Книга: Перелом. От Брежнева к Горбачеву



Перелом. От Брежнева к Горбачеву

Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву

ВМЕСТО ПРОЛОГА

САМЫЙ ВЕЗУЧИЙ ДИПЛОМАТ 1983 ГОДА

Судьба дипломата изменчива и непредсказуема. Можно даже сказать коварна...

В сентябре 1983 года я возвращался из Каира усталый, больной и злой. Больше недели болтался по Ближнему Востоку, утрясая всякие дрязги, и к тому же умудрился схватить простуду. Самолет летел в Москву всю ночь с долгими посадками и, как всегда, опаздывал. Поэтому только под утро добрался до дома. Было это в субботу. Над Москвой вставало солнце, и я свалился в постель с намерением спать, спать, хоть до позднего вечера. Но в 9.30 утра меня разбудил требовательный звонок телефона. На проводе был В.Г. Макаров — старший помощник Громыко по прозвищу Василий Грозный.

Ты чего прохлаждаешься? Курорт себе устроил. Давай быстро сюда. Тут тебя уже обыскались. «Сам» вызывает.

«Сам» — означало Громыко. Поэтому я быстро собрался и через час  был в кабинете министра. Лицо его было, как всегда, непроницаемо, уголки губ опущены чуть вниз. Ни улыбки, ни теплоты, ни приветливости — в общем, его обычная манера.

Гринеуску, — сказал он с легким белорусским акцентом. — Вы почему задержались? Мы вас ждали еще в четверг.

— Андрей Андреевич, я болен. Всю ночь не спал — летел в Москву, и Вы меня позвали, чтобы только спросить это? Вы же знаете арабов...

— Успокойтесь, молодой человек, — прервал он меня. — Разумеется, я позвал вас не за этим. Мы думаем послать вас в Стокгольм главой советской делегации на Конференцию по разоружению в Европе.

Всё ещё не остыв, я спросил:

— Могу я подумать над этим предложением?

— Конечно, молодой человек. Мой совет вам — думайте всегда, думайте основательно и не спешите действовать. Только учтите, — Политбюро приняло решение о вашем назначении.

Из кабинета Громыко я вышел обескураженный.

— Ну что, вставил он тебе арбуза, — спросил меня насмешливо Макаров. — Теперь поди весь день косточки выковыривать будешь.

— Да нет, — ответил я и рассказал о новом назначении.

Ну ты даешь, — изумился Макаров. — Надо же так повезти — с Ближнего Востока в Европу. Такого я и не припомню. Ты у нас самый везучий дипломат года.

Ближний Восток, Азия, Африка считались в МИДе задворками, а привилегированной была служба в Европе, в Соединенных Штатах и международных организациях.

После этого я пошёл посоветоваться с Георгием Марковичем Корниенко. Он был мой непосредственный начальник — первый заместитель министра, курирующий отношения с Америкой, разоружение и ближневосточные дела.

В МИДе Корниенко считался одной из самых светлых и в то же время работящих голов. Громыко мог спокойно заниматься большой политикой, отправляться в далекие зарубежные вояжи, а министерский воз уверенно, без рывков и криков тащил на себе Корниенко. Он не уходил от ответственности. Просиживал в министерстве день и ночь и требовал того же от других.

Работать с ним было хорошо. Задания давал четко, ясно и кратко. Этого же он требовал от других. Когда кто— нибудь начинал говорить длинно, витиевато и путано, — а в МИДе была школа, которая учила, что именно так должен изъясняться дипломат, — глаза у Георгия Марковича делались сонными, лицо заострялось, а кончики губ ползли вниз, и он начинал задавать острые злые вопросы. Меня он огорошил:

— Андрей Андреевич изволил пошутить. Решения Политбюро о вашем назначении не было. Но оно обговорено с Андроповым. Мой совет вам — не отказываться. На горячей ближневосточной сковородке вы просидели десять лет — вполне достаточно. Дело вам поручается новое, интересное и очень ответственное. Похоже, что скоро из всех переговорных направлений останется только Стокгольм. Так что скучать вам не придется.

Тем не менее, следуя указанию Громыко, я стал думать. Предложение было действительно не простым. Советско— американские отношения были накалены до крайности. Впервые после кубинского ракетного кризиса 1962 года мир снова подошёл к пропасти мировой войны.

В Москве напрямую связывали это с приходом в Белый дом Рональда Рейгана. Вопреки традиции он не отступил от предвыборных эскапад, а с первых дней своего президентства твёрдо взял курс на противоборство с Советским Союзом. Больше того, — на достижение военного превосходства на глобальном и региональных уровнях. Он решительно объявил «крестовый поход» против «империи зла», провозгласил программу «звёздных воин» и развернул масштабное наращивание вооружений. Военный бюджет США при нём вырос вдвое. «Разрядка», процветавшая в 70-х, рухнула и сменилась резким обострением международной напряжённости. Все переговоры по разоружению и безопасности зашли в глухой тупик.

В Москве гадали, что всё это значит — путь к войне? Войне ядерной? И как бы в подтверждение этому по каналам разведки поступала информация, что за операциями моджахедов в Афганистане стоят американские спецслужбы. Они тайком обучают их в спец лагерях на территории Пакистана, финансируют, снабжают современным оружием и даже ракетами. А совсем недавно они стали готовить этих моджахедов к операциям уже на территории Советского Союза — в Таджикистане, Узбекистане...  Для этого шеф ЦРУ Уильям Кейси специально прилетал в Пакистан.

Тоже и в Европе. Сначала американцы приступили к тайной поддержке подпольной «Солидарности» в Польше, а теперь и зарождающегося подполья в Чехословакии. И в довершении всего со дня на день грядёт размещение американских ракет Першинг в Европе. Той осенью это больше всего беспокоило советское руководство. Ведь по оценкам военных у этих ракет могло быть одно предназначение: нанести внезапный удар по центрам управления в Советском Союзе и местам дислокации советских межконтинентальных ракет.

Короче, оставаться на горячей ближневосточной «сковородке» было вроде бы поспокойней. Но и отказаться нельзя, когда такое назначение исходит от самого верха. Вот такое вот было везение. 

ГЛАВА 1

НА ПОЛИТБЮРО

3 октября 1983 года меня вызвали на Политбюро.

К 11 часам я подъехал к Васильевскому спуску, получил пропуск у Спасских ворот и прошел в Кремль на Ивановскую площадь. Прямо передо мной стояло желтое трехэтажное здание бывшего Сената, построенное Казаковым еще при Екатерине Великой. Вернее, виден был только один его острый угол, где находилось «крылечко», куда подкатывали ЗИЛы с членами Политбюро и секретарями ЦК. А все здание, построенное гигантским треугольником, скрывалось за этим «крылечком».

Там на третьем этаже располагался главный командный пункт советского государства: кремлевский кабинет генерального секретаря ЦК КПСС, зал заседаний Политбюро и таинственная «Ореховая комната».

По неписаной традиции, заведенной еще Лениным, Политбюро заседало по четвергам с 11 часов. К этому времени собирались все приглашенные. Но очень редко заседание начиналось в назначенное время — обычно с опозданием на пятнадцать, двадцать, а то и сорок минут. Это в «Ореховой комнате» члены Политбюро согласовывали единую линию, чтобы, не дай Бог, показать даже архипреданной верхушке, что между ними существуют разногласия. Поэтому, если выработать общую точку зрения не удавалось, следовало соломоново решение — отложить вопрос.

Их мудрое решение кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК ждали в зале заседаний. А остальные приглашенные толпились в «предбаннике», где стоял большой круглый стол, на котором всегда были стаканы с крепким чаем в традиционных кремлевских подстаканниках с гербом, сушки и бутерброды.

Этот «предбанник» по сути дела был единственным тогда «клубом деловых людей», где раз в неделю могли встречаться советские руководители высшего и среднего звена — генералы, учёные, руководители предприятий. Там без всяких бюрократических рогаток они напрямую обсуждали и решали интересующие их дела, рассмотрение которых в противном случае потребовало бы многих месяцев хождений по инстанциям. Трудно себе представить, как вообще работала бы государственная машина Советского Союза без этих еженедельных посиделок в «предбаннике».

В то утро, пока «старейшины» заседали в «Ореховой комнате», я стоял с начальником Генерального штаба маршалом Н.В. Огарковым у круглого стола с чаем и пытался вывести его на откровенный разговор, в каких мерах доверия и безопасности может быть заинтересован Генштаб на предстоящих переговорах в Стокгольме.

Традиционные меры доверия, которые обсуждаются в рамках совещания по безопасности в Европе, — говорил я, — это уведомления о крупных военных учениях и посылка наблюдателей. Но сейчас эти меры явно недостаточны. Нужны более радикальные шаги.

Но маршала, видимо, больше беспокоила перспектива появления американских ракет в Европе. 

Послушай, Олег, о каких мерах доверия ты говоришь, — прервал он меня. — И с кем — с американцами? С НАТО? Но это же чушь! Рейган твердо взял курс на слом военного паритета, который мы установили в Женеве[1]. Он добивается создания потенциала для осуществления гарантированного первого удара ракетно— ядерным оружием. Именно для этого американцы размещают свои Першинги в Европе. О каком доверии с этими людьми можно говорить!

В этот момент меня вызвали в зал заседаний Политбюро. Кадровые вопросы обычно шли первыми.

Генсека Андропова не было. Говорили, что он лежит с обострением почечной болезни в Кунцевской больнице. Заседание поэтому вел К.У. Черненко. Каким— то шелестящим без эмоций голосом он произнес:

Есть предложение утвердить Олега Алексеевича Гриневского послом по особым поручениям, руководителем делегации СССР на Стокгольмской конференции по разоружению в Европе. Есть вопросы? Как будем поступать, товарищи?

Вопросов не было. Возражений тоже. Через минуту я был уже снова в «предбаннике». Там теперь началось движение — люди быстро входили и выходили из зала заседаний. А я через Арбат пошёл пешком к себе в МИД на Смоленскую площадь, обдумывая по пути, куда и как вести это новое дело.

Ситуация была очень не простой. Две напасти терзали головы советского руководства той неспокойной осенью 1983 года:

— Появление американских Першингов в Европе.

— Угроза Рейгана создать противоракетный щит над Америкой.

А за ними скрывалось главное: какую цель ставит Рейган и его администрация? Попугать нас и навязать изнурительную гонку вооружений? Или они взяли курс на войну и готовят первый внезапный удар?



КТО ВРАГ: ПЕР — ШИНГ ИЛИ ПЕР— ДУН?

Главной заковыкой, которая могла смешать все карты в сложном раскладе проблем европейской безопасности, была ситуация с размещением ракет средней дальности, — как американских, так и советских. И тут у Советского Союза рыльце тоже было в пушку.

Хрущев только бахвалился, а в эпоху Брежнева советский ВПК расправил плечи и приступил к масштабному наращиванию вооружений.

Время для этого было самое подходящее — середина 60-х годов. Америка после ракетного рывка Кеннеди как бы остановилась в нерешительности, переживая шок вьетнамского поражения. Призывы к созданию американской военной мощи были тогда крайне не популярны в стране. Поэтому советская политика тех лет: «борьба за мир + наращивание вооружений + поддержка национально— освободительного движения = разрядке напряженности» позволила Советскому Союзу уже в середине 70-х выйти на глобальный паритет с США по ракетно— ядерным вооружениям. Под покровом соглашения об ограничении стратегических вооружений ОСВ — 1, заключённому в 1972 году, СССР смог увеличить число своих межконтинентальных баллистических ракет в 7 раз, а боеголовок на них — в 20 раз.

Однако воистину — аппетит приходит во время еды. Еще с давних хрущевских времен на европейской части Советского Союза были развернуты ракеты средней дальности СС— 4 и СС— 5. Они были предшественниками межконтинентальных баллистических ракет, и их развертывание имело определенный резон. США в конце 40-х начали размещать в Европе свои бомбардировщики с атомными бомбами, а затем и средние ракеты в Англии, Турции и Италии. Поэтому с советской стороны это были первые, скорее даже неосознанные, шаги по созданию системы взаимного ракетно— ядерного сдерживания.

Но шли годы. Главным инструментом сдерживания стали межконтинентальные ракеты, тяжелые бомбардировщики и ракеты на подводных лодках. Американские «Юпитеры» были выведены из Европы частично по соглашению об урегулировании Карибского кризиса, а частично потому, что поменялась стратегия. Да и сами ракеты уже устарели.

Однако советские СС— 4 и СС— 5 непоколебимо стояли на своих местах.[2] Это были жидкостные ракеты первого поколения, заправлявшиеся кислородом, небезопасные в обращении и безнадежно устаревшие не только по своей конструкции, но и как средство сдерживания. Их заправка и приведение в боевую готовность были столь длительными, что за это время могла начаться и кончиться третья мировая война. Поэтому у них могла быть одна роль — тешить самолюбие советского руководства и быть своего рода политическим пугалом.

Только в середине 70-х годов на смену им был создан знаменитый «подвижной грунтовой комплекс Пионер» или РСД— 10, известный на Западе как СС — 20. Это была действительно современная трёхголовая ракета дальностью полёта 600 — 5000 километров с прекрасными боевыми и техническими характеристиками. Так что с этой стороны все обстояло нормально.

Но нужно ли было массированное размещение этих ракет с военно— политической точки зрения?

Когда создавали эту ракету, немалую угрозу видели ещё и со стороны Китая. Отношения с ним к концу 60-х приобрели конфликтный характер и на Амуре начались даже пограничные столкновения. Кроме того, в войсках Китая появилась тогда баллистическая ракета средней дальности «Дун 2— 1» с ядерной боеголовкой, которая была сделана на основе устаревшей советской ракеты Р— 12. Правда советские специалисты — ракетчики насмешливо называли эту китайскую ракету «Пер — Дун».

Но как бы там ни было, а 11 марта 1976 года Госкомиссия подписала акт о приёмке ракетных комплексов Пионер. И пол года не прошло, как первый ракетный полк Пионеров заступил на боевое дежурство в районе города Петричев Гомельской области. Это было 30 августа 1976 года, командовал им майор А.Г. Доронин. А в 1978 началось массовое развёртывание этих ракет, которое происходило не на Дальнем Востоке, а в европейской части Советского Союза на позициях, занимаемых ранее устаревшими ракетами СС— 4 и 5.

Появление Пионеров вызвало переполох в Западной Европе и особенно в ФРГ. Там просто не могли найти логического объяснения, почему Советский Союз развёртывает эти ракеты в таком большом количестве. Поэтому терялись в догадках, что происходит. Если существует глобальное советско— американское сдерживание, определенное рамками Договора ОСВ— 1, а потом ОСВ— 2, то размещение какого угодно числа средних ракет, будь— то 10 или 10 тысяч, — геостратегического соотношения сил не изменит.

Тем более, что в Европе существовало ясное взаимопонимание, где проходит линия размежевания двух противоборствующих блоков — НАТО и Организация Варшавского Договора (ОВД). За эту линию переступать нельзя, чтобы там не происходило (Венгрия — 1956 год, Чехословакия — 1968 год). Иначе — всеобщая ядерная война.

Конечно, у западноевропейцев были и не могли не быть сомнения, а не бросит ли Америка Европу на произвол судьбы в самую критическую минуту, отсидевшись за океаном. Поэтому и требовали, чтобы американские войска постоянно находились в Европе. Тогда советское нападение, будь— то ядерными или обычными силами, означало бы автоматическое вовлечение в войну США. Американские войска в Европе были по сути дела заложниками того, что США не оставят Европу в беде.

Разумеется, вооруженные силы НАТО и ОВД не были симметричны. Помимо ядерного оружия Советский Союз обладал еще многократным превосходством в огромных и хорошо вооруженных танковых армадах, которые буквально нависли над Западной Европой. Но их ударная мощь компенсировалась ядерным оружием США, Англии и Франции в Европе. Специфика этого оружия такова, что сколько не наращивай его, оно не меняет баланса сил. Европу и с той, и с другой стороны можно уничтожить только один раз. Трех, — четырех, — пяти, — шести и т.д. кратный запас оружия уже бесполезен.

Так почему тогда Советский Союз наращивал ракеты средней дальности в Европе? Западные столицы терялись в догадках, но рационального ответа не было. Там явно не понимали логики кремлевского мышления и это пугало больше, чем само размещение советских ракет.

Действительно, выступил, к примеру, Брежнев в январе 1978 года в Туле и, читая по бумажке, объявил «абсурдом» все утверждения, где говорится, что Советский Союз стремится к военному превосходству. А в конце этого же года приступает к массированному развертыванию советских СС— 20 в Европе.



Или год спустя во время визита в Бонн он подписывает с канцлером Шмитом коммюнике, что ни одна из сторон «не будет стремиться достичь военного превосходства» и ... продолжает развертывание этих ракет.

Ломали голову и в Вашингтоне, а в выводах не исключали худшего сценария –Советский Союз готовится к ядерной войне в Европе. Вот пример. Передо мной рассекреченный совсем недавно сверх секретный документ ЦРУ, подготовленный в апреле тревожного 1981 года.

«РАЗВИТИЕ СОВЕТСКОЙ ВОЕННОЙ МОЩИ:

ТЕНДЕНЦИИ, НАЧИНАЯ С 1965 ГОДА И ПЕРСПЕКТИВЫ НА 1980— е ГОДЫ. РЕЗЮМЕ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СОВЕТСКОЙ ВОЕННОЙ МОЩИ».

В отношении Европы, говорится: «Советы ликвидировали былое преимущество Запада в системах ядерных средств доставки среднего и ближнего радиуса действия в Европе». И конкретно: число советских тактических ракет увеличилось на треть, число самолётов, способных бомбить ядерным оружием Центральную Европу, — более чем в три раза. Кроме того, «Советы ликвидировали монополию НАТО в ядерной артиллерии, существовавшую с 60-х годов, и ввели новые тактические средства доставки с улучшенными показателями по расстоянию, точности, готовности и разрушительной мощи». Теперь эти средства усилены размещением ракет СС—20 с тремя разделяющимися головными частями, а также бомбардировщиков Бэкфайер, способных преодолевать противовоздушную оборону.

Вывод: «Ввиду этих усовершенствований, советские силы сейчас находятся в лучшем положении, чтобы встретить любую эскалацию ядерного конфликта в Европе, предпринимаемого НАТО с одного уровня ядерной войны на другой, без использования ядерных систем дальнего театра военных действий, базирующихся в СССР». А в ссылке указывалось: «Советы могут надеяться ограничить войну НАТО — Варшавский Договор европейской территорией, избегая использования систем базирующихся в Советском Союзе, так чтобы не вызывать ответного удара». Правда, тут же делалась оговорка: «тем не менее, они сомневаются, что ядерную эскалацию в такой войне можно удержать в каких— либо рамках».

И это не пропагандистский документ для печати, а секретные оценки, на основе которых строился политический курс великой ядерной державы. Причём, аналитики ЦРУ шли ещё дальше и делали такой прогноз на 80е:

«Советскому президенту Брежневу 74 года и у него плохое здоровье, а большинству его коллег также уже за семьдесят и многие из них тоже больны. Уход этих людей может повлиять на военную политику, но, вероятно, не сразу. Процесс советского планирования и принятия решений в области национальной безопасности высоко централизован, секретен и сопротивляем фундаментальным изменениям. На него сильно влияют военные и военно— промышленные организации, представляемые людьми, которые занимают свои посты в течение многих лет, обеспечивая непрерывность планов и программ. По этой причине, а также политического влияния людей и организаций, которые поддерживают оборонные программы, мы сомневаемся, что упор Советов на военную силу уменьшится на ранних стадиях смены руководства.

Положение престарелых лидеров является другим препятствием к быстрой смене направлений. Если Брежнев вскоре уйдёт, шансы за то, что он будет заменён одним из этой нынешней группы, большинство которой разделяет его общие политические взгляды. Два наиболее вероятных кандидата — это партийные секретари Кириленко (кто придерживается несколько более консервативных взглядов по вопросам политики национальной безопасности, чем Брежнев) и Черненко (который всегда был очень близок к Брежневу). Разумеется, в конце концов, этого промежуточного лидера сменит человек помоложе; но среди членов Политбюро помоложе, которые могут явиться кандидатами, большинство также, по–видимому, за продолжение оказания высокого приоритета обороне. Исход политической смены власти, естественно, непредсказуем, однако, мы не можем исключить возможности того, что могут произойти большие политические изменения» [3].

Вот такие вот интересные документы появляются теперь на белом свете. Андропова аналитики из ЦРУ явно проглядели. Но в остальном их прогнозы оказались на удивление правильными. И отражали они тревожную ситуацию начала 80х.

*       *       *

Первое, что я сделал после своего назначения, — это попытался узнать, какой тайный смысл скрывается за решением о развертывании СС— 20 в Европе. Разумеется, известная логика в замене безнадежно устаревших ракет СС— 4 и СС— 5 новыми ракетами СС— 20 присутствовала: эти ракеты являлись частью существующего военного «статус— кво», и отказ от их замены приведет к его нарушению. В Москве считали и, по— видимому, правильно, что у Запада здесь серьезных возражений не будет. Но зачем массовое размещение Пионеров? Логичного ответа не было.

Летом 1979 года в Москве на пути в Токио сделал краткую остановку канцлер ФРГ Шмит. В аэропорту его встречал премьер А.Н. Косыгин. В беседе, а времени для нее было не так уж много, канцлер довольно прямо поставил вопрос о намерениях Советского Союза в отношении развертывания СС— 20. Пусть Советский Союз «раскроет карты». Если он ограничит их развертывание числом (в пересчете на боеголовки) уже находящихся в Европе ракет СС— 4 и СС— 5, а еще лучше сократит хоть немного это число с учетом высоких качественных характеристик новых ракет, то озабоченность Запада будет снята и вопрос о развертывании американских ракет «Першинг— 2» в Европе отпадет.

Косыгин доложил на ближайшем Политбюро о предложении Шмита и сказал:

— Может быть стоит подумать над этим предложением?

Наступила пауза и тогда в нарушение всех сложившихся правил и традиций — нужно было дождаться, когда выскажутся все члены Политбюро — слово попросил замминистра иностранных дел Г.М. Корниенко. Сам он вспоминает об этом так:

«Суть сказанного мною состояла в том, что зондаж со стороны Шмита представляет реальный шанс найти приемлемый для нас компромисс. Для этого необходимо скорректировать наши планы в сторону некоторого сокращения намеченного ранее к развертыванию количества ракет СС— 20, что, на мой взгляд, не нанесло бы ущерба нашей безопасности».[4]

Тут же, однако, последовала резкая негативная реакция Устинова:

Ишь, чего захотели, раскрой им наши планы, да еще скорректируй их! А кто даст гарантию, что они после этого откажутся от своих планов?

Брежнев непонимающе — вопросительно смотрел на Громыко, но тот угрюмо молчал, уткнувшись взглядом в стол, явно не желая конфликтовать с Устиновым, хотя из разговора с министром накануне заседания Корниенко заключил, что тот вовсе не был настроен негативно в отношении предложения Шмита.

Так советской политикой был упущен шанс урегулировать вопрос о ракетах средней дальности. Их размещение продолжалось такими темпами, будто Советский Союз действительно собирается выиграть войну в Европе. К концу 1983 года там было уже 243 ракеты СС— 20.

Я попросил Начальника Генерального штаба маршала Огаркова разъяснить мне, зачем нужно создавать эту новую мощную ракетно— ядерную группировку в Европе, когда у нас и так достаточно средств, чтобы ликвидировать любую угрозу, исходящую от НАТО. Он посмотрел на меня с сожалением и сказал:

Посчитай с карандашом сколько носителей ядерного оружия размещено в Западной Европе, которые направлены против нас. Это не только американское тактическое ядерное оружие «поля боя», но и ядерные средства Англии и Франции, американские бомбардировщики Ф— 111 в Англии, все что летает и плавает в воздушном пространстве и в морях, прилегающих к Европе. Паритет должен сохраняться не только на глобальном, но и на региональном уровне. Американская концепция гибкого реагирования не исключает ведения локальных войн, в том числе и в Европе.

Николай Васильевич, — спросил я, — неужели Вы верите в возможность локальной войны в Европе, да еще с применением ядерного оружия?

— Лично я не верю. Но я обязан быть готовым к ней, какую бы форму она не приняла. Особенно если американцы говорят о такой войне.


КОМУ БУБЛИК, А КОМУ ДЫРКА

Американцы в отличие от европейцев особых тревог по поводу размещения Пионеров не высказывали. Особенно поначалу. В Москве даже подозревали, что это размещение их вполне устраивает. В США отрабатывают модернизацию собственных ракет Першинг— 2 и на рассмотрение НАТО уже представлен проект их размещения в Европе. Однако европейцы колеблются. Поэтому появление Пионеров может стать хорошим поводом для развёртывания американских Першингов на европейском театре в качестве противовеса.

В декабре 1979 года НАТО приняла так называемое «двойное решение» — продолжать переговоры по Ограничению стратегических вооружений (ОСВ), но в случае их провала в качестве ответной меры разместить в Европе до конца 1983 года 108 ракет средней дальности «Першинг— 2» и 464 крылатые ракеты.

Поначалу в Москве не придавали серьезного значения перспективе появления американских ракет в Европе. Обе стороны имели в своем распоряжении достаточно средств, чтобы даже после первого опустошительного удара многократно поразить территорию противника. Посчитали, что цель этой акции — успокоить Европу, показать ей, что НАТО и США не намерены поддаваться советскому диктату и готовы защищать ее от любого поползновения с Востока.

Советское руководство под влиянием Устинова решило, что на Запад надо давить. И главным инструментом этого давления должна стать повсеместная активизация борьбы за мир, против размещения американских (не советских) ракет в Европе. Как выразился придворный мидовский интерпретатор настроений советского руководства А.Г. Ковалев, давая указания к написанию очередной речи, — надо «вздыбить» народные массы в Европе, чтобы бурный поток всенародного движения смыл американские ракеты с европейского континента. А конкретная работа по «вздыблению» была поручена Международному отделу ЦК и Комитету Государственной Безопасности.

Поначалу к этому вроде бы и шло дело. Против размещения Першингов выступило 40% населения ФРГ. В своих воспоминаниях бывший канцлер и лидер социал— демократов Вилли Брандт пишет: «В начале 80-х годов мы пережили в Федеративной Республике самые крупные за весь послевоенный период демонстрации протеста против гонки вооружений»[5]. И они охватили не только ФРГ. В конце октября 1983 года около двух миллионов вышли на улицы западных столиц протестовать против размещения американских Першингов. Демонстрации не столь крупные прошли также в 140 американских городах. В них даже участвовала дочь Рейгана Пэтти. И это были данные не Международного отдела ЦК или КГБ, а западной печати[6].

Однако дальше этого дело не пошло. То ли КГБ с Международным отделом плохо работали, то ли по какой другой причине, но широкие народные массы Европы «вздыбиться» так и не пожелали. Больше того, размещение советских СС— 20 еще сильнее укрепило сцепку между США и Европой, хотя одной из главных целей задуманной акции было эту сцепку порвать.

В октябре 1980 года в рамках женевских переговоров по Ограничению ядерных вооружений в Европе (ОЯВЕ) началась упорная тяжба по оружию средней дальности. Вели её две яркие личности, которые оставили заметный след в истории дипломатии — послы Юлий Квицинский с советской стороны и Поль Нитце с американской –»Квиц» и «Дед», как называли их между собой переговорщики в Женеве.

Но, похоже, их усилия были обречены –позиции сторон с самого начала были диаметрально противоположными. Советский Союз предлагал ликвидировать всё ядерное оружие в Европе как средней дальности, так и тактическое. Причём не только ракеты, но и самолёты. И не только у СССР и США, но также у Англии и Франции.  

Ну а американцы шли в Женеву с так называемым рейгановским нулём: ликвидировать в глобальном масштабе все советские ракеты средней дальности — и старые, и новые. За это они всего лишь обещали не размещать в Европе свои Першинги и крылатые ракеты наземного базирования. А о ядерном оружии Англии и Франции не может быть даже речи. Иными словами, ноль советских средних ракет и ноль сокращений со стороны НАТО.

Как прокомментировал это предложение ироничный Квицинский: «себе бублик, а нам — дырку от бублика». Впрочем, Нитце мог бы характеризовать советские предложения точно таким же образом. Европа после их реализации оставалась бы перед лицом мощных обычных вооружённых сил Советского Союза, которые во много раз превосходили обычные силы НАТО.

Чем знамениты эти женевские переговоры, так это установлением доверительного контакта между главами обеих делегаций — Квицинским и Нитце. Летом 1982 года во время «прогулки по лесу» в горах около Женевы они обсуждали компромисс, который на свой страх и риск рекомендовали правительствам. Не получилось. Москва и Вашингтон его отвергли. Как рассказывали в МИДе, Андропов назвал Квицинского наивным человеком, который переоценивает готовность американцев к договоренности.

А время шло. Советский Союз делал некоторые подвижки, но положения дел они не меняли. Чем ближе приближалась осень 1983 года, тем яснее становилось, что размещение американских ракет дело неизбежное. Разведка докладывала, что подготовка к их развертыванию идет полным ходом, а в европейских странах их будут даже приветствовать.

И тут наступило протрезвление. Военные забили тревогу. Оказалось, что появление американских ракет в Европе это не просто арифметическая добавка к уже существующему ракетному потенциалу США, а качественное изменение стратегической ситуации в их пользу.

Устинов сетовал: подлётное время ракет Першинг составляет 6 минут и за этот срок трудно принять ответные меры. Но Першинг— 2 ракеты высокоточные. Их боеголовки способны проникать на глубину 70 — 100 метров и там производить ядерный взрыв. А как сказано в документе Пентагона «Директивные указания по строительству вооружённых сил США», они будут нацелены прежде всего на органы государственного и военного управления СССР, а также на советские межконтинентальные баллистические ракеты и другие стратегические объекты.

