость в Гана-до-Бей. Я б хотела переспать с Вами.

Грант покачал головой. Она ему нравилась. Она почти так же хороша и привлекательна, как и другая. Выбирать нетрудно. Но неожиданно, откуда-то из глубин вырвавшаяся мысль о новой девушке в Нью-Йорке, удержала его. Неожиданно он подумал, что с трудом верит, что всего лишь пять дней тому назад был с ней. Они были вместе чуть больше трех недель, и в это тоже трудно поверить. Она стала как бы его талисманом, который потеряет силу, если он переступит через нее. В какой-то момент он подумал, не взять ли такси и не поехать ли в «Королевскую черепаху» или в «Вест Мун Оувер», чтобы позвонить ей. Но здешняя вшивая телефонная связь отняла бы чертовски много времени, минимум час, да еще половину разговора связь будет такой плохой, что ничего, кроме пары слов, не расслышишь. Больше расстроишься. А кроме того, для чего ей звонить? Он любезно отказал Сюзи, не желая ни оскорбить, ни обидеть ее. Просто сослался на усталость, опьянение и глубокую депрессию. Ему самому все это показалось неубедительным. Но если так и было, на помощь пришел Бонхэм.

— Че-то ево серьезно беспокоит, девочки. Я не знаю, потому што он ни говорить. Может, мысль о новой пьесе… Да ладно…

Грант взглянул на него, неожиданно вспомнив, что большой человек женат. Пьяный Бонхэм мало отличался от трезвого. Единственное, что заметил Грант, это, возможно, что черные сверкающие глаза сверкали чуть чернее обычного.

Бонхэм встал.

— Ну, раз Рон не идеть, чего бы тебе не пойти с нами, Сюзи?

— Ладно, — ухмыльнулась Сюзи. — Почему бы и нет? — Она подала Гранту руку, когда встали. — Немнога жаль, но мы исче будим увидиться. Может, Вы будити лутше настроение када-то. — Затем она обратилась к остальным на ямайском диалекте, для Гранта — бессмысленное мяуканье низких и сильных гласных, и сказанное заставило всех захохотать.

— Что она сказала?

— Она сказала, что ей очень не повезло, потому что ты выглядишь адски хорошо, чтобы переспать с ней, — сказал Бонхэм, и Грант едва не передумал. Но он не пошел. Не мог.

Он глядел, как они втискиваются в побитый старый пикап. Оттуда из темноты доносился громкий веселый смех. Он пошел искать такси и попросил шофера высадить его у начала дороги на виллу.

Еще четверть мили вверх, к дому, среди буйных пышных зарослей особых и редких тропических растений и деревьев, которые коллекционировали Эвелин и Поль де Блистейны. Грант медленно шел под горячим, душным тропическим небом, вдыхая мимолетные — мимолетные, потому что слишком сильные — запахи цветов и думая, в основном, о своем первом погружении. Чем ближе была дверь, тем больше восторг переходил в уныние. Он включил только ночник. В своей комнате он разделся догола, сделал крепкий коктейль в маленьком угловом баре и залез с ним в кровать.

Едва он выключил свет, дверь тихо отворилась и вошла любовница, его «любовница», колышащаяся белая тень в темноте. Он хотел было сказать что-нибудь типа: «Привет, леди Макбет», — но удержался. В воображении образ всегда был черным: черная драпировка, черная мантилья, затемненное лицо, черное колыхание, перст указующий. Чернота церкви, чернота религии, чернота вины. Конечно, если б образ сейчас был черным, то он не увидел бы его в темноте. Или увидел бы?

— Ты сучий сын, — прошептала она.

Грант закрыл глаза.

— Я сегодня впервые нырял.

— Ты знаешь, что ты сделал со мной? С нами?

— Я сказал, что сегодня впервые нырял. В море.

— Эвелин в ярости.

— Не смеши меня.

Она села на край кровати и понюхала.

— Еще и пьяный!

— Не пьяный. Просто хорошо. Я не говорил тебе, что сегодня впервые нырял?

— До двух тридцати ночи? — Тон был безобразным.

— Мы поздно вышли. К рифу у аэропорта. Когда мы вернулись, зашли выпить. И поесть. И поговорить о нырянии. Я забыл о времени.

— До двух тридцати ночи? — Тон еще безобразнее.

— Я хотел поговорить о нырянии.

— Я не знаю, что с тобой, — сказал безобразный голос. — Но что-то происходит. Во всяком случае, мне это не нравится. И я не обязана все это выносить и не буду. Наверно, есть какая-то шлюха, свинья, какая-то потаскуха, которую ты, должно быть, подцепил в Нью-Йорке? Не так ли?

Какую-то секунду Грант раздумывал: не сказать ли. Но смолчал.

— Должно быть, так. Всегда так, — сказал голос. В нем не было прощения, никакого прощения. — Потому что именно так ты всегда делаешь. Каждый раз так. Находится какая-то тепложопая шлюшка, которая хочет тебя взять за то, что у тебя есть. За то, что Я помогла тебе заработать.

Грант не ответил. Рядом с ним давление ее зада на постель исчезло. Послышался шелест одежды. Раздавшийся голос был резким, скрипучим, громко скрежещущим, хотя это все еще был шепот.

— Доброе стремление вырабатывается, оно характерно для жизни Мастеров (мастеров своей судьбы) под руководством Мастера Мудрости. СТРЕМЛЕНИЕ К ДОБРУ развивается и понимается среди еще больших достижений и связано с Целью. ДОБРОЕ СТРЕМЛЕНИЕ имеет образ. Стремление к Добру. Потом уже появляется Озарение.

Грант все еще молчал.

— Ты знаешь это не хуже меня, — сухо сказала она. — Я научила тебя всему, что сама знаю. — На пол шлепнулись тапочки. Затем она, обнаженная, залезла в двуспальную кровать под простыню и легла рядом, прямая, как палка. Она лежала, напряженная, как луковая тетива, и ждала, что он ее трахнет.

Грант не знал, сумеет ли. Он допил в тишине. Наконец, жалостливое и ужасно болезненное ощущение того, что ей неприятней будет, если он ничего не сделает, плюс неясное моральное обязательство — он сам понимал, как это смешно, — плюс факт, что она — женщина, — все это пришло на помощь. Господи, прости меня, подумал он о новой девушке в Нью-Йорке, ты прости меня. Он неласково пощупал ей промежность, чтобы слегка помочь себе. Руки она закинула за голову и не шевелилась. Он закатился на нее, воткнул и качал, пока не кончил. Как всегда, ног она не подняла и не двинулась.

Когда он засыпал, он снова услышал шелест одежды. Она надевала рубашку и халат, затем дверь тихо закрылась.

Разбуженный этим, он потерял сон, долго глядел в потолок и думал о Нью-Йорке.

2

Он приехал туда между Рождеством и Новым годом, так что праздничное питье уже началось и шло полным ходом в каждом баре на Третьей Авеню и в коктейль-холлах Ист-Сайда. Шел снег, когда он ехал в поезде через Огайо и Пенсильванию, снег шел и над Манхеттеном, когда поезд из родного Индианаполиса въехал на Центральный вокзал. В шесть вечера было уже темно, повсюду сверкали рождественские огни, и люди торопились на Центральный вокзал, чтобы ехать домой, или бегали в слякоти по улицам в отчаянных поисках такси. Этот особенный день всколыхнул в нем все самые ужасные чувства по отношению к Манхеттену, все самые бешеные, самые ненавистные воспоминания о нем. На вокзале он взял такси и поехал на квартиру, которую он снял в Нью-Вестоне, на углу Сорок девятой и Мэдисон.

Странно, как позднее, в феврале, на Ямайке, вскоре после того дня в декабре, все прежние воспоминания о Нью-Йорке — за все тринадцать лет знакомства с ним — оказались связанными с новой девушкой, которую он встретил, — с Лаки. Все, что случилось с ним в этом городе, эмоционально перестроилось в его памяти и включило в себя образ смеющейся двадцатисемилетней сирены из верхнего Нью-Йорка по имени Лаки Виденди.

В свои тридцать шесть лет ему должно быть стыдно даже просто употреблять такие фразы. Но он думал о ней именно так. Лючия Анжелина Елена Виденди. Даже память о пустых и искореженных днях, проведенных в Нью-Йорке сразу после войны, теперь, казалось, включала ее сверкающий образ, делающий воспоминания менее мрачными, менее ужасными, чем это было на самом деле. Но он ее раньше ведь не встречал.

Он не встречал ее до 10 января — зато встречал некоторых других. Но эти другие…

В течение девяти лет со времени своего первого большого успеха у Гранта было нормальное для знаменитого человека окружение. Особенно, когда он приезжал в Нью-Йорк. В щебечущих стайках девушек (он узнал это позднее, от Лаки, которая всех их знала) о нем говорили на тайных обеденных встречах не только как об очень хорошем гуляке и неплохом любовнике, но и как о человеке, который не хочет запутываться в силках, а потому иногда прикидывается очень утомленным. Он, кроме того, был последним неженатым писателем.

Но подлинным бедствием для него, и сам Грант это понимал, было жуткое изламывающее одиночество, «страсти», которые он испытывал, когда рядом не было девушки, и которые превращали его в гонимого хлыстом коня. И они не только не уменьшались, а наоборот, увеличивались, когда он, пресыщенный, но неудовлетворенный, впадал в забытье рядом с одной из них, ощущая на губах восхитительные запахи женской страсти. На самом деле, они не дали бы за него и ломаного гроша. Как и он за них. Вот что было для него подлинным бедствием. А также чувство ответственности за любовницу. Он не хотел обижать ее. Как бы смешно это ни выглядело.

Но при Лаки все это изменилось.

— Знаешь что? — сказал он однажды днем во Флориде, когда голова его покоилась на ее груди и губы прижимались к лужице пота, скопившейся между чудесными грудями с розовыми сосками. Он уже наполовину заснул и им овладел приступ откровения. — Мы Хансель и Гретель, ты и я. А мир — это леса, чаща.

— Я всегда думала о нас, как о Кларке Гейбле и Кэрол Ломбард, — мягко сказала Лаки и прижала руками его уши.

— Может быть. Для всех остальных. И может быть, они тоже испуганы. «Отпусти мои уши! Я знаю свое дело», — процитировал он. — Все равно, я считаю, что это не просто мир, а леса. Эта сраная Вселенная, — сказал он и восхищенно потер губами восхитительный пот на ее груди.

— Не думай, — сказала она. — Пей. — Он взглянул вверх и увидел ее улыбку.

Это могло быть ее философией. И было. Когда вышла книга Роки Грациано о призраках, с ужасным названием «Кто-то там, наверху», сделанным по коммерческим соображениям «для засранцев», как любили выражаться парни из рекламных агентств на Мэдисон Авеню, Лаки Виденди взяла и перевернула его по-своему, сказав, что надо читать: «Кто-то там, наверху, меня ненавидит». Слова были взяты из работы П.Дж. Кларка о Марокко, но она и в самом деле так считала. Она решила брать от жизни все мимолетные радости и удовольствия, пока Бог или какое-то чудовище наверху не вырвало у нее это. Она также обернула в свою пользу высказывание Спинозы: «Из того, что я люблю Бога, вовсе не следует, что Бог должен любить меня». Она преобразовала эту формулу в более приемлемую для нашего века форму: «Из того, что Бог ненавидит меня, вовсе не следует, что я должна любить Бога». Она также говорила: «Причина, по которой в сегодняшней Америке так много разводов, в том, что семейный секс недостаточно грязен. Он слишком стерилен».

Грант считал все это не просто разумным, но и эмоционально верным. Особенно после сумасшедшего оккультизма его любовницы со Среднего Запада и ее болтовни насчет моральной ответственности. Потому что, если уж быть откровенным, сказанное точно соответствовало тому, что он сам думал о мире. К такой-то матери ответственность. Создавать литературу и нести ответственность? Ответственность перед кем? Перед бесчеловечным человечеством? Юношеские наивные представления о значении литературы давно исчезли, они насмерть задушены и похоронены лавиной современной пропаганды, средствами массовой коммуникации и людьми, их создающими. Бюрократией Мэдисон Авеню.

Но когда он поделился этим с Лаки, она вновь удивила его.

— Такие люди, как ты, должны создавать литературу, — убежденно сказала она.

Грант поддразнил ее:

— Да ну? Для кого? Для человеческого рода?

Но она не отступила.

— Для меня, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Помолчав, она добавила: — Все равно, ты все равно ничего не можешь поделать с собой.

Он встретился с ней так же, как встречался со всеми нью-йоркскими девушками. Какой-то приятель, который любит девушек и хочет сделать вам приятное, обычно, приятель, который сам спал когда-то с ними, устраивает вежливое знакомство, а дальше все зависит от вас. В случае с Лаки Грант бежал от одиночества к Харви Миллеру, критику, жившему на шестидесятых улицах. Для драматурга это был довольно смелый шаг, хотя Миллеру нравились его работы и он всегда хорошо о нем писал. Но страсти вили из него веревки. Он провел долгий новогодний уик-энд в Коннектикуте со своим другом, писателем Фрэнком Олдейном и его семьей, где спал с писательницей уже в возрасте, которая жила неподалеку. Никакого выигрыша. Хорошо попотел, но никакого выигрыша. Всем им наплевать. Потом, снова в городе, он все же сделал это со второй из двух новых секретарш, появившихся в офисе его продюсера уже после последнего приезда Гранта на Восток. Снова никакого выигрыша. Все очень по-дружески, но без настоящего выигрыша. Он не позвал ее во второй раз. И вот пять часов. Он в одиночестве в доме Харви Миллера, чтобы выпить. А здесь ввалился Бадди Ландсбаум.

Бадди был чуть старше и был его конкурентом в театре. Сейчас он работал с Харви Миллером над фильмом. Что было более важно для Гранта, так это то, что Бадди устраивал прием в гостинице, прощальную вечеринку для актеров и съемочной группы своего последнего фильма. В самый раз для одинокого драматурга, сказал Бадди, когда услышал о затруднениях Гранта. Но оказалось, что все не так. Пять-шесть юных цыпочек было, как и обещал Бадди. Все они были киноактрисами. Одну из них Бадди только что сделал звездой, и она появилась на обложке журнала «Лайф». Сама юная звезда тоже присутствовала и очень старалась соблюсти свои интересы. Постепенно пять-шесть цыпочек расползлись — без Гранта. Все они, конечно, знали его фамилию, но он не делал фильмов, а они мечтали о кино. Потом пришел муж юной звезды и забрал ее. Так что после того, как ушел последний напившийся техник, Бадди и Грант уселись с остатками виски посреди разгрома и продолжали пить вдвоем.

Они вовсе не были близки. Бадди всегда был то в Голливуде, то в Южной Америке, то во Флориде, а Грант всегда был дома, в Индианаполисе со своей неизвестной (но о ней все подозревали) «любовницей». У Бадди, как оказалось, тоже были свои заботы. Развод со второй женой обошелся в такую сумму, что Бадди, даже если и захотел бы, едва ли мог еще раз жениться. Вдобавок, магазин одежды, которым она владела в Майами Бич, обанкротился, так что он должен был проглотить и это. Созданная им юная звезда, которую этим вечером видел Грант, уже начала флиртовать со следующим продюсером-режиссером. Когда виски кончился, они пошли спать. В чем причина одинокого возвращения Гранта в Нью-Вестон? Именно утром, когда они начали с апельсинового сока и водки, Бадди вспомнил о Лаки. Лаки Виденди.

— Я не знаю, следует ли знакомить тебя с ней, — сказал Бадди уже после того, как пообещал позвонить ей и уже снял трубку. Он положил трубку обратно. — Ты же такой твердый, грубый мужчина, а она — очень сложная, чувствительная девушка.

Грант ухмыльнулся. Он знал, что многие о нем гак думают. Но он слишком хорошо знал «настоящих мужчин», чтобы понимать, что такое мнение о нем относительно, весьма относительно.

— Заткни пасть, — сказал он. — Я не больший грубиян, чем ты или кто-либо другой.

— Ну, ты и не из тех, о ком я или Лаки думают, что это очень печальный нью-йоркский интеллектуал из Лиги Плюща.

— Ай, ладно. Тогда зачем ты ее предлагал? О'кей, не звони. И иди к черту.

У Бадди было особенное, не обычное для него выражение лица. Как будто он трахнул девушку, гордится этим и хочет, чтобы все знали, но в то же время кодекс чести предписывает ему молчать. Брови одновременно демонстрировали самодовольство, небольшое смущение и какое-то огорчение.

— Я не знаю, как тебе объяснить, Рон. Но она девушка очень специфическая. Она не похожа на большинство малышек, которых мы знаем. Черт, я бы мог вставить ее в пару своих фильмов, слегка потренировать и сделать из нее звезду, но она послала все это к черту. Она считает всех актеров и актрис эксгибиционистами и глупыми, бесчувственными эгоистами.

— И она права, — вставил Грант.

— Так что она немного работает на крошечных ролях, дублирует, ассистирует, когда ей нужны деньги. У нее степень магистра политической философии. Ее старик был самым крупным бутлегером в верхнем штате Нью-Йорк в двадцатых годах, и ему повезло. Так что она…

Он остановился. На его лице появилось новое выражение, теперь искреннего замешательства, которое давно бессознательно звучало в голосе.

— У нее был богатый юноша из Южной Америки, она собиралась выйти за него замуж, но он выскочил из-под нее, как говорится, и уехал. Знаешь этих южноамериканцев. Это было год тому назад. С того времени она работает над пьесой. Не знаю, хороша ли она. Она молчит. Она сильно упала духом, когда парень слинял, говорит, что ищет новых взаимоотношений. Я… — Бадди снова остановился, поскреб взъерошенные волосы, на лице снова появилось новое выражение: еще более смущенное огорчение. — Ну, я звонил и пытался вновь связаться с нею, — сказал он, — но она отказалась от любых контактов со мною. Говорит, что я у нее уже был. Вот так. Мы остались друзьями, она иногда работает со мной, вот и все.

Его тоскливые глаза глянули на Гранта. Лицо опухло, живот выпирал из-за ночных бдений и пьянок.

— Все это строго между нами, Рон. Но я должен был сказать тебе. — Потом он добавил: — И она очень красивая.

Он хлебнул полстакана водки с апельсиновым соком, затем вернулся к телефону. Он немного поговорил сам и передал трубку Гранту. Донесшийся голос звучал сухо, на грани с трудом скрываемой иронии и смеха. Он тоже был смущен. Было ощущение, что она очень старается не думать об этом звонке, как о форме мужского сводничества. Взглянув на Бадди и увидев утвердительный кивок, Грант мягко и, насколько смог, обаятельно назначил свидание на сегодняшний вечер. Он должен заехать за ней, сказала она, это сразу над магазином спиртных напитков, единственный многоквартирный дом на Парк Авеню.

— Я сделал тебе самое величайшее одолжение, какое мог, — печально сказал Бадди, положив трубку, а потом повез его в дом Фей Эмерсон, за углом, где целый день вливал в Гранта спиртное, потом взял его на коктейль, где у самого Бадди было свидание. И все это так, будто теперь, после знакомства, он хотел напоить его и заставить пропустить свидание.

Он опоздал на сорок пять минут и, благодаря Бадди, был более, чем слегка, пьян. Но он эмоционально включился на коктейле, благодаря хорошенькой девушке, хотевшей заполучить его. Разве не всегда так: или засуха или потоп? Он ощущал, что вдохновение работает, как хорошо смазанный двигатель. Ах, если б он мог включать и выключать его по собственному желанию! Взобравшись по узкой лестнице на четыре пролета маленького здания, он постучал, и его допустили к делегации из четырех девушек. Трое сидели на кушетке и явно пришли посмотреть на него. Самая хорошенькая, та, что открыла дверь, протянула руку и, нервно улыбнувшись, сказала:

— Привет, я Лаки. Вы, кажется, опоздали? На первое же свидание.

Он извинился:

— Я вовсе не хотел этого, клянусь. — И добавил: — Я думаю, Бадди отчаянно пытался напоить меня, чтобы я опоздал. Чтобы вы разозлились на меня.

— Полагаю, он преуспел, — сказала она со все еще нервной улыбкой.

Бадди говорил, что она красива. Но эти слова не подготовили его к созерцанию захватывающей дух красоты, которую он увидел перед собой.

Единственное, что он смог подумать: это невероятно, это просто невероятно! Мысль едва не задушила и не погубила его ровно мурлыкавшее вдохновение.

Волосы ее, цвета шампанского, были длиной до плеч и зачесаны прямо назад, над ровно очерченным лбом. Что-то типа львиной прически. У нее были высокие, слегка выступающие скулы, которые делали глаза едва заметно раскосыми. Но ниже короткого, прямого носа с нервными ноздрями было самое привлекательное в лице — рот. Достаточно широкий, он, казалось, перечеркивал лицо, хотя на самом деле этого не было, полная нежная верхняя губа была столь короткой, что казалось, не может закрыть идеальный ряд выпуклых верхних зубов, разве что, если предпринять сознательное усилие. Под полной нижней губой был крошечный острый подбородок, еще более подчеркивающий рот. Когда она улыбалась, даже нервно, как сейчас, улыбка не только освещала всю маленькую комнату, но, казалось, проникала сквозь стены в другие комнаты. Как узнал позднее Грант, сама она считала свой итальянский нос лучшей частью лица и очень стеснялась исключительного рта. Но помимо лица, одной фигуры было достаточно, чтобы свести мужчину с ума.

Грант никогда не мог словами описать красоту ее тела, даже самому себе. Это было как-то связано с необычной шириной квадратных плеч и двух длинных линий, суживавшихся от них к талии, чтобы немедленно вспыхнуть парой потрясающих бедер с необычно высокой попкой. А может, причина в том, что над широкими плечами была нежная шейка и высокая маленькая головка принцессы? Но ей нужны были широкие плечи, чтобы поддерживать полные, большие полушария грудей, выпиравших из-под тесного черного вечернего платья. Икры были совершенной формы и заканчивались сильными, тонкими, аристократическими лодыжками, мощные ноги бывшей танцовщицы, которой, как оказалось впоследствии, она и была. Под узким платьем угадывался такой же мощный лобок. На каблуках она была всего на волосок ниже Гранта и стояла очень прямо, высоко неся торс над бедрами, нежная шея вытянута вверх, как у ямайских женщин, несущих корзину на голове. Она и двигалась так же. И скрепляя весь этот торт, было еще одно неописуемое качество: скрытая сексуальность сочилась из нее, как невидимый мед, присущий только ей, Три девушки на тахте явно любили ее до безумия. Она начала знакомить Гранта с ними.

Грант был абсолютно выбит из седла, но старался запомнить их имена. Он давно знал нескольких профессионально холодных красавиц, но эта девушка была более красивой и стояла как-то в стороне от красивейших из знакомых женщин, включая немногих очень знаменитых кинозвезд. Целых несколько дней он связывал имена с обликом девушек на тахте. С именами у него всегда было плохо.

Лесли Грин жила с Лаки в одной квартире. Маленькая, бойкая девушка с хорошей фигуркой, в обтягивающих брюках, черные волосы высоко взбиты, чтобы казаться повыше, длинное надменное еврейское лицо, возможно, на десятую долю такое же красивое, как у подруги. Она назначила себя главным устроителем эмоциональной жизни Лаки и главой делегации по изучению Гранта. Ее дерзкие черные глаза недвусмысленно показывали, что она не позволит недооценить Лаки. Грант ощутил, что ее глаза слегка смягчились, когда она осмотрела его.

Миссис Афина Фрэнк была массивной блондинкой с квадратным лицом, слегка обезображенном прыщами, и непристойно пышной, чувственной фигурой. В ходе знакомства обнаружилось, что она юрист, и Грант сильно подозревал, что она официальный член администрации или какого-то комитета. Ее открытая и воинственная враждебность уже показывали, как бы она проголосовала по делу Рона Гранта, драматурга.

Миссис Энни Карлер была тонкой, стройной еврейкой примерно одного возраста с Грантом, с короткими взъерошенными черными волосами и большими страстными кругами под глазами, бессознательно принимавшей позы из современных танцев, позы Марты Грэхем. Она с лукавой, проказливой усмешкой развлекалась сложившейся ситуацией и выглядела самой непонятной из всех трех девушек.

Все трое обожали Лаки, это ясно, ее ум и красоту, и если во всем этом и была какая-то скрытая ревность, Грант пока не мог ее выявить. Если у нее прекрасная репутация на Манхеттене, а это, ясно, так и было, эти трое собирались это обнародовать. И как всякая настоящая королева, Лаки обращалась с ними с достоинством и с глубоким уважением к их хорошему вкусу, проявляющемуся в служении ей. Они немного поговорили, и Грант не ощутил, что выглядит блестяще. Затем она надела пальто, и они юркнули в дверь и вниз по четырем пролетам узкой лестницы к ночным огням Парка под зимним снегопадом. Повсюду вокруг них богатые люди в вечерних одеждах и мехах садились в «Кадиллаки» и такси.

— Ну, как, по-вашему, прошел я контроль?

Лаки одарила его лукавой кривой усмешкой, от которой ее голубые глаза сверкнули.

— Думаю, да, — она взглянула ему в глаза. — Вы довольно знамениты.

Он ждал, но она больше ничего не сказала. В такси, глядя в ее сторону, на ее профиль с носиком, зубками и короткой верхней губкой, спрятанной в воротник, Грант с содроганием сообразил, что еще никогда в жизни он так не гордился появлением с женщиной в общественном месте. И особенно после последних двух лет спячки с любовницей и работы над новой пьесой в Индианаполисе. Это заставило сердце подпрыгнуть. В прошлом он часто с завистью смотрел на людей, сопровождавших неизвестных ему настоящих красавиц, среди которых мало было таких, что заставляли поворачивать голову и шушукаться за столиками. И вот он сам с такой. Откинувшись назад, он сказал себе, что это может стать величайшим вечером в его жизни.

Нет. Не стал. Хотя начался вечер неплохо. После окончания «Вилледж Авангард» Макса Гордона он повел ее в «Пти анж» — убежище пресыщенных комиков, — чтобы поужинать и посмотреть шоу. Слегка выпив, она расслабилась и нервозность исчезла. Она проявила настоящий острый ум, юмор и невероятное сексуальное обаяние, о котором говорил Бадди Ландсбаум. Она была неисправимо кокетлива. Но помимо этого, она была так красива, так сексуально привлекательна, что ей достаточно было одного взгляда на мужчину. Грант никогда не был так горд и самодоволен в ночном клубе. К ней поворачивались головы, за столиками шушукались. Единственной проблемой было то, что, слегка выпив, она лишь расслабилась, а Грант окончательно опьянел. Все спиртное, которое в течение дня вливал в него старый друг Бадди, все это спиртное и все испытания, через которые он прошел, чтобы дойти до свидания, теперь сказались. Ужин и хорошая еда в желудке некоторое время спасали его, но после шоу они вышли в бар выпить, послушать цветного утомленного пианиста и поговорить. Лаки к этому времени сама была немного пьяна, но до Гранта ей было далеко.

Грант атаковал ее там, в баре. С хитрой пьяной проницательностью он решил не делать этого за ужином и во время шоу. Слишком многое отвлекало. Но можно поговорить, когда играет утомленный пианист. Он был фоном. И он играл много хороших вещей о любви, когда не выступал с юмористическими номерами. Итак, Грант ждал.

Он, конечно, насколько мог вежливо и обаятельно, с любовью ухаживал за ней во время ужина и шоу. Теперь — в атаку! Суть его замысла была в том, чтобы она поехала с ним на квартиру в Нью-Вестон. Или, если ее соседка не возражает, а он заметил спальную софу в гостиной и двойную кровать в маленькой спальне, он мог бы поехать к ней на квартиру. В любом случае, сказал он, он хочет заняться с ней ночью бешеной любовью.

Может быть, он неверно изложил мысль. Он ожидал, особенно после того рассказа старого друга Бадди о ней, что результат предрешен. Он был удивлен и потрясен, когда она сказала: нет.

— Но, господи! Почему нет? — закричал он. — Что во мне такого? — Тут он обнаружил, что едва не налетел на пианиста, своего старого знакомого по холостяцким вечерам, когда одинокий Грант заходил сюда выпить. Пианист оглянулся на них и подмигнул Гранту.

У Лаки был смущенный, извиняющийся, но твердый взгляд.

— Откуда Я знаю, что в вас такого? Я вас даже не знаю. — Она покачала головой и скучно сказала: — Я никогда не иду в постель с мужчинами после первого свидания.

— Но это же смешно! — протестовал Грант. За ужином она открыто и по-дружески говорила обо всех мужчинах в ее жизни, хотя, как отметил Грант, не называла имен. Она назвала цифру четыреста, но Грант подозревал, что она преувеличивала, чтобы его шокировать. Сейчас мысль об одиноком возвращении в жалкую квартиру в Нью-Вестоне после того, как его возбудило и разогрело присутствие этой исключительной женщины, едва не оскопила его. Будь он трезв, он мог бы скрыть получше. — Это похоже на тот суровый моральный закон, за который вы ненавидите среднюю буржуазию, — неубедительно протестовал он. На самом деле он хотел сказать, но на это не хватило храбрости: если есть четыреста, то почему же еще и не я?

Лаки все еще выглядела смущенной и упрямой.

— Может быть, но мне плевать. Я не обязана. И не буду, — здесь глаза ее немного смягчились. — Все равно, вы сильно пьяны.

— Это наш проклятый друг Бадди! — замахал Грант руками, и на него начали оглядываться, Он потел весь вечер в этом дымном, душном зале, но сейчас он вспотел еще больше от возбуждения. — И потому, что я робкий!

Пытаясь охладить его, Родди Крофт, пианист, начал играть знаменитую, очень популярную тему из фильма, поставленного по первой пьесе Гранта.

Лаки пылала.

— На нас смотрят люди!

— Черт с ними! — сказал Грант. — Сучьи дети! Что они знают об одиночестве?

— Что вы о нем знаете? — резко ответила Лаки.

— Я думаю, вы не что иное, как… — начал Грант, но не смог заставить себя окончить фразу, так что он пошел с конца: — Ненавижу динамо-машины, — пробормотал он.

— А я думаю, вы грубиян! — сказала Лаки. — Ни одна девушка не ляжет с мужчиной при таком грубом, неприятном обхождении, как у вас!

К ним присоединился человек из клуба рекламных менеджеров, еще один приятель по холостяцким пьянкам, который и сейчас предложил выпить. Он тоже знал Лаки, как оказалось, по многим свиданиям в ресторанах. Грант решил воззвать к нему, но мудро передумал. Вместо этого он начал размышлять. Приятель еще несколько раз заказывал выпить.

И вот как это закончилось. Его первое свидание с Лаки Виденди. Он не смог сказать ничего такого, что потрясло бы ее. Когда они ушли около четырех утра, Сол Вайнер, человек из рекламы, пошел с ними, а Грант сделал самый значительный поступок за весь вечер. Легкий снегопад уже прекратился, когда они шли к Парку, к дому Лаки, и Грант начал сбивать мусорные урны вдоль Парк Авеню в яростном, угнетенном, исступленном протесте.

— Это противозаконно, — нервно говорила Лаки. — Правда. К этому относятся серьезно. Вас заберут!

— Да ну? Надеюсь! Надеюсь, о Господи! — сказал он и сбил следующую корзину.

У дверей она пожала ему руку.

— Вы не только не джентльмен, — сказала она пугающим шепотом. — Я и впрямь думаю, что вы сумасшедший! Вы дикая дубина с проклятого Среднего Запада!

— Вы так думаете, да? — спросил Грант. В минуту прояснения, в болезненную минуту, которая навсегда врежется в память, он уставился на нее. Сквозь свой густой алкогольный туман, проникая сквозь ее более прозрачную алкогольную пленку, он пытался понять все, что на самом деле думает о ней, о себе и, тьфу, черт, обо всем. Он подумал, что заметил в ее глазах понимание. Но она была очень сердита. Затем холодная, темная нью-вестонская квартира облаком сомкнулась вокруг него. Он вернулся. Четыреста человек! А она не дает даже за сиськи потрогать! Вместе со спокойным, циничным Солом Вайнером он пошел к Ребену, где съел татарский бифштекс, которого не хотел, и говорил о вещах, которые его утомляли. Когда в шесть утра он ввалился в свою старую мохнатую нью-вестонскую берлогу, то обнаружил телеграмму от своей «любовницы», которая сейчас была в Майами-Бич, и она холодно требовала ответить, почему она не может найти его по телефону и почему он не звонит и не отвечает на телеграммы. Эта телеграмма была третьей за два дня.

Там также говорилось, что ее муж через несколько дней прилетает к ней. Грант смял телеграмму и бросил на пол. Но он знал, что когда протрезвеет, то невероятное, ужасное, болезненное чувство панической вины, которое она как-то исподволь внушала ему, снова вернется.

Кэрол Эбернати. И Хант Эбернати, ее муж. Грант сейчас не мог сказать, в эту позднюю минуту, кого из них он больше любил все эти годы.

Кэрол Эбернати. Жена Ханта Эбернати. Глава и создатель Малого театра в Хант-Хиллз, Индианаполис. И одновременно одна из самых удачливых агентов по продаже недвижимости.

Раздевшись догола и аккуратно, с пьяной сосредоточенностью развесив одежду, Грант снял с кровати шерстяное одеяло и закутался в него на полу гостиной. Теперь он чувствовал себя лучше. Хорошо, что пол твердый. На его двуспальной кровати были мягкие матрацы, а поверх них европейского типа перьевые матрацы. Вся эта чертовщина душила его, и он привык, когда был в одиночестве, спать на полу в гостиной, завернувшись в одеяло. Кроме того, таким образом он избавлялся от необходимости слишком задумываться о пустой второй половине кровати. Для столь знаменитого человека он был слишком одинок и нервен. Он немного повспоминал, выпивая под одеялом.

До своих тридцати шести лет у Рона Гранта никогда не было того, что он счел бы настоящей любовной связью. И в результате он поверил, что любви не существует, если не считать фильмов с участием Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард. И в этой безумной, запутанной, всепроникающей паутине была вся американская нация: великая американская индустрия песен о любви. Все, что не входило в нее, было просто смешным. В этой вере ему усиленно помогла любовница, которая по своим соображениям не уставала повторять: «Такой вещи, как любовь, не существует».

Грант давно и сильно подозревал, что ее мотивы были абсолютно эгоистическими. Если бы она смогла убедить его, что любви вообще нет, то смогла бы крепче привязать к себе, поскольку в этом случае зачем ему покидать ее? Она ни на секунду не оставляла этой темы. И он вынужден был до сих пор признавать, что теория почти на сто процентов верна. Их философские дискуссии на эту тему были долгими, серьезными и глубокими.

Однако ведь его мозги, как и у всего остального поколения, были промыты великой американской индустрией песен о любви, и он не мог прекратить поиски. Его любовница считала это грехом неведения. И временами он с ней соглашался. Но он не мог ни прекратить поисков любви, ни оставить желания хорошего секса, которое она считала грехом потворства. Он много искал и многого хотел за четырнадцать лет их связи. Он много искал и до этого. Много, очень много. Единственное, чего он хотел, чтобы хоть раз в его жизни была любовная история, как в злополучных фильмах его юности с участием Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, вот и все. Ему было все равно, сколько она продлится. После нее он примет все муки, все последствия, все наказания, все страдания.

В его жизни вообще было всего три любовных истории. Несчетное количество связей, но только три любовных истории, и пи одна из них не была подлинной. Первые две вообще по-настоящему нельзя было считать, поскольку он так и не трахнул этих девушек. Одна была в колледже, когда он был еще слишком зелен, чтобы верить, что девушкам это нравится. Она оказалась лесбиянкой. Вторая была большой, пышной красноволосой ирландо-американкой на Гавайях, где он служил в ВМФ в годы войны, с ней он не зашел дальше сжимания руками платья поверх соблазнительно мощного лона. Теперь у нее четверо детей. Обе не в счет. И потом третья: длинная, о Боже, четырнадцатилетняя история с Кэрол Эбернати.

Он полагал, что эту историю он должен засчитывать, раз она столько длилась. Но, конечно, она никогда не была настоящей, типа истории Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард. Что касается связей до и во времена Кэрол Эбернати, некоторые были хороши, другие — похуже. Но ни одну нельзя назвать любовной историей. Любовная история, как не так давно решил Грант, предполагает потребность, всепоглощающую, непреодолимую потребность, и не просто непреодолимую, а счастливо непреодолимую по любым мотивам потребность одного человека в другом, которая заменяет все на свете. И если счастливого поражения перед потребностью нет, то это нельзя называть любовной историей, только связью. И еще: эта потребность должна быть… Но в свои тридцать шесть лет он не смог размышлять дальше.

Кэрол Эбернати. Хант Эбернати. Когда он вернулся домой из ВМФ и с войны заканчивать колледж и писать пьесы, они оба казались ему очаровательными. Семья Хантов, от имени которых получила свое название окраина Хант Хиллз, и семья Эбернати жили в Индиане со времен Сумасшедшего Энтони Уэйна. Они основали Хант Хиллз. Кэрол и Хант были детьми двадцатых годов, обожающих: енотовые пальто и Штутц Бэакет, а она — шляпки «колокол» и платья без лифов. Когда Грант (а он всю свою жизнь читал о них в местной газете «Стар») в свои двадцать два года встретил их, Кэрол было тридцать девять, Ханту — сорок один. Сейчас Гранту было тридцать шесть, ей — пятьдесят три. Этот факт легко проглотить, но переварить трудно. Ирония была еще глубже, поскольку ее имя, так уж случилось, было Кэрол[1].

Родившись в бедной семье из Теннеси, двинувшейся на север, она встретила Ханта в школе. Позднее — Грант узнал об этом от нее (он никогда не говорил об этом с Хантом!), — в колледже Блумингтона, где она работала официанткой в деловой части города, он ее обрюхатил и оплатил аборт, после которого она едва не умерла от заражения крови, а затем, более или менее благородно освободившись от нее, он все-таки вернулся и, возможно, из-за какого-то специфического, мучительного рыцарского мазохизма женился на ней.

Семья мужа ее терпела, но так и не приняла. Как и загородный клуб, где ее считали сумасбродкой из-за сумасшедших фокусов, которые она порой выкидывала. Он никогда не был искренен с нею. Обладая безграничной энергией, она реализовала себя в общественной жизни, модах и увеселительных приемах, но всегда ощущалось, что и этого ей мало. У нее были три-четыре связи в загородном клубе, одна с молодым, богатым и счастливо женатым доктором, остальные — с более молодыми мужчинами беднее ее, которым она помогла начать свое дело. Затем она открыла для себя литературу и театр и начала писать пьесы, организовав Малый театр Хант Хиллз.

Хант стал лучшим игроком в гольф в Индианаполисе, а может, и во всей Индиане, генеральным управляющим самого большого в регионе завода строительных материалов, он любил машины, трахал многих официанток и других девушек из низших классов и превращался в крепкого пьяницу.

К моменту появления Гранта они, по ее словам, уже много лет не спали вместе, хотя выходили вместе в свет и давали дома приемы, и Хант однажды серьезно угрожал бросить ее.

Это была настолько банальная история, что из нее нельзя было сделать ни романа, ни пьесы. Появление Гранта не сделало ее менее банальной. Он знал минимум двадцать бездетных пар, разбросанных по малому Среднему Западу, которые «усыновили» безденежного молодого художника или писателя, ставшего членом семьи и в то же время трахавшего хозяйку всей конторы. Пожалуй, только одна не совсем предсказуемая деталь спасала эту историю от полной банальности — Рон Грант, благодаря судьбе, счастью, таланту или всем трем вместе, стал всемирно известным драматургом. Да плюс тот факт, что Кэрол Эбернати, пока текли годы их совместной жизни, начала все больше увлекаться восточными философиями.

Как раз через четыре года после начала их связи Кэрол Эбернати начала читать множество книг по оккультизму. Их физическая любовь (никогда не бывшая удовлетворительной, так как через весьма короткое время она стала заниматься сексом только одним способом, только в одной позиции) быстро приходила в упадок по мере того, как она все больше занималась духовной стороной мира.

Правда, конечно, что Грант занялся другими женщинами вскоре после начала их связи (чтобы быть точным — через неделю после того, как она отказала ему в смене способа, в смене позиции), но даже в этом случае он не мог поверить, что он полностью ответственен за все происходящее с ней. Кэрол, однако, явно считала, что он отвечает, что это — «его вина».

Из своих занятий оккультизмом она вывела, что ей предназначено стать своего рода оккультным Мастером художников Среднего Запада, осужденным какой-то неизвестной Кармой на великую жертву помощи Творцам ценой потери собственного творчества. В рамках этой концепции ее диктаторские наклонности быстро расцветали, а ее жертвенность давала ей моральное право точно знать, что такое хорошо для других, снисходительных к себе людей. Она пояснила Гранту, что отныне она спит только с ним, так что ему не нужно терять драгоценного времени Искусства на охоту за кисочками. Она зашла так далеко, что сказала, что подавленная сексуальная жизнь — это хорошо для него и для всех художников, всех великих людей, поскольку позволяет ему — и им — сублимировать сексуальную энергию. В конце концов, в этой идее много правды. Достаточно посмотреть на Ганди. Но другая часть его существа, остальная часть его существа, которая понимала людей точно, но бессловесно, как некое безъязыкое сверхживотное, знала, что все это — паутина эгоистичной, оплакивающей самое себя, увековечивающей самое себя лжи с ее стороны. Чего она хотела на самом деле — это удержать его, как любая женщина хочет удержать мужчину, удержать и властвовать над ним, быть хозяином, заставить его платить. Он знал все это и все же не покидал ее.

Грант, закутавшись в одеяло на твердом полу гостиной, застонал в полусне.

Кэрол Эбернати. Их первые четыре месяца связи, большую часть которых они были порознь, поскольку Грант оставался в Военно-морском госпитале на Великих Озерах, были самыми близкими к любовной истории. Пользуясь деньгами мужа, она встречалась с ним в Чикаго. Лишь позднее он приехал к ним в Индианаполис, когда писал одноактные пьесы для ее Малого театра, и позволил себе, чтобы Хант поддержал его. Это было после катастрофического года посещений школы в Нью-Йорке, после которого его военный счет в банке закрылся, а учиться оставалось всего лишь год. Время от времени она навещала его и там на деньги Ханта. Но после этого, переехав с ним в Индианаполис, вместо любовной истории (пусть и плохой) возник своеобразный сумасшедший вариант несчастливого супружества, причем у Гранта не было даже общественного положения чьего-нибудь мужа.

Кэрол Эбернати выплачивала ему небольшие суммы из денег Ханта Эбернати за одноактные пьесы. Это да еще крошечная морская пенсия давали ему возможность пить пиво и гулять с ребятами. Но последнее Кэрол ему позволяла редко, поскольку всегда могла пригрозить выбросить его, что иногда и делала. За все остальное — кровать, белье, еду, книги, сигареты — платил Хант Эбернати. Грант никогда не мог понять, почему. Хант мирился с ней по тем же причинам, что и он сам: накопленная вина, В любом случае, такую жизнь Гранта вряд ли можно было назвать очень мужской, и его положение вполне можно было бы обозначить словами «жиголо» или «милый друг богатой леди».

Позднее, после того, как его первая трехактная пьеса стала колоссальной сенсацией на Бродвее, ей стало намного труднее удерживать его. Он должен был часто ездить в Нью-Йорк. Кэрол Эбернати никогда с ним не ездила, хотя он из вежливости пару раз приглашал ее. Она всегда отказывалась. Не ездил и Хант, который не мог бросать работу и которому было начхать на Нью-Йорк. И каждый раз, когда Грант ехал в Европу, он ехал один.

Но почему он всегда возвращался?

Когда начали поступать большие деньги Кэрол Эбернати нашла ему (она ведь была агентом по продаже недвижимости) дорогой дом прямо через дорогу от их дома в Хант Хиллз. Более того, она заставило купить его. Грант знал, что помимо безопасности, благополучия, покоя и уравновешенности сознания, о чем она говорила, дом связывал огромную часть свалившихся на него доходов. И все же он это сделал. Но, конечно, в то время он и хотел этого.

Далее. Кэрол Эбернати заставила его вложить еще большую сумму (более семидесяти пяти тысяч долларов, если уж быть точным, и большая часть из них не облагалась налогами) в строительство нового театра и в покупку декораций для Малого театра Хант Хиллз. И сегодня, главным образом, благодаря первому большому успеху Гранта, вокруг Малого театра Хант Хиллз вращалась небольшая группка людей, желающих стать художниками, писателями, драматургами, сценографами и актерами. Новый театр, декорации и жилые квартиры породили возбужденный маленький Ренессанс Искусств в Индианаполисе. Но Грант-то знал, что помимо существования ради Искусства и пользы для Искусства, помимо того, что благодаря искусству он был счастлив, как говорила Кэрол Эбернати (и как в данном случае полагал он сам), новый Малый театр Хант Хиллз забрал еще больше его новых денег. И все же он подчинился. Но он и хотел так поступить. Он позволил ей публично заявить, что он всем обязан ей, ее помощи.

Почему?

Это было девять лет тому назад. И столько же времени его духовные приобретения сводились к чувству вины, постоянно обновлявшейся и постоянно углублявшейся: вины неверного любовника, вины неблагодарного сына, вины коммерчески успешного художника, вины мужчины, который наставил рога своему другу. Боже мой, а вы рассказываете об Эдипе!

Как однажды хихикнула и прошептала Кэрол Эбернати в один из лучших моментов в их жизни, когда они лежали в постели: «Иисусе! Ты единственный мужчина из всех, кого я знаю, кто изжил свой Эдипов комплекс!» Грант засмеялся. Тогда.

Они впервые начали молоть чепуху насчет приемной матери в то время, когда журнал «Лайф» прислал одного молодого писателя-борзописца в Индианаполис, чтобы написать статью о провинциальном драматурге из группы какого-то Малого театра Индианы, который выступил с самым большим боевиком после пьесы «Трамвай Желание», и о «странной домохозяйке со Среднего Запада», которая «властвует в группе, как диктатор» и «ведет дела группы, как генерал». Как им удалось одурачить умного молодого выпускника Йельского университета из журнала «Лайф», Грант не понимал, но подозревал, что даже выпускник Йеля не мог поверить, что взрослый человек, трахающий какую-то женщину, позволит ей так хозяйничать, затыкать рот и приказывать. Но именно это и было настоящей причиной, раз он позволил Кэрол убедить его, что они всерьез должны играть роли матери и сына или их раскроют, что, в конце концов, по-настоящему обидит только Ханта.

Естественно, статья в «Лайф» представила его миру работающим до исступления. И с тех пор он оказался в ловушке придуманной роли. Невротик из-за доминирования «матери». Он хотел защитить Кэрол и Ханта — особенно Ханта, который создавал большую часть чувства вины. Странно, но другого выхода, казалось, не было. Или он заткнется и позволит себе предстать перед миром трудолюбивым маменькиным сынком, или скажет правду и выставит своего друга Ханта Эбернати рогоносцем, каковым его сделал он сам.

Грант никогда не знал, что думает сам Хант. Когда они бывали вдвоем, они действовали и говорили так, будто статья в «Лайф» была правдивой, и они втроем составляли семью, где Кэрол была матерью, Хант — отцом, а Грант — сыном, чем они каким-то странным образом и были на самом деле. Только однажды Хант косвенно упомянул обо всем этом. Это случилось через несколько лет после успеха Гранта, когда Грант после жуткой ссоры с Кэрол вышел и начал пить, а Хант, сам не слишком трезвый, пошел искать его, чтобы вернуть домой. У обоих мужчин или обоих старающихся быть мужчинами за долгие годы сформировалась необычно глубокая, выдержанная дружба. И она скреплялась этой особенной женщиной, которая, кажется, решила (сознательно или нет), что ни один из них больше никогда не станет мужчиной. Проезжая по темным улицам деловой части Индианаполиса, освещенной в поздний час только неоновыми вывесками баров, Хант Эбернати сказал тогда: «Слушай, я не знаю, из-за чего вы поссорились. Но я хочу, чтоб ты знал: хотя ты мне нравишься и я даже люблю тебя, Рон, но если дело дойдет до решающей схватки, решительного разрыва с Кэрол, я буду на ее стороне». — «Конечно», — ответил Грант подавленным тихим голосом. «Потому что я думаю, она права, — продолжил Хант Эбернати. — Я верю в нее».

Как это ей удалось? Невероятно. Годами она руководила всем этим с обоюдоострой позиции верховного судьи над жизнями и мужа, и любовника, чтобы «помочь» им, а также, чтобы одновременно сохранять власть над ними обоими. Годами она трудилась — намеренно или нет, — чтобы внушить им достаточное чувство вины, чтобы навсегда привязать обоих к себе. Она явно преуспела.

Конечно, не все было так уж плохо. Может быть, в этом-то и беда. Несмотря ни на что, человеческая преданность возросла, возможно, просто из-за чувства вины. Грант припоминал времена, когда они пошли все вместе, втроем, и отпраздновали первую продажу одноактной пьесы, на этот раз не Малому театру Хант Хиллз. Ее купил какой-то маленький летний театр из штата Нью-Йорк. Когда пришел первый большой успех, он взял их обоих отдохнуть на месяц в Гавану. Как они провели время! Хант поймал огромную рыбу.

На полу комнаты в отеле Нью-Вестон закутанная фигура снова застонала. Если бы он мог хоть однажды найти хоть одну Кэрол Ломбард. На одну неделю. Он бы выбросил, отбросил все: успех, деньги, даже талант, — всего за одну неделю.

Почему же тогда он всегда мчится назад к Кэрол Эбернати? Страх, вот почему. Страх оказаться в одиночестве. Страх, что каждая девушка в его жизни теперь будет всего лишь связью, а с леденящим душу одиночеством он боялся столкнуться. Запуганный и издерганный такими мыслями, он предпочитал бежать обратно к маленькой любви, которая если и не согревает по-настоящему, то все же не дает окончательно замерзнуть. Грант, наполовину проснувшись, вспомнил о скомканной телеграмме.

Причина, почему Кэрол Эбернати была в Майами Бич, остановившись там у друзей по пути на Ямайку, заключалась в том, что в течение последних двух лет Грант, работая над новой пьесой, решил, что хочет изучить подводное плавание.

Началось с чтения книг Марселя Кусто. Он купил маленький акваланг в местном спортивном магазине и нырнул на глубину тридцать пять — сорок футов в двух мрачных озерах Индианы, ничего не увидел и вернулся домой с серьезным заражением уха, на лечение которого ушло шесть недель.

Индиана не подходила для ныряния. Он купил еще несколько книг. От подводного плавания он перешел к морской биологии, подводной археологии, океанографии, морской геологии. Сидя в своем относительно безопасном, удобном месте в Индианаполисе, штат Индиана, и просматривая газеты, он не доверял трем колоссальным бюрократиям мира, сражающимся друг с другом за моральное превосходство и пугающим друг друга «частичным разрушением», и изучал последнюю границу, открытую для личности, для человека не из общего стада. Он писал пьесу об увядающей четырнадцатилетней любви, о которой его агент, продюсеры и режиссер говорили почти определенно, что она станет потрясающим боевиком, и в которую он пытался вложить серьезное понимание того, что значит жить в его собственное, запуганное, ужасное время, и на что похоже это время, когда президенты и лидеры, парламенты и огромные анонимные бюро и группы, созданные правительствами, не только не могли повлиять на все, происходящее с миром, но даже не могли считаться ответственными за что-либо.

Он пообещал себе, что когда удачно или неудачно закончит пьесу, то немного отдохнет и по-настоящему изучит этот новый мир там, где его и следует изучать: в тропиках. По крайней мере, это станет противоядием от международной политики на целых шесть месяцев или около этого. Это станет противоядием и от Кэрол Эбернати. Он сказал об этом Ханту и Кэрол однажды за ужином в своем доме в Индианаполисе. Такая возможность была, поскольку они обычно ужинали вместе.

Кэрол идея понравилась. Настолько понравилась, что Кэрол немедленно пригласила сама себя и занялась планированием, предложив Ганадо-Бей на Ямайке, поскольку они могли остановиться у графини Эвелин де Блистейн, которая оставалась Эвелин Глотц из Индианаполиса вплоть до момента огромной удачи ее отца в угольной промышленности, которая и позволила выйти замуж за графа Поля. Эту пару все они знали уже несколько лет, а Кэрол и Хант дважды навещали ее в зимнем доме на Ямайке. Она завтра же напишет ей. Пьеса будет закончена через несколько недель, и они смогут уехать до начала настоящей зимы.

Грант слушал и молчал.

Их планы — его и Эбернати, когда Кэрол изложила их, — были таковы: она проведет несколько дней с друзьями в Майами и, оставив там свой «Мерседес», полетит в Ганадо-Бей, где будет у Эвелин де Блистейн, и Грант прилетит туда после встречи с нью-йоркскими продюсерами, туда же прибудет Хант в свой шестинедельный отпуск. Затем, на досуге (что это за хреновина, раздраженно думал Грант, поскольку это была ее фраза), они вдвоем поедут в Кингстон, где он будет брать уроки у европейца-профессионала Жоржа Виллалонги, о котором он читал, и начнет там свою карьеру подводного пловца.

Мысль о нырянии возбуждала Гранта, а вот мысль о пребывании там Кэрол Эбернати — нет. Почему же он не смог сказать ей об этом? Объяснить, что хочет, предпочитает ехать один? Он не мог.

Его любовница первой уехала во Флориду, сев за руль своего маленького «Мерседеса» и отправившись со двора своего дома, стоявшего почти прямо напротив дома, который она нашла для Гранта. Ему нужна была буквально секунда, чтобы поздно вечером прошмыгнуть через улицу, когда Хант уже спал; но сколько бы он там ни был, он всегда возвращался к себе перед рассветом. Гранту всегда нравилось вставать на заре. Думая об этом, он с Хантом стоял у нее во дворе, когда она отъезжала, помахивая рукой. Когда машина тронулась, она послала ему тайный нежный, влюбленный взгляд, зажегший ее темно-коричневые глаза и подчеркнувший, как заметил Грант, обидчивые складки на щеках, которые закрепились за последние шесть или восемь лет. Она чувствовала, что он ее не любит, и она старела. Потом он снова перешел через улицу и провел с карандашом в руках пять дней за перепечатанной рукописью новой пьесы, добавляя и выбрасывая по слову то там, то здесь, с удовольствием перечитывая еще раз законченную работу, которую, как он не раз думал в отчаянии до сих пор, он никогда не закончит. Всегда возникало печальное чувство, когда пьеса завершена и ее надо отдавать публике. Она перестает принадлежать тебе, она теряется. Затем он собрал чемодан, последний раз напился с Хантом и поехал на вокзал, охваченный диким желанием послать к черту Индианаполис, помчаться в Нью-Йорк и быстро улечься в постель, мечтая еще разок пожить для себя, что и означало — улечься в постель.

Фигура на полу в отеле Нью-Вестон снова застонала. Улечься? В постель?

Его разбудил дежурный в восемь тридцать утра информацией, что его вызывает Майами. Он отказался отвечать, велев дежурному сказать, что его нет, принял душ, побрился, а затем, тяжко прокашляв сигаретноспиртовую хриплость, снял трубку и позвонил Лаки Виденди.

3

Позднее Лаки сказала, что именно хриплость в его голосе покорила ее и что она вообще позволила ему продолжать разговор, а не бросила тут же трубку только потому, что хриплость голоса в трубке была столь сексуальной и возбуждающей, что это поразило ее и заставило слушать. «Это было мое несчастье», — ухмыльнулась она тогда, легко пробежав рукой по его животу вниз, к паху, и целуя в середину груди. «Мое счастье!» — возразил Грант и прижал рукой ее руку там, где она была, не позволяя ей ни убрать ее, ни остановиться. «А оказалось, что это всего лишь сигареты и виски!» — улыбнулась она.

Обычно она не делала таких вещей, не часто захватывала его так, и потому Гранту это нравилось. Чаще она как бы ожидала, что ее возбудят, а затем поиграют с ней; как будто пассивность была прерогативой женщины и она, если хотела, пользовалась ею. Грант иногда замечал, что она рассматривает себя, как арфу из плоти и крови, в которой где-то в тайной глубине звучат струны, а сам он был арфистом — арфистом, который в буквальном смысле слова играет на этих струнах. Подобно любому инструменту, ее нужно сначала согреть, а согрев, на ней можно играть, и Грант целиком отдался этой форме искусства. В жизни у него никогда не было такого секса.

На самом деле в тот раз не было долгого телефонного разговора. Грант попросил прощения за свое вчерашнее поведение. Лаки подтвердила, что он должен это сделать, но не сказала, что приняла его извинения. Тогда Грант, пытаясь преодолеть неловкость (хотя как можно скрыть такие вещи? Они всегда жутко заметны), предложил зайти почитать ее пьесу. «По крайней мере, я мог бы сказать, есть ли вообще надежда или нет», — добавил он, потому что хотел, чтобы она поняла, насколько он серьезен.

— Спасибо, — сухо сказала Лаки, затем голос ее смягчился. — А вы не можете предложить что-нибудь поинтереснее на сегодня? — Тонкая, но опасная грань, подумал он.

— Нет, ничего. У меня коктейль вечером и театр.

Это была первая из двух новых секретарш в офисе продюсеров, та, с которой он еще не был, поскольку сначала она отбивалась от него, а потом уехала на январские каникулы. Это свидание было назначено до ее отъезда, и сейчас Грант искренне сожалел об этом.

— Так что жаль, — пробубнил он, — но у меня свидание…

— О, неважно, — легко сказал милый голос. Пауза. — О'кей, заходите. Я ведь сейчас ничего не делаю.

Как и предыдущая ремарка, эта тоже могла быть эгоистичной шуткой, со скрытым смыслом, маленькой насмешкой. Но вскоре он узнал, что Лаки — невероятно! — никогда не делала таких вещей. Она всегда прямо, просто и точно говорила то, что хотела сказать, и никогда не играла на чувствах людей, настолько никогда не бывала двусмысленной, что почти полностью отвергала чувства.

Она встретила его у двери, оглядела и сказала просто, но твердо:

— Вы как страх Господень!

— Ну да, я немного не в себе, — ухмыльнулся Грант. — Какая-то пьяная задница из друзей позвонила и разбудила в полдевятого. — Он нервно осознал, что только что впервые солгал Лаки о любовнице.

— Ну, я еще лежала, когда вы позвонили, — улыбаясь, призналась она, ясно поняв, что он лжет, но почему и она должна лгать?

Ему было все равно. Черт, даже его продюсеры не знали точно о Кэрол Эбернати, хотя могли думать все, что им заблагорассудится. Но он не собирался говорить о ней с какой-то девушкой, которую только что подцепил.

Конечно, это не самое благоприятное в мире начало, но Грант чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы перенести этот шторм, потому что по пути из Нью-Вестона с ним случилось нечто приятное.

Он решил прогуляться пешком. Каких-то пятнадцать маленьких кварталов.

И во время прогулки он снова влюбился в Нью-Йорк, вот что с ним случилось. Он позвонил Лаки около одиннадцати и к тому времени, когда оделся, спрыснулся дезодорантом и подушился — мало ли что могло случиться, — был почти полдень. Когда он вышел на улицу, выглянуло солнце, было холодно, но не так сильно, как часто бывало здесь зимой. Девушки без шапок кутались в воротники пальто, а молодые парни в шапочках и пальто с узкими плечами выскакивали из своих офисов на долгий обед, и Гранту неожиданно захотелось заорать. Он миновал Рэндом Хаус, где знал кое-кого, и подумал, что надо будет им позвонить. Он любил этих остроумных, острых кошечек и цыплят с Мэдисон Авеню, хотя ненавидел и осуждал почти все, что они делали ради своего пропитания, впрочем, он неоднократно слышал от них, они сами это ненавидели. Они занимались этим только ради жизни и любви в этом городе. И кто мог осудить их? Этот город был Целью Номер Один как для пропаганды, так и для ядерного оружия всего этого засранного мира. Это чувство, выплескиваясь в усмешке губ и улыбке глаз, оставалось с ним на всей дороге по Мэдисон к Парку, по пути вчерашнего его дебоша. Он заметил, что все мусорные урны уже стояли на своих местах.

На самом деле он не знал, это ли овладевшее им состояние было причиной хорошего настроения, или тонкий запах, струившийся из-под гладко выбритых подмышек Лаки. Может быть, и то, и другое вместе взятое. У нее была способность как-то спокойно, без нажима заставить мужчину чувствовать себя более мужчиной, более мужчиной даже, чем он обычно сам о себе думал. Как бы там ни было, он был мужчиной, полным жизненных сил, сверхчувственным, почти всемогущим, нежным и, благодаря этому, способным сегодня великолепно все устроить. Он естественно и чудесно лгал о себе, о жизни, о работе, обо всем, в чем не было уныния, страха и отчаяния, а сегодня таким было все.

Позднее он должен был с нервным содроганием вспомнить, что если бы тот день был другим, иным, то все остальное тоже могло быть иным, а он мог никогда по-настоящему не узнать ее.

Ее пьеса не была чем-то исключительным, и он с грубоватой честностью сказал об этом. Потом выяснилось, что она переписывает ее, чтобы отделать диалоги под Хемингуэя; он читал и переписанное. Когда он попросил первый вариант, оказалось, что он лучше, но все равно недостаточно хорош, он так и сказал. Было несколько прекрасных идей и две значительных сцены в первом акте. Стыдно сказать, но он не смог дочитать. Большей частью из-за стиля и той крайней степени самосознания, к которому так склонны дилетанты и которое проникало повсюду. Но он не мог по-настоящему думать обо всем этом или волноваться из-за пьесы. Настолько он был увлечен и восхищен ею и тем, что она просто рядом с ним.

Позднее он заметил, что пока они говорили, она спокойно и без обиды собрала бумаги и унесла.

Его снова потрясла ее красота, она смела его, как яростный летний шторм. В момент, когда он вошел, на ней был тесный пушистый белый свитер поверх чудесных грудок и тесные коричневые брюки, четко обрисовывающие попку и все остальное. Нельзя было поверить, что бывает такая невероятно круглая, с узкой талией и высокими бедрами попка. Большей частью он почти не сознавал, что говорит, но, кажется, все шло нормально. Наконец, они пошли к П.Дж. Кларку пообедать бутербродами и пивом, и именно там это произошло.

Грант дружил со всеми официантами и другими парнями, работавшими у Кларка, а также с хозяином Дэнни, потому что и здесь он частенько околачивался и по-холостяцки выпивал, и все они приветствовали его. Но это не могло помочь. Еще две-три пары сидело за столиками в мрачной задней комнате, все были поглощены самими собой, а это как-то сближало, делало взаимоотношения более точными, чем дома или на улице. Иногда такое случается. Во всяком случае, за бутербродами и двумя высокими пивными кружками (Грант добавил сюда и большую чашку перца чили) они неожиданно почувствовали симпатию друг к другу — связанная пара рядом с другими парами, — и оба сочли, что это им нравится.

Грант был так разговорчив, что едва не пропустил свидания на коктейле, и вынужден был оставить ее у Кларка и взять такси. Он говорил о себе с такой свежестью, какая приходит только с новой девушкой. Все, что он так долго хотел рассказать о себе кому-нибудь и что раньше было невероятно трудно, получалось само собой. Он говорил о своей жизни, о новой пьесе, о предыдущих пьесах, вообще о работе, о современниках и их работах. Он говорил даже о своих стремлениях, а когда упоминал о Кэрол Эбернати и Ханте, рассказывая о своем образе жизни, то всегда называл ее приемной матерью, «Что это за женщина Кэрол Эбернати? — как-то спросила Лаки, озорно сверкнув глазами. — Вы ее любовник?» — «Вы шутите? — сказал он. — Она уже в возрасте, почти как мать. На самом деле».

Но все остальное было чистой правдой. И теплые глаза Лаки следили за каждым жестом его взволнованных признаний и становились все теплее. Когда он в какой-то момент положил свою руку на ее, чтобы подчеркнуть какую-то фразу, а затем убрал ее, она свою не отодвинула. Два дня тому назад он не смог бы так разговаривать пи с одной девушкой. Он бы краснел и кашлял.

Позднее он удивлялся этому неожиданному хлещущему потоку честности и свежести. Как будто все было спрятано за какой-то плотиной и ждало ключа, чтобы открыть шлюзовые ворота и выплеснуть все наружу. Так что, в конце концов, он вовсе не потерял способности быть свежим и подлинным. Он решил, что это должно, обязано быть, серьезной связью с новой девушкой не одноразового пользования, и в то же время это должны быть взаимоотношения, когда ни один из них не связан, не влюблен в другого. Иначе это поза, игра с обеих сторон, лишенная подлинной свежести и делающая их банальными и бесплодными. Это тоже у него бывало. Но тогда… Что за черт? Он все еще не понимал, что происходит. Он не собирался жениться на этой девушке, Лаки Виденди.

Именно Лаки заставила его вспомнить о времени, упомянув о коктейле. На улице было только одно такси, и она заставила его взять машину. Она прекрасно доберется сама. Уносясь от нее, стоявшей там со своими красивыми широкими плечами, Грант едва смог перенести это. Если б это была какая-то другая женщина, а не секретарша продюсера, славная малышка, он бы вернулся. Но все, что он мог сделать, это высунуть голову в окно и, размахивая рукой, прокричать: «Я позвоню завтра! Я позвоню завтра!» — и смотреть, обернувшись, на девушку, стоявшую там, влюбленную в него. Или вскоре так будет. Это читалось у нее на лице. Какое у нее тело и какая в ней сладость!