Короче говоря, в Москве посчитали, что эти ракеты могут дестабилизировать всю стратегическую ситуацию, обладая не только обезоруживающими, но и обезглавливающими возможностями. Теперь военные стали говорить, что дальность пуска американских Першингов позволяет поражать советские объекты до рубежа Волги. Они могут уничтожить порядка 65% потенциальных военных и гражданских целей в западной части СССР.[7] И особое беспокойство вызывало судьба Москвы.

В общем, дошло, наконец, что с размещением Першингов мы можем сильно проиграть, хотя сами спровоцировали их появление в Европе. 

Тогда Кремль пошёл на робкий поиск компромисса. Последовали невнятные предложения о сокращении советских средних ракет, если только Першинги не будут размещаться в Европе. Но этого уже было мало. Наконец, 26 августа 1983 года Андропов предложил демонтировать все ракеты СС— 20, превышающие число английских и французских ракет. Он заявил, что эти демонтированные ракеты будут уничтожены, а не переведены в Азию. Это было по сути то, что предлагал канцлер Шмит летом 1979 года.

Но... было уже поздно. 31 августа 1983 года советский истребитель сбил корейский пассажирский Боинг над Сахалином. Началась истерия, и было не до переговоров. 29 сентября Андропов публично заклеймил милитаристский курс США и обвинил Рейгана в «крайнем авантюризме». Это андроповское заявление красной нитью пронизывает вывод: пусть ни у кого не будет иллюзий — при нынешней администрации в Белом доме улучшений отношений с Советским Союзом быть не может.[8]

Об этом в своё время писалось немало... Но мало кто знает, что в ночь с 25 на 26 сентября в советских ракетных космических частях была объявлена тревога и они были приведены в боевую готовность. Как оказалось, тревога была ложной.


СУДЬБА МИРА РЕШАЛАСЬ В КУНЦЕВО

В общем, в Москве сомнений не было — Вашингтон стремится изменить баланс сил в свою пользу. А что потом? Совершит внезапное ядерное нападение?

И тут, как бы для того, чтобы раздуть сомнения и страхи, гулявшие за кремлёвскими стенами, грянули одна за другой две речи президента Рейгана. Сначала, — это было 8 марта 1983 года, — он объявил Советский Союз «империей зла». А две недели спустя, провозгласил создание противоракетного щита над Америкой, чтобы оградить её от этой злокозненной империи.

В Москве ломали голову, почему политика Вашингтона совершает такие головокружительные кульбиты. Ведь незадолго до этого, 15 февраля, президент пригласил советского посла А.Ф. Добрынина и почти два часа, — необычайно много для Рейгана, — беседовал с ним, предлагая установить хорошие, рабочие отношения с Москвой. Как можно серьёзно относиться к этому предложению американского президента, когда одновременно он публично объявляет Советский Союз «империей зла»? Как совместить его предложение начать переговоры по сокращению ядерных арсеналов с заявлением о необходимости создания новых технологий, которые подрывали бы основу военного могущества СССР?



Я только что вернулся из очередной муторной поездки по Ближнему Востоку и ознакомился с сообщением ТАСС, где излагалась речь Рейгана, в которой он провозгласил Стратегическую Оборонную Инициативу (СОИ), известную ещё как программа «Звёздных Воин». Она была сформулирована в весьма общих и расплывчатых выражениях, вызвавших кучу сомнений, — а что в действительности имеет ввиду  американский президент?

Начиналась эта речь с  постановки казалось бы простого вопроса: что лучше — спасти людям жизнь, или отомстить за их гибель? Ответ, разумеется, напрашивался сам собой. И в соответствии с ним Рейган извещал, что США «приступают к программе, призванной защитными средствами противостоять угрозе ракетного нападения». Он призывал  американских учённых, создавших ядерное оружие, «вооружить  США средствами, которые сделали бы теперь это оружие бесполезным и устаревшим». Для этого де существует промышленная основа, созданная великими технологическими открытиями американской науки.[9]

           На первый взгляд всё это выглядело обычной политической демагогией. А главное, было неясно, что конкретно намерено предпринять правительство США, чтобы защитить людей от ракетного нападения, и можно ли это сделать. Поэтому в МИДе только пожимали плечами, крутили пальцем у виска, показывая, что президент совсем спятил, и советовали «подождать и посмотреть».

Однако буквально через несколько часов в моём кабинете на восьмом этаже «высотки» на Смоленской раздался требовательный перезвон «вертушки.» На проводе был бессменный помощник четырёх Генеральных секретарей А. М. Александров — Агентов:

Юрий Владимирович велел срочно подготовить реакцию на вчерашнюю речь Рейгана. Вы вели с американцами согласование Договора по ПРО. Надо  разобраться, как вся эта муть, которую нагородил Рейган, соотносится с этим Договором. Быстро подготовьтесь и поедем в Кунцево доложить Андропову.

Ровно в 5 вечера 24 марта мы с Александровым были в Центральной Клинической Больнице (ЦКБ), где лежал Генсек с  приступом почечной болезни. Проскочив главные ворота, чёрная Волга резко свернула налево к двум одинаковым двухэтажным домикам под развесистыми елями. Мы поднялись на второй этаж и вошли в небольшую комнату. Это была обычная палата Кунцевской больницы —  может быть, чуть— чуть побольше. Направо от двери стояла тумбочка и кровать, а рядом с ней несколько медицинских аппаратов. У стены —  два стула и небольшой столик, за которым сидел сам хозяин в полосатых пижамных брюках и вязанной, похожей на женскую, кофте.       

За последние пол года он сильно изменился. Мне нередко приходилось сталкиваться с ним вплотную во время визитов в Москву арабских лидеров или у него в кабинете, когда обсуждались какие— либо документы. И всегда он выглядел строго подтянутым, никогда не сутулившимся, может быть, даже с чересчур прямо расправленными плечами. Лицо волевое, холодное; губы тонкие, опущенные по краям;  но главное на нём — это  глаза,  какого— то особого темно— вишневого цвета. Они придавали острую пронзительность его взгляду.

В разговоре с подчиненными  держался спокойно -холодно. Мог  улыбаться, беседуя  с иностранцами. Но взгляд его всегда оставался  проницательно — изучающим. Даже когда Андропов смеялся. Такие ледяные глаза я видел ещё только у одного человека — президента Ирака Саддама Хусейна.

Теперь же Андропов как— то потускнел. Он сильно похудел, лицо стало совсем белым  — под цвет волос. Из под широкого ворота рубашки выглядывала непривычно тонкая шея и от этого голова казалась ещё более крупной. А вот взгляд стал ещё острее и не улыбчивей.

Позднее я узнал, что в начале 1983 года у Андропова полностью перестали  функционировать почки. Поэтому в Кунцевской больнице было оборудовано специальное отделение, в котором находились искусственная почка и помещения для пребывания Генсека, охраны и врачей.     

Сухо поздоровавшись, Андропов сразу же приступил к вопросам:

Что стоит за этим финтом Рейгана? Он может быть искренне верит во все эти сказки про безъядерный мир. Но Рейган не политик — он актёр. А кто пишет ему сценарий? Кто драматург этой пьесы? Не сам же Рейган придумал эту СОИ! Только не говорите мне про империалистические круги США. У этих кругов разные интересы и разные взгляды...

Александров коротко доложил содержание шифровок, которые к этому времени стали обильно поступать из Вашингтона и Нью— Йорка от совпосольства и резидентур КГБ и ГРУ. Между этими ведомствами шла постоянная конкуренция за оперативность и полноту информации.  Поэтому её было, как говорится, навалом. Но Андропов не любил длинных докладов и  Александров суммировал примерно так.

Судя по информации, имеющийся на этот час, США намерены создать и разместить в космосе систему противоракетной обороны всей страны, основанную на новых физических принципах, в том числе на преобразовании энергии ядерного взрыва в лазерный луч. Это позволило бы им поражать взлетающие ракеты на расстоянии  в несколько тысяч километров. По данным ГРУ и КГБ эту программу усиленно проталкивают Пентагон и ВПК. Лично за ней стоят: министр обороны Уайнбергер, советник по вопросам национальной безопасности Кларк и его заместитель МакФарлеин. По мнению МИД создание такой противоракетной системы полностью противоречит Договору по ПРО 1972 года.

Это формальные оценки, — отреагировал Андропов с явным недовольством. Нужно разобраться по существу дела. Прежде всего, что значит сделать ядерное оружие устаревшим и бесполезным?

При создании американцами своей ПРО, устаревшим окажется ядерное оружие Советского Союза. Но американская ядерная мощь будет по— прежнему современной и эффективной. А это значит, что США получат возможность безнаказанно нанести первый ядерный удар. Рухнет вся военно— геополитическая стабильность, которая создавалась за последние десятилетия. СССР просто перестанет быть великой державой.

Весь вопрос, однако, в том, можно ли при нынешних научно— технических возможностях  создать  надёжную систему ПРО, которая, как щит, прикрыла бы всю территорию страны? Я разговаривал с Дмитрием (Устинов) и просил его поговорить со своими  учёными— специалистами. Он говорит, что они колеблются. Сейчас вроде бы нельзя — она может быть преодолена разными средствами. Но через 10 — 15 лет ситуация может поменяться. А если не через 10 — 15, а через 5 лет? Уповать на время нельзя.

Подведём итог. Что получается? Американцы знают, не могут не знать, что надёжной системы ПРО создать сейчас нельзя. Тем не менее, объявляют о своём намерении построить такую систему, хотя на деле это будет неэффективная и ненадёжная ПРО. Зачем тогда весь этот маскарад?

— Запугать нас и использовать, как рычаг для давления?

— Отвалить жирный куш своему ВПК и втянуть нас в гонку вооружений там, где технологические преимущества явно на стороне США?

— Или, как говорит Дмитрий, дестабилизировать стратегическую ситуацию с целью значительного уменьшения последствий ответного удара со стороны Советского Союза? Представим такую ситуацию: США наносят первый удар по местам расположения советских МБР. Это ослабит наш ответный удар, который к тому же будет частично парирован системой ПРО.  

Ситуация слишком серьёзная и я не хочу игнорировать ни одного из возможных сценариев — даже возможность создания эффективной ПРО. Независимо от того осуществима или нет эта система на практике, она стала реальным фактором в нынешний политике США. И с этим мы не можем не считаться.

Всё это подтверждает наши худшие опасения — американские правящие круги взяли курс на  нанесение внезапного ядерного удара по Советскому Союзу, и теперь пытаются оградить США от нашего ответного удара или хотя бы свести его  к минимуму.  Нам нужно немедленно разоблачить эти планы — пусть народы увидят, кто ведёт мир к катастрофе. Завтра к концу дня подготовьте моё заявление для публикации в Правде.

Как всегда, у Андропова всё было ясно и коротко. Мы поднялись уходить и Генсек бросил Александрову:

Держите контакт с военными. Я поручил Устинову продумать наши ответные меры. Если на каждый чих американцев поджимать хвост, они заберутся на шею. Поэтому наш ответ будет адекватным. Создавая свою ПРО, американцы готовятся к удару отсюда. –Андропов сделал плавный жест рукой, показывая направление удара сверху. –А наш удар будет отсюда. И снова жест, показывающий, что удар будет откуда–то снизу.

Тогда мне было не до выяснений, что означает сей жест. Но много лет спустя, в середине 90-х, я пригласил в Стокгольм Л.Н. Зайкова, бывшего при Горбачёве Секретарём ЦК по оборонной промышленности и председателем так называемой Пятёрки –специальной Комиссии Политбюро по военно— политическим переговорам. Неделю он жил у нас в посольстве и мы много разговаривали, вспоминая былое. Жест Андропова, когда тот говорил об адекватном ответе, Лев Николаевич объяснил так:

Американцы, создавая свою ПРО, готовились к отражению удара наших ракет из космоса. А наш ответный удар был бы из под воды. Причём, не только ракетами на подводных лодках, которые мы придвинули к американским берегам в Атлантике и на Тихом океане. Мы приступили тогда к разработке специальной подводной ракеты.

Разумеется, разрабатывались и другие ответные меры. Любая система ПРО будет рассчитана на поражение определённого числа ракет и боеголовок. Поэтому для её преодоления нужно просто увеличить число этих ракет и боеголовок, причём с ложными целями. Это будет и дешевле, и надёжнее, чем создавать собственную ПРО. Не говоря уже о том, что нужно было принимать меры по укреплению шахтных пусковых установок ракет для повышения их выживаемости. Ведь именно по ним будет наноситься первый удар. 


У АНДРОПОВА СОМНЕНИЙ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ

Но всё это я узнал потом. А теперь мы сидели, не разгибая спины, в кабинете Александрова на Старой площади. Маленький, худенький, с острым как у лисы личиком, всеми своими повадками он напоминал именно это животное — умное, хитрое и чертовски осторожное. Но лучше его никто не знал настроений и хода мыслей «заказчика» — так на жаргоне составителей речей именовались члены советского руководства, для которых приходилось писать.

С Александровым меня связывали давние и добрые отношения. Ещё будучи в МИДе, в самом начале 60-х, он стал моим ментором в нелёгкой школе написания речей для великих мира сего. Многие коллеги жаловались потом на его колючий характер. Возможно, они правы. Но ко мне он был всегда по отечески добр и внимателен. И потом, уже перейдя в помощники ко всем Генсекам от Брежнева до Горбачёва, частенько звонил и просил написать что— нибудь эдакое.  

В тот день помощник Генерального так распределил наши функции: сам он будет в контакте с военными, «соседями»[10] и учёными, выясняя их оценки американских планов Звёздных воин, а мне предстоит подготовить болванку заявления Андропова в виде ответов на вопросы корреспондента Правды. И тут же сформулировал эти вопросы:

Их должно быть не больше трёх. Сверх этого числа нормальный человек всё равно ничего не запомнит. А сами вопросы должны быть простыми: Как вы оцениваете речь Рейгана? Что означает его новая оборонительная инициатива на самом деле? И какой вывод из всего этого можно сделать?

И ещё. В разговоре с нами у ЮВ[11] звучали сомнения, что стоит за этим финтом Рейгана. Но в его ответах Правде не должно быть и тени сомнения. Речь президента США показывает, что Америка усиленно перевооружается и стремится стать доминирующей военной державой.

То же и в отношении того, можно или нет создать ПРО. Пусть здесь сомневаются специалисты. А для нас всё ясно — США стремятся приобрести потенциал первого ядерного удара и с помощью ПРО лишить нас возможности нанесения ответного удара. Другими словами, обезоружить нас перед лицом американской ядерной угрозы. И особо подчеркните, что Рейган лжёт, когда говорит о советской угрозе. Всё, что делает Советский Союз, никак не свидетельствует о его стремлении к военному превосходству.

Всё, пишите!

Под эти аккорды прошла первая бессонная ночь. А рано утром нам стало известно, что по распоряжению Андропова срочно создана Комиссия, куда включены лучшие «мозги» науки и ВПК. Председателем назначен академик Е.П. Велихов, а его заместителем генерал армии В.И. Варенников. Комиссию вывезут куда— то за город и там, в бункере она будет вырабатывать конкретные меры по противодействию СОИ.

 Потом из Генштаба поступила краткая справка, показывающая, что за последние двадцать лет произошло резкое количественное и качественное наращивание американских ядерных сил:

— США стали оснащать свои ракеты разделяющимися головными частями (РГЧ). В результате одна ракета на американской подлодке оснащена 14 ядерными боеголовками и способна поразить сразу 14 целей. А всего таких ракет на подлодке — 16. Таким образом, суммарная мощность одной подводной лодки США равна 500 атомным бомбам, подобным той, которая была сброшена на Хиросиму.

— За эти двадцать лет число ядерных боезарядов на стратегических вооружениях США выросло с 4 до 10 с лишним тысяч, т.е. в 2 с половиной раза.

— Число американских ядерных боезарядов в Европе за тот же период времени возросло в 3 раза и составляет сейчас 7 тысяч единиц. Кроме того, по всему периметру Советского Союза сосредоточены многие сотни американских носителей ядерного оружия, способных нанести удар по нашей территории. По планам Пентагона их число будет увеличено в несколько раз. Одних только крылатых ракет большой дальности  намечено развернуть свыше 12 тысяч.

В кабинете у Александрова мы сидели рядом. Я диктовал заготовки строгим секретаршам, а Александров звонил по бесчисленным телефонам, читал проект, ругал и правил его. Самым изощрённым его ругательством было:

Надо сильно не любить социализм, чтобы написать такое!

Это была шутка. Но с подковыркой, которые обожал помощник Генерального секретаря.

Так были подготовлены «Ответы Ю.В. Андропова на вопросы корреспондента Правды», вызвавшие большой шум в мире. Днём 25 марта Александров проехал с ними к Андропову и вернулся довольный — правка была незначительной. В тот же вечер со спецкурьерами они были разосланы всем членам Политбюро, а 27 марта опубликованы в газете Правда.     


КТО БЫЛ ДРАМАТУРГОМ ЭТОЙ ПЬЕСЫ?

С той поры прошло много лет. Но вопрос Андропова, кто был драматургом этой пьесы — не сам же Рейган выдумал СОИ, крепко засел у меня в голове.

По своей природе президент Рейган — мечтатель моралист. Он мыслил широкими категориями и не любил вдаваться в детали, особенно если это касалось науки и техники. Идеалисту Рейгану претила сама концепция ядерного сдерживания, основанная на гарантированном взаимном уничтожении. «Это сумасшедшая политика», — говорил он и мечтал создать щит, который оградит США от советских ядерных  ракет. Каким он будет — на земле или в космосе, использовать лазеры или другие технологии, — Рейган не хотел думать. Это была мечта и она стала политикой. Но кто зародил у него эту мечту?

Далеко, далеко от Москвы на холмах солнечной Калифорнии раскинулся Стэнфордский университет. Посреди него огромная, фаллической формы башня. Это Гуверовский институт Войны, Мира и Революции. Но мало кто знает, что в его тихих стенах хранятся не только уникальные страницы истории. Там рождалась политика Республиканской партии США последних десятилетий, и там до сих пор находятся люди, которые эту политику делали.[12] 

   Это относится и к Звёздным Войнам. Первым, кто заронил семена этой мечты  в душу Рейгана был, пожалуй, Эдвард Теллер — знаменитый в прошлом отец— создатель американской водородной бомбы.

Судьба неожиданно свела нас в Гуверовском институте в конце 90-х. Выглядел Теллер экстравагантно. Маленького роста, согнутый в дугу годами, — ему было уже за 90, — и с большой головой покрытой копной в клочья седых волос, из под которой остро сверкали глаза, он медленно передвигался, опираясь на огромную, суковатую, выше его роста, дубину, — палкой её ни как не назовёшь. При этом  носил тёмный элегантный костюм с галстуком, а обут был в жёлтые ковбойские сапоги с загнутыми носами. Но мыслил он здраво, ярко и образно. О зарождении СОИ Теллер  рассказывал мне так:

 — Ещё в 1967 году  удалось пригласить Рейгана в Ливерморскую лабораторию. Он был тогда губернатором Калифорнии, и мы рассказывали ему о новых военных технологиях, над которыми работали  американские учёные. Особенно старались объяснить преимущества создания противоракетной обороны. Он с интересом слушал, но  никак не прореагировал, хотя, видимо, хорошо запомнил.

 Помогли, очевидно, кино и воображение. Вообще, как свидетельствуют историки, многие представления Рейгана формировались под влиянием кинематографа. Он, например, долгое время переживал фантастические события известного фильма «День, когда остановилась Земля», в котором описывался ядерный Армагедон. Своё отношение к  политике ядерного сдерживания Рейган тоже выражал в духе ковбойских «вестернов»:

— Это выглядит так, будто мы сидим и разговариваем с вами, наставив друг на друга заряженные пистолеты. И, если вы или я скажут что — то не так, мы оба готовы спустить курок. Я думаю, это ужасно — взаимное гарантированное уничтожение! Это действительно сумасшедшая политика».[13]

Однако в платформе Республиканской партии, принятой в 1980 году это отношение сформулировано уже более строгим языком:

«Мы отвергаем стратегию гарантированного взаимного уничтожения картеровской администрации, которая ограничивает президента Хобсоновским выбором между взаимным самоубийством и сдачей на милость победителя».

В форму политической концепции сумбурные взгляды Рейгана помог отлить малоизвестный калифорнийский писатель — экономист Мартин Андерсон. Сейчас он тоже в Гуверовском институте. Рассказывает он об этом так:

В июле 1979 года губернатор Рейган посетил штаб северо— американского командования воздушно— космической обороны в горах Колорадо (НОРАД). Я сопровождал его и мы вместе ходили вокруг огромных радаров, которые должны  предупредить Америку о внезапном нападении, а генерал Джеймс Хилл рассказывал, как они работают. Неожиданно Рейган прервал его и спросил,  что произойдёт, если Советский Союз запустит вдруг одну из своих тяжёлых  ракет СС — 18 на какой— либо американский город? 

— Мы сможем обнаружить её сразу же после пуска, — ответил генерал,— и предупредить городские власти, что через 10 минут город будет уничтожен ядерным взрывом. Это всё, что мы можем сделать. Мы не в состоянии предотвратить ракетный удар.

Рейган, по словам Андерсона, был в шоке.

— Зачем мы тратим такие бешенные деньги на предупреждение о ракетном нападении, если не можем предотвратить его и спасти людей? — говорил он Андерсону в самолёте, возвращаясь в Лос— Анджелос. Быть президентом США в этих условиях — незавидная роль. В случае  нападения у него будет только один выбор — нажать ядерную кнопку или ничего не делать. Америка беззащитна.      

Несколько недель спустя, находясь ещё под влиянием этого разговора в самолёте, Андерсон подготовил секретный меморандум, в котором обосновывалась необходимость создания «Защитной системы от ракет». Рейган отнёсся к этой идее с большим интересом и, сразу же после его избрания  президентом США, в Белом Доме была образована неформальная группа поддержки противоракетной обороны во главе с Мартином Андерсоном. Научно — техническую сторону этого проекта консультировал Эдвард Теллер, который вдохновенно верил в возможности американской науки создать такую оборону.

И тут впервые к идее ПРО стали проявлять интерес некоторые представители большого бизнеса. Они несколько раз встречались с президентом и убеждали его принять грандиозный проект защиты Америки от ракет, который по своему размаху не уступал бы Манхэтонскому проекту по созданию американской атомной бомбы. Рейган внимательно слушал, задавал вопросы, но ничем себя не связал[14].

В общем, время шло и, несмотря на благосклонное отношение президента, создание  системы ПРО в 1981 и в 1982 году оставалось весьма проблематичным. Проекты неформальной группа Андерсона не пользовались поддержкой Пентагона. В Америке шла острая борьба вокруг развёртывания мобильных ракет МХ. Военные делали на них ставку и не хотели отвлекать силы на борьбу  за создание какой — то полуфантастической обороны из космоса. Поэтому Андерсон покинул Белый Дом, а его группа распалась.


СМЕНА ДРАМАТУРГОВ

Всё поменялось в декабре 1982, когда американский конгресс отказался дать деньги на производство ракет МХ, зарубив тем самым планы их развёртывания. Двигателем идеи ПРО в Вашингтоне стал теперь заместитель советника по вопросам национальной безопасности при президенте США Роберт МакФарлеин.

После поражения с ракетами МХ администрация президента стала искать новые подходы к проблемам национальной безопасности. Нужна была яркая идея, которая привлекла бы поддержку общественности и оправдывала новые огромные расходы на оборону. МакФарлеин остановился на ПРО. Уже год как она была без движения, хотя президента эта идея по— прежнему привлекала. Но за ней не стояла поддержка Пентагона и  глубокая научно— техническая проработка. Организовать это предстояло МакФарлеину.   

Это была весьма любопытная фигура в американской политике. Морской пехотинец, двадцать лет продвигавшийся по лестнице военной службы от лейтенанта до полковника, он никак не походил на бравого вояку, хотя и воевал во Вьетнаме. Худенький, невысокого роста с нерешительными манерами, и к тому же ещё косоглазый. Но он был умён, упорен и быстро схватывал на лету новые идеи. Эти его способности подметил Генри Киссинджер и взял к себе помощником в Совет Национальной Безопасности. Там у Киссинджера, который стал его учителем, он перенял ещё и склонность к широким обобщениям и многовариантности подходов, излагавшихся скучным и монотонным голосом.

МакФарлеин не был сторонником запрета ядерного оружия, как Рейган. Он был адвокатом ядерного сдерживания и считал, что геополитическая стабильность находится под угрозой.

Но с Рейганом он не спорил. Они сошлись на другом — нынешняя гонка вооружений идёт на пользу СССР. Хотя в целом ракетно— ядерное оружие США более современно, Советский Союз делает более мощные ракеты с тяжёлым забрасываемым весом и оснащает их разделяющимися головными частями (РГЧ). Поэтому создание ПРО переведёт гонку вооружений в область передовых технологий, где у США явные преимущества.[15]     

Такой поворот Холодной войны по расчётам новой звезды  американской политической мысли должен припугнуть Советский Союз. Страх оказаться «обезоруженным» сделает советских переговорщиков  более покладистыми на переговорах по стратегическим вооружениям.

Это была моя идея, — подчёркивал МакФарлеин. Нужно раскрутить на полную катушку создание ПРО под аккомпанемент пропагандистских фанфар. А потом, когда  запрещение ПРО станет главной целью советской политики, США согласятся сделать это, но в обмен на существенное сокращение или запрещение тяжёлых МБР[16].

Иными словами: продать сомнительную, с точки зрения её осуществления, идею создания ПРО за реальную ликвидацию тяжёлых ракет. Эту комбинацию МакФарлеин в своём узком кругу называл «великим компромиссом». Но он никогда не делился своим замыслом с Рейганом. Каждый оставался при своём видении роли ПРО. 

Итак, подход администрации США был выработан, хотя за ним стояли разные замыслы. Теперь нужно было продать концепцию ПРО военным.

Первым её сторонником стал начальник штаба ВМС адмирал Джеймс Уаткинс, с которым немало поработали и МакФарлеин, и Теллер. Впрочем, у Уаткинса были и собственные заботы. Его беспокоили советские тяжёлые ракеты и создание ПРО казалось подходящим ответом. Пусть ПРО станет американским сдерживанием. Зачем играть по правилам, которые выгодны русским, — такими, или примерно такими были рассуждения бравого адмирала[17].

Но главным фактором, склонившим американских военных к поддержке идей ПРО, был отказ конгресса дать деньги на развёртывание ракет МХ.

В американском военно— промышленном комплексе давно уже назревало разочарование процессом разоружения. Там считали, что договор ОСВ— 1, подписанный Брежневым и Никсоном в 1972 году, позволил Советскому Союзу значительно увеличить свои СНВ. Особое беспокойство вызывало появление новых советских МБР: одноголовых СС— 25 и десятиголовых СС— 24. Эти страхи — реальные или хорошо разыгрываемые — рисовали ужасную картину появления «окна уязвимости» в обороне США. Советский Союз получает возможность уже в первом ударе уничтожить американские МБР. А тут ещё  поползла информация, что Москва тайно разрабатывает противоракетные  технологии и скоро выйдет из договора по ПРО.

В ответ Пентагон и администрация Рейгана разработали собственную масштабную программу наращивания стратегической триады: создания мобильных МБР МХ, подводных лодок Трайдент с восьмиголовыми ракетами и стратегических бомбардировщиков — невидимок Стелс. Кроме того, предусматривалась модернизация крылатых ракет. Но в разгар этих страстей  Конгресс срезал расходы на ракеты МХ. Военные ещё раз осознали простую истину: чтобы получать деньги на вооружения, надо раскручивать военную угрозу. К проекту ПРО они стали относится более благосклонно.

Вот на таком фоне 11 февраля 1983 года началась встреча президента с начальниками штабов вооружённых сил США.[18] Это был день небывалого снегопада в Америке. Улицы Вашингтона были завалены снегом и город был практически парализован. Чтобы попасть в Белый Дом генералам пришлось ехать на джипах с передними ведущими колёсами.

Начальник штаба армии генерал Сессей представил меморандум, в котором в общей форме выражалась поддержка ПРО, как среднего пути между упреждающим ударом и бездействием.  В нём не говорилось, что это надёжный щит для защиты населения — генералы сомневались, что при имеющихся технологиях такой щит может быть создан. Указывалось только, что могут быть уничтожены лишь отдельные ракеты. Но даже это может удержать русских от соблазна первого удара.

Министр обороны Уаинбергер, как ни странно, выступил против:

Я не согласен с начальниками штабов, — сказал он, обращаясь к президенту. — Но Вы их должны выслушать!

Более определённо «за» высказался адмирал Уаткинс. Но и он начал крутить.  Макфарлеин тут же прервал его и спросил:

Одну минутку, Джим. Ты говоришь, что по твоему мнению можно создать оборонительную систему, которая предотвратит ракетный удар по нашей стране?

Адмирал подтвердил. И тогда МакФарлеин произнёс со значением: 

Г— н президент, Вы понимаете, как важно это заявление.

Рейган, очевидно, понимал. Накануне в строго секретном докладе министерство обороны проинформировало его, что в ядерной войне с Советским Союзом погибнет 150 миллионов американцев[19]. А всего населения США в начале 80х было 226 миллионов человек.

Так был дан зелёный свет провозглашению новой политики –СОИ.

* * *

Но и после встречи с начальниками штабов в Белом Доме разработка СОИ продолжалась в обстановке повышенной секретности. Боялись не столько советских шпионов, сколько критики со стороны собственных специалистов. Поэтому ни ОКНШ, ни Минобороны, ни Госдеп  к этой работе не привлекались. По сути дела разработку вела узкая группа сотрудников Совета Национальной Безопасности, среди которых выделялись адмирал Джон Поиндекстер, Боб Линхард и Рей Поллок.

Перелом наступил в середине марта, когда давний, ещё по Калифорнии единомышленник Рейгана, а теперь  секретарь СНБ Уильям Кларк и его заместитель Макфарлаин решили драматизировать речь президента по оборонному бюджету, чтобы побудить Конгресс поддержать рост военных программ США.

 Фрагмент по СОИ тщательно выписал МакФарлаин. Опасаясь утечки информации, он не доверял даже машинисткам Белого Дома и потому сам печатал речь президента на машинке. Консультировал его только  советник президента по науке Джордж Кейуорт. Но он был «свой человек» из Лос Аламоса, которого рекомендовал Теллер и, который, разумеется, разделял его взгляды на ПРО. А термин Стратегическая оборонная инициатива придумал адмирал Поиндекстер.

 Начальников штабов, Министерство обороны и Госдепартамент ознакомили с речью президента  только за двадцать четыре часа до его выступления. Там были в шоке. Председатель ОКНШ генерал Сессей убеждал Министра обороны Уаинбергера, что надо повременить с произнесением  речи и приступить к серьёзному изучению возможности создания СОИ. Военных особенно смущал пассаж, где говорилось об устаревании ядерного оружия. «Мы не обсуждали этого», говорил генерал.

Госсекретарь Шульц тоже был против. Но его смущало другое — как отнесутся к СОИ союзники по НАТО? Не сочтут ли они, что США намерены теперь бросить их на произвол судьбы, оградив себя от советских ракет. Советника Кейуорта он даже обозвал лунатиком.

Однако Рейган и его советники из СНБ и слышать не хотели о том, чтобы отказаться от произнесения задуманной речи. 23 марта Рейган взошёл на трибуну, как на сцену, и программа СОИ была обнародована. А Советский Союз приступил к разработке «адекватных ответных мер».    

Но обо всём этом мне довелось узнать лишь 15 лет спустя. А тогда мы лишь гадали: что происходит? Куда идёт дело? К войне?


ГЛАВА 2

СМОТРИ, НЕ ПРОЗЕВАЙ!

Вот в такой непростой обстановке 13 октября меня снова вызвали на Политбюро — на этот раз для утверждения директив к Подготовительной встрече, которая должна была состояться в Хельсинки. Там нужно было разработать повестку дня, расписание и другие организационно — процедурные условия работы Стокгольмской конференции. Это были сугубо технические вопросы, и не понятно, почему Политбюро должно было тратить на них время. Но таковы были суровые законы Кремля. Все, даже самые мелкие и третьестепенные вопросы решались только на Политбюро.

Чтобы придать директивам политический вес, они начинались с трескучей, но по сути дела пустой фразы: при обсуждении этих организационных вопросов «делегации надлежит руководствоваться решениями последних пленумов ЦК КПСС, выступлениями Ю.В. Андропова и других советских руководителей», хотя они никогда и нигде словом не обмолвились, какой должна быть процедура работы Стокгольмской конференции или шкала распределения расходов между ее участниками. Тем не менее, директивы это строго предписывали. А в своих отчетах советская делегация должна была чуть ли не ежедневно писать, что она руководствовалась их мудрыми указаниями.

Абсурд? Это был ритуал. Таким поручением начинались директивы всем советским делегациям, выезжающим за рубеж при Хрущеве, Брежневе, Андропове, Черненко и Горбачеве, независимо от того ехали обсуждать сокращение стратегических ракет или повышение удоя молока у коров Рязанской области. В этой фразе менялись только имена в зависимости от того, кто оставался у власти. А вся фраза оставалась неизменной.

В «предбаннике» Политбюро мы снова стояли с Огарковым и обсуждали ситуацию на переговорах в Женеве.

Смотри, не прозевай! — предупредил меня маршал. — Квицинский имеет строгое указание покинуть Женеву, как только американские ракеты появятся на европейской земле.

В моих директивах таких указаний не было. Да и в директивах Квицинскому — он их показывал мне неделю назад перед отлётом в Женеву — об этом говорилось весьма туманно: «В случае, если станет ясно, что США приступят к размещению в конце года своих новых ракет в Западной Европе, при обсуждении даты возобновления переговоров по ОЯВЕ[20] сказать, что она могла бы быть согласована по дипломатическим каналам...» Что значит это предупреждение Огаркова — подули новые ветры?

В это время к нам подошел заведующий Отделом науки и культуры ЦК В.Ф. Шауро. Это был худой аскетического вида человек, всем обликом и манерой старавшийся походить на своего могучего шефа — Секретаря ЦК по идеологии М.А. Суслова. В артистических кругах Москвы Шауро прозвали «озабоченный» или «страдающий Вертер». И действительно в крупные морщины его лица, казалось, навсегда вкрались скорбь и забота. Он мог говорить только об одном: как неосмотрительно ведет себя наша творческая интеллигенция. В ответ на заботу о ней партии и правительства она только и думает, как бы смыться за рубеж. Как же тяжело ему приходится, постоянно опекая эти идеологически неустойчивые души.

Вот и на этот раз, скорбно вздыхая, он начал делиться своими заботами:

Слышали, что Любимов из театра на Таганке отмочил в Лондоне? Его пригласили в советское посольство ознакомиться с важным сообщением из ЦК, а он послал всех куда подальше. Не иначе, как сбежать вздумал. Сегодня этот вопрос на Политбюро обсуждаться будет...

Знаю я эту историю, -холодно отрезал Огарков. — Вы же его сами спровоцировали на это. Любимов был на репетиции, а в этот момент он, как шаман, — ничего не видит, ничего не слышит — колдует. Тут к нему подходит ваш человек и предлагает срочно явиться в посольство. Разумеется, Любимов послал его куда надо и правильно сделал: зачем такая спешка и чрезвычайщина? А теперь вы дело ему шьете ...

В этот момент нас с Огарковым позвали в зал заседаний Политбюро. Там было всё так же и всё те же, как две недели назад. Только приглашенных  прибавилось. Они заняли практически все столы и стулья, стоящие вдоль стен. Докладывал столь важный вопрос первый заместитель министра иностранных дел Г.М. Корниенко. Его сообщение было кратким и заняло не больше двух минут. Однако ничего нового он не сообщил, а изложил первые три абзаца директив, которые и так лежали перед членами Политбюро.

Суть их: в Хельсинки предстоит острая борьба, как сформулировать повестку дня Стокгольмской конференции. США и НАТО будут выдвигать предложения направленные на раскрытие военной деятельности Советского Союза. А мы имеем в виду поставить в центр внимания заключение договора о неприменении силы между НАТО и ОВД. Но это не исключает постановку нами некоторых конкретных мер по укреплению доверия.

А венчало его выступление фраза, которая являлась как бы политическим стержнем всей линии поведения на предстоящий год.

— «Конференция в Стокгольме начнет свою работу сразу же вслед за размещением американских ракет средней дальности в Европе. А это значит, что она начнется под звон фанфар западной пропаганды о том, что никаких существенных изменений в отношениях Восток— Запад не происходит и свидетельство тому — созыв конференции. Здесь нужно держать ухо востро, и этот звон придется приглушать соответствующим образом».

Каким — нигде не уточнялось. Но тут же откликнулся министр обороны Устинов:

— Эту работу нужно начинать значительно раньше — с первых же дней подготовительной встречи в Хельсинки.

Никто возражать не стал. Тогда подал голос Секретарь ЦК Б.Н. Пономарев:

— Имеется ли в виду информировать соцстраны о нашей позиции? – вкрадчиво спросил он.

Это он спрашивал по каждому поводу, демонстрируя, что свято блюдет интересы союзников по Варшавскому договору. Корниенко четко ответил — да, социалистические страны будут информированы. На этом обсуждение директив на Политбюро закончилось.

Вот с такими указаниями я отправился в Хельсинки на Подготовительную встречу.


ТРУДНАЯ ДОРОГА В ХЕЛЬСИНКИ

А над Европой той осенью сгущались черные тучи. Конфликт из— за ракет средней дальности казался неизбежным. Москва начала громкую пропагандистскую кампанию, стараясь изо всех сил  показать Америке, всему миру и напуганной Европе, что Рейган — не тот президент, с кем Советский Союз может иметь дело.

Но в фокусе советской политики были не США, а ФРГ. В бундестаге в конце ноября должно cостояться голосование размещать или нет американские Першинги в Западной Германии. Удержать ФРГ от этого рокового шага — вот главная задача советской политики той осенью.

На этом мрачном фоне Конференция по мерам доверия трудно вписывалась в планы и замыслы советского руководства. Когда на встрече в Вене 16 октября 1983 года Геншер прервал долгий монолог Громыко о необходимости предотвратить размещение американских ракет в Европе и спросил, как Советский Союз относится к мерам доверия, советский министр поначалу даже несколько смешался, что с ним случалось крайне редко.

Меры доверия, — начал рассуждать он, — обширная область, но в то же время весьма неопределенная с точки зрения объема конкретных шагов... Однако их нельзя рассматривать в отрыве от международного развития. Внешняя политика отдельных государств оказывает непосредственное воздействие на объем и характер возможных мер доверия.

И потом,как бы спохватившись, добавил: сама по себе тема доверия заслуживает внимания. Кто может возражать против упрочения доверия? Если бы между странами Варшавского Договора и НАТО был заключен договор о неприменении военной силы, то это, конечно, имело бы огромное значение для Европы, да и не только для нее.

В общем, совсем некстати была эта Подготовительная встреча в Хельсинки, на которой в течение ограниченного срока — трех недель — предстояло выработать повестку дня и другие организационные условия работы Стокгольмской конференции.

Сами по себе эти вопросы выеденного яйца не стоили. И решить их можно было за несколько дней, если, конечно, к этому есть желание. Но все дело в том, что их решение накладывалось на обвальное ухудшение обстановки в Европе. На Западе опасались, что Советский Союз использует Подготовительную встречу, чтобы устроить скандал перед размещением американских Першингов в Европе и подвесить созыв Конференции по разоружению в Стокгольме, создав еще одну болевую точку для давления на позиции НАТО. И основания к таким опасениям были весьма серьезные.

Пункт 1 утвержденных на Политбюро 13 октября директив для советской делегации строго предписывал:

«С учетом развития обстановки в Европе в связи с намечаемым размещением там американских ракет средней дальности в твердой форме высказываться в том плане, что такие действия США и стран НАТО, их стремление сломать к своей выгоде существующий в европейской зоне баланс по ядерным средствам средней дальности идут вразрез с задачами укрепления доверия и безопасности на европейском континенте и могут осложнить разработку соответствующих мер на конференции».

Казалось бы, ясно? Ничего подобного. Этот пункт директив можно было исполнять по крайней мере в двух жанрах.

Жанр первый, — просто отметиться, произнеся нечто близкое к этому во вступительном заявлении, и сообщить в Москву, что делегация твердо проводит заданную линию, а пока суд да дело — начать выработку повестки дня.

Жанр второй, — долбить изо дня в день, из заседания в заседание эту фразу, приводя красочные сообщения из газет, как народы Европы борются против ненавистных американских ракет. США и их союзники, естественно, промолчать не смогут и тоже бросятся в бой. Тут и начнется свалка, и тогда будет уже не до повестки дня. Тем более, что можно постоянно подчеркивать: о каком доверии хотят говорить господа из НАТО, когда размещают ракеты, нацеленные на советскую землю.

В общем, если бы Андропов или Громыко дали, пусть даже в устной форме, такое указание, то повернуть Хельсинкскую встречу в это русло не составило бы труда. Поэтому я решил посоветоваться с корифеем европейского процесса, зам министра А.Г. Ковалевым. В те времена Анатолий Гаврилович проводил в своем кабинете на 7 этаже в здании на Смоленской площади дни и ночи. Он все больше замыкался в себя, избегал человеческого общения — даже в привилегированный буфет на том же этаже не ходил: обед ему приносили в кабинет. Слушал меня молча и только криво улыбался — ведь это он был автором этих загадочных директив. Потом сказал:

Вам не нужно будировать этот вопрос — можете вызвать на себя лавину. Поезжайте в Хельсинки, и оттуда показывайте, что Стокгольмская конференция — это наше детище. Несмотря на всю сложность международной обстановки, она является первым шагом в осуществлении хельсинкского Заключительного акта. По этой причине американцы идут в Стокгольм с неохотой, боятся достижения там прогресса. А европейцы обеспокоены поведением США, и поэтому им нужна Стокгольмская конференция. Не только нейтралы, но и западноевропейцы тяготеют к нашей позиции. Однако всё портят американцы.

Перед отъездом в Хельсинки я пришел к Громыко за последними инструкциями. Это было 21 октября 1983 года. Министр был в плохом настроении. Все эти дни на самом верху шла мучительная дискуссия, как быть, если американцы действительно начнут развертывать свои Першинги. По соседской линии беспрестанно шла информация, что они появятся в Европе в середине ноября. Поэтому на Политбюро было принято решение объявить в качестве упреждающей акции о подготовке к размещению оперативно— тактических ракет с ядерными боеголовками на территории Германии и Чехословакии.[21]

Дела в Афганистане также шли из рук вон плохо. А тут еще, как назло, на далеком острове Гренада в Карибском море произошла очередная «марксистско— ленинская революция», как ее изображал Международный отдел ЦК, или, попросту говоря, военный переворот под революционными лозунгами. Президент Морис Бишоп и его сторонники были жестоко расстреляны из крупнокалиберного пулемета. Ежу было ясно, что Рейган это просто так не оставит и грядет американская интервенция. А что тогда делать нам?

Андрей Андреевич был немногословен:

В связи с размещением американских ракет в Европе вам нужно всячески показывать, что мы, мол, рассердились, и вести себя соответственно.

Как соответственно, Громыко не сказал, а я, памятуя наказ Ковалева «не вызывать лавину», расспрашивать его не стал.

— В Стокгольме, — продолжал мрачно выговаривать министр, — США и НАТО будут ставить вопрос о расширительном толковании вопросов о зоне действия мер доверия, посылки наблюдателей и осуществлении контроля. Тут нужна внутренняя строгость, чтобы не истолковали нашу позицию с ущербом для нас — не восприняли как намек, что мы можем пойти на это. Если не ясен вопрос, лучше не отвечать совсем, чтобы потом не пришлось исправлять.

Министра явно беспокоили не меры доверия, а предстоящее размещение американских ракет. И к Стокгольмской конференции у него отношение было кислое.

Конечно, важно, чтобы было продвижение по мерам доверия. Мы же сами предложили созвать эту конференцию, но, судя по всему, толку от нее ждать не приходится. И все же приглядывайтесь к позиции нейтралов —  может и появится какая задумка.

Вот и все.




ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КАРДЕБАЛЕТ

23 октября 1983 года советская делегация приехала в Хельсинки. И тут как из рога изобилия посыпались события, одно хуже другого.

В тот же вечер радио сообщило, что пятитонный грузовик пробил заграждение у ворот американских казарм, неподалеку от международного аэропорта в Бейруте, и шофер — камикадзе взорвал себя и огромную машину, начиненную 300 килограммами взрывчатки. Погибло 239 морских пехотинцев. Подозрение падало на мусульман — шиитов, действовавших с ливанской территории, контролируемой Сирией. На следующий день появились сообщения, что Вашингтон готовит воздушное нападение на базы иранских и ливанских боевиков около Бейрута и в Баальбеке. Под ударом может оказаться и Сирия.

Однако удар был нанесен в другом месте. 25 октября как раз в день открытия хельсинкской встречи американские войска начали вторжение на Гренаду. Мятежные революционеры сопротивления им не оказали. А население, вроде бы, даже приветствовало американских солдат. Но советская печать, естественно, подняла шум. Генеральная Ассамблея ООН 108 голосами против 9 осудила эту акцию США. Однако Рейган проигнорировал это решение ООН:

Оно нисколько не испортило мне аппетита во время завтрака, — с простодушной улыбкой сказал он. А его пресс — секретарь пояснил: на завтрак президент обычно съедает одно варёное яйцо, фрукты и жареный хлебец.

На следующий день Андропов выступил с заявлением. Правда, о Гренаде в нем не было ни слова. Он снова говорил об опасных последствиях для мира в связи с намечаемым размещением американских Першингов и предлагал новый компромисс: Советский Союз сократит число ракет СС— 20 в Европе до 140 носителей, а США не будут размещать там свои ракеты средней дальности.[22] В противном случае, — угрожал Андропов, — гонка вооружений и уход Советского Союза с переговоров в Женеве. Стокгольмскую конференцию он не упоминал.

Вот на таком мрачном фоне начиналась Подготовительная встреча в Хельсинки. В этой ситуации я решил встретиться и пощупать, как намерен действовать мой американский коллега посол Джим Гудби. Это был опытный дипломат, который, как говорится, собаку съел и в разоружении, и в европейских делах — был заместителем главы американской делегации на переговорах ОСВ — 2, помощником заместителя госсекретаря по европейским делам и послом США в Финляндии.

Время терять было нельзя. От того, какой тон будет задан на первом пленарном заседании, во многом будет зависеть весь ход трехнедельной встречи. Мне не хотелось, чтобы она превратилась в своего рода средневековое ристалище, где советский и американский представители сражаются друг с другом на потеху 33-х других участников конференции. Стоит только начать в таком духе — потом уже остановиться будет трудно. Весь трехлетний опыт Мадридской конференции тому свидетельство.

Но вот незадача. Мы с Гудби не были знакомы, а в те времена встречи советских и американских послов проходили по сложному византийскому ритуалу. Особенно первая — все ждали, кто кому нанесет визит первым. Можно было спокойно ехать к английскому, французскому, шведскому, испанскому послам, но не к американскому. Это почему— то считалось потерей престижа, уроном интересам государства. По тем же причинам американские послы не ездили к нам.

Для того, чтобы свести их, какой— нибудь западный, а еще лучше — нейтральный посол устраивал ужин или прием, на который приглашал своих советского и американского коллег. Там они знакомились и договаривались о способах дальнейшего общения. Чаще всего их последующая встреча проходила в каком — нибудь нейтральном месте — в ресторане или помещении, где проходит конференция. И только потом они начинали ходить друг к другу в гости.

Размышляя над всем этим еще в поезде на пути в Хельсинки, я вспомнил байку, которую любил рассказывать в своем окружении Хрущев:

Встречаются на улице два генерала в одном звании. Ну, скажем, оба генерал— майоры, оба командуют дивизией. Как узнать, кто из них умнее?

Наступала тишина, и довольный Хрущев говорил:

Тот, кто первым честь отдаст!

Я рассказал эту историю своим членам делегации и сообщил, что намерен по приезде позвонить Гудби и договориться с ним о встрече один на один в нашем или американском посольстве. Это значения не имеет.

На следующий день, это было 24 октября, я приехал к нему в посольство США в Хельсинки. Встретил меня невысокий человек средних лет с чуть вьющимися волосами, ироничной полуусмешкой и внимательным взглядом, который прикрывали большие очки. Это был мой американский партнер посол Джеймс Гудби. Выглядел он скорее как учёный, а не прожжённый дипломат.

Разговор начался не с мер доверия. Мы оба, хотя и в разное время, работали в Женеве в делегациях по ограничению стратегических вооружений. Поэтому вспомнили знакомых, поговорили о нынешнем невеселом положении дел на переговорах. Вроде бы невзначай, Гудби поинтересовался, не намерен ли я завтра на пленарном заседании говорить о ракетах средней дальности. Я ответил ему фразой из директив, которую тщательно выписал для завтрашней речи. Смысл ее сводился к тому, что размещение американских ракет идет вразрез с укреплением доверия и может осложнить их разработку в Стокгольме.

Гудби помрачнел. Но я сказал, что не намерен развивать эту тему в дальнейшем, если, разумеется, не случится что— либо экстраординарное. С тех пор мы, не сговариваясь, предупреждали друг друга, если собирались делать какое — либо заявление по поводу действий или политики своих стран. Оба были убеждены, что установление доверия между государствами должно начинаться с доверия друг к другу их представителей.

Короче говоря, в ходе той встречи, вопреки протокольным обычаям продолжавшейся более полутора часов, мы условились, что переговоры в Хельсинки должны носить сугубо технический характер и потому нужно по возможности избежать привнесения в них политических проблем. А чтобы уйти от полемики — сократить до минимума число пленарных заседаний, скажем, один раз в неделю, и вести переговоры в основном в рабочих группах, больше встречаться в кулуарах и там в неофициальных беседах искать развязки. Таким путем, избегая политических дискуссий, нужно попытаться договориться о повестке дня и других организационных условиях Стокгольмской конференции в отведенный нам срок — три недели.

Провести это взаимопонимание через свои группы стран — НАТО и Варшавского Договора (ОВД) — труда не составляло, хотя мы старались не афишировать нашу договоренность.

В общем, открытие Хельсинкской встречи в огромном дворце «Финляндия» прошло спокойно и даже благопристойно. С приветствием выступил министр иностранных дел П. Вяюрюнен. Потом начались речи, где излагались позиции. Но обошлось без острой полемики. Как писала финская газета «Ууси Суоми», «главные представители двух великих держав, приехавшие в Хельсинки, подтвердили, что их основная цель — сосредоточиться на технических вопросах. В то же время они подозревают, что

противоположная сторона намерена поднимать политические проблемы и заниматься пропагандой».

Что ж, это была весьма точная характеристика хельсинкского гамбита. Но уже через два дня весьма чётко обозначилось противостояние по повестке дня Стокгольмской конференции. США и НАТО хотели зафиксировать в ней приоритетные для себя вопросы — транспарентность и обмен информацией. А Советский Союз и социалистические страны добивались включения так называемых политических мер доверия.

Но уже из первых бесед с Гудби и другими западными представителями мы почувствовали, что в конечном итоге проблем тут не будет. Запад пойдет на широкую формулировку, повторяющую мадридский мандат. Наши директивы также предусматривали такую возможность.

Поэтому здесь предстояло разыграть классический дебют СБСЕ: оба блока выдвигают крайние, неприемлемые позиции, потом, как бы замирают в противостоянии, и дают возможность нейтралам выступить с компромиссным предложением. После двух или трех попыток последует соглашение.

Дальше все разыгрывалось как по нотам. Польша и Франция внесли предложения двух противостоящих военных блоков — ОВД и НАТО. На пленарных заседаниях, как и положено, их представители обругали друг друга. Советская делегация расценила, например, предложение НАТО как попытку «протащить» в повестку дня конференции свои шпионские предложения. Натовские делегации называли в свою очередь предложения социалистических стран «упражнениями в пропаганде». Все это, однако, полностью соответствовало заведенному порядку вещей.

Теперь слово было за нейтралами. Все знали, что в кулуарах два посла — Курт Лидгард от Швеции и Матти Кахилуото от Финляндии — готовят компромиссный документ. И они внесли его 3 ноября. Делегации обоих блоков тут же удалились на совещание.

Но тут мы видимо поспешили. Польский представитель А. Товпик уговорил нас поддержать проект нейтралов хотя бы в принципе. Однако уже через несколько часов это решение стало известно в группе НАТО. И если раньше там были колебания, то теперь натовцы решили не давать на него согласия.

Это был один из классических приемов дипломатии Холодной войны. Раз Советский Союз «за» — значит НАТО должно быть «против» или, по крайней мере, не спешить соглашаться с документом, если даже он и подходит, а попробовать выторговать еще хоть что — нибудь, тем более что время для этого есть.

Поэтому нейтралам пришлось начинать всё с начала. Однако тут не обошлось без большой политики. По залам дворца Финляндии пополз зловещий слух: с начала ноября, то есть параллельно с переговорами в Хельсинки, американцы и НАТО проводят необычайно широкомасштабные манёвры, на которых отрабатывают применение ядерного оружия. Даже название этих учений упоминалось — «Эйбл Арчер».

Особенно суетились представители ГДР и Польши. Трагическим шёпотом они сообщали, что идёт подготовка к внезапному нападению и сейчас НАТО проигрывает нанесение ядерных ударов по десяткам тысяч ядерных объектов на территории Советского Союза и стран Варшавского договора.

Это было наше первое знакомство с военными манёврами, которыми потом придётся вплотную заниматься на конференции. Причём слухи  полностью соответствовали тому, о чём неоднократно публично предупреждали Андропов и другие советские руководители — администрация Рейгана взяла курс на подготовку к ядерной войне. Однако наши военные в делегации, когда мы поставили перед ними вопрос, что происходит на этих манёврах, просто пожимали плечами:

Манёвры Эйбл Арчер проходят ежегодно и там действительно симулируется отдача приказов об использовании ядерного оружия, проверяется система связи и передачи этих приказов. Так что ничего неожиданного тут нет. А о нынешних учения им ничего неизвестно.

Из Москвы тоже никаких сигналов не поступало. Поэтому мы решили не драматизировать ситуацию, а вернуться к согласованию повестки дня, но сконцентрировать внимание на предлагаемых Советским Союзом мерах — неприменении силы и неприменении первыми ядерного оружия.[23]

* * *

Итак, первая попытка нейтралов выйти на компромисс сорвалась. В этом не было никакой трагедии. Просто нужно было начинать новый круг консультаций и после недолгих дискуссий было решено образовать неформальную группу — «кофейный клуб», в котором участвовал бы тот, кто хочет. Этим клубом заправлял энергичный и изобретательный посол Австрии Вольфганг Торовски.

«Кофейный клуб» заседал три дня: 7, 8 и 9 ноября. И хотя жаркие споры не утихали там ни на минуту, было видно, что дело идет. Министр иностранных дел ФРГ Геншер, находившийся в эти дни в Финляндии, заявил, что Хельсинкская встреча проходит в «вызывающе удовлетворительной деловой атмосфере» и продвигалась до сих пор в деловом темпе.

Во второй половине дня 9 ноября «кофейный клуб» Торовского вплотную приблизился к решению своей задачи. Заключительный документ был практически готов. Но последнюю точку Торовский поставить не решался — а вдруг натовцы или соцстраны взбрыкнут в последний момент.

Вечером мы встретились с Джимом Гудби и прошлись по документу нейтралов. Согласие как будто бы было полным.

Без фокусов? — спросил я его.

Все будет о кей, — заверил он меня.

В тот же вечер я на всякий случай перепроверил позицию НАТО у послов Франции и ФРГ. Все сходилось — осечки вроде бы не должно быть. Я позвонил Торовскому и рассказал о достигнутой договоренности. Он сообщил мне, что группа НАТО уже дала согласие.

На следующий день 10 ноября на встрече «кофейного клуба» делегации Австрии, Финляндии, Сан — Марино, Швеции и Швейцарии распространили новый итоговый документ нейтралов. На этот раз натовские делегации отнеслись к нему положительно. Польша, выступая от стран Варшавского Договора, назвала этот документ «хорошей основой» для продолжения работы. Только мальтиец отказывался принять компромиссную формулировку по вкладу средиземноморских стран. Потребовались еще сутки, чтобы уломать его, немного изменив первоначальный текст.

* * *

Вечером 11 ноября началось последнее пленарное заседание. Делегации смотрели друг на друга настороженно и с подозрением — не выкинет ли кто — нибудь под занавес какой — либо номер. Но все обошлось. Только Гудби сказал, что не может пока дать окончательного согласия, так как послал итоговый документ на одобрение в Вашингтон. Но в этом не было никакой крамолы. Многие делегации находились в таком же положении, хотя и промолчали.

Председатель ударил молотком по столу и объявил документ принятым пока в предварительном порядке, если до понедельника какая— либо делегация не внесет поправки. Министр иностранных дел Финляндии Вяюрюнен заявил, что хельсинкская Подготовительная встреча прошла успешно — все делегации проявили склонность к компромиссу. Для работы Стокгольмской конференции теперь созданы благоприятные предпосылки. А «Хельсинки Саномат» назвала итоги встречи «редким исключением в цепи мрачных международных событий этой осени».

Советская делегация сообщила в Москву об очередной победе.

«Повестка дня, расписание работы и другие организационные условия первого этапа Конференции обеспечивают необходимые возможности для проведения позиции Советского Союза, для деловой, конструктивной работы Конференции. Эти решения подготовительной встречи были достигнуты вопреки попыткам США и некоторых их союзников протащить в том или ином виде положения, которые предопределили бы заранее включение в повестку дня конференции таких вопросов, обсуждение которых было бы направлено на раскрытие военной деятельности государств, которая отнюдь не вызывается интересами военной опасности в Европе.»

Все сказанное здесь было истинной правдой. Я не читал отчетов моих западных коллег об итогах хельсинкской встречи, но думаю, что они могли написать нечто подобное. С той лишь разницей, что успех встречи там приписывался бы усилиям западных стран и указывалось бы, что Советскому Союзу не удалось протащить в повестку дня Конференции положения, которые предопределили бы обсуждение интересующих его вопросов. И они тоже были бы правы.

В том и состояло искусство дипломатии тех лет, чтобы находить такие формулировки, которые позволяли каждой стороне утверждать, что именно их предложения отвечают принятой повестке дня, а предложения противной стороны никак в нее не вписываются. Это нужно было и для пропаганды, и для отчёта собственному руководству. Образцом такого дипломатического творчества является принятая в Хельсинки повестка дня.

Попробуйте, к примеру, найти какой— либо смысл в таком ее пункте:

«Внесение предложений государствами — участниками, обсуждение и принятие набора взаимодополняющих мер по укреплению доверия и безопасности в соответствии с положениями Итогового документа мадридской встречи...»