Полуденное чудо оставалось с ним остаток дня и вечер, освещая все дивным светом. Каким-то особым, странным образом, еще до того, как это даже началось, он предчувствовал, что это будет любовь Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, о которой он всегда мечтал. Он будет здесь еще две-три недели до отъезда в Индианаполис и на Ямайку, и он собирался так провести с ней время, как немногие девушки в этом городе даже могут мечтать. А после этого, ну… она останется здесь, и каждый раз, когда он будет приезжать сюда, он будет ее находить и начинать все с того момента, когда они расстались. Может, он сумеет приезжать чаще, чем в последние несколько лет?

Грант был так счастлив, что даже мысль о «любовнице» не смогла породить ощущения пустоты дольше, чем на мгновение.

Особенность сегодняшнего вечера была в том, что секретарша продюсера, ранее несколько раз отказывавшая ему, сейчас, после коктейлей, ужина и шоу, ощущая его озабоченность и равнодушие, буквально выложила себя на тарелочке.

Казалось, сейчас с ним не может произойти ничего плохого. А наутро, уже в отеле, он, религиозно очищая себя от малейших признаков прошедшей ночи, еще до звонка Лаки услышал телефонный звонок. Он, не раздумывая, схватил трубку и ответил, даже не обтеревшись полотенцем. И в результате, охваченный паникой, болью в желудке, покрывшись гусиными пупырышками, истекая потом, заструившимся по голым бокам от подмышек, он должен был выслушать резкую, сердитую, сварливую десятиминутную лекцию Кэрол Эбернати из Майами по поводу нью-йоркских девок.

Грант несколько раз колебался, не бросить ли трубку, но не смог заставить себя сделать явный прощальный жест. Естественно, сквозь панику просачивалась вина, и он снова рассердился на нее. Но под всей этой старой дрянью, глубоко внутри него, возникла новая непоколебимая решимость. Абсолютно эгоистично, неважно, обижает это кого-то или нет, разрушает что-то или нет, он собирался повеселиться.

— Я точно знаю, что с тобой, мерзавцем, происходит, — ясно и четко сказал голос Кэрол, связь была такой отличной, будто она сидела в соседней комнате. Грант невероятно обрадовался, что это не так. — Ты нашел какую-то мяконькую похотливую писюшку, которая говорит, какой ты чудесный, какой у тебя великий ум, какой ты великий любовник, какой великий талант, какой великий мужчина! И ты это лакаешь. Мочалка, которая даже не глянула бы на тебя, пока я не сделала тебя богатым и знаменитым. Именно это ты всегда и делаешь. Всегда уходишь. Ты робкий бабник!

Грант не отвечал. В другие разы он уныло бубнил, что мечтает, чтобы сказанное было хоть наполовину правдой. Но такого никогда не случалось. Этого — пока — никогда не было.

— Алло? — сказала она. — Алло?

— Слушаю.

— Не осмеливаешься бросить трубку, сучий сын? — сказала она. Она ждала. — Скоро приедет Хант.

Интересно, почему все это дерьмо выглядит вполне разумно в Индианаполисе и так смешит здесь, в Нью-Вестон?

— Я сказала, что скоро приедет Хант, — произнесла Кэрол. Она снова подождала. — Затем мы едем в Ганадо-Бей. Я хочу, чтобы ты грел свою задницу и немедленно.

— Я не еду, — ответил Грант.

— Что? Что? Что значит, не еду?

— Я остаюсь здесь… На… неопределенное время. На пару недель.

— Тогда я еду без тебя! — с угрозой прокричала Кэрол Эбернати и бросила трубку. В ухе зазвенел сигнал отбоя.

Грант так вспотел, что вернулся и еще раз принял душ, хотя, скорее всего, не заметил бы пота, будь он одет. Только потом, после того, как улеглась пустота в желудке и дрожь в коленках, он нашел в себе силы позвонить Лаки. Откуда все время это ощущение схваченности, этот страх быть схваченным? Та же самая фигура. Всегда одна фигура: черная одежда, мантилья, укрытое лицо, перст указующий на ступенях собора. Кэрол Эбернати ничего не могла с ним сделать. Если она думает, что он тут же перезвонит, то она ошибается.

Теплый, славный голос стал поцелуем в ухо. И то малое, что она сказала, сказало все, и Грант понял, что не ошибался вчера в оценке ее лица.

— Где вы вчера были? — спросила Лаки. — Я подумала, может быть, раз вы не позвонили, то уже едете ко мне.

— Сейчас еду, — просто ответил Грант.

По дороге он остановился в каком-то баре и выпил два восхитительных мартини, смакуя покой и затишье полуденного бара, смакуя время, которое он сейчас мог позволить себе потерять, пока не произойдет то, чего он так долго ждал.

Потом Гранту всегда казалось, что два их обнаженных тела встретились в центре комнаты, шлепнув, как хлопок двух огромных и гневных, всемогущих ладоней Господа Бога, подзывающего нерасторопного Вселенского Официанта. Но он знал, что это неправда. На ней была одежда, в этом он уверен, и он определенно должен был быть одетым, входя с улицы. Должен был быть и какой-то разговор, хотя бы, чтобы заполнить время раздевания. Но всего этого он не помнил. В память врезался он сам, лежащий на кушетке в гостиной, Лаки верхом на нем, на коленях, склонив лицо и поникнув, как сломанный цветок с волосами цвета шампанского, ниспадающими на лицо почти до красивых грудей, когда она кричала и содрогалась на нем. Оказалось, что Лаки то ли из-за своего строения, то ли по психологическим причинам, как стыдливо призналась она, могла достичь настоящего оргазма только одним способом. И Грант, чья первая пьеса о любви моряка и шлюхи из Гонолулу была более автобиографической, чем принято было думать, и который изучал любовный акт в одной из самых суровых школ мира, был ее парнем. Главным у него был рот, если сам Грант что-то собой представлял. Это, однако, не оскорбляло ее потребности и любви к простому половому акту.

За окнами уже смеркалось, когда ее соседка Лесли постучала в дверь. Она постучала потому, что Лаки предусмотрительно вывесила на ручке табличку «Не беспокоить» из отеля Беверли Хиллз. Стук застал их вскоре после того, как она приготовила яичницу, и они, голые, стояли и ели из маленькой сковородки в тусклой, почти темной квартире.

— Минутку! — откликнулась она и, схватив в спальной платье, бросила что-то и Гранту. — Вот, надень, Рон. — Это был мужской халат.

Взглянув на него, Грант почувствовал нечто особенное.

— Это моего южноамериканского приятеля, — сказала Лаки, читая его мысли. — Он был поменьше тебя, особенно в плечах, но ничего, налезет. — И пошла к двери.

— Ого-го! — сказала Лесли, входя своей резкой, частой походкой. Она остановилась. — Боже мой! Пахнет, как в зоопарке Бронкса!

— Иди к черту! — сказала Лаки. Она медленно повернулась, и солнечная, всепроникающая (а теперь еще и блаженная) улыбка, уже знакомая Гранту, озарила ее лицо.

— Я так понимаю, — сказала Лесли, — что вы занимались этим, пока я сидела в офисе и проедала свои мозги. — Она сбросила пальто и упала в кресло. — Ну, это единственное, чего я могла ждать после того, что она говорила вчера вечером. Вы хороши были, да?

— Надеюсь, — сказал Грант. — Привет, Лесли.

— Он сложен, как греческий бог, — доложила Лаки.

— Настоящий греческий бог!

— Да? — спросила Лесли.

— Никогда не подумаешь, когда он одет. Мы должны приискать ему приличную одежду.

— Давно не была в мужских магазинах, — сказала Лесли.

— Вместо этих деревенских костюмов из Индианы с подбитыми плечами, которые он носит.

— Слушай, погоди минутку, — сказал Грант. — Этот костюм я купил на Бродстрит, на Пятой Авеню. — Он прикончил яичницу и развлекался лучше, чем когда-либо за долгое время. Может, за всю свою жизнь.

— Значит, они сообразили, кто к ним пришел, — сказала Лаки.

— Думаю, мне следует согласиться, — добавила Лесли.

— Абсолютно, — сказала Лаки.

— Ты так думаешь, да? — спросил он.

Грант ухмыльнулся. И хотя пришла Лесли, Гранту ненавистно было видеть ее в платье, закрытой. Ее тело без одежды было даже более чем красивым. Тяжелые, красивые, слегка свисающие груди, длинные линии от подмышек до широких выпуклых бедер, высокий и округлый зад, широкие плечи, нигде ни единой отметины возраста, и притом ни намека на сухопарую модель, хотя нигде ни капли жира. Разве что на маленьком восхитительном животике, который не был полным, что соответствовало бы ее фигуре, и который она называла своим «детским жирком», над треугольником волос на мощном холме Венеры.

— Завтра мне нужно будет пойти с тобой, — сказала Лаки. — Купить одежду. Хм-м-м. Куда?

— Не завтра, — сказал Грант. — У меня деловой обед с продюсерами. Мне бы хотелось знать другое: что мы делаем сегодня вечером?

— Что хочешь, — просто сказала она. — У тебя свидание? — спросила она у Лесли.

Лесли из кресла покачала головой.

— Это один из вечеров, которые мой приятель проводит в семье, — уныло ответила она.

— Тогда почему бы нам всем не пойти куда-нибудь поужинать? — спросил Грант. — Типа «Двадцати одного» или «Вуазен»?

— Нет, не хочу корежить ваш стиль, вас обоих, — сказала Лесли. — Идите сами.

— Это не искорежит мой стиль, — сказал Грант. — Мне бы хотелось пойти вместе.

Но маленькая черная девушка все качала головой.

— Я сама что-нибудь придумаю или почитаю. У меня масса чтения.

И только когда Лаки, которая выжидала, чтобы убедиться, что Грант на самом деле этого хочет, а не говорит так из вежливости, попросила ее, Лесли передумала и решила пойти.

Вот так это начиналось. Очень часто, когда у Лесли не было свиданий со своим другом, театральным критиком, работавшим на полставки ежедневно в Трентоне, но жившим на Манхеттене, она будет ужинать с ними, но почти всегда будет возвращаться домой чуть раньше них, потому что к девяти ей нужно быть в офисе. Любезно и с удовольствием она освободила одну кровать в двойной постели крошечной спальной и ложилась на тахту в гостиной, как делала и Лаки, когда приходил приятель Лесли. Она пояснила, что делает это не из-за пространства, поскольку Рон и Лаки спали в одной кровати, а из чувства приличия. Она лишь попросила, чтобы ей давали время заснуть до начала действия, иначе она все услышит, не заснет и будет ощущать себя одинокой. Обычно она уже спала, когда они возвращались. Единственным неудобством было то, что утром она должна была заходить за своей одеждой, и если Лаки не хочет, чтобы ее проклятого греческого бога видели во всей его красе, — «Я все имею в виду», — сказала она, — тогда ей лучше, черт подери, просыпаться и укрывать его. Если их устраивает такой порядок, она просит, чтобы ей разрешили переночевать в Нью-Вестоне, когда придет ее приятель. Она не была так уж счастлива с ним, он заходил очень редко и вскоре должен был бросить ее и завести новую подругу: нет будущего, нет счастья с этими женатыми мужчинами, которые остаются преданными своим женам, а шпилятся с вами.

Но они сами часто спали в Нью-Вестоне, потому что им нравилось заказать завтрак в постель и поесть вместе.

Так получилось, что они не пошли ни в «Двадцать одно», ни в «Вуазен» в тот первый вечер, они пошли в «Колони», где обе девушки знали не меньше, а то и больше людей в пестрящей знаменитостями толпе, чем сам Грант. Они были соседками по квартире все четыре года колледжа в Корнелле (как выяснилось из разговора), куда Лесли приехала из родного Толедо, а Лаки из Сиракуз, и они вместе жили в Нью-Йорке последние четыре года из семи лет, проведенных Лаки в этом городе. Лесли работала администратором в очень большом рекламном агентстве Голливуда в Нью-Йорке и лично вела большинство счетов кинозвезд. Лаки в данный момент не работала. У нее были деньги, сказала она Гранту с лукавым видом, и ей не нужно.

Но не всегда были рестораны калибра (и цен) «Колони», куда они ходили, пока в розовом тумане счастья (по крайней мере, для Гранта) проходил день за днем. Девушки знали массу прекрасных, очень дешевых французских, русских, итальянских и других ресторанчиков, таких, как «Ле Берри» на западных пятидесятых улицах, где болталось много малышек из шоу-бизнеса, сюда заходили поесть и французские моряки с лайнеров. Через пару дней они начали сурово экономить его деньги, особенно Лесли, но то, что они сберегли на ресторанах (и даже сверх того), они заставили потратить на одежду. На мужскую одежду, не женскую.

Лаки упомянула об этом в первый день при Лесли, но на самом деле это началось в доме критика Харви Миллера, началось так же, как и вся их история, но началось там и нечто иное, нечто мрачное, темное и несчастливое.

В тот день, когда он столкнулся у Харви с Бадди Ландсбаумом, Харви пригласил его на коктейль через десять дней. Тогда Грант промямлил: «Конечно, конечно», — но втайне, из-за безумных «страстей», обуревавших его тогда, приходить не собирался. Через десять дней, с запахом Лаки в носу и на губах, с запахом, пропитавшим всего его, как некое восхитительное женское облако, он не пропустит коктейля у Харви и не упустит случая для чего-то показать Лаки своим театральным Друзьям. Когда они взбирались по узким ступеням дома (Лаки, убежденная, что их никто не мог увидеть, крепко держала его под руку, прижавшись к нему грудью), казалось просто невероятным, что всего десять дней тому назад он не знал Лаки, был одинок и ничтожен, искал какую-нибудь девушку, любую девушку. Харви, конечно, был рад видеть их, хотя и не знал Лаки, но когда увидел лицо Гранта, то неожиданно просиял и выглядел искренне, по-настоящему счастливым за него. Бадди, сказал он им, пожимая руки, два дня тому назад уехал на Западное побережье.

Лаки нервничала перед визитом. «Я никого не знаю из этих признанных людей театра, — сказала она, когда Грант объявил, куда они идут. — Это не моя компания. Кроме Бадди. И я не знала даже его, пока он работал в театре. Только в кино. Меня ведь будут тщательно изучать, не так ли?» — «Знаю», — влюбленно усмехнулся Грант. Но если она и нервничала или стыдилась, это совершенно не отражалось ни на ее действиях, ни на словах. Это, еще раз подумал Грант, очень типично для нее.

Они расположились в конце длинной узкой гостиной. Грант сидел в глубоком кресле, а Лаки приютилась на подлокотнике, просто чтобы быть рядышком, и Грант повествовал Харви и паре других гостей, писателю и кинокритику, об общем упадке нынешнего американского театра. Он был доволен собой: пьеса закончена, а эта исключительная девушка, прислонившаяся к нему, внимала каждому слову, и он был по-настоящему остроумен. А затем, в тишине, последовавшей после хохота над очередной его шуткой, Лаки повернулась к Харви и категорично сказала: «Я влюблена в него». Она не пыталась сказать это тихо или громко. Голос прозвенел в комнате среди литературного сборища. В нем был тот смысл, что когда она любит, это важно, это редко и с этим нужно считаться.

— Ну да, — восхищенно сказал Харви, растягивая слова. — Конечно. Это не слишком трудно заметить, моя дорогая. — Возможно, такой открытости в его доме не было долгие месяцы, и он усмехнулся Гранту. — По-своему, я полагаю, я тоже влюблен в него.

Грант смутился, но это было очень счастливое смущение. Он просто сидел и ухмылялся. Любопытно, что все в этой части комнаты тоже счастливо ухмылялись.

— Ну, — сказал Харви. — Вы себя хорошо чувствуете, а, малы-ы-шка? — Грант взял руку Лаки, понимая, что теперь на них смотрит и другая половина комнаты. — Уверен, что до чертиков.

— Посмотрите на него, — сказала Лаки своим самым изысканным университетским голосом. — Поверите ли вы, что под этим уродливым бесформенным костюмом из Среднего Запада скрывается тело греческого бога?

Харви восхитился еще больше. Обежав глазами комнату, чтобы проверить аудиторию, он сказал:

— Я знаю. Однажды я ходил с Роном плавать в бассейн ИМКА, чтобы сбросить жирок. — Он подмигнул Лаки. — И, возможно, мозг гения?

— Это было бы совсем удивительно, — улыбнулась Лаки. Харви был полностью очарован. — Куда мне повести его, Харви?

— Повести его? Зачем?

— Одеться.

Харви просиял.

— А! Как насчет Пола Стюарта? Я сам туда хожу. Иногда. За вещами.

— Великолепно, — сказала она. — Почему я сама не додумалась до этого. — И Харви был еще больше очарован.

— Эй! Эй! Погодите! Я вовсе не так уж плох! — вставил Грант. — Вы, Лига Плюща!

— Ладно, Рон, — священнодействовал Харви. — Когда твоя девушка обращается за помощью, твои друзья не могут чувствовать себя свободными от…

— Я составлю контрзаговор! — ухмыльнулся Грант.

— Тебе просто нечего сказать, — сказала Лаки. — Мы идем завтра же. — Она влюбленно положила пальцы ему на шею чуть повыше воротника. — Посмотрите на этот галстук!

Харви был пленен. Сейчас почти все гости слушали их, и он решил, что это может стать кульминацией всего вечера.

Грант понимал это и подыгрывал для него роль прямодушного мужчины.

— А что такого в моем галстуке?

Харви помолчал, как театральный продюсер, каковым он и был.

— Ну, — протянул он, — с костюмом, Лючия, я ничего не могу сделать. У Рона не мой размер. Но насчет галстука я кое-что могу предпринять.

— Идем, — сказал он и провел Гранта через смеющуюся толпу на лестницу.

— Это точно та девушка, которая тебе нужна, — сказал он, просматривая вешалку с галстуками.

— Да?

— Где ты ее нашел? Я ее никогда не видел.

— Никогда не догадаешься. — Он улыбнулся. — Бадди меня познакомил. В тот день. Она старая, э… его подружка. — На самом деле он не запнулся на слове «подружка», но ощутил, что неверно подобрал его. Он добавил: — Друг.

— Вот галстук. Хорошенькая каштановая и темно-голубая полоска. Твой галстук действительно ужасный. Она абсолютно права. Вообще я хочу сказать, что она девушка что надо, Рон.

— Я знаю, — нахмурившись, сказал Грант. — Я хочу сохранить этот галстук. На память, — сказал он, ухмыляясь зеркалу. Харви, стоя за ним, по-доброму проницательно и задумчиво изучал его, взяв себя за подбородок.

— И я думаю, тебе следует это сделать, — сказал он. — Я тебя давно знаю, не так ли, Рон? Не так давно, как твоя миссис Эбернати из Индианаполиса, но почти столько же. — Затем он резко повернулся. — Весь мир любит влюбленного.

Когда они, выпятив грудь, шествовали через толпу обратно, возникли аплодисменты и еще больший смех, и именно тогда Лаки, смеясь, улыбаясь и гордясь собой так, что даже покраснела, сказала Харви вещь, которая эхом прозвенела в сознании Гранта и должна была бросить слабый, но ощутимый покров печали на все последующие недели счастья с ней.

— Я думаю, что уже решила выйти за него замуж, — объявила она Харви и другим окружавшим их людям.

— Смею вас уверить, что вы могли бы делать с ним вещи намного, намного хуже, дорогая Лючия, — усмехнулся Харви. Он явно был полностью побежден ею.

Грант ничего не сказал, ее заявление едва не заставило его самого покраснеть от гордости, но слабые колокольчики тревоги глухо зазвенели в ушах сквозь розовый туман, в котором он двигался. Одно дело туманный намек Харви там, наверху, насчет Кэрол Эбернати, и совершенно другое дело, когда Лаки, которая вообще ничего обо всем этом не знает, так говорит. Старый инстинкт самозащиты, так впитавшийся в кровь и плоть, что едва не возникла сигнальная реакция, настолько вовлек его в шелуху болтовни о «приемной матери», что теперь его взаимоотношения с Лаки с его стороны были нечестными, а это несправедливо по отношению к ней. И по мере того, как шли дни, и он все больше и больше ощущал ее чары, все больше и больше любил ее, эта внутренняя нечестность вносила остроту в их любовь и временами становилась еле переносимой. Любопытно, что это также дало ему жизненное, твердое мужское качество трудноуловимости, которое делало их любовь еще более очаровательной и для Лаки, и для него. Может быть, если бы его легче было поймать, она бы не хотела его так сильно?

Проблема, конечно, заключалась в том, что вскоре он должен был уехать. Чуть раньше ли, чуть позже. И все это: статуи, голые деревья, оперы на открытом воздухе в Парке, куда они ходили в хорошую погоду, зоопарк и кафетерии, — все это обостряло любовь, создавало горько-сладкий привкус и более затрагивало их, чем если бы они знали, что останутся вместе и будут где-то создавать свой дом. Это затрагивало и места, где они часто бывали. Как у П.Дж. Кларка, куда они пришли в тот первый день, — в таких местах у них были свои воспоминания. Грант знал, что некоторые люди (у многих его хороших друзей была эта черта) просто нуждаются в таком сладко-печальном, счастливо-трагичном свойстве любви, чтобы она была интересной и полнокровной. И он понял, что сам иногда радуется этому, как иногда и сама Лаки. Но часто это было слишком болезненным, чтобы быть приятным. Ведь у Гранта не было жены, чтобы возвращаться, если только он не хотел считаться с Кэрол Эбернати. А Грант этого не хотел.

На следующий день после коктейля у Харви, который еще более сблизил их, они обедали в Маленьком Клубе Билли Рида на Пятьдесят пятой Западной улице, где раньше Лаки болталась с каким-то приятелем, где она всех знала и гордо выставляла Гранта, потом он взял ее на поздний прием литераторов и театралов в Западном Центральном Парке на Семидесятых. Такси ехало по холодному Парку, между сверкающими зданиями и знаками — путеводителю для них, влюбленных, по их общему Нью-Йорку, они открывали все большую взаимную близость, и Грант в зеркале уловил ухмылку водителя. И в самом деле, кажется, весь мир любит влюбленного, и это был Нью-Йорк, которого Грант еще не знал. На приеме, проходившем наверху высокого здания, они стояли у окна, глядя на более низкие здания, и потихоньку болтали. Там, внизу, в темном Парке пуэрториканские и гарлемские детишки в этот самый момент могли насмерть забивать взрослого велосипедными цепями, а Гранту было все равно. Все его веселило. Дома, полупьяные, с любопытной, запутанной печалью (любопытной, потому что ни один из них не упоминал о ней и даже не подавал вида) они со странным голодом занимались любовью разными способами всю ночь, на рассвете и утром, пока в 7.30 не встала Лесли и не постучала в дверь, чтобы взять одежду. Вместе с ней они пили кофе.

Однажды начав, Лаки не бросила темы замужества, начатую в доме критика Харви Миллера. Она, правда, не давила, и Грант ни разу не ощутил тисков. Почти всегда тема возникала в форме шутки. Типа: «Знаешь, ты должен на мне жениться, Рон, — сказала она однажды. — Мне уже двадцать семь, ты — почти что мой последний шанс. И все равно, ты последний неженатый писатель, не считая «шестерок», а я выйду замуж только за писателя. Кроме того, я тебя люблю». И все это — она. И была во всем этом особенная открытость, дружелюбность, которые он замечал и в других вещах. В ней была какая-то странная и ужасная печаль, как будто она не могла поверить — все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Эта печаль обижала Гранта едва ли не больше, чем он мог допустить. Она не сердилась, не требовала. Она выглядела абсолютно беспомощной, абсолютно зависимой от его милосердия, более того, она не стыдилась и не прятала этого.

Он рассказал ей о своем намерении лететь в Кингстон учиться нырять (она ухмыльнулась и сказала: «Нырять тебе не нужно учиться, дорогой!»), и выяснилось, что она очень хорошо знает Кингстон, у нее там много друзей, она там часто бывала. Ее южноамериканский друг часто брал ее туда на несколько недель до тех пор, пока не вернулся в свою страну помогать революции.

«О, возьми меня с собой! Я тебе не помешаю! — возбужденно кричала она. — Я тебя познакомлю со всеми! Я знаю удивительные места! Я знаю Кингстон, как…» Они должны были пожениться через два месяца, когда он уехал в последний раз и его там застрелили. «Я не могу взять тебя», — почти автоматически сказал Грант. Потом он начал объяснять, что он считает, что все это надо проделать одному, нужно учиться в одиночестве, потому что он думает, что только так можно вернуть реальность в его работу, что он боится ее потери, что все это может дать ему новый материал — новый мыслительный материал для работы. Он не объяснял, что поездка наполовину — средство хоть на время избавиться от Кэрол Эбернати и как Кэрол Эбернати расстроена этой идеей.

— О, ты и вправду должен взять меня с собой! — сказала Лаки с печалью и желанием маленькой девочки. — Я так хорошо там все знаю! Я бы хотела вернуться туда! Я знаю наилучший отель, хозяин там удивительный человек, и если я буду с тобой, он снизит цену! Я знаю там так много мест и разных вещей!

— Не могу, — ответил Грант. — Просто не могу. Хотел бы. — И снова она не нажимала. Но время от времени с надеждой возвращалась к теме. И когда ей на приеме у Харви пришла мысль о замужестве, она связала обе мысли воедино: они могли бы пожениться в Кингстоне, в отеле, ее друг, хозяин отеля Рене Хандер был бы свидетелем, ему это понравилось бы. Грант мог только улыбаться, качать головой и чувствовать себя ужасно.

Она все же повела его к Полу Стюарту. Это было не на следующий день после приема у Харви, а почти через неделю. После ленивого утра, проведенного в постели, после того, как они дважды расслабленно занялись любовью при свете яркого зимнего солнца, холодно струящегося сквозь светлые занавеси маленькой теплой комнаты, она мылась в душе во второй раз, а Грант влюбленно смотрел на нее, прислонившись к дверному косяку. Лаки объявила, что сегодняшний день будет днем Пола Стюарта. Так что он может хорошенько подготовиться, усмехнулась она, потрясла попкой, как мокрый щенок, и встала, чтобы вытереться. Рон Грант, драматург, собирался покупать одежду. Они пообедают в каком-нибудь хорошем ресторане, он сможет подкрепиться двумя-тремя, но не больше, мартини, она тоже, а потом они пойдут к Полу Стюарту. Никакого траханья. Грант, по-овечьи ухмыляясь, послушно позволил отвести себя и за это получил то, что он мог назвать уже после тридцати шести лет жизни самым восхитительным днем своей жизни.

Все выбирала Лаки. Ей самой ничего не было нужно. Правда и то, что там для женщин почти ничего и не было, только несколько платков. Свет любви к нему на ее лице был столь очевиден, что служащие магазина восхищенно приняли правила игры и с завистью посматривали на Гранта. Даже покупатели с восхищением болтались поблизости, чтобы понаблюдать за ними. Когда Гранта ввели в маленькую примерочную, Лаки тоже вошла. Подобрать Гранту готовый костюм было трудно: пиджак был впору в плечах, а брюки все не могли подобрать. Руководила Лаки. И когда служащий выходил из комнаты, она обвивала его всего, смеясь и целуя, так прижимаясь к нему, что Грант должен был позаботиться о том, чтобы служащий не заметил, что он уже наполовину готов к любви. Смеясь еще больше, Лаки отказалась оставить его одного. Восхищенный клерк, когда вошел во второй раз, дал Гранту носовой платок стереть следы помады на лице. «Наши поздравления, мадам», — сказал он Лаки. Это была сцена из фильма Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард из более счастливых времен, если таковые вообще бывают в жизни, и все в этом участвовали.

В конце концов они вышли с двумя костюмами, черным и полосатым коричневым, со смокингом, пошитым в новом стиле, но все же классическим, разными черными носками до колен, узкими галстуками Лиги Плюща, рубашками и носовыми платками. Фактически купили все, не считая нижнего белья. Лаки пообещали, что переделанные брюки от костюмов доставят завтра, и они на такси добрались до Нью-Вестона, на лифте — в квартиру и, смеясь и любя, упали на постель — эту большую мягкую уродливую постель, которая больше не казалась Гранту уродливой.

Правда была в том, что он не мог по-настоящему поверить в то, что она взаправдашняя. А если так, почему бы не взять ее в Кингстон? Почему не жениться на ней в отеле? Езжай прямо в Индианаполис, устраивай дела, возвращайся сюда и бери ее. Еще лучше: зачем ехать в Индианаполис? Не обязательно. Отсюда на самолете прямо в Кингстон, даже не останавливаясь в Ганадо-Бей. Правда была в том, что он был испуган. Сначала его испугала сцена — или сцены, — которые устроит Кэрол Эбернати. Потом он вообще просто испугался. Испугался изменения, переориентации всей жизни и планов на нее. Он всегда собирался когда-нибудь жениться. Именно это, именно это всегда как-то уходило из сегодняшнего дня в смутное и неопределенное будущее, никогда не было здесь и сейчас с зубами на горле. И тут же: какого черта? Что Кэрол Эбернати может с ним сделать? Укажет на церковь?

Это была специфическая ситуация. Он не был женат. И это была удача. Потому что, с одной стороны, он свободен, как птица. Он не женат, он не должен разводиться, платить алименты или делить совместное имущество. С другой стороны, четырнадцать лет определенного образа жизни (образа жизни все более невыносимого, это правда) трудно вырвать, выдернуть из него. Он волновался еще и из-за денег. Он тратил намного больше, чем собирался, в этой поездке, больше, чем он мог себе позволить. И при его жизни — без капиталовложений, без большого счета — если каждая новая пьеса не будет солидным боевиком, он разорен. И что, если эта девушка, которую он любит, все-таки слишком хороша, чтобы быть правдой? Что, если, как все другие девушки, которых он любил или почти любил, Лаки окажется такой же закомплексованной или колоссально эгоистичной, с чем она не сумеет совладать? Или с манией величия, как у Кэрол Эбернати?

В тот вечер, после покупок у Пола Стюарта, они не выходили. Заказали выпить, заказали ужин, заказали кофе, посмотрели по телевизору позднее представление и очень позднее представление, и с тем же особым голодом, как после приема у Харви, все занимались и занимались любовью. Более или менее определенная дата отъезда Гранта наступала всего через три дня, и они поговорили об этом.

— Ты говоришь о своем поиске реальности в подводном плавании, — сказала как-то Лаки. — Реальность — это я. Женись на мне, попробуем наше счастье. Может быть, заведем детей. Которые могут оказаться слабоумными. Монголоидами. Или гениями. Это и есть реальность.

— Может быть, — ответил он, помолчав. — Я знаю, что люблю тебя. — Она сидела на кровати обнаженной, подняв гибкие ноги к груди, опершись щекой о колено, и смотрела на него. — Но я не верю в любовь, — сказал Грант.

— Я тоже. Я вообще не верю в любовь, — отозвалась Лаки. — Смешно, правда? — Она не двигалась.

— Я только знаю, что должен быть самим собой, побыть наедине с собой немного, — лгал или полулгал он. — Мне нужно о многом подумать. — Она все еще не двигалась, большие голубые глаза торжественно смотрели и смотрели на него.

— О, я так тебя люблю, — сказала она тоненьким голоском маленькой девочки. — Я не знаю, что со мной будет, когда ты уедешь. — Две слезинки тихо ползли по ее лицу. Она продолжала смотреть на него. Потом она неожиданно откинула голову, фыркнула, вытерла глаза и засмеялась хрипловатым смехом.

— Я вернусь через шесть недель, — с болью произнес Грант. Лаки не разжимала колен и продолжала сидеть, скрестив ноги.

— Ах, ведь это будет совсем другое, — сказала она. — Ты не понимаешь?

Вместо ответа Грант взял ее за лодыжки и тянул к себе до тех пор, пока ноги не вытянулись до края кровати. Тогда он встал на колени, поцеловал их снизу доверху и зарылся головой в восхитительное место, куда он иногда хотел бы (в таком болезненном настроении, как сейчас) полностью вернуться. Над собой он услышал вздох.

Он не принял решения. Он еще на неделю отложил отъезд, взял напрокат машину и поехал к Фрэнку Олдейну в Коннектикут на уик-энд.

4

Это будет чудесный уик-энд, сказал он. Втайне он хотел знать, что подумают о ней Фрэнк и Мэри. В то же время он заранее знал, вплоть до фраз, которые употребят его друзья, что Они скажут. Это будет сама предосторожность. Но ему нужны были чужие мнения, любые мнения. И в то же время он еще безумнее любил ее сейчас, едва не падал при одной мысли об отъезде, и ничего не хотел, только чтобы его жизнь всегда шла день за днем так, как сейчас. «Я ненавижу загородные уик-энды, — сказала Лаки. — Я ненавижу деревню». Но она знала, что ее везут на проверку и, соответственно, без всяких жалоб готовилась.

Грант уже устроил ей одну проверку. За день до похода к Полу Стюарту и того момента, когда он решил остаться еще на неделю, он пригласил ее на коктейль со своими продюсерами, агентом и режиссером. Из этой встречи она выплыла еще ярче.

Они встретились у Ратацци на Сорок восьмой улице, где часто бывали его продюсеры, потому что бар был как раз напротив их офисов в деловой части города, что было далековато для бродвейских продюсеров, но это же и предоставляло немного свободы. Лаки никогда не бывала у Ратацци, хотя часто ходила к Митчелу, что было всего в нескольких дверях отсюда. Поскольку днем у него была последняя встреча с продюсерами, он попросил ее прийти к 5.30.

«Пол Гибсон и Артур Клайн, Инкорпорейтед» ставили все три пьесы Рона Гранта и с самого начала вели себя с ним, как бандиты, довольно непристойные бандиты. Большой Артур Клайн — массивный, печальный; все болезни и скорби мира запечатлелись на его большом, добром, лунообразном лице, как схема дорог на карте, — был вполне подходящим партнером для меньшего — нервного комка костей и плоти с тяжелым взглядом, который именовался Полом Гибсоном. Трудно было глядя на них поверить, что Большой Артур был жестоким, твердым бизнесменом, а Гибсон был чувствительным художником со вкусом к композиции, который мог рыдать над некоторыми сценами Гранта. У них на счету было много других удач, большей частью в мюзиклах, но, возможно, именно поэтому плюс факт, что Грант был их самым успешным настоящим театральным писателем, Грант был особым фаворитом.

Режиссера, чуть постарше Гранта, звали Доном Селтом, и он был новым членом группы, раньше ставил только одну пьесу Гранта, а именно — вторую. Его предложил агент Гранта Даррелл Вуд после того, как все они прочли присланный из Индианаполиса первый акт. Именно Гибсон и Клайн первыми предложили, чтобы Грант нанял Вуда после огромного успеха «Песни Израфаэля», первой пьесы о моряке и шлюхе. Вуд был их старым другом и вечным врагом, и хотя они его выбрали, он сейчас с самоотверженной яростью сражался с ними за Гранта.

В целом они были дружной, ершистой, непристойно треплющейся шайкой, и Грант все эти недели много работал с ними над пьесой, в придачу к поздним вечерам и длинным утрам с Лаки. Обычно они встречались за обедом, чтобы поговорить, а потом поработать, или встречались после обеда и работали до конца рабочего дня. Работа большей частью заключалась в том, чтобы попытаться заставить Гранта изменить слова или сцены по цензурным или их «деловым соображениям» (деловые соображения именовались вкусовыми), а иногда — очень редко — по эстетическим соображениям или вопросам технического исполнения. Если они встречались за обедом, он в 12.30 оставлял Лаки в квартире, а потом, как только уходил от них, встречался с ней где-нибудь, чтобы выпить. Но сейчас вся работа закончена, по крайней мере, до начала репетиций. И он сейчас оставался только из-за нее.

Он, конечно, рассказывал им о ней. В своем счастье и вере он не смог устоять. Да Гибсон и Клайн сами заметили изменения в нем до того, как он раскрыл рот, поскольку все их секретарши начали приходить в офис вовремя и дела шли гладко. Теперь, спустя годы, когда они стали друзьями, они знали, чего можно ждать от Гранта. И неизбежное наказание за пребывание Гранта в Нью-Йорке заключалось в суматохе, неразберихе и позднем приходе на работу секретарских сил. По крайней мере, если Грант не занимался одной девушкой. Артур Клайн всегда обвинял Гранта в заболевании сатиризмом.

Так что рассказ Гранта о Лаки не стал неожиданностью. Они этого ожидали. Артур со своим большим лунообразным лицом, изможденным от страданий за человеческое существование, как сам лик луны, поднял глаза на партнера и медленно пожал плечами. Оба они встречались с миссис Кэрол Эбернати (специально съездив для этого в Индианаполис), оба ощутили на себе плеть ее языка (а раньше — и силу ее личности), и оба наглухо закрыли рты насчет того, что они думали о взаимоотношениях Гранта с ней. Они были знакомы со многими нью-йоркскими девушками Гранта. И были абсолютно не готовы встретиться с приводящим в восторг обликом влюбленности, вплывшим в Ратацци, пропустившим два здоровенных мартини, пошутившим с ними. Поговорив серьезно и с симпатией об их парне Гранте, этот облик снова уплыл, крепко держа Гранта под руку.

Из всех четырех только режиссер Дон Селт раньше слышал о ней.

— О, конечно, — сказал он в комнате игр и отдыха в офисе, когда узнал, что они с ней встретятся. — Я ее знал на Побережье, три-четыре года тому назад. Ну, не знал, а пару раз видел. Бешеный цыпленок. Это как раз она хотела наехать на Бадди Ландсбаума его же собственной машиной. Черт, почти наехала. Едва не убила его. — Что-то в глазах Гранта, кажется, насторожило его, и он сделал нечто типа разворота и погнал мяч по кромке поля, стараясь не заступать ногой за границу. — Был один такой бешеный вечер. Надрались до чертиков. Не знаю, в чем проблема… Н-да, я бы хотел снова встретиться с ней, — сказал он.

Никто из них не знал, что она с ними сделала. И меньше всех Грант. Было похоже, как будто она использовала какое-то особое средство, какую-то личную телепатию, ослепившую им глаза и убравшую из них все, кроме себя. Например, никто не знал, что произошло с ее пальто, было ли оно вообще, или какого цвета было ее платье. Она вошла, поразила их и увела Гранта с собой, оставив их бессмысленно глазеть друг на друга.

— Вот так девушка у тебя, Рон, — сказал большой Артур с обычной печальной улыбкой, когда Грант встретился с ними. — Настоящая красавица. Заставляет меня сожалеть, что я не моложе лет на тридцать.

— Если бы ты был на тридцать лет моложе, тебе было бы двенадцать, — ответил Грант.

— Ладно, тогда двадцать, — сказал Артур.

— У нее есть класс. Такой класс, — в замешательстве сказал Пол Гибсон, — какого нет у многих девушек этого города.

— Стиль, — сказал привередливый Даррел Вуд, — вот что вы имеете в виду. Стиль.

Дон Селт, все еще пытающийся вести мяч по кромке поля, не переступая границы, тяжело хмурился.

— Она совсем не так выглядит, насколько я помню. Сейчас она выглядит более зрелой. Вот именно. Более зрелой.

Грант злобно усмехнулся ему.

— Это потому, что она встретила меня.

В любом случае, все они думали, что Грант должен на этот раз гордиться, и в то же время какой-то любопытный деликатный инстинкт подсказал им воздержаться от шуток в его адрес по поводу новой девушки, чего от них можно было ожидать, и что они всегда делали в прошлом. Это была наилучшая реакция, о которой Грант мог мечтать.

Лючия (он все чаще называл ее Лючией, как Харви Миллер, как будто Лаки было слишком грубым и слишком нью-йоркским прозвищем того, что он чувствовал по отношению к ней), Лючия рассказала ему о платье, ее платье, почти сразу после этого, когда они шли от Ратацци по грязным тротуарам и мокрой Сорок восьмой улицы к Парку.

— Ты была удивительной! — сказал он.

Она засмеялась с каким-то диким сверкающим взглядом.

— Ну, неправда, — скромно сказала она. — Но я должна была принять серьезное решение. Зная, как все эти стукачи-мерзавцы…

— Эй, погоди! Они не стукачи-мерзавцы!..

— Конечно, нет, — мимоходом, как бы в скобках, сказала она, — неужели ты думаешь, я этого не знаю? Зная, что все эти мерзавцы-стукачи, которые приезжают в город, когда их жены остаются в графстве Вестчестер, думают о простых нью-йоркских девушках, я решила, что оденусь лучше. Беда в том, что у меня только два классных платья. И одно из них без рукавов: голые подмышки! Но второе слегка старовато и слегка выцвело под мышками. Ну, я решила надеть платье без рукавов и не поднимать рук. И когда я увидела эту шайку, я поняла, что была права.

Грант слушал, сначала восхитившись историей, а затем испугавшись того направления, в котором она развивалась.

— О нет! В этом ничего такого не было, — проворчал он. — Они совсем не такие! Они все о тебе знают и знают, что я о тебе думаю, я уже несколько недель хвастаюсь.

— Пусть так, но что за чертовщина заставлять девушку пройти через все это?

— Но это не так, не так! Я клянусь, не так!

— Все равно, я сделала это ради тебя.

— Нет! Пожалуйста! Все равно, ты была такой великолепной, что, я думаю, никто просто не увидел твоего платья.

— Какая разница? Это дало толчок моим мыслям. Они уселись в ряд и собирались меня проверять. Клянусь, я трахнула пятьдесят таких мужиков. Пока не узнала их получше. И каждый из них запуган до смерти. — Грант понял, что мало что может сказать. — Ты, по крайней мере, не запуган, Рон.

— Нет, — сказал он, надеясь, что говорит правду. — Я не запуган.

— Запуганы своими женами, своими детьми, своими загородными домами. Проверять меня!

— Нет-нет! Совсем не так. Никакая не проверка. Это мои друзья! Я с ними работаю! Я хотел, чтобы ты с ними встретилась.

Они дошли до Парка, и навстречу им рванулся ветер, щипая лицо. Наступила очередь Лаки не отвечать. Грант никогда не видел ее в таком состоянии. Когда она все же заговорила, голос у нее был низкий, глубокий, вибрирующий.

— Ох, Рон, я так тебя люблю. Тебя и твои маленькие тайные проверки. Веди меня домой. Быстро веди меня домой. Быстро веди меня домой и возьми меня. Возьми меня по-моему.

Позднее Грант думал, что он должен был оторваться от земли, так быстро он шел. Но, как всегда, когда по-настоящему что-то нужно, все свободные такси немедленно исчезли. Он вернулся к ней, и она взяла его под руку. Гнев исчез. Да, гнев совершений исчез, появилось нечто иное. Он обнял ее и заслонил телом от ветра. Наконец, на другой стороне Парка они увидели свободную машину. В такси они начали страстно обниматься, и Гранту было все равно, сколько помады останется на его лице, они обнимались с нежной горячностью юности, которую давно не ощущал Грант до встречи с ней, и Лаки сжала его возбужденную мошонку сквозь брюки. Но когда он отодвинулся, она заставила его взять у нее носовой платок вытереться.

— Лесли не будет дома? — вытираясь, спросил он.

— Нет, у нее свидание с новым другом. Она очень надеется, что это будет новый друг!

Грант не ответил, а такси ехало вдоль покрытых снегом улиц острова. Когда он целовал ее, ему пришло в голову рассказать о Доне Селте, его странном ускользающем взгляде, когда упомянули о ней, об истории, когда она хотела задавить Бадди Ландсбаума его же собственной машиной. Дон выглядел как-то необычно. Мог ли Селт также быть одним из ее безымянных четырехсот мужчин, как Бадди? Грант сжал зубы с какой-то странной отупляющей болью-ненавистью, чего с ним никогда не бывало. Он решил, что лучше ничего не говорить. Не сейчас. И почему это пришло в голову как раз тогда, когда он ее целовал?

— Ты и вправду такой глупый негодяй, — неожиданно и влюбленно сказала она. — Ты так счастлив, что тебя… — Она замолчала.

— Что меня?

— Что тебя люблю я! — вызывающе сказала она. — Вот так-то!

— Я знаю, — покорно сказал Грант. Могла она угадать его мысли о Селте и Бадди?

Но он знал, что счастлив. Тем не менее это не спасло его от ужасной словесной порки, которую учинила ему Лесли, вернувшись со свидания. Они сидели вместе, уже одетые, и вместе выпивали, снова согревшись и успокоившись, когда она притопала на своих крошечных ножках быстрой походкой и бросилась без подготовки в атаку.

— Что за проклятое вшивое дерьмо ты сотворил? Что за… Это самое дрянное, свинское оскорбление из тех, о которых я слышала! Как ты осмелился? Ты знаешь, с кем ты здесь? Ты ведь не балуешься с какой-то потаскушкой-хористкой! У тебя любовная связь с Лючией Виденди, Рон Грант! Заставить ее идти выставлять себя на проверку твоим проклятым продюсерам, узнавать, что они думают, следует ли тебе выходить с ней куда-то или нет! Мне плевать, что ты большой, важный драматург.

И пошло в таком же духе, пока Лесли, наконец, не унялась, а Грант все время хотел доказать свою невиновность. Затем она отошла, упала в кресло и начала плакать в крошечный платок размером с почтовую марку.

— Проклятые кобели: ни одной пары яиц на всей Мэдисон Авеню. Все вы. Я заболеваю от вас. Зачем, о, зачем мы должны нуждаться в вас, должны быть с вами… я просто хочу, чтоб был какой-то другой способ обрести девушке счастье!

— Что с твоим свиданием? — спросила Лаки.

— Ничего, — пожала плечами Лесли. — Как обычно. Обычная ерунда. То же самое, обычное теплосердечное дерьмо. Я его понимаю. — Она взглянула на Лаки. — Он тоже, конечно, знаешь ли, женат. Я не знаю, почему, если все они так чертовски неудачно женаты, почему же они вообще женились? — Она вытерла глаза и нос и вовсе упала духом. — Не знаю, — мрачно сказала она. — Все это ничего не стоит.

— Рон в четверг уезжает, — легко сказала Лаки. — Через четыре дня.

— Ой, бедняжка, — заплакала Лесли, глаза у нее уже не были тусклыми.

Лаки откинула голову, встряхнула волосами цвета шампанского и весело засмеялась, хотя и видно было, что далось ей это с трудом.

— Четыре дня — это четыре дня. Могут быть очень длинными.

Гранту сейчас было больнее, чем он хотел бы допустить.

— Слушайте, дубинушки, — проворчал он более сурово и энергично, чем хотел, и обе девушки уставились на него. Он смягчил тон. — Что здесь происходит? Что за покойницкая? Что, нет получше способа провести мои последние четыре дня в городе? Давайте все вместе пойдем куда-нибудь!

— Ты абсолютно прав, — сказала Лаки.

Глаза Лесли снова загорелись негодованием, когда она взглянула на Гранта.

— Ты действительно должен взять ее с собой! Ока в Кингстоне всех знает!

— Я не могу, — сказал он. — Я же все объяснил. Просто не могу.

Здесь он оставался тверд. Однако день у Пола Стюарта заставил его отложить отъезд на неделю, а вкупе со встречей с продюсерами, а потом и уик-эндом у Олдейнов, этих трех вещей хватило, чтобы заставить его изменить свои планы насчет Нью-Йорка.

Раньше он собирался после Ямайки лететь прямо домой, в Индианаполис и начать работу над новой пьесой (хотя понятия не имел, о чем она будет) и попытаться углубиться в нее, пока он не понадобится для работы над этой последней пьесой, над «Я никогда ее не покину» (Боже мой, в отчаянии думал он, я ее так и назвал? Да-да. Так!). Теперь же он с Ямайки прилетит прямо на Манхеттен, к Лаки. Может быть, он снимет маленькую квартиру, дешевую, где-то поблизости, и попытается начать работу над новой пьесой здесь.

Он с гордостью рассказал об этом Лаки в понедельник, когда они возвращались в город от Олдейнов. И снова до отъезда — четыре дня.

— Хорошо, — спокойно и без особого энтузиазма ответила Лаки, — посмотрим. Хорошо. Просто поживем — увидим. Откуда я знаю, что случится с тобой за эти шесть недель? И откуда ты знаешь, что случится со мной?

Он был за рулем.

— Ты не имеешь в виду, что… ну, что полюбишь кого-то другого? А? — Вынужденный внимательно смотреть на дорогу, он не глядел на нее.

— Не знаю, — сказала она как-то утомленно и терпеливо. — Откуда я знаю?

— Ну, если так, то так, — сказал Грант неопределенно, но тоже твердо, и слегка притормозил перед выходом на вторую полосу, пропуская другую машину.

— Я так и сказала, — спокойно ответила Лаки.

— Ты собираешься меня запугивать? — спросил он.

— Никто и не пробует, — легко ответила Лаки и продолжала смотреть в окно. У Олдейнов она снова выглядела невероятно победительной, слишком-хорошей-чтобы-быть-правдой.

Это была славная поездка во взятой напрокат машине вдоль извилистых парков, покрытых снегом полей. Дорога была чистой и хорошей, движение — небольшим. У Фрэнка был милый старый колониальный дом под большими деревьями на склоне холма, дом для гостей, пять акров полулеса-полупарка, где они могли гулять по снегу. Но ходили они мало. Зато много пили. Лаки не любила загородного свежего воздуха, а Грант обнаружил, что для прогулок по снегу у него нет обуви и одежды. Зато у них обоих была одежда для любой пьянки, какая могла быть, а Фрэнк Олдейн любил выпить.

Фрэнк Олдейн любил выпить, но, делая это, очень заботился о своем здоровье, как и во всех остальных делах. Главным образом потому, что он был законченным ипохондриком. Шесть месяцев назад он бросил курить, испугавшись рака. Два месяца он вообще не мог писать. Но потом вышел из этого состояния излеченным и с чистыми легкими, зато теперь он непрерывно болтал о том, что все должны бросить курить. Энергия и натиск в его речах делали заботу обо всех значительно более мягкой и ласковой. Теперь он даже трубку не будет курить, сказал он.

Среди всех своих современников Грант ценил Фрэнка Олдейна больше всех как мыслителя и талантливого человека, больше всего Гранта тянуло именно к нему. Хотя Фрэнк был писателем, а Грант драматургом, они пристальнее других изучали течение послевоенного времени и происходящее с Америкой. Казалось, они старались сказать о мире то, что в значительной степени совпадало у каждого в его собственной области, хотя в личных разговорах они соглашались друг с другом, что это не имеет значения, пусть это и так, все равно неважно.

Оба они принадлежали к типу глубоко отчаявшихся личностей, но в отличие от некоторых людей их поколения, любого поколения, у них не было стремления спекулировать на этом отчаянии. Так что они могли говорить обо всем. Оба верили в то, что, повышая правительственный контроль в социальных сферах общества и его духовной жизни ради того, чтобы эффективно действовать во все более усложняющемся индустриальном обществе, людей их типа вытеснят из жизни в очень короткое время, может быть, лет за пятьдесят. Им нравилось обсуждать все это во всех мрачных деталях с рюмками в руках, что они и делали большую часть уик-энда. Ни один из них не был за этот тип человеческого развития. Но ни один из них не имел и ответов на эти вопросы, поскольку один из них постоянно указывал другому, что совершенно невозможно вернуться к более примитивному обществу, что изменение человеческого сознания прогрессирует крайне ускоренными темпами (скажем, сравнивая с Римом или со средневековьем), благодаря как современной технике убеждения, так и развитию массовых методов, которые идиоты называют «коммуникацией».

— Да. Не только в этом проблема, мы еще и живем в Век Верующего, Декамерон, — Фрэнк икнул, сидя перед большим камином поздней ночью в день их прибытия (он обожал называть Гранта полным именем, за что Грант ненавидел его). — Настоящий Век Верующего. Верующие всегда были опасными. Самыми опасными. Но у различных инквизиций прошлого не было наших средств коммуникации или механической способности использовать наши полные методы насыщения. Или абсолютно бюрократической политической силы, чтобы контролировать сознание.

— Знаю, — Грант мрачно посмотрел поверх бокала. — Знаю я все это. Ведь я же впервые так кратко изложил эти мысли тебе. И выхода нет.

— Или! — продолжал Фрэнк, воздев в воздух палец. — Невероятно эффективные индустриальные средства разрушения, какие Верующий может использовать, чтобы разрушить сегмент общества. Мне не нужно говорить тебе, что сделал Гитлер с евреями.

— То, что произошло с Гитлером и евреями, в значительной степени неверно понято современными мыслителями, — сказал Грант.

— Точно!

— И не только это! Это была даже не военная функция. Это была гражданская функция! И выхода нет, — снова сказал Грант, мрачно сжимая бокал.

Лаки была на кухне с женой Фрэнка Мэри, готовя им в три часа утра еду, чтобы заморить червячка.

— Не надо так верить! — сказал Фрэнк и полупьяным жестом коснулся своего бесформенного носа, сидя перед красивым большим горящим камином. — Я думаю все же, что есть кое-что, что можно сделать.

— Тогда скажи.

— Не сейчас, не сейчас. Думаю, что сначала нужно тебя слегка подготовить. Ты ведь особенный. Но до отъезда я тебе скажу. Обещаю.

— А, мать твою, давай. Если б ты знал, как меня угнетают такие мысли. Я так угнетен, я… Ведь из-за этого я уезжаю. Отсюда. Нырять. Просто, чтоб…

— Не верю, что это пойдет на пользу, — с видом мудреца сказал Фрэнк. — Не имеет смысла.

— Я и не говорил, что имеет. Я сказал…

— Идите, или мы сами все съедим, — тихо позвала Лаки, чтобы не разбудить четверых детей Олдейна.

— С другой стороны, — сказал Грант, вставая, — это ныряние и подводная археология и все прочее — это последняя граница, оставленная индивидууму, где он может сам лично что-то сделать и где все зависит от него одного.

— Ну, что за чепуха, что это даст хорошего миру, о котором мы говорим? — идя за ним, сказал Фрэнк. — И все равно! — весело проревел Фрэнк за спиной Гранта, — я думаю, что ты поймешь, чтобы действительно что-то вложить даже в ныряние, для этого надо стать бюрократизированным, организованным!

— А может, нет, — таинственно сказал Грант через плечо, значительно более таинственно, чем сам ощущал. На самом же деле он ощущал депрессию, каменную депрессию.

— А, мать твою, давай! Глянь на сраного Кусто, — победно завопил Фрэнк, входя на кухню. — Он внес такой вклад, зашел так далеко — благодаря Организации!

— К черту Кусто, — уныло сказал Грант.

— Не так громко, профессор, — сказала мужу Мэри Олдейн, сидя за кухонным столом, и подмигнула Лаки.

— А я так вижу, — сказал Фрэнк.

— И я тоже, — сказал Грант. Он остановился у стола. — Посмотри на мою девушку, — сказал он с распростертыми объятиями, больше, чтобы подбодрить себя, а не других. — Ну, разве не блеск.

— Конечно, — распутно сказал Олдейн.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась Мэри. — И я девушка.

Лаки взглянула на них, улыбнулась, в первую очередь, Гранту и спокойно продолжала есть. Она была лишь на три четверти пьяна по сравнению с остальными.

И здесь все повторилось. Она обольстила их тоже. Уже обольстила. Какой-то алхимией или внутренней магией, такой же, как и во встрече с продюсерами, Лаки полностью изменила свою личность.

Она как бы погрузила вглубь себя обе руки, перемесила и переформировала себя, как пирожное тесто, вылепив нечто иное, что, как она проницательно рассудила, восхитит Олдейнов.

Когда они приехали незадолго до сумерек, и Мэри показала им комнату, куда Грант занес чемодан, она сначала аккуратно вынула вещи Гранта, потом свои, переоделась в свитер и старые брюки и спустилась вниз в старых балетных тапочках; волосы цвета шампанского были стянуты позади лентой. Вид у нее был, будто она любила жить и всю жизнь прожила за городом.

Выход был так рассчитан, чтобы зашить литературных Олдейнов в мешок и с самого начала заставить их поверить в нее, что и произошло на самом деле. Метаморфоза была не только внешней. Она и в душе стала деревенской девушкой, как и Мэри. Оставив мужчин у камина (штука, которой Грант никогда не видел у нее: покинуть мужчин), она пошла на кухню помогать Мэри и цветной служанке готовить ужин для детей, весело поясняя при этом, как она не приспособлена к деревне, как ненавидит деревню, все эти деревья! Она не умеет готовить и не хочет учиться, она презирает мытье посуды, никогда не будет вести хозяйство, она редкий и нежный цветок, с ней так и нужно обращаться, и так далее, пока обе женщины не захохотали.

Одновременно она работала наравне с ними, повязала фартук, кормила детей, но все сказанное ею было правдой, более того, они знали, что это правда.

Была пятница. В субботу вечером у них была куча народу: критики, журналисты, художники, искусствовед, скульптор, писательница — разовая подруга Гранта, чья последняя книга неожиданно стала бестселлером, — все, кто жил поблизости. Вооруженная на этот раз до зубов, в полном гриме, в простом облегающем платье, с чудесными грудками и высокой торчащей попкой под волосами цвета шампанского, Лаки заставила всех присутствующих мужчин горячо дышать через нос и держать одну руку в кармане, экспериментируя пальцем сквозь одежду. Особенно искусствовед, стареющий юмористический эгоист с потрепанными белыми усами и развратной эспаньолкой, не мог удержаться и все время ходил за нею по двум большим комнатам, набитым людьми. А она все равно ухитрилась подружиться с его женой, еще раз поговорив об ужасах загородной жизни и называя его в лицо грязным старым распутником так очаровательно, что он трепетал и восхищался. Гранту только и оставалось, что стоять и сиять, а на следующий день, в воскресенье, Мэри пять раз позвонили, чтобы сказать, какая потрясающая новая девушка у Гранта.

В субботу вечером, когда большинство гостей уехало, Грант вошел на кухню налить себе виски и увидел, что Мэри сидит в одиночестве за большим стаканом и хихикает. Ему предложили сесть и прочли десятиминутную лекцию о причинах, по каким ему следует немедленно и срочно жениться на Лаки Виденди для своего же блага, не оглядываясь, пока какой-то джентльмен поумнее его не выметет ее, как бы это выразиться, прямо из-под него. Таким образом, ответ одного из Олдейнов получен. Он так и не узнал, почему же она хихикала.

Позднее, когда обе девушки сломались и пошли спать, а два пьяных писателя сидели перед камином, Фрэнк был более осторожен. Правда, у нее все необходимые личные — и личностные — качества. Господи; магистр политических наук! И умна, чему нельзя научиться ни в одной школе. Он бы не терял времени, говоря о ее физической красоте и очаровании. Но женитьба — это надолго или так уж должно быть. Она — это она, действительно, она — это она, а не ее семья, и все же так долго в Нью-Йорке, семь лет? И это может служить показателем слишком уж диких ее качеств. И любая девушка, долго живущая в городе, имеет склонность к неуравновешенности, стремится одеваться в магазинах, а это часто приводит к неврозам. Не настолько, насколько озабочен Грант, но настолько, насколько она сама озабочена внутри себя. И в конце концов, сколько он ее знает? Только три недели? Она не настоящий литературный тип девушки. А Грант всегда был более литературным, чем бродвейский тип драматурга. И все равно, в конце концов, загвоздка ведь в том, что сам Грант не берет ее на Ямайку, как она хочет, а едет один. Кстати, если Грант хочет, пусть даст ее номер телефона, он может присмотреть за ней, приглядеть, пока Гранта нет, поскольку он ведь часто будет бывать в Нью-Йорке в эти пару месяцев.

— А-а! Какого хрена, мерзавец! — сказал Грант. — Не забывай, я вернусь через шесть недель. Ты дал честное слово.

Олдейн грустно вздохнул.

— Ах, эти проклятые честные слова, что мы даем. — Он встал. — Ладно. У нас есть выбор. Мы можем идти спать или можем послушать записи песен времен гражданской войны. — Он слегка покачался секунду, как стрелка прибора, потом стал абсолютно перпендикулярно.

— Нет, не сейчас, — возразил Грант. — Я так чувствую, что если услышу «Желтую розу Техаса» прямо сейчас, то сломаюсь и заплачу, как и в последний раз.

— Тогда я предлагаю шлепнуть по рюмочке, Декамерон, — сказал Фрэнк, направляясь на кухню. — А что ее семья?

Декамерон, Декамерон! Неожиданно подумал Грант со слепой пьяной яростью. Боккаччо, Боккаччо! Как-то, собираясь в летний лагерь, он назвал себя в учетной карточке Майклом Джереми Грантом, и его едва не отослали, пока он не согласился заполнить новую карточку. Очень немногие знали, как его зовут по-настоящему. И хотя журнал «Тайм» посылал репортера проверить свидетельство о рождении в суде Индианаполиса, чтобы сделать репортаж о Гранте в разделе театральной жизни, очень немногие читатели помнили его настоящее имя. Для всего мира и для читателей «Лайф» он был Роном Грантом. Он даже узаконил это имя. Но не для самого себя, не только для самого себя! Очень маленьким мальчиком он был Кэмом или Кэмми. Он до сих пор ненавидел высокомерие взрослых, использующих окончание «и» для маленьких. Когда ему было десять или одиннадцать лет, остроумные одноклассники год-два звали его Камерой. В высшей школе, где он мало играл в футбол, это был Дьек, который, конечно, неизбежно стал Дьяконом и это испортило всю высшую школу. В колледже он за это бил и дал себе прозвище Рон, которое неплохо срабатывало с девушками, по крайней мере до тех пор, пока он не делал ошибку, называя каждой новой любимой настоящее имя, при котором они взрывались золотистым, веселым, звонким и асексуальным смехом девушек из колледжа. Очевидно, его отец (которого он никогда хорошо не знал) был одним из тех тайных иконоборцев, среднезападных образованных людей, веривших (и ненавидящих) в общую фригидность местных женщин типа матери Гранта (которую он тоже никогда хорошо не знал). Но назвать беззащитное дитя Декамероном по любым причинам — это уж удар ниже пояса. Ясно, что это способствовало возникновению ужасного комплекса неполноценности, длящегося всю жизнь. Способствовало ли это ужасной гиперсексуальности в течение всей жизни? Грант знал многих мужчин, которые и ломаного гроша, кажется, не дали бы за тот или иной секс.

— Я мало знаю о ее семье, — сказал он. Он вдруг понял, что уже встал и идет на кухню. — Знаю, что ее отец был крупным бутлегером, но он умер. Похоже, она не в ладах с мамашей. Уф-ф. Она уверяет, что если б мы поженились, то мать подарила бы на свадьбу десять тысяч долларов.

Голова Олдейна чуть отдернулась от бутылки с бурбонским виски, из которой он наливал.

— Это хорошо, — сказал он.

— Должен признаться, меня это очень впечатлило, — стыдливо сказал Грант.

— Богатая жена не оскорбительна для писателя, — заметил Фрэнк, наливая теперь Гранту.

Он, понятно, намекал на себя, поскольку Мэри стоила что-то под миллион долларов. Грант знал историю о том, как Мэри в течение года охотилась за ним по всей Франции сразу после выхода его первого романа и пыталась выйти за него замуж, а он все отказывался, поскольку семья ее матери наняла частного детектива следить за ним, когда обнаружила, что она влюблена в него. С тех пор Олдейн стал главным.

— Тебе не нужно халтурить или писать для кино, — продолжал Олдейн. — Ты как драматург больше бабок заколачиваешь, чем я, писатель. Такие дела.

— Пусть так, все равно у меня ничего нет, — уныло сказал Грант.

— Может, тебе надо встретиться с ее матерью, — сказал Фрэнк и замолчал. — А что скажет об этом твоя приемная мать? Как ее зовут?.. Миссис Эбернати. — Под этим вопросом таился серьезный интерес.

— То же, что и любая мать. Я имею в виду, любая другая мать. Какого черта? От этого мало зависит. — Фрэнку и Мэри всегда нравилось поддакивать тому, что он говорил о приемной матери, не обращая внимания на возможные сплетни.

— Ну, — сказал Фрэнк, посмотрел сквозь бокал и восхитился увиденным. Неожиданно стакан выпал из рук и разбился. — Дерьмо! — сказал он и взял другой. — Ну, я начал говорить, что мне это нравится. Я бы мог даже сказать, что проникаю в вашу историю, твою и Лаки. Да, как ты хорошо знаешь, это в моем вкусе. Но я женатый человек, а ты — нет.

Грант наклонился очистить брюки от брызг виски и два не упал на осколки. Он, улыбаясь, выпрямился.

— Вот что я тебе скажу. Давай снова заснем на полу, будто мы снова школьники. Мне надо что-нибудь сделать. Хочется повыпендриваться. Помнишь ту дикую ночь?

Фрэнк Олдейн ухмыльнулся. Он вспомнил, как в тот раз Мэри утром нашла их уютно свернувшимися под большой шкурой белого медведя на полу в гостиной; они, полностью одетые, мирно спали.

— Не сегодня, — рассудительно сказал Олдейн. — Медвежья шкура в чистке. Ну, и разве ты забыл, что у тебя наверху Лаки?

— Боже мой! — ошеломленно воскликнул Грант. — Забыл! Действительно забыл!

— Забери стакан с собой, — сказал Олдейн.

Так и сделано. Когда он заполз в постель, она немедленно прильнула к нему, хотя и явно спала, и он увидел, что она спит обнаженной. Он мягко потряс ее за плечо.

— Как ты думаешь, может, я сексуально озабочен? — беспокойно прошептал он.

— Ну, если так, то и я тоже, — сонно пробормотала Лаки, — так что все в порядке.

— Тебя не обеспокоит, если мое имя — Декамерон?

— Мне наплевать, даже если тебя зовут Брандмайором, — пробормотала она.

Грант почувствовал, как поток облегчения обмыл его.

— Как я рад, что пружины не скрипят, — сказал он, нежно переворачивая ее на спину. Но когда он входил в нее, то думал: «Снова Хансель и Гретель».

— Ты слишком много пьешь, — сонно прошептала Лаки и поцеловала его в ухо, когда поднимала ноги и бедра, чтобы принять его. О, этот прекрасный запах лона открывающейся женщины!

Наверное, правда, что он слишком много пьет. Но это, кажется, не задевало его. Пока. Нечего беспокоиться, он любит, и он понимает, что должен что-то предпринять.

Большая часть воскресенья у всех у них ушла на проклятия по поводу субботнего вечера. И все же Фрэнк Олдейн встряхнулся и провел обещанный краткий курс внушения и вел его до обещанного конца, который стал открытием панацеи для Америки в суперорганизованном мире. «Внушение» было, главным образом, связано с молодым юристом, который был вчера у них на приеме.

— Ты его видел. Помнишь? Лестер Хортон? У тебя была возможность с ним поговорить?

— Темный и хрупкий? Похож на еврея? Нет, не очень. А что в нем такого?

— Этот молодой человек закончил юридический факультет Гарварда едва ли не самым блестящим выпускником всех лет. Сейчас он живет в Вашингтоне и связан с правительством. Да не просто, он очень близкий друг президента.

— Ну и?

Мгновенная пауза у Фрэнка была очень значительной.

— Как бы тебе понравилось, если б тебя как-нибудь пригласили провести годик в Рио в качестве Художника Соединенных Штатов в Бразилии? — лицо его триумфально сверкало.

— Ну, я не знаю, — осторожно сказал Грант. — Я никогда об этом не думал. Ты считаешь, такое может случиться?

Фрэнк энергично кивнул.

— Может. Это же проект Лестера, один из тех, что он выдает президенту.

— Ну, полагаю, неплохо бы, — все еще осторожно сказал Грант. — Но я не уверен, что для меня это было бы хорошо. Для моей работы. — Он глянул на Лаки.

— Я люблю Рио, — улыбнулась она.

— Ты и там была? — кисло сказал Грант. Она, счастливо улыбаясь, кивнула.

— При этой администрации, — поучающе сказал Фрэнк, — впервые в американской истории случилось так, что художник и интеллектуал может быть активным в правительстве.

— Думаю, это правда, — сказал Грант. — Но меня беспокоит мысль о художнике, который с чем-нибудь связан, с любой Администрацией, даже с любой нацией. Ты же знаешь о моей убежденности в том, что любой художник, по-настоящему ангажированный для чего-либо, для любой политики, даже для любой философии, становится ненужным и почти бесполезным, как только условия, создавшие его частную политику или философию, изменяются. Дерьмо, глянь только на всех этих писателей тридцатых годов!

— Послушай, — сказал Фрэнк. — Ты — один из немногих людей подлинной целостности. У твоей первой пьесы был огромный успех. Вся эта слава, успех, деньги не затронули тебя. Ты, как и я, знаешь, что они хотят попробовать решить почти неразрешимые проблемы и спасти хоть какой-нибудь смысл индивидуального скепсиса и свободного мышления в любом будущем обществе, которое мы уже созидаем сегодня, сейчас.

— Ай, я слишком циничен, — смущенно сказал Грант. — Со мной не будут разговаривать. — Он глянул на Лаки. — Все равно, мне бы отлежаться…

— Нет, мы должны это сделать. Мы за это отвечаем, — серьезно сказал Олдейн. — Этим людям впервые в истории нужны наши идеи, неважно, используют ли они их. Это не может обидеть, Мы обязаны помочь.

— Ты что, не понимаешь, что по самой сути это не важно? Все, чистая масса любого общества всегда неоригинальна, лишена воображения, консервативна. Самая суть того, что ты и я, художники, хотим изменить в людях, чтобы сделать их лучше, противоречит тому, что люди хотят менять. Другого пути нет. Ты и я, следовательно, вынуждены обращаться к будущим, нерожденным поколениям.

— Но сейчас мы можем, по крайней мере, советовать, — сказал Фрэнк.

— Да! Давай! Что советовать? И быть услышанным? Не-е-е.

— Ладно, все равно я дал Лесу Хортону твой адрес, — сказал Фрэнк. — Выслушай его.

— У меня долго не будет адреса вообще, — сказал Грант.

— Ты что, обязан пройти через это сраное плавание? — почти педагогическим тоном сказал Фрэнк.

— Конечно.

— А если ты погибнешь?

— Это не так опасно.

— Люди там погибают.

— Знаю, но не так много.

— Помнишь, что я тебе говорил. Честное слово, сказал ты! Честно, мы должны попробовать. Подумай.

— О'кей, подумаю, — сказал Грант, довольный тем, что тема исчерпана. Вернулась пятничная депрессия, как и всегда, когда он начинал думать о мире и его будущем. Он поднял левую руку, глянув на запястье. — Глянь! Удалось! Начало шестого! Как насчет того, чтобы выпить?

Но на следующий день по пути в город Лаки снова вернулась к теме.

— Если то, что говорил Фрэнк, правда, знаешь, ты действительно должен попробовать. Это ответственность каждого перед обществом, перед родом. Кроме того, Я бы хотела провести год в Рио.

— Мы еще не женаты, — услышал Грант свои слова. — И не приставай со своими корнелльскими общественно-политическими социалистическими идеями. Я художник, драматург. Я познаю истоки человеческого характера. Пусть мир спасают другие.

Это было, заметил он, как по отдельности заметили они оба, на том же месте, в том же автомобиле фирмы «Херц», на том же шоссе, и снова четыре дня до отъезда.

В эти четыре дня близость между ними и мучительный привкус в их любви становились все сильнее и сильнее, как музыкальная нота, становящаяся все интенсивнее до тех пор, пока не зазвенят готовые лопнуть стекла, а уши уже не способны ее выдержать. Эмоции были так сильны, Что их с трудом можно было вынести. И как всегда раньше, в нью-йоркских делах Гранта наступила переломная точка, когда все кончено, завершено, когда он знает, что должен ехать домой. Обычно такой момент совпадал с тешкой, когда он обнаруживал, что недостатки характера данной девушки, неврозы, идиосинкразии и прочее были в неравном соотношении с его любовью. Но на этот раз, кажется, ничего подобного не произошло. На этот раз он начал (и на этот раз, как всегда) хотеть не обижать Кэрол Эбернати; а закончил он желанием не обижать Лаки Виденди. Не является ли это главным выбором любви: кого не обижать?

До сих пор они существовали как городские любовники в некоем вакууме, где; им не было дела до остальной их жизни. Теперь их жизни начали возвращаться в привычное русло, а дни шли, и он не откладывал больше отъезда. Она вернется к обычным делам, будет там, где была, он тоже. Это можно было учуять. Ощущение витало в воздухе.

Была ли справедливой, удивлялся Грант, старая поговорка, старый суеверный миф, говорящий, что когда человек обретает нечто Хорошее и Истину, он должен дать какой-то знак, сделать какой-то жест духовного Порабощения или он потеряет это, потеряет навсегда?

Это чувство было очень сильно в нем. Но ведь он всегда был суеверным.

Ему все еще звонила «приемная мать» из Майами. Она все-таки не уехала в Ганадо-Бей. Большую часть этих звонков он отказался принять, даже когда бывал в отеле, а это случалось все реже, разве только для того, чтобы сменить рубашку. Но в тот день, когда Лаки пришла помочь ему собраться на сегодняшний вечерний поезд, возможно, потому, что он слишком нервничал и расстраивался из-за отъезда, он бессознательно схватил трубку, когда зазвонил телефон. Из аппарата вырвался такой громкий и оскорбительный залп истерического визга и проклятий, что он понял, что Лаки, паковавшая чемодан, услышит его. Он понизил голос, отвечал намеками, односложно. Да, он сегодня уезжает. «И она прямо сейчас помогает тебе собраться, да?» — уверенно сказал голос. «Нет», — промямлил он. Голос продолжал. Но под всем угнетением и подсознательным чувством вины, которое он не мог сбросить, в нем поднималось другое чувство: он сыт по горло. Тяжелое, важное чувство. И неожиданно он бросил трубку, бросил трубку в разговоре с ней, выключил ее. Такого он никогда раньше не делал.

Лаки стояла в дверях спальной.

— Кто это был? — легко спросила она. Но какое-то глубокое интуитивное знание, ярко светившееся на ее лице, показывало, что она все поняла.

— А, какой-то парень, — сказал Грант. — Ладно, давай закончим и смотаемся отсюда.

Она не произнесла ни слова и вернулась в спальню. Она, не возражая, намеренно как бы вверяла себя Року, готовая и к победе, и к поражению. Когда через несколько минут телефон снова зазвонил, Грант взбесился и не стал снимать трубку.

— Черт их подери! Черт их подери! Все же знают, что я уезжаю! За каким же чертом они сейчас звонят! Я не хочу разговаривать по этому сраному телефону! Я хочу быть с тобой!

— Боже! — прорычал он с такой дикой силой, какой сам от себя не ожидал. — Я ненавижу сборы! Ненавижу! Я никогда не мог перенести это! Ладно, давай кончать! Сколько у нас времени?

— Около четырех часов, — странно спокойным голосом ответила Лаки.

— Тогда давай поедем к тебе. — Он решил, что хочет еще раз заняться любовью. Лесли не будет, она на работе.

— Лучше не надо, — любопытно решительным голосом сказала Лаки. — Давай вместо этого поедем куда-нибудь выпить.

Она пошла с ним к поезду. Он рано сдал багаж, и они пошли к Ратацци, который после первого посещения стал постоянным пристанищем любовников, где их знали и где они выпили по четыре больших мартини, сидя за их собственным маленьким столиком в глубине. Так что они были слегка пьяны, когда через два часа вернулись на вокзал.

— Я поеду с тобой, — тихо сказала Лаки, — если ты хочешь.

— Куда? В Индианаполис?! — Эта идея ему не приходила в голову. Пульсирующий мозг не мог ее освоить. К тому же вокруг них шумела, толкалась и суетилась толпа.

— Конечно. А почему нет? — сказала она. — Я бы поехала с тобой во Флориду, а оттуда самолетом вернулась бы сюда.

Грант не мог свыкнуться с идеей. Он никогда ничего подобного не позволял себе. Но всегда хотел.

— Подожди минутку, — сказал он и залез в поезд поставить портфель на свое место. Он вернулся и спрыгнул на платформу. — У тебя же нет с собой одежды. Ну, и где я тебя размещу?

— У тебя разве нет там дома? Ты же говорил мне обо всем этом на второй день.

— Конечно, но…

— У нас было бы чудесных пять дней поездки на машине во Флориду.

Загорелось табло: «Закончить посадку».

— Я об этом не думал, — сказал Грант. — Я не… Я не могу… — Он поцеловал ее и встал на ступеньку. Они так и стояли, она — на платформе со странным, невероятно покинутым выражением лица, как у потерявшейся девочки, он — на ступеньке. Они глядели друг на друга, ожидая, когда закроется дверь и поезд тронется.

— Я не могу тебя взять на Ямайку, — проворчал Грант. Это была почти рефлекторная реакция.

— Отошлешь меня самолетом из Майами.

— Твоя одежда…

— Ты мог бы купить мне пару легких платьев.

— Не знаю…

— Пожалуйста…

— Ладно, тогда давай!

Лаки, колеблясь, сделала два шага вперед.

— Но ты уверен? Я не хочу ехать, если… Я не хочу давить на тебя.

— Ну, я… просто об этом не думал…

Дверь закрылась перед его лицом. Он глядел на нее, гнев клокотал в нем, как маленькие бомбы. Поезд тронулся. Она махнула рукой, потом руки упали вниз, и она, как маленькая девочка, потерявшая родителей, начала плакать, потом исчезла из вида, отрезанная краем окна. Грант онемел.

В тот вечер он не ел, зато в одиночку напился в баре. Когда он лез на полку, то ощущал странную пустоту.

5

Она не помнила, как добралась до квартиры, но уверена, что брала такси, поскольку метро исключалось. Она за всю свою жизнь только пять раз ездила в метро, пять раз за семь лет жизни в Нью-Йорке, как раз тогда, когда играла небольшую роль у Бадди Ландсбаума и Дона Селта, снимавших в Бруклине. Она пять раз ездила на метро в Бруклин в четыре часа утра на работу.

Она не помнила, как добралась домой, но знала, что сразу же перестала плакать. Она ненавидела плач и ненавидела, когда люди, особенно незнакомые, видели ее плачущей. Она была в оцепенении, это правда, в проклятом, вшивом оцепенении. Она так много пережила за прошедшие недели, особенно за последние несколько дней, что в душе было так же пусто и противно, как в старой банке из-под крема. Пустое оцепенение, и она так и не вышла из него, когда карабкалась по уродливой грязной лестнице, когда открывала дверь и увидела Лесли, Лесли и Форбеса Моргана.

Высокого, круглолицего, ухоженного Форбеса Моргана. Он соскочил с тахты, оборвав разговор с Лесли на полуслове. Форбес Морган, ее гвоздь. Ее старый приятель-гвоздь. Ее приятель, экс-гвоздь. Болт у него большой.

— О, привет, Форбес, — легко сказала Лаки. — Что тебя привело сюда без приглашения?

Он наклонил к ней уныло перекошенное круглое лицо и по-доброму изучал ее, отыскивая на лице признаки… признаки тревог, полагала она.

— У меня свои тайные сведения, — нежно сказал он. — Я слежу за тобой, даже когда не вижу тебя. Он уехал?

Лаки улыбнулась.

— Уехал.

— Он дурачок, — сказал Форбес.

— Думаю, дурачок, — сказала Лаки. Она сняла пальто, повесила его в шкаф в спальне, вышла и расслабилась в большом кресле, которое Лесли тактично освободила. — Но он и мужчина.

— Конечно, — сказала Лесли. — Фьюить!

— И очень талантливый, — сказала Лаки. Чувствовала она себя паскудно и мерзко. Она отключилась и вспоминала день, это было следующее воскресенье после воскресенья их знакомства, когда он провел здесь почти целый день, от полудня до шести часов вечера, рассказывая ей, Лесли и паре других девушек сложный сюжет своей новой пьесы. Он говорил полных пять часов и по меньшей мере четырежды плакал настоящими слезами. И выпил больше половины бутылки виски. Она пыталась написать пьесу. И потратила на это год. У него когда-нибудь встанет проблема питья, если он не последит за этим. Она снова включилась:

— Что?

— Я сказал, что все мы не можем быть гениями, — легко сказал Форбес.

— А я сказала, что это уж точно! — подхватила Лесли. Она старалась улыбнуться сама и заставить Лаки засмеяться, но не преуспела ни в том, ни в другом.

— Я был там, около 5-й и 48-й на днях, рядом с Гибсоном и Клайном, и видел, как он сморкается на тротуар, — сказал Форбес.

— Он говорит, что, сморкаясь в платок, ты снова всасываешь всю дрянь и микробы, — сказала Лаки.

— Пусть так. Но тебе же это не нравится? — спросил Форбес.

— Да, не очень, — ответила Лаки. Неожиданно она взорвалась смехом. Она вспоминала свой ужас, когда они пошли к П.Дж. Кларку. Тогда она содрогнулась и смутилась.

Форбес занял позицию посреди комнаты.

— Думаю, ты знаешь, что я тебя люблю, — скорбно сказал он.

— Не знала, — ответила Лаки. — Никогда об этом не думала.

— Ну, это так.

— Тогда извини.

— Не смейся надо мной, Лаки.

— Я не смеюсь, Форбес. Я вообще едва соображаю.

— Этот сукин сын. Этот сукин сын. — Форбес сжал зубы. — Тогда ты и вправду его любишь.

— Думаю, да, — просто сказала Лаки. — И ничего не могу поделать.

— Эта деревенщина! Ну, этого я и боялся.

Форбес Морган. Старик Форбес. У него и вправду большой болт. Лаки печально глядела на него. Она вымоталась. Она жалела обоих: себя и Форбеса. Он славный парень, но она всегда ему говорила, что не любит его, или, если и не говорила, то все время достаточно явно показывала, так что он должен был понять. Взглянув на него, она снова отключилась. Форбес Морган из плодовитых Морганов. Многочисленных Морганов было так много, что быть Морганом сейчас почти ничего не значило. Тем не менее Форбес только что унаследовал маленькую фортуну славного размера, когда умер его старый дедушка. Она как-то даже навещала его с Форбесом в Коннектикуте, а в прошлом году довольно долго Форбес, сломленный, без гроша в кармане, в той же гарвардской одежде, жил в квартире с ней и Лесли, спал на тахте. Она о нем заботилась, кормила, поддерживала, трахнула и даже нашла ему работу, потому что почти в то же время, когда Форбес въехал к ним, она встретила Питера Рейвена и провела сумасшедший, смешной, дикий пьяный уик-энд с ним в «Плаза», а потом начала с ним ходить тоже. Питер Рейвен был женат и был еще одним из тех сыновей старых, богатых, но теперь сломленных семей Гарварда — Новой Англии (новые бедняки, по-французски она их всех называла — нуво повр). Он был высокопоставленным администратором Си-Би-Эс и пока она с ним ходила, после долгих споров все же уговорила взять Форбеса на хорошую работу. В какой-то момент Питер хотел уйти от жены и жениться на ней, но она мягко, не обижая его чувств, отговорила его. Ни один из мужчин не знал, что она трахается с другим. Это была одна из ее собственных маленьких игр, маленьких личных шуток, о которых никто, кроме Лесли и, может быть, Энни Карлер, не знал.

— Ну, как работа? — сказала она, снова включаясь. Для Форбеса это был большой шаг вперед, а для Питера сделанное стало благодеянием во имя спасения своей души. Она никого не обидела.

Форбес, который (понимая, что хотя она смотрит на него, но не слушает) постепенно перевел беседу на Лесли, теперь глянул на Лаки.

— О, порядок. Смешная работа. И Питер добр ко мне. Мы стали большими друзьями. — Он помолчал. — Слушай, если я что-то могу сделать, чтобы, как говорится, «облегчить бремя», ты мне скажи, а?

— Понимаешь, если честно, то кое-что ты можешь сделать прямо сейчас, — сказала Лаки. — Можешь уйти домой и оставить меня одну. Понимаешь, сегодня я не очень хочу разговаривать.

Лицо Форбеса выразило глубокую обиду. Но он мужественно переборол ее.

— Ладно, милая. Ухожу. Можно я позвоню завтра? Просто узнать, как дела?

— Не знаю, — в отчаянии сказала Лаки. У Форбеса и в самом деле большой. Намного больше, чем у Питера Рейвена. С болью она мечтала о том, чтобы вместо него с ней рядом был сейчас Грант. — Правда, не знаю. Ты же должен чувствовать, что я и вправду не хочу тебя сейчас видеть. — Она чувствовала, что если он сейчас не уйдет, она снова заплачет, а этого ей не хотелось.

Форбес надел пальто.

После его ухода воцарилась тишина. Но растущее желание заплакать начало убывать, когда Форбес очутился за дверью, и сменилось глубоким ощущением рока и уныния, не лишенным, однако, приятного оттенка. Они сидели молча.

— Ты хочешь поговорить? — наконец спросила Лесли.

— Нет, — заунывно ответила Лаки. — Правда, нет.

— О'кей, тогда не будем, — решительно произнесла Лесли. — Но позволь задать один вопрос, — страстно добавила она. — Он говорил что-нибудь о возвращении в Нью-Йорк?

— Да. Несколько раз говорил. Говорит, что вернется ко мне, как только закончит дела с нырянием.

— Странно все же, что он так связан с этим нырянием и что он должен один это сделать, — сказала Лесли.

— М-да-а.

Лесли по-еврейски пожала плечами.

— Что мне делать? — спросила Лаки.

Лесли повторила движение и надула губы:

— Понятия не имею.

— Знаешь, он очень зашорен и очень суров в определенном отношении, — сказала Лаки.

— Ну, естественно! Определенно. То, что ты и хотела. Родненькая, я знала твоего отца! Помнишь?

— Слушай, Лесли! Как у него хватило совести! Каким мерзавцем надо быть, чтобы спрашивать меня? Это была вчера за обедом в Шантеклере, где у него все уже было готово к отъезду, вообрази себе. Он спросил, подпишу ли я отказ от прав на его имущество и доходы, если мы все же поженимся. Такое заявление, где он устанавливает, что принадлежит ему, а я — что мне! Представляешь?

— Ну, и что ты сказала?

— Ясно, нет. Он женится, а ведь я не делаю в него капиталовложений, я выхожу за него, потому что хочу жить с ним всю жизнь.

— А он?

— Ничего не сказал. Он думал.

— Ну, он хоть всерьез думает о женитьбе, раз думает о своих деньгах.

— Откуда я знаю, что скажет его приемная мать, с которой он живет там в Миннеаполисе?

— Индианаполисе, дорогая.

— Индианаполисе, — откликнулась Лаки. Снова нависла тишина.

— Срать на его деньги, — неожиданно резко сказала Лаки. — У него ведь их не так много. У моей матери до хрена и больше, чем у него.

— Которые, должна я добавить, — заметила Лесли, — не принесли тебе хорошего ни на грош.

— Правда, — уныло произнесла Лаки.

Снова тишина, и обе они укутались в свои мысли по этому поводу.

— Помнишь, как мы говорили о нем, дурачились? — наконец, сказала Лаки. — Рон Грант, последний неженатый писатель? Как мы составляли заговоры, чтобы я с ним встретилась?

— Но по-настоящему мы же и не пытались.

— Нет, но как много мы смеялись и шутили над этим. Рон Грант, последняя схватка, последний шанс, последний шанс, оставшийся для меня, чтобы выйти за настоящего писателя.

— Я никогда не думала, что ты его встретишь. Что сама влюбишься.

— Не могу поверить, что это могло не случиться, — сказала Лаки больше себе самой, чем Лесли. — Должно было случиться. Ну, это как Рок. Я должна была верить, что это случится. Если бы этого не произошло, — сказала она шепотом, глядя поверх Лесли пустыми голубыми глазами, — я не знаю, что со мной бы было. Я не могу выйти ни за одного из этих людей. Я не могу вернуться и выйти за какого-то тупоголового сиракузца.

— Именно это доброе отцовское чувство в нем и покорило всех нас, — сказала Лесли, — пригласить всех нас, девушек, пообедать с ним, как он сделал, быть таким милым по отношению ко всем нам. Помнишь то воскресенье, когда он рассказывал о пьесе. Ему по-настоящему нравятся девушки.

Лаки этого не слышала. Она провалилась в молчание, снова отключившись, и начала думать о том времени, времени, когда они, бывало, подшучивали насчет Рона, последнего неженатого писателя. Это было около года назад, незадолго до того, как Форбес, которому негде было жить, въехал к ним. Грант был тогда в городе, работал с продюсерами или, черт знает, что делал. Он даже где-то снял номер и пытался там писать. Ходили слухи, что он не может серьезно работать, поскольку много пьет и поздно ложится, и, наверно, это было правдой, поскольку через шесть недель он собрался и вернулся в Миннеаполис или где там это. И именно в это время у него началась связь с ее старой подругой Хоупи Йорк, еврейкой, певицей и танцовщицей из Нью Джерси, не добившейся успеха на Бродвее. Она не видела и не слышала о Хоупи больше двух лет, пока однажды та не позвонила и не попросила зайти к ней. Когда она приехала, они говорили только о ее любовной связи с драматургом Роном Грантом. Она до безумия его любила и хотела выйти за него замуж. Но он не собирался, и Хоупи боялась, как бы она не напортачила своей сдвинутостью. Она и впрямь была сдвинутой и часто приходила с жуткими, неприемлемыми замыслами надавить на Гранта, пошантажировать его, чтобы заставить жениться. Она просила у Лаки совета. Лаки, конечно, отказывалась, но они с Лесли часто зазывали Хоупи в гости, чтобы она привела Гранта. Она не приводила, но сказала, где он остановился, хотя они не просили об этом. Это ведь была почти что государственная тайна. Хоупи не собиралась вовлекать Лаки в соревнование. Так они и не встретились. Когда он вернулся домой на Средний Запад, Хоупи в отчаянии и вне себя пребывала более двух месяцев. Именно тогда Лаки, смеясь, предложила им всем вместе со всеми знакомыми девушками организовать Клуб Трахальщиц Писателей.

Она вздохнула. Лесли, знавшая ее привычку полностью отключаться, когда она думает, тоже погрузилась в молчание. И неожиданно она снова подумала о большой штуковине у Форбеса Моргана. Очень большой. Может, самый большой из всех встречавшихся. Кроме, разве что Жака из Гаити. Но не как у Гранта. Грант ни на кого не похож. Хотя он и был обычного размера. Она полагала, что это любовь. У него был такой славный.

— Помнишь Клуб Трахальщиц Писателей? — спросила Лаки и неожиданно заплакала. Она плакала не так, как большинство людей: не было всхлипываний, подрагивания плеч, искривленного лица, она просто неподвижно сидела с широко раскрытыми глазами, ровно, неглубоко дыша слегка открытым ртом, а слезы, смывая тушь с ресниц, стекали по лицу и падали на безвольно лежащие на коленях руки. Она не знала, почему она так плачет. Так было всегда. Может быть, потому, что она так ненавидела плач, что сам плач обижал ее больше, чем вызвавшая его причина. Она ощущала полную беспомощность, неспособность что-либо делать. Ей всегда нужен был человек, чтобы помочь и позаботиться о ней. И всегда будет нужен.

Лесли пошла за полотенцем стереть тушь с лица Лаки и сновала вокруг нее, как беспомощная курица-мать. Лаки энергично мотала головой, разбрызгивая слезы по обеим сторонам струящихся волос цвета шампанского. Она всегда ненавидела свою красоту. Люди никогда не любят вас за то, что вы есть сами по себе, только за вашу красоту. Это один из худших видов одиночества. Именно поэтому она так часто была легкой приманкой для мужчин. О, папочка!

Когда плач закончился, она встала.

— Я собираюсь ложиться, — сказала она Лесли.

— Милочка, только полвосьмого.

— Наплевать. Если кто-нибудь позвонит, я не хочу говорить. Я буду в постели.

— Все шесть недель? — спросила Лесли.

— Не знаю. Может быть. Где сборник пьес и рассказов Рона, который он нам дал?

Лесли нашла, дала ей и спросила:

— Можно сделать тебе ужин?

— Я не могу есть.

— Я бы хотела что-нибудь сделать для тебя, — сказала Лесли.

Лаки порывисто обняла ее, они так и стояли, обнимая друг друга.

— Никто никому ничем не поможет, — сказала она.

— Все равно, знай, что я здесь, милая, — сказала Лесли.

— Ты не уходишь?

Вид у Лесли был виноватый.

— У меня что-то наподобие свидания, но неточно, да и не хочется идти.

Лаки не ответила. Позже, из спальни, она слышала, как позвонил новый приятель Лесли, вошел, тихие голоса, потом щелчок двери. Она яростно зарылась в подушку и укрылась так, что только лицо и руки, держащие книгу, оставались снаружи. Она не хотела, чтобы холодный воздух мира прикасался к ней ни на одну точечку больше, чем это было необходимо. Руки были той уступкой, которую она должна была сделать, чтобы читать книгу Рона.

Рон. Рон. Рон. Имена так смешны. Ни черта они не значат, пока ты не встречаешься с людьми, которые с ними связаны, и лишь тогда они подходят и становятся точными и правильными. Рон Грант, которого она не встречала, был одним именем, а имя драматурга Рона Гранта, пока она его не встречала, было одним именем, а имя Рона Гранта, которого она знала, было уже совершенно другим.

Он писал хорошо. Даже в прозе. Его рассказы были странными взглядами внутрь себя, почти без диалогов, как будто он всячески старался избежать театральности. Он не тратил времени на изящные стилистические тонкости, а рвался сквозь кишки. Но его чувствительность по отношению к физическому миру, его восприятие людей было настолько невероятно тонким, что было почти что женским и часто заставляло останавливаться и восклицать: «Вот это да! Я же это чувствовал!»

Она не видела его первой пьесы «Песнь Израфаэля», которая стала фантастическим боевиком. Она тогда и не жила в Нью-Йорке, а ходила еще в школу. Но когда она переехала в город, она обошла ее именно потому, что она была нашумевшим боевиком. Если это боевик, как он может быть хорошим? Сейчас она обнаружила, что пьеса хороша. Очень хороша. Понимание Грантом шлюхи доходило почти до полного перевоплощения. Ее поразило, откуда он мог знать столько о женщинах, хотя теперь, когда она уже знала его, она думала, почему бы и нет. Она прочитала ее взахлеб, думая, что этот писатель был тем, с которым любой хотел бы познакомиться, забывая, что она же его знает и они ведь бешено занимались любовью. Закончив, она отложила книгу и с головой укрылась одеялом. Позднее она высунула голову и позвала Лесли заунывным детским голосом:

— Как ты думаешь, может он мне позвонить оттуда?

— Ты хочешь с ним говорить, если он позвонит?

— Конечно. — Она остановилась. — Когда прибывает поезд?

— Около полудня, — отозвалась Лесли.

Лаки снова укуталась в одеяло, оставив снаружи только брови, нос и рот.

— Но я бы не надеялась… — заметила Лесли.

— Как знать, — сказала Лаки. Она отвернулась, закрыла глаза и вспоминала прошедшие недели во всех потрясающих деталях, припоминая с удовольствием каждую счастливую секунду, как будто все было в порядке, он был здесь, на другой кровати, и шумно спал.

Она проснулась с четким ощущением потери. Они так долго и так близко спали друг с другом, что ее тело, особенно кожа, начали терять его, его кожу, еще до того, как просыпающийся разум смог оценить это. Ведь именно так он спал, полностью под одеялом, голова — на ее плече, а тяжелая рука — поперек живота, как будто прижимая ее. Ей нравилось, что вот так ее удерживает мужчина, настоящий мужчина. Авторитет.

Когда она все же открыла глаза, было позднее утро, и холодный, ясный свет зимнего солнца, льющийся сквозь тонкие занавеси, нес такое сильное ощущение осеннего покоя и зимнего одиночества, что заморозил ее до костей. Тот же свет казался счастливым и веселым, когда Рон был здесь. Оставляя снаружи только лицо, она вытянула руку, нащупала телефон и начала звонить приятельнице Афине Фрэнк, потом Энни Карлер, которая оказалась дома, затем в офис Лесли. Она не вылезла из постели даже выпить кофе. Во время разговоров она одной рукой слегка потягивала волосы на лобке, слегка приоткрывая внешние тубы влагалища. Как она обожала говорить на приемах или других встречах, где, как она считала, это может шокировать, беда ее в том, что в возрасте около восьми лет она начала мастурбировать, и это ей понравилось. В десять тридцать из офиса позвонил Форбес Морган, и она сказала, что все еще лежит в постели и хочет, чтобы ее оставили в покое. Он, должно быть, рыдал на груди Питера Рейвена, поскольку через несколько минут позвонил и тот.

— Ты настоящая милая маленькая грязная предательница, не правда ли? — деланный голос в трубке смешно растягивал слова. — Форбес все утро рыдал у меня на груди, потому что он тебя любит. Выяснилось, что у него почти год была связь с тобой.

— Это никогда не было связью. Мы просто спали вместе. — Ей не хотелось сегодня играть в сексуальные игры «мальчик-девочка».

— Конечно. И в то же время я ходил с тобой. Я достаточно долго здесь живу, так что привык. Но дело не в этом. У тебя хватило дерзости попросить меня устроить его на работу. И я, я дал ее!

— Ему нужна была работа. Ты хочешь его уволить?

— Нет. На самом деле, я не смог бы его уволить, даже если бы захотел. Его продвинули. Только сам босс может его уволить.

— Хорошо, что ты дал ему работу, тебе зачтется, — сказала Лаки.

— Надеюсь, что так. И все это было очень хорошо и для тебя. Вдвойне хорошо, мог бы я сказать, не так ли?

Лаки знала, что здесь ей следует засмеяться, но не смогла.

— По крайней мере, я не рассказывала твоей жене, — резко сказала она.

— Да. Это правда. И я тебе обязан, — тянул веселый голос. — Только это, может быть, было бы хорошо для нее. Если бы ты сказала.

— Слушай, Питер. Мне не очень хочется разговаривать, — сказала она. Все это утомляло, обессиливало ее и даже пугало. Она устала от этой жизни и всех этих остроумных, шикарных людей, руководящих мышлением нации на благо подателям объявлений и рекламы. Она просто не могла так продолжать. Не сейчас.

— Так что он застиг тебя врасплох, этот драматург, — ликовал Питер. — Надеюсь, он был так же тверд с тобой, как и ты с другими?

— На самом деле ты не имеешь этого в виду, Питер, а?

— Нет. Не имею. Надеюсь, счастливица[2] счастлива. Ну, продолжай спать. Я, может быть, позвоню тебе завтра.

Она не стала затруднять себя словом «пока», когда клала трубку. Подо всем этим, под электрическим кожным контактом, который был у нее с Грантом, под глубокой страстью их настоящей физической близости, ниже и глубже глубокого отчаяния от своей жизни без него таилось и нечто иное. Трудно найти слова. Иногда она сомневалась, а было ли это нечто. Оно было так глубоко. Это было ощущение, суеверное ощущение, что ее накажут. За что накажут? Черт его знает! За все, что угодно. Может, накажут за ее «прошлое». Может, еще за что-нибудь! Все равно. Главное, ее накажут тем, что не дадут быть с Роном Грантом теперь, когда она его нашла. Она слышала старую солдатскую циничную поговорку о том, что «шлюхи становятся наилучшими женами». Может, так оно и есть. Хоть что-то извлечь из профессии. А она знала, что будет Гранту хорошей женой. Но это суеверное ощущение наказания оставалось, возникая вновь и вновь. И из-за этого проклятого вонючего католического воспитания, от которого она с таким трудом старалась избавиться, суеверия все равно оставались.

Если бы она не ненавидела молитвы и саму идею молитвы, она бы взмолилась к господу.

И вот тут-то раздался его телефонный звонок. Он взял такси, поехал прямо домой и сразу ж позвонил. Когда она услышала этот режущий, глубокий, хриплый, утомленный голос в трубке, все у нее внутри перевернулось.

— Садись на самолет и прилетай, — говорил он. — Мы побудем в Индианаполисе; два-три дня. Потом поедем вместе во Флориду. Я отправлю тебя домой из Майами.

— Я не знаю, как купить билет на самолет! — захныкала Лаки. — Я никогда не умела делать такие вещи!

— Ну… Пусть Лесли поможет. Ненавижу телефонные разговоры, черт их подери. Ненавижу их. Никто никого не понимает. Я хочу, чтобы ты немедленно была здесь.

— У меня нет денег, — наконец-то сумела сказать Лаки, хотя ей трудно было это сказать.

Пауза.

— Ну, я пошлю тебе пару сотен. Должно хватить, а? По телеграфу. Пошлю на Вестерн Юнион. На твой адрес. Хорошо?

— Да, — сказала Лаки. — Да, дорогой. — Все ее внутренности и область таза расплавились в пенистый масляный крем. Ноги слишком ослабели, чтобы встать. Она раздвинула их и позволила себе открыться. Если б только он был сейчас здесь.

— Если бы только я был сейчас там, — сказал голос Гранта. — Ну, ладно, хорошо? О'кей?

— Да-да.

— О'кей. До свидания.

— До свидания, Рон.

Но они не клали трубку. Она слышала какое-то запаленное дыхание на том конце провода. Молчание.

— Еще раз до свидания, — наконец сказал Рон, и раздался мертвый щелчок. Слезы дрожали у нее на глазах, когда она клала трубку.

Она полежала еще несколько минут, думая о нем. Потом она откинула одеяло, и все помчалось слишком быстро, как в ускоренном фильме. В пять тридцать дня она садилась на самолет в Айдлвайлде. В суете она вбила себе в голову, что летит в Миннеаполис, штат Индиана. Но, к счастью, Лесли, которой она позвонила, правильно купила билет и повела ее к нужному выходу. Поскольку у Форбеса Моргана была теперь старая машина, они заставили его везти их в аэропорт. Они оба махали руками, когда она шла к самолету.

Так именно люди и начинают менять свою жизнь или пытаются изменить. Изменить все внутри и снаружи, пока все не станет иным. На борту самолета она готовилась ничего не делать, а только думать в течение трех часов.

Даже когда он так мило и по-доброму вез ее и Лесли в аэропорт, Лаки испытывала к Форбесу Моргану только презрение. Что же это за мужчина, если он везет девушку, которую трахал и которую любил, в аэропорт, чтобы она летела к другому любовнику? Как может хоть какая-нибудь настоящая девушка любить такого мужчину? В этом-то и беда всех этих людей, все они так добры, хороши, либеральны и современны, что не могут уже действовать как простые самцы. Жертвы своей собственной «либеральной» пропаганды. Считают девушек равными. Но под этим был еще более глубокий, даже более пугающий процесс: работа, которую они все делали в заорганизованном контроле людских мозгов на благо производителей продуктов, неважно, где: в рекламе или настоящей коммуникации — телевидении, радио, газетах, — эта работа иссушила их души, если не яйца, и каждый мужчина каким-то странным, неопределимым образом стал как-то меньше самого себя изначального. Это, кажется, не случалось только с юристами, бухгалтерами, счетоводами и простыми сотрудниками офисов.

Уменьшение происходило у двух типов мужчин. Этим страдали те, кто начинал страстно верить в ту дребедень и ерунду, которую они продавали. К ним принадлежали и те, кто вел в ралли спортивные машины, летал на собственных самолетах, становился любителем-матадором, катался на лыжах, лез в горы. Оба типа становились отчаянными охотниками за девушками, даже импотенты.

Возможно, интенсивное, злобное соперничество и ведет их к этому. Даже столь высокопоставленный мужчина, как Питер Рейвен, боялся, что его завтра же уволят, если он всколыхнется по большому счету. Так что в итоге страдает их мужественность. Как у бедного старика Форбеса.

Лаки, по контрасту с Форбесом, вспомнила время, когда Рауль бросил ее в Кингстоне, чтобы вернуться в Южную Америку служить революции, которую он не мог покинуть. Революция была для него наркотиком. Через шесть недель это ее утомило, и она связалась с красивым молодым ямайцем по имени Жак. Хотя он был слишком уж светлым, чтобы называться черным негром (почти все высшие классы Ямайки состояли из мулатов, квартеронов, окторонов и так далее), а волосы на его теле были хоть и курчавыми, но красноватыми, она все же думала о нем, как о «любовнике-негре». Эстетически их тела хорошо смотрелись в зеркале: он был достаточно темен. В любом случае, сказали ли Раулю об этом или он сам догадался, что происходит, но он собрал вещи и отвез ее обратно в Нью-Йорк так быстро, что голова закружилась. Она с Лесли долго хихикала по этому поводу.

А что сделал Форбес? Она уверена, что Грант никогда не повез бы ее в аэропорт к другому любовнику. Или повез бы? Он, кажется, всегда отсылает ее обратно, все время, в ее квартиру — с поезда, а теперь отсылает ее обратно в Нью-Йорк из Майами, Но он позвонил, чтобы она вылетела. Она была уверена, что если они все же поедут в Майами, она сумеет уговорить его взять ее в Кингстон.

А этот миф, будто у негров болты больше, чем у белых, если только ямайский приятель Жак мог служить примером, вовсе не был мифом. По контрасту: у Рауля был очень обыкновенный. Они хихикали и насчет этого.

В ней начал пузыриться истерический смех, усиливающийся от неспособности бороться или хотя бы признать неопределенность ее жизни — это было похоже на то, как если потратить субботний день на «Опасности Паулины». Когда мужчина, сидевший через проход, начал проявлять желание познакомиться, она закрыла глаза и попыталась заснуть, чтобы сдержать вырывающийся сумасшедший смех.

И вдруг в ней снова возникло мрачновато-роковое чувство, что ее накажут тем, что не дадут быть с Грантом. Она не могла раскрыть глаза из-за мужчины, сидевшего через проход, так что пришлось сидеть во мраке глазных век, пытаясь уничтожить это ощущение.

Он встречал ее в жутком современном портале из стали и стекла. Она шла по полю к зданию аэропорта, и среди шума, сверкающих ярких огней, резких разговоров, гула шагов в узких коридорах начался особенный, похожий на мечту, эпизод нереальности, который не оставлял ее, пока она не села на реактивный самолет Майами — Нью-Йорк через десять дней. От растерянности она почти час думала, пока Грант не разубедил ее в том, что она находится в городе под названием Миннеаполис.

Он сразу повел ее наверх, в красивый современный бар выпить, где они сидели и смотрели друг на друга. На Гранте были ковбойские сапоги и кожаная куртка. Потом он повез ее домой через город. Город был гораздо больше, чем думала Лаки, которая никогда не была западнее Харрисбурга, штат Пенсильвания, если не считать одного полета в Калифорнию.

Они провели, не выходя из дома, три удивительных дня, готовили вместе, смотрели телевизор, играли в пинг-понг, читали, занимались любовью. Он полностью переделал старый дом, и теперь в нем был огромный каменный камин, вдоль всех стен стеллажи с книгами, шкафы с ружьями и подводным снаряжением. На всем лежал четкий отпечаток его личности, и осознание того, что у него очень четко выстроенная жизнь вне Нью-Йорка, как-то сдавило сердце Лаки.

Только однажды они вышли. Это был третий вечер, когда они пошли поужинать в настоящий роскошный загородный клуб, который был очень похож на такой же в Сиракузах и, кажется, был меблирован теми же самыми людьми, и все они с удивлением (и с восхищением, как она заметила) смотрели на нее. Грант, представив ее и показав всем, кажется, испытывал подавленную воинственность, как будто он сделал то, что не очень-то хотел, но обещал себе сделать.

Потом началась поездка. Она заняла полных шесть дней. Вниз, по Индиане, через Огайо на Хендерсон, штат Кентукки, где начал постепенно исчезать снег и начинался юг. Близкий зловонный запах разврата и ненависти, который она ощутила, как только они переехали реку, так сильно подействовал на нее, что перехватило дыхание и заболел живот, и чем дальше на юг они ехали, тем зловоннее он становился. От холодных и в то же время бесстыдно развратных глаз высоких мужчин с брюшком, которые похотливо смотрели на нее, по коже бегали мурашки. Она знала, что они ненавидят всех женщин. Но когда она упомянула об этом в разговоре с Грантом, он только рассмеялся. А когда они изредка останавливались поесть с людьми, которых Грант знал, все были очень милы. Женщины, которых она встречала, казались ей особенно двуликими, как будто все они знали о мужчинах то, чего не говорили, что-то, о чем им не нужно говорить, поскольку знание и молчание им помогали.

Лаки никогда раньше не видела подлинной земли великой нации, к которой принадлежала, и все это усиливало желание как можно быстрее вернуться в Нью-Йорк и никогда оттуда не выезжать.

Во время поездки они говорили, говорили и говорили. К тому времени, когда они подъехали к границе штата Флорида у Таллахасси, они знали почти все друг о друге. Грант рассказал ей о своей «карьере» в ВМФ в годы войны, и как он освободился от славной, безопасной клерикальной работы в Перл-Харбор, чтобы служить на бомбардировщике, с которым он впоследствии очутился в водах Тихого океана.

— Боже мой, зачем ты это сделал?

Он огрызнулся:

— Я не знал ни хрена лучше. Сейчас я бы этого не сделал. Я хотел убежать от «мелкой бюрократии». А в итоге оказалась та же бюрократия плюс опасность.

Со своей стороны Лаки рассказала об ужасном монастырском детстве и о том, как отец спас ее от него.

— Он был настоящим великим человеком. Когда мне было всего пять лет, он говорил мне: «слушай, что говорят, но верь в то, что хочешь».

— А он сам не был католиком?

— Номинально — да. Но он верил, что это тоже бизнес. Как и любая идеология. — Здесь Грант расхохотался.

Наконец, после некоторого колебания и после многих намеков Гранта, что должен же у нее быть хоть какой-то приятель до встречи с ним, она рассказала о гвозде Форбесе Моргане, о том, как заполучила ему работу, о том, как Форбес отвез ее в аэропорт и что она при этом чувствовала.

— Я никогда не любила его по-настоящему. Я никого по-настоящему не любила, кроме тебя. Это правда. Даже Рауля.

Грант вежливо слушал, без гнева, но у него было такое напряженное выражение лица, что она решила не рассказывать ему все о Питере Рейвене, только то, что он был ее поклонником и еще одном парне, который ее хотел.

Потом неожиданно наступил поздний вечер с отблесками огней Майами на восточной части неба, и Грант гнал к ним большой удобный «Крайслер» по призрачным, туманным болотам Флориды.

По дороге у них было еще пять ночей в различных отелях и мотелях. Последнюю ночь они провели в мотеле средней руки, а к полудню следующего дня она была уже на нью-йоркском самолете. Она больше не протестовала. Его лицо было столь непреклонным, что она поняла: это бесполезно. «У меня некоторые дела, о которых я должен позаботиться до тех пор, пока мы поженимся, и среди них ныряние и проблема мужества». Когда она застегивала ремень и смотрела в иллюминатор, то видела крошечную фигурку, все еще стоявшую у выхода, и знала, что если он не поторопится, то сам опоздает на самолет на Ямайку. Она осознавала, что люди смотрят на нее после их дикого прощального поцелуя, и заставила себя не плакать.

В Айдлвайлде ее встречала Лесли, и она поехала домой, прямо в постель.

Только однажды за последующие дни она встала, и это было тогда, когда в город приехал ее дядя Фрэнк Виденди, большой игрок на бегах, и взял ее с собой и парой своих закадычных дружков в «Копа». Когда Сэмми Дэвис младший закончил свое выступление, он спросил ее, в чем дело. И она рассказала.

6

Эбернати встречали его в аэропорту Ганадо-Бей. Собственно, почему они и не должны были его встречать, раз он дал телеграмму о прилете, но когда Грант увидел их, стоящих на жаре у кромки поля, то все же был раздосадован. Горячая влажная тропическая духота Ямайки, как соленая патока, начала вливаться в большой реактивный самолет, едва только открыли дверь. Сам воздух, кажется, пахнул отдыхом. Но ему нужно было больше времени. С ощущением, будто он тонет, он чувствовал, что и вправду тонет, опять тонет в ритме, в той части своей жизни, которая ему уже не годилась и не подходила. После Лаки, после такого Нью-Йорка все стало иным. Он все еще ощущал на губах все тайные места любимого тела. Он все еще помнил, как ее самолет оторвался от земли, а он с болью наблюдал, как тот исчезает на севере голубого неба Флориды.

Даже они выглядели иначе. С одной стороны, они выглядели старше. С другой стороны, они теперь, неожиданно для него, выглядели тем, чем и были: деревенщиной. Оба — деревенщины. И Грант неожиданно сообразил, что долгое время бежал от этой мысли. Почему? Потому что он думал, что эта мысль слишком жестока, поэтому? Было время, когда он ушел из ВМФ, приехал домой и впервые их встретил, он думал тогда, что они самые широкие и сложные люди из всех его знакомых. Но они не развивались. Развивался и развивается он, уже довольно давно, он просто до сих пор не доходил до этой идеи, не дорастал до нее.

Он с трудом заставил себя встать с кресла, спуститься по трапу в жару, а когда они махали ему — Хант с обычным дружелюбием, а она ею столь знакомой фальшивой улыбкой, — ему захотелось развернуться и залезть обратно в самолет. Пока он проходил через паспортный контроль, таможню, пил маленькую рюмку рома, которую предложила хорошенькая цветная девушка из Торговой палаты, он чувствовал себя так, будто раздваивается, двигаясь вперед и стремясь назад; и вот он все же с ними. Сказать ему было нечего.

Так оно и пошло.

Неважно, что ему нечего было сказать. Кэрол немедленно взяла власть в свои руки и начала руководить. В этом городе есть ныряльщик, которого она нашла, его зовут Эл Бонхэм, и когда они получили телеграмму, она договорилась на завтра о первом уроке в бассейне. Она тоже пойдет учиться. Она и пошла. К счастью, хотя она была хорошей пловчихой, получше Гранта, она оказалась совершенно неспособной справиться с маской или аквалангом. Она не могла без удушья дышать под водой из нагубника, не могла промыть маску под водой, не задыхаясь. Как будто ее поражал какой-то страх клаустрофобии, так что она не контролировала себя. Как только лицо оказывалось под водой, она, кашляя и задыхаясь, выскакивала; она, которая вечно твердила о «сознательном контроле» над собой, бросила все это в первый же день и оставила его наедине с большим ныряльщиком Бонхэмом. Пожалуй, только в эти часы он и избавлялся от нее.

Но до того, как это случилось, у них произошел первый разговор наедине.

Естественно, пока рядом был Хант, она ничего не могла сказать. Это была другая сторона их жизни вместе, к которой Грант как-то сумел приспособиться, а теперь не хотел с ней мириться. Но Хант сегодня играл в гольф в местном клубе с Полем де Блистейном и другими «бизнесменами», которых он здесь нашел. Клюшки у него были с собой. Грант знал о предстоящем столкновении, но надеялся на отсрочку. И, конечно, тщетно. Хант бросил их у переднего портала (только так и можно было его назвать, поскольку он был слишком велик, чтобы именоваться дверью) огромной великолепной виллы Эвелин де Блистейн и уехал. Конечно, она не могла говорить и при Эвелин. Но после необходимых пятнадцати минут и двух рюмок любезностей и приветствий, после того, как он отдал свой чемодан ямаитянке, чтобы та распаковала его в комнате, он и Кэрол пошли вниз, к подножию холма, через невероятно красивый участок, через ямайское «шоссе» к частному пляжу поплавать.

По дороге она ничего не говорила и не взяла его за руку, как обычно делала в подобных случаях. Грант был благодарен ей за это, но ощущал всю болезненность происходящего.

— Итак, — наконец, сказала она, когда они пересекли дорогу и шли к пляжному домику, проваливаясь в глубоком песке под горячим солнцем, — она хорошо трахается?

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — сказал он.

Кэрол закричала.

— Об этом, ты! — Лицо, как у животного. — Она, вероятно, была прямо там, в этом проклятом, противном номере отеля в Нью-Вестоне всякий раз, когда я звонила или пыталась дозвониться. Уверена, что была.

Грант брел, не отвечая. Он был в рубашке, которую в старые добрые времена ВМФ и Перл-Харбор они называли «блузой», и в шортах, а плавки он нес в руке. В кармане рубашки лежал непроявленный ролик цветной пленки с несколькими кадрами Лаки, которые он сделал во время поездки. У него была простая «Икзекта».

Он все же из предосторожности вынул пленку из камеры и носил ее с собой, поскольку знал, что Кэрол Эбернати может проверить вещи в его отсутствие, а потом осмелиться что-то сказать.

— Что это? — неожиданно спросила она. — В кармане у тебя?

— Пленка.

И неожиданно, да так быстро, что он не успел и двинуться, Кэрол выхватила ролик, слегка разорвав карман, и швырнула пленку в море.

— Ну, не будет ее! — злобно сказала она. — Улетела! — Она, откинув голову, вызывающе глядела ему в лицо, как будто ждала удара или пощечины, о чем он, собственно, и размышлял сейчас.

Грант пожал плечами.

— Я знаю, там ее фото, ее фото, не так ли? — требовала Кэрол.

— Теперь ты никогда и не узнаешь, не так ли? — сказал Грант. Он ощущал прилив жестокости. Первый алый гнев, а не белая ярость, клокотал в мозгу, и он пожал плечами, чтобы успокоиться. Если она проводит какую-то запланированную кампанию вернуться-получить то, что было, а он не последует за ней, то она все будет делать совершенно неправильно. Они были неподалеку от славного кораллового пляжного домика. — Я думаю, что вызову ее в Кингстон, — с преднамеренной злобностью сказал он. Он не собирался это делать. Но он не собирался брать с собой и Кэрол.

Кэрол остановилась.

— Нет! Нет! Только через мой труп! — почти кричала она, сжав кулаки у бедер. — Я не для того потратила лучшие годы моей жизни, вырастила, выучила тебя, сделала человеком, чтобы ты отправился в Кингстон с тепложопой шлюхой. Я в тебя слишком много вложила! Я тебя создала!

Грант тоже остановился. Тропическое солнце обливало их. Оба они по-настоящему были так милы к нему, так помогли ему; Ханта, возможно, заставляла Кэрол, по крайней мере, на первых порах; Кэрол же верила в него и любила. Он многим им обязан. Но не этим. Истина была в том, что пока он работал, учился и рос, все сам по себе, поскольку они не могли идти вслед за ним, Кэрол сдалась или просто не могла следовать за ним, и все больше и больше погружалась в ленивый, претендующий на быстрое познание мистицизм. Сейчас он отвечает перед своим ремеслом. И талант, какой он ни есть, а он был отнюдь не мал, — уж это-то принадлежит ему. Она жила заученными, схематичными идеями, обычно теми, что он же ей и подал, упрощенными, приспособленными к ней, а им уж давно заброшенными ради других мыслей, новых, а она все цеплялась и цеплялась за них. И продавала их как философию своей маленькой театральной банде.

— Ты получишь свою долю, — тихо сказал он. — Но меня создала не ты. — Упорно, как человек, плывущий сквозь шторм, он, отвернувшись, побрел к домику.

Именно в этом заключался вопрос «мужества», о котором он говорил Лаки в последний день в Майами, хотя он и был уверен, что обозначил его так туманно, что она не поняла и подумала, что это связано с нырянием. Он, по крайней мере, на это надеялся. Он даже не был уверен, что хочет жениться на ней. Иногда он думал, что хочет, иногда — нет. Он не знал, где правда. Он все еще боялся, что она слишком хороша, чтобы быть правдой. Но это не вопрос мужества. Он должен что-то предпринять, и он должен вскоре это сделать. Но он хотел сделать это как-то милосердно, если сумеет. Именно поэтому он взял ее в загородный клуб Индианаполиса, в котором состояли и он, и Эбернати. Если им еще не написали, все равно слухи бы просочились, и о том, что она была с ним, все равно узнали бы. Какого же черта?

Он открыл дверь изящного домика. После яркого солнца там было очень темно.

Она не впервые так действовала. Она и раньше тянула эту резину по поводу других женщин. Ей не нравилось спать с ним, но она не хотела, чтобы другие это делали. Он ненавидел ее уловки, ее стремление всегда выставлять его морально виновным. С ее стороны морально не хотеть спать с ним, а с его стороны неморально спать с другими. Иисусе, это дерьмо королевы Виктории. Она же сама в это не верит. Отчаяние и ярость снова охватили его. Она не может в это верить! Как она может верить, если она жена Ханта, а живет с Грантом как любовница! Четырнадцать лет! Безумная иррациональность! Сравнивать Кэрол Эбернати с Лаки — смешно, да и нет оснований для этого, между ними нет никаких точек соприкосновения, при любых потугах воображения Кэрол нигде не была лучше. Он начал раздеваться в тусклой круглой комнате.

Странно. Думая обо всех этих прошедших годах, он думал о себе, как о другом человеке. Это ведь и начиналось не как любовная связь. Началось как шуточная история. Он приехал домой в короткий отпуск после госпиталя, и кто-то привел его к ним в дом. В Европе война еще не окончилась, и она развлекала всех раненых ветеранов, которых было не так уж и много. Естественно, много пили. Она не пила, а Хант пил, и ему, кажется, правилось напиваться с «малышами», которые в противовес мифологии не только не были молчаливыми относительно своего военного опыта, но жутко трепались и только о войне. Она уже интересовалась «литературой» и «театром», и он прочел ей несколько ранних плохих стихотворений о том, как его вынесло на Тихий океан, и пару вшивых одноактных пьес, а на третий раз он ее уже поимел. Они днем ехали в машине откуда-то домой. Хант был на работе, а они выехали из города, остановились в лесу и впервые сделали это на заднем сиденье. Но для него это была лишь кратковременная шутка, без всяких намерений завести «постоянные отношения». У него уже были две девушки в Чикаго, и он тогда трахал все, что попадалось под руки. Он слишком долго был почти мертвым и хотел получить все, что мог. И ему плевать было, кто еще так себя чувствует. Был молодой летчик ВМФ по имени Эд Гриер, который тоже был в отпуске и шлялся повсюду, и у которого тоже стоял на Кэрол Эбернати. И Гранту было плевать, имел он ее или нет. Хотя Грант был добровольцем, а Гриер — офицером, они шлялись вместе и пили, потому что оба плохо играли в футбол в школе, и они уже обменялись парой-тройкой девушек в городе. У Кэрол была беременная девушка, живущая у нее уже восемь месяцев, дальняя родственница, приехавшая скрыть рождение ребенка, и это была одна из девушек, которой они обменялись. Однажды ночью, пьяный, он лежал на полу в гостиной и обнимался с Кэрол, пьяный Хант спал в постели, Гриер (которого позднее убили на Филиппинах) шел наверх с беременной девушкой, и Грант показал ему, чтоб он, если захочет, возвращался, и они бы поменялись местами. Гриер спустился, но не остался. Кэрол не захотела ни того, ни другого. Она видела сигнал Гранта и тогда ничего не сказала, а на следующий день (когда Хант снова был на работе) ее ревущий гнев удивил Гранта. Он понятия не имел, что она вовсе не так легко и свободно, как он, воспринимает все это. Она не давала ему забыть об этом эпизоде и в определенных случаях напоминала о нем, как о главной причине ее безразличия к сексу. Она дала понять, что спала с несколькими мужчинами, кроме него, в первые годы их связи, обычно в качестве сознательной мести, но к тому времени Гранту (который в глубине души вовсе не был уверен, что она время от времени не спит и с Хантом) было наплевать, поскольку он резонно полагал, что если и так, то она все же не может так уж много ходить на сторону. Да он и любил ее, позднее, отчаянно любил. В какой-то момент. Если уж он должен быть хладнокровным и честным по этому поводу, а он этого хотел, то должен признать, что он по-настоящему любил ее тогда, когда возник экономический фактор, и они его поддерживали. Все это было так странно.

В тусклом холоде пляжного домика де Блистейнов он задумчиво посмотрел на порванный карман перед тем, как отложить рубашку. Кэрол полностью успокоилась, когда вошла в домик. Они молча раздевались, как давно близкие люди, в тусклой куполообразной комнате, чтобы надеть купальники, и она была вполне дружелюбной и доброй. Она говорила и действовала так, будто никакой сцены не было. Это само по себе необычно, думал он.

Потом неожиданно, стоя обнаженной в центре тусклой комнаты, она глянула на Гранта и простерла к нему руки.

— Посмотри на мою фигуру, — сказала она робким, наполовину смущенным голосом, в котором звучал тонкий, что было горше для Гранта, оттенок надежды. — Я очень похудела ради тебя. Я… — она остановилась, на лице было смущение. — Но грудь стала меньше. Я не знаю, почему. Так раньше не было, когда я соблюдала диету. — Лицо ее стало беззащитным.

Грант был потрясен собственным хладнокровием при взгляде на нее. Он ничего не мог сделать, чтобы не удержаться от сравнения с красотой Лаки, на стороне которой были не только годы и юность, но и естественность. Кэрол была красивой, очень привлекательной женщиной, когда он впервые ее увидел, но и тогда — ничего похожего на Лаки. А грудь и впрямь усохла.

— Она такая же, — сказал он, покачав головой. Что еще мог он сказать?

К еще большему ужасу он заметил легкую самодовольную улыбку тайного триумфа, проскользнувшую по ее лицу, когда она опустила глаза и начала надевать трусики, как будто она автоматически поверила в то, что он говорил, и, следовательно, она все отыграла.

— На самом деле, не столько диета, — сказала она, все еще глядя вниз, — сколько заботы.

Выход на воздух стал подлинным облегчением. Под режущим глаза солнцем он увидел милую песчаную терраску с коралловыми ступенями, уходящими под воду. За песком были две высоких тенистых пальмы, шумевших над коралловым столиком, а на самом песке — высокая королевская пальма. Эвелин де Блистейн роскошно тратила свои деньги, и в какую-то секунду он жутко ей позавидовал. Вода была зеленой, песчаное дно просматривалось в десяти-двенадцати футах от поверхности на протяжении пары сотен ярдов за тремя большими скалами, у которых пенились волны. Когда он выплыл за них и глянул вниз, преодолев резь в глазах, то увидел, что весь риф был живым, покрытым лесом морских анемонов с голодно развевающимися щупальцами. Он не хотел бы туда попасть даже в маске. Среди них он видел то тут, то там длинные черные шипы черных морских ежей, Диадема Сетосум, драчливо двигающих своими острыми черными иглами, как только к ним что-то прикасалось. Он поплыл обратно к маленькой пристани, где была Кэрол. Это было хорошее место для ленивого бесполезного плавания. Но на этом не кончилось.

Приняв душ, она голой легла на большую широкую кровать и позвала его. Грант ощущал, что не может отказать. Это было бы слишком ужасно. Когда он шел к ней, его снова поразил ужас собственного хладнокровия. Тело ее было чужим для него, как будто он никогда к нему и не прикасался. Она, должно быть, ощутила это. Но если и так, то все равно ничего не сказала.

После этого он спал с ней только однажды, и это было как раз в ночь после первого погружения в море вместе с Бонхэмом, в тот день, когда они входили в большую пещеру.

Конечно, он тогда и понятия не имел, в тот первый день в пляжном домике Эвелин, что ровно через двадцать один день он будет отчаянно просить Лаки приехать из Нью-Йорка.

Но многое должно было произойти, прежде чем это случилось.

7

Во время второго погружения в море с Бонхэмом он убил первую свою рыбу. Бонхэм продал ему арбалет с двойной резиной, включив его стоимость в растущий счет, и предупредил, что до тех пор, пока не попадется настоящая большая рыба, он должен взводить только одну резинку. Они были примерно в трех милях западнее побережья, где, как говорил Бонхэм, была настоящая рыба. «Охотиться с ружьем намного веселее, чем просто болтаться у мелких рифов», — сказал он с кровожадной ухмылкой.

В миле от берега был глубокий риф, слишком глубокий для местных ребятишек, чтобы охотиться с ружьем, а поскольку глубина была от 75 до 100 футов, то ни один из двух других учителей подводного плавания в Ганадо-Бей не вывозил сюда клиентов. Обычно и Бонхэм не возил, но поскольку дела у Гранта шли хорошо, он не видел причин не взять его туда. «Счастливчик, что так быстро все сечешь», — громыхнул он.

Грант помнил, как Бонхэм говорил, что на «мелком рифе» тоже было много рыбы, но ничего не сказал. Бонхэм, кажется, все делал по-своему, чтобы убедиться, что богатый драматург все еще заинтересован в нем. Только гораздо позднее, когда Грант знал намного больше, он сообразил, что Бонхэм мог передвинуть фактор безопасности до опасной грани, беря его на второй же день на такую глубину. Но тогда это было неважно.

Он так и не понял, когда же именно начал свободно чувствовать себя под водой. Это случилось как-то совершенно неожиданно: возникло доверие. Но точно, что это произошло не на второй день, когда он нервничал так же, как и в первый раз.

Одевание теперь стало более привычным. Таким же стал и выброс в воду. Повернув голову ко дну, за коралловым холмиком он увидел большого окуня (оказалось, он весил всего лишь шесть футов), спокойно смотревшего на него. Медленно выдвинув вперед ружье, пока оно едва не коснулось рыбы, которая нежно и лишь слегка озабоченно глядела на него жидкими глазами, он спустил крючок, и стрела пронзила ее как раз по боковой линии вблизи головы и сломала ей хребет. Рыба резко дернулась, но стрела и зазубрины на ней крепко ее удерживали, она закатила глаза, открыла и закрыла рот в безмолвной рыбьей агонии. Держа ружье на длине вытянутой руки и вытаскивая рыбу на конце стрелы и двойной длины линя (на случай появления акул или других хищников), Грант всплыл, ощущая себя скотиной и убийцей.

А Бонхэм убийцей себя не чувствовал. Он буксировал маленькую пластиковую лодку для рыбы («Старайся попадать в голову и как можно быстрее выбрасывай ее из воды, — ухмыльнулся он, — иначе она рвется и разбрызгивает кровь, а это привлекает акул»), и в лодке к тому времени, когда Грант убил окуня, уже было пять рыбин большего размера. Наблюдать с поверхности, как большой человек злобно преследовал еще одного, большого окуня, было все равно, как если бы он видел хищного первобытного недочеловека, преследующего оленя. Это как-то волновало, но все равно было жутковато.

Когда большой человек всплыл с новой рыбой (пятнадцатифунтовой, как выяснилось), он улыбался своей мрачной кровожадной ухмылкой. И немедленно снова нырнул.

Грант в тот день не думал, что это так уж легко, и по-своему был из-за этого счастлив. Он не мог выбросить из памяти жидкоглазую рыбу, бьющуюся в агонии. А глубже этого он обнаружил и дикую радость. Однако дикая радость не помогала. Он еще раз шесть стрелял в рыб и мазал. Рыбы, кажется, обладали способностью исчезать с невероятной скоростью при спуске крючка, если это не было на короткой дистанции. Бонхэм, кажется, предвидел это и стрелял на мгновение раньше.

Когда они закончили охоту, возвращались домой с помощником Али у руля и вытащили бутылку джина, Бонхэм выглядел особенно утомленным и даже угнетенным.