Не найдете. Попросту говоря, это не что иное, как отсылка к мандату, принятому на Мадридской встрече ОБСЕ. В мадридском же документе на сей счёт говорится:

«Цель Конференции... заключается в поэтапном осуществлении новых, эффективных и конкретных действий, направленных на развитие прогресса в укреплении доверия и безопасности и в достижении разоружения, с тем чтобы претворять в жизнь и выразить обязанность государств воздерживаться от применения силы или угрозы силой в отношениях друг с другом.»

Но будем откровенны хотя бы много лет спустя: такие рамки могут при желании оказаться достаточно широкими, чтобы обосновать необходимость принятия практически любого предложения — будь то советского или американского. Все они без труда могут изображаться отвечающими такой поставленной цели. В то же время эти же рамки можно трактовать и достаточно узко, утверждая, что предложения противной стороны не новы, не конкретны, не эффективны, не направлены на уменьшение опасности военного противостояния и т.д. Все зависит от полета фантазии, изобретательности и ораторского искусства.

Ну а в чём здесь смысл по существу дела? Зачем весь этот сложный процесс переговоров, который в конечном счёте фиксирует, что каждая сторона осталась при своём? Что это — сложный дипломатический балет с выкрутасами и пустая трата времени?

Не совсем. Хотя стороны продолжают оставаться на своих прежних позициях, они выразили согласие продолжать переговоры, а значит, видимо, будут готовы искать компромисс. В общем, сделан первый шаг. Но, как учил Громыко: раз они сделали первый шаг, то сделают и второй и третий — надо только давить. Так же рассуждали американцы, натовцы и нейтралы. Таковы суровые законы переговоров будь — то дипломатических или в бизнесе. Предстоит нещадная торговля со взаимными уступками, как на простом базаре. Но, главное, стороны по— видимому готовы к этому. Начало положено. Вроде бы.


ПРОСКОЧИЛИ

Наступил понедельник 14 ноября. Ни одна делегация не потребовала созыва заседания и внесения поправок в согласованный накануне документ. Таким образом, он был принят окончательно.

Мы вздохнули с облегчением. Не только потому, что дело было сделано. Но и потому, что над переговорами постоянно нависала угроза размещения американских ракет в Европе. Что тогда будет с Хельсинкской встречей? Не получим ли мы в одночасье указания уйти с переговоров и покинуть финскую столицу?

В заявлении Андропова 26 октября содержалось недвусмысленное предупреждение: в случае размещения американских ракет Советский Союз уйдет с переговоров в Женеве. Я знал, что обе делегации — Квицинского на переговорах по ОЯВЕ и Карпова на ОСВ — имеют на сей счет четкие указания. А как в отношении наших переговоров в Хельсинки и Стокгольме?

В директивах советской делегации на этот счет ничего не говорилось. Но в Москве перед отъездом в Хельсинки такая перспектива горячо обсуждалась. В Минобороны и Международном отделе ЦК были весьма сильны настроения поступить именно так. Да и в МИДе немало горячих голов считали, что «раз погром, так погром — покажем американцам кузькину мать».

Громыко удалось вывести тогда Стокгольмскую конференцию из черного списка ответных мер. Его основной довод сводился к тому, что, уходя из Женевы, где идут двусторонние переговоры, мы наносим удар по американцам. А уход из Стокгольма — это уже удар и по нейтральным странам, и тем союзникам США, которые связывают с разработкой мер доверия надежду на общее улучшение обстановки в Европе. Такими действиями мы будем подталкивать их в объятия США, а сами окажемся в изоляции. Нужно показывать, что мы готовы вести переговоры о безопасности в Европе, но не с Америкой.

Все это было хорошо сказано. Но на твердость позиции министра надеяться не приходилось. Он не станет возражать, если Устинов и Андропов решат, что надо уходить из Хельсинки или Стокгольма.

Поэтому каждое утро мы с трепетом разворачивали газеты и первым делом смотрели, не началось ли размещение американских ракет. Пока обходилось. Но напряженность росла. Из разрозненных сообщений, как из мозаики, складывалась картина, что оно может начаться со дня на день. Об этом сообщали в центр и «соседи» — дальние и ближние: американские ракеты, очевидно, появятся в Европе в середине ноября.

Неожиданно 29 октября в газетах появилось сообщение, что руководитель советской делегации на венских переговорах по сокращению обычных вооружений в Центральной Европе В.В. Михайлов заявил: размещение американских ракет может пагубно сказаться на этих переговорах. Что это — нервы сдали? Или он получил такие указания? Мы хорошо знали Михайлова как серьезного и осторожного дипломата. Значит, получил указания.

Мы посовещались в делегации и решили промолчать. Однако в Москву направили сообщение, что активно разъясняем на конференции пагубность политики стран НАТО.

Думаю, теперь понятно, почему мы вздохнули с облегчением, когда в понедельник 14 ноября Заключительный документ был принят и хельсинкская Подготовительная встреча завершилась без инцидентов. Мы успели проскочить перед захлопывающейся дверью. Опоздай мы на несколько часов — и судьба Стокгольмской конференции могла бы сложиться совсем по— иному.

Дело в том, что в тот же день — 14 ноября огромный транспортный самолет Гелакси ВВС США, пробив пуховое одеяло низких серых облаков, плотно окутавших Англию, грузно опустился на военной базе Гринэм — Коммон. Он привез в Европу первую партию пусковых установок крылатых ракет Томогавк. Правда, пока без ядерных боеголовок. Сотни женщин, проводивших антиядерные пикеты в палаточных городках вокруг этой базы, рыдали, размахивая кулаками, и кричали:

— Они здесь!

— Черт возьми, они здесь!

На следующий день об этом трубили все газеты, и министр обороны Англии Хезельтайн официально подтвердил: Да, американские ракеты прибыли. Через полчаса после появления этого сообщения Квицинский направил своим американским коллегам в Женеве прощальные подарки.

Но не уехал... Умный и острый на язык и поступки Квицинский ждал исхода голосования в бундестаге по евроракетам. Надежда еще была. На съезде СДПГ 19 ноября депутаты высказались за то, чтобы отложить развертывание американских ракет. Однако три дня спустя в Бонне Бундестаг 286— ю голосами «за» против 226 проголосовал за двойное решение НАТО. Путь Першингам в Западную Германию, против чего так упорно боролся Советский Союз, был открыт.

23 ноября после 20 — минутной перебранки советская делегация покинула женевские переговоры по ракетам средней дальности. Квицинский заявил, что прерывает нынешний раунд, встал и ушёл в окружении советников. Демонстранты на улице пробовали остановить его и кричали: «Продолжай переговоры!» Но он шёл, не обращая на них внимания. Тогда они стали бросаться под колёса машин отъезжающей делегации. Полиция бросилась на демонстрантов. Кого— то сбили с ног и он в кровь расшиб голову. В общем, шум был на весь мир.

Обстановка на переговорах по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) в Женеве была не лучше. Дискуссия между главами советской и американской делегаций, проходившая 1 декабря в советском представительстве, напоминала скорее базарную ругань. Причём вели её весьма сдержанные и опытные дипломаты — советский посол Виктор Карпов и американский посол, он же генерал, Эдвард Рауни. Они обвиняли друг друга в риторике:

Карпов: Вы, г— н посол, меня просто не слушаете. Я даже не знаю, есть ли смысл продолжать этот разговор.

Рауни: Г— н посол, прошу Вас, не надо меня учить, как говорить и что говорить.

Такое в дипломатии редко случалось.

5 декабря начальник Генеральной штаба Огарков сделал заявление на пресс— конференции, что переговоры ОСВ в Женеве ожидает та же судьба, что и переговоры по ракетам средней дальности. Маршал немного ошибся. Перед рождественскими праздниками глава советской делегации Карпов просто отказался фиксировать дату возобновления переговоров по ОСВ. А в Москву он доложил:

 «Американская сторона ни в чём не отошла от своей однобокой позиции, направленной на обеспечение для США очевидных военных преимуществ путём коренной ломки структуры советского стратегического потенциала, и в первую очередь наших тяжёлых МБР. При всём этом явно в расчёте на то, чтобы сделать свою позицию на переговорах по ОСВ дымовой завесой для готовящегося размещения американских ракет в Европе, делегация США пытается изобразить дело таким образом, будто она готова к продвижению в направлении достижения взаимоприемлемого решения вопросов, касающихся стратегических вооружений».

Таким образом, продолжение переговоров в Женеве повисло в воздухе. Тоже случилось и с венскими переговорами о сокращении вооружений в Центральной Европе. Из всех переговорных форумов остался только Стокгольм, где, как в насмешку, должны были обсуждаться меры доверия.


НЕЙТРАЛИТЕТ С ПРИСЕДАНИЕМ

Вернувшись в Москву, я сразу доложил Громыко об итогах переговоров в Хельсинки. При этом присутствовали его заместители Г.М. Корниенко и А.Г. Ковалев[24]. Суть моего сообщения сводилась к следующему.

1. Принята повестка дня и другие организационные условия проведения конференции в Стокгольме, разработанные на основе соответствующих положений мадридского совещания.

2. США и Запад в целом вели себя сдержанно. В то же время в их позиции проглядывали два основных направления — принизить значение Стокгольмской конференции и навязать ей свою повестку дня. Складывается впечатление, что они боятся, как бы вопросы военной разрядки не вышли на первый план в европейском процессе и не оттеснили на второй план их курс на приоритетное обеспечение прав человека.

Однако внутри НАТО нет полного единства. США против того, чтобы в Стокгольме были приняты какие— либо значимые решения. А Франция и ФРГ — за это. Нейтралы и некоторые западные страны возлагают на конференцию определенные надежды. Логика их рассуждений такова: Женева и Вена перекрыты, поэтому единственным проточным каналом может оказаться Стокгольм. Они, при определённых условиях, могут стать нашими партнёрами на конференции.

3. Все кроме американцев — за открытие конференции на уровне министров иностранных дел.

Поскольку переговоры в Стокгольме начинались уже в середине января, и нужно было срочно браться за подготовку директив, я изложил также основные наметки нашей будущей позиции. Главная идея состояла в сочетании политических и военных мер доверия. В ходе первого раунда надо выявить, какие из этих мер реально осуществимы, создать рабочие группы и приступить к разработке соглашения.

Мне очень хотелось, чтобы министр подробно высказал свои мысли о нашей будущей позиции в Стокгольме. Это позволило бы нам иметь хоть какой— то ориентир при выработке директив. Но его, по— видимому, обуревали совсем другие заботы.

— Не очень — то нам выгодно открытие конференции на уровне министров, так как придется ударить американцев по макушке, а это создаст трудности для осуществления задач конференции. У нас пока зреет отрицательное отношение к участию министров. Дальше будет видно.

Главная задача, — продолжал Громыко,— это подготовка к Стокгольмской конференции и выработка принципиальной линии. Сдавать позиции нам нельзя ни в коем случае. Американские ракеты размещаются в 6— 7 минутах подлетного времени до целей на советской территории. В этих условиях надо сообразоваться, на что мы можем пойти по мерам доверия и безопасности

В общем, в Стокгольм ехать министр не хотел. А на моё предложение поработать с нейтралами отреагировал кисло:

— На нейтралов не надейтесь. Нашими партнёрами они едва — ли станут. На Стокгольмской конференции лидером у них явно претендует быть Швеция. Она страна -хозяйка, ей и карты в руки. По многим острым международным проблемам она выступает с позиций, которые вроде бы близки нашей — неприменение силы, неприменение первыми ядерного оружия, создание безъядерной зоны в Центральной Европе и другие. Но не следует ожидать, что шведы, да и другие нейтралы поддержат эти наши предложения на конференции.

Вообще нужно иметь ввиду, что шведский нейтралитет — это нейтралитет с приседанием. Во время Второй мировой войны перед гитлеровской Германией, а сегодня — перед империалистами США. Формально юридически — да, Швеция нейтральна. Но по своим симпатиям, идеологии она страна антикоммунистичекой, пронатовской ориентации. Хотя, разумеется, в отдельных случаях она может критиковать США за агрессию во Вьетнаме или даже сочувствовать народной революции в Никарагуа.

Но вот по имеющейся у нас информации этой весной Стокгольм тайно посетил шеф американского ЦРУ Уильям Кейси. Он активно встречался не только со своими шведскими коллегами, но и с высокопоставленными сотрудниками министерства обороны и... даже долго разговаривал по телефону с премьер — министром Пальме.

Тут Громыко замолчал и внимательно оглядел присутствующих, видимо для того, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.

Что хотел от нейтральной Швеции шеф американской разведки? — продолжал Громыко.

Во— первых, перекрыть экспорт современных технологий через шведские фирмы в Советский Союз и другие социалистические страны.

Во— вторых, обеспечить тайную переброску американских финансов и другой помощи через шведские порты в Гданьск для подпольного, антикоммунистического движения «Солидарность».

И шведы согласились. Но если в первом случае ещё можно говорить, что тут сыграли соображения экономической выгоды, обещанной американцами, то во втором проявило себя истинное лицо шведского нейтралитета. Причём в качестве платы за это пособничество Кейси обещал снабжать шведов информацией о вторжении наших подлодок в шведские территориальные воды. Можно только представить какую липу будут подсовывать им американцы! Так что, молодые люди, не стройте иллюзий в отношении того, что шведы и нейтралы вообще могут стать нашими партнёрами на переговорах. Хотя вам нужно стараться использовать на полную катушку их расхождения с натовским лагерем.    


СЮРПРИЗЫ УСТИНОВА

Мои хождения по высоким кабинетам в ЦК, министерстве обороны и МИДе показали: все помыслы начальства заняты Першингами, а о Стокгольме с его мерами доверия никто и слышать не хочет. И главная тема — ответные меры.

Надо отдать должное, — «большая тройка» (Андропов, Устинов и Громыко), вершившая в те годы политику Советского Союза, появлением Першингов обескуражена не была — оно легко просчитывалось. В ЦК и минобороне состоялась серия совещаний, на которых была выработана программа так называемых «адекватных ответных мер». И разногласий тогда в советском руководстве не было, и быть не могло.

24 ноября 1983 года Андропов грозно заявил: Советский Союз и его союзники не позволят США и НАТО «сломать существующее примерное равновесие сил в Европе». На любую попытку сделать это они сумеют дать надлежащий ответ. И эти ответные меры Андроповым были названы:

1. Отмена моратория на развертывание советских средних ракет в западной части Советского Союза;

2. Размещение на территории Чехословакии и ГДР несколько десятков пусковых установок оперативно — тактических ракет Темп— С;

3. Размещение баллистических ракет с ядерным оружием на кораблях  и подводных лодках, которые будут продвинуты к берегам Америки в количествах соизмеримых с увеличением угрозы для Советского Союза.[25] Эту меру маршал Огарков прокомментировал так:

«Развёртываемые в океанских районах и морях советские средства, имеющие ввиду территорию самих США, будут не менее эффективны, чем американские средства, размещаемые в Европе, и по досягаемости, и по мощи, и, что особенно важно, по их подлётному времени».[26]

А указания Устинова были ещё категоричней: в случае применения американцами ракет Першинг в Европе Советский Союз всей ядерной мощью ударит по США. Отсидеться за океаном им не удастся.

Но был и другой план ответных действий, на который однажды публично намекнул Устинов. 9 сентября 1983 года, он заявил, что СССР предпримет эффективные контрмеры в связи с размещением Першингов. «Эти меры, подчеркнул он, создадут ответную военную угрозу для территории США и стран, на территории которых будут развёрнуты американские ракеты, такую же, какую США создадут для Советского Союза и государств –участников Варшавского Договора».[27]

 Но план этот не озвучивался. Он тщательно разрабатывался под личным патронажем министра обороны и хранился за семью печатями.

Ещё в 1979 году Устинов собрал у себя узкое совещание ведущих военачальников и поставил такой щекотливый вопрос: способны ли войска  ПВО обнаружить пуск Першинга— 2 не позднее двух— трёх минут после старта. Оказалось, что неспособны. РЛС дальнего обнаружения Дунай— 3У могли обнаружить Першинги только в секторе обзора, перекрывающего северную и центральную часть ФРГ. Но её южная часть этими средствами не контролировалась.

После недолгой дискуссии министр поставил задачу доработать эту систему так, чтобы она перекрывала всю территорию ФРГ. Это было сделано довольно быстро, и предметом особых забот стало западное направление, перекрываемое РЛС, расположенными в Скрунде, Барановичах и Мукачево.[28]

Одновременно Устинов поручил начальнику генштаба Н.В. Огаркову, главкому ПВО А.И. Колдунову  и первому заместителю главкома РВСН  Ю.А. Яшину принять действенные меры по прикрытию Москвы от нападения Першингов. Тогда считалось, что их главные цели будут находиться в столице и Подмосковье. Поэтому в 1979 году начались масштабные работы по созданию новой системы противоракетной обороны для защиты Москвы. Она должна была заменить находившийся на боевом дежурстве противоракетный комплекс А— 35М.

К середине 80-х такая система ПРО была развёрнута и имела два эшелона противоракет, размещавшихся в шахтных пусковых установках. В состав первого эшелона входили противоракеты дальнего действия для уничтожения боевых блоков, ещё не успевших войти в атмосферу. Ну а тем боеголовкам, которым всё же удастся прорваться в верхние слои атмосферы, пришлось бы встретиться с высокоскоростными противоракетами ближнего действия второго эшелона.

Эта новая система ПРО Москвы казалась военным надёжной и они гордились ей. Но Устинов брюзжал:

— Всё это только оборона, а наступающая сторона всегда  найдёт дыру в ней. Нам нужно тоже переходить в наступление.

Это наступление готовилось по нескольким направлениям. И прежде всего, — нейтрализовать угрозу, которую могли представлять Першинги.

23 ноября  1983 года по  представлению Устинова было принято решение о создании в кратчайшие сроки «подвижного грунтового ракетного комплекса «Скорость»(ПГРК). Он даже сам придумал это название — «Скорость», хотя его главному конструктору А.Д. Надирадзе оно не очень нравилось.

Но дело не в названии. В считанные минуты, буквально молниеносно ракеты, «Скорость» должны были накрыть места расположения Першингов, крылатых ракет и другие военные объекты НАТО. Для этого их нужно было скрытно разместить на территории Чехословакии и Восточной Германии.

После этого, доказывал министр, размещение Першингов в Европе потеряет всякий смысл, так как они будут находиться на своих базах под постоянной угрозой молниеносного уничтожения. А вывезти их незаметно и передислоцировать в другом месте американцы не смогут, поскольку все базы в Германии постоянно пикетируются борцами за мир. Тут предлагалось представить картину, как американские Першинги выезжают из ворот военной базы, а вокруг, тут как тут, борцы за мир с плакатами, пикетчики, журналисты..., как это было на английской базе Гринэм Коммон. Попробуй тут спрятаться или замаскироваться.

Но это были ещё, как говорится, цветочки. Главный сюрприз американцам готовился в противоположном углу земного шара.


КУБА НА ЧУКОТКЕ?

В феврале 1997 года газета Известия опубликовала статью под броским заголовком «Замороженная дивизия для вчерашней войны.» Журналисты  обнаружили, что в устье реки Анадырь на Чукотке стоит позабытая всеми 99 — я мотострелковая дивизия тайно переброшенная туда ещё в 1984 году. С тех пор она одиноко ожидает нападения «главного противника». Что она там делает и как она там оказалась?

На эти вопросы статья не даёт ответа. А жаль. До сих пор мало кому известно, что дивизия эта была переброшена на Чукотку для осуществления грандиозного стратегического плана, задуманного  Андроповым и Устиновым.

Нет, они не собирались «освобождать» Аляску. Замысел был совсем  другим. В 1983 — 1984 годах на рабочих совещаниях в ЦК, миноборне и МИДе, когда обсуждалась угроза со стороны Першингов, постоянно возникал вопрос — как сделать так, чтобы американцы на собственной шкуре, а не на шкуре своих союзников, почувствовали угрозу нацеленных на них ракет с ядерными боеголовками, которые в считанные минуты могут ударить по их военным объектам и городам? Конечно, есть стратегическое ядерное оружие. Но они нацелили на нас ещё и Першинги. А мы?

Так появился план скрытного размещения ракет Пионер на Чукотке. Говорят, что родился он в голове  Устинова, которому удалось склонить на свою сторону Андропова. Во всяком случае, он твёрдо поддержал этот план. И не малую роль в его появлении на свет сыграли воспоминания о славных деяниях Хрущёва. Ведь разместил же он ракеты на Кубе и показал американцам «Кузькину мать». Тогда им пришлось убрать свои Юпитеры из Турции. А мы, что -хуже? Устроим теперь американцам Кубу на Чукотке!

Была тут, правда, одна неувязка, на которую указывали трезвые головы. Радиус действия Пионера покрывал всю Аляску и северо— западную часть Канады, но большинство американских штатов не доставал.

Ну и что, отвечали эксперты. Хрущёвские ракеты  тоже покрывали только Флориду и часть юго— восточных штатов США. Но ведь сработала угроза. А у Пионера есть запас: если установить на нём одну боеголовку вместо трёх, соответственно переделав головную часть, то Пионеры смогут накрыть не только Аляску, но и Северную Дакоту, Минесоту и северную часть Калифорнии до Сан— Франциско. А там, как известно, около Сиэтла расположена важная стратегическая база атомных подводных лодок Бангор.

Большой упор при этом военные делали на то, что размещение Пионеров поставит под угрозу внезапного и молниеносного уничтожения  американскую систему предупреждения о ракетном нападении (СПРН), контролирующую северо— западное направление: радиолокационные посты Клир СПРН «Бимьюс» на Аляске, «Кобра Дейн» на острове Шемия, «Паркс» в штате Северная Дакота. А это откроет дорогу советским стратегическим ракетам для беспрепятственного удара по всей территории США. К этому добавлялось, что американцы испытывают затруднения  с обнаружением пусков баллистических ракет из высокоширотных арктических районов с помощью спутников космической системы «Имеюс», расположенных на геостационарной орбите.

Но в этом плане был и «дипломатический поворот», о котором вполголоса говорили военные, показывая глазами на потолок. Это был знак, что исходит идея с  самого верха – от Андропова и Устинова.

После того как Пионеры будут размещены на Чукотке, их вскоре несомненно засекут американцы из космоса или шпионы помогут. Начнётся международный кризис, который заставит весь мир изрядно поволноваться. Тут уже придётся поработать дипломатам. Но в конце концов всё закончится очередной победой дела мира во всём мире: США уберут из Западной Европы свои Першинг— 2 и крылатые ракеты, а Советский Союз уберёт из Восточной Европы ракеты Скорость и Пионеры из Чукотки. Но основная группировка советских Пионеров — более 400 ракет, развёрнутых от Гродно до Читы, — по—  прежнему будет находиться на своих местах. Это и будет справедливым решением.

Для осуществления этого плана Андропова — Устинова первой была послана на Камчатку 99— я мотострелковая дивизия. Официально ей была поставлена задача охраны и защиты аэродромов в Анадыре, на мысе Шмидта и в бухте Провидения. Это были базы стратегических бомбардировщиков Ту— 22 и Ту— 95, а в посёлке Гудым находилось хранилище ядерных бомб и боеголовок. Прилетят стратегические бомбардировщики, дозаправятся, возьмут на борт ядерное оружие и вперёд — на Америку!

Но истинное предназначение 99 — ой дивизии было совсем иным. Ей предстояло провести подготовку к размещению и обеспечить прикрытие, охрану и, в случае необходимости, защиту ракетных комплексов Пионер. А размещаться они должны были здесь же на невысоких сопках.

Оставалось только перебросить на Чукотку сами ракеты Пионер. Это планировалось осуществить по морю и по воздуху в 1985 году одновременно с развёртыванием ракет Скорость в ГДР и Чехословакии.

Тут, как бы в скобках, можно отметить, что история всё решила по другому. В феврале 1984 года умер Андропов. При Черненко план ответного размещения ракет Пионер и Скорость, хотя и продолжал действовать, но уже без былого энтузиазма. Работы по созданию ПГРК Скорость были в разгаре, когда в декабре 1984 года скончался Устинов.

А 1 марта 1985 года — за десять дней до прихода к власти Горбачёва — состоялось первое и единственное лётное испытание ракеты Скорость. Оно было неудачным. Хотя сам пуск прошёл нормально, уже в воздухе сработала система аварийного подрыва ракеты. Конструкторы утверждали, что сказалось перенапряжение сил, и в сопловом блоке двигателя ракеты был допущен легкоустранимый дефект.

    Но умер и Черненко, а Генсеком был избран Горбачёв. Его отношения с военными складывались непросто, и порой даже напряжённо. Но на первых порах всё вроде бы оставалось на своих местах. Однако вскоре подули иные ветры и планы  Андропова — Устинова был отложены в сторону, а потом просто забыты.

Член Политбюро и Секретарь ЦК по оборонным вопросам Л.Н. Зайков так характеризует задачи, поставленные перед ним Горбачёвым уже в июле 1985 года:

 — Нужно было разобраться какова в действительности военно— стратегическая ситуация в мире, состояние вооружённых сил и  что происходит с оборонной промышленностью. Это было время, когда американские Першинги размещались в Европе. Но военные утверждали, что для нас это не проблема. Созданы зенитно— ракетные комплексы с ядерными боеголовками, которые смогут уничтожить летящие Першинги даже с учётом 8 минут подлётного времени. Я пришёл в ужас — это что, ядерный взрыв над Москвой, чтобы уничтожить летящий на неё Першинг? Ядерные боеголовки с этих ЗРК сняли. Но ракеты были слишком велики для обычного заряда. Поэтому эти комплексы оказались бесполезными.[29]


ВПЕРЁД, К ЛА МАНШУ!

Нежелание Громыко и других начальников высказать мнение о существе нашей позиции на Стокгольмской конференции имело и свои положительные стороны. Руки у нас теперь были не столь уж связаны для свободного поиска нестандартных подходов к мерам доверия. Во всяком случае, нам тогда так показалось.

Дело в том, что советская делегация вернулась из Хельсинки с ясным пониманием, что водораздел в позициях НАТО и ОВД, проходит между так называемыми политическими и военно— техническими мерами. Поэтому у дипломатов— неофитов, недавно пришедших в европейский процесс, родилась крамольная идея — а нельзя ли поженить оба эти подхода или во всяком случае использовать западные предложения об уведомлении, транспарентности (прозрачности) и обмене информацией в интересах Советского Союза и его союзников.

Логика этого нового подхода была обезоруживающе проста. Если НАТО, как публично заявляли тогда советские военачальники, обладает четырехкратным военным превосходством в Европе и готовится первым напасть на страны Варшавского Договора с применением ядерного оружия — значит Советский Союз должен быть кровно заинтересован в таких мерах доверия, как уведомление и информация о военной деятельности НАТО. Нам нужно знать, что делают и к чему готовятся на Западе, чтобы не оказаться неподготовленными к внезапному удару, как это было в 1941 году.

На этой основе и был составлен первый проект директив для Стокгольма. Старые опытные волки из советской команды СБСЕ отнеслись к нему скептически. Все это мы уже проходили, — говорили они, — не пройдет. А военные советники во главе с генералом В.М. Татарниковым были категорически против Однако и они не могли толком объяснить, почему. Главный их довод носил скорее формальный характер: подготовленные директивы, говорили они, противоречат позиции министерства обороны.

И все же мы решили рискнуть, разослав этот проект директив по всем заинтересованным ведомствам. В МИДе и КГБ он был встречен глухим молчанием. Но уже через несколько дней меня пригласил в Генштаб маршал Огарков. На столе перед ним лежал наш проект злополучных директив. Как всегда, он внимательно слушал, не перебивая и не задавая вопросов.

А я, распаляясь от собственных слов, доказывал, что директивы отвечают нашим интересам. Советские руководители на самом высоком уровне, убеждал я его, не раз заявляли, что в основе нашей политики лежат «два не»: неприменение силы и неприменение первыми ядерного оружия. Это значит, что мы не собираемся ни на кого нападать. Поэтому если НАТО имеет такие планы и готовит агрессию, то предлагаемые нами меры уведомления, информации и транспарентности военной деятельности раскроют эти планы, разоблачат агрессивную политику НАТО перед всем миром и помогут нам лучше подготовиться к отражению их наступления.

И хотя ни один мускул не дрогнул на его лице, мне казалось, что Огарков внутренне улыбается. Дождавшись, когда я закончил свою эмоциональную речь, он сказал вполне дружелюбно:

По— моему, Олег, ты просто многого не знаешь, — и развернул передо мной на столе огромную карту Центральной Европы.

На ней четыре чёрные стрелы из ГДР, Чехословакии и Венгрии пронзали всю территорию Западной Германии и только одна стрела поворачивала на Север — в Данию. Стрелы эти сходились у границы с Францией, а оттуда уже две жирные стрелы направлялись — одна к Ла— Маншу, а другая к испанской границе.

— Знаешь, что это такое? — спросил маршал.

— Нет, — признался я.

Это карта недавних совместных учений Варшавского Договора «Союз— 83». Запомни хорошенько: мы не собираемся дожидаться, когда на нас нападут, как это было в 1941 году. Мы сами начнем наступление, если нас вынудят к этому и мы обнаружим первые признаки начала ядерного нападения НАТО. Мы вправе назвать это нашим ответным ударом, не дожидаясь, когда противник начнёт забрасывать нас ракетами. Поэтому на наших военных учениях мы отрабатываем наступательные операции. Видишь эти заштрихованные районы вдоль западногерманской границы? — и он ткнул пальцем в бурые пятна на карте.

— Это районы, по которым мы нанесем десятки, а если надо, то и сотню ядерных ударов. Цель — взломать глубоко эшелонированную оборону НАТО на глубине 50 — 100 километров вдоль линии фронта. После этого пойдут танки — ударные армейские группы пяти фронтов начнут наступление на Западную Германию. Ты же сам танкист, — улыбнулся он, — и знаешь, как это делается[30].