— Господи, люблю охоту! — сказал он с обычной ухмылкой, приложившись к бутылке и откинувшись к планширу. — Я не имею в виду возможность сбежать и оставить тебя одного, как сейчас. — Он подумал. — Но ты все сам хорошо делал, а?

— У меня одна, — сказал Грант. — Мне нравится. Но как-то постыдно, как-то неспортивно так стрелять в них в акваланге, когда они так беззащитны.

— Шутишь? — мрачно глянул на него Бонхэм, как будто его оскорбили. — Без акваланга мы бы туда, на восемьдесят пять футов, и не попали бы. Именно потому они неиспорчены и их легко бить. Но они быстро умнеют. Они как-то узнают, что на рифе появился хищник, и убегают. Они общаются, так что не волнуйся. И все равно, если не мы, то другие. Такова жизнь моря. Почище любых «джунглей».

— Конечно. Но я думал, что некоторые ныряльщики могут погружаться на такую глубину и без ничего, — заметил Грант.

— Конечно. И даже больше. Ты имеешь в виду таких, как братья Пиндар? Но на то они и специалисты. Как раз в этом. Я могу на шестьдесят футов, но не уверен, что смогу восемьдесят пять.

Он, кажется, вообще не интересовался рыбой, которую тащил за собой в лодочке, и спросил, нужна ли она Гранту. По праву они принадлежали ему, поскольку он оплачивал поездку.

— Иисусе, мы не съедим столько, — запротестовал Грант. — Но пару-тройку я бы взял.

— Они твои, — сказал Бонхэм.

На вилле вечером будет пир, и не с купленной рыбой, а с убитой охотником Грантом.

— Я бы хотел взять ту, что сам застрелил, — смущенно улыбнувшись, сказал он. Она была самой маленькой.

Бонхэм неожиданно ухмыльнулся и продемонстрировал удивительную чувствительность, которую так часто замечал в нем Грант:

— Черт, бери три больших и скажи, что убил всех трех. Какая разница? — Или просто сказывался большой опыт?

Грант смущенно пожал плечами.

— А что ты будешь делать с остальными?

Глаза Бонхэма слегка сверкнули.

— Продам. На рынке. Если тебе не нужны. Но пойми, они твои, если хочешь. Частенько клиентам не нужно столько рыбы, и тогда я ее продаю. Не выбрасывать же. Подзаработаю.

— Я ведь только одну застрелил, — скромно сказал Грант.

— Неважно. Они твои. Потому что ты платишь мне за поездку, оборудование и инструктаж.

Грант вежливо покачал головой. Он все же не понимал этого большого человека. Пока. Бонхэм пожал плечами. О'кей, тогда он их продаст. Ему не стыдно.

Как выяснилось, у Бонхэма были свои заботы. И когда вопрос о рыбе был решен, он обсуждал их всю обратную дорогу.

В отличие от Гранта, эти заботы не были связаны с женщинами. Бокс для камеры, который он вчера испытывал (съемки Гранта еще не были проявлены), сконструировал и сделал его друг здесь, в Ганадо-Бей, американец, который был лучшим мастером по боксам в Карибском бассейне. Бонхэм продавал их в своем магазине. Но изготовление их стоило очень дорого, потому что он работал с наилучшими материалами и все делал вручную. Так много не сделаешь, только по заказу, а это уменьшало шансы Бонхэма продать их. Большинство начинающих ныряльщиков не могло столько выложить за бокс, особенно, если это было связано с покупкой новой камеры. У большинства отдыхающих уже были свои камеры, обычно — те модели, для которых Уильям еще не сконструировал бокса; а отдыхающие, как правило, жили здесь слишком недолго, чтобы дождаться нового бокса, так что Бонхэм на этом терял.

Так вот, через четыре-пять дней он с Уильямом полетит на остров Гранд-Бэнк испытывать новый бокс, который Уильям сделал для немецкого «Минокса». Грант может поехать с ними, если оплатит свои расходы. Бокс для «Минокса» был идеей Бонхэма. Он обнаружил, что у большинства туристов, по крайней мере, у тех, кто начинал с Бонхэмом, были «Миноксы» или сами по себе, или как дополнение к их тридцатипятимиллиметровой камере. И, конечно, камера и бокс намного дешевле.

— Но зачем лететь на Гранд-Бэнк? — спросил Грант.

Бонхэм ухмыльнулся.

— Потому что там остановился знакомый богач. И если бокс работает, он купит сразу же. И этот бокс, и камеру. — Он сделал скорее паузу, чем закончил.

Остров Гранд-Бэнк — маленький атолл из коралла песка на южной оконечности Багамских островов, на полпути между Грейтс-Инагуа и Каикос, в сотне миль на юго-восток. Это всего в сотне миль от Мушуар-Бэнк и Силвер-Шоулз. На вытянутом в форме восклицательного знака острове был один город на более широкой стороне и глубокая лагуна на другом конце, где, как считалось, затонуло несколько древних галеонов, но так далеко, что следов их не находили. Он был три мили длиной, покрыт кустарником и редкими соснами и пальмами, там было жарче, чем в аду, на всем острове была одна дорога — от города, точнее, от привольно раскинувшегося порта под управлением Багамских островов, до роскошного отеля у лагуны. Взлетной полосы не было, и прилететь туда можно было только на гидросамолете. Грант никогда там не был, хотя и читал о нем в книгах по нырянию или поискам сокровищ.

— Но это не единственная причина, — продолжил все же Бонхэм. Он снова остановился и под сушащим ветром легко провел огромной ладонью по обширной поверхности волосатого живота. — Слушай, там шхуна, которую несколько месяцев тому назад выставили на продажу в Кингстоне. Шесть спальных мест плюс два для команды, длина шестьдесят восемь футов. Называется «Наяда». — Он снова остановился и сменил курс. — Слушай, я учил этого богача, его зовут Сэм Файнер, в прошлом году, когда он жил в большом отеле в Ганадо-Бей. Ему безумно понравилось ныряние. Так понравилось, что он подумывает вложить деньги в мой бизнес, просто чтобы было судно, на котором он мог бы плавать, когда захочет понырять.

Все оказалось более сложным, когда Бонхэм начал пояснять, но главной причиной поездки на Гранд-Бэнк было желание повидаться с Сэмом Файнером насчет шхуны. Файнер, который был не евреем, а маленьким коренастым немцем (хотя Бонхэму было плевать), был из Милуоки, где у него было два доходных бара и три таверны, а также отели на озерных курортах в северном Висконсине. Обычно он проводил лето, ловя рыбу на венном курорте и выпивая в собственной таверне, и он хотел бы найти нечто подобное и в Карибском море, чтобы войти в долю, где он мог бы нырять зимой. Помимо баров и курортов у него были и какие-то каменоломни. Неважно что, но он хотел или почти что хотел вложить 10000 долларов в бизнес Бонхэма. Однако все заинтересованные стороны знали, что 10000 долларов недостаточно для покупки и содержания судна, достаточно большого для двух-трехнедельного плавания между островами. И в этой связи Бонхэм перешел к другому.

Грант подумал, что никогда в жизни не видел такого выражения неосознаваемого желания, как на крупной морде Бонхэма в тот момент, когда он «перешел» от темы шхуны к «другому». Ясно, что это было абсолютно бессознательное желание, иначе Бонхэм скрыл бы его.

«Другое» заключалось в потенциальном партнере по имени Фрэнки Орлоффски. Бонхэм, как выяснилось, родился и вырос на побережье южного Джерси, где он плавал и ловил рыбу всю жизнь, пока не стал после войны ныряльщиком. Приехав домой навестить мать (на крупной грубой морде появилось особое выражение при упоминании о матери, которую он выделил голосом), он встретил этого польского парня, у которого был спортивный магазин с отделом оборудования для ныряния в Кейп-Мэй. У него была и тридцативосьмифутовая яхта, и он пытался организовать поездки для ныряния, но это было трудно, потому что даже если доплыть на юг до Гаттераса (что само по себе уже было неудобно), то вода все равно оставалась холодной, темной и неприятной для подводного плавания. Когда Бонхэм встретил Орлоффски, тот хотел двинуться на юг, может быть, в Майами. Бонхэм, который провел два года в Майами, пытаясь заняться этим же делом, ответил, что атлантические воды в Майами ненамного лучше здешних, и предложил: не поехать ли вместе в Ганадо-Бей, который был практически девственной территорией по сравнению с Майами или Киз. Конкуренции не будет, так что можно было бы купить судно для коротких поездок и хорошее судно для настоящих подводных работ, а если бы им удалось привлечь и Сэма Файнера к покупке шхуны, они бы могли плавать в Кейменз и даже через канал Виндворд добираться до Инагуас, Гранд-Бэнк и Силвер-Шоулз. До настоящей нетронутой земли. Это было бы самое крупное дело на этом острове.

Бонхэм вложил бы две своих маленьких лодки, все оборудование, здание, большие компрессоры (покупка и транспортировка которых была самым большим его капиталовложением, почти равным стоимости яхты) и последнее, но не самое меньшее — его знания и умение, которые он приобрел здесь, и его растущий бизнес.

Фрэнки Орлоффски вложит свою яхту и минимум 6000 долларов наличными от продажи своего спортивного магазина.

Слушая, как изо рта большого ныряльщика со знанием дела вылетают коммерческие слова и фразы, Грант чувствовал себя очень странно, как будто он вообще не выходил из офиса Гибсона и Клайна.

Бонхэм организовал в Нью-Йорке встречу Орлоффски и Сэма Файнера, а сейчас Орлоффски с женой (на самом деле — с девушкой, поскольку он просто жил с нею) должен прибыть в Гранд-Бэнк на несколько дней поохотиться за рыбой, как и Сэм (с женой), и они могли бы обговорить в баре все это дело. Очевидно, Сэм и Орлоффски говорили об этом во время нью-йоркской встречи. Поездка дорого обойдется и Бонхэму, и Орлоффски, но Бонхэм очень надеется провернуть дельце с Файнером насчет шхуны.

— Мы должны будем заложить имущество, чтоб заполучить шхуну. Но по крайней мере она у нас будет. За год, максимум за два она полностью окупится.

Снова выражение бессознательного желания, алчного и почти безумного, которое сметало все препятствия, не признавало никаких остановок на пути к цели — шхуне, — промелькнуло на хмуром лице Бонхэма.

Он снова заговорил о ней. Он внимательно осмотрел ее, когда она была пришвартована в Сандерсоне около Порт-Ройал. Специально для этого летал в Кингстон. У нее было несколько прогнивших мест на правом борту у носа, что могло повлечь за собой необходимость укрепить или даже сменить бушприт, несколько мест на палубе у кормы тоже подгнили, но все-таки она была в довольно хорошей форме, очень хорошем состоянии для судна, принадлежавшего нефтяной компании, катавшей на ней служащих в выходные дни. Конечно, ее надо будет вытащить и полностью очистить корпус. Заплатить за работу в доке придется порядочно. Но… «Ты таешь, что я мог бы сделать с таким судном? — почти злобно сказал он после паузы, глядя блеклыми глазами на всегда беспокойное море. — Я мог бы… я был бы в безопасности на всю оставшуюся жизнь. Никто меня не тронул бы. Если бы у меня было такое судно. Ненавижу компании. Они все разрушают. Разрушают все старые способы и старые вещи. Разрушают и называют это прогрессом. Они хотят все стандартизировать, а со всем, что нельзя стандартизировать, они не могут справиться. Они посадили на шхуну очень плохого капитана. Настоящая задница. Я его знаю. О чем они думали? Они не любили ее, хотели только одного — вывозить свои толстые зады (с таким капитаном) и думать, что они морячки. Им важно было только произвести впечатление на клиента, а потом завершить сделку. — Он обернулся и тускло глянул на Гранта. — Он вообще плевать хотел на нее. Удивительно, что она все же в таком состоянии. Я уверен, что корпус у нее в порядке».

Грант ничего не сказал. Что он должен был сказать? В мореплавании он ничего не смыслил.

В каком сумасшедшем призвезденном мире мы живем! — неожиданно подумал он. Четыре человека, четыре человека из столь отдаленных и сверхиндустриализованных мест, как Нью-Йорк, Нью-Джерси, Индианаполис, Индиана, Милуоки, Висконсин, собираются на крошечной точке примитивного острова в Карибском море и зачем? Чтобы на несколько дней убежать от цепей их высокоорганизованной скучной жизни — в когда-то примитивную, а теперь ставшую очень сложным спортом охоту за рыбами. И пока они будут это делать, они будут обсуждать и планировать способы добыть деньги, привлечь других людей и тем самым разрушать ту идею, ради которой они и собирались. И за каждой их поездкой, за каждым пилотом и стюардессой, которые отвезут их туда, стоят стройные ряды бюрократических рабочих, стюардов, клерков, выдающих билеты в трех экземплярах, багажные бирки, чтобы защитить их багаж, взвешивающих и снабжающих топливом, — словом, все то, что все они ненавидят, но без чего не сумеют даже добраться до своего примитивного острова. А за этим — планирующие органы, инженерные, авиадиспетчерские службы, радисты — и почти весь этот персонал никогда не заработает столько денег, чтобы самим себе позволить такую поездку — просто работают в бюрократии, чтобы возить эту четверку.

И, наконец, самое аморфное, поскольку оно самое большое, — Правительство. Которое все они не любили, старались убежать от него (но которое само давало им саму возможность убежать: «но имей в виду, только на несколько дней!»), да и как можно убежать (или просто не любить) от того, что нельзя увидеть или воспринять другими органами чувств. Тени Фрэнка Олдейна и его приятеля, гарвардского юриста!

Бонхэм грубо вырвал его из бесплодного круговорота мыслей.

— Ты когда-нибудь нырял без акваланга?

— Ну… Не очень. Очень немного, близко от берега, в озере.

— Я думал, может, нет. Понимаешь, мы не берем с собой оборудования. Слишком дорого везти. И все равно, нам нужно было бы брать маленький компрессор, ведь там негде заправить баллоны.

— Ты не собираешься искать там в лагуне эти галеоны? — спросил Грант, слегка гордясь своими познаниями.

— Ты шутишь? Черт, да нужен Эд Линк и его «Си Дайвер П», просто чтобы помолиться о находке, да и тогда это было бы удачей. Если они там вообще есть, а я в этом не уверен, то над ними двадцать футов песка.

Бонхэм потянулся и достал бутылку джина.

— Вот о чем я подумал. Раз мы не можем взять оборудование и раз ты не умеешь нырять без акваланга, я подумал, что если ты захочешь оплатить мой билет на самолет и мою комнату там, то я бы взялся за тебя и научил всему, что знаю о свободном нырянии.

Грант еще раз с легкой тревогой подумал о своем неуклонно растущем счете у Бонхэма, а затем отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— О'кей. Я думаю, это, в общем-то, справедливо, — сказал он, глядя на приближающиеся доки. Он знал, что его взяли голыми руками, но у Бонхэма явно не хватало денег, а он и в самом деле был глубоко взволнован идеей поездки. И вдруг на вид доков наложился прозрачный цветной слайд памяти: обнаженная Лаки стоит в маленькой квартирке на Парк Авеню в тот первый день, когда они занялись любовью, и возбуждение от мысли о поездке исчезло, оставив звенящую пустоту и равнодушие. Он хотел, чтобы она была с ним. Солнечные блики на воде, свежий соленый морской воздух, движение катера и прекрасный шепот воды, — все это неожиданно стало скучным и обыкновенным.

— Тебе обойдется это в полтинник, — сказал Бонхэм.

— Я не очень хороший пловец.

Бонхэм сморщил свой маленький нос на большом лице под ясными грозными глазами.

— Неважно. С трубкой и ластами любой может часами держаться на воде. А тем временем мы попробуем здесь в оставшиеся дни, пока не едем. Та же цена. Я знаю, где есть хорошее затонувшее судно, я имею в виду современное, могу завтра взять туда тебя, если хочешь исследовать.

Грант кивнул, согласившись. Но истина была в том, что он не хотел нырять, ничего не хотел, а думал только о Лаки. Когда Али пришвартовал катер и они вылезли на древний деревянный настил, он предложил ныряльщику зайти в Яхт-клуб выпить джина.

Но Бонхэм покачал головой.

— Нет, я думаю, что побуду здесь. — Он уже тянул за веревку пластиковую лодку с рыбой. Местные рабочие на шатающемся старом доке столпились вокруг посмотреть на добычу. — Все равно, после вчерашней ночи, — сказал он, оторвав взгляд от рыбы с кривой, невероятно кровожадной ухмылкой, — мне нужно вечером побыть дома со своей старушкой. — У него не было, неожиданно вспомнил Грант, ни малейших следов похмелья. Он уже начал потрошить рыбу.

— Я скажу Али, чтоб он отвез тебя, — откликнулся он. — Но сначала ты забери рыбу, какую хотел.

Ямайские рабочие, болтающиеся вокруг, теперь столпились вокруг него так, что их босые жадные пальцы ног почти касались рыбы, и Бонхэм неожиданно обрушил на них громоподобный рев, который всегда Грант подозревал в нем: «ВАЛИТЕ! ВОН ОТСЮДОВА, МЕРЗАВЦЫ! ЧЕРТ ВАС ПОДЕРИ!» — орал он, размахивая ножом. Толпа с ухмылками и неохотно чуть отступила.

Грант, который всегда был преувеличенно любезен с неграми, смутился, но саму толпу это, кажется, не волновало.

— Ну, давай, Грант! Пока эти пидарасы меня не ограбили. — Но когда Грант взял два самых больших окуня и своего маленького, Бонхэм покачал головой и начал учить его разбираться в рыбе.

— Эти две — ризофора лютианус, — сказал он, показывая ножом на выпотрошенные рыбины, — они самые лучшие в кучке, бери их. — Рядом с ними он положил уже выпотрошенного грантовского окуня.

— Но мне нравится окунь, — запротестовал Грант.

— О'кей, бери этого среднего. Вместо одного лютиануса, — решительно добавил Бонхэм. — Но не больших. Они волокнистые. — Он начал потрошить окуня.

Пока он разговаривал с Грантом, толпа снова начала придвигаться, а один длинный тонкий парнишка с выступающими ребрами продвинулся так далеко, что его неуклюжая нога касалась рыбы, выложенной Бонхэмом на пирс. «ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, СИРИЛ! Я Ж СКАЗАЛ, ВАЛИ!» — рявкнул Бонхэм, когда увидел, что нога все ближе и ближе придвигается к рыбе, и бросил нож, который воткнулся в деревянный настил в шести дюймах от рыбьего хвоста. Парень, держа руки за спиной и ухмыляясь, неохотно отодвинулся.

Грант, все еще смущаясь, уже уходил. В машине он бросил три рыбины на заднее сиденье, их радужные цвета теперь поблекли, как будто высохли.

Когда Али уселся за руль, Грант оглянулся, и Бонхэм, который брал нож, поднял глаза, как будто почувствовав его взгляд, ухмыльнулся и махнул ему ножом.

Они покатили в гору на старом пикапе.

Охотник Грант возвращается домой с добычей. Но он предпочел бы подраться, чем ехать на эту проклятую, несчастную, ничтожную, хотя и красивую виллу, куда он ехал, пусть и с рыбой.

А внизу, в доке, Бонхэм задумчиво следил за машиной, пока она не исчезла из вида.

8

Великолепно заточенный нож легко вонзился в последнюю рыбину, прямо в живот. Бонхэм лениво наблюдал, как его опытные руки умело и ловко делали свою работу, как будто мозг не имел к этому отношения. Он любил свой нож и всегда сам его точил, не позволяя другим даже прикасаться.

Нож скользнул по центру брюха к голове так мягко и легко, как будто входил в воду или в женское лоно. И скользкие, мокрые внутренности вырвались на пирс, как узники из тюрьмы. Эта рыбина ела правильно. Четыре целых рыбки виднелись сквозь узкую тонкую стенку желудка. Бонхэм разрезал его и вынул их. Одна была еще живой. Бонхэм смеясь показал ее неграм, которые тоже засмеялись, и бросил рыбку в воду. «Счастливица! — крикнул он. — Ей день ищо не пришол».

Пальцы автоматически прошлись по брюшине, чтобы убедиться, что все вычищено. Проведя пальцами до головы, он вычистил остальное. А мозг в это время был далек от чистки. Он думал о Роне Гранте.

Когда он правил нож на большом арканзасском камне, он как-то идиотски, едва слышно посвистывал.

Не каждый день в году попадается хороший, легкий клиент. У большинства из тех, кто страстно любит ныряние, нет денег, разве только на то, чтобы пройти полную подготовку в бассейне и пару раз выйти в море. А тех, у кого есть деньги, это не интересует. За четыре года жизни на Ямайке, за четыре года практики Грант был только третьим. Сэм Файнер — вторым. В прошлом году. А в этом — Грант.

Он сидел тогда в магазине, задрав ноги на стол. По радио передавали рок-н-ролл, и он слушал его, ковыряясь в зубах деревянной зубочисткой. Он скорее ощутил, чем увидел тень в открытых дверях, немедленно сел и начал изучать какую-то схему продававшихся регуляторов, лежавшую для таких случаев на столе. На самом деле он знал ее назубок. Да и все регуляторы не очень-то отличаются друг от друга. Достаточно знать один, кроме разве что регулятора «Норсхилл», у которого только одна деталь была похожа на детали других регуляторов.

Она была высокой, широкой, вполне ничего, с коротко подстриженными волосами. Свет за ее спиной не давал рассмотреть лицо. Неплохой корпус, без нижней рубашки. Отблеск света в районе сисек. Смешная походка, неуклюжая. Потом он встал, она повернулась, и он увидел ее лицо и понял, что она стара, пятьдесят три, пятьдесят пять. Было и что-то иное. Она ему сразу не понравилась. Улыбка — выпендрежная и очень самодовольная. Складки в углах рта: все знает лучше всех. Для этого пришла? Может быть, рано еще говорить. Ему было плевать, что она стара.

— Вы учите нырянию? — Голос выпендрежный и самовлюбленный.

— Конечно, мэм, — он дал лицу расслабиться в ухмылке. — Особенно хорошеньких леди, мэм. Это моя специальность. — Он старался подольстить, а не намекал на это.

В ней произошла значительная перемена. Складки разгладились, улыбка стала настоящей, темные глаза раскрылись шире и стали глубокими и дружелюбными, в них теперь было настоящее тепло. Так она неплохо выглядела, для старухи, конечно.

— О, это не меня! — с некоторым смущением сказала она. — Моего друга. На самом деле — приемного сына. Который приедет. Сегодня. Он хочет… — Она залезла в сумочку и вытащила телеграмму, как будто нуждалась в доказательстве — … научиться нырять.

— Ну, вы пришли в нужное место, мэм, — сказал он, вкладывая в голос сердечность.

Затем произошла значительная вещь. Без всяких видимых причин челюсти снова сомкнулись, глаза снова стали маленькими и неглубокими, и беспокойство или что-то такое снова овладело ею. Любопытно, это проявлялось даже в спине, которая неожиданно стала слегка сутулой. Именно тогда он понял, что она сумасшедшая. Или ужасно близка к этому.

— Мы живем у графини де Блистейн, — сказала она. Очень выпендрежно.

— Я знаю графиню, — быстро сказал Бонхэм. — Конечно, не очень хорошо. — Это так и есть. Он встречал ее. Все в городе немного знали Эвелин де Блистейн.

— Мы живем у нее и графа Поля. Мой муж, я и наш приемный сын. Его зовут Рон Грант. Полагаю, что вы слышали о нем?

— Думаю, да, — сказал Бонхэм.

— Он бродвейский драматург. Вы должны были слышать о «Песне Израфаэля». Она три с половиной года шла на Бродвее.

— Думаю, да, — сказал Бонхэм.

— Был знаменитый фильм. МГМ делала. Пять наград Академии.

— Да, я видел фильм, — сказал Бонхэм.

Потом он все же вспомнил, что и впрямь видел фильм. О Перл-Харбор. О моряке и шлюхе. Он сам во время войны служил в ВМФ, и ему понравился фильм. Не было обычного дерьма. Или не много. Но она начинала уписиваться. Кому какое дело? Он улыбнулся.

— Я очень хорошо его помню. Мне понравился.

— Он, знаете, знаменит. — Он не слезала с темы; ну что, сказать, что он счастлив, что у него такой клиент? Так это само собой разумеется.

— Да, конечно, — сказал Бонхэм. — А как вас зовут, мэм?

— Меня зовут Кэрол Эбернати. А мужа — Хант Эбернати.

— Понимаю. Ваш муж здесь?

— Да. — Она улыбнулась той же улыбкой. — Кажется, я уже говорила.

Бонхэм пропустил это мимо ушей, спросив:

— И вы оба тоже будете приходить?

— Нет-нет. Муж нет. Ему неинтересно. Он играет в гольф. Но я, думаю, смогу прийти в первый день посмотреть.

— Вы сами должны попробовать, мэм. Вы поймете, что это очень волнует, — сказал он, — и я думаю, стимулирует интеллект. Подводная жизнь здесь, на Ямайке, одна из самых богатых в мире по флоре и фауне.

Улыбка и глаза стали робкими. Беззащитными.

— Ну, я не уверена, что сумею. Хотя я прекрасно плаваю.

— Любой сумеет. Не нужно даже быть хорошим пловцом. Я начинаю занятия в бассейне, — мягко сказал Бонхэм, — в первые дни. Пока не научу пользоваться аквалангом. Так гораздо безопаснее. А мой способ — учить без опасности. Я ведь даже свою мать обучил нырянию, а ей почти восемьдесят. Теперь ей нравится. — Лицо его оставалось абсолютно открытым.

Теперь женщина искренне улыбалась, и глаза и уголки рта были чуть более открыты.

— Ну, возможно, я и займусь. Я имею в виду: попробую. Тогда до завтра?

— Буду счастлив видеть вас, мэм.

— Когда?

— После обеда? В два? Два тридцать? В три?

— После еды не потребуется четырех часов на переваривание пищи? До ныряния?

— В бассейне нет, мэм.

— Очень хорошо. Тогда в три. Завтра. — На этот раз она выдала сжатыми губами выпендрежную улыбку и повернулась к двери. И тут же неожиданно вернулась.

Теперь ее лицо удивило Бонхэма. На нем было все то же выпендрежное выражение, но глаза были похожи на глаза очень умных кошек джунглей.

— Есть только один вопрос.

— Да, мэм?

— Рон… Рон Грант… собирается поехать в Кингстон по-настоящему изучать ныряние, я полагаю. У человека по имени Жорж Виллалонги, — она произнесла имя по-французски.

— Я знаю Джорджа, — сказал Бонхэм, произнося имя по-американски. — Но я не думаю, что он все еще в Кингстоне. Думаю, он уехал на западное побережье работать в службе спасения.

— Там он или нет, я бы очень хотела, чтобы мистер Грант занимался нырянием здесь, в Ганадо-Бей. — В голосе все еще звучал выпендреж, но появился какой-то очень острый металл. Очень острое лезвие. — Я бы предпочла вообще не ездить в Кингстон. — Она остановилась. — Вы поможете?

Бонхэм довольно долго и без всякого выражения глядел в эти глаза.

— Думаю, да, мэм. Я имею в виду, вы бы предпочли, чтобы он учился и нырял здесь, со мной, поскольку вы доверяете моему опыту? Ну, я, конечно, постараюсь помочь всем, чем смогу. — Затем он сам изобразил ухмылку. — Естественно, я бы не хотел отдать Кингстону хорошего, дорогого клиента.

Она не улыбнулась.

— Мы понимаем друг друга. До свидания. — Она повернулась и зашагала неуклюжей, выпендрежной походкой, откинув тело назад.

— Миссис Эбернати!

Она обернулась, стоя уже в дверном проеме.

— Вы не скажете, кто вас направил ко мне?

— Отчего же, — улыбнулась она, — управляющий «Ройал Кэнедиэн Бэнк». — Она развернулась и ушла.

К этому времени он был абсолютно убежден, что она сумасшедшая. Как, каким образом, почему — он не очень понимал. За таким типом людей в нырянии нужен глаз да глаз. Склонны к панике. Он надеялся, что она не придет. Но, может быть, парень — или дружок? — не захочет вообще прийти, если она не захочет прийти. Некоторые были такими. Проклятые женщины. Мысль о потере двух клиентов была ему ненавистна. Или хоть одного.

Гроши хреново идут в этом месяце. И это февраль.

Ну, у него занятия в бассейне «Ройал-Кариб» сегодня днем. Один небогатый турист.

Может, думал он, когда шел за подготовленным аквалангом вглубь магазина, этот Грант окажется утомленным, надутым снобом. Если его дев… если его приемная мать может служить примером. О вкусах не спорят. Как сказала старуха, целуя корову. Но почему она не хочет, чтобы он ехал в Кингстон? Если бы они не были такими противными, он бы съел это, он бы сделал. За деньги. Эти типы, богачи, всегда хотят наилучшего, роскошного обслуживания и еще чего-то, что заставит их задрать носы. Он бы дал им это, если б имел. Если б он имел, сам имел бы хоть шанс на это.

Прелестно — но со скребущей ревностью приобретателя — он позволил себе пожить, когда работал на «Наяду» и поехал в Кингстон осматривать ее. Там была надежда. Если б он смог получить ее.

В этом деле встречаются все виды мудаков. Эта дама, например. Он был до чертиков убежден, что Грант окажется высоколобым хреном.

Груз этих мыслей сделал акваланги еще тяжелее, когда он вытаскивал их из пикапа, чтобы идти к морю. Давил и тот факт, что он знал, что обязан это делать. Из-за денег.

Подумать только, когда все они умрут…

Неожиданная мысль породила у Бонхэма удивление, неверие, страх и уныние. Чем бы он хотел заняться сегодня днем, так это выйти и убить акулу. Как только он начинал думать о своей возможной, неизбежной смерти, а иногда он целыми днями думал об этом, единственное, что могло вывести его из этого состояния, — выход с Али в море к «Старой акульей горе», где всегда болталась парочка акул, там глубоко нырнуть и, пылая злобой, яростью и страхом, убить одну из дьявольских, омерзительных негодяек смертельным выстрелом; шести-семифутовую голубую, или тигра, или тупорылую. Даже если не удавался смертельный выстрел в мозг и ему приходилось обрезать линь, он все равно чертовски неплохо выходил из своего состояния. Да и недолго ей гулять со стрелой, проткнувшей голову, обе челюсти! Собратья о ней позаботятся.

И ему неожиданно до жути захотелось поехать. Он не брал ни дружков, ни клиентов в эти экспедиции и обычно выплывал один, только с Али. Али думал, что он псих. Но ему это было необходимо. После охоты он снова чувствовал себя человеком. После этого мужчине не нужно беспокоиться о том, чтобы улечься с женщиной.

Но сегодня у него тренировка в бассейне.

Господи! Летта так ненавидела охоту. Выход на акулью охоту. Рыдала, как рыбачка. При мысли о жене в нем открылся еще один тайник, другого рода, но тоже болезненный, значительно хуже страха смерти, и он мягко покрылся слоем еще чего-то, хотя вроде бы ничего и не было. Он вновь стал думать о «Наяде» и оборудовании для тренировки в бассейне.

Но как оказалось, Грант вовсе не был кривлякой. Совсем наоборот, он был правильным парнем. Почти слишком правильным, если это вообще возможно. И Бонхэм, который был гораздо опытнее и сложнее, чем позволял кому-либо узнать, так же, как он никогда не позволял никому узнать о своем университетском образовании, особенно тем, с кем он имел дело, — нашел его любопытно наивным, даже мальчишкой, для того, у кого столь много денег и такая слава.

Ну, может, именно таков художественный талант. Он не знал. О художественном таланте он почти ничего не знал.

В тот первый день он взял их в «Ройал-Кариб». Так что он мог работать и с ними, и с небогатым туристом, славным молодым человеком из страховой компании в Иллинойсе, который жил в этом же отеле, ему было около сорока лет, и он начинал полнеть, тип клиента, с которыми он большей частью и имел дело. Он сумеет дважды выйти на мелкий риф, потычется там и отправится домой рассказывать приятелям в загородном клубе о своем опыте подводного плавания. А он таким образом сумеет вести три платных урока сразу и сэкономить час времени на дороге между отелями. Он должен заколачивать денег побольше. Приятно выглядевшая жена страховщика только смотрела. Бонхэм попытался, но она слишком боялась и не поддалась уговорам учиться.

То, что мальчишка-драматург был любовником миссис Эбернати, было сразу очевидно для завистливого, но не осуждающего глаза Бонхэма. Не беспокоило. К счастью, женщина сразу отпала. Она не могла научиться промывать маску, даже сидя в мелкой части бассейна. Всякий раз она паниковала. А когда он затолкал ее в акваланг и положил на дно мелкой части бассейна, думая, что это поможет, она не смогла сделать и это. Ему ненавистна была потеря денег, но теперь, по крайней мере, ему не нужно будет вывозить ее в море и не спускать при этом с нее глаз.

С другой стороны, Грант был хорош. Он был абсолютно храбр, хотя по неясной причине, кажется, не сознавал этого. Он быстро все схватывал и к концу урока даже обогнал страховщика, который занимался уже в третий раз.

На второй день он взял его в отель «Вест Мун Оувер», поскольку утром должен был вывезти страховщика, уезжавшего через два дня, на мелкий риф. «Вест Мун Оувер» был самым дорогим и шикарным отелем в Ганадо-Бей, и по этой причине Бонхэм обычно не водил туда клиентов, если только они там не жили. Но он сообразил, что немного рекламы не повредит. Так что утром он зашел туда и сказал менеджеру, кого он приведет. Естественно, они были счастливы.

Бассейн был безлюден, когда он давал Гранту урок, и совершенно неожиданно, после того, как прошли все, что нужно уметь делать с маской и аквалангом, Грант, почувствовав облегчение, начал прыгать с трамплина. В «Вест Мун Оувер» был настоящий трехметровый трамплин (единственный в городе, не считая Загородного Клуба), Грант залез и уже в первом прыжке исполнил красивый, абсолютно правильный прыжок вперед полтора оборота. Здесь, ощутив подъем духа, как почувствовал Бонхэм (может быть, потому что бассейн был безлюден), он разошелся, показав практически все виды прыжков. Бонхэм подумал, что никогда не видел ничего столь прекрасного, абсолютно прекрасного.

Женщина тоже пришла посмотреть на урок, но она, кажется, не обращала внимания ни на прыжки с трамплина, ни на любой другой вид спорта. Бонхэм решил: любой вид спорта, на какой сама она не способна. К счастью, после второго дня она больше не приходила, и мужчины остались одни.

Бонхэм провел всю свою жизнь в бассейнах и в плавании и действительно участвовал в соревнованиях по плаванию на спине как в школе, в Джерси, так и в университете Пенсильвании. Он знал, какого почти совершенного мастерства требовал трехметровый трамплин. Хорошая нервная система, мышечная координация — это для начала, а потом — работа. Часы, часы и часы постоянных тренировок, снова, снова и снова, сильные удары и неверные прыжки, после которых ударяешься спиной или лицом об воду. Именно тогда он начал впервые по-настоящему восхищаться Грантом. Он прыгал великолепно и, делая это, был сам великолепен. Несмотря на интеллектуальное, драматургическое дерьмо.

Бонхэм всегда любил прыжки с трамплина и всегда хотел научиться этому. Но был слишком велик и тяжел для пружинящей доски. Он знал, чего стоит этот вид спорта. Он всегда втайне ненавидел свою огромную толстозадую фигуру, а Грант там, на доске, был абсолютно прекрасен: тонкие бедра, очень широкие плечи и мускулистые, хорошо очерченные ноги. Жаль: если б он был чуть-чуть повыше, то был бы совершенным с физической точки зрения человеком.

Когда он, смеясь, вынырнул после последнего прыжка, Бонхэм поздравил его, но не слишком тепло. Он сделал это очень небрежно:

— Вы неплохо прыгаете.

Грант смущенно улыбнулся.

— Я прыгал за команду ВМФ в Перл-Харбор. И поддерживал форму. Мне это нравилось, потому что это волнует и… ну, немного опасно. Можно ушибиться. Думаю, это и нравилось.

— Конечно, — ухмыльнулся Бонхэм, — приправа. То же и в акваланге с ружьем.

Они, похоже, обменялись тайными взглядами особого понимания, даже соучастия, которое женщинам — даже если они заметят его — не будет понятно.

Сейчас, сидя на корточках на молу, промывая выпотрошенную рыбу и неслышно посвистывая, Бонхэм снова думал о физиологическом открытии, сделанном им в Гранте тогда, во время прыжков. Драматург он или нет, интеллектуал или нет, но Грант был атлетом и выглядел атлетом, а Бонхэм это понимал. Он сам был атлетом.

Именно поэтому странно было видеть его с этой странной женщиной. Раньше этого с ним не случалось, он не знал, почему, но теперь подумал о Гранте, о том, что тот может войти в дело с покупкой шхуны. Идея могла быть очень и очень хорошей. Конечно, он не знал, сколько Грант стоит или сколько денег сможет вложить. Но любая сумма будет помощью. Как пойдет. Женщина, конечно, будет против с первого же слова. А она явно участвует в его жизни и его решениях. Как с ней справиться? Нужно подумать об этом.

Забросив рыбу в большую плетеную сумку для добычи, он шел из доков к маленькой горке, куда должен был вернуться Али с машиной. Слишком рано по-настоящему говорить о Гранте. Но если он соответствует атлетическому виду, он подойдет, с ним можно снюхаться. Рановато говорить. Но Бонхэм узнает побольше за четыре-пять дней на Гранд-Бэнк. Почти точно он должен будет страстно полюбить ныряние и охоту, если основываться на его личности. Он ничего не понимает в мореплавании. Но может научиться. В некоторых отношениях, размышлял он, Грант будет лучшим партнером, лучшим другом, лучшим, чем и Сэм Файнер, и Орлоффски.

У Бонхэма были свои оговорки в отношении этих людей, о чем он не сказал Гранту. Особенно насчет Орлоффски. Орлоффски был грубым, горластым, нахальным, глупым, бесчувственным животным. Он был поменьше Бонхэма, но дьявольски силен, с фигурой профессионального футболиста, и он более чем подходил для подводного охотника. Но моряком был вшивым. Бонхэм выходил с ним на яхте в Джерси. Он хорошо знал, что сам может управиться со шхуной. Наблюдая за Орлоффски, Бонхэм хорошо понял, что сам Орлоффски никогда с ней не справится, сколько бы ни орал при этом. Вдобавок Орлоффски сильно пил. Хоть и все они пили много, но Орлоффски был хуже. Бонхэм, к тому же, подозревал, что тот был психологически склонен к воровству. Так много было против. Но вкладывал в дело он много. Так много, что без него дела могло не быть.

С другой стороны, Сэм Файнер был очень умен. И тверд. Он прошел очень трудный, жесткий путь, грамматика у него была столь же плохой, как у Орлоффски, но он был сильным бизнесменом. «Бары всегда будут процветать, Эл, — одна из его теорий, — потому что люди всегда будут пить». Он вообще ничего не знал о мореплавании и признавал это. Он хотел быть самым младшим членом команды. Он восхищался охотой и подводным плаванием. И у него были наличные. Но он очень плохо пил. Хуже Орлоффски. Потому что напившись, начинал драться. Почти всегда. А драчуном он был паршивым. Бонхэм уже трижды или четырежды вытаскивал его из заварух, где могли и убить, или, по меньшей мере, грозили ему тюрьмой. На этот раз с ним впервые приедет жена (они поженились пару месяцев тому назад), которую Бонхэм не видел. Сэм встретил ее в Нью-Йорке во время деловой поездки, припомнил Бонхэм. Не натурщица ли она?

Ладно, увидим. Увидим. Он знал, что это первая общая встреча будет очень важной. Очень важной. Ладони у него вспотели.

О, этот корабль! О, эта шхуна! Если б она попала ему в руки! Получить ее, поплавать на ней и расплатиться. Так что он… так что корпорация (но в ней-то он будет и президентом, и капитаном) приобретет ее! Он сможет поплыть на ней, куда угодно. Он сможет поплыть на ней до Зеленого Мыса и Канарских островов, до Средиземного моря, если кто-то захочет.

А оттуда он может поплыть на ней вокруг всего проклятого Богом мира, если они захотят! Свободный человек на свободном корабле, и никто ничем не будет заплетать ему мозги.

Ну, они посмотрят на той неделе. Он с трудом переносил ожидание, но в то же время надеялся, что следующая неделя никогда не настанет.

Хорошо, что этой проклятой женщины, этой миссис Эбернати, не будет рядом. И он, может быть, сумеет поговорить с Грантом без ее влияния, без того, что она будет болтаться все время рядом, уволакивая его каждый вечер домой.

9

В третий раз выйдя в море с Бонхэмом, Грант убил первого ядовитого ската. И совершенно ошибочно, пусть и ненадолго, он решил, что уже достиг некоей вершины.

На этот раз они вышли исследовать останки затонувшего судна, о котором вчера говорил Бонхэм. Оно лежало у западного входа в гавань в пятидесяти футах под водой. Очевидно, сказал Бонхэм, оно лежит со времен войны, когда этот зафрахтованный корабль вез куда-то американское военное снаряжение и слишком поздно попытался вырваться из гавани Ганадо-Бей до прихода редкого на Ямайке урагана. Мощные волны разбили его корпус, люди покинули судно, которое отнесло ветром на риф, где оно разломилось и затонуло. Водолазы ВМФ США спасли то, что можно было спасти, а остальное осталось разбросанным по песчаному дну.

Они, в общем-то, не собирались охотиться, но все равно захватили с собой ружья, поскольку, по словам Бонхэма, никогда не знаешь, когда увидишь что-то съедобное или волнующее. Именно так и случилось.

Разломанный корабль, части которого лежали на расстоянии от шестидесяти до ста ярдов, внушил Гранту чувство нервного благоговения перед тем, что может сделать море, перед его мощью, когда оно по-настоящему волнуется, вот что он ощущал, лежа на поверхности годы и глядя вниз. Импульсивно и с легким страхом он поднял голову и взглянул на воздушный мир: ярко сверкало солнце, на воде мерцали солнечные блики, вода нежно и почти влюбленно перекатывалась через него, воздух был мягким. Повернувшись вправо, он нырнул и спланировал вниз, не обращая внимания на якорную цепь в своем новоприобретенном спокойствии. На тихом песчаном дне глубиномер, проданный Бонхэмом, показал 55 футов, но свет был почти таким же ярким, как и на поверхности.

Они захватили вниз только одно ружье, Бонхэма, с тройной резинкой и стрелой из нержавеющей стали, названия которой Бонхэм не знал, и нес его Грант. У Бонхэма был тот же фотоаппарат, что и в первый день, — «Аргус С-3» в пластмассовом боксе Уильяма, и Грант подозревал, что Бонхэм старается продать его именно ему. Он сделал несколько снимков Гранта, исследующего огромные обломки кораблекрушения, и он как раз показывал Гранту, чтобы тот взял камеру вместо ружья, чтобы самому ее испытать, когда глянул на песок и яростно замахал, чтобы Грант подплыл. Когда он подплыл, Бонхэм опустился на несколько футов и показал на песок.

Несколько долгих мгновений Грант ничего не видел. Лежа рядом и иногда прикасаясь к Бонхэму плечом, он смотрел в указанном направлении и возбужденно глазел, глазел. Наконец, он увидел что-то, зарытое в песок, который слегка очерчивал его форму, видны были только верхушка головы и глаза. Это был маленький ядовитый скат в полтора фута длиной и два шириной. С каким-то необычным ощущением и злорадным напряжением он наблюдал за уродливым маленьким существом, освободившимся от песка и медленно поплывшим прочь, как какой-то дельтаплан с колышущимися крыльями.

Бонхэм возбужденно велел Гранту следовать за ним. Грант кивнул, вопросительно подняв ружье, но Бонхэм покачал головой, как будто это едва ли стоило выстрела и перезарядки ружья, вытащил нож и глянул на Гранта. Грант коснулся тяжелой рукоятки своего ножа, который продал ему Бонхэм и который был прикреплен к поясу, и наконец покачал головой. Он стыдился своей трусости, но он не очень понимал, как это сделать. Возбужденный Бонхэм сунул ему камеру и поплыл чуть вверх.

И снова Грант осознал хищную кровожадность большого ныряльщика. Все в море было ему врагом, могло обидеть, даже убить его, если только сможет. И он, в свою очередь, убьет, разрушит, разнесет при первом же шансе, и пощады не будет. Наблюдая за ним, Грант чувствовал, будто он вглядывается сквозь мглу веков в историю своего рода.

Выплыв чуть наверх, Бонхэм оказался примерно в шести футах над скатом. Это произошло быстро, хотя Бонхэм двигался плавно. Затем он резко нырнул вниз. Нож он держал в правой руке, утопив торец рукоятки в ладони, а пальцы вытянув вдоль рукояти. Такая хватка напомнила Гранту матадора с бандерильями. Оказавшись над маленьким уродливым существом, он затормозил, вытянулся, затем с невероятным изяществом опустился и воткнул нож прямо в голову, чуть позади глаз, слегка повернул и вынул его.

Пораженная маленькая рыба замахала крыльями, задергалась и безуспешно забила хвостом с ядовитым шипом. Через три секунды она умерла и, повернувшись брюхом вверх, плавно опала на песок. Над ней висел в неподвижной странной позе, выражавшей полное удовлетворение, Бонхэм и наблюдал за агонией, потом он засунул нож в ножны и поплыл к Гранту. Теперь он не обращал на добычу ни малейшего внимания. Он не мог ухмыляться в маске, но глаза улыбались, а брови изогнулись от невинного, абсолютно бессознательного удовольствия убивать, которого, как неожиданно понял Грант, сам он никогда не достигнет за всю свою жизнь, что бы он ни делал. Он с возрастающей завистью восхищался героизмом Бонхэма. Большой человек взял ружье и показал, что Грант должен попробовать камеру и сделать несколько снимков Бонхэма у обломков корабля.

И буквально через две-три минуты они увидели большого ската. Бонхэм вновь загорелся.

Откуда он появился, Грант не понял. Да это и неважно. Очевидно, он прятался у рифов позади них, где разбился большой корабль. Скат был примерно в десяти футах над дном, охотился или играл и плыл по своим делам над морщинистым песком к глубоководью. Времени раздумывать не было. Бонхэм, плававший в тридцати ярдах от него, неожиданно оказался рядом, выхватил камеру и сунул ему в руки ружье. Он возбужденно показывал, что Грант должен плыть за скатом. Когда Грант двинулся, он несколько раз ткнул пальцем в маску, посреди глаз, а на другой руке поднял вверх два пальца. Грант энергично кивнул. Между глаз и два дюйма назад, чтобы попасть в мозг, конечно, он знает, он читал.

Подражая Бонхэму, он поплыл вверх, чтобы оказаться над рыбой. Он заметил, что взведены две резинки, но был, как в тумане. В этот момент его охватило странное волнение, какого он не испытывал со времен войны, да и тогда оно возникало всего лишь несколько раз. Оно возникало в груди и опускалось прямо в яйца, пощипывая, как электрический ток. Мошонка сжалась. Он вспомнил, как выиграл велогонку, когда учился в школе, ему тогда было все равно, что с ним случится, пусть он даже умрет. Сейчас было нечто подобное. Он сейчас погонится за рыбой, схватит, убьет, уничтожит, и ему было безразлично, что с ним случится.

Четыре на четыре с половиной в ширину, скат выглядел более впечатляющим, чем тот, маленький. Он начал пикировать на рыбу, вытянув вперед правую руку с ружьем, легко, как Бонхэм, двигая ластами, и смотрел на длинный ядовитый шип, расположенный примерно на расстоянии одной трети от длины хвоста, белый как кость, загнутый назад зуб, на котором кожная оболочка — в книгах это называлось наружным покровом — отсутствовала из-за постоянного использования и износа. Этот был старым и твердым. О'кей, прекрасно! Стрела ударила точно между глаз, пробила голову и врезалась в песок. Отплывая назад, Грант тянул, а вращающаяся, изогнутая тупая колючка не добавляла уюта. Это не смертельный выстрел. Черт подери! Черт подери! Под ним бьющийся скат поднял тучи песка со дна. Грант чуть поднялся вверх. На другом конце четырнадцатифутовой стрелы и линя извивался поднимающийся скат. Грант восхищенно ожидал. Потом он непроизвольно схватился за нож. Но рыба не собиралась нападать. Может, она обессилела? Но тянуть ее к лодочке для добычи было все равно, что бежать с бумажным змеем против сильного ветра. Что мы сейчас сделаем? Как мы его потащим? А акулы? Он огляделся в поисках Бонхэма. Вот же я, Бонхэм, привязанный к этой треклятой штуковине!

Большой ныряльщик, который фотографировал атаку Гранта, сделал еще один снимок того, как Грант держит дико бьющегося ската, потом подплыл и спокойно подтолкнул его к вершине рифа. Грант сумел увидеть сквозь его маску, что тот смеется.

Риф был в сотне ярдов от них, и к тому времени, когда Грант доплыл до него, волоча за собой подводного бумажного змея, скат очень устал. Удары хвоста стали редкими и слабыми. На самой вершине рифа в десяти футах от поверхности Бонхэм показал, что надо делать. Следуя молчаливым указаниям, Грант с силой воткнул стрелу в кораллы и поддерживая натяжение на конце стрелы, стал отплывать назад. Он плыл под углом, головой вниз на достаточном расстоянии от бьющегося ядовитого хвоста. Подплыв к голове ската, Бонхэм осторожно взялся левой рукой за крыло около головы ската. Рука как прилипла, как только он коснулся крыла. Потом, держа нож точно так же, как и в первый раз, он ударил в точку в двух-двух с половиной дюймах позади глаз. В первый раз он промахнулся и попал в глаз еще живой рыбы. Второй удар был точен. Скат содрогнулся. Взявшись за стрелу, Бонхэм забросил ската на лодку, держа его на вытянутой руке и стреле, как фермер, грузящий сего в вагон. Это требовало значительной силы, и лодка заметно осела под грузом. Грант почувствовал еще большее восхищение.

Но дальнейший ход событий удивил его. Бонхэм спокойно начал учить его, как снять баллоны через голову, не выпуская нагубника изо рта. Акулы не появились, заметил Грант, да Бонхэм, кажется, и не беспокоился из-за них. Когда он снимал баллоны через голову, как учили, то опустился на шесть-восемь футов вглубь, но спокойно дышал через оставшийся во рту нагубник, потом всплыл, взялся за лесенку и передал баллоны Али.

Бонхэм, забравшись на катер, упал на планшир и, достав бутылку джина, взорвался от смеха.

Али помог им забраться на катер и вернулся посмотреть на лодку с добычей.

— Господи! — сказал он. — Вы, ребята, с ума сошли!

— На! — хохоча, сказал Бонхэм и протянул бутылку. — Хлебни! Ты заработал!

— Почему ты смеешься надо мной? — сжав губы, сказал Грант. Он был вне себя. Он не прикоснется к бутылке.

— Я не над тобой, — задыхаясь от хохота, ответил Бонхэм. — Я рад за тебя. Ты в порядке, мальчик! Ты становишься просто силен!

Грант обиделся на «мальчика».

— Ты так думаешь? — тихо спросил он.

— Я знаю! Держу пари! Наличными! — Снова он заревел от смеха. — Ты же был готов идти на него с ножом, если б он напал, а? — Он сунул бутылку, и Грант, поколебавшись, взял ее.

— Я не знал, что еще делать.

— Ты бы мог обрезать линь, — сказал Бонхэм. — Почему же ты его не обрезал?

— Мне и в голову не пришло, — удивленно сказал Грант. — Да если б я и обрезал, это не помогло бы, если б он напал.

— Точно! Но большинство обрезало бы. В панике. Раненый скат никогда не нападает. Как и акулы. Да и другие, кроме мурены. Она нападает. — Он перестал смеяться, но снова фыркнул и покачал головой, беря у Гранта бутылку.

Грант немного успокоился, успокоился фактически из-за стыдливого смущения открытой похвалой его мужеству, сделал большой глоток джина, который приятно зажег желудок, согревая и растапливая холодок страха, который появился, когда он представил, что могло произойти. Он был счастлив где-то внутри, где был джин, но ощущал и любопытное уныние. Именно тогда он понял, что никакой вершины не достиг.

— Он бы все равно умер, правда? — спросил он. — Если бы я обрезал линь? Я имею в виду, достаточно быстро, чтобы мы его забрали?

— Не знаем. Могет быть, — ответил Бонхэм, щедро вливая в себя джип. Он снова фыркнул от смеха. — Вы так забавно выглядели, он и ты, гарцующие на разных концах линя.

— Я не был уверен, что удержу его, — сказал Грант. — Но он быстро захлебнулся.

— Как и большинство рыб. Они не созданы для настоящей упорной борьбы. И они паникуют.

— Как ты думаешь, сколько он весит?

— Не знаю. Восемьдесят пять? Сотню? Может, больше. — Он повернул голову, держась большими руками за планшир. — Али, дай сюда эту хреновину, посмотрим на нее.

— Знаете, босс, как я их ненавижу, — сказал Али с восточно-индийским акцентом. — Этих проклятых дьяволов.

— Он мертв, обещаю. И он не дьявол, иначе мы бы не заполучили его на катер, гарантирую тебе. Каждый скат для этих ребят, — сказал он Гранту, — пугало. Давай, черт подери! — скомандовал он. — При его сюды!

— Я даже не подниму его, босс, — сказал Али.

— Давай! Неси! Я тебе помогу!

Очень осторожно и неловко Али подтянул лодку и зацепил багром голову ската. Абсолютная правда, что, по крайней мере, в такой неловкой позе, без рычага, он не сможет его поднять. Но с помощью Бонхэма, орудовавшего другим багром, они сумели затащить скользкого зверя на борт.

— Он потянет больше сотни, — тяжело дыша, сказал Бонхэм. Он стоял и смотрел на животное (Грант не мог думать о нем как о рыбе), чьи распростертые крылья почти касались обоих краев кокпита.

— Дьявольские мерзавцы! — наконец, сказал он. Он прежде всего осторожно вырезал шип. Он был пяти с половиной дюймов. — Будет тебе хороший трофей, когда я его вычищу. Как слоновая кость. Будет хорошая зубочистка! — сказал он и захохотал.

— Точно, — ответил Грант. Но когда он наклонился посмотреть на него, Бонхэм крикнул:

— Осторожно! Эта губчатая ткань с желобками по бокам как раз и вырабатывает яд. Он все еще опасен. — Он наклонился над рыбой. — Вот, я тебе еще кое-что покажу. — Он ткнул рукояткой ножа в крыло. — Видишь? Самое вкусное мясо — крылья. Я тебе их отрежу, когда вернемся, ты отнесешь вечером домой и не говори, что это, и они поклянутся, что это самый лучший красный лютианус, какого они ели. Ставлю на это сто долларов. О'кей? Давай, Али, переложим его обратно в лодку. Подожди минуту! Хочешь, я сниму тебя с ним, Рон?

Грант хотел, но смущался, да и уныние не исчезало, наоборот.

— Нет, нет. Наверное, не надо. Ты уже сфотографировал меня с ним под водой, не так ли?

— Да. Но там, может, не будут видны его размеры.

Грант покачал головой.

— Думаю, не стоит, — сказал он, и когда они снова вонзили багры в зверя, он отошел к штурвалу дать им дорогу. Потом Бонхэм запустил двигатель и повел катер домой, Али начал мыть скользкий кокпит, а Грант стоял в одиночестве и смотрел в полуоткрытое окно рубки.

Отчего такое уныние? Ведь именно для охоты он сюда и приехал. И уже на третий день у него маленький триумф, он убил стофунтового ядовитого ската. Никто не мог сказать, что это безопасно. Тогда откуда уныние?

Из-за того, что он не один это сделал? Конечно, он не сделал бы в одиночку, если бы Бонхэм не подтолкнул, он бы никогда не отбуксировал его, если б не Бонхэм с его опытом. Хотя он бы мог и сам, потому что скат уже умирал, когда они добрались до рифа.

В нем все же было волнение от триумфа победы над таким скатом и от того, что кровь бурлила так, что он ни о чем не думал, только об убийстве. Он немного гордился этим. Бонхэм даже подумал, что он храбр.

Почему же тогда нет ощущения счастья? Возбуждение сохранялось, но это было глупое, неуютное, вовсе не приятное возбуждение. И кроме того, помимо возбуждения, оставалось иссушающее чувство: «Если это и есть реальность, то что из этого?»

Он приехал сюда в поисках реальности. Реальности мужественности. Реальности мужества. Какого? Кто знает? Избавиться от чувства, что жизнь слишком мягка? Как бы то ни было, реальность, ощущал он, ускользает из его жизни, из его работы, и давно уже. Кэрол Эбернати, по крайней мере, частично отвечала за потерю реальности из-за ее специфической и растущей опеки и няньканья.

Он выстрелил в большую рыбу, и они убили ее, а что оставалось? Оставалось сфотографироваться с ней, как туристу (вот почему он отказался). Оставалось привезти ее в док, зацепить крюком, где пораженные благоговением рабочие, а может, и несколько белых, могут повосхищаться вами, пока вы будете хвастаться. Как Али. Вот что оставалось. И все же ему хотелось похвастаться. Это реальность?!

У Али, с другой стороны, своя реальность. Он думал, что оба они сумасшедшие. И кто скажет, что он не прав?

Потом была реальность Бонхэма. Бонхэм бросил кровавый вызов. Это было просто. И больше не думал об этом. Преклонение Гранта перед большим ныряльщиком поднялось на новую ступень. Его любовь к Бонхэму медленно росла в течение этих трех дней плавания, внимательная забота Бонхэма, точное и вдумчивое обучение, его явно серьезное наставничество, — кто бы не полюбил за все это?

Как говорят в богатых международных центрах Швейцарии, где Грант бывал пару раз, все влюбляются в инструктора по лыжам. Или, на Манхеттене, в своего психоаналитика.

Но подлинная правда была в том — реальность Гранта была в том, — что он оставался тем же самым печальным Грантом. После всего этого. Вот в чем подлинная правда. Ничего не изменилось. Он взял большую, по-настоящему опасную рыбу, но ничего не изменилось. Потому что это ему не нравилось. Он сделал это, но ему не нравилось. Он ненавидел каждое мгновение этого, правда, и будет завтра снова ненавидеть. В сознании всплыла мысль о Лаки. Он бы предпочел очутиться в крошечной квартирке на Парк Авеню, ласкать пышное тело рядом с собою и наблюдать из уюта зимнее холодное солнце за окном, и он почти возненавидел ее за это. Единственное, что по-настоящему изменилось, это то, что в следующий раз он будет лучше знать, как управиться с большим скатом и, может быть, он лучше выстрелит! Он видел в будущем пятьдесят, сто скатов, если только ему не надоест изучать и стрелять в скатов. И он все же будет тем же самым напуганным Грантом.

Ну, если он займется более опасными вещами, может, акулами, возможно, хоть тогда будет получше.

Акулы. Беспокоятся ли акулы о том, храбры они или нет? Нет. Фактически, это едва ли не самые трусливые создания в Божьем мире. Только тогда, когда есть раненая сидящая утка, чтобы съесть, — они храбры. Тогда и только тогда в них бурлит кровь — «стайная модель питания», так называют это ученые! Но почему не назвать это «войной», в которой они яростно съедают раненого собрата? Вот реальность.

Он скрестил руки на груди, челюсти сжались. Уставившись на приближающуюся туманную береговую линию, он почувствовал, как в нем поднимался горячий гнев, такой неистовый и исполненный тайной ненависти и утраты, что ему захотелось повернуться к Бонхэму и попросить прямо сейчас вернуться и еще поохотиться на что-то настоящее в этот раз, может, на акул, на что-то по-настоящему хорошее. Он оглянулся. Бонхэм стоял за ним у штурвала и счастливо свистел.

— Глянь! — ухмыльнулся он, наклонился вперед и взял с. полки острый шип за толстый конец. Он поднял его вверх и неожиданно позой и всем своим видом стал похож на профессионального лектора в школе (кем он, возможно, и был, подумал Грант, ради свободы, ради расположения Торговой палаты). Ухмыляясь, он с выражением произнес: — Эта зазубренная колючка со своей собственной, вырабатывающей яд железой не изменялась, не развивалась и не вырождалась более шестидесяти восьми миллионов лет. Воображаешь себе? Можешь себе представить? Яд, вырабатываемый ею, действует на сосудистую систему, вызывает опухоли и дикие судороги, а если проткнут живот жертвы, может даже вызвать смерть. Вот какого рода рану он наносит, — ухмыльнулся он, поставил ногу на стул и показал рваный шрам длиной в два дюйма на внутренней стороне правой голени. — Это не драматическая атака и оборона. Не ужасная подводная битва. Просто наступил на него на песчаном дне лагуны, стоя в воде по пояс, и улегся в постель на три недели. — Он бросил шип обратно на полку, где в беспорядке валялись инструменты, тяжелые кожаные перчатки, и снял ногу со стула.

— Он мне теперь говорит! — сказал Грант с горькой ухмылкой, становясь жестче и ощущая большую горечь, чем секунду назад. — Спасибо. Огромное спасибо. — Любопытно, что жесткая реакция облегчила душу, хотя глубоко внутри уныние осталось.

— Не стоит, — ухмыльнулся Бонхэм. Он снова взял шип. — Первобытный человек во всем мире использовал шипы как иголки и шила задолго до рассвета истории. — Он отвернулся и высморкался пальцами. — Конец лекции, — сказал он и бросил шип. — Да, сэр, мы хорошо поработаем вместе! По-настоящему хорошо!

Это был, или так ощутил Грант, весомый комплимент.

— Как насчет акул? — спросил он, чтобы скрыть удовольствие. — Ты что, даже не беспокоился из-за них? Даже не следил за ними?

— Все время следил.

— Я имею в виду, я подумал, что когда кто-то ранен и в воду попадает кровь…

— Ну, — экспансивно сказал Бонхэм и потер живот, — ты должен знать свои воды и свои земли. Важны течения. В случае с этим скатом было приходящее течение, и я все время смотрел, но в этом районе почти не бывает акул. Не знаю, почему. Если захочешь поехать туда, где есть акулы, то я знаю пару таких местечек. В одном из них увидишь всех акул, каких только захочешь.

Грант ощутил легкую дрожь возбуждения, нежелательное и любопытно неприятное возбуждение внизу живота. Он не ответил.

— Да, сэр! Мы хорошо поработаем вместе! — счастливо повторил Бонхэм и снова счастливо засвистел.

Было любопытно и странно, неожиданно сообразил Грант: еще одно проявление особенной, почти женской интуиции у Бонхэма, столь явного экстраверта; он точно и без разговоров оставил Гранта в одиночестве именно тогда, когда Грант этого захотел. Мог ли он знать, что это уныние? Почти точно нет. Он подумал, что это приятная приправа опыта.

Но если Бонхэм был счастлив из-за добычи и общих итогов дня, то он был выбит из колеи, когда Грант сказал, что Кэрол Эбернати хочет полететь с ними на остров Гранд-Бэнк.

Лицо у Бонхэма вытянулось, глаза потускнели.

— Ну, Иисусе! — громыхнул он. — Что она будет делать? Я имею в виду, там ничего нет, знаешь ли. Только один настоящий отель и городишко. Настоящий портовый город-пьяница. Два отеля, набитых блохами, десять баров. Я бы сам даже не остановился в городе. И все, что мы будем делать, это нырять. — Он с трудом скрывал свое неудовольствие. — Она не ныряет. Чем она будет заниматься?

Грант уставился в окно.

— Говорит, что посидит на солнышке. Она любит плавать. Она, знаешь, хорошо плавает. Лучше меня. Да и там будут другие женщины, не так ли?

Бонхэм, кажется, был непримирим, хотя не понятно было, почему.

— Конечно. Но жена Орлоффски… его девушка — это свинья! — без обиняков сказал он. — Сам Орлоффски тоже. И она пьет, как рыба. Миссис Эбернати не пьет, не так ли? — вежливо осведомился он.

— Нет, — сказал Грант.

— И я никогда не видел жену Сэма Файнера. Понятия не имею, какая она. — Он переменил позу. — Я не хочу быть мокрым одеялом, пойми. Но там нечего делать, только нырять. Нырять, нить и есть рыбу. И эта поездка не только ради ныряния, ты знаешь. Она может оказаться и очень важным делом.

— Я понимаю, — сказал Грант. — Но она бы хотела поехать.

— Тогда по мне так ладно, — проворчал Бонхэм.

Грант кивнул и улыбнулся ему, хотя ощущал, что и его глаза тоже тусклы.

— Спасибо. — Он пожал плечами. Он хотел бы убрать привкус насилия над ним. — Она говорит, что хотела бы посмотреть. Кто знает? Я не знаю, зачем.

— Я же сказал, что по мне так ладно. Большой разницы, полагаю, не будет. — Он погрузился в управление катером.

Грант снова кивнул. Он, конечно, не все сказал. Не мог. Не говоря о многих других вещах. Ему неожиданно захотелось, чтобы он смог все это рассказать Бонхэму. Обо всех четырнадцати годах. Бонхэм был бы хорошим слушателем, подумал он. Впервые, сообразил он, ему по-настоящему захотелось рассказать об этом кому-нибудь.

Вчера был ужасный вечер. Но теперь каждый вечер был ужасен. Он, наконец, убедился, что она настоящая сумасшедшая. Но это только часть дела. Хотя, конечно, то стимулировало все виды взбешенных, неистовых чувств вины. Или она просто тянет, чтобы создать точно такой же эффект у него? Как знать?