В течение 13 — 15 дней, — продолжал маршал, — наши войска должны занять территорию Западной Германии, Дании, Голландии, Бельгии и выйти на границу с Францией. Там происходит перегруппировка войск и, если Европа еще будет в состоянии сопротивляться, начинается второй этап операции силами двух вновь созданных фронтов. Один наносит удар в направлении Нормандии, другой — выходит к границе с Испанией. На эту операцию по выводу Франции из войны отводится 30 — 35 дней.

Теперь ты понимаешь, почему мы не можем пойти ни на обязательное уведомление о военных учениях, ни на обмен информацией о военной деятельности, ни тем более на «прозрачность» или контроль? Ни с политической, ни с военной точки зрения мы не должны раскрывать противнику наши планы. Я говорю о них только для твоего личного сведения, чтобы ты ориентировался в обстановке и чувствовал границу возможного. Ясно тебе это?

Из кабинета Огаркова я выходил обескураженный. Чего же тут было не понять? И раньше было известно, что военное ведомство имеет свои собственные взгляды по многим вопросам. Но чтобы они кардинально расходились с официальной советской позицией, не раз публично заявленной генеральными секретарями ЦК КПСС, — это уже чересчур. Ведь что получается: советские руководители твердят, что СССР никогда не применит первым ядерное оружие. А советские войска на совместных учениях Варшавского договора фактически отрабатывают стратегию и тактику нанесения первыми таких ударов.


КТО ПОБЕДИТ В ЯДЕРНОЙ ВОЙНЕ

Но всё оказалось куда сложнее. Постепенно из разговоров с военными стала вырисовываться картина оценки министерством обороны и Генеральным штабом военно— стратегической ситуации в мире вообще и в Европе в частности. Она довольно рельефно выглядела и в «Материале о развитии военного искусства в условиях ведения ракетно— ядерной войны по современным представлениям», направленном генерал— полковником П.И. Ивашутиным Начальнику Военной академии Генерального штаба маршалу М.В. Захарову.  С этими материалами меня доверительно ознакомили коллеги из Генштаба. Об этих оценках довольно подробно и откровенно пишет в своих мемуарах также бывший начальник Главного оперативного управления (ГОУ) Генштаба генерал армии В.И. Варенников.

Итак, первый вопрос: кто враг и что он замышляет? Тут всё было ясно. Это американцы и НАТО. Они готовят внезапный, упреждающий удар. Главным содержанием их военной доктрины является внезапное ядерное нападение и ведение наступательной войны против социалистических стран.

С 1945 по 1950 годы США исповедовали стратегию «массированного возмездия»; с 1961 по 1970 –»гибкого реагирования»; с 1971 по 1980 год –»реалистического сдерживания». В начале августа 1980 президент подписал Директиву № 59, в которой излагается «новая ядерная стратегия США».

Выступая по итогампо итогам учений Запад 81 (4 — 12 сентября 1981 года), министр обороны Устинов, сославшись на своего американского коллегу –министра обороны, охарактеризовал эту новую доктрину США, как стратегию «прямого противоборства» между США и СССР.

«В ней, подчеркнул Устинов, делается ставка на ведение как «глобальной», так и «ограниченной» ядерной войны против государств Варшавского Договора. Одновременно США уделяют большое внимание подготовке вооружённых сил к ведению войны с применением лишь обычных средств поражения. При этом администрация Вашингтона недвусмысленно заявляет о своей готовности распространить военный конфликт из любого региона мира на все другие театры и превратить его во всеобщую войну».

На многочисленных военных учениях войск НАТО и стратегических сил США систематически отрабатывается проведение первого удара всеми силами и ядерными средствами. Для этого только в Европе американцы разместили более 7000 ядерных боезарядов. Их целями являются политические и экономические центры, базы ядерных средств и другие объекты, расположенные в глубине территории социалистических стран.

В начале многих учений НАТО проигрывается оборона (позиционная или так называемая подвижная оборона). Но это пропагандистский приём. Войска НАТО готовятся отнюдь не к обороне. После ядерного удара они должны совершить бросок в глубь территории социалистических стран.

Ранее командование НАТО подготавливало на Центрально — Европейском театре основной оборонительный рубеж на удалении 50 — 120 км. от государственных границ социалистических стран. Однако недавно в НАТО принята так называемая «стратегия передовых рубежей». Под этим названием скрыты планы выдвижения их войск непосредственно к границам социалистических стран, откуда они могут теперь начать вторжение.

Причём, как пишет генерал Варенников, «главная ставка ими делается на нанесение внезапных, так называемых «разоружающих» ударов, на разработку и проведение таких действий, которые должны обеспечить им победу, как в ядерной, так и в обычной войне в короткие сроки».[31]

Второй вопрос: что нам делать в этих условиях — обороняться или наступать? Тут, судя по всему, у военных шла дискуссия. Во всяком случае, по началу. В разговорах звучал такой мотив:

— Некоторые наши товарищи, боясь повторения событий 1941 года, отстаивают необходимость подготовки нашей страны к стратегической обороне, т.е. к оборонительной войне. Но они не учитывают того обстоятельства, что в условиях наличия у вероятного противника значительных ракетно— ядерных сил любая пассивность с нашей стороны в самом начале войны, ставка на оборону с медленным раскачиванием и  накоплением сил для перехода в контрнаступление неизбежно привели бы к катастрофе.

А далее следовал такой тезис: ракетно— ядерное оружие по своим характеристикам, мощности и возможностям предназначено для ведения наступательной, а не оборонительной войны. Оно менее пригодно для обороны, чем для наступления.

Поэтому неприемлемость обороны, исключительная опасность оборонительной войны стали объективным явлением, а не субъективным желанием политических и военных деятелей. Защита Родины, оборона страны станет возможной лишь при условии готовности к ведению решительной наступательной войны против агрессора.

Отсюда новая стратегия и тактика. Социалистические страны готовят группировки сухопутных войск и фронтовой авиации к развертыванию решительных военных действий вслед за ответным ядерным ударом стратегических сил с целью быстрейшего разгрома агрессора. Это будут прежде всего наступательные операции в сложных условиях ракетно— ядерной войны.

Поэтому главным средством решения военных задач на сухопутном театре военных действий является теперь ядерное оружие, ядерные удары, наносимые в первую очередь и главным образом стратегическими силами, а также ракетными войсками оперативно— тактического назначения и фронтовой авиацией.

Танковые и мотострелковые соединения будут использовать результаты ядерных ударов для завершения разгрома уцелевших группировок противника и стремительного продвижения в глубину вражеской территории. В ходе наступления возможны боевые столкновения войск сторон, вооружённая борьба с применением как ядерного оружия, так и обычных средств поражения.

Третий вопрос — когда и как Советский Союз будет наносить ответный удар. Тут то и крылась главная загвоздка. Внешне всё выглядело благопристойно. Постоянно присутствовали ссылки на заявления Советского правительства, что Советский Союз никогда первым не применит ядерное оружие, что это оружие может быть пущено в ход лишь в том случае, если агрессор принудит нас к этому. Поэтому стратегическая операция ядерных сил подготавливается в ответ на угрозу внезапного ядерного нападения империалистов.

А далее в весьма обтекаемых и общих выражениях говорилось, что в наш век развития электроники полной внезапности добиться невозможно. «Первые же признаки начала ядерного нападения империалистического агрессора будут обнаружены и это явится достаточным основанием для нанесения ответного ядерного удара. Время будет исчисляться минутами, но его будет вполне достаточно для того, чтобы поднять в воздух основную массу боеготовых ракет ещё до первых взрывов ядерных ракет противника на территории социалистических стран».[32]

Однако нигде не говорилось, какими могут быть эти признаки и что конкретно может послужить поводом для ответного удара. Указывалось лишь, что «наш ответный ядерный удар должен быть направлен в первую очередь на срыв ядерного удара агрессора. Это вполне реальная задача в современных условиях».[33] Главное — не дожидаться первого ядерного удара со стороны противника. Его нужно «упреждать».

Именно такая стратегия отрабатывалась на учениях Запад 83. Там были две противоборствующие группировки –»Западные» и «Восточные». «Западные» под видом учений подготавливали агрессию с целью внезапного нападения и разгрома вооружённых сил «Восточных». Но их подготовка становится достоянием разведки «Восточных». Своевременно обнаружив этот коварный замысел, «Восточные» получают задачу в короткие сроки (в течение двух суток) завершить подготовку наступательной операции и внезапным ударом сорвать нападение противника. А затем, –в ходе наступления полностью разгромить противника.

Начальник ГОУ генерал армии Варенников так комментировал эти учения:

«Несколько слов о переходе в наступление с целью срыва готовящегося нападения и ведении наступательной операции. На этом учении мы опробовали (это было впервые после войны) вариант действий наших Вооружённых Сил в начале войны, когда с получением достоверных данных о готовящейся агрессии решением высшего военно— политического руководства страны организуется и осуществляется внезапный удар всеми возможными огневыми средствами (артиллерия, авиация и т.д.), а также проводится наступательная операция с целью срыва нападения противника и разгрома его войск. То есть нанести превентивный удар».[34] 

И, наконец, четвёртое, главное — кто победит? Тут была твёрдость — победа будет за нами. Об этом публично, в печати не раз говорили Начальник Генштаба маршал Н.В. Огарков, Главком сухопутных войск генерал армии И.Г. Павловский и другие.[35] Причём, — что интересно, делали это уже после того, как министр обороны Устинов в 1982 году официально заявил: «Советский Союз не делает ставку на победу в ядерной войне».[36]

И это были не пустые слова. За ними стояли сложные военно— технические расчёты. В настоящее время США несколько впереди по числу ядерных боезарядов и их носителей. Зато СССР опережает США по тяжёлым ракетам с разделяющимися головными частями (РГЧ) и по мощности ядерных боезарядов. Это даёт нам определённые военные преимущества, если будет развязана термоядерная война и Советский Союз будет вынужден нанести ответный ядерный удар всей своей мощью.

Не малую роль в этом играет то, что Советский Союз вынужден нацеливать свои ракеты и авиацию на объекты, составляющие основу экономической и политической мощи США и НАТО. Иного выхода нет, так как они будут наносить ядерные удары прежде всего по таким же объектам на территории СССР и его союзников.

Но страны НАТО намного чувствительнее к таким ударам. В 170 городах США сосредоточено 75% промышленного капитала и 55% населения страны. В основном они находятся в восточной и северо— восточной части страны. Между тем достаточно всего лишь одного заряда мощностью в 20 — 50 мегатонн, чтобы уничтожить любой из крупнейших городов Америки. А для Европы положение ещё более катастрофично. В ФРГ в городах проживает 90% населения, в Англии — 80%, во Франции 60%.

Это понимают в администрации Рейгана и потому высказывают беспокойство в связи со снижением ракетно— ядерной мощи США по сравнению с Советским Союзом.

Вот такая вот была стратегия, она же тактика.

Но из всего этого ясно было одно:никаких расхождений между политикой военных и советского руководства нет и в помине. И позицию о неприменении первыми ядерного оружия, и концепцию маневров «Союз— 83», где фактически отрабатывалось применению первыми ядерного оружия, утверждало Политбюро ЦК КПСС. Значит одна позиция предназначалась для внешнего потребления и пропаганды, а другая — для внутреннего планирования и возможных действий. Такова была истинная суть принимаемых решений и политики Советского Союза.

Впрочем, во всех этих тонкостях едва ли разбирались престарелые члены Политбюро во главе с Брежневым. Но Андропов, Устинов и Громыко знали, что делали, и именно они проводили такую политику.

В одной из бесед я прямо спросил маршала Огаркова, верит ли он в возможность победы в ядерной войне. Ответ его был лаконичным:

Я не имею права командовать войсками и посылать людей в бой, если сам не буду верить в победу и не подготовлю её.

Что ж, в этом была своя логика — военная.


НЕТ ДОЛЖНОСТИ БОЛЕЕ ОКАЯННОЙ

Какой же линии мне придерживаться на переговорах в Стокгольме? Куда там вести дело? Пока ясно было одно — настаивать на договоренности о неприменении первыми ядерного оружия военные не будут. Скорее наоборот.

А с Лубянки 4 декабря поступила бумага за подписью  председателя КГБ В.М. Чебрикова, которая следующим образом определяла задачи советской делегации в Стокгольме:

1. Не раскрывать нашей военной деятельности и боеготовности.

2. Постараться ограничить военную активность США в Европе — переброску их войск, и особенно в районы, примыкающие к границам социалистического лагеря.

3. Постоянно подпитывать мобилизацию антивоенных движений в Европе.

Но и здесь больше говорилось о том, что не надо делать. Поэтому по— прежнему оставался проклятый российский вопрос — что делать? 

Своими новыми заботами я поделился с Корниенко и Ковалевым — с каждым по отдельности. Их советы были на удивление одинаковы — не мудрите, Гриневский, а напишите вместе с ведомствами обычные директивы в том духе, как их готовили к Мадридской конференции СБСЕ.

Такие директивы вскоре были готовы. Разумеется, начинались они с трафаретной фразы о том, что, основываясь на оценке положения дел, сделанной в заявлении Андропова, «следует разоблачать милитаристский курс США и НАТО, который создает угрозу миру в Европе». При этом особо подчёркивать, что появление Першингов «ведет к новому витку гонки вооружений, росту напряженности и нестабильности в Европе и может серьезно затруднить разработку мер укрепления доверия и безопасности на Стокгольмской конференции». Правда, об уходе с конференции в директивах не говорилось. Линия Громыко победила.

Что касается собственно мер доверия, то директивы были строго поделены на две части.

В первой части делегации предписывалось «поставить в центр внимания конференции крупные инициативы, осуществление которых могло бы сыграть важную роль в укреплении доверия и безопасности в Европе». К ним относились обязательства о неприменении первыми ядерного оружия и Договор о неприменении силы вообще. Кроме того, делегация должна была «продвигать» предложения об освобождении Европы от химического оружия, а также о неувеличении и сокращении военных расходов. Если нейтралы предложат создание безъядерных зон на Севере Европы, в Центральной Европе и на Балканах, то заявить о нашем положительном к ним отношении. Это были так называемые политические меры доверия.

А во второй части директив говорилось о необходимости разработки военных мер доверия, которые, впрочем, уже выдвигались на XXVI Съезде КПСС и в совместных документах Варшавского договора. А именно: ограничение масштабов военных учений, уведомление о крупных военных учениях сухопутных войск ВМС и ВВС, уведомление о крупных передвижениях и перебросках войск, а также приглашение наблюдателей на такие мероприятия. И хотя в директивах было подробно расписаны параметры, начиная с которых такая деятельность подлежала бы уведомлению, в целом все эти меры не шли дальше того, что уже обсуждалось в Мадриде.

Разумеется, делегации надлежало отводить все попытки США и НАТО навязать рассмотрение таких мер как транспарентность, обмен информацией и контроль. Даже обсуждать их было нельзя — только отводить.

И после изнурительных межведомственных баталий для нас в делегации ключевой была сохранившаяся в директивах фраза: «Вести дело к тому, чтобы конференция приступала к рассмотрению и согласованию мер доверия в военной области как уведомительного, так и ограничительного характера». Она позволяла нам вести параллельные переговоры, как по политическим, так и по военно— техническим мерам доверия.

В таком виде эти директивы без обсуждения были приняты на Политбюро. Только Черненко прошелестел задыхающимся голосом:

Вопросы есть? Замечания есть? Нет! Переходим к следующему пункту повестки дня.

А через несколько дней меня буквально наповал сразил Громыко. Он вызвал, чтобы дать указания, как писать его речь в Стокгольме, и в ходе их обсуждения, как бы невзначай, бросил:

Забудьте, Гриневский, что у вас есть вторая часть директив. Ведите переговоры только по крупным политическим мерам. Повторяю, забудьте о всяких там уведомлениях и наблюдениях.

Андрей Андреевич, — сказал я, — но в таком случае переговоры становятся бессмысленными. Если мы не заинтересованы в договоренности по мерам доверия, если нам вообще не нужны эти переговоры, то лучше их тогда не начинать. Мы уже ушли из Женевы и Вены. Всем будет ясно, почему мы не пойдем теперь в Стокгольм.

Андрей Андреевич Громыко внимательно на меня посмотрел и неожиданно пустился в рассуждения:

Цели политики Рейгана не ясны. Что это –ковбойская игра, кто первым моргнёт? Или в Вашингтоне считают, что применение ядерного оружия может быть инструментом политики, и потому готовят внезапный ядерный удар?

В этой обстановке, — твердо сказал он, — Стокгольм единственное светлое пятно на темном фоне. Нам этот форум выгоден. Вам нужно вести дело так, чтобы этот огонек не погас ни при каких обстоятельствах. Понятно? Ни при каких обстоятельствах. На первых сессиях вы должны размотать — какова их позиция и каковы их намерения. Тогда нам будет легче определиться.

В этом диалоге был весь Андрей Андреевич Громыко. Долго потом я вспоминал его слова. Еще Прокофий Возницын, первый русский посол, направленный Петром Великим на международные переговоры — Карловицкий конгресс, — бросил однажды в сердцах:

Нет должности более окаянной, чем быть послом российским на переговорах с иноземными послами.

И действительно: стрелецкий приказ в одну сторону тянет, посольский — в другую, а «пытошный» приказ боярина Ромадановского также свои интересы блюдёт. Хорошо еще Великий государь силу имеет протащить свою линию сквозь эти боярские дрязги. А у нас? Одним словом — Политбюро.


ГЛАВА 3

(Любознательный читатель может пропустить эту главу и сразу перейти к следующей.)

АЗБУКА  ДИПЛОМАТИИ  СБСЕ

Отношение Москвы и Вашингтона к дипломатическим переговорам в годы Холодной войны было не одинаковым.

Советский Союз явно отдавал предпочтение широким международным форумам, рассматривая нейтралов как потенциальных партнёров и надеясь на разлад в стане НАТО. А в Вашингтоне отношение к многосторонним переговорам было настороженным — конкретных результатов там практически нет и используются они как трибуна для советской пропаганды. Пример — шестнадцатилетние безрезультатные сидения в Вене на переговорах по сокращению вооружений в Центральной Европе. Переговоры в женевском Комитете по разоружению для США тоже были мало выгодными, а опыт ООН ещё больше разочаровывал.

Исключением из этого правила был, пожалуй, лишь так называемый европейский процесс — Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). Но и европейский процесс таил в себе много скрытых пружин и загадок.  Вот одна из них.

Идея созыва общеевропейского форума для признания существующих границ и режимов в Восточной Европе родилась в Советском Союзе ещё в хрущевское десятилетие. Тогда он переходил от наступления к обороне и такое признание должно было помочь стране Советов окопаться на занятых рубежах. Естественно, Запад воспринял идею общеевропейского форума настороженно и даже негативно — там в отношении Восточной Европы строились иные планы. А фиксация существующих границ была бы новым подтверждением старого «ялтинского раздела» Европы на сферы влияния.

Однако в начале 70-х годов Советскому Союзу удалось осуществить свой замысел — закрепить «статус— кво» в Восточной Европе, но не на общеевропейской конференции, а путем комплекса соглашений с ФРГ[37]. Его венчало четырехстороннее соглашение по Западному Берлину 21 декабря 1972 года, которое подтверждало существующее там положение и гарантировало свободу доступа в этот город. Одновременно было подписано соглашение о взаимном признании ГДР и ФРГ.

Это был крупный успех советской политики. Москва получила то, чего добивалась почти два десятилетия. Но вот парадокс: она сама тут же ставит свою победу под сомнение и просит подтвердить существующие в Европе границы — а значит и свою победу — на общеевропейском совещании.

Зачем? Почему?

Разумеется, можно понять желание подкрепить достигнутый успех ещё и декларацией общеевропейского совещания. Особенно, если удача сама идет в руки. Однако в дипломатии так не бывает. Как и в бизнесе, там существует жесткий закон — если хочешь получить что— то, должен платить. Торг идет нещадный — как на ближневосточном базаре. Однако если в комплексе германских договоренностей был заинтересован не только Советский Союз, но и ФРГ, которая таким путем подводила черту под остатками второй мировой войны, то у других участников общеевропейской конференции такой заинтересованности не было. Все они в свое время решили эти проблемы. Значит надо платить.

А за что платить? Ведь договоренности, которые можно достичь на форумах СБСЕ на порядок ниже уже заключенных договоров с ФРГ. Там принимаются политические декларации, имеющие только морально— политический авторитет, но не юридическую силу, как эти договоры...

Между тем Советский Союз шел на пролом, ставя во главу угла общеевропейского совещания признание существующих границ в Европе. Разумеется, Западу после подписания четырехстороннего соглашения по Берлину трудно было возражать против этого. Но, если Советскому Союзу нужно во что бы то ни стало подтвердить то, что у него уже есть, Запад благоразумно не возражал, а заломил высокую цену. Этой ценой был комплекс предложений по правам человека. А они, по сути дела, размывали тот строй, который существовал в СССР и странах Восточной Европе, и который была призвана закрепить декларация о нерушимости границ.

Выстраивая советскую позицию подобным образом, ее архитекторы вольно или невольно запрограммировали сдачу позиций по правам человека, хотя внешне все обставлялось грозно и непреклонно. Больше того, в эту позицию в качестве одного из главных постулатов было встроено требование о подписании итоговых документов на уровне глав государств и правительств. Причем выдвигалось оно еще до того, как станет ясно, а есть ли действительно серьезные и значимые договоренности, ради которых стоит съезжаться главам.

Из всего этого Запад сделал правильный вывод, что Советскому Союзу позарез необходимо проведение встречи СБСЕ на высшем уровне. А раз так, с него можно драть три шкуры — он будет платить. Поэтому в ответ Запад еще выше поднял планку требований по правам человека. Москва ворчала, ругалась, грозила, но шла на уступки.

Так появился на свет Хельсинкский заключительный акт 1975 года, который сыграл затем огромную роль в европейских преобразованиях и становлении демократии. Но Брежнева далекие перспективы не беспокоили. Главное — сбылась его голубая мечта. Под жужжание телекамер, строгий и важный, в очках и с отвисшей челюстью, он подписывал международные декларации. Не забыли и режиссеров этой талантливой постановки. Громыко, Андропов и Гречко уже в 1973 году стали членами Политбюро.

В декабре 1984 года мы с заместителем министра иностранных дел А.Г. Ковалевым возвращались из Варшавы в Москву после консультаций с «друзьями» — делегациями других социалистических стран. Сидели в купе скорого поезда и расслаблялись за бутылкой коньяка. Я сказал, что высоко ценю Хельсинкский заключительный акт, но мне не понятна внутренняя логика советской позиции. Неужели движущей пружиной в ее эволюции было желание угодить Брежневу и дать ему возможность покрасоваться на трибуне общеевропейского совещания. Анатолий Гаврилович промолчал, загадочно улыбаясь. Но не возражал.

* * *

Так шаг за шагом я постигал азбуку дипломатии СБСЕ. Моим ментором в этой науке выступал архитектор советской европейской политики А.Г. Ковалев — человек сложный, но очень умный и по талейрановски хитрый. Мы сблизились с ним еще в самом начале 60-х годов на почве общей любви к поэзии. Много говорили, спорили, иногда ходили в рестораны. Но со временем большая политика все больше и больше втягивала его на свои орбиты, и личные отношения уступали место сугубо служебным.

В его изложении схема поведения государств в европейской политике выглядела обезоруживающе простой и потому до изумления доходчивой для стареющих советских руководителей, которым повсюду мерещились происки американского империализма.

20 октября 1983 г. Ковалев следующим образом инструктировал меня, как следует писать депеши из Стокгольма:

— Ваша информация должна быть мёд и горчица. Созыв Стокгольмской конференции — это наш успех, но против неё работают США. Европейцы обеспокоены их действиями и потому тяготеют к нашей позиции. Писать надо осторожно и не давать лишних обещаний: всё достигается в борьбе и наш главный противник — американцы.

Разумеется, разъяснял Ковалев, основная тяжесть борьбы за мир и сотрудничество ложится на плечи Советского Союза и других социалистических стран. Они являются главной движущей силой в обеспечении европейской безопасности и созыва с этой целью конференции по разоружению в Европе.

Им, согласно этой схеме, противостоит политика США, для которых общеевропейский процесс лишь досадная помеха. В их долгосрочные планы по подрыву позиций социализма в Восточной Европе и установления господства на Западе континента никак не вписывается осознание европейскими странами общности своей судьбы и развитие на этой основе многостороннего сотрудничества между ними. Поэтому, на словах США заявляют о приверженности Хельсинкскому заключительному акту, а на деле стараются саботировать и в конечном счете сорвать европейский процесс.

Орудие их борьбы против социалистических стран — вопрос о правах человека. Спекулируя на них, США хотят использовать механизм общеевропейского процесса для подрыва позиций социалистических стран, культивируя вражду между европейскими народами в духе крестового похода, провозглашенного Рейганом. А предложение о созыве конференции по разоружению, где может произойти поиск путей соприкосновения социалистических и капиталистических стран Европы, противоречит этой политике США. Поэтому в Стокгольм американцы идут с большой неохотой.

В двойственном положении, согласно учению Громыко — Ковалёва, оказываются западные союзники США. С одной стороны, классовая солидарность и союзнические обязательства выстраивают их в «одну атлантическую шеренгу». С другой, — собственные интересы толкают их в русло европейского процесса, заставляют искать сотрудничество в обеспечении европейской безопасности и проявлять сдержанность в отношении американских амбиций. Все это побуждает западноевропейцев постепенно втягиваться в поиск компромисса.

В этой ситуации важная роль выпадает на долю нейтральных и неприсоединившихся стран. Свободные от атлантических пут, они особенно заинтересованы в созыве конференции, которая сулит им возможность впервые непосредственно и на равных основаниях принять участие в обсуждении вопросов безопасности в Европе. Поэтому у них есть не только возможность, но и стимул стать резервом Советского Союза в борьбе с США.


КТО ВЫИГРАЕТ ОТ РАЗОРУЖЕНИЯ В ЕВРОПЕ

Но на деле всё обстояло куда как сложнее. В послевоенной европейской политике Советского Союза не было, пожалуй, более важной задачи, чем сломать НАТО. Сталин быстро понял, что создание Североатлантического союза кладет предел советской экспансии на Запад. В Европе проведена черта, за которую переступать нельзя — иначе война. Потоптавшись у этой черты, он попробовал пробиваться силой на Востоке, в Корее. Но получил отпор и там.

После этого Советский Союз начал энергичную политическую кампанию по подрыву НАТО.

Первые акции носили прямолинейный характер — распустить НАТО и ОВД. Потом последовали шаги более изощренные. Советский Союз, например, не раз заявлял, что готов вступить в НАТО, имея, разумеется, в виду развалить эту организацию изнутри, сделать само ее существование бессмысленным. Или создать общеевропейскую систему безопасности, которая делала бы ненужными блоковые структуры.

У советских лидеров было большое искушение повернуть в эту сторону и общеевропейский процесс, начатый в Хельсинки. Но созданная там система противовесов в виде «трех корзин» (военно— политические вопросы — права человека — социально— экономические проблемы) исключала такой перекос. Поэтому с самого начала между советской и американской делегациями в СБСЕ наметилось противостояние. Советский Союз выдвигал на передний план вопросы безопасности, а американцы — права человека.

Так продолжалось много лет. И надо признать, что Запад тогда преуспел. По сути дела из трёх «хельсинских корзин» функционировала только вторая –права человека, где Запад наседал на Советский Союз, а тот неуклюже оборонялся.

И вдруг Франция предложила созыв Конференции по разоружению в Европе (КРЕ). Причем самостоятельно и вне рамок противовесов, существующих в СБСЕ. С этой идеей выступил президент Валери Жискар д'Эстен 25 января 1978 года, сформулировав новую политику Франции в вопросах разоружения. Четыре месяца спустя, 25 мая, он изложил ее в выступлении на спецсессии Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению:

«Угроза, нависшая над Европой, происходит не только от накопления и совершенствования ядерного оружия. Она проистекает также от присутствия на нашем континенте огромных арсеналов обычного оружия и диспропорций между ними. В отношении этого не должно быть ошибки: ядерное разоружение очень скоро достигнет своих пределов, если эта ситуация не будет исправлена. Видимое неравенство в обычных вооружениях является препятствием к сокращению ядерных вооружений».[38]

В практическом плане это предложение означало:

1. Центральной темой разоружения должно стать сокращение обычных вооружений или точнее устранение того перевеса, которым обладает Советский Союз в танках, артиллерии и солдатах.

2. КРЕ должна проходить в два этапа. На первом рассматриваются меры доверия и безопасности — обмен информацией и уведомление о военной деятельности. На втором — сокращение обычных вооружений.

3. Участниками конференции являются все члены СБСЕ — 33 европейских государства, а также США и Канада. Район сокращения вооружений — вся территория от Атлантики до Урала.

Вокруг этого и закружилась многолетняя дискуссия в советской столице. «Европеисты» — то есть те, кто были вовлечены в процесс СБСЕ, доказывали, что, независимо от французских побуждений, сама идея проведения такой конференции отвечает интересам Советского Союза. Она созвучна и ситуации, которая складывается на европейском континенте, так как позволяет выдвинуть на передний план в общеевропейском процессе проблему безопасности, отодвинув в сторону права человека. А когда речь пойдет о безопасности, то большинство европейских стран будет дистанцироваться от милитаристской позиции США и симпатизировать, хотя и неявно, советским предложениям. Всё это ослабит атлантическую сцепку между США и Западной Европой, поведёт к снижению боеготовности НАТО.

Однако военные и разоруженцы в МИДе скептически относились к этим рассуждениям. Их беспокоило, что в центре новых переговоров неминуемо окажется непомерное численное превосходство советских армий в Европе. Формат венских переговоров о сокращении вооруженных сил в Центральной Европе казался им значительно выгоднее, так как в такой узкой зоне диспропорции не выглядят столь разительно и можно даже говорить о примерном равенстве.

Кроме того, при сокращениях в Центральной Европе, советские войска отойдут всего лишь в приграничные районы Советского Союза, откуда они в считанные часы могут снова оказаться в центре континента. А американцам придется либо убираться домой за океан, либо размещаться в Испании и Португалии. Но и тогда путь в Центральную Европу им будет прегражден огромной территорией Франции, которая не входит в военную организацию НАТО и не разрешает американцам иметь свои войска на ее территории.

Да и блоковая структура переговоров в Вене советских военных вполне устраивала. Там царила строгая дисциплина — согласованные предложения выдвигались от имени союзов и отдельные государства не могли выступать с собственных позиций, как это было в СБСЕ. Это считалось особенно важным потому, что румыны и поляки уже начали проявлять вольности.

Пока в Москве спорили, Франция действовала. Летом 1979 года она представила в НАТО две «концептуальные бумаги» с детальным изложением своего подхода к разоружению в Европе.[39] Очень скоро эти документы оказались в Москве.

Прежде всего, там обратили внимание, что переговоры касались бы в основном воздушно— наземных обычных вооружений, имеющих повышенную наступательную способность в обширной зоне от Атлантики до Урала. Конкретно речь шла о средних и тяжелых танках, бронемашинах, полевой артиллерии, боевых самолетах и вертолетах. Иными словами, французы предлагали вести речь о тех вооружениях, в которых у Советского Союза было подавляющее преимущество.

В то же время из переговоров исключались военно— морские силы под тем предлогом, что свои основные задачи они осуществляют вне пределов территориальной зоны от Атлантики до Урала. Исключалось также ядерное оружие, поскольку подсчитать обычные и ядерные вооружения вместе невозможно в силу их различной природы. К тому же французы подчеркивали, что нельзя выделять ядерные средства, затрагивающие только европейский театр военных действий, поскольку в Европе могут быть равным образом применено как стратегическое, так и тактическое ядерное оружие.

Но все это, скорее, относилось ко второму этапу Конференции. А когда он начнется и начнется ли вообще — неизвестно. Поэтому главное внимание в советской столице решили обратить на содержание первого этапа Конференции — мерам доверия и безопасности. Но и здесь французский план вступал в противоречия с советскими интересами, как они определялись тогда Кремлем.

Ведущая роль в нем отводилась пресловутой «транспарентности» (прозрачности) путём обмена информацией о структуре и размещении сухопутных войск, а также военных бюджетах. По меркам того времени это было вторжение в святая святых советской военной машины, откровенный шпионаж, слабо прикрытый зонтиком мер доверия.

Далее следовали меры по уведомлению за 45 дней о всех воздушно— наземных учениях и перебросках войск, превышающих 12 тысяч человек, 200 бронемашин и 100 самолетов. Сами по себе уведомления об учениях и перебросках войск не вызвали в Москве ни энтузиазма, ни возражений, поскольку американские спутники все равно засекали подготовку к ним даже на ранней стадии. Но параметры уведомлений, предлагаемые французами, считались слишком жесткими или, как говорили на Западе, «интрузивными». Советские военные не без основания опасались, что это не только раскроет, но и затруднит повседневную деятельность войск. Ведь по сути дела речь шла об уведомлениях с уровня одной советской дивизии. А ее посылали не только на учения, но и на уборку картошки и на ликвидацию последствий стихийных бедствий, да и на подавление внутренних беспорядков.

По этим же причинам резкие возражения вызвало французское предложение об обязательном посещении иностранными наблюдателями всей уведомляемой военной деятельности. И, разумеется, анафеме были преданы предложения об инспекции в любой форме — обязательной, по запросу или даже по приглашению.  На них сразу же было поставлено клеймо — шпионаж.

Зато определенный интерес вызвало французское предложение об ограничении военных учений потолком в 60 тысяч человек. Такие крупные учения Советский Союз проводил редко. А в НАТО крупные учения с привлечением большого числа самолетов и кораблей бывали чуть ли не ежегодно. Поэтому у советских военных, естественно, возник соблазн создать препоны проведению таких учений НАТО.

В целом же отношение советского министерства обороны к французским предложениям было скептическим. Отражая специфические позиции Франции, которые в некоторых случаях могут не совпадать или даже противоречить позиции США, эти предложения явно не сбалансированы и ставят НАТО в более выгодное положение. К тому же в Москву начала поступать информация, что они встречают негативное отношение в Вашингтоне. Там вообще не хотят созыва европейской конференции по разоружению. А нам разве очень нужна эта конференция?

Однако МИДу удалось отстоять тогда саму идею проведения Конференции по разоружению в Европе, вложив в нее, разумеется, свое содержание, отвечающее интересам Советского Союза. После кратких консультаций с европейскими союзниками на встрече министров иностранных дел в Будапеште 15 мая 1979 г. было выдвинуто предложение о созыве Конференции по военной разрядке и разоружению в Европе. На первом ее этапе должны быть приняты меры понижения уровня военной конфронтации, включая ограничение военной деятельности. А на втором этапе — разоружение.

Полгода спустя — в декабре 1979 года — на совещании Комитета министров иностранных дел (КМИД) стран Варшавского договора в Берлине была выработана концепция, определявшая цели, содержание и порядок работы этой конференции. На первом этапе предполагалось сконцентрировать внимание на мерах доверия, намного развивающих хельсинкский пакет договоренностей:

— уведомление о крупных военных учениях, проводимых в районе, определенном Заключительным актом, но не с уровня 25 тыс. человек, а с уровня 20 тыс. человек, и не за три недели, а за месяц;

— уведомление о передвижениях сухопутных войск в том же районе с уровня 20 тыс. человек;

— уведомление о крупных военно— воздушных учениях в этом районе;

— уведомление о крупных военно— морских учениях, проводимых вблизи территориальных вод государств — участников Общеевропейского совещания;

— ограничение масштабов проводимых военных учений уровнем 40— 50 тыс. человек.

Меры военной разрядки и разоружения, подчеркивалось в итоговом документе совещания КМИД, будут тем более эффективными, чем больше они будут сочетаться с политическими и договорно— правовыми шагами по уменьшению опасности возникновения войны и укреплению гарантий безопасности государств. В этой связи вновь предлагалось заключить договор о неприменении первыми как ядерных, так и обычных вооружений. В качестве других политических мер назывались «нерасширение» военных союзов и в конечном счете их роспуск, а также создание безъядерных зон.[40]

Этот подход по сути дела без изменения был подтвержден на совещании Политического консультативного комитета в Варшаве (14— 15 мая 1980 года). На нем руководители социалистических стран призвали всех участников Общеевропейского совещания занять в вопросе о конференции конструктивную позицию, чтобы уже на мадридской встрече СБСЕ можно было принять решение о ее созыве.[41]


МАНДАТ ИЗ МАДРИДА

Теперь вопрос о созыве Конференции по разоружению переносился в Мадрид на очередную конференцию СБСЕ, которая должна была рассмотреть все аспекты выполнения Хельсинкского заключительного акта. Международная обстановка, в которой 11 ноября 1980 года открывалась эта встреча, была не простой. Неделей раньше президентом США был избран Рейган. В Москве видели в этом предвестие усиления милитаристских тенденций в политике США, а значит, обострение конфронтации.

И с первых дней Мадридской встречи там развернулась острая борьба.

В своем заявлении на открытии Мадридской встречи глава советской делегации заместитель министра иностранных дел Л.Ф. Ильичев четко определил: созыв КРЕ для Советского Союза — задача приоритетная. В числе главных проблем, стоящих перед Европой, он назвал укрепление мира, военную разрядку и разоружение. Поэтому решение о созыве конференции явилось бы важным вкладом в развитие общеевропейского процесса.[42]

Большинство западноевропейских участников НАТО тоже выступили в пользу конференции. Но поставили условие: её созыв должен рассматриваться на основе предложений Франции. С различными оттенками идея конференции была поддержана также нейтральными и неприсоединившимися (Н+Н) странами.

С удовлетворением, граничащим со злорадством, советская делегация сообщила в Москву, что в выступлении руководителя делегации США Гриффина Белла вопрос о конференции обойден молчанием. Он ограничился лишь туманным намеком о готовности США присоединиться к «изысканию полного потенциала мер доверия», упомянув, что эти меры должны быть важными в военном отношении, проверяемыми и применимыми ко всей Европе.[43] Из этого советская делегация сделала вывод, что в программе американской дипломатии на Мадридской встрече нет места для Конференции по разоружению.

Однако очень скоро оказалось, что советскому нажиму Запад довольно успешно противопоставил политику баланса общеевропейского процесса. Суть ее выглядела очень просто: любое продвижение в вопросах безопасности прочно завязывалось на соблюдение прав человека в Советском Союзе и странах Восточной Европы. Практически это вылилось в затянувшуюся «дискуссию о выполнении» положений Хельсинкского заключительного акта. Все сроки работы оказались нарушенными. Вместо одного года Мадридская встреча продолжалась почти три. И все эти три года из Советского Союза неуклонно, как клещами, вытягивали уступки в самом больном для него вопросе — либерализации внутреннего законодательства. За это он получал некую плату в виде постепенного согласия на созыв Конференции по разоружению в Европе.

В феврале 1981 года руководитель американской делегации Макс Кампельман, сменивший Г. Белла, заявил, наконец, что и США были бы готовы согласиться с созывом конференции по разоружению. Однако он жестко увязал это согласие с неприемлемыми для Советского Союза требованиями по остальным разделам хельсинкского документа.

После этого развернулась сложная дискуссия вокруг мандата будущей конференции по разоружению. Здесь вырисовались следующие основные узлы разногласий.

1. Критерии мер доверия и безопасности (МДБ).

Запад выдвинул три таких критерия — военная значимость, политическая обязательность и проверяемость. Понятия эти достаточно широки, чтобы вложить в них любое содержание. С равным успехом в данном контексте речь могла идти как о советских, так и натовских предложениях. На это, кстати, указывали в Москве многие эксперты, как в МИДе, так и в министерстве обороны.

Но сработала логика холодной войны. Советский Союз выступил против натовских критериев прежде всего потому, что исходили они от главного противника — США. В качестве противовеса страны ОВД выдвинули свой критерий: МДБ не должны наносить ущерба безопасности ни одному государству.

Казалось бы — какие возражения, кто против? Притом формула эта настолько широка, что страны НАТО всегда могли сказать, что их предложения полностью им соответствуют. Но и тут сработал закон холодной войны — Запад выступил против. В ответ советская делегация стала заявлять по любому поводу, что это лишь подтверждает намерение США и НАТО добиваться для себя односторонних преимуществ в ущерб интересам СССР.

Так продолжалось больше полугода. Развязка была банальной. Советский Союз согласился с натовскими критериями, чуть — чуть подправив формулировку о проверке. Несколько позже НАТО согласилось с советскими поправками об одинаковой безопасности. А нейтралов устраивали как натовские, так и советские критерии МДБ.

В согласованном документе они определены следующим образом:

Меры доверия «будут существенными в военном отношении и политически обязательными и будут обеспечиваться адекватными формами проверки соответствующими их содержанию». А несколько выше стояла фраза: эти меры будут строиться «на основе равенства прав, сбалансированности и взаимности, одинакового уважения интересов безопасности всех государств— участников СБСЕ».[44]

2. Политические меры доверия.

В дополнение или даже в противовес так называемым «военно— техническим мерам», с которыми традиционно выступал Запад (уведомление, наблюдение, ограничение, обмен информацией), СССР и его союзники стали настойчиво продвигать «политические» МДБ (неприменение силы, неприменение первыми ядерного оружия, сокращение военных бюджетов и т.д.). В позиции Н+Н стран в той или иной мере такого рода идеи также присутствовали. Но Запад был категорически против. Здесь тоже работало мышление Холодной войны.

В согласованном мандате нет положений, предусматривающих выработку политических мер, на чем настаивал Советский Союз. Но нет и положений их запрещающих. Они просто не упоминаются, хотя целый ряд весьма общих и туманных выражений могут быть истолкованы в их пользу. Зато в мандат было включено прямое упоминание о неприменении силы.

Цель конференции, — говорилось в нем, — «в укреплении доверия и безопасности и в достижении разоружения, с тем чтобы претворять в жизнь и выразить обязанность государств воздерживаться от применения силы или угрозы силой в отношениях друг с другом».[45]

Советский Союз считал, что это положение мадридского мандата открывает ему возможность добиваться в Стокгольме заключения Договора о неприменение силы и продвигать другие политические МДБ. Запад же полагал, что вопрос о них таким образом закрыт. Абстрагируясь пока от сути политических МДБ, можно было сказать, что в Стокгольме этот вопрос станет одним из главных камней преткновения.

3. Ядерные аспекты мер доверия.

Спор о распространении мер доверия на ядерное оружие начался давно. СССР и его союзники предлагали в качестве таких мер создание безъядерных зон и неприменение первыми ядерного оружия. Запад был категорически против, отвечая, что вопрос о ядерном разоружении рассматривается на специальных переговорах в Женеве, а неприменение ядерного оружия первыми подрывает всю концепцию «сдерживания». Тем не менее, Советский Союз продолжал настаивать. Некоторые нейтральные и неприсоединившиеся страны (Швеция, Югославия, Финляндия) также высказывались за распространение мер доверия на ядерное оружие.

В мадридском мандате о ядерном оружии не говорится ни слова. Но как внимательно не читай его, там также нигде не сказано, что меры доверия относятся только к обычным вооружениям. Было ясно, что решение этих проблем тоже переносится в Стокгольм.

4. Зона действия мер доверия и ВМФ.

Это был самый острый и больной вопрос. Оба блока начали политическую игру с далеких от реальности позиций.

Римская сессия Совета НАТО 5 мая 1981 года по инициативе США и при поддержке Англии и Франции приняла решение о распространении мер доверия «на весь европейский континент». Тем самым в зону применения мер доверия включалась бы вся европейская часть СССР, но исключались все островные территории Европы, начиная с Англии. Это было, конечно, несерьезно.

Но и Советский Союз начинал с запроса. Военные не хотели «открывать» страну за Волгой. Сама по себе Западная Европа их мало интересована. А по меркам Холодной войны просто так открыть всю европейскую территорию Советского Союза считалось большим проигрышем. Другое дело, если в обмен будут открыта территория США, примыкающие к Атлантическому океану. Поэтому первая позиция Москвы состояла в том, что меры доверия не должны распространяться на всю европейскую часть Советского Союза. Она упрямо настаивала на этом вопреки Хельсинкскому заключительному акту, который говорил о всей Европе от Атлантики до Урала.

В феврале 1981 года Москва сменила пластинку. Устами Брежнева на XXVI съезде КПСС она заявила о готовности распространить МДБ на всю европейскую часть СССР при условии соответствующего расширения зоны меры доверия и со стороны западных государств. Советская делегация в Мадриде в ряде выступлений расшифровала это таким образом, что зона мер доверия на Западе должна охватывать:

— прилегающие к Европе морские (океанские) пространства соответствующих размеров;

— территорию США и Канады, прилегающую к Атлантике;

— транзит американских войск через Европу;

— систему передового базирования США в Атлантике.

После этого началась долгая дипломатическая тяжба с перепалкой. Потом Советский Союз предложил оставить споры и решить вопрос о зоне на будущей конференции в Стокгольме. К этому склонялись и нейтралы. Но Запад был против.

Тогда попытку поиска компромисса предприняли французы. Отталкиваясь от формулировки Хельсинкского заключительного акта, они предложили, чтобы воздушная и морская деятельность в прилегающем к Европе морском районе и воздушном пространстве подлежала уведомлению только в том случае, если она функционально связана с деятельностью сухопутных сил. Например, поддержка учений войск на суше с моря и воздуха. Однако учения ВМФ и транзит американских войск через Европу, скажем на Ближний Восток, уведомлениям бы не подлежали. Таков был замысел.

Советский Союз в конечном итоге принял французскую формулировку за основу, но постарался вложить в нее собственное содержание. Для этого к ней были сделаны две «невинные» поправки.

1) Речь должна идти не только о прилегающем морском, но и «океанском» районе.

2) Уведомления о воздушной и морской деятельности должны осуществляться также и в тех случаях, когда они затрагивают «безопасность в Европе».

Советский Союз не скрывал, что, вводя столь широкие и неопределенные понятия, он имеет в виду поставить под контроль военно— морскую деятельность США в Атлантике — учения и передвижения кораблей, транзит войск и вооружений. После долгих пререканий в мадридском мандате удалось записать следующую формулировку:

«Что касается прилегающих морского района и воздушного пространства, меры будут применяться к военной деятельности всех государств— участников, проходящей там, всякий раз, когда эта деятельность затрагивает безопасность в Европе, как и составляет часть такой деятельности, проходящей в пределах всей Европы, как указано выше, о которой они согласятся уведомлять».[46]

Это был типичный образчик дипломатии СБСЕ, когда в качестве компромисса принимается нарочито расплывчатая и широкая формулировка, которая позволяет вкладывать в нее двойное, а то и тройное толкование. В результате каждая сторона могла утверждать, что победила ее линия. Ироничные французы даже термин для такой дипломатической игры придумали — «конструктивная двусмысленность».

На этой зыбкой почве строится соглашение. Разногласия не разрешены — они остаются. Их лишь слегка подкрасили и заштукатурили. Но проявятся они потом, когда соглашение уже войдет в силу, и стороны начнут обвинять друг друга в нарушении договоренности. А наругавшись вдосталь, снова сядут за стол, чтобы устранить и эти препятствия. Но теперь уже на солидной основе заключенного соглашения, из которого нельзя выйти без серьезных потерь.

Так было и в случае с зоной действия МДБ. Согласованная в Мадриде формула соединила несоединимое. В нее были включены два взаимоисключающие понятия — узкое и широкое. Узкое предусматривало уведомление о морской и воздушной деятельности только в тех случаях, когда они функционально связаны с учениями войск на суше. А широкое толкование предусматривало уведомление о военно— морской деятельности, когда она угрожает безопасности в Европе вообще. Нетрудно представить, что при желании в таком качестве можно изобразить практически любую военную деятельность на море и в воздухе. Поэтому острое столкновение в Стокгольме по всем эти вопросам было тоже, как бы заранее запрограммировано в мадридском мандате.


Г Л А В А  4

СНОВА В БОЛЬНИЦЕ У АНДРОПОВА

16 декабря 1983 года утром в МИДе, в кабинете на 7 этаже, который мы делили по — братски с Квицинским и Карповым,[47] требовательно, как всегда, заверещал телефон правительственной связи — в обиходе «вертушка». Звонил помощник Генерального Александров, который дал мне строгое указание:

— Юрий Владимирович хочет переговорить с Вами. Подготовьтесь. Через час к МИДу подъедет машина. Мой настоятельный совет — не распространяйтесь об этой встрече.

Ровно в одиннадцать у центрального подъезда МИДа на Смоленской площади стояла черная «Волга» с цековскими номерами. Помимо шофера в ней сидел впереди еще один человек, как я понял, из «девятки»[48]. Убедившись, что я это я, он сказал, что имеет поручение доставить меня. Куда — не сказал. А я, естественно, не спрашивал.

Но по тому, как машина, выскочив на Садовое кольцо, круто свернула на Кутузовский проспект и помчалась к Рублевскому шоссе, я понял, что мы опять едем в Кунцево — в Центральную Клиническую больницу (ЦКБ). И не ошибся. Проехав главные ворота, машина сразу же свернула налево к тем же двум домикам под развесистыми елями, где мне уже прежде довелось побывать. Мы поднялись на второй этаж, разделись и сопровождающий, коротко бросив кому — то «доставил», указал мне на дверь.

Я вошел в палату. Там за небольшим столиком сидел какой— то сгорбленный человек с лохмами седых волос. Сначала я даже не понял, кто это, и только потом дошло — передо мной сам Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов. Он очень сильно изменился –ещё больше похудел, осунулся и как— то сник.

Проходите, Олег Алексеевич, — сказал он невзрачным голосом. — Садитесь. — Ни по тону, ни по выражению лица, я не понял, заметил ли он мое смятение. — Расскажите, как Вы представляете перспективу Стокгольмских переговоров.

Я знал, что Андропов не любит многословных докладов, старается быстро схватить суть дела и любит задавать острые, порой неожиданные вопросы. Иногда даже казалось, что он хочет не столько прояснить дело, сколько выяснить, хорошо ли владеет темой его собеседник. В общем, разговаривать с ним всегда было очень нелегко.

Поэтому я коротко изложил ему, что в Стокгольме намечается противостояние СССР — США и сейчас нет даже общих тем для ведения переговоров — настолько противоположны подходы сторон к укреплению доверия. Однако, на мой взгляд, эти расхождения не носят принципиального характера, и они легко могут быть преодолены, так как не затрагивают глубинных интересов безопасности. Если мы захотим наводить мосты с США и Западом вообще, то лучшего поля для приложения таких усилий не найти...

Я говорил минут пять, не более. Но он прервал меня.

Вы считаете, что с американцами можно договориться? А Вы представляете, с какой позицией они выступят в Стокгольме? Вы знаете, что они будут предлагать обмениваться информацией о всех крупных воинских формированиях начиная с дивизии — их дислокации, структуре и численности? Вы знаете, что они потребуют проведения инспекций нашей, а не своей территории?

Вопросы эти были прямые и резкие, как выстрелы. Порывшись на столе в кипе бумаг, он достал какой— то документ, который по лицевой странице выглядел как доклад Чебрикова из КГБ. Накануне Громыко получил, видимо, такой же документ, и, к счастью, мне удалось ознакомиться с ним в его секретариате. Поэтому я постарался ответить ему так же четко и кратко:

— Во— первых, американская позиция не ограничивается только этими мерами, а будет предусматривать уведомление о крупных учениях и  передвижениях войск начиная с 10 тысяч человек, а также посылку наблюдателей на такие учения. Эти меры в принципе нам подходят, если изменить параметры.

— Во— вторых, то, что предлагают сейчас американцы, это их первая позиция с большим запросом. В ходе переговоров, по крайней мере, треть, а то и половину они сбросят. Сейчас американцы выступают против всех наших предложений, называя их декларативными. Но, когда дело дойдет до дипломатического торга, они не смогут отклонить такие наши предложения, как, например, соглашение о неприменении силы.

Андропов сидел мрачно насупившись. В это время нам принесли чай в кремлевских подстаканниках с гербом Советского Союза и блюдечко с неизменными кремлевскими сушками. Он сказал:

Международная обстановка перенапряжена. Пожалуй, впервые после Карибского кризиса Соединенные Штаты и Советский Союз уперлись лбами. Они хотят нарушить сложившийся стратегический паритет и создать возможность нанесения первого обезоруживающего удара. А мы..., — он опять замолчал, — экономика наша в плачевном состоянии — ей нужно придать мощное ускорение, но наши руки связаны афганской войной. Американцы же делают все, чтобы не выпустить нас из Афганистана... Нам не удалось помешать размещению их средних ракет в Европе. Тут нужно честно признать — мы проиграли. Теперь Стокгольм. Американцы там будут исполнять песенку на мотив «Все хорошо, прекрасная маркиза», а Вас заставят подпевать. Так что Вам ни на шаг нельзя ни в чем уступать. Это будет выглядеть как наше поражение.

Нам остается одно, — продолжал он ровным, без эмоций, голосом, — как в Х1Х веке после крымской войны бросить лозунг — «Россия сосредотачивается» и набирать силу. Будем сильными — нас будут уважать и про права человека не вспомнят. Не будем сильными — все развалится.

И замолчал. Молчание продолжалось около минуты. Я понял, что разговор окончен и  стал прощаться. Но он меня остановил жестом.

— У меня к Вам просьба, — вдруг совершенно неожиданно промолвил Андропов. — У Вас в делегации работает мой сын Игорь. Он хороший человек — честный и добрый, но вокруг него вьется свора прихлебателей, которые спаивают его и мешают работать. Гоните их прочь. Создайте дружную команду. Нацельте ее на работу, а не на гуляние по кабакам. Я давно наблюдаю за Вами и знаю, что Вы это можете.

Я вышел от Андропова в полном смятении чувств от всего увиденного и услышанного. И только когда оказался на улице, вдруг понял, что тревожило меня на протяжении всей беседы, и почему Александров велел мне «не распространяться» об этой встрече: я видел умирающего Генерального секретаря.

* * *

6 января американская печать сообщила, что президент Рейган принял в Белом доме американского посла Джеймса Гудби. Их встреча выглядела помпезно и впечатляюще. В знаменитой Овальной комнате, которая на протяжении почти 80 лет служила личным кабинетом американских президентов, Рейган благосклонно пожал руку послу и дружески похлопал по плечу. Потом они сели в кресла возле мраморного камина под полосатым американским флагом, и президент дал такое напутствие.

В Стокгольме, — говорил Рейган, — делегация США должна стремиться к выработке конкретных и прочных мер, понижая риск войны в Европе в результате внезапного нападения или просчета.

Просто и ясно. А в печати Гудби давал пояснения, что все проблемы, связанные с ядерным и обычным оружием, охватываются процессом ведущихся переговоров. Однако остается опасность войны в результате случайности или просчета, которая может начаться с применением обычных вооружений, а потом перерасти в ядерный конфликт. Конференция в Стокгольме призвана выработать такие соглашения, которые свели бы к минимуму риск подобного развития событий.


ЧТО НАКЛЁКОТАЛИ ЯСТРЕБЫ

Готовясь ехать в Стокгольм, Андрей Андреевич меньше всего думал о Стокгольмской конференции. Все попытки обратить на нее внимание встречали какое — то брезгливо — презрительное отношение: мысли его, очевидно, были далеко— далеко — в Вашингтоне. Какой будет политика США? Каким новым кризисом обернется международная обстановка? И, вспоминая, очевидно, последний острый поединок с Шульцем в Мадриде, гадал, как пройдет его новая встреча с госсекретарем США в Стокгольме.

И основания для беспокойства были. Причём, весьма основательные. В разгар Холодной войны ни один американский президент –ни Трумэн, ни Эйзенхауэр, ни Кеннеди –не употребляли столь резких выражений в адрес СССР, как это делал Рейган. А в американской печати постоянно появлялись сообщения, что в Белом доме разрабатывается новая политика, которая поведёт к тотальному краху всей советской системы. Называлось даже имя одного из главных авторов этой политики –старший советник по советским делам Совета национальной безопасности Ричард Пайпс. В Москве его хорошо знали: польский эмигрант, политолог из Гарварда, специалист по Советскому Союзу и ярый антисоветчик. В 1981 году публично заявил, что Советы должны быть поставлены перед жёстким выбором между мирным изменением своей системы или войной.

Но что действительно варится на политической кухне в Белом доме, в Москве не знали. Оставалось только гадать.

И вот, много лет спустя, работая в Гуверовском институте, мне удалось раздобыть этот сверх секретный документ, который был разработан администрацией Рейгана ещё в декабре 1982 года. Называется он NSDD 75[49]. А в нём, пожалуй, впервые даётся ясный ответ на те вопросы и сомнения, которые обуревали советское руководство в начале 80х. Поэтому я привожу полностью, хотя бы первую его страницу. Выглядит она так, цитирую:


                    СЕКРЕТНО

     БЕЛЫЙ ДОМ

    ВАШИНГТОН

Секретно Чувствительно                                                                 17 января 1983

Национальная Безопасность. Решение.

Директива номер 75

  ОТНОШЕНИЯ США И СССР

Политика США в отношении Советского Союза будет состоять из трёх элементов: внешнего сопротивления советскому империализму; внутреннего давления на СССР для ослабления источников советского империализма; и переговоров для устранения на основе строгой взаимности остающихся разногласий.

1.      Сдерживать и со временем повернуть вспять советскую экспансию на всей международной арене путём эффективной конкуренции с Советским Союзом на справедливой основе –особенно в общем военном балансе и в географических регионах, являющихся приоритетными для Соединённых Штатов. Это будет оставаться главным фокусом американской политики в отношении СССР.

2.      Содействовать в узких рамках имеющихся у нас возможностей процессу изменений в Советском Союзе к более плюралистической политической и экономической системе, в которой власть привилегированной правящей элиты постепенно уменьшится. США понимают, что советская агрессивность имеет глубокие корни во внутренней системе и что отношения с СССР должны строиться с учётом того, помогают они или нет укреплению этой системы и её возможностей проводить агрессию.

3.      Втянуть Советский Союз в переговоры с тем, чтобы попытаться достичь соглашений, которые защищали бы и укрепляли американские интересы и которые были бы совместимы с принципом строгой взаимности и общих интересов. Это важно, когда Советский Союз находится в процессе политического перехода власти. 

Для осуществления этой трёхсторонней стратегии США должны ясно дать знать Москве, что её неприемлемое поведение повлечёт цену, которая будет превышать любые приобретения. В то же время, США должны сделать совершенно ясным для Советов, что подлинная сдержанность в их поведении может принести важную пользу Советскому Союзу. Особенно важно, чтобы такой сигнал был ясно передан в ходе периода смены власти, поскольку это может оказаться особенно подходящем временем для внешних сил повлиять на политику приемников Брежнева.


Противоборство с Советским Союзом предусматривалось в этом документе на четырёх главных фронтах:

1.      Усиление военного противоборства и гонка вооружений.

2.      Экономическое давление.

3.      Идеологическое наступление.

4.      Борьба за Третий мир.