Господи, чувство вины! Был такой долгий путь. Когда ответственность удовлетворена? Никогда? Они, действительно, так помогли ему. Она так ему помогла. Даже в творчестве, в начале. Хотя это закончилось шесть-семь лет тому назад. Даже до того, как перестала быть необходимой финансовая помощь. Как много из оставшейся жизни нужно отдать за это? Всю?

Это началось перед ужином, за коктейлями. Все случилось не из-за произнесенного Кэрол, потому что она почти ничего не говорила, но атмосфера была такой душной, как будто все дышали пряностями. Эвелин, конечно, могла все снести, атомная бомба во дворе не потрясла бы ее, и она просто и вполне дружелюбно была заинтересована тем, что происходит.

За ужином она непрерывно щебетала о рыбе, щебетала по-светски, поддерживая разговор так, что всем цинично давала понять, что ничто не трогает ее душу, или: «На все насрать, — как она говорила. — А кто вы такой?». Это определенно самая лучшая рыба, которую она пробовала на Ямайке, лютианус Гранта. Ее люди приносили рыбу из доков, а не с проклятого рынка. Конечно, когда французский повар, выписанный ею и Полем из Парижа, с ней поработает, вы не узнаете, что это за рыба, хотя она восхитительна. Рыбу, рыбу нужно готовить в сухарях на покрытой черной коркой сковородке на качающемся судне, ее жарит грязная индианка и едят в толпе с рыбаками, так считал Грант, который как-то работал на рыбацком судне в Киз, в Марафоне. Он неожиданно вспомнил о неделях, месяцах, когда Кэрол приходила и навещала… навещала? приходила и была с ним! жила с ним! готовя, чистя, покупая — когда он безнадежно переписывал и переписывал свою первую большую трехактную пьесу «Песнь Израфаэля».

Иисусе!

После ужина лучше не стало. Эвелин пригласила нескольких человек поиграть в покер, почти молодую пару, совладельцев и полных руководителей дорогого отеля «Вест Мун», пару почти столь же богатую, как и она сама, английских друзей, которые специально приехали из Монтего-Бей поиграть в покер. Все они были крепкими, настоящими игроками. И Грант любил с ними играть. Но в этот вечер не мог. Он был наполовину пьян, но атмосфера все еще оставалась душной. Хант, пьяный на три четверти, решительно остался внизу и играл, хотя хорошим игроком не был. Эвелин играла превосходно, когда карта шла, но когда нет, она не могла остановиться, надеясь выкарабкаться, и могла проиграть кучу денег. Ну, это она могла себе позволить. Все ждали таких вечеров, даже богатые друзья. Но Грант не мог оставаться. Он извинился и пошел наверх. Кэрол последовала за ним.

— Ты не думаешь, что это немного неумно? — спросил он, когда она вошла в комнату. Он прихватил выпить и улегся с «Карманным путеводителем по Западной Индии» сэра Альгернона Эспиналя.

— Возможно, — ответила она. — Наплевать. Эта Эвелин знает все обо всех и во всем мире. — Затем ее голос неожиданно стал трагичным. — О чем еще я должна позаботиться?

Грант читал.

— Пойдем в нашу комнату, — сказала Кэрол. — Я хочу с тобой поговорить. Серьезно. — Она унеслась.

Он отложил книгу и пошел. Сегодня вечером она была женщиной, а не учителем-наставником-Мастером, озабоченным карьерами. Никакой ругани «гав-гав-гав». Он ощущал, что все это теперь он хорошо знает. Что ж, такой акт был лучше, чем другой. Затем его бездушие заставило почувствовать себя виноватым.

Он все ей рассказал о предполагаемой поездке на Гранд-Бэнк еще вчера вечером, после того, как с ним поделился Бонхэм. Он даже не сказал, что поедет, только, что может так случиться, и она практически ничего не сказала и не проявила большого интереса. Поэтому когда в ее и Ханта комнате она сказала, что хотела бы поехать с ним, он удивился, спросив: «Зачем?» В самый раз, самое неправильное.

— Ну, — сказала она, мягко улыбаясь, а в глазах блеснули слезы, — возможно, это последняя наша совместная поездка. А мне хотелось бы. Своего рода приятный способ, понимаешь ли, попрощаться.

Грант взорвался.

— О, господи! — Такой нечестный способ получить преимущество.

— Женщина знает, когда ее больше не хотят, — глухо сказала Кэрол. Ею овладела отвлеченная печаль.

— Как и мужчина, — тихо ответил Грант.

— Но женщина, будучи более интуитивной, более зависимой, принужденной занимать второе место, узнает об этом раньше мужчины, я думаю.

Подобные вещи всегда приводили его в бешенство.

— Слушай, черт подери! Ты всегда сама говорила, что я когда-то должен буду жениться. Я слушал, как ты говорила своим друзьям — говорила Эвелин и говорила дома, — что когда-нибудь ты должна будешь подобрать мне хорошую жену! Господи! — Понимая, как все это смешно звучит, он все-таки не мог удержаться. — Ну, а как насчет того, чтобы позволить мне подобрать себе эту проклятую жену? Что тут такого? Даже такой тридцатишестилетний мальчик, как я, должен иметь на это право! Господи! — снова сказал он и вцепился себе в волосы. Как он мог попасть в такую мышеловку.

— Но я никогда по-настоящему не имела этого в виду, — сказала Кэрол. — Это была просто болтовня. Я никогда не думала, что это наступит… Я полагаю, так и все…

— А, ладно! Соскочи с этого! Ты шутишь? — взревел Грант, размахивая руками. — Когда мне будет пятьдесят, тебе будет под семьдесят. Ты свое получила.

— Я знаю, — сказала Кэрол, — и смиренно прошу тебя, пожалуйста, возьми меня с собой в эту поездку. Пожалуйста, позволь мне. Это будет прощальный подарок. Совместная поездка на прощание. На добрую память.

— Хорошо, — тихо сказал Грант. — Но на этих условиях… и если Бонхэм согласится.

— Бонхэм согласится, — с умной улыбкой сказала Кэрол. — Раз ты оплачиваешь его самолет и его расходы.

Снова она поразила его. Он не переставал ей удивляться.

— А как насчет Ханта?

— Хант меня хорошо понимает. Лучше, чем ты, — печально сказала Кэрол.

— Уверен, так оно и есть, — сказал Грант. Ему хотелось как можно быстрее покончить с этим. — О'кей. Если Бонхэм даст о'кей. И на этих условиях. Твоих собственных условиях.

Кэрол Эбернати кивнула. Но он уже как-то понял, что на самом деле она не это имела в виду, или имела в виду настоять, или даже поверить в это. Господи!

— Спасибо, Рон, — несчастно сказала она и вздохнула. — Когда приезжает твоя новая девушка?

— Не твое дело, — снова взъярился он. — Еще не знаю. Уж во всяком случае после поездки на Гранд-Бэнк.

— И ты возьмешь ее в Кингстон?

— Намереваюсь. Да, — жестоко сказал он. — Почему бы и нет? — Но он все еще не решил окончательно.

— Надеюсь, вы хорошо проведете время, — сказала Кэрол, — пообещай мне только одно. Что ты не женишься на ней, пока не узнаешь ее получше. Это ты мне обязан пообещать. После стольких лет помощи в твоей работе и карьере.

— О господи! — закричал Грант, вновь вцепляясь в волосы. Такое жалкое самоуничижение, при всей явной его фальши, уничтожало его.

В комнате был большой стол в стиле ампир, который внесли сюда по распоряжению Эвелин, чтобы Кэрол Эбернати могла «работать» и «переписываться» с труппой Маленького театра, хотя все они молчаливо понимали (исключая разве что Кэрол), что это была полушутка; около стола стояло большое, тяжелое современное металлическое вращающееся деловое кресло. Грант, стоя около него, огляделся вокруг, как ребенок, обманутый нелогичностью взрослых и задетый в своих самых заветных чаяниях, в поисках выхода своему отчаянию поднял ногу и изо всех сил ударил по креслу, ушибив пальцы ног сквозь мягкую плетеную туфлю. Кресло на колесиках пролетело по кафельному полу через всю комнату и ударило ее по коленке. Ее реакция была мгновенной и пронзительной.

Автоматически взвизгнув «Ой!», она вскочила, поставила ногу на скамеечку, потерла коленку и с ослепшими от гнева глазами завопила:

— Ты ударил женщину! Ты стукнул женщину! Ты ударил женское существо!

— Нет! — запротестовал Грант. У него было чувство, будто ему выламывали руки. — Нет! Я ударил по креслу! Кресло стукнуло по коленке! Но я этого не хотел! — Конец этой идиотской речи он произносил едва ли не умоляющим тоном.

— Ты стукнул леди! — сама по себе визжала Кэрол, ее темные глаза слепо и сумасшедше сверкали. — Я всегда знала, что ты — подлая, дьявольская, дегенеративная скотина!

И в этот момент к ним вошла Эвелин де Блистейн. Сначала предусмотрительно — но не настолько предусмотрительно, чтобы не расслышать и не заметить, — в дверь постучали.

— Можно войти?

— Конечно! — все еще визгливо закричала Кэрол и села. Дверь уже открылась.

— Что за чертовщина здесь происходит, скажите, ради Бога? — сказала Эвелин глубоким хрипловатым голосом. У нее было морщинистое, жесткое, циничное лицо деловой женщины с набрякшими понимающими веками. Они делали ее взгляд пресыщенным, как будто она все видела и всему веселилась. И ей нравилась эта роль. Но если такая позиция была и ее действием, то она в значительной мере отражала подлинное положение и создавала определенный стиль. (Такой гам! Деретесь? Прекрасно! Расскажите!) — Я пришла глянуть, как ты, дорогая, — сказала она, глядя Кэрол прямо в глаза.

— Мы спорили об этом Эле Бонхэме, — сказала Кэрол со все еще сердитым выражением лица. — Этот вот идиот влюбился в него, а я пытаюсь доказать, что ему надо лучше за ними присматривать. Они хотят его обмануть. Я знаю.

Грант удивленно слушал. Она перепрыгнула к этой чистой, абсолютной лжи, не оглядываясь, использовав свой предшествующий гнев как трамплин. Кажется, этого хватило, чтобы убедить Эвелин, циничную Эвелин.

— Ну, я не очень хорошо его знаю, — с мрачной гримасой сказала она. — Но могу узнать. Не понимаю, как он может очень уж обмануть. Оборудование. Поездки. Ясно, ты можешь себе это позволить.

— Как насчет доли в покупке шхуны? — сказала Кэрол.

— А! — улыбнувшись, сказала Эвелин. — Это другое дело! Я бы сначала осмотрела шхуну! И структуру корпорации.

— Именно об этом я и говорила, — закивала Кэрол.

Грант все еще пребывал в оцепенении от безмолвной ярости.

— Я не влюблен в него, — сумел он наконец-то сказать. Он понимал, какое у него угрюмое лицо, но ничего не мог поделать. — Но я уверен, что он превосходный ныряльщик, и доверяю ему. По крайней мере, в нырянии.

— Я это слышала, — сказала Эвелин. — Я знаю, что он нравится местным бизнесменам и их проклятой торговой палате, — совершенно неожиданно она зевнула. — Дорогая, возвращайся, — сказала она Кэрол. — Теперь тебе лучше? Я хочу, чтобы ты рассказала Росонам о твоем Маленьком театре в Индианаполисе.

— Только не я, — быстро сказал Грант. — У меня масса книг и учебников, если уж я собрался в эту поездку.

Эвелин молча и медленно улыбнулась ему. Она его не просила.

— А ты, Кэрол? — спросила она своим резким голосом.

— Думаю, сейчас приду, — сказала Кэрол. Она держалась с храброй усталой стойкостью и откинула назад голову. — Головная боль прошла. Я, может быть, даже выпью! — кокетливо и весело воскликнула она.

— Прекрасно! — проворчала Эвелин. — Я даже сама сделаю. Своими маленькими лилейными ручками. — Она еще раз взглянула на Гранта — загадочный взгляд из-под тяжелых век.

Грант шел за ними в холл. Они не оглядывались, и он был крайне рад этому.

— Бедняжка, — услышал он слова Эвелин, когда они спускались. — Знаешь, ты действительно перерабатываешь. Вся эта переписка с твоими малышами из театра.

— Знаю, — сказала Кэрол неожиданно слезливым тоном. — Но не знаю, что делать. Они так от меня зависят.

Но когда ярость и раздраженное отвращение прошли, он подумал, что неплохо бы взять ее с собой. Неважно, верит ли она в условие «последней поездки, прощального подарка» или нет, он в это верит. И взять ее было бы хорошим способом продемонстрировать это. Что он бросает ее, что он свободен. Неважно, женится ли он на Лаки Виденди или нет. Последняя расплата, как говорится. Прощальное доброе дело.

Но как он все это объяснит человеку типа Бонхэма? Грант еще раз оглянулся на кабину. Бонхэм трахнул бы их обеих, встал бы и вышел. Грант закашлялся и закурил новую сигарету. Большой человек больше не свистел и с неподвижным лицом добросовестно погрузился в управление судном. Они уже проходили основной канал, подходя к грузовому судну ВМФ, которое все еще стояло в порту. Когда Грант взглянул на него, он повернул голову к Гранту и улыбнулся. Что-то нагловатое проскользнуло в его лице, и когда он заговорил, Грант с ужасом осознал, что же именно.

— Вот какая мне пришла мысль. Я думаю, мы пришвартуемся в Яхт-клубе, так что сможем выпить в баре и отпраздновать это событие.

Хладнокровно и неумолимо он собирался высосать до капли всю ценную саморекламу из своего драматурга и его ската. И пока Грант не успел ответить или воспротивиться, он повернул маленький катер и сбросил обороты.

Почему же он не протестовал? Бонхэм бы восстал, если бы ему что-то не понравилось. Они могли еще развернуться и пойти к маленькому рыбацкому доку. Но Грант промолчал. Почему? Ну, с одной стороны, он понимал, что Бонхэму нужна реклама. Кто знает, может, это даст ему еще парочку клиентов? Но он не предвидел, с какой помпой проведет это Бонхэм.

Однако так оно и было. Веранда Яхт-клуба была забита членами клуба и туристами. Увидев большого ската, все высыпали к доку. Бонхэм подождал, пока они не подошли. Пришвартовавшись, он зацепил крючком подбородок ската, взвалил его на спину и пошел к специальным крючьям, на которые вешали рыбу во время соревнований по ловле марлинов. Он не произнес ни слова, не ухмылялся и, на взгляд Гранта, ступал несколько тяжелее под весом рыбы, чем это было необходимо. Когда их обступила толпа, он отвечал на вопросы кратко и точно. Под конец Грант раз двадцать позировал фотографам.

— Да, — вновь и вновь слышал он слова Бонхэма. — Да. Выстрелил, убил и принес. Все сам. Что? Три дня. Три дня плавания со мной. Да. Правильно.

Однажды он ухитрился заговорщицки подмигнуть Гранту, когда никто не видел. Гранту хотелось убить его. Наслаждаясь определенной маленькой славой и дурной славой известного и успешного драматурга, он не имел возможности пожаловаться на тот род славы, который окружает кинозвезд, скажем, или политиков, и у него не было профессиональной сноровки или умения позировать перед камерами. Некоторые туристы знали его имя и как-то пугливо интересовались подводным плаванием. Другие были членами клуба и хотели прибавить его и ската к своим фотоальбомам о ежегодных соревнованиях по ловле марлина. Нельзя было на это сердиться. Но очень уж он смущался.

Пока толпа все прибывала, Бонхэм принес измерительные инструменты, показал всем результаты замеров, затем разложил ската на деревянном полу и начал вырезать крылья. Мясо было прекрасным. И для них троих его было более чем достаточно. Али, ненавидевший неразрезанных скатов, оказалось, любил их мясо. Бонхэм дал его семье из шести человек десять фунтов. Грант получил восемь фунтов и отказался от остального, а самому Бонхэму оставалось более десяти фунтов. С разрешения Гранта пять фунтов он отдал секретарю клуба.

Под конец они выпили много джина в баре, и Гранту ни разу не удалось заплатить. Казалось, каждый хотел купить им выпить. Так что он поднагрузился, когда Али увез его в старом пикапе на большую виллу.

Он пошел прямо на кухню. Бонхэм предусмотрительно, без единого слова, нарезал кусок Гранта тонкими ломтями вдоль волокон, чтобы мясо было похоже на лютиануса. На кухне, где французский повар («Счастливчик Пьер», — так называли его Эвелин и Поль) уже ждал его, он торжественно и с каким-то злобным удовольствием бросил рыбу, чтобы обмануть глупых женщин — и глупых мужчин — в этом шикарном хозяйстве. Счастливчик Пьер уверил его, что подаст рыбу сегодня на ужин.

Хант и Кэрол были на большой боковой веранде, откуда открывался вид на залив и гавань, а частный пляж Эвелин был слева, под маленькой передней террасой.

Хант сидел в плетеном кресле и держал большой стакан с виски, задумчиво и довольно печально глядя через гавань на большой черный холм на западе, за которым в это время в золотистой дымке скрывалось солнце. О чем он думает? Грант неожиданно удивился, беспокоится ли он, удивляется ли всем этим тревогам вокруг него? Его седая квадратная голова с гонкими волосами повернулась в кресле, когда Грант вошел, и взглянула на него с теплой улыбкой. Кэрол читала и не подняла голову.

— Это мы не твою лодку видели? Маленькая белая, которая недавно вошла? — спросил Хант.

— Да. Мы стали в Яхт-клубе, — ответил Грант.

— Точно она! Мы видели, как она входила. Она выглядит вполне пригодной для моря. — Смешная фраза, но морщинки вокруг глаз лучились неподдельным интересом. Хант ничего не понимал в лодках.

Грант пожал плечами.

— Хорошая маленькая лодка.

— Ну? Как она ходит?

Грант снова пожал плечами.

— Довольно хорошо. Я убил ядовитого ската. И несколько лютианусов на ужин. — Он дружелюбно толкнул его в плечо. — Но я все равно боюсь, — добавил он и отвернулся.

— Тьфу, я бы был в ужасе! — откликнулся Хант Эбернати, гордясь Грантом.

Кэрол не двигалась и не поднимала глаз. Грант коротко сказал ей в спину:

— Да, между прочим, Бонхэм говорит, что с поездкой на Гранд-Бэнк все нормально, — и пошел мыться перед ужином.

10

Эта поездка с самого начала была отмечена дурными предзнаменованиями, и Бонхэм оказался прав. Но с первого утра так вовсе не казалось, когда маленький восьмиместный гидросамолет прожужжал из Кингстона под веселым субтропическим солнцем в ярко-голубом небе, приземлился на мерцающую воду залива и подплыл к Яхт-клубу, где его ожидали четыре пассажира. День был хоть куда. Барометр, сказал Бонхэм, показывает высокое давление, и оно все еще растет, что означает хорошее солнце и спокойную воду у Гранд-Бэнк для охоты.

Самолет прибыл в девять тридцать. Бонхэм договорился в клубе насчет лодки, чтобы подвезти их и оборудование к самолету, и все четверо легко, счастливо смеясь, сели в лодку, как беззаботные люди, отправляющиеся в отпуск, и весело махали Ханту, который с веранды смотрел, как пеон греб в лодке, отвозя их к самолету.

Грант и Эбернати встали рано и позавтракали под свежим утренним солнцем на террасе Эвелин. Когда Хант пошел выводить машину, Кэрол в своем самом мягком и печальном настроении произнесла маленькую тайную речь. Она понимает, конечно, что он имеет право жениться; на любой, кого выберет. Она всегда ожидала, что рано или поздно это произойдет, она предвидела, и другого выхода у нее нет. Это справедливо по отношению к Гранту. А сейчас она хотела бы вместе поехать в последний раз, путь они уже и не любовники, пусть все же будет что-то, что они тепло вспомнят в будущей дружбе. Чего она хотела достичь этим, Грант не понимал. Но результатом разговора, хотя он это и скрывал, были раздражение и злоба, особенно после того, как вернулся Хант, и он не успел найти удовлетворительного ответа. Но, кажется, она имела в виду именно то, что и говорила. В клубе, где они встретились с Бонхэмом и Уильямом, они впятером сыграли в европейскую настольную игру, смеясь над неловкостью Кэрол, потом сели на открытой веранде, Грант, Хант, Бонхэм и конструктор боксов Уильям пили «кровавую Мэри» за счет Гранта, а Кэрол — лимонный ликер. Она могла быть остроумной и очень веселой, когда старалась, что в последние годы случалось все реже и реже, и она неплохо обыграла свою неуклюжесть в игре. Многовато только, пожалуй. Но она демонстрировала высший пилотаж, поэтому знакомая жалость к ней и чувство вины увеличились. Ему не нужно было беспокоиться, однако, потому что как только они очутились на борту самолета, все изменилось.

Еще до того, как они пристегнулись, она начала проявлять особенную и личную нерасположенность к Бонхэму, которая проявилась в том, что она села от большого человека как можно дальше, и сидела там, создавая атмосферу молчаливого неодобрения Бонхэма, которая распространялась по всему самолету. Когда они взлетели, попрыгав по воде спокойного залива, отстегнули ремни и могли ходить, она демонстративно достала две книги по мистике из своей большой сумки и изучала их, не выходя из дальнего угла. Грант, считавший долгом вежливости посидеть рядом с ней во время взлета, ощутил неясное раздражение и пошел к мужчинам. Никаких разумных объяснений неожиданного изменения ее поведения не было. Он раздраженно сидел с мужчинами, оставив ее в покое.

Бонхэм, который с чувствительностью животного тоже ощутил перемену, противостоял ей по-своему, а именно — вытащил бутылку джина и ржал особенно вульгарно.

На крошечном самолете (не такой уж он был крошечный, просто казался таким после больших реактивных самолетов, к которым все привыкли), конечно, стюардесс не было. Но Бонхэм и к этому подготовился, и когда он вынул бутылку джина, за которую, что удивительно, Грант не платил, он вытащил из своей выцветшей сумки и несколько бутылок тоника. «Леду-то нету! — запальчиво гаркнул он. — Но какого черта! Притворимся англичанами!»

Кэрол Эбернати, конечно, не пила; но когда Бонхэм вежливо предложил тоник, она отказалась и от него. Это пи капельки не огорчило ни Бонхэма, ни Уильяма; не очень-то огорчило и Гранта, хотя ему было неловко за нее. Все они выпили по «кровавой Мэри» в Яхт-клубе и уселись за теплый джин с тоником поговорить о нырянии, чтобы скрасить утомительное путешествие.

В этой тональности и прошел весь полет: они пили и разговаривали, пытаясь не замечать неприятного присутствия Кэрол Эбернати, которая сидела в дальнем углу и излучала молчаливое неодобрение.

К тому времени, когда под крылом показался остров Гранд-Бэнк, и маленький гидросамолет сел на сверкающую под солнцем воду и поплыл к доку отеля, они изрядно нарезались. Уильяма это не очень заботило, поскольку он не собирался нырять во второй половине дня. А они собирались. Как говорил Бонхэм.

Остров Гранд-Бэнк по прямой был примерно в 365 английских милях от Ганадо-Бей. Но по соображениям безопасности и из-за запрета полетов над Кубой пилот летел через мыс Девы Марии и Кэп-а-Фу на Гаити. Это добавило лишнюю сотню миль, зато они все время были неподалеку от земли. Летя со скоростью 90 миль в час, и учитывая снос воздушными течениями, они потратили на путешествие пять с половиной часов.

Обычно маленький самолет управлялся только капитаном-пилотом. Но на этот раз он взял своего друга, профессионального ныряльщика из Кингстона, которого Бонхэм знал; тот тоже управлял самолетом и летел сейчас поохотиться в водах Гранд-Бэнк. Пилот-южноамериканец, который руководил этой гидросамолетной линией, принадлежавшей большой венесуэльской авиакомпании, ожидал назначения на реактивный самолет и сам был страстным подводным охотником; оба они захватили с собой маски, ласты и ружья, чтобы остаться на острове на все четыре-пять дней и поохотиться, а не жечь зря бензин на полет в Кингстон и обратно.

Когда они летели, «второй пилот» вышел посидеть с ними. Это был коренастый маленький американец с волосами песчаного цвета и белыми ресницами, его звали Джим Гройнтон. Ясно, что любви между ним и Бонхэмом не было. Конкуренты. Но оба тщательно сдерживали взаимный антагонизм в строго ограниченных, цивилизованных границах, как будто между ними раньше было достигнуто соглашение о вооруженном нейтралитете, и каждый четко определил для себя не соревноваться в рассказе все лучших и лучших историй о плавании. Как раз наоборот, оба состязались в скромности.

Когда Бонхэм пошел к пилоту Раулю, который обещал дать поуправлять самолетом, Грант разговорился с Гройнтоном.

Джим Гройнтон — как он постепенно узнавал у самого Гройнтона и у Уильяма (узнавал, будто тянул у Гройнтона зубы, более энергично восхвалял его Уильям) — был почти так же знаменит в своем деле, как Виллалонги, делла Балле или братья Пиндар. В Кингстоне у него было собственное судно, которое он сам сконструировал и построил, нечто типа гладкого длинного катамарана (усиленный двумя огромными выносными поплавками), который он мог обратить в платформу для ныряния с огромным съемным стеклом. Он специализировался в плавании без акваланга и вообще редко им пользовался, хотя держал их для клиентов, а сам мог погружаться без акваланга на сто, сто десять или сто двадцать футов.

— Просто удерживает дыхание! — без всякой необходимости добавил Уильям. — Подумайте только, что это значит! Сто двадцать футов под волнами! Вы знаете, как это глубоко? Без акваланга и без ничего!

Гройнтон застенчиво улыбнулся, но застенчивость его была показной. Он явно был героем Уильяма, Дела в Кингстоне у него шли хорошо, у него была большая клиентура, год за годом возвращавшаяся к нему, и он был доволен своим положением.

— Но приедается, знаете, довольно быстро, — улыбнулся он Гранту. У него, с его бледными глазами и светлыми ресницами, была странная улыбка, сосредоточенная на себе, равнодушная, самопоглощенная, но со странной таинственностью куда-то зовущая. В нем было что-то от ирландского «фараона». — Большинство моих клиентов предпочитает болтаться у мелких рифов и убивать нескольких рыб-попугаев. Есть два-три затонувших судна, чтобы исследовать их с аквалангом. Через некоторое время я начинаю чувствовать себя водителем автобуса, день за днем возящим людей по одному и тому же маршруту… Но я ведь не из-за этого пошел в это дело в самом начале, — он помолчал. — И именно поэтому я сейчас лечу с вами.

— Почему же вы этим занялись? — спросил Грант.

— О, приключение. Волнение. Опасность. Случай. Таких мест мало. Карибы и, может, Тихий, единственные оставшиеся места, которые позволяют чувствовать, что ты жив. — Гройнтон поднял бледные брови. — Как это было на войне. Вы когда-нибудь чувствовали себя именно живым, как это было тогда?

— Нет, думаю, нет, — сказал Грант.

— Вот видите. Конечно, я счастливчик, мне кажется. Потому что у меня, кажется, врожденный талант ныряльщика. Которого я по-настоящему не заслужил.

— Кем вы были во время войны? — спросил Грант.

— Торговое судно, а потом береговая охрана. Пару раз сплавал в Мурманск, — он ухмыльнулся. — Конечно, если бы ныряние было таким же опасным, как война, я бы им не занялся. Не добровольно.

— Люди все же погибают.

— Не очень много.

— Я был бы рад случаю посмотреть на одно из ваших глубоких погружений, — сказал Грант. Но на самом деле ему было плевать; он ощущал странную обиду.

Гройнтон улыбнулся своей странной бледной улыбкой и покачал головой.

— Нет. Вы, вероятно, даже не увидите нас с Раулем. Здесь большой этический вопрос, и это довольно щекотливая ситуация. Вы клиент Бонхэма, и он собирается повидаться с другими клиентами. Я ничего не могу сделать такого, что будет воспринято, как будто я пытаюсь переманить их, — неожиданно он пожал плечами, и под чистой белой рубашкой вздулись мышцы плеч. Снова он улыбнулся. — Так что вы нас вряд ли увидите. Мне вообще не следовало бы лететь. Но когда Рауль меня попросил, я не мог отказаться. Я нырял у Гранд-Бэнк и рифа Мушуар. Там есть неплохие штуковины, если знаешь места.

— Что вы имеете в виду? — спросил Грант.

— О, скаты. Акулы. Большие морские окуни (еврейская рыба).

— Насколько большие?

— Окуни? О, четыре-пять сотен фунтов, — снова улыбнулся Гройнтон.

По неясной причине Грант четко ощутил неуютность. Маленький «ирландец» хвастался не хвастаясь. Грант взялся за бутылку.

— Как насчет джина?

— Не могу. На «работе», — улыбнулся Гройнтон. — Но если вы когда-нибудь будете в Кингстоне и захотите выйти, рад буду взять вас. Вы когда-нибудь ныряли без акваланга?

— Нет. Я и с аквалангом не нырял, пока не связался с Бонхэмом.

Гройнтон кивнул и оценивающе-задумчиво осмотрел его.

— Грудь у вас подходит. — Потом он ухмыльнулся, открытая честно циничная ухмылка очень отличалась от улыбки. Гранту он снова понравился. — Поймите, я не стараюсь украсть клиента у Бонхэма.

— О'кей, — сказал Грант. — Я понимаю. Вы уверены, что не выпьете немного?

— Извините. Правда, не могу, пока лечу.

Гранту это показалось самодовольным. Но он знал, что это правда.

Какими бы ни были его угрызения совести, он сам сделал себя другим и довольно вызывающе, Он удивлялся, о чем же еще он может поговорить с этим странно ограниченным и все же неограниченным человеком.

— Знаете, я читал все ваши пьесы, — сказал Гройнтон. — Я думаю, это потрясающе. Они по-настоящему великие. Вы рассказали о ВМФ и военном моряке времен войны, как никто другой.

— Ну, спасибо. — Он смутился. Точно так же, как во время позирования со скатом членам Яхт-клуба.

— Это там ваша мать? — неожиданно спросил Гройнтон.

Грант глянул из-за бутылки, из которой как раз пил. Боже мой, неужели она и в самом деле выглядит такой старой?

— Приемная мать, — ответил он.

— Что ее съедает? — грубо спросил Гройнтон.

— О, она просто не в настроении, — сказал Гройнтон, отвернулся и сменил бутылку джина на тоник.

— Ну, думаю, мне пора возвращаться, — сказал Гройнтон странным голосом. Когда Грант вновь глянул на него, то увидел дружелюбную улыбку. — Надо немного проверить курс и маршруты, — пояснил он самым теплым, как чувствовал Грант, тоном.

Но может, это и не так. Он смотрел, как удалялась слишком коренастая, но очень мускулистая спина. Как большинство средних атлетов, не добившихся выдающихся результатов ни в чем, он всегда втайне восхищался более сильными атлетами, но в то же время и не любил их, может быть, потому, что завидовал.

— Ну, они разные, — ответил Уильям. — Понимаете? Старик Гройнтон — один из лучших в стране ныряльщиков без акваланга и охотников. Это спорт. Понимаете? Но Эл Бонхэм вообще один из лучших в мире работающих ныряльщиков. Подводные спасательные; работы, прокладка труб, обрезка и сварка, уничтожение и взрывы — он все знает в совершенстве. Просто разные. Не можна говорить, какой лучше.

В разговоре выяснилось, что именно Бонхэм уговорил Уильяма продать маленький магазинчик в Майами и переехать на Ямайку. Бонхэм обещал, что деньги они будут грести лопатой. Пока все впустую. Но была еще; надежда. Уильям не мог по-настоящему объяснить. С женой и четырьмя маленькими детьми он жил здесь на вдвое меньшие деньги, чем в Майами. В Майами они не могли позволить себе обойтись без прислуги! Уильям, как оказалось, совсем не нырял, а маску лишь один раз надел в бассейне, да и то без акваланга. Это опасно, и такие люди, как Бонхэм и Гройнтон — сумасшедшие, а Уильям не мог позволить себе умереть под водой. Чего он хотел, так это сорвать здесь большой куш на боксах, как обещал ему Бонхэм. И если Бонхэм все же сорвет эту шхуну с карусели, так и будет.

Когда большой ныряльщик вернулся с кокпита сосредоточиться на выпивке и прервал эти разъяснения, заржав над Уильямом, Грант ощутил, что смотрит на большого человека другими глазами и в новом свете. Новый свет — это информация Уильяма. Она содержала в себе известную долю чего-то особенного — чего? моральной безответственности? — сорвать другого человека, вырвать из безопасной жизни и отправить на гусиную охоту (с женой и четырьмя малышами!), когда ты даже не уверен, что сможешь выполнить свои обещания. А позади все еще сидела Кэрол Эбернати, выкрикивая со своего одинокого места молчание и самодовольное неодобрение всех их.

Они облетели отель, и все смотрели на россыпь зданий и доков, на управляющего, выскочившего из отеля и размахивающего руками. В доке была группа из четырех белых людей в купальниках и трех одетых цветных, которые тоже махали им руками.

Когда они сели и подплыли, из дока вышла большая лодка забрать их, и когда Бонхэм со своим штормовым, а теперь и слегка пьяным взглядом предложил миссис Кэрол Эбернати руку помочь сойти, она гордо приняла ее с гордо сжатым ртом. Грант дал бы ей под зад, чтобы ссадить. Тут он неожиданно хихикнул.

Когда подошла его очередь, он увидел, что двое мужчин в шортах и широких шляпах озабоченно переставляют туда и сюда оборудование, чтобы сбалансировать лодку, и это могли быть только Сэм Файнер и Орлоффски, если судить по описаниям Бонхэма. Орлоффски с его тупой головой и короткой стрижкой и в самом деле мог бы быть защитником в профессиональном футболе, и везде, не только здесь, Бонхэм был бы большим человеком. Файнер был маленьким и смуглым, очень загорелым, с заметным брюшком, но с широкими сильными плечами. Глаза его выглядели твердыми, как две скалы, но окружало их любопытно малоподвижное лицо. Грант пожал им руки, оба раза руку ему сжали слабо, представился и сел, куда сказали. Они были на вершине счастья, чувствуя себя мореплавателями; но они не знали, что приедут Джим Гройнтон и миссис Эбернати, так что для всех на лодке не хватало места.

— Все в порядке! Не беспокойтесь из-за нас! — бодро воскликнул Гройнтон. — Мы прекрасно доберемся! Все равно, мне и Раулю сначала нужно позаботиться о самолете.

Рауль, подумал Грант, и всего его пронизало воспоминание о Лаки, впервые, может, за полчаса. Нутро у него вдвойне перевернулось, во-первых, из-за отсутствия Лаки и, во-вторых, из-за существования — бывшего существования — Рауля, ее Рауля. Да и какого хрена он тут делает, в Карибском море со всеми этими профессиональными любителями свежего воздуха?

В мозгу неожиданно всплыла любопытная мысль, что когда он часто думал о Лаки, он не думал о сексе, и у него вообще не стоял (разве что утром) за последние пять или шесть дней ныряния.

В последний раз он увидит Рауля и Гройнтона на следующий день, вернее, вечер, когда они вернутся с мелкой рыбой и одной донной акулой шести футов десяти дюймов, которую возьмет один Гройнтон. Мощный приз, по крайней мере — в глазах Гранта.

В доке их представили женам Файнера и Орлоффски. Жена Файнера была красивой. И вздрогнув от чувства вины, когда он глянул ей в глаза, пожимая руку, Грант неожиданно убедился, что он когда-то встречал ее в Нью-Йорке. Но убей бог, он не мог вспомнить, трахнул он ее или нет.

Бонхэм рассказывал, что Кэти Файнер была в Нью-Йорке натурщицей, красивой, красноголовой, и что Файнер встретил ее во время деловой поездки в Нью-Йорк два месяца тому назад. Но это было все равно, что познакомиться с нью-йоркским таксистом и спрашивать, не возил ли он тебя раньше. Разница в том…

Красивые серые глаза Кэти Файнер, казалось, молчаливо умоляли не раскрывать рта.

Это не был их медовый месяц, вспомнил он слова Бонхэма, они его провели на Майами-Бич, но был, между прочим, их второй медовый месяц, и впервые Сэм представил ее своему миру подводного плавания.

Потом, когда он уже вежливо пожимал руку неряшливой (не толстой, но лишнее мясо свисало повсюду) громкоголосой «жене» Орлоффски, он вспомнил.

Это было пару лет тому назад, когда он был в городе и околачивался с романистом (не Фрэнком Олдейном). Романист познакомил его с этой девушкой, которую он бросал, подарок одного художника другому, субботняя вечеринка. Они провели всеми способами скачущий, потливый уик-энд в ее неряшливой, но не неприятной маленькой квартирке, уик-энд, который, поскольку она не работала первую часть следующей недели, продолжался с воскресенья до среды. Он вспомнил, что она говорила, что никто никогда так красиво не целовал ей пуховочку. Но уик-энд, хотя оба они очень старались, не дал им ничего больше приятного секса, так что они расстались с грустью, как друзья. Он еще пару раз видел ее потом на вечеринках. Такова была Кэти Файнер.

Грант несколько лет тому назад время от времени покупал «Плейбой» и к своему восхищению и удивлению обнаружил, что Подругой того месяца была молодая поэтесса, с которой он пару месяцев тому назад провел другой такой же напряженный нью-йоркский уик-энд, и его опыт был очень похож на первый. Он внимательно и с похотливым частнособственническим интересом изучил ее нагие фотографии. Его эгоистическое «я» было так потрясено, что он хотел бы выскочить на улицы Хант Хилл Индианаполиса с этим журналом и поболтать о нем с друзьями. Слабо и запоздало он сообразил, что местные дружки подумали бы, что он лжет, а если б им было наплевать, в любом случае они бы удивились: какая им от этого разница? Это был весьма угнетающий триумф; таким же был и этот.

Кажется, никто ничего не заметил, и Грант затем пожал руку управляющему отелем.

Он еще раз взглянул на Кэти Файнер. Он не хотел портить замужества Кэти, не хотел обижать Файнера, но больше всего не хотел снижать Бонхэму шансов на участие в покупке шхуны. Надо же, куда ни сбежишь, все равно встретишь ту, которую укладывал когда-то!

Он быстро глянул на Кэрол Эбернати, которая несмотря на хваленую женскую интуицию, которой она беспрестанно хвасталась, кажется, тоже ничего не заметила. И немедленно его охватило отвращение. Они уже даже не любовники. Какая мощная сила — привычка.

Уже был готов катер для подводного плавания, даже больший, чем встретившая их лодка (Файнер и Орлоффски со своими дамами все утро на нем плавали), и Бонхэм, Файнер и Орлоффски засуетились вокруг него. Все что им оставалось сделать — это надеть купальники и отплыть.

Кэти Файнер и Ванда Лу, так звали подругу Орлоффски, решили, что не поедут на этот раз, они и так слишком много сегодня были на солнце, о чем они и сказали Кэрол Эбернати за спиной Гранта. И в этот момент Кэрол решила, что тоже не поедет, а останется в отеле с «девушками». Она, кажется, уже очень полюбила Кэти и ее чувственные глаза и лицо.

Но когда Грант просто кивнул и ничего не сказал, Кэрол отозвала его в сторону.

— Ты действительно едешь? Без меня?

Ну и что? — подумал он. И ответил:

— Конечно еду! Я сюда для того и прилетел — нырять! — Он подумал, что, возможно, нужно бы немного покачаться. Он был пьянее, чем сам думал.

— Ну, тогда не думай, что я позабочусь о твоем багаже и развешивании одежды, — злобно сказала она. — Ты или он! — она дернула головой в сторону Бонхэма.

— От тебя я ни черта не жду! — почти закричал Грант. Он неожиданно впал в опасную ярость и усиленно старался избежать публичной сцены.

— Об этом должны позаботиться служащие отеля. Нам так сказали, — сказал он поспокойнее.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, что я тебе ни в чем не буду помогать на этот раз, — со значительной улыбкой сказала Кэрол.

— О'кей! Я и не жду!

К ним подошел Бонхэм.

— Рон, управляющий ждет указаний насчет комнат, — сказал он в медленном, хладнокровном, неизменном стиле, к которому он прибегал во время обучения. — Уильям платит за себя, у него маленькая дешевая комната наверху, он раньше знал управляющего. Миссис Эбернати, конечно, захочет отдельную комнату, но почему бы нам с тобой не жить вместе? Сэкономишь на стоимости комнаты.

Несколько мгновений Грант не мог думать, даже не слышал, так он был сердит.

— О'кей, — коротко сказал он. — Прекрасно. Конечно. Почему нет? — Он думал, что общая с Бонхэмом комната спасет его от назойливых визитов по ночам Кэрол Эбернати и, что важнее, она об этом знает.

— Хорошо, — сказал Бонхэм. — Я распоряжусь. Пойдем переоденемся? — Глаза у него все еще были стеклянными от выпитого джина. Но он мягко и искусно выпихнул из игры миссис Эбернати. Именно это и хотел сделать Грант и именно таким способом.

— Конечно. Иду, — сказал Грант, развернулся и ушел.

Отель состоял как бы из отдельных пристроек вокруг центральной столовой и бара. В комнате он бросился и вытянулся на одной из двух двойных постелей и сообразил, что пьян.

— Что бы я хотел, так это не вставать и выспаться до обалдения.

С другой кровати, где он начал раздеваться, засмеялся Бонхэм.

— Ну, твое дело. Но раз ты все равно платишь, нужно идти. В качестве дополнительного стимула могу тебе по опыту сказать, что наилучший способ протрезветь и избежать вечернего похмелья — это пойти с нами понырять. — Он сам слегка покачнулся, вылезая из трусов.

— Да я и боюсь.

Бонхэм засмеялся:

— Бояться нечего.

— Все равно боюсь.

Комната была прохладной, темной и тихой, от слепящего глаза солнца южных Багам ее заслоняла наружная решетка с виноградом. Бонхэм не ответил.

— По правде, я все время боюсь во время погружений. Ты что, не заметил? — Бонхэм и сейчас промолчал. Ощущение было такое, будто Грант ничего не говорил, и на мгновение он сам в это поверил. Он заставил себя встать. — Ну, тогда я думаю, что я лучше еще выпью. Херово себя чувствую.

Бонхэм заржал:

— Ну, теперь это разумная мысль.

Грант вяло разделся, ощущая опустошенность, лень и разбитость во всем теле, а Бонхэм ждал.

— Ты все еще новичок, знаешь, — сказал Бонхэм, когда они шли под тенью решеток. Наступила очередь Гранта промолчать. Когда солнце обожгло их, это воспринялось как физический удар. Женщины исчезли. А Файнер и Орлоффски бесстрастно ждали их в доке.

— Где твои японские туфли? — мило спросил Бонхэм.

— Няма, — ответил Орлоффски.

У всех у них, кроме него, были японского типа сандалии, сделанные в Америке, с подошвами из резиновой губки и твердой резиновой полоской между пальцами; Бонхэм и Гранту порекомендовал купить такие в Ганадо-Бей. «Славные ботинки», — называли они настоящие туфли из соломы в давние времена Перл-Харбор.

— Его девка их сперла, Эл, — сказал Сэм Файнер неожиданно высоким и тонким для человека с такой грудью голосом, — вот что.

— Ни черта она такого не делала, — ругнулся Орлоффски.

— Он потерял одну утром на катере, — ухмыльнулся Файнер.

Бонхэм столкнул их.

Абсолютная правда, что ныряние и плавание протрезвило их и каким-то таинственным образом предотвратило похмелье. И когда они вернулись, физически Грант чувствовал себя намного лучше. Но это было, наверное, единственное приятное событие всего дня.

Во-первых, стало уже слишком поздно, пока они собрались, чтобы плыть к так называемой «лагуне» или другому хорошему для охоты месту. Так что Бонхэм повел их мимо заякоренного и покинутого самолета и остановился примерно в миле от дока. Вода была не глубже пятнадцати футов, а песчаное дно — почти без кораллов, а следовательно, почти и без рыбы, — простиралось на той же глубине в необозримую даль. Фактически, сказал Бонхэм, им надо бы плыть мили и мили в этом направлении, почти до Инаугуа, чтобы найти дно поглубже. Течения превратили район почти в пустыню, нанося песок и создавая необитаемую мель. Но Бонхэму, как сразу стало понятно, было на это плевать, потому что он собирался заняться Сэмом Файнером и маленькой камерой «Минокс» с боксом, которые он ему привез. Это он и сделал. «Тренируйся, оставайся под водой как можно дольше», — вот и все, что он сказал Гранту и исчез с Файнером. Если Файнеру понравится маленькая камера, сказал он, он ее отдаст.

Сэм Файнер, кажется, был парнем, что надо. Но он, конечно, тоже нырял все утро. И у него уже была камера поиграться. Из всех них только у него было настоящее подводное снаряжение — привезенный за большие деньги «Скотт Гидро-Пак» с тремя заполненными двойными баллонами, поскольку фильтрованного воздуха на Гранд-Бэнк не было. На катере он с помощью Бонхэма и Орлоффски надел его, хотя глубина была всего пятнадцать футов, и прыгнул за борт. Чтобы сберечь воздух, он дышал только через выводную трубку «воздушного экономизатора» на одной стороне маски во все лицо. Бонхэм только с трубкой пошел за ним и дал ему камеру. Орлоффски, который вовсе не был парнем, что надо, взял ружье и, чертыхаясь и проклиная плохое дно, отправился один. Не прошло и пятнадцати секунд, как Грант неожиданно оказался в воде в одиночестве.

Пятнадцать футов — это глубина конца большинства плавательных бассейнов, по дну которых Грант свободно бродил. Не нужно даже продувать уши. Ясно, что не могло быть и речи о свободном нырянии без акваланга. Там хоть можно подобрать шпильки или пару кусочков мрамора. Несколько рыб-игл шныряло то здесь, то там, несколько крошечных яркоокрашенных сержант-майоров рылось в песке или в траве. Вот и все.

Рассерженный поведением Кэрол Эбернати, раздраженный тем, во сколько обойдется ему эта поездка, раздраженный уроками свободного ныряния, которые обещал и не давал Бонхэм, он поплавал вокруг катера, увидел и изучил первого морского зайца, о котором он читал, но никогда не видел, который и был-то похож на жидкое пирожное тесто, свернутое в ватрушку, поглядел со страхом и отвращением на коричневые чернила, выплескивающиеся изнутри, когда раскрывался острый кончик; понырял к песку и траве, удерживая дыхание, а потом, до смерти утомленный, он начал расширять круги и уплыл от катера. Здесь он на крайнем пределе видимости увидел, что Орлоффски преследует рыбу, и поплыл в этом направлении.

Большой поляк нашел крошечный коралловый рифик. Канат для рыбы был пристегнут к бикини и на нем было несколько маленьких рыб-попугаев не длиннее фута. Когда Грант подплыл, он гнался еще за одной. Человек, выглядевший защитником профессионального футбола, мчался за этими маленькими созданиями с той же злобой, какую Грант видел у преследующего рыбу покрупнее Бонхэма, только злоба здесь была еще больше. С грубой, животной, абсолютно эгоистичной прямодушностью он нырнул за другой маленькой рыбой-попугаем, как увидел Грант, и выстрелил в нее, едва она начала двигаться. Теперь у него было шесть штук. Грант помахал ему и уплыл по своему скучному кругу. Душа у него не лежала стрелять в глупых, аденоидного вида маленьких рыб, и он усомнился: не слаб ли он? Когда он нырял и лежал на песке или траве, он большей частью думал о Кэти Файнер и о том, как странно, что когда-то знал ее, потом не видел в Нью-Йорке, а теперь снова встретился на забытом богом острове Гранд-Бэнк на южных Багамах, где ее новый муж, возможно, войдет в дело со шхуной с его новым другом и учителем плавания. Мысль о Кэти вернула к печальным мыслям о Лаки. Он размышлял, знала ли ее Кэти? Когда он услышал бычий рев Бонхэма с катера, он подплыл к Орлоффски, который был еще дальше, и вернулся.

Оказалось, что камера испорчена. Вернее, взводящий механизм, сконструированный и сделанный Уильямом, и так работал плохо, а теперь почти вовсе сломался, так что они совсем не могли перевести пленку. Бонхэм звал их, поскольку они могли возвращаться, а он с Уильямом до завтра поработает с ней. Обычно бесстрастный Бонхэм был теперь на пределе раздражения, и когда Орлоффски подплыл со связкой маленьких рыб-попугаев и собирался закинуть ее на борт, он заревел:

— На кой хрен тебе это нужно?

— Я што-то должон делать, штоб убить чертово время, — как обычно грубо ответил Орлоффски.

— Тогда выбрось их к дьяволу, — сказал Бонхэм. — Что я с ними должен делать?

— Не командовай. Может, черномазые возьмут, — резко сказал тот и бросил рыбу в катер. Вылезая из воды и наблюдая за этой маленькой стычкой, Грант заметил нечто, что видел и раньше, но не придавал значения: он никогда не слышал от Бонхэма слова «е…» во всех его многочисленных формах. Сам он часто его употреблял, как и большинство людей в его более или менее сложном мире, хотя и не с абсолютной вульгарной грубостью Орлоффски, и можно было ожидать этого и от Бонхэма. Отметив, что Сэм Файнер внимательно изучает своими гранитными глазами Орлоффски, Грант вскарабкался на катер.

— Езжайте. Я поплыву назад, — сказал Орлоффски. — Може, смареть и нечиво, но не мешает. Кинь свой шнур. — Бонхэм бросил.

Катер пошел, и Грант смотрел, как голова Орлоффски уменьшается за кормой, пока не исчезла вовсе. Они были почти в миле от берега, и он бы не хотел вот так остаться, даже без компаньона. Хотя глубина всего пятнадцать футов, все равно в любую секунду могла появиться акула. Это, кажется, не беспокоило Орлоффски. Когда он пришел в номер, то принял душ, чтобы смыть высохшую соль, улегся и немедленно шумно заснул.

Именно когда Грант спал, а Бонхэм возвращался из номера Уильяма вымыть запачканные работой руки, Кэрол Эбернати осторожно высунула голову из дверей своего номера и остановила его в темном холле.

— Я хочу с вами поговорить, Эл, если можно.

Бонхэм остановился и глядел сверху вниз на ее возбужденное, темноглазое, а теперь и заговорщицкое лицо. У него сегодня хватало забот из-за неработающей проклятой камеры.

— Хорошо, миссис Эбернати. В чем дело?

— Пойдемте в столовую, — она повернула голову к соседней двери. — Рон спит. — Она уже надела к ужину цветастое платье.

Бонхэм решился не сразу. Он не слишком огорчался ее явным нерасположением, но ясно же, что это не сделало поездку приятнее.

— О'кей.

— Я полагаю, вы удивлены, почему я так странно действовала по отношению к вам на самолете, — сказала она, когда они вышли на затененную галерею. Было уже почти темно. Скоро управляющий и служащий заведут на улице большой бензиновый генератор, чтобы включить внешнее освещение. Он будет тарахтеть, выделяясь среди жужжания насекомых, всю ночь, пока не уляжется последний клиент, и только тогда сторож выключит его до следующей ночи.

— Да нет, не очень, — ответил Бонхэм. — Хотя, пожалуй, слегка странно и неожиданно после того, как мы все веселились в Яхт-клубе.

Она кивнула; быстрый, чопорный, горячий кивок.

— У меня была особая причина. — Она не продолжала и ждала, но Бонхэм тоже молчал.

— Видите ли, — наконец заговорила она, с хитрым видом наклоняясь к нему, — у меня есть основания думать, что Рон размышляет, не вложить ли деньги в ваше дело со шхуной.

— Вы об этом знаете?

— Все знают.

— Не думаю, — прямо ответил Бонхэм.

— Ну, тогда допустим, что Рон мне рассказывал. Это важно?

Бонхэм покачал головой.

— Ну, все равно, я думаю, что это было бы очень хорошо для Рона. Он смог бы дать пять тысяч, даже десять тысяч, если бы захотел по-настоящему. И я думаю, это было бы хорошо.

— Тогда почему… — начал Бонхэм.

— Потому что он такой, — туманно сказала Кэрол Эбернати. Она продолжила. — Он каждый раз поступает наперекор моим желаниям. Следовательно, мой план — быть недоброй и грубой по отношению к вам — создан, чтобы подтолкнуть его в обратную сторону. Если Рон подумает, что вы мне нравитесь, а я хотела бы, чтобы он вложил деньги в вашу лодку…

Нервы у Бонхэма содрогнулись, когда она назвала большую шхуну «лодкой».

— …тогда он автоматически от этого откажется. С другой стороны, если он подумает, что я не выношу ни вас, ни ваш проект, он будет гораздо больше склонен поступить так… Итак. Вам не кажется, что с моей стороны это был мудрый поступок?

— Думаю, да, — сказал Бонхэм. — Но скажите, почему вы хотите, чтобы Рон вошел со мной в дело? В конце концов, вы меня едва знаете.

— Ради его здоровья, — сказала Кэрол Эбернати. — Ради его здоровья и духовного состояния. Он очень много работает над пьесами. Это очень нервная, изматывающая работа. Из-за этого он нуждается в чистом расслаблении. Я думаю, ваша лодка и частое ныряние с вами, скажем, три-четыре раза в год, для него будет наилучшим отдыхом.

Они дошли до двери большой столовой-бара и, стоя среди комаров, услышали приглушенные голоса из-за загородок. Неожиданно затарахтел большой генератор и зажглось наружное освещение.

— Так что если я буду теперь вашим «врагом», вы поймете, какова моя цель, не так ли? — чопорно сказала Кэрол Эбернати. — И будете знать, что на самом деле я на вашей стороне и пытаюсь помочь вашей сделке.

— Я подумаю, — с легким замешательством сказал Бонхэм. — Вы что хотите, чтобы я пошел дальше и попытался продать ему все это?

— Конечно! Разве я не об этом говорила? А теперь я пойду и выпью коктейль со славной милой Кэти. — Бонхэм стоял и смотрел, как она уходит очень самодовольной походкой, откинув назад спину. Он развернулся и пошел умываться. Грант спал, когда он вошел, перекинув через пах полотенце, а под ним четко вырисовывался огромный и твердый. Ухмыляясь, Бонхэм сначала умылся, а потом разбудил его на ужин. Когда он мягко коснулся плеча драматурга, тот вскочил, сжал на мошонке полотенце и вспыхнул. Бонхэм только прогрохотал: «Не волнуйся, я никому не скажу. Давай одевайся и пошли есть».

11

— Где все? — спросил Грант, выходя из ванной. Он прихватил с собой трусы и брюки и надел их в ванной.

— Все уже в баре. А я с Уильямом ремонтировал эту проклятую камеру и зашел умыться. — Бонхэм ухмыльнулся. — Хорошо поп… исал?

Грант смутился, а Бонхэм снова заржал. Грант взял рубашку.

— Думаю, надо торопиться.

— Чиво стыдиться? — сказал Бонхэм, и неожиданная, непонятная Гранту тень промелькнула по его лицу.

— А Кэ… а миссис Эбернати ушла?

— Да. Она уже там. Аж сияет от Кэти Файнер.

Грант надел рубашку и плетеные туфли.

— Я заметил. Ну, может, ей так лучше. Давай пошли.

Они шли по холлу в каком-то осторожном молчании.

— Что с ней? — наконец спросил Бонхэм. — Она не в себе, что ли?

— Ну, нет, — сказал Грант. — Я имею в виду, не так не в себе, чтоб ее запирать. И не опасна. Она, однако, сильная невротичка, я думаю.

— Там, откуда я приехал, ее быстро посадили бы на задницу, — прямо сказал Бонхэм.

— Может, для нее это было б и неплохо. А с Кэти Файнер, по крайней мере, ей будет о чем поговорить. Ванда Лу не очень разговорчива.

— Уж точняк! — сказал Бонхэм.

— Я имею в виду, что она разговаривает, конечно. Но ничего толком не разобрать.

— Жуть! — громыхнул Бонхэм.

— Мне кажется, у тебя неприятности с ее мужем, — сказал Грант с легкой улыбкой.

Лицо Бонхэма неожиданно стало утомленным, стоически утомленным.

— Понимаешь, у него яхта, которую мы могли бы использовать. А когда он продаст свой дом со спортивным магазином в Джерси, у него будут и деньги. Я надеюсь, что удастся вовлечь старину Сэма в дело со шхуной. Но над шхуной надо много поработать в доке.

— Что он об этом говорит? — просто так спросил Грант.

— У меня еще не было случая переговорить с ним. Мы собираемся поговорить сегодня вечером.

— Но он знает об этом?

— Знает. А ты сам не хотел бы вложить какую-то сумму, а? — спросил Бонхэм, довольно напряженно, подумал Грант.

Они шли по дорожке под редкими фонарями, между которыми было видно усеянное звездами небо, каждая звезда сверкала, как фонарик, на чистом, абсолютно безоблачном тропическом небосводе. Комары не очень докучали Гранту, и он наслаждался свежим запахом моря, жужжанием насекомых, легким бризом и слабым тарахтеньем генератора. Теперь он вздрогнул от легкого шока. Он ждал, что когда-нибудь этот вопрос будет задан, но все равно вздрогнул.

— Кто, я? Нет-нет, нет, нет. У меня нет для этого денег. Дерьмо проклятое… Но я бы хотел.

— Как у совладельца у тебя все поездки будут бесплатными. Скажем, три-четыре в год. Десять дней. Или две недели. Мы можем приплыть сюда, в Тортугу на Гаити, сплавать в Кейменз, Косумел или даже к Юкатану. Очень забавно. Поныряем.

— У меня нет денег, — быстро сказал Грант. — Звучит это прекрасно, но у меня совсем нет на это денег.

— Не нужно вкладывать, сколько Файнер. Скажем, три тысячи. Даже две тысячи. Для начала. Ну, подумай. Потом поговорим.

Они дошли до основного здания. Глубоко внутри, у темного бара с фонарями на пальмах, они увидели остальных, и до них донесся слабый говор, смех и позвякивание стаканов. Звуки были веселыми, как будто они сейчас встретят группу людей, не обремененных проблемами, которым нечего делать, только наслаждаться жизнью. Бонхэм, должно быть, был захвачен той же иллюзией. Он остановился, держась большой рукой за дверную ручку, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. На это, кажется, ушла целая минута. «Хочу поесть! И выпить!» Он вошел.

Грант за ним. Пока они сидели и ужинали, прошел еще целый час, и за это время все они, кроме Кэрол Эбернати, крепко надрались. Управляющий радовался, поскольку это был первый вечер, и в доме были все виды напитков. Это был сильнопьющий полуангличанин, полуямаитянин-белый, любивший рассказывать отменным королевским английским голосом очень хорошие, слегка грязные истории, о которых никто из них никогда не слышал. Он давно знал Бонхэма, Гройнтона и пилота Рауля, сам построил здесь отель и более чем наполовину им владел. Он любил поговорить и послушать о нырянии, но сам ни разу не погружался и, говорил он, не собирается. Сэм Файнер, с другой стороны, ни о чем кроме ныряния и слушать не хотел, и эта всепоглощающая страсть породила массу шуток. Он восхищался и преклонялся перед Бонхэмом даже больше Гранта.

Спиртное текло рекой, поскольку черный бармен получил указание управляющего поддерживать стаканы полными, и когда они все пошли ужинать, все они, кроме Кэрол Эбернати, были более чем слегка «описавшимися», как любил говорить британский управляющий. «Я он … исался!» — сказал он. Ужин тоже был обильным, на столе была только рыба, которую они сами поймали, а управляющий, как хозяин, подавал очень хорошее белое вино «Мускадет», которое он сам ввозил для гостей из Европы через Нассау, и поданное в большом количестве, оно при всем обилии еды не давало протрезветь. К концу ужина все они, кроме Кэрол Эбернати, были еще более «описавшимися», чем в начале. «Еще больше оп… исался!» — хохотал управляющий. Файнер и Орлоффски взяли несколько больших лангуст, которых подали первыми и приготовленными по багамскому рецепту с очень горячим соусом. Потом были высокие тарелки с жареной рыбой всех сортов, столько, что могла бы наесться маленькая армия. Файнер и «Мо» Орлоффски, как он любил, чтобы его называли, поймали это сегодня утром.

Гройнтон и пилот Рауль пришли в бар намного позднее, за несколько минут до ужина и сели бы отдельно, если бы управляющий и Бонхэм не пригласили их присоединиться.

Грант, который сегодня уже напился, как и Бонхэм, не знал, когда Кэрол Эбернати ушла в постель. Он помнил, что неожиданно глянул и не увидел ее; как и Орлоффски со своей громкоголосой подружкой, которые не собирались терять это проклятое постельное время, как красиво обозначил это Орлоффски; он мог вообразить их конскую сексуальную жизнь. Гройнтон и Рауль как раз собирались уходить, Бонхэм и Сэм Файнер в дальнем углу тихо говорили о делах, а сам он сидел за кофе с управляющим. Управляющий как раз сонно извинялся, что идет спать, потом осторожно встал и прямо и жестко, как гвардейский офицер, кем он когда-то и был, по его словам, внимательно зашагал к выходу. Грант и Кэти остались одни.

— Спасибо тебе, что промолчал, — сказала она тихо с легкой улыбкой.

— Шутишь? — спросил Грант. — Я бы ничего плохого не сделал. Только помог бы.

— Я знаю. Но когда сказали, что ты приезжаешь, а я знала, что ты не знаешь, что я здесь, я испугалась, что, увидев меня, ты что-то скажешь, что-нибудь вырвется, просто от удивления.

Грант с упрямым пьяным благодушием помотал головой.

— Бонхэм мне говорил, что Файнер недавно женился на красивой нью-йоркской натурщице. Но, конечно, я не связывал это с тобой, не думал, что могу тебя знать. Мистика, а? Я имею в виду, смешно. Вот так здесь встретиться. Мне нравится твой муж, — галантно добавил он, хотя по правде он не настолько знал Сэма Файнера, чтоб он ему нравился или не нравился.

Кэти Файнер трезво и прямо посмотрела на него, прежде чем ответила.

— Да, Сэм славный человек. И у него куча денег. Он, может, грубоватый, по нью-йоркским стандартам, но в глубине души он очень славный. И я ему нужна, — просто добавила она.

— Очень хорошо для тебя, — сказал Грант. Без всяких причин он ощутил какие-то спазмы внутри. Он никогда ее не знал по-настоящему. Всего один долгий совместный уик-энд. Он никогда не пытался ее изучить. Конечно, она, наверное, тоже немного изменилась за эти два года.

— Один бог знает, зачем я ему нужна, — сказала Кэти Файнер. — Но он так говорит. И позировать после тридцати двух становится все труднее и труднее. Если ты не Дориан Ли или в этом роде и не можешь открыть свое дело. — Она улыбнулась. — Он на меня не давит, а я не давлю на него. Слушай, Сэм очень ревнивый человек. Поэтому все равно я хочу тебя поблагодарить.

— Тьфу, — вспыхнул Грант. — Забудь.

— И еще я хочу поговорить с тобой о твоей э… приемной матери, — сказала Кэти Файнер, голос ее стал немного жестче.

— Да? — сказал Грант. — О чем?

— Ну, во-первых, она не настоящая приемная мать, не так ли? — тихо сказала Кэти Файнер. — Она твоя любовница, правда?

Очень немногие так прямо задавали этот вопрос. Лаки была одной из них. Он всегда это отрицал.

— Да, — ответил он, не очень понимая, зачем сейчас он сознается.

— Она мне нравится, — сказала Кэти Файнер. — У нее масса чудесных качеств. Она славная женщина. И она просто может свихнуться.

— Ты так думаешь?

— Уверена. И я полагаю, это из-за тебя, не так ли?

Гранту неожиданно захотелось поговорить.

— Ну, так и не так, знаешь ли. То, что ты видишь, развивалось очень долго, давно росло. Я же видел. Она была чудесной. Когда была моложе. Или я был слишком молод и зелен, чтобы понять, что она не такая. — Он остановился, собираясь с разбегающимися мыслями. Он не мог вспомнить, что он дальше хотел сказать. Он понимал, что шокирован и удивлен симпатией Кэти Файнер к Кэрол, и слегка рассержен. — Ну, видишь ли, я не знаю, что могу сделать. Если она свихивается.

— Она взрывалась и трижды за день плакала, когда мы разговаривали.

— Ты имеешь в виду, она говорила тебе обо мне?

— Ну, нет. Вовсе нет. Только хреновину про сына.

— Ну, она очень мне помогала, когда я был моложе и только начинал. Она и ее муж, который здесь, на Ямайке, с нами, знаешь, практически поддерживали меня. Но, черт, Кэти, она достаточно стара, вполне стара, чтоб быть моей матерью. Нет, погоди! Я это и говорю. Буквально. Она на восемнадцать лет старше меня. Я многим отплатил, многим. Что ж, выбросить на нее всю оставшуюся жизнь?

Кэти Файнер слегка приподнялась.

— Ну, это, конечно, не мое дело. Мне не нужно было совать свой нос. Но она мне нравится. И я просто хочу, чтобы ты знал, на какой она опасной грани.

— Ты и вправду так думаешь? Но она уже три года более или менее такая. Почти точно такая. Слушай, Кэти, ты знаешь девушку по имени Лаки Виденди?

— Лаки Виденди? Ах, Лаки Виденди! Ну, конечно! Да, знаю. Не очень хорошо. Она не очень много позировала. Но я встречала ее как-то на вечеринках. — Она придвинулась к Гранту. — А, так в этом дело?

Грант вспыхнул во второй раз.

— Вот так. Как у тебя с Сэмом.