Пункт первый. Военное противостояние. Ставка здесь делалась прежде всего на модернизации и наращивании американских вооружённых сил, как ядерных, так и обычных. Главное –США не должны быть на втором месте. «Советские расчёты возможного исхода войны в любом случае должны всегда приводить к выводу о таком неприемлемом для них исходе, чтобы у советских лидеров не было никаких побуждений к нападению. Будущая мощь американских военных возможностей должна быть гарантирована».

И конкретика: «В Европе Советы должны быть поставлены перед лицом усиленного НАТО. На Дальнем Востоке мы должны обеспечить, чтобы Советы не могли рассчитывать на безопасный фланг в глобальной войне. В глобальном масштабе американские силы общего назначения должны быть достаточно сильны и мобильны, чтобы повлиять на советские расчёты в широком спектре различных ситуаций. В третьем мире Москва должна знать, что области интересов США не могут быть объектом нападения или угроз без риска серьёзных военных контрмер со стороны США». 

Возможность первого ядерного удара со стороны США в этом документе не предусматривается и не упоминается. Зато не раз пробрасывается предупреждение, что Советский Союз может готовить такой удар. Поэтому «сердцевиной американской военной стратегии является сдерживание нападения со стороны СССР и его союзников против США, его союзников и других важных стран, а также отразить такое нападение, если сдерживание не сработает».

 А в беседе с американским журналистом Робертом Шиар президент так обозначил политику США:

«Соединённые Штаты никогда не должны оказываться в положении, как это было много раз,  когда они гарантировали врагу, или потенциальному врагу, что они не будут делать… Я не думаю, что мы должны были применять ядерное оружие во Вьетнаме. Я не думаю, что это было нужно. Но когда кто –либо убивает ваших молодых ребят, вы никогда не должны освобождать врага от опасений, что он может получить за то, что делает»[50].

 Что ж, ещё с античных времён это был один из главных законов любой войны: заставить врага предполагать худшее. На этом, кстати, и сейчас строится ядерная стратегия Израиля в противостоянии с арабами.

Пункт второй. Экономическое давление. Цель его предельно ясна: подорвать экономику Советского Союза путём навязывания непосильной для него гонки вооружений. Для этого:

«— Прежде всего, обеспечить, чтобы экономические отношения Восток— Запад не способствовали советскому военному росту. Это требует создания препятствий для передачи технологий и оборудования, которые вносили бы прямой или косвенный вклад в создание советской военной мощи.

— Избегать субсидирования советской экономики или ненужного облегчения советскому руководству решений по размещению средств, с тем чтобы не ослаблять давления в направлении структурных изменений советской системы».

Пункт третий. Идеологическое наступление. «Политика США должна предусматривать идеологическое наступление, которое ясно подтверждает преимущество американских и западных ценностей свободы и достоинства человека, свободы прессы, независимых профсоюзов, свободы рынка и политической демократии над репрессивными проявлениями советского коммунизма».

Это касается не только Советского Союза, но и его союзников. «Имеется ряд важных слабостей и уязвимостей внутри советской империи, которые США должны использовать. Американская политика должна стремиться, где это возможно, к тому, чтобы побудить советских союзников дистанцироваться от Москвы во внешней политике и продвигаться к демократизации у себя дома». Поэтому основным театром Холодной войны объявлялась Восточная Европа:

«Главная цель США в Восточной Европе ослабить советское господство, продвигая дело прав человека в каждой восточноевропейской стране. США могут продвинуться к этой цели путём осторожной дискриминации в пользу тех стран, которые показывают относительную независимость от СССР в их внешней политики, или же демонстрируют большую степень внутренней либерализации».

Пункт четвёртый. Борьба за Третий мир. «США должны восстановить надёжность своих обязательств противостоять советскому посягательству на интересы США, их союзников и друзей, а также эффективно поддерживать те страны Третьего мира, которые хотят сопротивляться советскому давлению или противостоять советским инициативам, враждебным Соединённым Штатам, или являются особой целью советской политики». Особое место здесь отводилось Афганистану:

«Задача США поддерживать максимальное давление на Москву с целью вывода войск  и обретения уверенности, что для Советов политическая, военная и другая цена будет оставаться высокой, пока продолжается оккупация».

В общем, цели этого противоборства с Советским Союзом на всех четырёх фронтах были определены весьма чётко: «сдерживание, обращение вспять советской экспансии и содействие эволюционным изменениям внутри Советского Союза».  Правда, тут же делалась оговорка: эти задачи «не могут быть быстро решены. Предстоящие 5 — 10 лет будут периодом существенной неопределённости, в ходе которой Советы могут испытывать американскую решительность путём продолжения агрессивного поведения на международной арене, которое США считают неприемлемым».

 17 января 1983 года Рейган подписал эту директиву NSDD 75.


О ЧЁМ ВОРКОВАЛИ ГОЛУБИ

Казалось бы всё ясно – Америка определилась и взяла жёсткий курс, который выработали американские ястребы. Ничего подобного. Не так просто вершились дела за стенами Белого дома.

Через день, 19 января госсекретарь Шульц направил президенту меморандум с собственным видением перспектив развития отношений с Советским Союзом. Подготовил его энергичный и может быть чересчур эмоциональный помощник госсекретаря по европейским делам Ричард Бэрт.


      ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СЕКРЕТАРЬ

 ВАШИНГТОН


Секретно/чувствительно 19 января 1983


Кому:               Президенту

От:                    Джорджа П. Шульца

Предмет:          Американо— советские отношения в 1983


В недавних дискуссиях в Группе Политики Национальной Безопасности относительно американо— советских отношений подчёркивалось, что возросшая советская активность после прихода Андропова к власти ставит нас перед ситуацией, требующей силы, воображения и энергии. В этом меморандуме излагается стратегия противодействия этой новой советской активности путем интенсивного диалога с Москвой для проверки возможно ли улучшение американо— советских отношений. Если даже в конечном итоге улучшения не произойдёт, этот диалог сам по себе усилил бы наши возможности управлять этими отношениями и держать дипломатическую инициативу в наших руках.


Основные черты американо— советской конкуренции: Американо— советская конкуренция имеет глубокие корни в фундаментально отличающемся характере этих двух обществ и в готовности Москвы использовать свою растущую военную мощь таким путём, который угрожает нашей безопасности. Поэтому не существует реалистичного сценария для прорыва к дружеским отношениям с Советским Союзом.

Разумеется, советскую систему осаждают серьёзные слабости. Но было бы ошибкой полагать, что советские возможности для конкуренции с нами уменьшатся в какое— либо время в течение вашего президентства. Признавая этот неблагоприятный характер наших отношений с Москвой, мы не должны исключать возможности того, что твёрдая американская политика сможет вызвать некие изменения в советском поведении, которые сделали бы возможным улучшение отношений.

Мы достигли определённого прогресса в проведении более эффективной советской политики путём нашей долгосрочной программы перевооружения, действий по возрождению наших союзов, нового идеологического наступления на основе наших фундаментальных ценностей и предложений по контролю за вооружениями, которые показали серьёзность наших подходов к поискам мира.


Вызов американо— советским отношениям в 1983: Уже существуют свидетельства большей энергии и изощрённости во внешней политике при Андропове, и Советы явно будут в наступлении в 1983 году. В Европе мы можем ожидать, что Советы во всю будут использовать западные ожидания, вызванные сменой власти (в Москве –ОГ) для того, чтобы удвоить их призывы к западному общественному мнению по таким вопросам, как РСД. В Азии Москва будет использовать возобновившиеся переговоры с Китаем для продавливания своего дипломатического наступления, одновременно намекая на новую гибкость по Афганистану. Я полагаю, что мы сможем наилучшим образом упредить этот рост советского маневрирования путём возрастания нашей дипломатической и публичной активности, включая интенсификацию диалога с Москвой. Если этот диалог не даст результатов в улучшении американо— советских отношений, ответственность за это явно ляжет на Москву; и тем лучше, если он приведёт к действительному их улучшению.


 Далее следовало определение существа этого диалога –он должен распространяться «на весь спектр наших озабоченностей советским поведением: военного строительства, международной экспансии, нарушения прав человека».

И заключение:

«Суммируя, 1983 будет годом новых вызовов и возможностей в наших отношениях с Советским Союзом. Мы располагаем сильной политикой, которая даёт нам основания для проведения интенсивного диалога с Москвой по направлениям, которые я описал выше. Такой диалог защитит интересы нашей безопасности… В конце концов, может оказаться, что Советы не пожелают принять наши критерии улучшения отношений. Если это произойдёт, то мы всё равно пройдём нашу часть пути, и ответственность за продолжение напряжённости ляжет целиком на Москву».[51]

В общем, смысл этого документа был прост и ясен: не меняя целей и задач американской политики, как они были определены в NSDD 75, акцент делать не на бряцание оружием, а на «интенсификацию диалога с Москвой». Менялась тактическая линия, которая строилась теперь на возобновлении диалога. Но за ним, как бы в тени, оставались прежние цели: обеспечение военного превосходства США, укрепление НАТО, продвижение демократии и рыночных свобод.

По сути дела меморандум Шульца отражал позицию одной из сторон в давнем споре американских политиков и политологов: что нанесёт больше ущерба советскому строю –силовая конфронтация или разрядка международной напряжённости?

Сторонники «диалога» обосновывали его необходимость ссылками на опыт истории. А он показывает, что при возникновении угрозы войны Россия сплачивается. Власти используют эту угрозу для завинчивания гаек, репрессий против инакомыслящих и введения режима, близкого к чрезвычайному положению. Да и население Советского Союза, пережив ужасы многих войн,  под воздействием новой угрозы проявляет большую готовность к поддержке властей и существующего строя. А вот когда внешнее напряжение спадает, и власти, и население как бы расслабляются. Возникают инакомыслие и диссидентство, которые разъедают советскую систему, ослабляют её.

Пример тому –годы разрядки, когда в Советском Союзе при Брежневе царил застой. И контр пример –реакция Андропова на жёсткую, конфронтационную политику Рейгана. Под лозунгом противодействия возросшей угрозы войны он проводит мобилизационную политику, которая сплачивает население и укрепляет советский строй.

Поэтому Шульц стал продвигать идею смены акцента в американской политике с конфронтации на диалог. Но даже такой, по сути дела тактический ход, встретил резкую оппозицию внутри администрации Рейгана. Против были практически все — помощник президента по вопросам национальной безопасности Уильям Кларк, министр обороны Каспар Уайнбергер, директор ЦРУ Уильям Кейси... Рейган, как свидетельствовали его помощники, ознакомился с меморандумом Шульца и промолчал.

Однако упрямый Шульц продолжал гнуть свою линию и даже пригрозил отставкой. Отзвуки этих баталий появлялись в печати, хотя и в сильно искажённом виде. И только поздней осенью 1983 года ситуация поменялась в пользу госсекретаря. Его идеи «диалога» поддержал новый советник президента по вопросам национальной безопасности Роберт Макфарлейн, а помощник Шульца по европейским делам Ричард Берт представил меморандум, как это сделать.

На этой основе Шульц стал снова убеждать президента провозгласить готовность к диалогу, «если даже Советский Союз не готов к нему». Он предложил, чтобы президент направил специальное послание Андропову, что Рейган и сделал. 24 декабря он призвал советского Генсека возобновить переговоры по разоружению и в частности по сокращению стратегических вооружений.

Шульц советовал  Рейгану выступить также с основополагающей речью и изложить новый курс. Суть его: «не меняя нашей политики, подчёркивать готовность продолжать диалог и достигнуть позитивных результатов».[52] В канун нового 1984 года он специально прилетел в Калифорнию, где отдыхал президент, чтобы после нескольких лунок гольфа обсудить эту речь, которую предполагалось произнести в середине января. Её уже во всю готовили речевики Белого дома, среди которых выделялся новый специалист по советским делам Джек Мэтлок.

Немалую роль в этом повороте американской политики сыграл и сам Рейган. По рассказам его помощника Роберта Макфарлейна президент усиленно изучал тогда Россию и пытался понять, что представляют собой эти русские. Джек Мэтлок готовил ему объёмистые справки по темам: Русский характер, Русская история, Русская государственность и многие другие. Раз в неделю они ложились на стол президента. Всего было подготовлено 40 таких справок. Рейган их внимательно читал и возвращал исчёрканными вдоль и поперёк, нередко рекомендуя Шульцу, Уайнбергеру и другим внимательно ознакомиться с ними.[53]

При всей непредсказуемости поведения Рейгана, войны он явно не хотел. А в конце декабря — начале января, директор ЦРУ Уильям Кейси неоднократно обращал внимание президента, что натовские учения «Эйбл Арчер», где проигрывались ядерные пуски по целям в Советском Союзе, вызвали обеспокоенность в советском руководстве. Там на полном серьёзе считают, что Соединённые Штаты готовятся нанести внезапный ядерный удар. Рейган в своих мемуарах пишет, что «был удивлён», когда узнал, что в Москве опасаются США «как потенциального агрессора, который может обрушить на них ядерное оружие в качестве первого удара».[54] Отсюда, видимо, и его желание заявить о готовности Соединённых Штатов снизить риск возникновения войны, сохраняя в то же время опору на силу. 

Вот такие страсти кипели на политической кухне в Белом доме.


ДИПЛОМАТИЯ БЕЗ ОРУЖИЯ – ЭТО МУЗЫКА БЕЗ ИНСТРУМЕНТОВ

Но в Москве всего этого не знали. Советское посольство в Вашингтоне весьма сдержанно писало о новых тенденциях в американской политике. А главное — сбивала с толку непоследовательность американского президента.  В беседе с послом А.Ф. Добрыниным он мог с увлечением говорить о желании установить «добрые отношения» с Советским Союзом, а потом вдруг публично объявить этот Советский Союз «империей зла», грозить ему «звёздными войнами» и прочими напастями. И так повторялось неоднократно.

Политбюро, в отличие от администрации Рейгана, комплексными оценками перспектив развития отношений с США не занималось. На его заседаниях, от случая к случаю, обсуждалась лишь сиюминутная реакция на отдельные американские акции. Например: ответ на очередное послание Рейгана, реакция на его какое— нибудь новое антисоветское заявление, ответные меры на появление американских ракет в Европе и т.д.

Но в целом настроения в кремлёвской верхушке были отнюдь не боевыми, а скорее тревожными. Там не без основания считали, что руководство США взяло курс на прямое противоборство с Советским Союзом на глобальном и региональных уровнях, слом военно— стратегического равновесия и достижение военного превосходства. Разрядка канула в лету и сменилась конфронтацией. Советско— американские отношения парализованы, нарастает опасная напряжённость и нельзя исключать, что США начнут ядерную войну.

Отзвуком этих настроений явилось послание ЦК КПСС руководству стран Варшавского Договора. Оно было подготовлено в Международном отделе ЦК в начале декабря 1983 года. И в нём откровенно звучала тревога опасным развитием событий в Европе и во всём мире. Особое  беспокойство, естественно, выражалась по поводу появления американских Першингов в Европе, поскольку они «нацелены на политические и военные центры» Советского Союза и социалистических стран. А далее говорилось:

Если мы не противопоставим этим ракетам наши средства, нацеленные на соответствующие объекты в США, авантюризм Вашингтона может привести к намерению нанести первый ядерный удар с целью «преобладания» в ограниченной ядерной войне. Нарушение военного баланса в их пользу может подтолкнуть правящие круги США нанести внезапный удар по социалистическим странам, в результате которого пострадает не только вся Европа, но и сами США.

Агрессия в Гренаде показывает, что американский империализм, не задумываясь о последствиях, может прибегнуть к использованию военной силы для занятия господствующих позиций в мире, пойти на риск развязывания большой войны ради обеспечения своих корыстных классовых интересов. Авантюризм США может привести к ядерной войне в Европе, которая обернётся общей ядерной катастрофой.

Неудивительно, что на этом тревожном фоне какие— то невнятные нотки о «диалоге», порой звучавшие из Вашингтона, и неподкреплённые конкретными предложениями, в Москве посчитали «пропагандистским трюком» — ведь сама политика остаётся без изменений. Так о чём тогда вести диалог?

Вообще речи американских и советских лидеров того времени были по сути зеркальным отражением друг друга. Если не знать специфической терминологии, их легко можно было перепутать. Ну, скажем, как по сути отличить заявление Андропова  на похоронах Брежнева, что мир не выпрашивают — он обеспечивается несокрушимой мощью вооружённых сил, от заявления Шульца в Конгрессе 15 июня, что «мир должен строиться на силе»? Да ничем.

Но в этих речах порой были вкраплены строчки с нюансами. Специалисты должны были их отличить и определить. Как по одной косточке учёные пытаются восстановить скелет динозавра, так по одной новой мысли нужно было определить, происходит ли изменение политики, и в какую сторону. А в речи Шульца такой нюанс был: «Начав восстанавливать нашу силу, — заявил он, — мы сейчас стремимся втянуть советских лидеров в конструктивный диалог.»[55]

На рабочем уровне в МИДе, когда обсуждались эти зигзаги в американской политике, единого мнения не было. С одной стороны высказывалось мнение, что администрация Рейгана, судя по всему, добилась того, что хотела — военная мощь США окрепла, военные расходы скакнули вверх и теперь они могут вести переговоры с позиции силы. С другой стороны говорилось, что за три года пребывания у власти эта администрация смогла убедиться в бесперспективности конфронтационного курса, и по этой причине идут попытки поменять тактику.

И все сходились на том, что коррективы в американской политике связаны прежде всего с предстоящими президентскими выборами в США, где эта политика не пользуется особой популярностью. Да и среди европейских союзников растут опасения и недовольство. Так что скорее всего эти изменения носят не принципиальный, а тактический характер. Тем не менее, объявленную готовность США к диалогу нам надо испробовать и обратить в собственную пользу –направить на ослабление гонки вооружений и разоружение. Это позволит снизить давление на нашу экономику.

Но Громыко к этим умозаключениям своих экспертов отнёсся скептически. Он готовился к худшему. На заседании Коллегии утром 30 декабря 1983 года прямо заявил:

Руководство США взяло курс на проведение силовой политики. Это в полной мере относится и к американской внешней политики. В Вашингтоне, видимо, следуют наказу Фридриха Великого: Дипломатия без силы всё равно что музыка без инструментов.

А перейдя к встрече в Стокгольме, сказал:

— Со Стокгольмской конференцией как будто все определено — и состав, и дата. Но нельзя дать гарантии, что не произойдет ничего не предвиденного. Вы помните историю с самолетом У— 2?  Тогда тоже все вроде бы не предвещало неожиданностей.[56]

Не правда ли, — интересный ход мыслей у советских руководителей? Но он отражал лишь одну истину — в Москве не понимали американской политики и поэтому ждали из Вашингтона любой каверзы. И еще другая забота терзала душу советского министра не без подачи со стороны Международного отдела ЦК, КГБ и других ведомств.

Нельзя позволить американцам, — говорил Громыко, — изобразить дело так, что в Стокгольме мы продолжаем прерванные в Женеве переговоры. Сейчас НАТО и США бьют в одну цель — возобновить женевские переговоры, намекая,  что Советский Союз пойдет на них. Причем, де, переговоры будут вестись не только в Стокгольме, но и на других уровнях.

Эта последняя мысль красной нитью потом проходила через все его рассуждения в декабре, январе, феврале... Но что интересно: в те самые дни, когда в Палм Спрингсе обсуждалась речь Рейгана с провозглашением новой политики США, Политбюро тоже рассматривало отношения с Америкой. А выводы, к которым пришли в Москве на заседании Политбюро 30 декабря были совершенно противоположными:

«При обсуждении общих вопросов советско— американских отношений охарактеризовать внешнеполитический курс администрации Рейгана как пронизанный духом милитаризма и агрессивности, стремлением к обладанию доминирующими позициями в мире, откровенным пренебрежением к законным интересам, строю и образу жизни других народов. Именно эта политика является источником растущей международной напряжённости.

Из практических действий США, которые всё больше сводятся к использованию грубой силы и угроз, к попыткам решать сложные мировые проблемы на путях разжигания шовинизма, военной истерии, организации «крестового похода» против социализма, нельзя не сделать вывод, что американское руководство не хочет поддерживать нормальные отношения между нашими странами. Это подтверждается и искусственно нагнетаемой в США враждебной в отношении СССР атмосферы, когда не только пресса, но и высокопоставленные деятели администрации не останавливаются перед оскорбительными выпадами в адрес советского народа, советской политики, советского руководства.

Результат такого курса налицо. Ухудшение наших отношений приближается к опасной черте. С началом размещения в Западной Европе новых американских ракет создаётся качественно новая ситуация.Этот шаг США и НАТО в целом сделал беспредметным и советско— американские переговоры о ядерных вооружениях, которые велись до сих пор. Они были взорваны Вашингтоном. Под вопрос поставлена сама возможность эффективного продолжения процесса ограничения таких вооружений, достижения договорённостей по реальному снижению уровня ядерного противостояния...»[57] (Выделено мною — ОГ)

Вот с таким жёстким наказом Политбюро Громыко собирался в Стокгольм. Впрочем, он сам его надиктовал. Мы лишь только положили его слова на бумагу. А он их затем тщательно правил.

Правда в этом документе была скрыта одна маленькая лазейка, которая давала возможность сделать первые шаги к диалогу: «Хотелось бы, чтобы в Вашингтоне всерьёз задумались над серьёзными последствиями, с которыми был бы связан новый резкий рывок гонки вооружений. Лучше, в том числе и для самих США, остановиться сейчас и искать взаимоприемлемые решения, которые позволили бы повернуть нынешнее опасное развитие событий вспять. В этом СССР готов быть партнёром США». Но в это министр не верил.

Неудивительно поэтому, что последние дни перед отлетом в Стокгольм Андрей Андреевич находился в расстроенных чувствах: стал мрачным, раздражительным, порой даже срывался на крик, что в те годы случалось с ним крайне редко. На все наши вопросы, что происходит, его верный и всезнающий помощник Макаров только пожимал плечами и советовал: не лезьте ему на глаза.

Но, покидая Москву, — а советская делегация улетала в шведскую столицу на несколько дней раньше министра — я все — таки зашёл к нему за напутствием.

США, — поучал Громыко,— очевидно, противопоставят нам технические позиции, хотя и понимают слабость такого подхода. Видимо, они пришли к выводу, что на большее им пойти трудно. Разница между Стокгольмом и Мадридом в том, что там они делали больший упор на права человека, а здесь будут настаивать на технических вопросах контроля.

Все это были очевидные истины, но неожиданно Андрей Андреевич произнес следующую тираду:

— Ожидается выступление Рейгана, но на этот раз, очевидно, без риторики. Это не случайный маневр, так как американские обыватели поняли, что президент гнёт не туда. Но это не изменение позиции, а дань складывающейся ситуации. Очевидно, этот подход отразится и на позиции американских представителей в сторону большей умеренности. Но сюрпризы могут быть разные. Действовать нужно уверенно, чтобы чувствовалось — наш корабль идет правильным курсом.

То, что ожидается выступление Рейгана с изложением нового подхода к внешней политике, не было секретом. Американская печать и телевидение загодя давали ему рекламу. Но откуда Громыко знал о содержании речи президента и причем, как оказалось, не ошибался?


ИВАН  ДА  АНЯ

Прилетев в Стокгольм, советский министр пребывал все в том же мрачном расположении духа. Сразу же велел Макарову позвонить в Москву и узнать, нет ли каких сигналов от Юрия Владимировича. Потом по несколько раз в день вновь и вновь обращался с тем же поручением. Видно, его что— то беспокоило.

Только несколько лет спустя из разговора с главным врачом «кремлевки» Е.И. Чазовым, который отвечал за здоровье советского руководства, я понял, что беспокоило тогда Громыко. Во второй половине января состояние Андропова резко ухудшилось. Наступила общая интоксикация организма. Начались выпадения сознания, и ситуацию он уже больше не контролировал. Обо всем этом, как говорил Чазов, он докладывал только Черненко и Устинову.

Но ведь в Политбюро такие тайны не утаишь. Громыко, к примеру, водил дружбу с Устиновым. Так что с полным основанием можно предположить, что узнал от него о тяжелом состоянии Андропова и все время думал, как ему поступить в связи с выступлением Рейгана. Посоветоваться было не с кем. Андропов уже не функционировал. А новый политический расклад сил в Политбюро был далеко не ясен.

Вот на таком фоне прозвучала для Москвы знаменитая речь Рейгана 16 января 1984 года. Мы читали её и перечитывали, не веря своим глазам. Несмотря на предупреждение Громыко о предстоящей смене тональности, мы ожидали вновь услышать об империи зла, о нарушении прав человека, о варварском расстреле корейского лайнера, а вместо этого Рейган объявил наступающий 1984 год годом «возможностей для мира».

Вместо нагнетания конфронтации он предлагал возобновить «диалог, который поможет обеспечить мир в неспокойных районах планеты, сократить уровни вооружений и построить конструктивные рабочие отношения  с Советским Союзом... Если советское правительство действительно хочет мира, — мир будет. Совместно мы можем укрепить мир. Давайте займёмся этим». Неожиданно прозвучали слова «моя мечта — увидеть день, когда ядерное оружие будет стерто с лица Земли». Если бы такое сказал Брежнев или Андропов —  это понятно. Однако ни один американский президент после Трумэна даже мыслей подобных не допускал.

Спустя много лет мне удалось выяснить, что подготовили эту речь Джек Мэтлок из Совета национальной безопасности, Ричард Бэрт и Марк Палмер из госдепа. Основная идея — предложить диалог и хотя бы обозначить его повестку дня.

Однако особенно поразил нас тогда такой пассаж, даже по стилю выпадавший из канвы обычной официальной речи[58].

Американская супружеская пара Джим и Салли, — говорил Рейган, — укрываясь от проливного дождя, случайно встретились с русской семьей — Иваном и Аней. Они разговорились. Ну о чем могут говорить простые люди? Будут ли они спорить, повторяя обвинения, которыми обмениваются их правительства? Конечно же нет, — они станут говорить о своих детях, надеждах, увлечениях и прочих житейских радостях или невзгодах. Потом Аня может быть скажет Ивану про Салли, что она приятная женщина — преподает музыку. И наверное, Джим, скажет Салли, что прав был Иван, ругая своего босса. Скорее всего, они решат, что им стоило бы снова встретиться, не откладывая дела в долгий ящик, и пообедать вместе.[59]

Но всё это были эмоции. А проведенный нами анализ этой речи сводился к тому, что теперь, когда американская экономика на подъёме, военная мощь растёт, а сплочённость НАТО крепнет, США изъявляют готовность наладить отношения с Советским Союзом. В их основу они закладывают три принципа: «реализм, силу и диалог». Причём, «сила и диалог идут рука об руку».

В тот же вечер Громыко собрал нас в резиденции посла. Были Г.М. Корниенко, В.Г. Макаров, С.П. Тарасенко и я. Сначала Андрей Андреевич хотел выйти погулять по посольскому парку, но дул такой пронизывающий ветер и валил мокрый снег, что министр брезгливо поморщился и вернулся в дом. Его интересовал только один вопрос — как реагировать на речь Рейгана.

Корниенко ровно и спокойно, как это он умел делать, дал  такой анализ:

— Тон Рейгана достаточно умеренный. Но суть американской политики остается прежней. Нет, ни одной даже самой маленькой подвижки. Единственный новый момент, если не считать тональности, это предложение возобновить диалог. В общем, если говорить коротко, — опора на силу и продолжение переговоров.

Не оспаривая оценки Корниенко, мы с Тарасенко попытались обратить внимание министра на то, что президент не просто говорит о диалоге — он предлагает его новую повестку дня. В ней теперь обозначены три пункта:

Во— первых, это «демилитаризация» региональных конфликтов или, иными словами, отход от военной вовлечённости в них как СССР, так и США.

Во— вторых, это разоружение или контроль над вооружениями, как это любят называть американцы, что, впрочем, одно и то же.

И в— третьих, это улучшение советско— американских отношений на основе уважения прав человека и взаимного обмена информацией.

Громыко пожевал губами и сказал:

Нового здесь ничего нет. Вся эта так называемая повестка дня уже в разное время и по отдельности называлась американцами. А теперь какой— то шустрый советник, который сочинял эту речь Рейгану, собрал их воедино и вставил. Но я вижу здесь и подвох: выдвигая такую повестку дня, американцы явно преследуют цель отодвинуть разоружение на задний план. А ведь разоружение — это главное. 

 Тогда мы предложили несколько смягчить тональность речи министра на открытии конференции — убрать из нее такие резкие выражения, как «нынешняя администрация мыслит категориями войны и действует соответственно». Но Громыко не согласился.

— Речь эта утверждена всеми членами Политбюро и из неё единого слова нельзя выбросить.

Только потом я понял, насколько осторожным и предусмотрительным был министр. В ситуации, когда Андропов находился на грани жизни и смерти, в политическом руководстве Советского Союза вновь образовался вакуум, и Громыко просто не знал, куда повернет рок событий. В этих условиях у него был только один ориентир: его речь была утверждена Политбюро — с него все взятки гладки.

Вносит ли выступление Рейгана что— либо новое? — задумчиво спрашивал скорее сам себя Громыко. И сам же себе отвечал: Это новое относится к музыке, но не к содержанию. Произнесено чуть — чуть меньше бранных слов. Что касается политики, то подтверждена прежняя линия в ее резкой и грубой форме. Вся речь построена на обмане. В общем, это та же линия, та же политика, и не возникает вопроса, как реагировать на это заявление.

Однако он согласился с предложением Корниенко подготовить и опубликовать в печати, разумеется, если утвердит Политбюро, заявление Андропова, более мягкое по своей тональности, которое служило бы своего рода ответом на речь Рейгана[60].