— Она настоящая красавица… Ну, бедная дама! — беспомощно сказала Кэти. Потом, когда до нее дошла его вторая фраза, она повернулась, посмотрела на своего мужа, сидящего с Бонхэмом, и гордо улыбнулась. В мозгу у Гранта произошел маленький мятеж, что-то, чего он не хотел, не хотел, чтобы мозг об этом думал, но мозг злобно не повиновался и думал. Он знал ее очень близко, этот уик-энд, и мозг начал злобно припоминать ее во всех интимных подробностях. Мозг не был столь же галантным джентльменом, как он гам. У нее, например, резко очерченные внутренние губы. Никто этого у нас не заберет, хихикнул мозг. В это же время с другого конца комнаты, пока Кэти пылко улыбалась Файнеру, Грант слышал слова: «фонд», «заем», «интерес», «…я не хочу никаких фондов… твоя малышка… долгосрочный заем… низкая ставка интереса… два процента… даже полтора… просто не хочу владеть фондами другого человека…».

Кэти Файнер повернулась к нему.

— Все равно, желаю тебе счастья, Рон, — сказала она. Потом покачала головой. — На самом деле я имела в виду, я желаю счастья этой бедной даме, этой бедной миссис Эбернати. Она та, которой это нужно.

— Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, — сказал Грант. — Как насчет твоего мужа? Как ты думаешь, Сэм войдет в долю с Бонхэмом?

Лицо у Кэти стало осторожным.

— Я стараюсь ничего не знать о делах Сэма. Но я знаю, что он любит плавание горячо и страстно. И он очень преклоняется перед Элом Бонхэмом. — Она ослепительно улыбнулась. — Он маленький, знаешь, меньше тебя. Ему нравится, когда рядом большие мужчины…

— Теперь разреши спросить. Почему, как ты думаешь, у нас с тобой ничего не получилось тогда?

— А-а-а… — сказал Грант. — Черт его знает! Это было больше двух лет тому назад. Я полагаю, просто предполагаю, что ты понимаешь, что ни один из нас по-настоящему не хотел этого. Мы оба очень изменились с тех пор.

— Но зато у вас теперь по-настоящему с Лаки Виденди, не так ли? — улыбнулась Кэти.

— Конечно. По крайней мере, сейчас.

— Ну, надеюсь, у вас все будет хорошо всегда.

В другом конце комнаты мужчины встали и пошли к ним. Сэм Файнер едва доходил Бонхэму до подмышек.

— О чем это вы тут так горячо патякаете? — высоким голосом спросил Файнер, перебегая гранитными глазами с одного на другого и обратно. Он тоже был пьян. Сразу было видно, что он очень ревнив.

— Большей частью о плавании, — легко сказал Грант и ухмыльнулся. — И немного о том, заинтересованы ли вы в шхуне Бонхэма. — Имел я твою девку, ты, тупоголовый, неожиданно хихикнул мозг. Он ненавидел свой мозг.

Файнер пьяно ухмыльнулся.

— Если вы прокачивали мою жену насчет дел, я уверен, вы недалеко ушли.

— Вы абсолютно правы.

— Но, — сказал Файнер, — я думаю, могу вам сказать — полагаю, достаточно безопасно сказать вам, — что Бонхэм, кажется, получит свою чертову шхуну.

Бонхэм из-за его спины счастливо кивнул, а Грант быстро встал.

— Ну! Это надо отметить! Иисусе! Я рад! Может, обмоем это? Джон! — позвал он.

Черный бармен, утомленный, как может утомиться только черный бармен среди кучи пьяных белых, желающий поскорее закрыть бар и уйти домой, начал готовить четыре стакана. Меньше всего он думал о Бонхэме, его шхуне или о чем-то еще, скорее всего, вообще не слушал.

— Что с тобой? — неожиданно рявкнул Сэм Файнер, и глаза у него неожиданно стали опасными. — Ты што не рад, шо мистер Бонхэм полючит шхуну?

— Эй, эй! — спокойно сказал Бонхэм, а Грант увидел, что Кэти быстро встала и стала прямо перед правым плечом Сэма.

— О да, сэр, — сказал бармен. Лицо ухмылялось. — Я шильна щастлив.

— Тогда давай стакан для себя! — приказал Файнер.

Бармен поставил. И когда они выпили, делая это очень официально, высоко поднимая бокалы, пока Грант произносил тост, он хладнокровно выпил с ними.

Сэм Файнер грохнул стаканом о стойку и обнял жену за талию.

— Чего я хочу, так это отправиться в первое плавание.

— Конечно, — спокойно сказал Бонхэм, — и это абсолютно реально.

— Пошли, старушка, — ухмыльнулся Файнер, — ударим по сну. Я пьян, одинок и разбит. Мне нужна любовь.

Когда они ушли, Бонхэм расслабленно ухнул.

— Утром он вспомнит? — спросил Грант.

— О, конечно. Я видел его в состоянии и похлеще. Я тоже разбит. Но я не собираюсь ложиться. Джон, — сказал он бармену, — дай нам еще по разу выпить, и мы отпустим тебя домой.

— Канешна, миста Бонхэм, — ухмыльнулся бармен.

— Он, знаешь, не плохой. Тока инада выпендривается, када напьется.

— Мне чиво? Таких знаю, — бармен наполнил им стаканы.

— Ты не собираешься спать? — спросил Грант, когда они чокнулись.

— Нет, — решительно ответил Бонхэм.

— Ты думаешь, он войдет?

— Да, войдет. Мой дедушка, бывало, говорил: «Мое слово — моя облигация». И Сэм такой же. Но он войдет только как кредитор. Он не возьмет никакой доли. Не знаю, почему. Но «дареному коню в зубы не смотрят».

— Сколько он тебе дает?

— Десять тысяч.

Грант свистнул и поднял брови.

Бонхэм кивнул в подтверждение.

— Это настоящий прорыв, конечно, все ныряние и поездки бесплатно. Навечно. Как они говорят.

— Во столько же ему обошлись бы отпуска с нырянием за пять лет, — сказал Грант. Бонхэм кивнул. — Ты правда не идешь спать? — спросил Грант.

— Нет, еду в город, — решительно сказал Бонхэм. — Может, возьму какую-нибудь черножопую красотку. Извини за выражение, Джон.

— Ага, миста Бонхэм, — ухмыльнулся Джон.

— Это день, который я не хочу забывать. А я ведь не думал, ЧТО он войдет. Хочешь со мной?

Грант допивал и обдумывал.

— Твой дружок Орлоффски ни хрена тебе не помог?

— Нет, — ответил Бонхэм. — А, ладно, — сказал он и вздохнул. — Я же тебе говорил, что он олух.

Для Гранта это слово странно прозвучало в устах Бонхэма. Ехать в город или не ехать? То ли из-за принятой за день выпивки, то ли еще почему-то, но внутри у него все клокотало, грозя взорваться. Было еще и бешеное отвращение к себе из-за того, как он реагировал на Кэти Файнер. И он не хотел видеть Кэрол Эбернати, которая, должно быть, не спит. Так ехать в город или нет?

— Ладно. Еду. Но мы должны встать и до восьми подготовиться к плаванию.

Бонхэм ухмыльнулся грозными глазами.

— Черт с ними. Мы просто проведем там всю ночь.

— Ладно. Хорошо, — так же твердо сказал Грант.

Случилось же так, что они не остались в городе на всю ночь. В пять тридцать они вернулись. Но в свете того, что случилось позднее, наверное, лучше было бы, если б они остались.

— Но как мы доберемся? — спросил Грант, когда они покинули убирающего бар Джона.

— О, это самая простая часть, — пообещал Бонхэм. Выяснилось, что у отеля было три машины, и самый старый, самый разбитый маленький английский пикап всегда оставляли Бонхэму, когда он здесь бывал. Ключи были в машине. Иногда он возил в ней клиентов на другой конец острова нырять.

— А не украдут ее, а? — спросил Грант, залезая в нее.

— Что бы они с ней делали? — сказал Бонхэм. — Увезти нельзя, спрятать негде. И сбыть тоже. На этой скале живет всего около четырехсот человек. — Он предусмотрительно прихватил из бара бутылку виски и через милю, на полпути к городу, они отхлебнули из нее.

В бледном свете зарождающегося месяца у города — который подобно множеству других крошечных Карибских городков на крошечных островах просто именовался Джорджтауном — был мрачноватый вид. Он состоял примерно из шестидесяти ветхих домишек из коралловых камней и дерева, с жестяными крышами, из них двенадцать были складами, а шесть — барами. Ни одна стена не была вертикальной во всем городе, а все это вместе взятое делало деревню Ганадо-Бей похожей на прилизанный большой современный город. Как и во всех портовых городах в два ночи, такие респектабельные здания, как склады и жилые дома, были темными и наглухо закрытыми, зато все шесть забегаловок у пристани распахнуты настежь, и дым в них стоял коромыслом. И пока текут деньги, они и будут открыты.

Одна из причин того, почему они не остались на всю ночь, заключалась в том, что еще в машине, по дороге в город, Грант пояснил, что ему не нужна никакая … «Не? — сказал Бонхэм, этого слова он вновь не употребил и ухмыльнулся. — По твоему виду под полотенцем в отеле, когда я тебя будил, было похоже, что ты готов к чему-то». Так Грант впервые признался ему, что в Нью-Йорке у него новая девушка, на которой он, может, женится, и что он, уф… — нелепая фраза — бережет себя. Лицо большого человека медленно изменялось, стало уважительным, и он тяжеловесно кивнул с таким же нелепым пониманием; по это как-то расхолодило и его, он тоже решил с джентльменской задумчивостью, что и ему не нужно укладываться. Так они и ходили от одного кабака к другому, все пили и пили виски и ели бутерброды, рассматривая разные группки доступных девушек и разговаривая о ширянии и мужестве. Бонхэма не волновала проблема мужества Гранта; он видел его в двух настоящих испытаниях: проход через щель в большую пещеру и выстрел в ската, хотя по-настоящему они не были опасны, но действовал он великолепно. Он видел и его прыжки с трамплина, именно после них он повел обучение быстрее, это во-вторых. Бонхэм будет полностью доверять ему, как только он поднаберется опыта. Но даже такая беседа не могла вечно поддерживать двух пьяных мужчин в состоянии бодрствования.

Пребывание с Бонхэмом в знакомом ему портовом городе — тоже приобретение опыта. Два пьяных моряка с грузового судна, которые появились и тут же исчезли, были единственными встреченными ими белыми людьми. Бонхэм знал, пожалуй, половину встреченных ими людей, некоторые подходили, пожимали руку и предлагали выпить. Он был на Гранд-Бэнк всего четыре раза со своими клиентами, но, очевидно, все, кто его видел, не забыли его. С ним было и удобно. Со времен своей военно-морской юности, когда он шлялся с четырьмя-пятью дружками, Грант не чувствовал себя в такой безопасности среди сутенеров и шлюх, воров и забулдыг, задир и пьяниц портового города — цветных или белых. Некоторые грузчики из местных доков были неплохо сложены, выглядели внушительно, и все они были пьяны, но Бонхэма никто не задевал. Никто и не собирался. Он сидел крепкой маленькой горой за любым столиком, ел бутерброды, пил виски, и его грозные глаза становились все ярче и жестче. Он был исключительно вежлив со всеми, и все были исключительно вежливы с ним. Но даже все это не смогло удержать голову Гранта на достаточном расстоянии от стола. В двух предыдущих случаях этого же дня он не был так пьян. Да и вообще, давно он так не напивался. Нос его почти касался залитого пивом стола, когда Бонхэм потащил его откуда-то и сказал: «Пшли. Двай ухдить тсюда».

— Жизнь ушла. Нету огня. Говно, не стоит тово, — сказал он, когда они вышли на невероятно свежий воздух. — Фу! Нажрались!

В момент, когда он забирался в маленькую машину, Грант, хотя и пьяный, ощутил резкий запах секса внутри. Ага! Бонхэм все же не стерпел. Но потом он усомнился. Вполне могло быть, что какая-нибудь парочка забрела в первую попавшуюся машину перепихнуться. Он ничего не сказал.

Бонхэм, хоть и качался на ногах, но машину вел осторожно, очень медленно и точно. И конечно же, на всей длинной прямой дороге от Джорджтауна до отеля не было ни единой машины. Чудесный воздух отрезвил и немного встряхнул их обоих.

— Чего мы так пьем? — неожиданно квакнул Грант, тупо глядя на прибрежный отель, показавшийся в свете фар в конце прямой ровной дороги.

Бонхэм секунду молчал.

— О, поддержать себя; и других людей, — спокойно сказал он и аккуратно повернул машину на травяную стоянку. К пяти тридцати они уже спали.

Последнее, что услышал Грант перед тем, как отключился, были слова Бонхэма с соседней койки: «Черт с ними. Запру дверь. Пусть сами утром выходят. А мы пойдем днем». И впадая в мирный пьяный сон, Грант полностью с ним согласился.

Но случилось совсем иное. Без десяти восемь их разбудил дикий грохот в дверь. Это была Кэрол Эбернати, она ругалась и проклинала их во весь голос, чтоб они поднимались к такой-то матери.

Почти автоматически Грант встал и побрел в трусах со слипшимися глазами к двери (голова гудела, как пустая бочка), чтоб хоть как-то прекратить этот сумасшедший возмутительный вопль.

С покрытой простыней массы Бонхэма послышалось приглушенное:

— Какого черта? — Он тоже встал. Ради бога, открой! — заявил он, соглашаясь с действиями Гранта. — Открой дверь, пусть она войдет и скажи ей, чтобы она шла…

Он так и не закончил, потому что Грант уже щелкнул замком и распахнул дверь. Там была Кэрол в купальном костюме и махровом халате, а в правой руке она довольно неуклюже держала восьмидюймовый, острый, как бритва, подводный нож Гранта, купленный у Бонхэма в Ганадо-Бей, и размахивала им. Как раз рукояткой этого ножа она и колотила с невероятной силой по двери. Она двинулась вперед, дилетантски размахивая ножом перед собой и во все стороны, и Грант отошел. Взгляд на стол, где он оставил его прошлым вечером, выделил оставшиеся там пластмассовые ножны. Вечером, пока их не было, она прокралась внутрь и взяла нож. Бонхэм с постели вылупил на нее глаза от удивления.

— Вы, ленивые паршивые сучьи дети! — визжала Кэрол Эбернати, размахивая ножом. Лицо у нее было цвета помидора. — Пьяные жопы! Блядуны! Вы будете нырять, как хотели, или нет! Надеюсь, подохнете! Ты думаешь, я дам ему это сделать с тобой? — визжала она Гранту. — Вывезти тебя, напоить и трахать черномазых девок! И тем самым он не дает тебе нырять! Откуда ты знаешь, что можешь подхватить! Ты оплачиваешь эту дерьмовую поездку, и я присмотрю, чтоб деньги шли на дело! Ты! — взвизгнула она на Бонхэма, — выметайся из этой вонючей постели! Давай! — она двинулась к нему, размахивая ножом Гранта.

Теперь Бонхэм начал просыпаться.

— Ну, ну, сейчас, — сказал он, привалившись спиной к голове кровати и не зная, смеяться ему или нет. Кэрол Эбернати двинулась ближе.

— Ты думаешь, я не применю его! Разрежу на куски!

Бонхэм глазел. Потом он неожиданно отбросил простыню и с невероятной для такой массы легкостью вылетел из кровати в другую сторону от Кэрол. Где-то внутри у него возник странный звук, который удивленный Грант мог классифицировать только как смешок, басовый смешок.

Кэрол Эбернати, как будто его побег доказал ее моральную правоту, ухмыльнулась — странное отверстие рта томатно-красного цвета — и пошла вокруг кровати. Оказавшись всего в шести футах от них, она остановилась, все еще размахивая сверкающим ножом в сторону Гранта, стоявшего в трусах, и Бонхэма в пижаме.

— Кэрол! Кэрол! Ты в своем уме? Что за чертовщина? — повторял Грант.

Оба они были достаточно тренированы, достаточно опытны в схватках без оружия, чтобы разоружить ее, разве что с маленьким порезом, но ни один не двинулся. У Гранта было впечатление, что это театр, сцена, может быть, из его же пьесы, так завершался бы второй акт. Он запомнил это.

— Ну и парочка! — визжала Кэрол Эбернати. — Мужчины! Мужчины! Ты, ты пхатель черномазых! — верещала она Гранту. — И ты, ты, куча дегенеративного барахла! — верещала она Бонхэму. Она махала взад и вперед большим ножом, даже не целясь в них. — Я вам говорю, что вы отправитесь нырять! И вы сделаете это! Если вы всю ночь пьете и мацаете черномазую шлюху, то именно так вы должны расплатиться за это! А ты! — завизжала она на Гранта, — ты должен оправдать деньги на эту дерьмовую поездку, иначе зарежу! — Дальше она не пошла, как будто понимала — так во всяком случае подумал Грант, — что двинуться дальше — значит утратить позицию победителя.

Бонхэм отвернулся от нее и глянул на Гранта.

— Вот, дерьмо. Поспали. Можем идти, а? — сказал он. Грант кивнул.

— Идите, идите к такой-то матери! — взвизгнула Кэрол Эбернати и махнула ножом.

— Миссис Эбернати, — басом сказал Бонхэм, — если я должен нырять, мне нужно одеться. Не так ли? — Он ухмыльнулся грозными глазами, сбросил уже расстегнутую пижаму и потянул поясной шнур штанов. Улыбаясь, он дал им упасть.

Кэрол Эбернати была уже почти за дверью. Выбегала она быстрее, чем входила, и вопила при этом: «Я буду за дверью!» — голосом, в котором звучала пронзительная нота особенного ужаса. Дверь за собой она закрыла.

Первое, что подумал Грант, — он и хотел чего-то подобного. Но потом: раз он ее любовник, был ее любовник, все равно ему или нет?

— Потаскухи, проклятые потаскухи! Ненавижу их всех! — бормотал себе под нос Бонхэм, натягивая выцветшие плавки размером с палатку. Впервые Грант услышал от него это очень плохое слово. Лицо его напоминало тяжелую грозовую тучу, которая давно хочет разразиться молниями и крупным градом, но никак не может.

Когда они вышли, Кэрол Эбернати у двери все еще держала нож в руке.

— О'кей! Шагайте! — скомандовала она. Она уже не вопила. Но презрительный тон голоса заставил их обоих остолбенеть, и вид у нее неожиданно стал испуганным, как будто она поняла, что зашла слишком далеко.

— Кэрол, отдай нож! — сказал Грант, вкладывая в голос всю свою силу.

— Ни за что в жизни! — сказала Кэрол Эбернати. — Ты думаешь, я с ума сошла? Ни за что в жизни!

— Я могу и забрать, если хочешь, — тихо сказал Грант. — Он тоже. — И кивнул на Бонхэма.

— Но вы бы сильно порезались, не так ли? — сказала Кэрол Эбернати. — Он острый. — Она потрогала лезвие ногтем, делая это крайне неумело. — Двигайтесь, я сказала! — Но тон ее значительно смягчился.

— Миссис Эбернати, — сказал Бонхэм снова самым низким голосом. — Только после вас.

— Ха! — ответила Кэрол Эбернати. — Я к вам спиной не повернусь. Ни к одному.

Бонхэм бросил на нее долгий презрительный взгляд, повернулся и пошел по коридору. Он молчал.

Грант чуть постоял и пошел за ним. Кэрол чуть сзади.

— Что за чертовщина? — тихо спросил он. — Ты меня в дерьмо превращаешь. Перед всеми. Они подумают, что ты сумасшедшая.

— Они могут думать, что захотят, — разумно ответила Кэрол Эбернати, — но я не настолько сошла с ума, чтобы позволить тебе веселиться во время этой поездки, а потом не нырять.

— Мы идем нырять, — сказал Грант. — Теперь отдай нож. И иди подремли, вообще займись чем-нибудь.

— Нет, сэр! Ни за что в жизни, — улыбнулась Кэрол Эбернати. — Я еду с вами и буду с вами весь этот проклятый день. Шлюхи черномазые! Шлюхи черномазые! — добавила она тихим напряженным голосом. — Откуда ты знаешь, что получил? Ты мог подцепить сифон.

— Никого я не трахал, — разумно ответил Грант и сообразил, насколько все это вообще неразумно.

— НЕ ЛГИ! — рявкнула Кэрол Эбернати.

Идя в полушаге вперед нее, Грант бросил на нее долгий взгляд и отвернулся. Но эта обдуманная акция не возымела должного эффекта. Она шла за ними с ножом в руках.

Когда их маленькая процессия пришагала к доку, у поджидавших их Файнеров и Орлоффски возникло то же состояние оцепенения, что раньше и у Бонхэма. Кэрол Эбернати прошагала сквозь них, сквозь Бонхэма и Гранта, залезла в большую шестнадцатифутовую лодку для ныряния и устроилась на самом носу с ножом в руке.

— Ну, давайте! — хрипло крикнула она. — Выкатим эту телегу на дорогу!

Но именно в этот самый момент выбранная ею роль начала распадаться. То ли из-за присутствия Кэти Файнер, которая ей так нравилась, то ли еще из-за чего-то, Грант не понял. Как бы там ни было, эмоциональный накал начал явно убывать. А вместе с ним, кажется, увядала и она сама, как будто обняла себя руками и свилась в эмбрион, эмбрион жалости к себе.

— Давайте, влезайте! — яростно и коротко сказал Бонхэм.

— Ну, скажи, какого черта? — спросил Орлоффски.

— Заткнись! — ответил Бонхэм. — Просто заткнись и лезь, а?

Женщины сели на ближнюю к Кэрол скамейку, Орлоффски и Файнер на среднюю, а Грант и Бонхэм на корму.

— Как вы сегодня, Кэрол? — ласково спросила Кэти Файнер. Ванда Лу на этот раз промолчала.

— О, я в порядке, — сказала Кэрол Эбернати. — Просто мало спала ночью, ввалились эти пьяницы и несколько часов орали и вопили.

— Славный сегодня день, правда? — сказала Кэти Файнер.

Кэрол Эбернати огляделась.

— Да, — сказала она и, кажется, собралась зарыдать. Дрожащими губами она улыбнулась Кэти.

Они отошли от берега примерно на милю, когда она сказала, что смертельно больна.

12

Бонхэм, которого все молчаливо назначили Капитаном, плыл к знаменитой лагуне Гранд-Бэнк. Файнер и Орлоффски специально не охотились там вчера, чтобы сберечь ее на сегодня. На самом деле это была вовсе не лагуна, а длинный заливчик, защищенный со стороны моря маленькими островками, поросшими соснами и кустарником. До точки, где он должен завернуть в лагуну мимо этих островков, было еще полмили, a на милю у них ушел почти час. Из-за Кэрол Эбернати поездка стала неуютной для всех.

— Ну, не знаю, как я могу доставить вас обратно, миссис Эбернати, — сказал Бонхэм. — Нам это будет стоить еще пару часов. — Он вопросительно посмотрел на пожавшего плечами Гранта.

— Как ты думаешь, что с тобой? — спросил Грант и понял, что беспокойно размышляет, вправду ли она больна. Как говорить с придурошной? Он не хотел ее смерти или чего-то такого. И — Бонхэм это тоже почувствовал — он ощущал, что травма или болезнь, особенно на море, автоматически отменяет все планы и замыслы. И, конечно, знала об этом и Кэрол Эбернати. — Что с тобой?

— Не знаю, — тупо ответила она смертельно больным голосом. Она скрючилась на носу все еще с ножом в руке.

— Морская болезнь? — спросил Бонхэм.

— Нет, у меня ее не бывает, — придушенным голосом сказала Кэрол Эбернати. — Я не знаю, что со мной. Но чувствую я себя ужасно.

— Вот что я скажу, — сказал Бонхэм, глянув на солнце. — Впереди есть три острова. С деревьями. Хорошее место для пикника. Я вас там ссажу, и вы полежите в тени деревьев. А на обратном пути мы вас заберем. Как вам? — мягко спросил он.

— Не знаю, — тупо ответила Кэрол. — Думаю, хорошо бы. Если я не умираю.

Рассерженный Грант едва удержался от того, чтоб не разразиться хохотом. Теперь он был убежден, что это тот же самый театр, искаженная сцена стыда и уныния, переходящая в сумасшедшую мольбу о жалости. В то же время он все еще беспокоился. Но он был так смущен, что ему хотелось лечь и спрятаться на дне лодки.

— Я останусь с вами, Кэрол, — дружески сказала Кэти Файнер. Она взглянула на мужчин. — И присмотрю за вами. Мы всегда сможем посигналить, если станет хуже. Они будут неподалеку.

— Нет, я не хочу, чтобы со мной оставались, — сказала Кэрол Эбернати.

— Мы вам оставим еды, — сказал Бонхэм.

— Я не могу есть, — ответила Кэрол.

Когда лодка мягко ткнулась в песок, она бросила нож на дно, встала, перевалилась через борт, отбрела на несколько шагов по щиколотку в воде, а потом упала и замерла на боку. Грант с ужасом, отвращением и восхищением наблюдал за ней. Она не двигалась.

Бонхэм швырнул на песок мешок с бутербродами и бутылкой воды.

— Я остаюсь с ней, — сказала Кэти Файнер. — Откуда мы знаем? Может, она и вправду больна. Я все равно не ныряю, плаваю только с трубкой.

— И я останусь с вами, — сказала Ванда Лу. — Все рамно девучки не ныряють. — Вид у нее был встревоженный.

Грант знал, что если кто-то и должен остаться, так это он, но он хотел нырять, эгоистично и яростно, и ему просто плевать. Он поднял свой нож.

— Ну, ладно, — сказал Бонхэм. — Возьмите еще бутербродов и пива. — Когда они вышли на берег, он хлопнул в ладоши. — Теперь, ради бога, поехали. — «Иисусе, да!» — сказал Орлоффски и выпрыгнул с Файнером за борт вытолкнуть лодку. Когда Грант оглянулся, Кэрол Эбернати все еще лежала в воде на боку, девушки сидели на берегу рядом, а ему было все равно. Плевать.

Когда Бонхэм повернул лодку, перед ними неожиданно открылась лагуна, длинный песчаный пляж и три острова, как стражи; солнце весело сверкало на воде, волн практически не было. На берегу высокие сосны шелестели под утренним бризом, который скоро начнет спадать. На расстоянии около полумили от островов и четверти мили от побережья, Бонхэм бросил за борт маленький патентованный якорь, обтянул линем специальную планку и загудел:

— Ну, ребята, приехали!

Все глотнули джина и начали надевать ласты.

Ближайший островок, на котором остались Кэрол и девушки, выглядел отсюда спокойным и мирным.

— Я буду с тобой, — сказал Бонхэм Гранту, когда они надели маски. — По крайней мере, во время пары первых погружений, пока ты не почувствуешь себя как дома. — И все они прыгнули в воду.

Грант какую-то секунду во время раздевания думал о том, что позавчера решил напомнить большому человеку о том, что он оплачивает его расходы по поездке за то, что тот будет учить его нырянию без акваланга, но потом передумал. То, что он увидел внизу сквозь маску, было настолько сверхъестественно красивым, захватывающим дух, что из головы вылетело почти все, включая Кэрол Эбернати.

Во всех направлениях, насколько хватало видимости, тянулось обширное поле чистого желтого песка, абсолютно ровного. Значительная часть поверхности была полностью голой, если не считать редких морских перьев или красной горгонии, плавно развевавшихся в воде, но через каждые тридцать-сорок ярдов во всех направлениях виднелись груды-холмики как бы тщательно подобранных скал. При более внимательном взгляде видно было, что это кораллы, слишком юные, чтобы срастись и образовать риф. А в двух-трех футах над каждым холмом, насколько хватало глаз, висело по два-три больших окуня, тихо покачивающих плавниками, чтобы удерживаться точно по центру груды. Наверное, так с воздуха выглядело бы владение какого-нибудь первобытного герцога, земля спокойная, мирная, чужая и опасная, готовая в любую секунду взорваться смертельной войной, битвой и погоней, земля — Грант не мог определить вспыхнувшее в нем чувство — земля для завоевания. Наполовину пьяный, с жутким похмельем, он плыл лицом вниз по поверхности, слышал легко и ровно вырывающееся сквозь трубку дыхание, и дрожь тревоги, дрожь вечного непонимания чуждого пронизала внутренности и мошонку и застыла в паху.

Бонхэм коснулся его руки и, когда он оглянулся, гордо изогнул под маской брови, как будто показывал заинтересованному коллекционеру художественную работу своего друга. Грант энергично кивнул, а большой человек легко перевернулся на бок, освободил рот из воды, вырвал трубку и сказал:

— До вершин скал — тридцать шесть футов, до песка — сорок три.

Грант гораздо более неуклюже поднял голову, захлебнувшись водой.

— А что они там делают? — выдохнул он.

Бонхэм снова повернулся на бок.

— Делают! Откуда я знаю? Да плевать! Здесь эти окуни почти всегда такие в середине дня. — Он успокоил дыхание. — Смотри!

Лежа на поверхности, он сделал несколько долгих глубоких вдохов — «гипервентиляция», о которой он уже рассказывал Гранту, — затем нырнул и поплыл вниз, легко и ритмично работая ногами, левая рука вытянута вдоль тела ладонью вверх, правая рука с ружьем вытянута вперед. Может, на глубине в двадцать футов Грант заметил, что его левая рука, как змея, поднялась к маске, и он продул уши. В шести-восьми футах от двух окуней, стоящих над грудой, он перестал работать ногами, начал опадать вниз, выждал две-три секунды, выстрелил в более крупного, перевернулся и пошел головой вверх; солнце сверкало на маске, руки вытянуты вниз, а на конце стрелы и линя дико билась рыба. С замершим при виде этой сверхъестественной красоты сердцем Грант подумал, что не видел еще ничего столь прекрасного. Это было похоже на балет в состоянии невесомости. Это вдвое красивее, чем при погружении с неуклюжими баллонами на спине.

Как только Бонхэм пошел вниз, Сэм Файнер толкнул Гранта с другой стороны и потряс рукой в знак восхищения подводной сценой. На нем снова был «Скотт Гидро-Пак» (он все еще пользовался первой парой баллонов), и в данный момент он дышал через похожий на трубку «воздушный экономизатор» сбоку маски на все лицо. У него в одной руке; был маленький «Минокс», который вчера вечером Бонхэм и Уильям отремонтировали, а в другой — ружье.

Грант уделил ему лишь короткий взгляд, боясь что-то пропустить в погружении Бонхэма, но когда большой человек вынырнул, таща все еще бьющуюся рыбу. Файнер снова прикоснулся к руке Гранта.

— Здорово, а? — сказал он слабым, странным, писклявым голосом из-под маски и снова протянул руку к подводной сцене.

Грант кивнул.

— Видал какой! Что за жизнь! О'кей. Увидимся, — пискнул Файнер и уплыл.

— О'кей, теперь ты попробуй, — сказал Бонхэм, вернувшись от лодки, куда он забросил рыбу. Грант глянул вниз. Второй окунь, который было исчез, когда Бонхэм выстрелил в его компаньона, теперь вернулся на то же; место над центром коралловой груды. Он спокойно держался там, слегка шевеля плавниками, будто ничего не случилось. Грант начал «гипервентиляцию» легких. — Не этого, — сказал сбоку Бонхэм. — Сейчас он настороже. Припасем его на другой раз. Бери другую груду.

Грант кивнул и поплыл к другой груде, где был свой безмятежно плавающий окунь, как будто он не знал, что на его территорию вторглись люди-завоеватели. Глядя на него и больше всего в мире желая добраться до него и выпустить злобную, триумфальную стрелу, Грант потерял ощущение времени. Только в четвертой попытке Гранту удалось погрузиться настолько, чтобы можно было стрелять, но когда это удалось, то на нервной почве сбилась задержка дыхания, он заторопился и промазал минимум на два фута. Бонхэм терпеливо показал на другую груду.

— Больше расслабься, — сказал Бонхэм, поворачиваясь не бок, легко покачивая ногами, когда читал лекцию. — Не двигайся так резко. Не пытайся плыть быстро. Время есть. У тебя масса времени. Поверь. Не пугайся внизу. Не паникуй. Это не недостаток кислорода заставляет легкие содрогаться. Это излишек углекислого газа так поднимает диафрагму. Вспомни, как я заставил тебя просидеть в бассейне до тех пор, пока ты уже не мог оставаться, а потом заставил вернуться и проплыть через бассейн под водой. Больше расслабляйся, больше расслабляйся при гипервентиляции. Не; трудись так. Расслабься. Это не опасно. Больше расслабься. — Казалось, это стало постоянным комментарием, который вечно будет звучать в ушах. Они двинулись к другой горке.

В самый первый раз давление на уши стало болезненным на глубине двадцать футов, и он остановился продуть их, пока он это делал, момент был упущен, он сделал несколько неистовых движений ногами и вынужден был возвратиться.

Он не знал, сколько горок перепугал, пока все же не застрелил рыбу: наверное, две-три, если не больше. Но когда он достиг нужной глубины, попал и, возбужденный, развернулся всплывать, то на мгновение подумал, что рыба якорем приковала его ко дну, неистово пытаясь уплыть в другую сторону, она успешно держала его внизу. Он подумал, не выпустить ли ружье, но это было бы слишком постыдным. Вспомнив совет Бонхэма, пытаясь не пугаться и не увеличивать избытка углекислого газа, он ритмично работал ластами и самыми концами ног и начал медленно подниматься, рыба сильно оттягивала руку с ружьем. Далеко над ним, от чего грудь бессознательно все же сжималась, он видел вечно волнующуюся, сверкающую поверхность, как небеса, о которых раньше никогда не мечтал. Когда голова прорвала поверхность, он продул трубку и судорожно вздохнул, а затем просто лег на воду и дышал, это было похоже на возвращение на землю обетованную, и этого чувства у себя он не ожидал. В двенадцати футах под ним рыба медленно ходила по кругу на конце стрелы и линя.

— Точняк! — сказал сбоку Бонхэм. — Довольно хорошее погружение. Потянет фунтов двенадцать.

— Как они утягивают, а? — часто дыша, засмеялся Грант. Он снова с восхищением глянул вниз на свой трофей. Чувство, что он совершил что-то такое, чего ни он, ни его тело не хотели делать, дало новый подъем духа.

— Настоящие крупные рыбы тянут по-настоящему, — ухмыльнулся Бонхэм. — Чувства хорошие, да?

— Конечно. — На этот раз Грант высоко поднял голову и заработал руками. — А где лодка? Я поплыву и…

Бонхэм коротко отрезал:

— Слишком далеко. Давай сюда, давай, — он вытянул шнур из-под мошонки трусов. — Если б мы плавали с каждой рыбой к лодке, мы бы потеряли все наше время. Посмотри, где она.

Подняв голову, Грант сначала не увидел ее. Лишь потом он заметил, как она качается на волне. До нее было по меньшей мере двести пятьдесят ярдов. Его пронзило нечто типа стрелы одиночества. Он глянул на часы и увидел, что находится в воде уже сорок пять минут!

Плавая без маски и ластов, он был в воде самое большее пятнадцать минут, когда плыл положенную сотню ярдов для теста Красного креста по спасению утопающих. И очень тогда утомился.

Это было только начало. Они плыли от горки к горке, Грант нырял и нырял, а Бонхэм вновь и вновь повторял свою лекцию о расслаблении.

— О'кей, — сказал наконец Бонхэм. — Собираюсь покинуть тебя на некоторое время. — У него на шнуре было теперь три рыбы Гранта. Он вытащил из трусов еще один шнур и дал ему. — Если будешь охотиться, пользуйся этим. Я должен некоторое время побыть с Сэмом Файнером и камерой. Да и Сэм не настолько умен, чтобы вот так плавать одному. И мы хотим сделать несколько хороших фотографий. Мы будем вон там, — и он показал на юго-запад, слегка в открытое море. — Поработай в этом направлении.

Грант ощутил легкий холодок при мысли о том, что остается один.

— А где Орлоффски?

— Думаю, там же. Так, ты видел, как обращаться со шнуром?

Грант кивнул. Бонхэм взял тех двух рыб, что еще не были мертвы, за глаза, точно так же, как шар в боулинге. От боли они оцепенели и перестали двигаться. Тогда он воткнул нож в мозг. Ногтем он приподнял жаберную покрышку и показал острую жаберную гребенку, из-за которой рыбу нельзя было держать за жабры. А когда он протыкал металлический наконечник шнура сквозь жабры и рот, то делал это с воодушевлением.

Гранту показалось, что не было ни единой минуты, когда бы он не учился чему-нибудь. Иногда это даже угнетало его «я». Он высунул голову из воды, вытащил трубку изо рта и неожиданно сообразил, что как-то освоился.

— Но это не опасно? Носить рыбу на шнуре? А акулы?

— Да, полагаю, это есть, — сказал Бонхэм и раздраженно пожал плечами. — Но не волнуйся. Я же ношу. Если не хочешь, не стреляй. У нас рыбы и так больше, чем мы можем съесть. Плыви к нам, можем увидеть что-то интересное.

И он исчез. Все было само собой разумеющимся.

Некоторое время Грант просто лежал в воде, глядя вниз и слабо шевеля ластами, просто чтобы поддерживать верный курс. Зелено-голубой мир был красивым и жутковатым. Вот так, плывя с выставленным наружу только затылком, медленно и спокойно дыша через трубку, он почувствовал полное расслабление организма.

Потом он начал бесцельно плавать от одной коралловой горки к другой, изредка ныряя, но даже не пытаясь стрелять. Впервые он остался в море по-настоящему один, и это давало ему необычное чувство удовлетворенности. Он уже начинал понемногу чувствовать себя как дома. Он попытался вспомнить, когда у него было такое чувство необычного удовлетворения, и понял, что это было дома, когда он был еще малышом и оставался один в большом старом доме, абсолютно один, никого не было. Если бы кто-то был, все было бы испорчено; родители, младшая сестра, два старших брата. Но иногда, очень редко, мать уходила на одну из своих бесчисленных встреч в женском клубе и все куда-нибудь уходили, а он приходил — когда? в десять, двенадцать лет? — домой из школы и знал, что будет один в течение нескольких часов. Он проходил по большим старым комнатам, застывшим в тишине и покое, по холлу, кухне, столовой с большим овальным столом, средней гостиной, где мать им разрешала бывать, передней гостиной, куда мать их не пускала («Приемная Номер Один и Приемная Номер Два», — саркастически называл их отец), по спальням наверху и ванным; и в тишине одиночества каждый предмет и каждое пространство, воздух и даже свет выглядели новыми и странными, как будто он видел их впервые. Зная, что он, возможно, пойдет наверх, в свои комнаты на мансарде — было бы точнее называть их апартаментами на мансарде — и будет спокойно мастурбировать, он прикасался к этому стулу или к той лампе с необычным ощущением полноты бытия. И именно это Грант сейчас ощущал в море.

Но затем появилось осознание долга и чести и разрушило это ощущение. Он должен застрелить рыбу. Он должен застрелить рыбу и повесить ее на шнур. Если Бонхэм — и Мо Орлоффски, и Файнер — плавают с кровоточащей рыбой на шнуре, он тоже должен это сделать. Все прочитанные им книги предупреждали о том, что это опасно. Явное приглашение акул. Известно, что некоторые акулы при отливе за одну-две мили чувствуют запах рыбьей крови, — так говорилось в книгах. Грант не знал, прилив сейчас или отлив. Он забыл спросить. Но неважно.

Выбрав в пределах видимости самого крупного из всех «коралловых» окуней, он поплыл и оказался над ним, сделал мощную гипервентиляцию и пошел вниз, хотя и не хотел.

Это оказалось самым красивым из всех сделанных им когда-либо погружений. Оно было почти совершенным. Плывя вниз в классической позе, продув вовремя уши, он ощущал, как его ноги с ластами легко и расслабленно преодолевают сопротивление воды, как будто он смазан гусиным жиром. Он видел, что большая рыба становится все ближе и ближе, и ощущал, что в его распоряжении все время мира. Окунь отдыхал в двух футах от кораллового холма, а это значит, что он достиг… сколько? тридцать шесть футов? Перестав бить ногами, он выждал достаточно, но не слишком много, высчитывая угол входа стрелы для удара в мозг сзади и сверху и, медленно выстрелив, попал точно. Окунь содрогнулся и замер, а Грант, восхищаясь собой и своими движениями, перевернулся и медленно пошел вверх, глядя на сверкающее, вечно беспокойное морское небо, которое встречало его. Он был — по крайней мере, пока мог сдерживать дыхание — свободным человеком, свободным от силы притяжения, свободным от всего, и торжествовал. Диафрагма дернулась всего пару раз, когда он, как можно медленнее, плыл наверх, сожалея, что все кончилось. Когда голова вырвалась на поверхность, он ощущал — ошибочно или нет, — что стал другим человеком.

Но потом вернулась тревога. Рыба мертва, так что нет нужды бить ножом, выстрел был в голову, так что крови почти не было. Но он все равно беспокоился. Все время глядя вправо, влево и назад, он снял окуня со стрелы, продел шнур, привязал его к поясу плавок и поплыл, озираясь каждые несколько секунд, в указанном Бонхэмом направлении. Теперь ему казалось, что он не должен был этого делать, но равно немыслимо было отвязать и выбросить рыбу. Эта идея приходила ему в голову — просто оставить ее и уплыть. Он плыл один и всматривался в подводный мир.

Еще недалеко уплыв, он заметил, что окуней над коралловыми холмами впереди нет. Они просто исчезли, как по команде. Шокирующая дрожь тревоги пронизала его, он ведь не знал причины. Появились акулы? Впереди слева, в море, почти на пределе видимости, он уловил слабую голубую тень, скользнувшую вниз. Крепко сжав ружье, бывшее практически бесполезным как настоящее средство защиты, он поплыл туда и увидел, что это был Орлоффски.

Шнур у Орлоффски был унизан рыбой, возможно, даже два шнура, поскольку Грант не мог поверить, что гак много рыбы может поместиться на одном. Ее было так много, что он едва нырял, но при этом гнался еще за одной. Грант восхищенно наблюдал, как Орлоффски убил рыбу, вынырнул и начал нанизывать ее на шнур. Такая грубая алчность вызвала у него отвращение. Он осознавал, что наблюдает действие того человеческого качества, которое разрушает леса и дикие поля Америки. Орлоффски его не заметил и поплыл, высматривая новую рыбу, а Грант отправился искать Бонхэма.

Когда он плыл один, то все время озирался вокруг, чтобы убедиться, что голодная акула не летит на него. Эти проклятые маски, просто удивительно, как они сужают поле обзора. Все равно, что шоры.

13

Колоссальные раскаты грома в тучах, яркие, сверкающие стрелы ослепительных молний, носились в ее голове так, что ей хотелось закричать, когда она переваливалась через борт лодки на песок и брела по мелкой воде, прежде чем упасть. Только так могла она описать свое состояние. Но она не кричала. Она храбро сдерживала свои волевые, дисциплинированные губы, хотя никто и не знал о ее героизме.

Ну, им она не скажет.

Силу иногда испытывают почти за пределами ее возможностей. Только Сильных испытывают Сильно. И если они не могут это объять, подняться над этим, подняться над Мертвым Прахом своих Я, они падают на тот же уровень, тот же материальный эволюционный уровень. И кричать в Духовном Гневе перед материальными людьми — это значит не быть услышанной.

В теплой мелкой воде яркий солнечный свет сквозь закрытые веки пульсировал тепло-красным. Миллион ярких пчелок метался в этом красном пространстве, и у каждой были крошечные лучики, пылающие алые провода, готовые навредить сильным и великолепным, подлинным жертвователям, сотня миллионов пылающих яростных жал. Это не несправедливо. Это Карма. Она услышала, что лодка ушла. Теперь она слышала, как две женщины на песчаном пляже за ней разговаривали приглушенными голосами, как при инвалиде. Кэрол Эбернати, улыбаясь про себя, не открыла глаз. Теплая морская вода очень успокаивала и исцеляла. Море — Великая Мать. Она ловко опорожнила мочевой пузырь в купальный костюм, ощущая в теплой воде еще более теплую мочу, стекающую по бедрам в паху, и думая, как она их всех одурачила. На самом деле она вовсе не была больна. Она просто хотела п…исать. Но не могла же она встать и открыто сказать об этом при всех в лодке, при грубых мужчинах и женщинах моложе ее.

Она медленно села, как будто не очень сознавала, где она, и оглянулась.

— Как вы себя чувствуете, Кэрол? — обратилась к ней Кэти Файнер. — Получше?

— О! — сказала она. — О! — Она положила руку на лоб. — Да. Да. Вода так успокаивает. Море исцеляет. Море — это Великая Мать. Думаю, оно мне помогло.

— Будете есть?

— Нет. Не могу. Одна мысль о еде… — Она содрогнулась. На самом же деле она съела бы быка. Морской воздух вообще хорош, а для аппетита в особенности.

— Как вы думаете, что это было? — спросила Кэти Файнер, когда она медленно карабкалась к ним по песку.

— Я думаю, это был внутренний кризис. Острый колит, возможно. Люди с очень чувствительной нервной системой часто этим страдают, а у меня и раньше это бывало. Но никогда так сильно. — Она изнуренно улыбнулась женщинам, которым теперь стало легче, особенно Ванде Лу Орлоффски, и глянула вглубь острова. — Что вы скажете, не исследовать ли нам остров?

— Исследовать особенно нечего, — улыбнулась Кэти Файнер. — Только кучка из шести сосен посередине, да вон тот густой кустарник в конце.

— Лягу, наверное, в тень, — сказала Кэрол.

— Идите, — ответила Кэти. — А мы останемся позагорать и потом поедим, наверное. Вы, правда, в порядке?

— Немного знобит, — сказала Кэрол, улыбнулась ей и неожиданно ощутила, что на глаза навернулись слезы, она отвернулась, чтобы скрыть их, но не раньше, чем полностью убедилась в том, что Кэти их заметила. Друзей чувствуешь. Не нужно слов. У этой молодой женщины хорошая Карма.

Под соснами было хорошо. Играл легкий бриз, мягко шевеля их длинными ветвями, а ковер из коричневых игл, на который она легла, восхитительно пахнул сосной. Но потом раскатистые мрачные громы и сверкающие молнии начали полыхать и грохотать в голове, успешно отключая все внешние чувства, когда она снова подумала о Гранте.

Что эта шлюха о себе думает? Не шла же она этим длинным путем все эти долгие годы из холмов Теннесси, чтобы увидеть себя удушенной, потерявшей силы как раз тогда, когда она обретает какой-то серьезный национальный голос. Она не скрывала свое Я и свои Мотивы все эти годы — двадцать лет до тех пор, пока она просто встретила Гранта, — и вот он думает, что может разоблачить ее, лишить всего, чего она хотела достичь в мире, одним мановением своей руки. Неужели они думают, все эти эгоистичные дураки, что она вышла за Хаита Эбернати по любви? Или что она просто хотела быть общественным судьей номер один заштатного городка типа Индианаполисе? Ха-ха! Она с Хантом Эбернати страдала почти двадцать лет, теряя время, играя свою маленькую роль, выжидая. Его, напивающегося до свинской степени и гоняющегося за свинскими любовницами, чем свинее, тем лучше для него. Она спасла его Разум и его Душу, она создала ему карьеру в строительной промышленности, создала между прочим, так, в сэкономленное время, пока готовилась и ждала.

Конечно, продюсеры и издатели ненавидели ее. Они ужасались ей и ее силе. Они жили своей маленькой грязной жизнью статус кво, за фасадом которой таилась их дегенеративность, которую они не хотели выставлять наружу. Они знали, что могут управиться с Грантом. Потому что с Грантом легко справиться.

Но на ее стороне были Силы, Силы Добра и Эволюции в человечестве, с которыми нельзя баловаться. Когда она сознательно сожгла все написанное ею, в том числе и пьесы, много лет тому назад, во Флориде, окончательно принимая роль Пожертвовавшей своим талантом и эгоистическими амбициями, она взяла в свои руки невероятную Мощь, психическую Мощь, с которой ни продюсеры, ни издатели, ни Грант, неблагодарный Грант, и помыслить не могли справиться. И особенно Грант, неблагодарный Грант. Она превратила его в человека. Она спасла его Талант и Душу, она отдала в пользование даже свое тело, переживая в молчании все неприятные вещи, чтобы он мог сосредоточиться на великом достижении цели, ее цели — изменении человеческого рода. Он, если восстанет против такой психической силы, то на свою же голову.

Неожиданно мрачные громы исчезли, и она заплакала. О Рон, Рон. Ты тогда был таким красивым. И я была так красива.

Потом плач утих, но облегчения не наступило. Она нервно встала с неприятной постели из сосновых иголок, озабоченно ища взглядом женщин, к которым она решила вернуться.

Ну, по крайней мере, Бонхэм на ее стороне. Это маленькая хитрость — пообещать ему, что она заставит Гранта вложить деньги. Хорошо сработало. Она решит еще, идти ли дальше после этой ужасной глупой поездки, когда вернется в Ганадо-Бей и поразмышляет. Особенно над тем, как достичь того, чтобы Грант все больше и больше тяготел к этим людям, все меньше и меньше думал о любой женщине. Она заметила у искателей приключений, что чем больше они увлекаются приключениями и опасностью, тем больше склонны считать женщин все менее и менее важными, разве что трахнуться.

И в любом случае, совершенно отдельно от всего этого, из своего рукава она вытряхнет еще одну быструю маленькую хитрость, как только они вернутся в Га-Бей.

Когда она выходила из-под деревьев и шла по песку к пляжу, где по-прежнему сидели девушки, но теперь в окружении яичной скорлупы, оберток и пустых бутылок из-под пива, она подумала и приняла выражение усталости, обессиленности и уныния. Она с удовольствием съела бы что-нибудь.

Они, конечно, когда она смогла расслышать слова, говорили о своих мужьях. Кэрол глазами поискала в море лодку. Там они играют, играют, играют в свои детские игры.

14

Но Гранту это не казалось детскими играми. Играми — да, может быть. Но не детскими. Когда он все же нашел Бонхэма, Бонхэм делал — в глазах Гранта — невероятное. Бонхэм и Сэм Файнер с камерой и одним ружьем на двоих играли с семифутовой акулой-нянькой, пытаясь снять ее крупным планом.

Повидав Орлоффски, Грант плыл под углом к морю, строго в указанном Бонхэмом направлении, плыл над длинным полем коралловых холмиков. Здесь над ними не было рыб. Их спугнули Бонхэм и Файнер, взявшие для двоих немного, и до Орлоффски им все равно было далеко. Они положили рыбу и ружье на сорокафутовой глубине, как другие люди беззаботно оставляют чемодан в камере хранения на вокзале, чтобы позабавиться с акулой.

Переплывая поле «холмов», Грант нашел маленькую лощину, промытую на глубину в пятнадцать футов ниже уровня дна и углублявшуюся к морю. Дальний берег лощины не поднимался, как простой холм и там был не чистый ровный песок, а скопление черных скал и мертвых кораллов, что выглядело уродливо и неприветливо и углублялось по мере движения параллельно побережью. Это, очевидно, был конец лагуны, Грант развернулся и поплыл вдоль ближнего края лощины прямо в море.

По какой-то нелепой причине он нервничал из-за того, что плыл над более глубокой водой, чем раньше, хотя это уже было патентованной глупостью. Но потом он пообвык и попробовал донырнуть до дна. Если догадка насчет пятнадцати футов верна, там должно быть около пятидесяти пяти — пятидесяти восьми футов. Он не достал дна. В первом, наилучшем, погружении он сумел коснуться дна кончиком ружья, что означало с учетом длины руки и ружья глубину около сорока пяти футов, но при возвращении диафрагма вздымалась так тяжело, что он вытянул носом весь воздух из-под маски и глаза выпучились. Это угнетало.

В ближнем к морю углу поля холмов, где оно кончалось у берега лощины, он нашел Бонхэма, Файнера и акулу.

Грант впервые видел акулу-няньку. Вообще он впервые увидел акулу так близко. Не было сомнений, что это нянька: два уса, свисающих из маленького рта, и длинный толстый однолопастный хвост. Он, конечно, читал о ней, и все без исключения книги о подводном плавании предупреждали, что нянька чаще любой другой акулы кусает ныряльщиков, большей частью потому, что люди назойливо пристают к ней, как сейчас, хотя укусы были не слишком серьезными. Но если Бонхэм и Файнер и читали эти же книги, то по ним это было незаметно.

Чего они, кажется, старались добиться, это снять крупный план головы акулы, обращенной на камеру. Чтобы достичь этого, Файнер погружался в своем акваланге на глубину пятнадцать футов, на один уровень с акулой, и двигался на нее, и в тот момент, когда он был готов нажать кнопку, нянька, махнув хвостом и плавниками, неожиданно отлетала на десять футов назад. И ждала. Она, кажется, не собиралась уходить. И в этот момент в игру вступал Бонхэм. Наблюдая за Грантом, который был на безопасном расстоянии, готовый в случае чего помочь, но и боясь побеспокоить акулу, Бонхэм с поверхности нырял и подплывал к акуле сзади, стараясь спугнуть ее вперед, к фотографу, которому он показывал, чтобы он не шевелился. Но вместо того, чтобы двинуться вперед, нянька отскакивала в сторону, как брыкающаяся лошадь, и снова останавливалась, глядя на них. Бонхэм пытался снова и снова проделать это. Он не останавливался, но результат не изменялся, и каждый раз, когда он выныривал, над водой раздавался маниакальный хохот.

И здесь как раз откуда-то приплыл Орлоффски. у Орлоффски не было сомнений насчет третьего игрока, который мог спугнуть акулу. Нырнув на дно, он оставил две свои громадные низки рыбы (которые он, кажется, едва тащил) рядом с ружьем и рыбой Бонхэма и Файнера и в этом же погружении поплыл прямо под акулу, явно намереваясь застрелить ее.

Бонхэм замахал ему. Они провели на поверхности короткое совещание. Потом, в новой попытке, они нырнули вместе сзади и по сторонам рыбы, пытаясь спугнуть ее на Сэма Файнера. Акула слегка нырнула, неожиданно резко развернулась, как бы исчезла, и снова появилась на прежней глубине пятнадцать футов, глядя на них точно в десяти футах позади них. Грант читал, что акулы, у которых нет рыбного пузыря, тяжелее воды и поэтому либо тонут, либо должны плыть; но эта акула-нянька, кажется, могла стоять неподвижно. Два уставших ныряльщика, без воздуха, вынырнули, а Файнер снова пополз к рыбе.

Теперь и Грант засмеялся, и едва не задохнулся, так как в трубку попала вода. Он подплыл ближе, собираясь помочь пасти ее. Бонхэм сдаваться не собирался. Даже в развороте плеч чувствовалась его решимость. Он снова заплыл за рыбу, нырнул на пятнадцать футов и схватил ее за хвост обеими руками. Мощно двигая ластами (ружье он отдал Орлоффски), он буквально толкнул акулу прямо в лицо Файнеру. Видно, Файнер снял крупный план.

Акула (или достаточно напуганная, или достаточно насмотревшаяся, чтобы удовлетворить свое любопытство) слегка вильнула хвостом и отбросила Бонхэма на пять ярдов, а затем медленно уплыла и исчезла в подводном тумане, который отмечал предел видимости.

Все трое, Бонхэм, Орлоффски и Грант, ревели от смеха, когда сближались над точкой со связками рыбы на дне. Высунув головы и вынув трубки, они громко хохотали. Грант не понимал, почему. Потом снизу подплыл Файнер в своем «Гидро-Паке», мрачно хмурясь сквозь маску. Он чертыхался из-под нее приглушенным голосом. «Черт ее подери! О, господи! О, черт ее подери! Я не завел чертову камеру!» — пояснил он. Он подумал, что она заведена, но это было не так. Это снова доконало их. Но Грант удивлялся, чему же они так смеялись в первый раз.

Трудно это описать. Трудно даже понять. Конечно, комедия ошибок. А тут еще нервная неагрессивная акула, медленно уплывшая, как человек, старающийся сохранить свое достоинство. И потом, наконец, Файнер, упустивший снимок. Но Бонхэм давно хохотал, когда никого не было. И, в конце концов, они побывали в чуть опасной ситуации. Нянька, возможно, никого не могла съесть, откусить ногу или убить, но могла сильно укусить. Что же смешного? Потом он сообразил, что в том-то и дело, именно поэтому они и смеялись. Они создали потенциально опасную ситуацию и создали сознательно. А сейчас они смеялись над ней. Это заставило Гранта подумать о событиях, случавшихся с ним в годы войны. Он не говорил, что это умно или остроумно. Но ему нравилось. Он бил руками по воде, чтобы не захлебнуться, и беспомощно ревел вместе с остальными, и впервые после давних дней войны он так страстно ощущал свою близость к какой-то группе людей. Он ощущал, вернее, разделял, подлинное тепло подлинно глубокой привязанности всех их троих. И ему не нужно было стыдиться этого. Это то, чего никогда не объяснишь ни одной женщине и, как понял он, нечто, чего ни одна женщина никогда не сможет просто понять.

— Ну, поехали, — сказал наконец Бонхэм. — Собирайте рыбу и поперли. Поздно, мужики.

Подняв голову над водой, Грант просто уже не увидел лодку. Но ее легко найти, если идти по отметкам на дне. Неожиданно глянув на часы, он удивился, что столько времени находится в воде, не касаясь земли, лодки, любой другой поддержки, уже более двух с половиной часов. Было почти три часа дня. И он должен проплыть еще три или даже три с половиной мили. Может, и больше. Потом он неожиданно подумал о Кэрол Эбернати, ждущей вместе с женщинами на маленьком острове. Ну и срать на Кэрол Эбернати, отчетливо подумал он.

Он смотрел, как трое мужчин ныряли за своей рыбой, Файнер отключил «экономизатор» и перешел на дыхание из баллонов, а двое ныряли без ничего. Когда Мо Орлоффски взял две своих колоссальных связки, казалось, что он не вытащит их на поверхность. Вытащил. И они начали свой долгий путь к лодке.

Она ждала их вместе с двумя девушками, все трое сидели в ряд на пляже, когда Бонхэм мягко ткнул носом лодки в песок. Она выглядела в полном порядке, когда помогала девушкам собирать вещи. Но когда она подошла к лодке, случилось нечто непредвиденное. Файнер и Орлоффски стояли в воде и удерживали лодку от качания, и когда она увидела вблизи четверых счастливых, пресыщенных, довольных собою мужчин, лицо ее изменилось, как будто в глазах выключился один свет и включился другой.

— Я не сяду в лодку, пока мне не дадут нож! — выкрикнула она неожиданно, когда Ванда Лу карабкалась на свое место. Но тон у нее уже был не командирский. Он был исполнен жалости к себе, почти скулящий и фальшиво испуганный, как будто всем своим поведением она давала им понять, что знает, какие воры, какие опасные типы сидят на борту и они могут сотворить все, что угодно.

Какую-то секунду Грант молчал.

— Дайте ей, — сказал Бонхэм голосом страдающей терпимости. — Вы же знаете, она ничего не сделает.

— Если ко мне не будут подходить, — сказала Кэрол Эбернати тем же фальшивым голосом. — Держитесь подальше от меня! — крикнула она, когда Кэти Файнер повернулась улыбнуться ей.

Больше она не сказала ни слова, и поездка обратно спала такой же неприятной и неудобной, как и поездка сюда, и так же все пытались разговаривать, как будто все шло нормально.

Пока остальные мужчины возились с рыбой и вещами, Грант помог ей выйти из лодки и забрал нож. Он немедленно пошел в отель, а она шла за ним с выражением бесконечного раскаяния.

— Что ты собираешься делать? — нервно спросила она.

Грант молчал. Он еще и сам не знал. Он знал только, что так продолжаться не может.

— Так продолжаться не может, — сказал он. — Я не обязан. И не собираюсь. Я не собираюсь жить так, чтобы мне напоминали, что я не должен чему-то радоваться, потому что это вредит моему «искусству». Если это самопожертвование, на хрен и его. Если это то, что ты должен делать, чтобы быть «великим художником», на хрен все это. — Он отвечал за каждое свое слово.

— Что ты хочешь делать, Рон? — снова спросила она.

— Я… Первое, это отвезти тебя в Ганадо-Бей. Прямо сейчас. Вечером… Если сумею… Иди и собери свои вещи. Я найду летчика и…

— Ты не можешь так поступать! — закричала Кэрол Эбернати. — Я не позволю разбить поездку, за которую ты столько заплатил! — Он шел так быстро, что она почти бежала за ним, а когда он остановился, она налетела на него.

— Тогда ты сама оставайся с этими людьми. Я еду. Я достаточно огорчен. — Он даже не стал напоминать, что именно она испортила поездку.

— Ты не можешь заставить меня остаться! Не можешь оставить меня в этом страшном месте! — сказала Кэрол Эбернати.

— Тогда иди и собирай наши вещи, — резко сказал Грант и немедленно пожалел о «наши». — Ты же не веришь, что я имею это в виду, — сказал он мягче, опасно мягко. — А я ведь это и имею в виду.

Кэрол молча посмотрела на него и заторопилась в отель, она чуть ли не мчалась туда.

Рауль и Джим Гройнтон еще не вернулись с охоты, узнал он, вернувшись в док. Так что пришлось ждать еще целый час. Грант не уходил из дока. Он позвал Бонхэма и спокойно рассказал о своем плане. Стыдно, но он должен был это сделать. Он не хотел портить поездку всем остальным из-за своих личных проблем. Бонхэм торжественно кивнул. Ему жаль, но он считает, что это, наверное, лучший выход. Грант просто кивнул. Лицо у него похолодело. Все это до ужаса болезненно смущало его, но нужно было сделать так. Он рассказал остальным. Всем тоже было жаль, что он уезжает, но он заметил, что никто всерьез не уговаривал его остаться. Единственное, что во всем этом волновало его, так это то, сможет ли Рауль лететь вечером, в темноте, чтобы им не нужно было оставаться до утра. Этого он хотел бы избежать.

— Не думаю, что не сможет, — заметил Бонхэм. — У него в самолете есть все приборы и хорошее радио. Ночной полет не будет проблемой.

— Надеюсь, — сказал Грант. Он оставался в доке, разговаривая со всеми, помогая перечистить кучу рыбы. Орлоффски был за продажу ее сегодня же вечером на местном рынке, «Какого хера, — как обычно грубо сказал он. — То, что останется, стоит сорок пять долларов. Оплачивает немного расходов».

Когда жара спала, небо порозовело и вечерний воздух стал свежим и прохладным, Грант дышал с ощущением, будто он пьет стакан восхитительной холодной воды, и вот здесь он пожалел о своем решении. Но не настолько, чтобы отменять его.

Времени было потеряно много, когда Гройнтон и Рауль пришли с донной акулой Гройнтона: нужно было обмерить и взвесить ее, поговорить. Он нашел ее среди больших коралловых скал, о которых знал раньше, на глубине примерно восьмидесяти пяти футов, где она пряталась в коралловом туннеле между двумя скалами. Рауль не мог опуститься на такую глубину, но ухитрился нырнуть достаточно глубоко, чтобы спугнуть и загнать ее в туннель, так что Гройнтон взял акулу на выходе из туннеля. Он промахнулся и не попал точно в мозг, но сумел все-таки полупарализовать ее, так что ему удалось дотащить ее до лодки, забагрить и убить. Он было подумал, что потерял стрелу, скромно улыбнулся Гройнтон. Состоялась небольшая дискуссия на тему, какого вида эта донная акула. Гройнтон считал, что это Большая Черноголовая, Бонхэм и Орлоффски думали, что это, скорее, темная Тусклая (или Лопатоносая). Грант осмотрел ее и поразился, хватило ли бы у него мужества просто атаковать такое существо с хилым ружьем в руках, а потом неожиданно понял где-то в глубине души, что однажды попытается это сделать. Просто будет обязан. Мысль ненавистная. Он осторожно ничего не сказал. Наконец он сумел привлечь внимание возбужденного Рауля и спросил о полете.

— А, канешна! — ответил Рауль. — Хрена лехше.

— Он говорит, что это легко, — сказал Гройнтон, подходя своей расслабленной походкой. Грант кивнул. Он и сам понял.

— На чаво хошь ехать? — озадаченно спросил Рауль.

— Миссис… э… Эбернати неважно себя чувствует, — жестко ответил Грант, сделав равнодушную гримасу. — И я хочу отправить ее в Ганадо-Бей, к доктору.

— Хо'кей! Ми …едим! — бодро сказал Рауль.

— Но это обойдется дороже обычного рейса, — отметил Гройнтон. — Если можете подождать…

Но Рауль поднял руку.

— Ми делайт это сто разов, — сказал он. — Ета критическая положения. Ми возвращайся завтра ютро, Джиим. Я нанимай, — сказал он Гранту, — нада забирайт остальные.

— С остальными все в порядке, — сказал Грант. — Спасибо вам. — Они втроем обменялись рукопожатиями.

Грант пошел рассчитываться с управляющим. Бонхэм проводил его и тоже пожал руку. «Я позвоню тебе, как только вернусь в Га-Бей». Грант подумал, что он выглядит печальным, и почувствовал облегчение. Когда он шел в их комнату, то через раскрытую дверь увидел, что Кэрол Эбернати сидит на чемодане посредине своей комнаты. У нее было мрачно-вызывающее выражение лица, которое не имело отношения к предшествовавшему «раскаянию», а к вещам Гранта никто не прикасался. Он это предвидел. Торопливо побросал вещи в чемодан, даже не пытаясь свернуть их и разровнять. Маленькая спортивная сумка с минимумом принадлежностей для ныряния проблем не составила.

Джим Гройнтон в молчании отвез их на гребной лодке на самолет. Рауль уже там, сказал он. Они молча залезли внутрь и пристегнулись. В молчании прошел взлет. Рауль один раз облетел отель, набирая высоту, и в сгущающемся сумраке главное строение пылало огнями и выглядело очень гостеприимно. Грант задумчиво смотрел вниз, ощущая какую-то каменную печаль. Они бы сейчас только начинали пить.

Почти весь полет прошел в молчании. Грант сидел впереди и не оглядывался, а Кэрол Эбернати заняла прежнее место в дальнем углу. Один раз вежливо зашел Джим Гройнтон поговорить, но, почувствовав настроение Гранта, вскоре предусмотрительно ушел. В какой-то момент Грант вздремнул и ему приснился кошмар. Он только что застрелил огромную рыбу, и она ушла под глубокий коралловый риф. А сейчас он пытался выплыть с ней оттуда, но его держали и он не мог даже сдвинуть ее. Гордость не позволяла ему бросить ружье, рукоятка которого больно резала руку, когда он тянул и работал ластами, пытаясь плыть, так что он знал, что должен будет остаться здесь. Легкие разрывались, а высоко над ним в зеленой воде приветливо сверкало и переливалось живое серебро поверхности. Он проснулся в холодном поту.

Он не знал, спала ли Кэрол Эбернати в полете.

Когда Рауль пошел к Яхт-клубу, который был предупрежден по радио аэропортом, куда Рауль радировал, в заливе включили два больших прожектора, и они провели маленький самолет, как нитку в иголку. Ночная посадка гидросамолета не была необычней, но все же достаточно редка, чтобы на веранде собралась толпа.

Когда их вез пеон из Клуба, Грант увидел на доке встречающего их Ханта Эбернати и еще кого-то. Подплыв ближе, он с удивлением увидел, что это Дуг Исмайлех, один из немногих других успешных драматургов, вышедших из группы Малого театра Хант Хиллз. Он жил в Корал Гейблз под Майами.

Кэрол Эбернати улыбалась и махала им, будто вообще ничего неприятного не произошло.

15

На доке Кэрол крепко поцеловала Ханта в губы — привычка, которая несколько раздражала Гранта, или, более точно — шокировала отчасти. Это была не столько ревность, сколько старомодная вера в то, что женщине с любовником стыдно так целовать мужа. Потом она поцеловала в губы и Исмайлеха, и надолго облапила его высокую толстую фигуру. Дуг был одним из живых доказательств того, что талант Гранта был не единственным в группе Малого театра Хант Хиллз.

Грант всегда неоднозначно относился к Дугу Исмайлеху. Дуг, как и большинство остальных, сам пришел в Малый театр. Но в отличие от других у него были деньги. Он приехал по своей прихоти из Детройта, где жил его богатый отец, владелец отеля, у которого он изредка работал (тогда «Песнь Израфаэля» шла всего первый год), и он приехал с мыслью, что хочет писать и что Грант мог бы помочь. Он не слышал о Малом театре, но Грант в то время был в Нью-Йорке, и Кэрол Эбернати приняла его под свое крыло и начала заниматься воспитанием самодисциплины, чего она требовала от каждого члена группы. Но поскольку у него были деньги, он не должен был жить, как безденежные, в «бараках», жилых домиках, которые построил Грант вокруг Малого театра. Он пару раз там ненадолго останавливался летом, когда там было получше, но три недели ограничений в настоящем питье и выходах в город его слегка заедали. Он подружился с Грантом и мог останавливаться у него, но Кэрол считала это несправедливым по отношению к другим членам группы. Так что большую часть времени он жил в Детройте, где у него была женщина, на которой он впоследствии женился, а затем развелся с нею, писал пьесу наезжая только тогда, когда с ней возникали трудности, и жил отдельно. В одну зиму он снял квартиру в Индианаполисе, чтобы быть близ них и жил там пять месяцев с женщиной, пока заканчивал пьесу.

Он сделал легендарную карьеру во время войны в ОСС[3] в Греции, Югославии и Персии, где его греко-турецко-армянская кровь, знание языков и родственники которые не эмигрировали, очень ему помогали, как рассказывал он, и где он стал самым молодым подполковником в истории армии. После этого он содержал нелегальное игорное заведение на Западном побережье, и, очевидно, у него были все виды очень интересных, очень полезных подпольных контактов. Однако его пьеса, первая, — «Левая рука восхода» была о Персии и основывалась на его военном опыте. Опыт у него явно был. И все же однажды, когда он еще работал над пьесой, то пришел к Гранту и попросил рассказать все, что тот знает о ручных гранатах, какие они, как работают, как их бросают, как звучит разрыв. Грант сам бросал гранаты только трижды и все на тренировках, но рассказал и удивился, как мог партизан-боец с таким опытом и репутацией ничего о них не знать.

Сама пьеса («Левая рука рассвета» — название, которое дал ей Грант в порыве вдохновения, думая о Персии и вспомнив «Рубайат» Омара Хайяма) была все же о любви — перемешанной с жестокими военными битвами — аристократки персиянки и американского полковника; и любовь любопытно напоминала о грантовских Моряке и Шлюхе из «Песни Израфаэля», однако была гораздо экзотичнее. Она имела огромный успех (Грант свел его с Гибсоном и Клайном), хотя и поменьше, чем первая пьеса Гранта. Но Грант ощущал, что он обнаружил в ней и в Дуге, обнаружил во всем элементы сентиментальности и романтического взгляда на жизнь (равно как и фальшивую твердость, которая была всего лишь другой стороной той же медали), которые могли затруднить Исмайлеху дальнейшее познание самого себя. И еще было это любопытное эхо подобия с его собственными Моряком и Шлюхой.

Это неважно. Вначале все немного подражают. Но правда, что Дуг по-собачьи любил его и его работы, даже рабски, хотя само слово рассердило бы его, так любил, что это беспокоило и смущало Гранта. Он постоянно старался купить ему дорогой подарок, взять в поездку, помочь что-нибудь принести, и все эти предложения Грант отвергал с нервной почти суровостью, потому что некий глубокий инстинкт, который он не мог сформулировать словами, предупреждал его, что принятие всего этого грозило бы опасностью.

Все это проявилось как-то ночью в осенне-зимний период, который Дуг провел в Индианаполисе, заканчивая пьесу: Дуг приехал в дом Гранта в Хант Хиллз с водителем грузовика, которого он подобрал где-то в баре. У Дуга в пьяном виде было два фокуса, которым, как он говорил, его научил факир в Персии: ходить босиком по битому стеклу и есть электролампочки. Это, очевидно, заинтриговало его приятеля-шофера, который тоже был пьян. Но когда он упомянул, что знает Гранта, а Грант написал «Песнь Израфаэля», шофер пришел в экстаз. Он сам был в ВМФ и видел фильм по пьесе (хотя, как он сказал Гранту, не видел спектакля и не читал пьесы), и Грант был его единственным литературным кумиром.

Это было время, когда вся эта некритическая лесть начинала мало значить для Гранта, и он уже давно не считал смешным (но, вероятно, вскоре снова будет так считать) пить в баре и разговаривать о «старом Флоте». Кроме того, он тогда много работал, стараясь закончить новую пьесу, вставал рано, так что на ночь пил ровно столько, сколько нужно для сна. После двух паршивых бутылок пива за кухонным столом он рассердился, чувствуя, что ему навязываются. Дуг раньше не видел его сердитым. Грант вызвал его в спальню для разговора (пришла Кэрол и сидела с шофером) и сказал ему:

— Слушай. Забирай отсюда эту вонючую обезьяну. Ты его привел, теперь выметайтесь, — сказал он с холодной полупьяной яростью. Он по сердцебиению понял, что лицо у него побелело, как мел. — Я не хочу тебя огорчать. Но или ты выкинешь его, или я при тебе попрошу его уйти. И тебя тоже.

— А, лады. Какого черта? Парень тебя любит. Он думает, ты король, — пьяно ответствовал Дуг.

— Насрать я хотел! — сказал Грант, — Это мой дом. Здесь я живу! И тебя не просят, ты не волен приходить сюда пьяным, да еще с другими пьяными, которых ты где-то подобрал!

Лицо Дуга неожиданно преобразилось в пьяное и странное выражение типа «моя вина».

— О'кей! Я знаю, что неправ! Ударь меня! Давай! Ударь в лицо! Я заслужил! Давай! Я прошу!

— Ты с ума сошел? — холодно спросил Грант. — Я не собираюсь тебя бить! Я не собираюсь драться с тобой здесь. Что, и здесь все побить?

Дуг ухмыльнулся, хотя в глазах у него все еще стояли слезы.

— О'кей! Давай выйдем! — неистовствовал он. — Выйдем и подеремся по-настоящему! По-настоящему! Крепко! Как мы, бывало, все делали! В старые денечки! Настоящая дружеская, зубодробительная, сокрушительная, приятельская драка! Как в армии! — Грант выкатил глаза. Он был шокирован мыслью, что именно так он бывало и поступал. — Будет настоящая старомодная драка дружков! — ревел Дуг. — Выбьем друг другу поганые мозги! А потом обнимемся, вернемся и выпьем. Мы вернемся в бар и поднимем тост. За мужчин! За настоящих мужчин!

На улице похолодало и землю припушило снегом. И именно тогда Гранта осенило насчет Дуга Исмайлеха. Грант много боксировал тогда, в так называемые «давние дни». Он думал, что сможет с ним справиться. Дуг был покрупнее, но он же в лучшей форме. Но все это не имело отношения к тому, что он неожиданно понял.

— Слушай, — сказал он гораздо спокойнее. — Я хочу сказать тебе нечто важное. Я не желаю, чтобы ты делал из меня своеобразного отца. — Дуг всегда ненавидел (и любил) своего отца и ссорился с ним. И сейчас он прекратил бушевать, наклонился вперед и уставился на Гранта перекошенными, хитрыми полузакрытыми глазами. Он молчал. — Знаешь, почему? Потому что ты не хочешь отца. Ты всегда говоришь об отце. Но ты хочешь и не хочешь его. Ты хочешь из кого-нибудь создать отца, из любого, просто чтобы ты мог тогда уничтожать его, чтобы доказать себе, что ты мужчина. Силен, дерьмо собачье! Ну, со мной это не пройдет. Потому что я не настолько тобой озабочен. И не буду. У меня возникло так много своих проблем в связи с твоей любовью, что ты начинаешь меня уничтожать. И я неуязвим, потому что мне не нужна лесть. Тебе нужен герой, чтобы уничтожить, иди и ищи кого-нибудь другого. И забирай из моего дома эту пьяную жопу.

И это конец истории. Дуг Исмайлех не вымолвил ни слова. Ни в ту, ни в другую сторону. Он ушел со своим шофером. Отношения между ними были довольно тесными, как и всегда, исключая разве что то, что он стал давать Гранту больше покоя. Но не намного больше. Возможно, с этим он ничего не мог поделать. Возможно, это было своего рода потребностью. Но после этого Грант ничего не ощущал по отношению к Дугу Исмайлеху, кроме безразличия к нему и к роли, которую тот играл.

И вот Дуг здесь, через три года после того, как перевел полученный недавно авторский гонорар во Флориду, купил дом, стал пылким патриотом Еверглейта и рыбаком Сан-Марко, стоит на доке Яхт-клуба Ганадо-Бей на Ямайке. Они довольно тепло пожали руки друг другу.

— Вот это да, черт подери! — ухмыльнулся Грант. — Какой сюрприз! Что тебя сюда привело?

Дуг тоже счастливо ухмылялся.

— Знаешь, когда я получил…

Но тут вмешалась Кэрол Эбернати.

— О, какой милый сюрприз! — сказала она с выражением самоуверенного конспиратора. — Ты просто решил приехать порыбачить? Но откуда ты узнал, что мы здесь?

Грант заметил, что Хант как-то по-особенному смотрит на нее, лицо бесстрастное, глаза прищурены, но он по обыкновению ничего не сказал. Грант тоже промолчал.

— Ну, Гибсон и Клайн всегда знают, где ты, — сказал Дуг Исмайлех странно приглушенным голосом и снова ухмыльнулся. Позднее, как только они остались вдвоем, а это произошло лишь на следующий день, он рассказал Гранту всю правду.

Грант решил завтра пойти понырять, а Дуг, выслушав его пылкие, страстные описания, захотел поехать с ним. Бонхэм сказал ему в доке Гранд-Бэнк, когда они в сумерках ждали возвращения Рауля и Джима Гройнтона, что он может сам использовать лодку и Али и выходить в море, конечно, за ту же, нормальную, обычную плату.

— Али за тобой присмотрит, — сказал большой человек, — но помни, что в критической ситуации толку от него не будет, вот так. Так что ты должен будешь сам о себе позаботиться. — Он замолчал и задумался, глядя на море. — Если ты нервничаешь из-за первого одиночного выхода, езжай к мелкому рифу и поболтайся там. Не ходи к глубокому рифу. — Он тяжело хлопнул его по плечу. — О тебе я не переживаю. Ты будешь в порядке. Черт, ты уже практически можешь нырнуть туда без акваланга.

Грант в этом серьезно сомневался и из осторожности решил все же плыть к мелкому рифу, о чем рассказал Дугу.

— Ну, — с энтузиазмом сказал большой смуглый «турок», — я просто поплаваю с маской и трубкой и посмотрю на тебя. О'кей?

Грант согласился. Конечно, ему не следует брать акваланг, не пройдя хотя бы проверки в бассейне. Они как раз ехали с холма в город. Грант сидел за рулем одной из маленьких английских машин Эвелин де Блистейн, и влажная жара острова ударила точно так же, как если бы они въехали в какой-то невидимый туман и облились потом. Там внизу буйная тропическая растительность и пальмы, посеревшие от городской пыли, выглядели зачахшими и усталыми.

Он не хотел лгать прошлым вечером, неожиданно сказал Дуг. Но он счел это лучшим выходом. Правда же в том, что Кэрол дозвонилась ему в Корал Гейблз, примерно за пару дней до поездки на остров Гранд-Бэнк, и попросила прилететь. Она сказала, что Гранту нужна их совместная помощь.

— Очевидно, проблема у какой-нибудь твоей девчушки? — ухмыльнулся Дуг.

Грант улыбнулся.

— Ладно. Скажем так, какая-то девчушка поставила передо мной проблемы.

Дуг энергично кивнул, или скорее, клюнул головой, он очень хорошо все понимает. Грант продолжал и рассказал об эпизоде с ножом на Гранд-Бэнк.

Дуг хмыкнул:

— Ну, она всегда была, если хочешь, сильным характером. Помнишь, как она побила камнями тех троих так называемых интеллектуалов из аризонского университета? — Оба они засмеялись. Один из этих троих позднее написал уничтожающую статью о группе Малого театра Хант Хиллз вообще и о таланте Гранта в частности в чикагском литературном еженедельнике.

— На этот раз другое, — сказал Грант. — Дело во мне. — Он затормозил перед женщиной в немыслимом цветастом тюрбане. — Думаю, она теряет шарики. Серьезно.

Они никогда не обсуждали, даже не подразумевали, что Кэрол — любовница Гранта; Дуг и сейчас не намекал на это.

— Да, — сказал он мрачно. — Она изменилась. Какая-то неуравновешенность.

— Она тебе всегда нравилась.

— Конечно, — ухмыльнулся Дуг, — и чтоб доказать это, я плачу еще и десять процентов, разве нет? — Это было нововведение в группе Малого театра, Грант тоже согласился отдать десять процентов с новой, последней пьесы.

— Не знаю, чего она от меня хочет, как я могу тебе помочь, — сказал Дуг. — Она пока не говорила.

Грант сообразил, что как-то неожиданно между ними сколачивается мужской заговор. Мужской заговор против женщины.

И как бы ощутив это безмолвное чувство, Дуг сказал:

— Слушай. Если что-то случится, если случится какой-то обвал, я хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Ты ведь помогал мне больше, чем она. Правда.

Гранту не очень понравились эти слова.

— Ну, спасибо, — ответил он.

Они подъехали к знакомым деревьям у магазина Бонхэма, и Грант, въехав в их тень, остановился.

— Ну, и хороша она? — ухмыльнулся Дуг. Это была одна из тех испытывающих дьявольских ухмылок мужчин при разговоре о бабах; Гранту и это не понравилось.

— Да, — живо ответил Грант. — Если б я рассказал, как она хороша, ты бы сказал, что потерял способность рассуждать.

— Ну, рад за тебя. Все, что я знаю, это то, что мужик должен жить, — грубовато сказал Дуг. — Если может.

Али слонялся по магазину, ловя кайф от безделья, и очень огорчился при мысли о необходимости что-то делать. Сар, сказал он со своим забавным восточно-индийским акцентом, он их вывезет, ежли миста Бонхэм сказал, тады канешна. Грант уверил его, что так оно и есть. Акваланги нужны им обоим? — спросил он. Нет, ответил Грант, только один.

Дуг снова говорил о Кэрол Эбернати на обратном пути. Она сейчас очень изменилась, так ему кажется, стала гораздо более нервной и напряженной; но Грант теперь думал о погружении и не очень-то отвечал. Когда Али поставил маленькую лодку на якорь неподалеку от аэропорта на мелком рифе, он очень нервно снаряжался, но и красовался перед Дугом, очень профессионально прыгнув спиной вперед, что всегда впечатляет. Когда он перевернулся и глянул вниз, он узнал район и сообразил, что Али привез их к большой коралловой пещере, куда его водил Бонхэм в первый раз.

Позади он слышал, как плескался Дуг в маске и с трубкой, он хотел заплыть прямо под Грантом, а когда он это сделал, Грант, который слегка позировал, помчался прямо вглубь к зеленому песчаному дну на глубину 60–65 футов. Теперь все это было таким естественным, удобным. Лежа в нескольких футах от дна, так, чтобы не взбаламучивать песок, он перевернулся на спину и помахал Дугу, который тут же ответил, — крошечная фигурка на беспокойном серебре поверхности. Когда он распознал коралловый риф, в котором была большая пещера, кровь прилила к ушам и со странным волнением он вспомнил свою мечту — мечту и наполовину обещание — приехать сюда одному и помастурбировать. Поплавав над дном около холма, он показал Дугу, чтобы тот следовал за ним по поверхности.

Он не собирался входить через узкую щель, как тогда с Бонхэмом, хотя гордость заставляла думать, что он должен попробовать это, плюс тот факт, что это был бы хороший спектакль для Дуга; но он хорошо знал, где другой вход, и когда он переплыл на другую сторону холма, к узкой песчаной расщелине, Дуг на поверхности, явно заинтригованный, следовал за ним. Другой вход, если он правильно помнил, был на глубине всего пятнадцати-восемнадцати футов, и когда он решил, что верно выбрал позицию, поплыл наверх, вдоль склона живого холма. Вход оказался на глубине семнадцати футов и всего на несколько футов левее.

Из яркоосвещенной солнцем воды невозможно было что-нибудь увидеть в темной пасти пещеры, но он прекрасно помнил ее расположение. Показав Дугу, что он собирается делать, а затем указав на часы, он поднял сначала пять, затем шесть пальцев и пожал плечами. Грант глубоко, сильно вдохнул, выпустил половину воздуха и поплыл внутрь. Над ним Дуг тоже пожал плечами и беспомощно развел руками.

Туннель был тот же, и когда он плыл за угол в главную пещеру, лучи солнца из дыр на потолке упирались в коралловые стены и песчаное дно. Он помнил, что коралловый трон, на котором они сидели, невидим с такой высоты, он рассмотрел его, опустившись футов на десять-двенадцать, глубоко внизу, на песчаном дне. Осторожно и медленно дыша, Грант поплыл к нему, еще глубже на 35–40 футов. Так покойно, так тускло, так зелено и холодно, так одиноко. Так непривычно. Все собору, все церкви, все пустые после пяти часов здания школ, все детское одиночество вернулось к нему, и он ощутил, как твердеет пенис в бикини. Не сбиваясь ни с ритма дыхания, ни с ритма движения ногами, он плыл вниз, казалось, бесконечно долго, потом перевернулся прямо над гигантским троном и, выдохнув, чтобы стать тяжелее, опустился на шероховатую поверхность. Собор-пещера не изменился и выглядел точно так же, как и в первый раз. Но теперь он был один.

Плавно, без резких и лишних движений Грант сунул большие пальцы рук в бикини и стянул их до колен, затем легко снял их по очереди через ласты. Немедленно все стало иным, чище, красивее, как всегда, когда плаваешь обнаженным. Вода теперь обмывала всего его, мошонку, таз. Потом с запоздалой поспешностью он сунул бикини под пояс, чтобы не потерять их. Потом он глянул вниз и вздрогнул, увидев из-за преломления лучей света в маске, что его отвердевший петушок сидит чуть ли не на середине груди! Он слегка потрогал себя пальцами и понял, что ему вовсе не хочется мастурбировать. И он, вместо этого, взлетел и поплыл обратно через пещеру, ощущая восхитительное движение воды вокруг обнаженных органов. Потом он вернулся и опустился на песчаное дно около трона, тиранув и вспоров голым пенисом и яичками песок и подняв легкое облачко. И в этот момент он глянул вверх и увидел, что за ним спокойно и с любопытством наблюдает огромный морской окунь.

Он был грандиозен. Очень длинный, да еще в два раза шире поперек. Он был такой огромный, что весил, по крайней мере, 400–450 фунтов. Он вообще видел впервые эту породу. Рыба была очень похожа на окуня, с таким же большим ртом[4]. Но только этот рот был так велик, что мог захватить голову и плечи, и еще бы осталось место. И он читал в книгах, что иногда они нападают на ныряльщиков. Все это в один миг пронеслось в мозгу, и, еще не успев подумать, он вытащил нож из ножен на ноге и поплыл наверх, чтобы быть на одном уровне с рыбой, готовый к борьбе, но разумно полагая, что проиграет. Он не взял с собой ружья, не ожидая встречи с рыбой, но даже и ружье было бы детской игрушкой для такого создания.

К счастью, ему не пришлось сражаться. Когда он достиг ее уровня, огромная рыба с большими набрякшими пугающими глазами вильнула телом, что походило на маленький взрыв, и исчезла в темном конце пещеры, неизученном Грантом. Все произошло так быстро, что у него не успело даже обмякнуть.

Все еще поглаживая его и испытывая какое-то полное удовлетворение, он осторожно поплыл через пещеру искать еще один выход. Длинный низкий туннель семи-девяти футов в диаметре вел вглубь коралловой горы над поднимающимся, опускающимся и снова поднимающимся волнистым песком. В другом конце не было ни единого проблеска, и Грант не ощущал желания изучать его. Поплыв обратно, он сунул нож в ножны и надел бикини. Над ним все еще было шестьдесят футов воды и кораллов.

Но если он беспокоился, что эрекция останется и ее может заметить Дуг Исмайлех, когда он вернется из пещеры, то напрасно. Когда он плыл вверх ко входу, то солнечные лучи светились так же спокойно и таинственно. А когда он выплыл из пещеры в яркоосвещенную воду, то ощутил любопытное удовлетворение. Он был внизу чуть больше девяти с половиной минут. Над ним все еще лежал на поверхности Дуг Исмайлех и нервно жестикулировал обеими руками.

— Господи Иисусе! — запротестовал он, когда оба они были уже в лодке. — Какого хера ты там делал все это время? Я думал, ты погиб!

— Только исследовал, — сказал Грант. — Я же говорил тебе: минимум шесть минут.

— Ты сказал: пять или шесть минут!

— Ну, я немного потерял ощущение времени.

— Потерял ощущение! Я уж собирался плыть к лодке за Али!

— Он бы не помог, — ухмыльнулся Грант. — Он даже не ныряет. — Он описал Дугу большую пещеру, но не сказал об окуне, главным образом потому, что тогда бы он счел долгом чести вернуться туда с ружьем, если бы оно у него было. Он сегодня сделал две позорных вещи, вычислил он. Не прошел через щель, как должен был бы, и не пошел за большим окунем.

Но все же позднее он рассказал обо всем Бонхэму. Большой человек только ухмыльнулся.

— Ты имеешь в виду, что при первом одиночном погружении пошел туда без ружья? Ну и характерец!

— Я просто не подумал, что там может быть рыба. Но мот ли я потом застать ее там? — настаивал Грант.

— Мог бы? — Бонхэм потер челюсть. — Может быть. Не уверен. Она могла далеко уйти. Я знаю этот выход. Все равно, охота на большую рыбу в пещере — щекотливое дело. Они могут затянуть тебя в узкую дыру и вырвать нагубник изо рта. Может быть очень опасно. Всегда помни, что в нырянии осторожное решение — всегда наилучшее. Ты платишь жизнью, — сказал он с торжественным и благочестивым видом, и Грант неожиданно понял, что сам Бонхэм в это не верит, по крайней мере, временами, что это жвачка для клиентов. Он, конечно, никому не рассказывал об эрекции.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил он Дуга, когда они вытирались на катере под горячим солнцем. Думает, что это здорово, сказал тот, и он хотел бы научиться. Он особенно хотел бы увидеть эту пещеру.

— Ну, я могу поучить, если хочешь, — сказал Грант. — Теперь я знаю его методы и могу проверить тебя в бассейне не намного хуже Бонхэма.

Дуг медлил с ответом довольно долго. Они уже сидели в кабине на носу в тени, около штурвала, все окна и стекла были распахнуты. Теплый мягкий бриз приносил в кабину запах моря, а иногда горячий запах гниющего ризофорового болота, которое образовалось на правом краю залива. Тропический горизонт здесь был таинственным и опасно влек к себе, как будто они могли быть первыми чужаками, которые увидят край земли, а на другой стороне горизонт с многочисленными отелями приглашал к современным удовольствиям: пьянкам и шлюхам, мартини и натурщицам. Только что приземлился дневной самолет из Нью-Йорка и разгружал отдыхающих в здание аэровокзала. Маленький катер мягко плескался в море, и они слушали шепот воды у бортов. Грант ощущал глубокое облегчение, которое теперь возникало после того, как ныряние заканчивалось на сегодняшний день, и исчезала перспектива нового погружения. Дуг выглянул из окна на отели и высокие холмы за ними, где была и вилла Эвелин де Блистейн.

— Это безопасно? — спросил он. — Я имею в виду, легко ли научиться.

— Ну, три дня я тебя буду учить всей технике, которой он захотел меня научить. Конечно, я не сделаю, как он. Сейчас тоже еще не могу делать так, как он, — сказал Грант. — Думаю, это легко. Конечно, все сначала немного нервничают, это естественно.

— Ну, может, давай попробуем, — сказал Дуг отворачиваясь, — ладно. Раз я здесь и все под рукой.

Али, сидевший на компрессоре, подошел к ним.

— Гатовы ехайт, местар Грант, cap? — спросил он.

— Нет, — сказал Грант. — Еще нет. Давайте немного посидим, о'кей? Так хорошо.

— Хорошо, а? — сказал Дуг и неожиданно ухмыльнулся. Он вытащил полбутылки виски и фляжку с теплой водой. Они молча сидели, впитывая в себя все ощущения — движение катера, тень и горячее солнце, бриз на лицах, запахи моря и ризофорового болота, вид обоих берегов залива, вид аэропорта, из которого только что вылетел большой реактивный самолет и пролетел со свистящим ревом над их головами.

— Ну, думаю, пора ехать, а? — нерешительно спросил Дуг. — Мы еще должны поспеть на ужин и попеть там, не так ли? Кого Эвелин заполучила на вечер?

— Господи, не знаю, — содрогнувшись, сказал Грант. Он встал и показал Али, чтобы тот запускал мотор.

В последующие два дня Грант брал его четыре раза, дважды утром и дважды днем, в один из бассейнов отеля и пытался научить Дуга, забросив свое ныряние и проводя его ступень за ступенькой по той же лестнице, по которой вел его Бонхэм.

Но Дуг просто не мог научиться. Во всяком случае, у него. Он быстро научился обращаться с маской, удерживать дыхание и тому подобное, но когда они взялись за сам акваланг, он просто не мог это сделать. Все было хорошо в мелкой части бассейна, но в тот момент, когда он приплывал по дну в глубокую часть, он начинал кашлять и вылетал на поверхность.

— Я думаю, это из-за проклятой формы рта, — сказал он с сердитым отвращением, но со странной тенью на лице. — Что б я ни делал, вода все равно затекает между губ!

На третий день, когда вернулся Бонхэм из Гранд-Бэнк, Грант передал его Бонхэму. Но Бонхэма тоже постигла неудача, и он не сумел научить его.

Плохая форма рта, ясно, была оправданием. Болтаясь с Бонхэмом на уроки, он теперь знал четыре объяснения неофитов одного и того же явления, одно — от Кэрол Эбернати. Ни один из них не преуспевал в обучении. Он обсуждал с Кэрол ее ощущения от пребывания в акваланге и решил, что настоящая причина могла заключаться в своеобразной подводной клаустрофобии, возможно, усиленной ограничивающей маской. Кэрол сказала, что осознавая, что над ней находится вода, она просто вынуждена подниматься. Могло даже быть, предположил Дуг, что клаустрофобия, достигая жутких размеров, заставляла расслабляться губы, и в рот просачивалась вода. А может, просачивание воды было просто спасительной ложью. Грант тактично обсудил это с Дугом, и Дуг признался, что на дне глубокой части бассейна у него и вправду возникает паническое чувство замкнутости и придавленности. Сам Грант в акваланге никогда этого не ощущал, хотя у него было много других страхов; но нахождение в акваланге под водой, напротив, давало ему ощущение раскрывающейся панорамы и восторг невесомости.

— Все это глупо! — сердито сказал Дуг. — Потому что я не боюсь!

— Конечно, нет. Дело не в этом. Но если это, — сказал Грант, — клаустрофобия, тут ни черта не поделаешь. И страх здесь не при чем. — Дуг упрямо покачал головой. Он попробовал еще несколько раз, и все с тем же результатом, и наконец вынужден был сдаться.

— Меня точит мысль, что никогда, никогда в своей жизни я не увижу эту твою проклятую пещеру, — безнадежно сказал он. — Для меня это отрезано.

Он продолжал выходить с ними на катере, когда Бонхэм брал Гранта, а это было почти каждый день, и плавал с маской и трубкой над ними, когда они выходили к глубоким местам, иногда нырял с ними без акваланга, когда они плыли к мелким рифам. Он так старался, что под конец — на мелком рифе — мог погрузиться на глубину двадцать, даже двадцать пять или тридцать футов. Он, следовательно, мог теперь заплыть во вход пещеры и глянуть туда, но, конечно, там нечего было смотреть, если не заплыть достаточно далеко, не завернуть за угол, то есть, еще двадцать-двадцать пять футов, а этого он уже сделать не мог. Он еще раз попробовал акваланг в бассейне, но результат остался тем же, и Бонхэм посоветовал отказаться от пробы в море. Это его очень угнетало, особенно когда Бонхэм и Грант плыли в большую пещеру, что они делали время от времени.

Грант восхищался пещерой, но было и нечто большее. Бонхэм после возвращения неожиданно нашел нескольких новых клиентов из отелей, благодаря большому наплыву туристов в разгар сезона, а пещера была одним из его шедевров. Он брал туда всех своих неофитов, как только убеждался, что они справятся, и Грант с Дугом обычно плавали с ним, к счастью, платя намного меньше за поездки, чем другие туристы. Политика Бонхэма всегда предусматривала финансовую помощь постоянным клиентам, когда он мог себе это позволить.

После возвращения Бонхэма они втроем много болтались по городу. Грант из-за того, что отчаянно хотел быть как можно дальше от Кэрол Эбернати. Дуг Исмайлех придавал в глазах клиентов великолепный блеск большому ныряльщику своими чудесными манерами, а это он мог. У Бонхэма был любимый бар в городе — «Нептун», где он как-то познакомил Гранта с двумя ямаитянками и куда он заходил с местными дружками, когда не нырял и не давал уроков. Естественно, у этого места не было никаких связей с де Блистейнами и их друзьями из высшего света, и Грант с Дугом провели там немало времени, выпивая с Бонхэмом. Они также встретились с его женой, и он пригласил их к себе домой.

Дом Бонхэма (который он купил, как почти все люди его возраста, в кредит, и время выплаты взносов явно было не лучшим в его жизни) был маленьким дощатым зданием с двумя маленькими спальнями, кухней, гостиной и ванной, стоявшим посреди крошечного дворика в середине города. Это было какое-то нищенское место, совсем непохожее на места, где жило большинство белых людей в Ганадо-Бей, а больше походило на дома цветных банковских клерков или помощников управляющих магазинами. Жена Бонхэма Летта много поработала внутри, а Бонхэм построил себе американский кирпичный очаг в маленьком дворе. Когда он вернулся из Гранд-Бэнк, с ним прилетели Файнеры, Орлоффски и Уильям. Файнеры немедленно умчались в Нью-Йорк, и сейчас, как они узнали, когда он пригласил их в первый же вечер после возвращения, оба Орлоффски, Мо и Ванда Лу, жили у него.

Его жена Летта была маленькой, с великолепной фигурой ямаитянкой, со среднего цвета кожей и спокойной речью и очень походила на школьную учительницу, кем она и оказалась на самом деле; она не слишком радовалась пребыванию Орлоффски в своем доме, но очень мило их развлекала. Не то, чтобы Орлоффски нуждались в развлечениях. Они уже въехали, разместились и, казалось, были не столько гостями, сколько хозяевами. Но, как сказал Гранту Бонхэм, это ненадолго. Планировалось, сказал он им, вернее — Гранту, поскольку Дуг ничего не знал о делах Бонхэма, кроме рассказанных Грантом мелочей, что Сэм Файнер, пробыв несколько дней в Нью-Йорке по делам, вернется в Миннесоту, откуда немедленно пришлет деньги. После этого Бонхэм и Орлоффски отправятся в Кингстон, еще раз осмотрят шхуну (Орлоффски вообще ее не видел), купят ее и договорятся об ее транспортировке. Потом Орлоффски улетит в Джерси и по внутренним каналам переправит свою яхту во Флориду, а потом в Га-Бей. Тем временем Орлоффски будут искать дом или квартиру. Когда они ее найдут, Ванда Лу въедет в нее, Бонхэм и Летта помогут и присмотрят за ней. Все это он рассказал им поздним вечером за прекрасными сосисками, которые он приготовил на своей плите во дворе.

Мясо было великолепным. Выпивка тоже, хотя они и выпили больше, чем следовало бы. Грант заметил, что Летта не пила наравне с ними, что его удивило, хотя было заметно, что, сколько бы она ни выпила, пьяной она не будет. Пришли и Уильям с женой и четырьмя ребятишками, так что если вспомнить еще и служанку Бонхэма, мывшую стаканы и тарелки, то по маленькому дому сновало больше народу, чем он, кажется, мог в себя вместить.

И после этого оба они обедали в доме у Бонхэма каждый вечер, а на вилле их видели редко. Во второй вечер они снова обедали у Бонхэма всей толпой — даже в отсутствие Уильяма и его семьи, которые на этот раз не появились, шестеро их в крошечном доме (особенно учитывая огромных и шумных Бонхэма и Орлоффски) уже создавали впечатление толпы. В третий вечер Летты не было с ними, и они поели в «Нептуне», платили Грант и Дуг. Выяснилось, что Летта работает администратором в итальянском ресторане пять дней в неделю (кроме понедельников и вторников, когда он закрыт на «уик-энд»), чтобы увеличить их скудные доходы. Ресторан держал итальянец (ему помогала жена-ямаитянка), который был мэтром в одном из больших отелей, Грант обедал там вместе с Эвелин и Эбернати, но не помнил Летту. На четвертый вечер они снова ели у Бонхэма без Летты, и Бонхэм приготовил чудесные ребрышки. Каждый вечер все пили больше, чем следовало бы, но рядом с Бонхэмом и Орлоффски это выглядело нормой, да и рядом с Грантом и Дугом.

Удивительно, что Кэрол Эбернати (к чести Эвелин) оставила их так надолго без выяснения отношений. Но дни шли, и отпущенное время заканчивалось. На утро пятого дня после возвращения Бонхэма Кэрол Эбернати поймала их за утренним кофе (они не ели, потому что собирались сегодня понырять) и огласила свой план спасения Гранта Дугом Исмайлехом.

Она начала с роли усталой матери самой большой щенячьей поисковой своры в Графстве.

— Вы, ребята, редко бывали здесь за последние дни. — Она пришла на террасу, где они сидели в пижамах и халатах. Не было еще и девяти часов. — У Эвелин живет два величайших и красивейших драматурга Америки, и она даже не может их использовать. Когда вы будете вечером дома?

Грант решил, что не будет отвечать, и отдал это Дугу. Дуг сказал:

— Думаю, сегодня. Мы уже достаточно навидались с этим Бонхэмом.

— Так я и знала от Эвелин, — сказала Кэрол, — которая знает от прислуги, а те — из сплетен. — Присутствие Дуга как третьего лица подбадривало ее, как будто аудитория заставляла ее помнить о правильной роли. Сумасшедших сцен, наподобие размахивания ножом на Гранд-Бэнк, не будет. — Кроме того, вид у вас такой, будто вы чересчур уж пьете. — Она проницательно глянула на Гранта. Грант прикрыл глаза.

— Ну, это обычное дело, а? — ухмыльнулся Дуг. — Особенно, когда мы вместе.

— Ладно, — сказала Кэрол Эбернати и улыбнулась, — вот о чем я хотела с вами поговорить. Оказывается, у Дуга в Монтего-Бей есть родственники, ты знал об этом? — спросила она у Гранта. — И он хочет навестить их, пока он здесь.

Грант намеренно не отвечал. Он знал, да и все знали уже минимум четыре года, что у Дуга греко-армянские родственники, у которых ресторан и маленький отель в Монтего-Бей. Они приехали туда из Флориды сразу после войны. Дуг вечно рассказывал о них и собирался писать пьесу.

— Итак, — оживленно продолжала Кэрол, — я подумала, что хорошо было бы, если б вы оба туда съездили на недельку. Это снимет здешние «тревоги» у Эвелин. И вы можете подобрать пиздюшек и хорошо покутить. Это могло бы помочь сознанию Рона освободиться от маленькой нью-йоркской писюшки.

— По мне, так ладно, — сказал Дуг и взглянул на Гранта.

— Я думаю, это прекрасная мысль, — ледяным тоном сказал Грант. — Я готов ехать сегодня же, немедленно. Чем скорее, тем лучше. — Он встал.

— Там вы ощутите себя самими собой, — улыбнулась ему Кэрол. — Может быть, ты даже снова захочешь работать.

Это был один из привычных ее методов «личного контроля»: внушение чувства вины, что он не работает, не «творит», более того, идеи, что ни у кого из «ее мальчиков» нет силы воли, чтобы работать без ее хлыста над ними. Грант не собирался на этот раз спускать.

— Сомневаюсь, — холодно сказал Грант. — Я еще не нанырялся, сколько хочу. — Он глянул на Дуга. — Думаю, я смогу взять у Бонхэма акваланг и немного там поплавать?

— Прекрасная мысль, — ответил Дуг.

— Здесь всего семьдесят пять миль, — сказала Кэрол. — Вы можете отправляться днем.

— Лучше немедленно, — сказал Грант. — Сегодня утром. — При этих словах он положил салфетку на стол и пошел в комнату собираться. Когда он брел наверх по огромной лестнице, то слышал, как Дуг и Кэрол о чем-то быстро переговорили, а потом Дуг пошел за ним.

Автомобиль они взяли напрокат. Пока Дуг занимался этим, Грант прихватил несколько баллонов и акваланг в магазине Бонхэма.

— Все в порядке. Я включу все это в счет, — ухмыльнулся Бонхэм. — Там есть парень по имени Уилсон, у него есть компрессор, и можно перезарядить баллоны, если понадобится.

Через полтора часа после того, как Грант положил салфетку на стол, они уже выезжали из города по северной дороге.

16

В тот момент, когда он проснулся в отеле в ужасном похмелье, он знал, что хочет ей позвонить, и начал слепо искать телефон еще с закрытыми глазами и не отрывая головы от подушки. Взяв телефонную трубку, он открыл глаза и уставился на нетронутую, ненадушенную, не измазанную помадой подушку рядом со своей. Он до сих пор продержался. Сколько же? Три недели! И он сыт по горло всем, почти всем.

С одной стороны, он ощущал, что это слабость. Звонить ей. Он сам, один, хотел бы проделать все эти дела с нырянием и сосредоточиться только на этом. Но он был слишком слаб даже для этого. Не смог пробыть без шлюхи три недели или месяц без того, чтоб не погрузиться в самоубийственное уныние. Но ему плевать. Он заказал разговор (сахаристо-сиропный голос сообщил, что придется подождать тридцать — сорок минут), перевернулся на спину и уставился в потолок, презирая свою слабость.

Фальшивый и профессионально счастливый голос телефонистки, требуемый по курсу подготовки персонала компании, заставил почувствовать себя одиноким и вызвал такую же тошноту, как и все его последние заботы. Должен бы привыкнуть к ним. Не смог. Он еще раз бессмысленно пробежался по всем своим проблемам: Кэрол Эбернати и ответственность (когда она перестанет его мучить); этот проклятый белый дом-слон в Индианаполисе, который ему больше не нужен и который обошелся ему ценой счастья; финансовые проблемы (стыдно зарабатывать, как он, и не иметь ни гроша капиталовложений; и он уже беспокоился из-за предстоящего счета Бонхэма); еще одна, главным образом связанная с питьем, проблема с Дугом Исмайлехом (и другими художниками этого особенно пьющего типа).

Как смотаться из. Индианы? Как достать денег, чтобы позволить себе жить в другом месте? Как выйти из плавания, в которое он уже вошел? Как войти в Лаки? Это проблема? Ну, он не собирался жениться на ней. Он возьмет ее в Кингстон на некоторое время, а там видно будет. Как избавиться от Дуга, который ему нравится и которого он не хотел обижать, по крайней мере — временами? Вот сейчас Дуг твердо и недвусмысленно перепихивается с потрясающей натурщицей в соседней спальной, соединенной с его комнатой общей ванной, шум воды в которой трижды будил его ночью, вернее, наверное, утром, когда она принимала душ. Грант взглянул на белоснежную несмятую подушку рядом с собой и затосковал по Лаки. Он, должно быть, влюбился по-настоящему.

По дороге сюда он поговорил с Дугом о Кэрол Эбернати. Грант никогда не был в Монтего-Бей. Дуг знал Мо-Бей, но не был в Ганадо-Бей, так что дорогу они не знали. За рулем сидел Грант. И, возможно, из-за того, почти точно из-за того, что он вел машину, он неожиданно осознал, что говорит, говорит и говорит о Кэрол Эбернати, об искусстве и жизни, о своем прошлом, о Лаки. Как это частенько случалось, автомобиль и дорога, движение пейзажа за окном, шум ветра гипнотизировали его, и он говорил, говорил.

Сама поездка была прекрасной. Дорога почти все время шла вдоль ярко сверкающего и мерцающего под ярким тропическим солнцем моря. На суше почти повсюду густые поля зеленого тростника покато взбегали к поросшим лесами и джунглями горам, то отступавшим на несколько миль вдаль, то приближавшимся на сотню ярдов к дороге. Уродливыми были лишь деревни и городки. Пыльные, кое-как построенные и ветхие, если не считать одного-двух зданий богатых плантаторов, не видных из-за высоких заборов, они появлялись через правильные промежутки времени, как бесформенные жемчужины, запутавшиеся в ожерелье. Облупившаяся реклама и погнутые неоновые трубки вдоль центральных улиц. Побитые машины, будто здесь никто не умел управлять или ухаживать за ними. Частички грубых очертаний цивилизации, от которой туристы-отпускники сбежали, но она неизбежно должна была прийти и сюда, принесенная ими же самими или теми, кто их обслуживал. Все туристические отели вдоль побережья, как они заметили, были красивыми, современными, и их было много. Между Очо-Риос и заливом св. Анны они остановились у Ревущих Водопадов, чтобы выпить пива в полуразвалившемся, грязном, заваленном жестянками ларьке на прохладной, поросшей папоротником полянке за гигантской каменной лестницей, через которую неумолчно хлестала вода, и съели бутерброды, которые заставила взять Эвелин, потому что ларек был жутко грязным. Потом Рануэй-Бей, Дискавери-Бей, Рио-Буэно, Фелмаус. И над всем был разлит необычно резкий запах сгоревших дров, которые использовались черными крестьянами для всего: от приготовления пищи до подогрева воды для мытья.

Когда он сказал Дугу, что Кэрол Эбернати была его любовницей и была еще до того, как он с ним познакомился, Дуг только ухмыльнулся. Когда он добавил, что ее недавняя нервозность, невротическое поведение и припадки почти определенно объяснялись, по крайней мере отчасти, тем, что он хочет с ней порвать — фактически уже порвал, Дуг снова ухмыльнулся. Конечно, определил Грант, ее диктатура и параноидальные формулировки заметно возросли за последние годы, даже за то время, когда ее узнал Дуг. Здесь Дуг кивнул. Но, конечно, добавил Грант, с трудом пытаясь оставаться честным, это могло зависеть — по крайней мере отчасти — от того, что она уже долгое время чувствовала, что Грант постепенно ускользает от нее, а она стареет. Черт, ему плевать, сумасшедшая она или нет. Он не собирается убивать ее или что-то в этом роде. Он хочет одного — избавиться от всего этого. Женится он на Лаки или нет, он теперь все равно знал, что Кэрол — в прошлом, все ушло. Лаки не хочет выходить за него замуж. Единственная проблема с ней, по крайней мере, насколько он сейчас мог сказать, — это то, что она слишком хороша, чтобы быть правдой. У нее были все качества, которых он хотел бы от будущей жены. Все качества! Но когда он пытался описать достоинства Лаки (помимо чувственности и красоты), он терпел постыдную и плачевную неудачу.

Он сам удивился, услышав, как он вот так изливает душу. Теперь он в третий раз говорил с другим человеком о Кэрол. За столько недель. Или это… Нет. Нет, нет. Это второй раз. Он сказал Кэти Файнер, а теперь Дугу. Но до сих пор он вообще об этом не говорил, даже не намекал никому. Даже самым лучшим друзьям. Хотя, надо признать, друзей у него очень мало.

Дуг говорил мало. Под конец казалось, что он гораздо больше заинтересовался — с огромным, даже неприличным вниманием — тем, что думает Хант Эбернати о такой долгой связи Гранта с его женой.

— Господи! Не знаю! Откуда, черт подери, мне знать? Мы никогда об этом не говорили, — сказал Грант. — Но, знаешь, мы стали довольно близкими друзьями за эти годы.

Но это было не совсем так, неожиданно вспомнил он. Они говорили об этом. Однажды. Сидя в машине, точно, как сейчас. Машине Ханта. Только машина не ехала. Она стояла перед домом Эбернати в Хант Хиллз. Они только что куда-то съездили и вернулись или только собирались ехать, и Хант еще не запустил двигатель. Или они специально уединились в машине, Грант не мог вспомнить. Это было в самом начале их взаимоотношений, когда Грант еще жил с ними, задолго до его успехов. Лицо Ханта было остановившимся и жестким, холодные глубоко посаженные глаза уставились прямо вперед, в ветровое стекло. Он долго сидел молча, пока не заговорил: «Я думаю, ты удивлен, зачем я все это делаю, — наконец сказал он, намекая на то, что он делает и сделал для Гранта. Грант молчал, поскольку не знал, что говорить. — Ты должен удивляться, почему я терплю эту «ситуацию», и что же все-таки происходит». На этот раз он даже не ждал ответа. «Так вот, потому, что я пытаюсь помочь Кэрол. Чихать мне на тебя. И на то, что с тобой будет. А ты просто помни, что Кэрол — моя жена. И помни, что я ее муж». — «Конечно», — деликатно ответил Грант. Он был ужасно смущен. Хант сидел и молчал целую минуту, глядя прямо вперед в ветровое стекло. «Просто не забывай этого», — сказал он наконец и открыл дверцу машины, чтобы идти в дом. Или в этот момент он включил мотор? Грант под страхом смерти не вспомнил бы. Он был в полном замешательстве. Но они все же говорили об этом. Если можно назвать это разговором. Но он не собирался обсуждать это с Дугом Исмайлехом.

— Я удивлен, почему он остался с ней? — спросил Дуг. — Почему он просто не выбросил ее?

— Кто знает, — сказал Грант. — Может, привычка? — он начал немного потеть, покраснел и почувствовал себя неуютно. Он хотел, чтобы этого разговора вовсе не было бы. — Я тебе скажу, почему! — с неожиданной яростью сказал он. — Потому что она держит его за яйца, вот почему! Как и меня. Но со мной это уже не пройдет.

— Может, ему это нравится, — сказал Дуг. — Быть рогоносцем.

— Нечто типа мазохизма, а?

— Необязательно. Множество парней такие. Я сам знаю нескольких. — Дуг ухмыльнулся, но глаза сохранили особенное, голодное выражение. — Как ты думаешь, могла ли она трахать и его все эти годы?

Грант вздрогнул.

— Ну, нет. Я никогда так не думал. Полагаю, что нет. — Он не собирался говорить Дугу, что в глубине души сам никогда в это не верил.

— Ты так уверен, что она не трахала никого больше все это время?

— Ну, нет. Нет, — сказал Грант. — Хотя раз уж ты заговорил об этом… Я только сейчас об этом задумался. Но мне просто наплевать, что она делала. Это правда. Если да, это просто делает из меня еще большего паразита, вот и все.

Дуг помедлил с ответом.

— Может, и нет.

В голосе послышалось что-то странное. Грант, держась за руль, бросил на него короткий взгляд и опять начал смотреть на дорогу. Дуг смотрел прямо вперед, откинувшись в угол и скрестив руки на груди.

— Ну, если нет, — сказал Грант, — то это, думаю, ставит меня в еще худшее положение.

— В любой любовной связи выигрывает тот, кто бросает первым, — сказал Дуг. — Закон Исмайлеха.

Грант неожиданно и беспричинно рассердился. Какого хера он воображает, что же он делает? Он что, думает, что знает что-то, о чем не говорит? Это похоже на какой-то полицейский допрос.

— Я тебе верю, но мне бы так было противно жить, — сказал он. Это была полуложь. Часть его существа была довольна и гордилась, что именно он бросает, что именно он не чувствует боли. Он был старшим. Это была старая теория личностного развития «Будь Верхним». Но под этим было более глубокое понимание того, что он, возможно, не смог бы этого сделать вообще, не существуй Лаки. Где же правда? Господи! — Смешно, но моя новая подруга то же говорила мне в Нью-Йорке, — злобно лгал он. — И теми же самыми словами.

— Я думал, что сам придумал, — сказал Дуг. Теперь настал его черед вздрогнуть.

Грант смягчился.

— Может и так. Вы могли придумать независимо друг от друга. Больше я ни от кого не слышал.

Они как раз въезжали в уродливый маленький городишко Фэлмаус, и Гранта окатила волна облегчения. Он преувеличенно внимательно склонился над рулем и вытянул шею, как будто с интересом рассматривал улицы, чтобы оборвать беседу.

— Ну и дырища, — пробормотал он.

— Да. Не хотел бы быть полевым ниггером и жить здесь, — сказал Дуг.

Где же правда? Правдивая правда? Правдивая правда была в том, что Декамерон Л.Грант, гой, англо-саксонский белый протестант со Среднего Запада (люди которого и приплыли на «Мэйфлауэр», и встречали судно, как обожал говорить его дед — на четверть индеец Чероки) хотел, чтобы все в мире любили его. Или если не любили бы, то хотя бы он им нравился, и он думал, что он достойный парень. Даже Дуг Исмайлех, о котором меньше думать, чем он думал, просто невозможно. И все остальные. Это довольно трудно, когда с одной стороны — красный Китай, а с другой — правительство США. Или два мужских существа у одного чрева. Фу-у-у. Он продолжал притворяться, будто увлечен осмотром.

После Фэлмауса было пять миль топких соляных равнин, не похожих на низины Флориды в Киз, и оба они молчали все это время. Грант все еще кусал себя за язык за то, что говорил так много. Затем, как сговорившись, они продолжали ехать молча следующие двенадцать миль до окраины Монтего-Бей. Только когда справа появились роскошные прибрежные отели, Дуг задрал нос и начал командовать.

— У подножья холма есть обрыв, который зовут дорогой Королевы. Давай вокруг аэропорта по побережью. Это… Вот! Прямо!

Грант затормозил и свернул налево, на извилистую дорогу, которая вела мимо большого аэропорта справа, изгибаясь вокруг высокого холма, и падала прямо в зной, в пыльный, безлиственный город. На спуске они миновали вход в теннисный клуб, а слева крутая дорога вела прямо в горы. Дуг показал на нее.

— Нам нужно туда. Это славные парни. Выпивохи и гуляки, и они знают, что, где и когда происходит.

Они ехали в непривычной жаре к отелю-ресторану родственников Дуга. Он располагался на Юнион-Стрит — одной из главных восточно-западных улиц, бегущих из гавани в горы. Дорога изгибалась вокруг множества деревьев, чтобы освободить место белым или почти белым домам получше. Отель Хантурянов (так их звали), четырехэтажное, современное кирпичное здание, стоял среди многих домов Чарльза Аддамса, построенных из дерева, с высокими крышами из рифленой жести и мансардами, в нем был бар и столовая на первом этаже и три этажа номеров. Бар, темный и уютно освещенный, был, как заметил Грант, в два раза больше столовой и практически пустовал. Столовая абсолютно пуста. Именно в этом баре они почти сразу встретили сэра Джона Брейса.

Дуг, конечно, должен был поздороваться с родственниками. Восклицания, хлопки по спине, крики — они ведь не виделись больше двух лет. Хотя из всей семьи (отец, мать и пять неженатых сыновей) присутствовало только двое, работавших, естественно, в баре и столовой, шум стоял такой, что негр, нанятый для помощи, вздрогнул и прибежал посмотреть, а несколько сидевших там и сям пьяниц пробудились от своих мечтаний, когда братья Хантуряны потащили своих гостей в бар — Дуга и его друга — «кто бы вы ни были!». Именно в баре в одиночестве стоял Джон Брейс.

Сэр Джон, а он притворялся, будто очень не любит, когда его так называют, но как оказалось на самом деле вовсе не возражает против такого обращения, сидел за третьим мартини нью-йоркского размера и собирался идти обедать. Высокий, с лошадиным лицом и огромными металлическими зубами, скошенным подбородком и смехом, похожим на ржание, он был такой карикатурой на англичанина из высшего общества, что как актера его можно было бы использовать только в злобной сатире. Но сэр Джон не был актером. Предложив выпить за его счет, он рассказал им, что занимался недвижимым имуществом и был наследником потомственных баронетов из семьи, занимавшейся издательской деятельностью. Позднее они узнали — конечно, от его друзей, а их у него было много, и все они ненавидели его за деньги, хороший характер и особенно за титул, — что публикации, с которыми связана его семья, — это британские налоговые бланки, отсюда и титул; и что недвижимое имущество, которым он занимался, — это недвижимое имущество ссылки: ему купили фирму (которой руководила его семья, чтобы он не жил в Англии), и в этой фирме он ничего не делал или почти ничего — и это не имело значения, говорили его друзья, — поскольку ему высылали значительный паек, и он был счастлив, потому что был глуп. Рон и Дуг, естественно, сразу полюбили его. Он говорил необычайно высоким голосом с совершенно королевским английским акцентом, но с неуместными вкраплениями сленга Мэдисон Авеню, которые он произносил с сильным американским акцентом. Причиной тому были несколько ежегодных поездок в Нью-Йорк «во время сезона», откровенно пояснил он, когда Рон спросил об этом. Он видел все пьесы Рона и обе пьесы Дуга, и они все без исключения нравились ему. «Умер бы от восхищения, если бы мог что-то написать. Наподобие вашего. Знаете ли, не могу написать и свое имя». Он был примерно одного возраста с ними и был офицером гренадеров в Италии во время пехотной войны. «Могли бы написать об этом, а? Никаких проклятых краснорубашечников».

Именно сэр Джон, как ищейка, вывел их прямо на натурщиц: «Я вам говорю! Я говорю, если вы, котята, по-настоящему хотите пару деньков расслабиться, я знаю где. «Бьюик» или «Дж. М», или другая американская машина привозит сюда высоких «романтических тропических» девочек из рекламы. И они — настоящие цыпочки! Их штаб в «Хаф Мун Отеле». Что, если мы попрем туда пообедать прямо сейчас, как?»

Они поехали в его машине. Войдя туда (на нем были непристойные шорты, которые британцы обожают носить в тропиках, рубашка навыпуск и соломенная шляпа с короткими полями в стиле Мэдисон Авеню) и вежливо потребовав от менеджера, чтобы его представили, он пригласил обедать всю команду: фотографов, художника по костюмам, всех, — и за его счет. «Нет, нет. Я собирался сделать все это сам, — он нервно хихикнул, когда Рон и Дуг предложили разделить счет. Он заржал. — Подождем, пока местный шпион сообщит об этом семье!» И после надменного изучения менеджера («И я уверен, что он один из них!») он снова зашептал: «Я теперь понял, что они будут работать днем в Теннисном клубе. Мы могли бы пойти с ними, поплавать, погудеть со всеми и взять их с собой на вечер. Как?» Он нежно глазел на девушек и сказал с американским акцентом: «Есть в них кой-чего?»

В них это было. Высокие, стройные, длинноногие», с подтянутыми упругими животами, животами настолько плоскими, что они были практически втянутыми, у всех — бедра женщин, и очевидно было, что они хорошо умеют ими пользоваться, и им было наплевать, что все это знают. Всем меньше двадцати или чуть-чуть больше, и они держали весь мир за задницу двумя пальцами, как будто он был их личным, собственным шаром для боулинга, и пока они не бросили развеселую жизнь и не стали примерными женами и матерями, их ничего не интересовало, кроме вечеринок, денег, титулов, путешествий и знаменитостей. То, что им когда-то придется платить за грехи молодости, казалось весьма сомнительным. Все они были слишком красивы, чтобы вообще за что-то платить, и что было важнее всего — они это знали. Если ни одна из них не была особенно яркой, ясно было, что ни одна из них никогда не должна была быть такой.

— Господи, ты и вправду так влип, а? — шепнул Дуг поздно вечером, когда Рон отказался выбрать себе пару. Грант смог только жалко и тупо кивнуть.

Под конец, когда художница-лесбиянка быстро исчезла с той, что была ее личной подружкой, после долгого затянувшегося ужина при свечах и тропической луне в прибрежном ресторане, сэр Джон прихватил оставшихся пятерых и двоих писателей к себе. У него была недавно построенная и запутанная вилла у моря, сооруженная вокруг центрального бассейна, ярко освещенного подводными фонарями. Поскольку все были пьяны от множества бутылок красного вина, которые весь вечер заказывал сэр Джон, то шаг от купанья в миниатюрных, уже ничего не скрывающих бикини на девушках, до плавания нагишом был коротким и легким. Даже Грант в этом участвовал. Но когда дело перешло к следующей стадии: ощупыванию и проныриванию под визжащими девушками, он отплыл к краю бассейна, натянул бикини и нашел бутылку виски, чтобы скрасить свою беду. Это отражало историю всей его жизни. Все остальные продолжали веселиться, а Рон Грант, каким бы все эти годы ни было разнообразие причин, Рон Грант снова не мог принять участия, снова он был в стороне, снова лишь наблюдателем.

Все было великолепно освещено подводными фонарями. После пяти минут у края бассейна он знал все пять юных тел почти так же интимно, как если бы он пять лет был женат на всех пятерых. Их вызывающая беззаботная красота вызывала зубную боль. Соски, пупки, поросшие волосами и сильно выпирающие холмы Венеры, восхитительный провис грудей от угла раскрытых подмышек, — все это бесформенно проносилось в мозгу, как лента экспериментального фильма, и боль, которую они причиняли ему, вызывалась четким пониманием, что никогда больше в своей жизни он не сможет обладать ни частичкой этой зубодробительной красоты. Он мог их таскать, пока на него смотрят, и ничего хорошего из этого не получилось бы. Он останется далеко от них, а они от него, навсегда. Он жаждал обладать всеми ими, всеми ими и сразу. Сэр Джон вынырнул рядом с ним, радостно оскалив огромные зубы: «О! У нас не часто бывает такая везуха, как сейчас. Раз-два в год». Он снова исчез под волнами от непрерывно вертящихся тел, и одна из девушек вполне счастливо взвизгнула. Когда все вылезли из воды, скромно, но с сознанием своей наготы, славной и розовощекой от прохладной воды, Грант сказал Дугу и Джону, что собирается вернуться в отель.

— Ладно, господи, — с пьяной преданностью сказал Дуг. — Я тоже поеду, Рон. Давай, душечка. Давай оденемся.

— В чем дело? — сказала одна из девушек, которую выбрал Дуг или, возможно, она его выбрала. Она завернулась в один из махровых халатов, который сэр Джон задумчиво набросил на ее восхитительное тело. — Вы что, ребята, с придурью или как?

— Ну, кончай, — с пьяной решительностью сказал Дуг. — Этот бедный слюнтяй влюбился. По-настоящему влюбился. Можешь не верить. Я не могу, чтоб он возвращался в отель один, совсем один. Я его старый дружок. Ты и я поедем с ним и составим ему компанию в беде.

— Но мне здесь нравится, — возразила манекенщица.

— Я не хочу, чтобы со мной ехали, — раздраженно сказал Рон.

— У нас в отеле большой номер, — продолжал Дуг, — все что хочешь. И прекрасный вид на залив. — Последнее было чистой ложью. Из отеля Хантурянов никакого вида не было, ни на что.

Сэр Джон предложил сначала выпить на террасе, а потом все обсудить.

— Почему бы тебе не выспаться здесь, Рон? — предложил он, когда Дуг отказался изменить свое намерение. — У меня масса спален. Возьми себе одну.

— Господи, ты с ума сошел? Мне достаточно плохо и в отеле. Дай мне уйти, — сказал он Дугу, — и продолжайте веселиться. — Единственное, чего он хотел, — остаться наедине со своей пьяной болью. Дуг покачал головой.

— Господи, я думаю, ребята, что вы настоящие педики, — сказала манекенщица, — ну, это могло бы быть интересно.

В конце концов в город возвращались трое: он, Дуг и манекенщица. Сидя в машине между манекенщицей и Дугом, Грант ощущал себя очень добродетельным человеком и даже восхищался собой. Когда высокая, славная натурщица фактически предложила, чтобы он шел в постель с нею и Дугом, он только улыбнулся.

(Когда они все же увидели Джона Брейса на следующий день, зубатый англичанин взорвался от смеха. Он так напился после их отъезда, что не мог трахнуть ни одну из четырех оставшихся девушек, и все они невинно спали на полу в большой гостиной перед камином.)

Лежа в гостиничной постели, Грант повернул больную голову от луча ужасного утреннего солнца. Он все еще ощущал себя крайне добродетельным, но немного протрезвев, он чуть больше посмеивался над собой. Он снова глянул на нетронутую, ненадушенную, не испачканную помадой подушку рядом с собой. И здесь зазвонил телефон. Грант глянул на часы. Вместо ожидаемых тридцати-сорока минут разговор дали больше, чем через час.

Телефонная линия с Ямайкой была очень шумной, но сквозь все эти помехи он расслышал слабый крик и тонкий плач. Немедленно у него затрепетал, напрягся и наполнился кровью.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он телефонную трубку. — Что ты делаешь на великом острове Манхеттен?

— Что я делаю? — слабо откликнулся любимый, печальный, как у маленькой девочки, голос. — Я напиваюсь в усмерть. Вот что я делаю. И я напиваюсь в усмерть все эти три проклятых недели.

— А-а, — сказал Грант. Это все, что он мог придумать. Под одеялом он щупал себя другой рукой. — Ты знаешь, что у меня в руке? — неожиданно, экспромтом спросил он. Он неожиданно ощутил себя необыкновенно счастливым в теплом гнезде перистого совершенства.

— Да. У меня тоже, — прошептала Лаки. Но потом ее голос снова запричитал. — Но я вне себя из-за тебя. Я тебя ненавижу. Все мои друзья говорят, что ты бессмысленный хрен и мне нужно полностью тебя забыть.

— На хрен твоих друзей, — ответил Грант.

Именно это она и имела в виду. Она начала рассказывать, какой она была несчастной: ничего, кроме питья, питья с утра до вечера, лежа в постели и плача, и ни единого слова от него. Он этого не стоит. Никто этого не стоит. Довольный и счастливый Грант слушал. Кажется, он все-таки вшивый хрен. Как он мог быть довольным и счастливым, сделав эту девушку такой несчастной? Но он был. У нее есть подруга, у ее друга есть частная авиалиния, они летят в Пальм-Бич на его личном самолете, она собирается с ними. Потом она снимет себе кабину где-то в Ки-Уэст и поживет там одна.

— Ты не хотела бы вместо этого прилететь в Монтего-Бей? — спросил довольный Грант.

— Монтего-Бей! Я думала, ты ведь говорил, что собираешься в Ганадо-Бей. Увидеться со своей проклятой приемной матерью. А потом в Кингстон.

— Да. Так и есть. Но мой дружок Дуг Исмайлех прилетел из Корал-Гейблз, и мы решили поехать на несколько дней в Монтего-Бей. Он написал «Левую руку рассвета».

— Я знаю, кто это, — ответила Лаки. — Мне не нравится его пьеса. Он ненавидит женщин.

Грант, пребывая в благодушном настроении, вдруг испугался. Еще одно восприятие.

— Ну, для парня, ненавидящего женщин, он перетрахал слишком многих.

— Воображаю, — вставила Лаки.

— Здесь работает куча манекенщиц, и мы были с ними прошлым вечером и с сумасшедшим англичанином, которого здесь повстречали.

На другом конце провода воцарилось молчание. Что-то в ней было, что могло заставить его почувствовать себя таким мужественным.

— Но не волнуйся. Я не брал ни одну из них. Не мог. Просто не мог. Я хочу тебя. Потому и звоню. Я не мог. Ты приедешь?

Он слышал, как молчание на другом конце изменилось от подозрительного пугающего, до обнадеживающего.

— Ты приедешь? — переспросил он.

Когда она заговорила, голос стал снова плачущим.

— У меня снова нет денег. Я все потратила на выпивку, — пыталась тебя забыть.

— Как же ты тогда собиралась ехать в Ки-Уэст? Слушай, я позвоню своему юристу. Ты быстро получишь деньги и успеешь на самолет в час дня. И будешь здесь вечером.

Снова причитание.

— Ну, ты же знаешь, я не умею все это делать. Ты же знаешь.

— Позвони Лесли. Ты приедешь? — В трубке тишина. — И мы поедем в Кингстон.

— Хорошо, — сказала она, мягко вздохнув.

— И ты знаешь, что я все еще держу в руке? — мягко спросил Грант.

Возникла пауза, и он слышал ее дыхание.

— Тогда и сделай с ним то, что ты хочешь сделать, — сказала она. Еще пауза. — Играй с ним. И все время думай обо мне. — Третья пауза. — И я тоже буду, — бездыханно сказала она. В ее голосе была невероятная, невозможная, густо-медовая чувственность.

— Я тебя люблю, — сказал Грант.

— О да, — ответила Лаки. — До свидания. — Связь оборвалась.

Повесив трубку, Грант мастурбировал, точно и сознательно следуя ее указаниям. После оргазма он полусонно лежал в постели и чувствовал себя абсолютно удовлетворенным, как будто она была рядом. Наконец он встал и принял душ. Затем заказал разговор с юристом. Пока он одевался, дали разговор, и он распорядился насчет денег. Потом пошел будить Дуга и девушку.

И здесь он вдруг заледенел, уже взявшись за ручку совместной ванной. После недавнего оргазма в сознании зазвенело и защекотало совершенно новое ощущение, а сейчас оно выкристаллизовалось в ясный вопрос. Почему он этого не сделал? Почему прошлым вечером он не взял одну из манекенщиц? Он мог. Очень легко. И потом просто не говорить Лаки. Если бы он взял, то, наверное, не позвонил бы и не попросил бы ее приехать.

Он готов был избить себя. Простое, дружеское траханье, без всяких обязательств с обеих сторон и без желания оных. Никто не страдает, никто не мудрствует. Почему же нет? Что это? Расплата? Искупление? Какая-то неопределенная, суеверная мистическая расплата, которая, как он чувствовал, помогла бы ему каким-то неясным метафизическим способом? Какое-то личное искупление вины за такое обращение сейчас с Кэрол Эбернати и за то, как он обращался с ней все эти годы? Или только потому, что ему нравится быть подавленным, потому что сознательное подавление себя возбуждало его? Потому, что он получал сомнительное удовольствие, болезненное удовольствие от собственного сознательного угнетения?

В нем это определенно было.

Еще был вопрос моногамии. Он понимал, что в огромных районах мира христиански ориентированный институт моногамии просто высмеивался, и что большие части этих районов были среди самих христианских стран. Но это не помогало, потому что он вырос, был воспитан, ему было внушено, его сориентировали на веру в то, что единственный вид сексуального совершенства заключается в моногамной любовной связи одного мужчины и одной женщины (вне зависимости от брака). И в этом он был непоколебим. И его четырнадцатилетний опыт с Кэрол Эбернати, и все измены, к которым он был принужден ее холодностью и, возможно, его собственными необычными желаниями, так же, как и все обанкротившиеся и несчастливые любовные связи и браки, которые он видел вокруг, подтверждали это. На этой почве в нем созрело категорическое решение, что если он когда-то будет столь счастлив, что обретет любовь, он будет полностью верен договору. Минута, когда вечеринка начала превращаться в нечто непоправимое, была утеряна и, возможно, никогда не вернется. И одиночество практики дружеского траханья было, по меньшей мере, так же велико, как одиночество бегуна на длинную дистанцию. Не он создавал правила. Но тогда и не все эти остальные люди, которых он видел, которые тоже были так созданы, что и они, вне зависимости от своих желаний, должны были жить по этим правилам.

Чего он по-настоящему хочет, вдруг подумал он, и непрошеная мысль возникла из темных глубин, глубин, абсолютно не связанных с логическим ходом предыдущих осознанных мыслей, ЧЕГО ОН ХОЧЕТ ПО-НАСТОЯЩЕМУ, БЫТЬ РАБОМ КАКОЙ-НИБУДЬ ЖЕНЩИНЫ, СТАТЬ ЕЕ СОЗДАНИЕМ, ЕЕ ПРЕСМЫКАЮЩЕЙСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ, ПРЕЗРЕННОЙ И ЗАСЛУЖИВАЮЩЕЙ ПРЕЗРИТЕЛЬНОГО ОБРАЩЕНИЯ С ЕЕ СТОРОНЫ…

И именно поэтому, сказало сознание, перехватывая мысль, именно поэтому все эти годы он должен был быть столь осторожен в выборе жены. Нельзя выбрать плохого хозяина. Это было, по его убеждению, типично американское действие. Он ощутил, как в брюках напрягся пенис. Он конвульсивно, до боли сжал дверную ручку, о которой уже позабыл. Но, конечно, он должен будет быть и главой семьи.

Когда он открыл дверь с другой стороны ванной, то увиденное заставило его в нерешительности остановиться. Дуг и манекенщица (она была по-настоящему красива) лежали, свернувшись, щека к щеке, как будто они и вправду хорошо знали друг друга и — главное — нуждались друг в друге. Эх, а ведь они тоже, наверное, так же запуганы и больны в душе, так же одиноки, как и он, и любой другой. И какое-то инстинктивное чувство подсказало ему, что они смутятся, если их застанут и разбудят в такой позе. Отступив, он закрыл дверь и громко постучал.

— Эй! Вытаскивайте! — заорал он. — Давайте, ребятки! У меня новости! Мы встречаем сегодня самолет.

Они вдвоем встречали вечерний самолет. Манекенщица (ее звали Терри Септембер), конечно, отпала и пошла на работу еще днем, но они договорились встретиться с ней вечером. Они пообедали с Джоном Брейсом, который рассказал об окончании вчерашнего вечера, хохоча над собой и обещая, что сегодня не будет так напиваться; он уже все приготовил для еще большей вечеринки. Рон хотел взять напрокат маленькое судно, может быть, у Уилсона, и понырять на здешних рифах с аквалангом, но вместо этого уселся в баре отеля Хантурянов с Дугом и остальными братьями, которые собрались, как какие-то стайные птицы, и немедленно облепили Дуга, каждый пил гораздо больше, чем следовало, в чем все согласились друг с другом, и говорили о старой семье, старой стране, старой войне. Старший из братьев был пехотным сержантом и отморозил ноги в лесах Хертген, они и сейчас еще болели. Дуг еще раз дико оплакал утрату их бесстрашной, яростной юности. Гранту показалось в этот момент, что ныряние и то, что им двигало, ушло, все ушло к черту, и все надрались. Он замечал это и с Бонхэмом. Когда они влезали в машину ехать в аэропорт, им махали руками радостные Хантуряны, а они оба были крепко пьяны; и хотя они вовсе не напились до положения риз, но все же было нечто, чего Рон не хотел бы.

Уже стемнело, и большой реактивный самолет с мощным свистом пронесся над заливом с включенными посадочными прожекторами, резина взвизгнула, когда колеса коснулись земли, он взревел, немедленно включив реверс, и пробежал до конца полосы, как будто собираясь вылететь в яму, вырытую для продолжения посадочной полосы, затем, как толстая неуклюжая птица, развернулся и покатил к вокзалу. Бюрократические дела середины двадцатого века, та же самая убийственная безличность управления большими группами людей, которую оба они профессионально ненавидели, отделили их от нее так же надежно, как электрифицированная колючая проволока концентрационного лагеря, но они могли стоять на балконе для встречающих и, склонившись за перила в душном, пахнущем морем воздухе, смотреть на нее, когда самолет изрыгнул весь груз по-зимнему одетых отдыхающих и бизнесменов, которые спускались с трапа, стоявшего поперек гудронированного шоссе, вслед за хорошенькой стюардессой.

Грант увидел ее едва ли не до того, как она вышла из темной пещеры люка: волосы цвета шампанского, маленькая головка, широкие плечи, женские бедра над длинными гладкими ногами, — и начал реветь и махать руками, как сумасшедший бык. Ее вид наполнил грудную клетку таким давлением, что он бы не удивился, если бы даже заболел воздушной эмболией. Он все хотел показать ее в толпе Дугу. Сначала она их не увидела, а увидев, лишь один раз махнула рукой. Смущенно улыбаясь, она шла к ним своей необычной походкой и прошла под ними к таможне. Когда Дуг все же рассмотрел ее, удостоверившись, что это именно она, он только и смог сказать с изумлением: «Господи, святой Иисусе!»

— Ты так чертовски орешь, — были ее первые слова. — Я уже забыла, какой ты шумный. — Она улыбалась и по какой-то неясной причине (Грант знал причину, но не мог ее сформулировать) покраснела. Радостно, по крайней мере для Гранта, было видеть выражение абсолютно беззащитной любви на ее лице. И утреннее настроение, когда он удивлялся, почему не взял одну из манекенщиц, казалось ему сейчас абсолютно безумным.

— Ну, теперь ни о чем не беспокойся, — сказал он, как только паспортный контроль, таможенные декларации, осмотр багажа и все остальное — все маленькие непрерывные платежи частями души тем организационным силам, которые сделали возможным такой чудесный транспорт — было закончено, и они покатили в город. — Мячик у нас. У нас все готово для большой и веселой вечеринки. — Лаки, сидящая на переднем сиденьи между ними, выглядела слегка разочарованной, когда он отвернулся от дороги и страстно глянул на нее. Но потом она положила ладонь ему на руку, спокойно и скромно, на его бицепс, который управлял рулем. — Это будет здорово, — снова уверил ее Грант. — Ты повеселишься, как никогда в жизни. В этой поездке. Я обещаю.

Дуг явно бешено влюбился в нее с самого первого взгляда, не плотски, но как рыцарь Круглого Стола в леди другого рыцаря, и сейчас он перебивал их, чтобы обо всем рассказать. Это включало его родственников Хантурянов, отца, мать и пятерых неженатых сыновей, их отель, сэра Джона Брейса и манекенщиц, шизоватую вечеринку вчера вечером, из-за которой сэр Джон так высмеял себя. Лаки держала ладонь на руке Гранта и слушала, и ее легкое прикосновение заставляло Гранта раздуваться от счастья, гордости и особенной супермужественности, которую она всегда как-то ему внушала, хотя он нервно заметил, что она не взрывалась от смеха, как должна была бы.

Как будто по какому-то невысказанному соглашению они не поцеловались в аэропорту, воздержались даже от серьезных прикосновений, и они не целовались, пока не остались одни в спальной Гранта в гостиничном номере, а Дуг куда-то тактично ушел — поплавать, как сказал он. Здесь, наконец, Грант крепко обнял ее (именно такая близость — и они это инстинктивно знали — была нужна им для поцелуя). Это был поцелуй такой глубины и силы, таких поисков языками, что Грант ощутил, будто его душу высасывают из черепа и втягивают через рот в эту девушку, и он был счастлив отдать ее. В аэропорту и все время после и снова прямо сейчас он удивлялся тому, что у него хватило ума пересечь невидимый и роковой Рубикон своей жизни и позвать сюда Лаки. Всего лишь в прошлом году в это же время у него была связь с одной местной богатой девушкой в Индианаполисе, связь какой-то эмоциональной ярости, но во время всех месяцев, пока она длилась, никогда не возникал вопрос рока, он все время знал, что это кончится (что и произошло), что он кончит тем, что вернется к старой жизни с Эбернати. Девушка из Индианаполиса была отъявленной сукой, вот почему он знал, чем это кончится. Но не эта, не эта. Не эта, которой он собирался отдать в рабство себя и все, что у него было, работу, все, за что он стоял и надеялся стоять. Все неважно. Все, кроме этого. И ему плевать.

Конечно, он мог не говорить ей всего этого, даже части этого. Так что, когда он зарылся носом между ушком и волосами, он снова сказал то, что несколько раз говорил раньше.

— Хансель и Гретель, — хрипло сказал Грант. — Хансель и Гретель снова в пути. Привет, Гретель.

— Никогда не давай им разрушить нас, — прошептала Лаки у его горла. — Обещай, что ты никогда не позволишь.

— Обещаю, — сказал он. — Это я обещаю. Им не удастся. — Он продвинул дальше свой нос. — Но может быть, мы сейчас параноики. Говорят, что весь мир любит влюбленного.

— Неправда, и ты это знаешь, — сказала она у его шеи. — Мир никого так не ненавидит, как влюбленного.

— Думаю, да, — нежно пробормотал Грант. — Потому что прежде всего «долг», прежде всего, включая и любовь. Особенно любовь.

— Если бы они когда-нибудь заподозрили, что у нас с тобой, — сказала Лаки, — они должны были бы посвятить себя разрушению этого.

— Мы им не позволим, — сказал Грант. — Мы это спрячем. И притворимся, что мы просто, как все остальные пары, переполнены ненавистью.

Они дважды занимались любовью, пока не появился, грохоча, Дуг и не прокричал под дверью, что им пора на ужин к Джону Брейсу, и оба раза Грант опускался на нее, чтобы довести ее до оргазма.

17

Лаки не хотела идти. И она несколько раз говорила об этом, пока они одевались. Она гораздо больше хотела бы пойти куда-нибудь спокойно поужинать вдвоем с ним, где они могли бы быть вместе, говорить и смотреть друг на друга, без кучи наблюдающей за ними толпы людей.

— А, ладно, милая. Давай повеселимся. Дуг — старый приятель. Старый, старый приятель. Даже сэр Джон почти что старый приятель. А вместе мы еще проведем много времени. Я хочу посмотреть, что это за город. — Нервное возбуждение не спадало.

— Ладно, — сказала она. — Ты же знаешь, что я люблю выходить. Всегда. — Но она как-то странно посмотрела на него.

Он и впрямь был в странном настроении. Великолепие их занятия любовью, без которого он так долго обходился, вместо того, чтобы расслабить и освободить его, довело возбуждение до предела. И все выпитое за день не ослабляло его. Чувство пересечения какого-то смутного, но опасного окончательного Рубикона в колоссальной степени повысило содержание адреналина в крови. И осознание всей лжи, которую он наговорил обеим сторонам в этом деле, сделало еще более острым, чем когда бы то ни было, понимание того, что где-то, как-то, вскоре грядет какое-то разоблачение. Это ощущение очень напоминало чувство перед большим сражением во время войны.

— Здесь есть парочка неплохих ночных клубов, как я слышал. — Снаружи, из гостиной снова нетерпеливо забарабанил в дверь Дуг Исмайлех.

— Господи, мой боже, что вы там делаете? — ревел он с хриплым смехом. — Господи, не надо снова!

Лаки, стоявшая близ Гранта, вспыхнула. Грант поцеловал ее.

— Идем! Идем, черт тебя подери! — И он открыл дверь.

Несмотря ни на что, второй большой вечер у сэра Джона Брейса начался приятно. Сначала все они выпили в Теннисном клубе, сидя на прохладной террасе с видом на гавань. Туда вошел туристический корабль, и его яркая иллюминация дополняла атмосферу праздника. Город затопили круглолицые туристы в местных соломенных шляпах специфической формы и гавайских рубашках навыпуск. «К счастью, — протянул сэр Джон, — они не знают настоящих хороших и нужных мест».

С тактичностью, которую он почти всегда проявлял, если только не был мертвецки пьян, он намеренно перестроил сегодняшнюю вечеринку. Лишних девушек не было. Уважая Лаки, которая была там в качестве настоящей подруги одного из них, пригласили только четверых манекенщиц, и у всех у них были добропорядочные партнеры. У сэра Джона и Дуга были две, для третьей был приглашен управляющий отелем («домашний шпион»), а для (и очевидно, это дело рук Дуга) старшего из братьев Хантурянов, бывшего сержанта пехоты с больными ногами, который был несколько неуместен (ведь эта группа играла не в его лиге), пригласили четвертую. Нос этой четвертой манекенщицы из-за этого слегка вздернулся. Так что было не так, будто на ночном горизонте поблескивали неурядицы, наоборот. Но Лаки почти болезненно стеснялась.

И все-таки выпивка в Теннисном клубе и ужин в другом романтическом отеле на побережье прошли довольно славно, особенно потому, что сэр Джон позаботился, чтобы их везли в отель подальше от города, где не было туристических лодок. И только тогда, когда выпитое возымело действие — мартини в клубе, красное вино за ужином, виски в ночном клубе — и у всех наступила стадия «Быть Абсолютно Честными», при которой пьяные ощущают потребность сказать друг другу Правду друг о друге, начали сбываться предзнаменования.

Это было в ночном клубе неподалеку от отеля, где они ужинали. Четвертая манекенщица (которая прошлой ночью плавала голой и визжала с Дугом и сэром Джоном) дала пощечину старшему из братьев Хантурянов за то, что он пытался пощупать ее под столом, и назвала его «жирной сальной свиньей». Старший из братьев Хантурянов назвал ее «вшивой нью-йоркской шлюхой», а Дуг, разозлившись из-за такого обращения с двоюродным братом, назвал ее «шлюхой», и она, всхлипывая, помчалась за такси. Старший из братьев Хантурянов не стал волноваться и не пошел за ней. Дуг рассказал сэру Джону историю об обмороженных ногах брата; но сэр Джон вместо сочувствия начал спрашивать воинственным тоном, где же были «паршивые американцы» в 1940 году, когда они по-настоящему нужны были Британии, которая одна сражалась за них за всех. Это привело к несогласиям насчет американской революции, о которой сэр Джон утверждал, что «если бы Джентльмен Джонни Бургойн был бы поддержан секретарем Америки, лордом Джорджем Джерменом, как должно было быть, не было бы никаких Соединенных Штатов Америки и к черту их охотничьи ружья». Этого никто не смог опровергнуть, поскольку никто не только не знал Лорда Джорджа Джермена, секретаря Америки, но и не слышал о нем.

Тем временем Грант вступил в перепалку с остроумным американским комиком, который узнал его и представил со сцены, направив прожектор на стол. Грант, вознегодовав из-за этого (вообще-то он мог быть забавным, когда достаточно выпивал), сделал все возможное для обмена мнениями, но его остановил тот факт, что у комика был Микрофон. К тому времени Лаки уже выбежала на улицу к машине. К счастью, народа было немного, но все же несколько туристов с лодок, которые забрели сюда, почти точно дисквалифицировали Гранта за использование слова из трех букв.

Когда Грант все же заметил ее уход, он в панике помчался на улицу, а вскоре за ними притащились и остальные. Но до их прихода он и Лаки успели провести свое собеседование о настоящей правде в темной машине на стоянке, огороженной густыми зарослями, под великолепной королевской пальмой.

— Что с тобой произошло? — в яростном полуплаче спросила Лаки, когда он влез головой в окно машины. Она плакала. Но все же не всхлипывала.

Грант вытащил голову, будто боялся, что его ударят.

— С кем, со мной? Что со мной произошло? — Он пьяно засунул голову туда, снова вытащил, воздел и опустил руки с выражением невыносимого горя.

— Ты не тот, кого я знала в Нью-Йорке. Ты не тот, кого я оставила в Майами.

Грант не знал, что отвечать.

— Не тот?

— Я думаю, Дуг на тебя плохо действует, — сказала Лаки. — Как только ты рядом с ним, что-то в тебе изменяется, ты становишься другим человеком. Подлее, злее, более жестоким. Как будто…

— А, это сучий комик, — проворчал Грант. — Он не имел права затевать все это дерьмо. Они думают, что все могут.

— Я не это имею в виду…

— Надо было трахнуть по его башке, — сказал Грант, — вот что мне надо было сделать.

— Ну вот, видишь? Вот что я имею в виду…

— Все они фальшивки. Вся их профессия — фальшивка. Все — фальшивка. Все во всем мире — фальшивка. Все и вся — фальшивка. Никто не говорит правды. Кроме меня. Кроме меня и тебя, как говорил Квакер, и я сомневаюсь в тебе. — Он неожиданно разозлился, но должен был остановиться, чтобы перевести дух.

— Может быть, и так, — сказала Лаки. — Но это не твое дело — расхаживать и всех поправлять. Тебе не приходило в голову, как ты меня смущаешь?

— Какого черта? — спросил Грант. — Какого черта?

— Чего ты хочешь, выставляясь перед Дугом? — спросила она. — Чтобы он тобой восхищался? Всякий раз, когда ты с ним, ты изменяешься. Как будто… Как будто он намеренно решил изменить тебя, чтобы управлять тобой.

Грант неожиданно любезно и печально кивнул.

— Правда, он бы хотел. Он, черт возьми, хотел бы. Но далеко ему. Далеко, чтобы мною управлять. Никогда. Он у меня на крючке.

— Я бы так не сказала.

— Ну, ты все равно не какая-нибудь проклятая святоша.

Она уставилась на него.

— Я тебя не понимаю. Правда. В Нью-Йорке ты был мягким, нежным и добрым. И понимающим.

— Не всегда, — тихо сказал Грант.

— Что тебя гложет?

Грант сначала изумился, потом озверел.

— Что меня гложет? Ты хочешь знать, что меня гложет? Я тебе скажу, что меня гложет. Я умру. Когда-нибудь. Вот что меня гложет. Я умру. Я. И никто в этом сраном мире не даст ломаного гроша за это. Вот что меня гложет. Даже ты. Я смог бы завтра же жениться на тебе и перекинуться на следующий день, а в течение года ты бы вышла за кого-то другого и была бы так же счастлива. Потому что ты не можешь быть без любовника больше пятнадцати минут. Любой больше меня. Вот правда. Вот правда обо всем. Обо всех. И все это дерьмо о любви, заботе и единстве, все это дерьмо собачье. Но только люди не признаются. Они притворяются, что это не так, так что они могут и дальше жить со своим ужасом. Они творят историйки. Когда они их записывают, они называют это Историей. Ты хочешь знать, что меня гложет? Вот что меня гложет. И… все, что… я… хочу… просто однажды, только разок заставить их признать это, пусть хоть на пятнадцать минут. Театр, заполненный людьми, на половине третьего действия.

В середине его страстной декламации Лаки начала тихо всхлипывать, а когда он замолчал, она сказала:

— О, ты ужасен. Откуда я знаю, влюблюсь ли я еще в кого-нибудь? Я знаю, что сейчас люблю тебя. Откуда я знаю, выйду ли за кого-то другого? Я точно не вышла бы за кого-то, такого, как ты! И я вовсе не так уж чертовски убеждена, что хочу вот сейчас за тебя.

— О'кей, — сказал Грант, снова неожиданно дружелюбно, как человек, который только что освободился от серьезного запора, — тогда поедем в Кингстон и хорошо отдохнем там, а об остальном подумаем позже. — Он глубоко вздохнул, и во вздохе была какая-то удовлетворенность собой по той или иной причине. Он отклонился назад и взглянул на небо.

— Иди сюда, — сказал он через секунду совершенно другим, напряженным голосом. — Давай сюда! Погляди на это. Давай, смотри! — Она вышла из машины и встала рядом. Плечом к плечу. Маленькая красивая головка как раз наклонялась к его уху, когда он снова заговорил. Над ними в ночном небе от края и до края мерцали и сверкали миллионы звезд. — Разве это не самое леденящее, замораживающее, устрашающее в жизни? Неужели ты думаешь, что хоть одной из них не насрать, жили ты или я или умерли уже?

— Не знаю, — тихо ответила Лаки. — Думаю, да. Я вот что тебе скажу. Уж мне-то точно плевать на них.

И именно в этот момент, когда он нежно поцеловал ее, из ночного клуба вывалилась остальная компания и; начала их искать.

Конечно, все они поехали на виллу к сэру Джону. И, конечно, неизбежно, без сомнений, все пришли к купанию нагишом в бассейне с подводными фонарями. И вправду «домашний шпион», который сегодня в своем отеле все слышал о вчерашней вечеринке, сопел, как дикий бык, чтобы поскорее началось Шоу. Конечно, оно началось не сразу, сначала была холодная индейка, и для первого акта все благопристойно надели плавки и бикини в раздельных раздевалках, но наконец пришел момент, когда одна из манекенщиц пожаловалась на тесноту всяких купальников, даже бикини, и, выскользнув из этих двух носовых платочков, швырнула их на край бассейна. Это был сигнал. И именно тогда Лаки взбунтовалась.

Во-первых, она была не в бикини, а в закрытом купальнике олимпийского типа из тонкого двойного нейлона. Она сказала, что в бикини фигура у нее слегка пышновата. Она в одиночестве медленно и лениво четыре-пять раз переплыла бассейн, и было видно, что вообще она плавает мало, а затем вскарабкалась на край бассейна и села, подтянув одну ногу вверх и опершись щекой о колено и задумчиво (и вовсе не счастливо) глядела, как будто заранее точно знала, что произойдет. Грант плавал вокруг нее, нырял и плескался, наслаждаясь теперь уже по-странному любительским плаванием без ласт и маски и иногда целуя ее опущенную в воду ногу. Но когда первая манекенщица сбросила бикини, она вытащила ногу из воды, встала и пошла к мелкому концу бассейна, ближнему от дома, и села в одно из плетеных кресел в темноте. Грант пошел за ней.

— Эй! В чем дело?

Она свернулась в кресле малюсеньким клубочком, как зародыш.

— Может быть, я не знаю твоих вкусов, — сказала она тихо, — может быть, мы все-таки недостаточно знаем друга друга, но я не участвую в оргиях.

— Эй! Эй! Погоди!

— Когда я говорила тебе, что спала с четырьмястами мужчинами, это была более или менее округленная цифра, а может, и точная. Но я никогда не спала втроем или в группах. Без оргий.

— О, ладно, — запротестовал Грант. — Это не оргия. У каждого своя пара. Кроме Хантуряна. Но мне все равно, если ты не…

— Ты хочешь, чтобы я сняла купальник и эти мужчины увидели бы меня голой?

— Ну, нет, — быстро сказал Грант. — Конечно, нет. — Строго говоря, это было неправдой, немедленно сообразил он, но это была только наполовину ложь. Было какое-то перехватывающее дыхание предвкушение, что она это сделает, но сама мысль об этом тут же вызвала острый болезненный спазм. С еще большей болью он подумал обо всех ее «Четырехстах Мужчинах». Она могла бы быть более осмотрительной в рассказе о них. Ему хотелось бы выбить дерьмо из всех них.

— Но ты же все время знал, что здесь будет, а?

— Я не думал об этом, — неубедительно сказал Грант, хотя это была чистейшая правда.

— Но ты же слышал, как Дуг рассказывал мне в машине, что вы все делали вчера вечером, — настаивала Лаки.

— Я просто не думал об этом, — настаивал и он. Но несмотря на это, он достаточно знал, чтобы это знать, и был достаточно честен перед собой, чтобы признать, что он должен был подумать об этом. Единственное, что важно, это — предпочел бы он ее участие или нет в купании. Ладно, есть в этом какое-то самооправдание. — Слушай, какого черта? — сказал он.

Глаза Лаки опасно вспыхнули.

— Слушай ты. И поверь мне! Если ты хочешь, я сделаю. Только скажи! И если я сделаю, ты будешь самым ревнивым маленьким джентльменом, который когда-либо существовал. Я могу тебе это пообещать.

— Конечно, нет, — спокойно сказал Грант. Это было фальшивое спокойствие, в ушах звенело. — Абсолютно нет. Ясно, нет. Слушай, мы ничего не обязаны делать. Мы можем просто здесь посидеть. Или, если хочешь, давай поедем…

Но как раз в этот момент к ним подошла в бикини девушка Дуга, Терри Септембер, выйдя из маленькой комнаты для девушек, и прервала их.

— Эй! А почему вы не веселитесь?

— Спасибо, нет, — холодно сказала Лаки.

— О, не надо, — раздраженно ответила Терри. — Я тебя знала в Нью-Йорке, милая. Ты повсюду бывала. Почему бы тебе не расслабиться немного. — Затем она, улыбаясь, села на поручень кресла и дружелюбно обняла девушку. Лаки, как будто прикосновение обожгло ее, вскочила и, всхлипывая, убежала в дом.

— Я не шлюха! Я не шлюха!

Грант часто слышал от нее эти слова. Никто ничего не заметил, все было сделано тихо. Только, конечно Терри.

— Эй! Что я такого сказала? — пожаловалась она.

— Ничего. Все в порядке, — сказал Грант. — Забудь. Я пойду за ней. Она просто устала от перелета. — И он быстро ушел.

Он отыскал ее в одной из спален. Она забежала в гардеробную, закрыла дверь и забилась в угол на полу, под висящей одеждой.

— Дорогая, дорогая! Ну-ну. Не плачь, не плачь. — Слова были неважны, поскольку он произносил их как можно мягче. Она была похожа на раненое животное. Наконец он заставил ее встать и вывел в спальню, где они присели на кровать, он обнял ее и она, наконец, перестала плакать.

— Ты сучий сын, — сказала она, вытирая покрасневшие глаза и всхлипывая. Грант дал ей полотенце. — Ты не имеешь права так со мной обращаться. Я ничего такого не сделала, что дало бы тебе право так со мной обращаться. Как с одной из этих девушек.

— Конечно, нет, — сказал Грант. — Конечно, нет. Но они не шлюхи, Лаки. Они просто молодые девушки, живущие, как могут. Как все.

— Я это знаю, — сказала Лаки. Она сжалась. — Нет, неправда. Они больны. Я никогда не была больной. Не такой.

Грант слушал и смотрел на нее. Она никогда так не откровенничала. Но она замолчала. Сам он ощущал, что по крайней мере в своих глазах потерял лицо, проявил недостаток мужества, занявшись этим купанием нагишом. Почти автоматически он струсил, когда она бросила вызов. Но он также ясно ощущал с чувством сильной настороженности нависшую опасность, что если он позволит ей идти дальше и пройти через это, что если она присоединится к нагим купальщицам, между ними разрушится нечто, что никогда не возвратится. Но понимает ли она это? Он молча похлопывал ее по спине, пока она вытирала лицо. Она перестала всхлипывать. И именно в этот момент к ним ввалился старший брат Хантурян.

По какой-то одному ему ведомой причине он надел носки и туфли и выглядел довольно странно, поскольку кроме них на нем были только мешковатые мокрые плавки. Он уставился на них, будто не сразу узнал, и затем пьяно забормотал:

— Господи, мои бедные ноги меня добьют, — мрачно заявил он. — Я хочу, чтобы кто-нибудь их растер.

Это было смешно. Конечно, девушки у него не было, она ушла в слезах, и почти точно ничего бы ему не выпало, даже если бы она была здесь. Ясно было, что он устал глядеть на других мужчин, играющих с девушками в бассейне.

— Ты не разотрешь мне ноги? — попросил он Лаки.

— Ну, садись, — сказал Грант, ухмыльнувшись. — Конечно. Я сделаю. — И когда Хантурян хлопнулся на спину, он встал на колени, снял ему туфли, подмигнув Лаки, и с минуту тер ему ноги в носках. Хантурян блаженно вздохнул.

— Надеюсь, я вам не мешаю, — сказал он.

— Нет, — ответил Грант. — Нет, нет. Почему бы тебе не подремать? — Ему было жаль его, жаль всех. Взяв Лаки под руку, он вывел ее.

— Он действительно жирная сальная свинья, — с отвращением прошептала Лаки, когда они вышли из спальной в большую освещенную гостиную. — Девушка была права.

— Ну да, — сказал Грант. Он должен был признать, что тот был довольно сальным.

— А я итальянка, — сказала Лаки.

— Давай, — сказал Грант, — я отвезу тебя в отель. Я только скажу Дугу и сэру Джону, что мы уезжаем.

На обратном длинном и темном пути она, прижавшись к нему, обеими руками держала его руку, прижав голову к плечу. Она была похожа на маленькую испуганную девочку, ищущую защиты у папочки. Когда они проезжали по холму, то в аэропорту горело лишь несколько прожекторов.

— Кажется, я кое-что понял в ветеранах, — наконец сказал Грант после долгого молчания, которое воцарилось с момента, когда они сели в машину. Они долго сидели, прислушиваясь к смеху и глядя на огни внутри виллы. — Старых моряках и старых солдатах. Я знаю, через что они прошли. И я знаю, это похоже на то, что ты — никто. Манипулируемые статисты, они движутся, как шахматные фигурки на доске, чтобы достичь каких-то полных стратегических целей.

И тогда все заканчивается. Игроки вас выстраивают и всех скопом благодарят. Ни один важный человек даже не знает твоего лица или имени. Ты просто стоишь там, в пирамиде лиц. Старший Хантурян похож на это и в мирное время, как на войне. Никто. Он никто даже в нашей сегодняшней шайке.

— Старший Хантурян и все остальные Хантуряны, — сказала Лаки. Вслед за Дугом они стали называть пятерых братьев Хантурянов по возрастным номерам: старший Хантурян, второй Хантурян и так далее. — Мне было неприятно видеть, как ты трешь ему ноги.

— Ну, я не хотел, чтобы ты это делала. А кто-нибудь должен хотеть потереть ему ноги. Все старые ветераны заслужили и большего, но я не знаю, как это им дать.

— Конечно. Они заслужили право записаться в Американский Легион и стать реакционерами.

— Я знаю, знаю, — сказал Грант, разворачивая машину. — Я знаю, что это сентиментально. Но ничего не могу с этим поделать. Это меня пугает. Я не люблю это видеть.

— Что видеть?

— Видеть беспомощность человечества, поддерживающего на своей пирамиде лиц честолюбивых, умных и талантливых (которые все, естественно, любят человечество — но только в куче), которые просто потому, что мы с глубоким животным инстинктом верим в порядок, войдут в «Историю». Они заслужили большего.

— Заблуждение Руссо! Ты имеешь в виду, что все еще веришь в «благородного дикаря»?

— Вовсе нет, ни капельки. Я знаю, что они негодяи, животные. Но таковы же и честолюбивые, умные и талантливые. Именно их беспомощность пугает меня. Они ничего не могут сказать о том, что им поможет. И будет хуже. Это Век Будущего, боюсь, и этого будет так же много в мирное время, как и в военное.

— Но так ведь всегда было.

— Но не так же. Если Август Цезарь убрался с большей жестокостью, чем люди позволят Гарри Трумену или генералу Эйзенхауэру, у него все-таки не было современных средств обмана, навязывания людям своего славненького портрета.

— Я люблю красивых людей, — пробормотала ему в рукав Лаки.

— К несчастью, их не очень много в мире.

— Ты такой, — сказала Лаки.

— Я? Конечно. Я знаменитый. И если ты становишься знаменитым, как я, это почти так же хорошо, как быть политиком. У тебя нет этой проблемы. Быть никем больше. Люди, чьи газоны ты привык косить, и битвы, в которых ты участвовал, и вот они приглашают тебя обедать, чтобы показать тебя людям, чьи газоны ты не косил. Они избирают тебя в Клуб. Черт, однажды я даже играл в покер с генералом, после того, как стал знаменитым.

Лаки фыркнула. Она снова стала беспомощной, напуганной и растерянной маленькой девочкой.

— Ну и что в этом такого?

Такой странный вопрос.

— Ничего. Я в почете. Я его заслужил!

— Все равно, ты не такой, как старший Хантурян. Ты никогда не был никем.

— Да нет, был! Я хорошо помню.

— Почему, как ты думаешь, он не женат?

Грант ощутил укол опасности. Он ужесточил свой голос и сделал его аналитическим.

— Легко понять. Ты видела мамочку? Она верит в «Семью». Имея в виду свою семью. Она никого из этих мальчиков не выпустит из-под крылышка. А если она скажет, то Старик, даже если он не хочет этого, не даст им денег. У них нет ни шанса.

Он подождал, но Лаки не сделала очевидного сравнения.

— Я ненавижу свою мать, — вместо этого прошептала она ему в плечо. — И она меня ненавидит. Мы понимаем друг друга, только я это признаю, а она улыбается своими тяжелыми, глупыми, самодовольными глазами и говорит, что любит меня. Как я могу кому-то доказать, что это не так? Все, что она сделала, чтобы меня обидеть, она делала «для моего же блага»! Люди этому верят, Единственное, что она по-настоящему любит — это свою собственную невежественную, алчную глупость. Но это недоказуемо.

— Судя по всему, она не похожа на женщину, которая даст нам на свадьбу десять тысяч долларов, — сказал Грант, неожиданно вспомнив, как старик Фрэнк Олдейн пьяно кивнул в знак согласия, когда он сказал то же самое.

Короткая пауза.

— Это была ложь, — ответила Лаки. — Скорее всего она даст пару маленьких безделушек из серебра, которые собирал папа. — Еще одна пауза. — Я лгала тебе, потому что думала, что это поможет выйти за тебя.

Машина миновала Теннисный клуб, въезжая в город. Грант несколько мгновений не отвечал. Потом рассмеялся.

— Ну, не беспокойся из-за этого.

— Я не беспокоюсь из-за этого, — сказала Лаки. — Я переживаю за нас.

В отеле, оказавшись в номере, она прильнула к нему, еще теснее, чем в машине.

— Мы не должны позволять им разрушить нас. Они сделают это, все они, если мы дадим им хоть полшанса. Я не могу защитить себя от «них». Но вместе мы, может, сумеем. Я немного пьяна. Мне здесь не нравится. Пожалуйста, давай уедем отсюда. Пожалуйста!

«Они», понял Грант, это почти каждый, каждый, кто хоть раз заработал доллар на другом человеке, каждый, кто хоть раз воткнул в другого штык, каждый, кто хоть раз потребовал верности от другого, каждый, кто хоть раз поддержал жизнь, или часть тела, или банковский счет, или самого себя за счет другого, просто почти каждый, другими словами, начиная с ее матери, ее подруг, учителей и школьных подруг, университетских профессоров и прочих, вплоть до Палаты представителей, Сената США, избирателей, особенно избирателей, кто знает? даже самого президента — если бы только о ней знал. Но тогда он не должен был узнать о ней, а? Как и все остальные. Все они знали, что она где-то существует. И можно продолжать и включить английских банкиров, коммунистический президиум, все армии в Европе, все церкви, Арабскую Лигу, Израильскую Армию, социальную структуру красных китайцев, и каждое завывающее племя в Африке. Плюс НААСП, Черные Мусульмане, Клан, Джон Уэйн и Общество Берча. Грант понял, потому что у него самого большую часть жизни было такое же чувство. И более пяти лет службы в ВМФ США и сражений за Демократию облегчили его.

Паранойя, мистер Аналитик? Ты любишь свою жизнь. Любишь свою миленькую задницу. Условие Современного Человека. И ты показываешь мне, мистер Аналитик, что человечество, о котором ты говоришь, не имеет ни потребности, ни необходимости разрушать, вплоть до малюсенького слова, и никогда не возражало против атомных бомб.

— Уедем, — сказал он. — Завтра же. Сразу утром. Обещаю. Идем в постель и дай мне обнять тебя.

Но они не уехали на следующее утро. И только по вине Гранта. Когда они довольно поздно встали, то выяснилось, что Дуг и Терри Септембер вернулись в отель, были в гостиной номера и уже завтракали. Старшему Хантуряну наскучило болтаться без девушки по частному раю сэра Джона, и он попросил отвезти его в город, они и привезли его.

— Это дерьмо долго ехало, — грубовато засмеялась Терри. — Я больше на тебя похожа, Лаки. Я бы лучше делала это только с одним парнем, который мне нравится. — Дуг просиял. Оба они все еще были наполовину пьяны и практически не спали.

— Ты когда-нибудь видела таких влюбленных? — спросил у нее Дуг.

— Ну, с тех пор, как я закончила высшую школу, нет, — засмеялась Терри. И именно от них Грант и Лаки узнали о пикнике, который сэр Джон запланировал на сегодня.

— Это местечко на западном побережье острова, знаете ли, — сказал Дуг, точно копируя королевский английский язык сэра Джона. У него всегда был прекрасный слух. — Место называется Негрил-Бей. Он не владеет им. Место принадлежит мелкому фермеру. Парень выращивает несколько папай и живет продажей кокосовых орехов. Платит за пляж несколько фунтов в год. Славный пляж. Огромный прекрасный риф напротив. Сэр Джон прихватит с собой специальную ромовую смесь, которую он делает, бутерброды, приготовит гамбургеры на маленькой каменной плите. Повеселимся. Полежим на солнышке.

Терри, конечно, должна была появиться на работе, как и другие девушки.

— Но мы освободимся после полудня. И мы заканчиваем завтра, а послезавтра улетаем. Думаю, было бы неплохо так закончить.

Должно было быть только четыре пары: Дуг, сэр Джон, Рон и «Домашний шпион».

Грант немедленно захотел поехать. Отчасти из-за того, что не хотел упускать случая изучить «огромный прекрасный риф» со взятым напрокат аквалангом, который ржавел в багажнике машины со дня приезда. А отчасти из-за того, что неожиданно ощутил сильное нежелание делать то, что ускорит его отъезд и поставит перед необходимостью вернуться в Ганадо-Бей и объясняться с Кэрол Эбернати по поводу его полета в Кингстон в «одиночестве». Он как-то сказал ей, что берет с собой свою «новую девушку», но тогда он этого вовсе не имел в виду и поэтому был вполне уверен, что она не поверила его словам. Чтобы избежать неприятностей, визгов и причитаний, он собирался сказать ей, что один отправляется в Кингстон, но он знал, что и это вызовет массу неприятностей. Господи, несмотря на все бездушные, эгоистичные и злобные вещи, которые она ему сделала за эти годы (и почти всем, включая Ханта), он все еще действовал так, будто был виноват перед ней, как будто он был проклятым, слабым, маленьким, флиртующим мужем. Обычный, немужественно маленький член клуба бизнесменов «Ротари». Снова образ: темная, одетая в мантилью фигура, все еще стоящая на ступенях собора с перстом указующим, указующим на огромные, обитые медными гвоздями мрачные дьявольские двери. Это было как раз то чувство, которое он испытывал, начиная все это проклятое ныряние, чтобы от него же избавиться.

Он сказал Лаки, как только Терри ушла, и они остались одни в спальной, чтобы одеться, что хочет поехать на пикник.

— Мне бы хотелось увидеть это негритянское место. Я читал о нем. И мне бы все-таки хотелось опробовать этот проклятый акваланг, из-за которого я сюда и приехал-то.

Она согласилась почти без споров, но снова как-то странно посмотрела на него.

— Мне, правда, здесь не нравится, — сказала она потом. — И я, правда, не знаю, почему. Просто такое ощущение. Какого-то ужаса, нависшего над нами. Чего-то страшного, что в любую секунду может с нами случиться.

— Это не из-за того, что тебе не понравился сэр Джон? — виновато спросил Грант.

— Нет, нет, правда. Мне он нравится. Он мне очень нравится…

— Очень? Так? Это правда? — ревниво сказал Грант.

— Не глупи. Мне и Дуг нравится. Он мне очень нравится. И эти девушки хорошие. Как ты говорил прошлым вечером. — Она в нерешительности остановилась. — Я просто не знаю, что со мной. Но что-то не так. И я боюсь.

Грант решил не отвечать на это, и когда они переоделись и снова вышли в гостиную, там они увидели Дуга.

— Иисусе, разве вы не похожи на парочку роз? — спросил он. — Вы похожи на рекламное объявление Великой индустрии американских любовных песен. Прямо из «Мак-Коллз». Боже, клянусь, когда я вижу вас, то думаю, что сам должен снова влюбиться. А я-то считал, что навсегда покончил с этими дерьмовыми мыслями.

Он поднял большую руку, поскреб курчавую голову и зашагал по комнате.

— Что вы думаете об этой Терри? Под этим фасадом скрывается настоящая славная девчушка. И без всякого дерьма напуганная, как и все мы, мне кажется. — Он глянул на них. — А?

— Я думаю, она прекрасная девушка, — сказал Грант.

— Ладно. Все равно мы со всеми ними встретимся в «Пещере Доктора», выпьем пива в 15.15 и заберем ее оттуда, — он с темпераментным восторгом ухмыльнулся.

До Негрил-Бей было сорок восемь миль. Но дорога отняла полтора часа, потому что она, и без того плохая, шла вдоль самой кромки моря, огибая каждую бухточку. Дуг и Терри ехали с Грантом и Лаки, а «Домашний шпион» со своей манекенщицей ехал с сэром Джоном. Дуг и Терри только обнимались на заднем сиденьи и пили пиво, которое Грант вез на пикник. Когда они догнали машину сэра Джона и поехали за ней по песку под густыми зарослями папайи и кокосовых пальм, то Грант увидел, что «Домашний шпион» и его девушка делали почти то же самое.

Когда они проехали крошечный домик, стоящий на сваях в тени песчаной рощицы, вышел «фермер». Сэр Джон остановился, вышел и, возвышаясь едва ли не вдвое над крохотным негром, пошел за ним, целых пять минут выслушивая улыбающегося «фермера», в какой-то момент он положил руку на плечо маленького человека, и в ней скользнуло нечто, что могло быть только банкнотой. Грант, бесстрастно сидя за рулем второй машины, хотел, чтобы все это шло побыстрее, и размышлял, сколько ненависти может таиться под улыбающейся внешностью маленького негра. И если ее не было (в чем Грант не мог быть полностью убежден), то какая-нибудь организация типа «КОРЕ» или «НААСП» или их какой-нибудь ямайский эквивалент до чертиков бы завелись, чтобы возбудить ее, и именно так, возможно. Один негр не может быть счастлив, пока не счастливы все. Одно человеческое существо не может быть счастливо, пока не счастливы все. Может быть. На какое-то мгновение он ощутил острую, режущую зависть к крошечному негру с его рощицей хлебных деревьев, папайи, кокосовых пальм, его ветхим домикам на сваях, где зимой не нужна плита, а только защита от дождя, и его двориком из ослепительно сверкающего моря, которое, как слышал Грант из машины, мягко терлось о глубокое песчаное побережье. Чего еще можно желать от жизни? И в этот момент Грант спокойно отдал бы все за это — цвет и прочее, при условии, конечно, чтобы Лаки была с ним, неожиданно для себя добавил он. Но тогда, сказала другая часть его сознания, пожалуйста, но если бы вы вдвоем жили здесь, вы бы за год спились бы. Грант когда-то делал спиртное на побережье Тихого океана, впрыскивая сахар в кокосовые орехи и выставляя их на солнце. Сэр Джон, прекрасно проведя время, наконец-то вернулся, и когда они въезжали, Грант увидел четыре пары больших белых глаз, уставившихся на него из тусклых окон, и из-за темноты казалось, что у них нет лиц.

— Какого черта так долго? — спросил он у Брейса, когда вышел.

— А-а, — на лошадином лице Брейса появилась улыбка. — Нужно их подбадривать, знаете ли. Время от времени.

— Но о чем он так долго говорил?

— А! О каких-то страховых полисах, которые он хочет купить.

Грант никогда в жизни не видел такого ослепительного солнечного света, даже в тропической части Тихого океана. Он казался по меньшей мере в два раза ярче, чем в Ганадо или Монтего-Бей, и он был таким ярким, таким жарким, таким белым, что все, находящееся на свету, вне зависимости от своего цвета, стало ослепительно белым, а все вещи в тени стали почти черными. Понадобилось время, чтобы ослепленные, обожженные глаза вообще смогли различать цвета. Этот сверхяркий свет возникал, как объяснял сэр Джон, из-за того, что западная часть острова, в отличие от всего острова, лежала вне того, что он назвал «облачной трассой», и поэтому никогда не затенялась облаками. Он смог доказать это, указав на длинную белую череду больших облаков над морем, безмятежно плывущих к северо-западу в направлении островов Кеймена, как флотилия больших белых кораблей в кильватерной колонне. Гранту было трудно поверить этому, но вид на небе, казалось, подтверждал мысль сэра Джона: каждое облако над островом тянулось к длинной линии в направлении северо-запада, а по обе стороны от этой довольно четкой линии небо было абсолютно чистым.

Под этим палящим светом располагалась маленькая комната без крыши, сделанная из пальмовых стволов, где девушки переодевались и болтали между собой. На пляже под солнечным пламенем было тихо, как в могиле, и Грант, обжигая босые ноги, неожиданно подумал о чувстве, разлитом, казалось, в самом воздухе и отличающем эти дни от остальных. Море лизало песок почти бесшумно. К тому времени, когда мужчины переоделись, сэр Джон откупорил ром и пиво в багажнике машины.

То ли из-за солнца, то ли из-за воды, то ли из-за ромовой смеси, то ли из-за всего вместе взятого они чуть ли не мертвецки напились за двадцать минут. Ромовая смесь, гордо хвастался сэр Джон, держась за дверцу автомобиля и глядя слегка остекленевшими глазами на свою пеструю команду, включает в себя пять сортов рома, лимонный сок и немного патоки. Она даже теплая хороша, утверждал он, хотя и привез с собой массу льда. Как бы там ни было, но эффект под этим неподвижным горячим солнцем был такой, будто тебя ударили по скуле раскаленным молотом. Из этого состояния до купания нагишом был коротенький шаг.

На этот раз во всем этом было нечто любопытно невинное и детское. Как будто детишки занялись чем-то плохим, и они инстинктивно это знали, но они знали и то, что старшие подумают, что это плохо, и будут шокированы. На этот раз лидерами стали Дуг и Терри, а когда они сбросили купальники и поплыли, к ним со смехом присоединились «Домашний шпион» с девушкой. Когда сэр Джон и его манекенщица тоже ушли, Грант глянул на Лаки.

Они сидели со стаканами за круглым столиком в тени большого дерева, где была построена и плита. Лаки, уже довольно пьяная, что она уже доказала, едва не упав в воду, встала и начала снимать купальник.

— Нет! — с болью прошептал Грант. — Нет! Не надо!

Она смутно и слегка смущенно усмехнулась.

— Ты хочешь, чтобы я это сделала, — выкрикнула она. — Я знаю. Я чувствую. Это видно по твоему лицу.

— Правда, — сказал Грант. — Да. — У него перехватило дыхание. — Но не надо. Это слишком больно.

— Цыпленок, — сказала Лаки. — И я хочу это сделать, — решительно добавила она. — Я правда хочу. По правде, мне очень хочется.

— Ладно, согласен. Я цыпленок. Но я прошу тебя, не надо.

Не отвечая, Лаки снова натянула тесемку на белую полоску на плече, села и взяла стакан.

Группа временных нудистов, смеясь и плескаясь, поплавала немного и, встав по пояс в воде, начала брызгаться. Группа ямайцев в купальных костюмах с тремя голыми ребятишками, улыбаясь, прошла по пляжу.

— Они просто играют, — сказал Грант. — Веселятся. Не понимаешь? — Он кивнул в сторону улыбающихся ямайцев.

— Знаю, — ответила Лаки. — Я знаю. Ты смешной. Ты очень смешной. Это слишком больно, сказал ты. Но ты все равно хочешь, чтобы я это сделала. Все равно хочешь.

Грант промолчал. Возня в воде закончилась, и Дуг с Терри вышли на песок. Стоя перед ними лицом, Дуг глядел на дом маленького негра в двадцати ярдах от кромки моря, потом повернулся и растянулся на одеяле рядом с Терри. Остальные четверо вскоре уселись неподалеку от них. Из-за отсутствия видимой границы между попками манекенщиц и спиной было ясно, что они много купаются и загорают обнаженными. Ни у одного из мужчин, как заметил Грант, эрекции не наступило. У него тоже. Достаточно любопытно.

Лаки вдруг встала и пошла в воду. Она проплыла немного так, что видна была одна голова. Когда Грант смотрел на нее, она, кажется, перевернулась в воде, а потом неожиданно встала, подняв руки над головой в классической балетной позе. Купальник она сняла и была полностью обнаженной. Вода, как показалось, медленно стекала с нее, и она предстала во всей своей великолепной чувственности, славная белая грудь и покатые круглые бедра заставляли других, более худых девушек выглядеть механистичными и асексуальными. С поднятыми руками и стоя почти по колено в воде, она сделала серию классических баллоне фуэте, настоящий па де бурре, и все это сделала красиво. Это было движение, в котором одна нога занимает строго перпендикулярное положение по отношению к опорной ноге перед маленьким прыжком, и создавалось впечатление, что пах полностью раскрывается, и она должна была выбрать это движение сознательно. На берегу все замерли во время па де бурре. Волосы цвета шампанского были сухими и разметались в воздухе, как белое золото. Потом она повернулась, снова нырнула в воду, где был ее купальник, оставив на поверхности одну голову.

На пляже раздался взрыв аплодисментов и криков.

Когда она шла к Гранту, лицо у нее смеялось и пылало. Взяв его за руку, она поцеловала его в губы.

— Ты не злишься?

— Злишься! Господи, ты прекрасна! Господи, я тебя люблю! Это было прекрасно!

— Немного разогрело тебя?

— Разогрело! Погоди, пока мы доберемся домой.

И все же, где-то в глубине души он сердился на нее. Но в то же время, он никогда в жизни не был так возбужден сексуально; жар был настолько силен, что он испугался, как бы не расплавились уши, не вспыхнули волосы. Иногда она, кажется, лучше его понимала, чем он сам.

На своем одеяле сэр Джон Брейс распрямил свой длинный тощий голый остов, встал и слегка печально улыбнулся всеми зубами:

— Ну, я думаю, что не должен заниматься приготовлением пищи в таком виде, — и надел трусы. Постепенно все тоже натянули купальники, и все кончилось.

Но это все же не был конец пикника или конец питья. Даже восхитительные гамбургеры и мясо, которые сэр Джон приготовил на углях, не смогли их протрезвить после ромовой смеси. С колоссальным напряжением, саморазрушительным, но неостановимым желанием, причину которого Грант не смог понять или вычислить, сэр Джон черпал и черпал смесь из, казалось, неистощимых запасов.

«Чудесный большой риф» оказался блефом. Когда Грант в маске и с трубкой приплыл к нему, то обнаружил несколько маленьких коралловых голов высотой три фута и на глубине всего шести футов. Несколько сержант-майоров и несколько крошечных цветных рыбок. Как ныряльщик, даже как ныряльщик с трубкой, сэр Джон явно принадлежал к любителям самого низшего ранга. Так что акваланг так и остался в багажнике. Да и кроме того, он был слишком пьян для серьезного погружения. Он был слишком пьян для всего. А затем, когда вспомнил о Кэрол Эбернати, то выпил еще.

Солнце было столь жарким и так их палило, что через пару часов они почувствовали себя прожаренными — не обгоревшими на солнце, а прожаренными, как хлебцы. В какой-то момент Грант заснул на одеяле в тени дерева, обняв Лаки, и у него повторился кошмар. Снова он выстрелил в ту же рыбу и пошел за ней в пещеру. Снова гордость не позволяла ему бросить ружье, рукоятка которого так больно врезалась в руку. Поверхность манила к себе. Но вот из груди вырвались последние остатки воздуха, и он смотрел, как большие пузыри мчатся к мерцающему, переливающемуся живому серебру границы между водой и небом. Последний выдох. Он проснулся от собственного крика.

— Что с тобой? — спросила Лаки.

— Дурной сон. Вот и все.

— Что за дурной сон?

— Ничего особенного. Приснилось, что я застрелил большую рыбу и не смог ее вытянуть, но не бросал ружья. Меня утянуло. — Он неожиданно засмеялся. — Мне уже это снилось.

— Господи! — Лаки странно посмотрела на него. — Если это вызывает такие кошмары, зачем этим заниматься?

— Зачем, — бесстрастно, как эхо, откликнулся Грант. И ощутил раздражение. — Я не собираюсь сделать это моей профессией. Я не собираюсь заниматься этим всю свою жизнь. Просто хочу изучить, вот и все.

Затем, вспомнив о Кэрол Эбернати, он взял еще один стакан смеси.

Это проявилось на обратном пути.

Все они, ощущая ломоту во всем теле, тронулись в путь перед закатом, и в первом же городишке Грант врезался в островок безопасности. Левое переднее колесо подпрыгнуло, и их подбросило, но без особого ущерба. Толчок был достаточно силен и разбудил спавших в обнимку на заднем сиденьи Дуга и Терри. Узнав, в чем дело, Дуг хрипло расхохотался.

Лаки подождала, пока они снова не заснули.

— Я и вправду не знаю, что с тобой, но что-то есть. Со всеми вами. Что-то ужасное нависает над всеми нами, и я боюсь. Ты должен увезти меня отсюда, от этих людей. Мы просто должны уехать, Рон!

— Ты права, — ответил он. — Абсолютно права. Уедем. С другой стороны, это могло бы случиться с каждым. Какого черта они поставили этот проклятый островок безопасности в таком месте, в крошечном городишке?

Но скорость он снизил. Сэр Джон, пьяный в лучшем случае, как и Грант, ушел на несколько миль вперед. Но Гранту было плевать. К тому времени, когда подъехали к Монтего-Бей, он отрезвел от бутылки пива, открытой Лаки. «Господи Иисусе, ну и смесь!» — сказал он, въезжая в город. Перекусив лишь бутербродом и быстро упаковав то малое, что у них было, они сразу же уехали в Ганадо-Бей.

Дуг с ними не поехал. Улыбаясь Терри Септембер, он сказал, что решил побыть здесь, пока девушки не закончат работу. Может быть, Терри останется еще на пару дней.

Так что ночную поездку они совершили вдвоем.

18

У нее никогда раньше не было такой дикой сумасшедшей ночной поездки. Машина мчалась между морем и горами так, будто они и вправду собирались взлететь. На всем лежал странный привкус похмелья. Единственное, что отдаленно напоминало это в ее опыте, это сумасшедшая ночь в Калифорнии несколько лет тому назад, когда она едва не наехала на Бадди Ландсбаума на его же машине. В тот раз они все тоже были пьяны, Конечно, они с Роном сейчас трезвее. Но они протрезвели, и возникли обезвоженная, перенапряженная усталость и внутреннее покачивание. Эта ромовая смесь сэра Джона давала тот же искаженный, странный, жуткий результат, как будто ты все еще перепил.

Большую часть пути она полулежала в уголке переднего сиденья, притворяясь спящей. Так ей не нужно было разговаривать с Грантом.

Она узнала теперь о нем нечто, чего не знала раньше. Она не знала точно, что именно, но знала, что теперь это знает. И знала, что знает, как это использовать. Он, в конце концов, не неуязвим. И она подумала, что когда-нибудь заставит его заплатить.

Заплатить за все. За то, что он вот так оставил ее в Нью-Йорке, за то, что вытянул из нее это глупое купание нагишом, ошеломив и смутив ее сегодня, за то, что привез ее сюда на этот нелепый пьяный уик-энд с кучей больных, страшных пьяниц. Заставит его заплатить прежде всего за то, что он заставил ее влюбиться в него. Вот за это она заставит его платить больше всего. Впервые с тех пор, как они встретились, Лаки вновь ощутила себя сильной и уверенной. И она знала, что может заставить его жениться на ней. Вдобавок. Нет вопросов. Проще пареной репы. Она может заставить его делать все, что угодно.

И в то же время она ощущала свою любовь к нему больше, чем раньше, и с большей нежностью. Бедный слюнтяй. Бедный раб. Ей всегда хотелось иметь раба. После сегодняшнего дня она чувствовала себя твердой и резкой, даже завоевательницей, и в то же время она сильно его жалела. Как можно уважать своего раба?

Вот он сидит рядом, за рулем, прочный, как любая скала, зависимый как любая гибралтарская страховая компания, лицо тускло освещено приборным щитком и ни малейшего представления о том, что она ему приготовила. Она еще больше любила его. Он верит во что-то. Идиот. Или думает, что верит. Хотя и заявляет, что он циник. О, обидит она его.

Он, возможно, был самым лучшим водителем, с которым она ездила, кроме, наверное, папочки. Она узнала об этом в поездке во Флориду. И сейчас он гнал большую, взятую напрокат машину по неровной дороге; так же, как опытный всадник, полностью ее контролируя, резко посылая вперед, но не переходя ни границ ее возможностей, ни предела безопасности. Да, она бы заставила его платить.

А затем это настроение рассеялось. Он настаивал на этой скорости, чтобы не заснуть, сказал он, хотя было холодно. Она укрылась пальто. Под тоненьким серпиком луны, который, казалось, все затемнял, а не освещал, океан тускло светился слева, темная мощная потенциальная опасность, а справа угрожали черные гробы заросших холмов и шумящие черные поля двенадцатифутового тростника. Время от времени они проносились мимо групп домиков, где обитали руки, обрабатывающие эти поля, почти всегда неосвещенные, и слышали там гитарный перезвон; до ушей доносились глухие разговоры, густой черный смех. Раз или два в свете фар появлялись черные люди, размахивающие мачете и что-то кричащие. Похоже, будто опустившаяся ночь освободила примитивность, джунгли, Африку из того, что при дневном свете было всего лишь вежливо бормочущими фигурами. Все городки по пути мертвецки спали. Лаки казалось, что только яркое двойное пятно от фар, бегущее перед ними, удерживало абсолютный примитивизм, первобытность от того, чтобы поглотить их, удерживало цивилизацию в живых. Она ощутила ужас при мысли, что пятно может погаснуть. Там, в Голливуде, то, что произошло, происходило все-таки в цивилизованном окружении. Без сна ни в одном глазу, укутавшись в теплое верблюжье пальто, она украдкой глянула на Гранта, и сознание погрузилось в пряную роскошь тайных воспоминаний.

Бадди пригласил ее и Лесли полететь с ним на Западное Побережье, где он должен был встретиться с Доном Селтом насчет фильма, который они хотели вместе делать в Канаде. Да, Дон Селт! Именно он ставит новую пьесу Рона! Она тогда около двух недель трахала Бадди. Да, трахала его, сознательно повторила она, сознавая, что Грант думает, что она спит, и не может знать, о чем она думает. Тогда им обеим, в то время, это казалось шалостью. Но когда они туда прилетели, все быстро полетело к чертям. Она знала, что Бадди скуп. Но только поехав с ним на две недели, она поняла, что представления не имела, насколько он скуп. Это немедленно проявилось на Побережье. Но если было что-то, чего она не переносила, так это как раз скупость.

Сначала он сэкономил, поместив их в какой-то дешевый маленький мотель на шоссе, никуда не ведущем. Денег, которые он им дал, едва хватало на завтрак гамбургерами, но уже добраться до города они могли только на автобусе. Потом он взял напрокат большой лимузин с шофером и исчез. Большая машина, пояснил он, необходима для бизнеса. А после этого они видели его только по вечерам. Ужинали они, естественно, только по приглашениям. У Бадди там было много-много друзей. И, конечно же, такими же были и вечеринки, на которые он их возил, — по приглашению. Дон Селт, конечно, всегда был с ними, довольно тепло и сентиментально пытаясь заполучить Лесли, у которой не было ни малейшего желания. Обе девушки знали, что Дон Селт на самом деле хочет Лаки, они это обсуждали и смеялись.

Однажды вечером Бадди повез их к Клинтону Эптону после обеда с обильной выпивкой. Клинт Эптон для своего поколения был таким же большим драматургом, как Рон Грант для своего. В последние годы он писал мало пьес, они всегда проваливались, но зато он очень много работал в кино, большей частью занимаясь спасением плохих сценариев, за что получал фантастические деньги. У него был огромный, невероятно дорогой дом, фантастическая коллекция пластинок для одной из самых фантастических в мире по качеству систем, бесценная коллекция Клее, Кандинского и подобных, дом был украшен подлинными вещами времен Реставрации. И он все это показывал обеим девушкам, особенно Лаки. Все, вплоть до малейшей вещи. И вскоре стало ясно, что Бадди самым чудесным, самым вежливейшим из возможных, конечно, способов предлагает Лаки Клинту Эптону, который, со своей стороны, берет ее. Позднее выяснилось, что у Бадди и Дона Селта были проблемы с их канадским сценарием. Они хотели, чтобы Эптон поработал над ним.

Сначала она не могла в это поверить. Не ее. Может быть, Хорн Йорк или других подобных ей девушек, которых она знала. Но не ее. Так что она все смеялась, шутила и флиртовала, все более смущаясь, и шутила все хуже. Когда она все-таки поверила, то тут же ушла. И ушла не тихо. Конечно, к тому времени она крепко напилась. Как и все остальные. Она бросила свой бокал в Эптона, успевшего пригнуться, так что он разбился вдребезги о большой камин, а потом встала и побежала к машине. К счастью, шофер где-то болтался у прислуги, в чем она была вполне уверена. Пока она разбиралась с управлением незнакомой машины, мужчины выбежали из дома. Они пытались ее остановить, Бадди и Дон стали на дороге в свете фар. Она погнала машину прямо на них по длинной, дорогой, украшенной цветами и кустами дорожке, и Селт, стоявший чуть дальше, успел отступить, а Бадди спасся только тем, что выставил вперед руки, уперся в фары и радиатор и полетел головой в кусты. Господи, как он смешно выглядел, последними исчезли в кустах сверкнувшие в свете фар подметки. Тогда ей было все равно, убила она его или нет. Позднее, конечно, она была счастлива узнать, что он жив. Но была задета ее гордость. А никто не