ПОЕДИНОК ГРОМЫКО — ШУЛЬЦ

На следующий день 17 января в Стокгольме открылась Конференция по разоружению в Европе. 1400 журналистов съехались со всего мира в Стокгольм. Такого наплыва никогда не знала тихая и благопристойная шведская столица. Они заполонили все гостиницы и бары, громко возмущаясь высокими ценами на спиртные напитки.

Как вы можете работать в такой стране? — спрашивали они дипломатов, прибывших на конференцию.

На центральной площади Сергельторг собралась толпа поглазеть на министров 35 стран, чередой подъезжавших в черных лимузинах к стеклянной коробке здания Культурхюсет, где проходила конференция. 700 демонстрантов, в основном из профсоюзного движения, среди них 7 женщин, приехавших из Англии, где они безуспешно пикетировали американскую базу «Гринэм Коммон», скандировали антивоенные лозунги. Над ними развевался плакат, на котором огромными буквами было написано «Мир ждет».

Неподалеку шесть буддийских монахов били в барабаны и протяжно пели плач «о мире на земле». Завершалась эта разноголосица деревянной клеткой, в которой Авиталь Щаранская — жена известного диссидента Анатолия Щаранского — отмечала его день рождения, раздавая прохожим кусочки торта. Она требовала, чтобы Громыко подошел и выслушал трагическую историю ее мужа. Но Андрей Андреевич и ухом не повел.

Делегаты расположились в огромном зале, амфитеатром спускавшемся к сцене. Когда — то здесь заседал шведский парламент, потом был театр, теперь начиналась постановка новой современной трагикомедии — Конференция по разоружению в Европе.

Ее открыл премьер— министр Швеции Улоф Пальме:

«Стрелка часов страшного судного дня, — со значением произнёс он, — опять шагнула вперёд! До полуночи сейчас осталось всего три минуты.»

И назвал стокгольмский форум «символом надежды».

Потом по очереди в соответствии с жеребьевкой стали выступать министры. Но все ждали появления двух главных актеров — Шульца и Громыко.

Первым на арену вышел госсекретарь. Все думали, что Шульц облачится в тогу миротворца в соответствии с речью Рейгана. Но он надел латы Холодной войны и ударил Громыко по самому больному месту — правам человека. Как раз в этот день исполнялась 39— я годовщина ареста советскими властями Рауля Валленберга, спасшего от концлагерей почти 100 тысяч евреев. Отдав должное подвигу шведского дипломата, Шульц прямо перешел к правам человека в Советском Союзе. Их нарушение, подчеркнул он, должно стать центральной темой любой «дискуссии о европейской безопасности».

Затем он обвинил Москву в разделе европейского континента на Восток и Запад и более того — «в бессердечном разделении одной из его великих наций». Какой — Шульц не назвал. Но всем было ясно, что он имеет в виду Германию. А это уже было покушение на святая святых — основу европейского мира.[61]

Сам Шульц объяснял потом замысел своей речи тем, что в последнее время слишком много говорилось об «оттепели» в отношениях с Россией. Все эти разговоры породили ненужные ожидания, которые могли привести к еще большему разочарованию, если ничего не произойдет.  Поэтому Шульц решил несколько остудить температуру.[62]

Выходя из зала, Громыко, пожалуй, впервые за эти дни ухмыльнулся:

Ну, что я вам говорил, — бросил он мне с презрением, — тональность, видите ли, надо менять! Вот их истинная тональность. Остальное всё — игры для простаков!

На следующий день настала очередь Громыко. Он вышел на сцену, размахивая жупелом американской угрозы. Вместе с размещением американских «Першингов», говорил советский министр, в Западную Европу «экспортируются милитаризм, вражда, военный психоз».

«По вине администрации США взорван советско— американский диалог в области ограничения ядерных вооружений в Европе. Вместо переговоров и стремления искать соглашения администрация США взяла курс на ломку сложившегося соотношения сил. Она ставит целью за счёт огромного наращивания своих вооружений получить военное превосходство над Советским Союзом, превосходство стран НАТО над странами Варшавского Договора. Это, по замыслу американских стратегов, будто бы может принести выигрыш в ядерной войне».

С необычным для него жаром Громыко говорил, что главная угроза миру исходит сейчас от Соединённых Штатов: «военно— морская армада США расстреливает ливанские города», в Гренаде они проводят «разбойническую террористическую акцию». То же в Никарагуа, Гондурасе, Сальвадоре. И Стокгольмская конференция «не может быть искусственно отгорожена от сегодняшней европейской и международной действительности»[63].

В общем, удивительно бездарно был разыгран дебют в Стокгольме. Шульц обвинял во всех смертных грехах Советский Союз, а Громыко — США. Теперь предстояли их переговоры в советском посольстве. А в окружении Громыко шел горячий спор, нужно ли министру встречать госсекретаря на ступеньках посольства или, памятуя холодный прием, оказанный ему в Мадриде, поприветствовать его уже в зале переговоров. Но Громыко решил однозначно и без колебаний:

— Встречу во дворе. Не будем цапаться по мелочам.

И вышел на крыльцо навстречу Шульцу, который уже поднимался по ступенькам в сопровождении двух атлетически сложенных красавиц — телохранительниц госсекретаря.

* * *

Советское посольство в Стокгольме стоит на невысокой скале и перед ним открывается чудесный вид на озеро Меларен. Но само здание бездарно и бестолково — огромный куб из стекла и бетона, опоясанный почему— то желтой полосой. Весь нижний этаж, разгорожен многочисленными раздвижными перегородками на несколько больших залов для различного рода приёмов. Очевидно, у архитектора Полянского представление о дипломатах сводилось к тому, что они только и делают, что пьют и танцуют. Поэтому, если раздвинуть все перегородки, то получится один огромный зал, равного которому нет во всем Стокгольме. Даже в Королевском дворце. Но в посольстве нет ни одной даже маленькой комнатки для ведения переговоров.

Поэтому Андрей Андреевич принимал Шульца в большом зале. На местном посольском жаргоне он именовался «залом Коллонтай», очевидно потому, что единственным его украшением была картина, на которой миловидная кокетливая женщина в длинном вечернем платье, выпархивала из кареты, а гофмаршал двора, склонившись в полупоклоне, почтительно протягивал ей руку. Эта сцена должна была изображать приезд Александры Михайловны во дворец короля для вручения верительных грамот.

Американские и советские дипломаты нестройной толпой вошли в этот зал. Шульц остановился перед картиной и поинтересовался, кто это. Громыко обернулся к нам — сам он никогда нисходил для таких объяснений, и отвечать пришлось мне:

Советский посол в Швеции Александра Коллонтай.

Шульц еще раз внимательно посмотрел на картину, потом на дипломатическую рать, окружающую Громыко, и сказал с легкой иронией:

— Вот же какие элегантные дипломаты были в Советском Союзе в свое время.

Андрей Андреевич Громыко, который недолюбливал Коллонтай, как и всю плеяду послов, пришедших в первые годы советской власти, насупился и пробурчал, что художник сделал ей комплимент.

С этой легкой пикировки началась их стокгольмская встреча — она не предвещала ничего хорошего. Оба министра высказали недовольство речами друг друга, произнесенными накануне. Громыко назвал речь госсекретаря «враждебной» Советскому Союзу. А Шульц сказал, что отдельные пассажи советской речи «просто недопустимы и неприемлемы». Громыко тут же отозвался, заявив, что он рад слышать это.

— Меня бы насторожило, если бы Вы сказали, что Советский Союз прав хоть в чём— нибудь.

— Я рад слышать, что Вы не насторожились — не остался в долгу госсекретарь.

После такой разминки, которую сам Шульц впоследствии назовет «безобразной», он приступил к нарушению прав человека в Советском Союзе. Громыко поначалу было отказался вообще разговаривать на эту тему, но потом разошелся и сам перешел в наступление. Нигде права человека не нарушаются так сильно, заявил он, как в некоторых районах западного полушария, столь близкого сердцу госсекретаря, не говоря уже о нарушении прав человека в самих Соединенных Штатах. На этом разговор о правах угас сам собой. Никаких результатов достигнуто не было. Но и не разругались вдрызг, как бывало раньше, что само по себе было уже неплохо.

Потом перешли к проблеме разоружения и безопасности. Причем Громыко сразу же предупредил, что их разговор «ни в коей мере не означает продолжения женевских переговоров». Для их возобновления США должны «вернуться к ситуации, которая существовала до развертывания новых американских ракет в Западной Европе».

Шульцу показалось, что Громыко заинтересован в поиске новой структуры для продолжения диалога по стратегическим вооружениям, которая позволила бы Советскому Союзу вернуться за стол переговоров без потери лица. Поэтому он сказал, что, помимо стратегических вооружений, должны рассматриваться ракеты средней дальности как США, так и Советского Союза. Громыко, однако, никак не отреагировал на это, но хорошо запомнил и потом не раз вспоминал это американское предложение.

Проблемы укрепления доверия министры практически не касались, изложив в самых общих чертах те позиции, которые были уже заявлены ими в речах на конференции. Громыко говорил о «крупных политических шагах», а Шульц — о военных мерах доверия. Не было сделано даже попытки перебросить мостик между ними.

Обсуждение региональных проблем — Ближнего Востока, Африки, Центральной Америки — тоже было безрезультатным. Пожалуй, только в вопросах разоружения удалось достичь некоторых подвижек. Шульц сообщил о намерении выдвинуть договор о запрещении химического оружия, а Громыко согласился на возобновление Венских переговоров по сокращению обычных вооружений в Центральной Европе и дал понять, что в своё время можно будет приступить к переговорам по ядерным вооружениям. В осторожных выражениях министры условились продолжить конфиденциальный диалог между двумя странами на уровне послов в Вашингтоне и Москве.[64]

Встреча министров продолжалась 5 часов вместо намечавшихся трех. Это был весьма любопытный поединок двух мастодонтов Холодной войны. Как справедливо заметил посол Добрынин, «оба они глубоко верили в преимущество своей социально — политической системы, и оба не были готовы как— то поступиться своими идеологическими воззрениями во имя поиска более нормальных отношений между обеими странами. Оба не верили в возможность радикального улучшения этих отношений в обозримом будущем, хотя «ощупью» искали какой— то выход из опасного тупика.»[65]

А журналисты отметили, что они пожали друг другу руки у входа в советское посольство, когда встречались и когда прощались. Что ж, по тем временам и это уже могло считаться достижением.


АМЕРИКАНЦЫ БЕГУТ В ПАНИКЕ...

Непримиримая борьба СССР — США проходила не только на трибуне Культурхюсета или в зале Коллонтай советского посольства. Она имела знаменательное продолжение в сауне отеля Амарантен.

В советских посольствах был неписаный закон: если приезжает делегация министра или кого— либо из руководителей государства, всем сотрудникам, которые прямо не задействованы для работы с высоким гостем, в посольстве не появляться, чтобы не путаться под ногами у большого начальства. Им положено сидеть дома в пределах досягаемости и моментально явиться в случае необходимости. Так же поступили и мы с сотрудниками делегации на конференции. Они должны были находиться в отеле Амарантен, где остановилась делегация, и ждать.

Но вот незадача: звоню в отель по разным номерам — никто не отвечает, другой раз звоню — тот же результат. Вызываю исполнительного секретаря делегации С.Н. Модина:

Где весь народ?

— В отеле.

— Как в отеле? Я звоню в номера — там никого нет.

— Они все в сауне.

— Что каждый вечер сидят допоздна в сауне? Их же инфаркт хватит! Что они там делают?

— Да, все парятся, — как— то замялся Модин. — Вы пойдите и посмотрите сами.

Улучив как— то полчаса, я забежал в эту сауну — благо сам жил в том же отеле. В парной на полке сидело с пол дюжины голых, красных, как раки, сотрудников советской делегации. Видя мой недоуменный взгляд, они жестами стали показывать на что— то позади меня. Я обернулся и обомлел. За моей спиной сидели две абсолютно голые девицы и о чем— то оживленно переговаривались. Тогда я понял все. Сауна была общая — для мужчин и женщин. Лишенные стриптиза в своей собственной стране, где он был строжайше запрещен, мои сотрудники наверстывали пробелы в сексуальном образовании, часами просиживая в шведской сауне.

Но не только они оказались жертвами вольных нравов шведской столицы. Как— то вечерком в эту сауну заглянули две секретарши из американской делегации и даже одна телохранительница госсекретаря, жившие, очевидно, в том же отеле. Не подозревая, что сауна общая, они разделись, но когда зашли в парилку и увидели голых мужчин, сработал инстинкт. Они завизжали и бросились прочь.

Советская делегация была довольна: заставили — таки американцев хоть здесь ретироваться.

* * *

За те четыре дня, что Громыко пробыл в Стокгольме, он встретился с премьер— министром Швеции Улофом Пальме и двенадцатью министрами иностранных дел, не считая социалистические страны. И всем говорил примерно одно и тоже, разъясняя советскую позицию.

Реакция была самой различной. В основном излагалась согласованная натовская позиция. Но, хотя были и нюансы, результатами своих бесед Громыко не был доволен. Покидая Стокгольм, сказал мне:

— По началу видно, что у ряда участников — Вашингтона, стран НАТО — нет серьезного намерения заняться важными мерами доверия. Они выдвигают обтекаемые формулировки, дипломатические увертки, но делового подхода нет. Конечно, есть в НАТО страны, которые понимают, что нужно поступать по— другому (Бельгия, Италия и Испания). Но существует и натовская дисциплина, и эти страны не хотят расходиться с Вашингтоном.

Шульц вел себя более покладисто, но изменений в линии США нет. Вашингтону важно пустить слух, что восстановлены контакты, идет обсуждение, что переговоры продолжаются.

Нужно твердо проводить нашу линию, чтобы не складывалось впечатления, что какие— то предложения выдвинуты, а потом на них настаивать не будем. Пусть лучше задержится согласование второстепенных мер, но отступать не надо.

Если бы западники вели себя разумно, то сказали бы: давайте сделаем сплав того и другого — неприменение силы наряду с оповещением и другими техническими мерами. Но сейчас и намека на это нет. Поэтому сбрасывать наши предложения никак нельзя. Нельзя давать волю желанию поскорее перейти к рассмотрению этих технических мер. Запомните хорошенько — для вас этой части директив не существует.

А в это время госсекретарь давал своему переговорщику инструкции противоположного свойства. Как свидетельствует Джим Гудби, в стокгольмском аэропорту Арланда Шульц сказал ему, что «хочет результатов от этих переговоров» и велел «по возможности тесно сотрудничать с Олегом Гриневским, чтобы это произошло».[66] Госсекретарь считал, что именно на конференции в Стокгольме можно наметить пути, которые помогли бы избежать нового витка напряжённости в отношениях двух сверхдержав.

В своих мемуарах Шульц подтверждает это. Он пишет, что, возвращаясь в Вашингтон, сказал:

— Нужно дать Джиму Гудби и его советскому партнеру на переговорах возможность установить хорошие доверительные взаимоотношения.[67]

Но тогда мы не знали этого.


ИГОРЬ АНДРОПОВ КАК ФАКТОР СДЕРЖИВАНИЯ

После отлета министра, когда спала суета, связанная с пребыванием высоких гостей, я собрал делегацию, чтобы поговорить о перспективах.

Тут нужно заметить, что институт советской делегации явление особое, которое требует специального пояснения. Далеко не все, кто отправлялись в ее рядах за рубеж, могли именоваться ее членами. Как в армии, там существовала своя строгая иерархия — советники, эксперты, референты, технический персонал — и только несколько человек, специально утвержденных Политбюро, могли с гордостью называть себя членами советской делегации.

Такая практика вошла в обиход с конца 60-х, на переговорах ОСВ — 1 в Хельсинки и Вене. До этого на переговоры направлялся советский представитель, а все ехавшие с ним сотрудники независимо от должности и ведомственной принадлежности назывались членами делегации. Как правило, руководителем делегации был высокопоставленный сотрудник МИД в ранге посла или в должности заместителя министра. Он единолично подписывал шифровки в Москву, сам принимал решения и держал за них ответ.

Однако министерство обороны и военно— промышленный комплекс сочли, что переговоры по стратегическим вооружениям слишком ответственное дело, чтобы отдавать его МИДу. Поэтому при главе делегации, которым был мидовец, был создан институт членов делегации: два представителя минобороны, два представителя от военно— промышленного комплекса и ещё один представитель МИД. Их специально назначало Политбюро. КГБ тогда особого интереса к переговорам не проявлял, и потому их представители не были членами делегации.

Теперь все решения, как по существу, так и по тактике ведения переговоров, принимались коллективно, после долгих, длившихся порой часами, дебатов. Все депеши в Москву сочинялись и подписывались коллективно. От этого лучше и эффективнее дело не пошло. Скорее, наоборот. Зато ведомства взяли ход переговоров под свой контроль.

И не только потому, что получили право «вето». Каждое из них — и военные, и КГБ — имели в посольстве свои собственные шифрканалы связи с Москвой, по которым тоже посылали информацию обо всем, что происходило на переговорах. Но если сообщения делегации, которые направлялись по каналам МИД, требовали согласования, то каждое ведомство посылало, что Бог на душу положит, и обычно держало свою переписку в строжайшей тайне. Их информация, как правило, никуда не рассылалась, но каждое ведомство на ее основе формировало собственную позицию. Так что МИД оказался в невыгодном положении.

Теоретически глава делегации мог единолично посылать телеграммы за своей подписью. Но по существовавшим тогда правилам его депеша сразу была бы разослана по всем ведомствам, и тогда неизбежно возникал вопрос — а что происходит в делегации? Почему посол шлет сообщения в Центр, не согласовывая их с членами делегации? Что там, возникли непримиримые разногласия? И руководитель делегации получил бы нагоняй.

Начиная с 70-х, практически все советские делегации формировались на этой основе. С той только разницей, что КГБ, почувствовав себя обделенным, тоже потребовал включать своего представителя в разряд членов делегации. Разумеется, Политбюро пошло навстречу советским чекистам. В конечном итоге делегация превратилась в громоздкий бюрократический аппарат, который требовал уйму времени и сил на обеспечение его работоспособности, и потому не способный быстро реагировать на меняющуюся обстановку. Из собственного опыта могу сказать, что 55 — 60 процентов моего времени как руководителя делегации уходило на согласование позиций между ведомствами, 10 — 15 процентов — на уговоры союзников и только 20 — 30 процентов на сами переговоры.

* * *

Итак, в субботу 21 января в специально защищенном от прослушивания кабинете в здании советского посольства собрались члены делегации.

Справа от меня сидел Игорь Юрьевич Андропов — сын Генерального секретаря ЦК КПСС. Ему было немногим больше сорока — высокого роста с широко расставленными, как у отца, прямыми плечами, тем же в отца взглядом темно — вишневых глаз. В середине 70-х Игорь Андропов преподавал в Дипломатической академии, откуда его вытащил в МИД хитрый и далеко смотрящий вперед А.Г. Ковалев. И не просто в МИД — а на Мадридскую встречу СБСЕ, членом делегации, которую он сам и возглавлял. По МИДу легенды ходили о их необыкновенной и неразрывной дружбе — и жили бок о бок, и работали в одной упряжке, и отдыхали вместе. И насколько легче потом стало тогда Ковалеву пробивать нужные ему решения через головы упершихся ведомств. После моего назначения в Стокгольм он не раз наставлял:

Игорь Юрьевич очень опытный и знающий дипломат. Советую Вам постоянно консультироваться с ним по всем вопросам.

А мидовские остроумцы злословили:

— Для американцев присутствие Андропова младшего в Стокгольме — самый надёжный фактор сдерживания. Более надёжный, чем все их ракеты и атомные бомбы. В Вашингтоне понимают: Советский Союз не нападёт на США, пока заграницей находится сын Генсека. Поэтому они и затягивают там переговоры. Так что сидите в своём Стокгольме и не рыпайтесь, чтобы войны не было!

В общем, иметь такого человека в делегации было непросто — тут высвечивали и большие плюсы и еще большие минусы. Но выбирать не приходилось — скорее, меня выбирали.

Игорь, однако, оказался добрым малым, без всякого гонора, присущего детям сильных мира сего. И дело знал. Но очень скоро я понял, что имел в виду его отец, когда просил быть с ним построже. Вокруг него действительно вилась свора псевдодрузей, постоянно зазывая его то в баню, то в ресторан, то на презентацию, то еще куда— нибудь, где можно было хорошо выпить. Удержаться от этих приглашений ему порой было трудно. Но он и сам догадывался, чего стоят все эти люди. Не раз я видел его поздно вечером после хорошего поддатия грустным и каким— то опустошенным.

Знаешь, Олег, — говорил он мне, — вокруг людей полно, а я не знаю, почему они со мной дружат. Потому ли, что я хороший парень — Игорь Андропов, или потому, что у меня отец — Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Очень скоро жизнь дала ему ответ. После смерти отца вокруг него не осталось никого. Все — я не преувеличиваю, когда говорю, все, — кто хотел дружить с ним, от него отвернулись. Даже любимая жена ушла ...

Напротив Андропова, слева от меня, сидел другой влиятельный член делегации — генерал Борис Семенович Иванов, представлявший КГБ[68]. Очень скоро я понял, что его главной заботой были отнюдь не меры доверия, а безопасность сына Генерального секретаря.

Он был уже в летах — тучный, расплывшийся, но живой и энергичный. Жизнь изрядно потрепала его. Был он резидентом КГБ в Нью— Йорке и главным представителем этого ведомства в Афганистане во время ввода туда советских войск. Как говорят, его эвакуировали оттуда в 1982 году с диагнозом острого невроза. Сам о себе он ничего не рассказывал, сколько я его не пытал и лаской, и расспросами то в бане, то за столом за бутылкой водки. Все равно молчал — железный, видно, человек. Только улыбался. А вот жена его Раиса Петровна, простая, добрая женщина, как— то сказала, что спала эти три года в Кабуле с пистолетом под подушкой. И в глазах у нее был ужас.

Рядом с Ивановым сидел генерал— майор Татарников, представлявший минобороны. Невысокого роста, худой, всегда спортивно подтянутый, Виктор Михайлович много лет проработал в Генеральном штабе. Он прошел хорошую школу СБСЕ на Мадридской встрече и потому разбирался в материи переговоров до тонкостей.

Напротив него по другую сторону стола сидел Евгений Георгиевич Кутовой — заместитель заведующего Отделом международных организаций МИД, курировавший вопросы СБСЕ. Если характеризовать его несколькими словами, то он был как ртуть — всегда в движении: куда — то бежал, что — то организовывал, кому — то давал на ходу указания. В делегации его прозвали «Пулевой», потому что любимым его выражением, когда давал указания, было:

— Быстро, быстро — пулей!

Водители в делегации рассказывали про него такую байку:

Выбегает как— то из посольства, вскакивает в машину и кричит — быстро на конференцию. Сейчас, товарищ Кутовой, — резонно замечает водитель, — только мотор заведу. Поехали, поехали!!! — кричит Кутовой. — Мотор потом заведешь![69]

Вот такая делегация приехала в Стокгольм.[70]

* * *

Американская делегация была выстроена по образу и подобию советской. Только иерархическая лестница в ней была не столь строгой.

Возглавлял её, как уже говорилось, посол Джим Гудби — один из лучших дипломатов госдепартамента того времени. Отношения его с другими американскими ведомствами — минобороны и ЦРУ были сложными. Он явно вёл линию на диалог и достижение договоренности. А его оппоненты жаловались, что Гудби стремится к соглашению любой ценой. Даже, когда излагал жёсткую американскую позицию, делал это так, что она выглядела помягче.

Вторым человеком в американской делегации был полковник ВВС Линн Марвин Хансен. Помимо министерства обороны служил в Агентстве по контролю за вооружениями, участвовал в Мадридской конференции СБСЕ и прекрасно разбирался во всех сложных перипетиях хельсинского процесса. И если стратегию переговоров надо было определять с Гудби, то технические вопросы её претворения в жизнь следовало обсуждать с Хансеном. Это был на редкость чёткий и въедливый переговорщик, который глубоко изучил Советский Союз и его вооружённые силы с одним только «но». Как Хансен признался мне много лет спустя, он «ненавидел Советский Союз всеми фибрами своей души».

В американской делегации были также широко представлены министерство обороны, Объединённый комитет начальников штабов, государственный департамент и ЦРУ. Но какой— либо активной роли в Стокгольме — во всяком случае на поверхности — они не играли.

Другие делегации на конференции — НАТО, ОВД и Н+Н (неприсоединившиеся и нейтральные страны) были значительно меньше делегаций СССР и США. Но и там обычно были представлены всё те же силовые ведомства, нередко имевшие несовпадавшие взгляды, куда и как вести дело.

В группе НАТО ситуация была не простой. По имевшейся у нас информации МИД ФРГ был настроен весьма критически к пакету мер доверия, который проталкивали американцы. Бонн был явно обеспокоен ростом напряжённости в отношениях Восток — Запад и не хотел, чтобы процесс СБСЕ пострадал из за натовского упрямства. Поэтому там проявляли готовность принять некоторые «декларативные меры» из советского пакета предложений, касающиеся неприменения силы и даже отказа от применения первыми ядерного оружия.

А вот английская делегация занимала по всем этим вопросам, пожалуй, даже более жёсткую позицию, чем американцы. Консервативное правительство Маргарет Тэтчер с большим подозрением относилось к советской политике в отношении Европы и старалось поддерживать особые отношения с Вашингтоном.

Как всегда трудно было с французами. На переговорах они вели себя весьма активно, но их истинные намерения обычно скрывались за плотной завесой пустых слов, которые можно было интерпретировать и так и сяк. Ну а остальные натовцы занимали промежуточную позицию между англоговорящими странами и ФРГ.

Вот такой гремучий состав представляла собой эта Конференция по разоружению в Европе, которая должна была на своём первом этапе заняться выработкой мер доверия и безопасности.


ДИПЛОМАТИЧЕСКИ БУДНИ

Первым делом советской делегации нужно было определиться, как быть с внесением своих предложений на конференции. Из бесед в кулуарах Культурхюсета мы знали, что страны НАТО практически уже согласовали набор своих мер и собираются выступить с ним в начале следующей недели. Нейтралы также работают над собственным документом, но у них возникли серьезные трудности. Поэтому их предложения  появятся на свет в лучшем случае к концу сессии.

Вполне естественным на таком фоне выглядело желание социалистических стран тоже внести свои предложения по мерам доверия. На этом особенно настаивали делегации Польши и Венгрии. Однако наши директивы не предусматривали выступления с какими— либо документами. Более того, в отношении Договора о неприменении силы прямо указывалось:

«Не следует пока доводить дело в Стокгольме до внесения проекта документа о договоре, с тем чтобы не давать странам НАТО повода для формального отклонения идеи договора…»

Откровенно говоря, и у меня не лежала тогда душа к выдвижению документа с изложением нашей позиции — слишком уж нереалистической она была. А как говорит народная мудрость, что написано пером — не вырубишь топором. Позиции, когда они изложены в формальном документе, как бы закостеневают. Попробуй потом отступить от них — сколько нервов придется извести, сколько бумаги потратить на переписку с ведомствами, потому что речь будет идти уже об уступках. Кому? Ясно — американскому империализму. Хотя директивы эти создавались не для переговоров, а наоборот, чтобы их не было. Такая тогда была обстановка и такие цели ставились перед делегацией.

В общем, мы решили подождать пока с выдвижением собственного документа. Однако в выступлении главы советской делегации в ближайшие дни изложить советскую позицию, как если бы это был документ — по пунктам: «Первое», «Второе» и т.д.. Речь — не документ. Но все же... Иными словами, позиция изложена, а формального документа нет.

* * *

Дальше все разыгрывалось как по нотам. 24 января — ровно через неделю после открытия конференции турецкий посол от имени всех 16 стран НАТО внес документ с их совместными предложениями.

В нём было шесть пунктов, сформулированных в общем виде. Они предусматривали обмен информацией о структуре сухопутных войск и ВВС, а также ежегодными планами военной деятельности. Кроме того, государства должны приглашать наблюдателей на все виды этой уведомляемой военной деятельности, которая к тому же должна подлежать международной инспекции.

Ничего нового для нас в этих предложениях не было. Они повторяли то, что уже говорилось странами НАТО в Мадриде, в речи Шульца и других министров на конференции. Поэтому в своем выступлении 31 января, как и задумывалось, мы изложили позицию Советского Союза. По случайному совпадению она также состояла из шести пунктов.

Пять первых пунктов предусматривали осуществление так называемых политических мер доверия: не применять первыми ядерное оружие, сокращение военных расходов, освобождение Европы от химического оружия и создание там безъядерных зон. Но главным было требование заключить Договор о неприменении силы. Суть его: не применять первыми ни ядерных, ни обычных вооружений, и, следовательно, не применять друг против друга военную силу вообще.

И только в последнем шестом пункте в общем виде объявлялось о готовности Советского Союза к разработке мер доверия и безопасности в военной области: ограничение масштаба военных учений, уведомление о крупных военных учениях сухопутных войск, ВВС и ВМФ, уведомление о крупных передвижениях войск. Эти меры будут охватывать всю Европу, а также прилегающие морской (океанский) район и воздушное пространство.

* * *

Внешне эти позиции Востока и Запада выглядели непримиримыми. Одна сторона настаивала на политических мерах и была готова обсуждать только их. Другая, наоборот, была готова говорить только о военно— технических мерах. Однако в их подходах все же проглядывал небольшой сегмент совпадающих позиций, хотя пока в самой общей и расплывчатой форме. Это — уведомления и направление наблюдателей.

Кроме того, имелась еще и «серая зона», которую нужно было исследовать, и которая тоже могла стать общим полем для поиска соглашений. Это, разумеется, неприменение силы, ограничение военной деятельности, переброска войск, контроль и др.

У меня из головы не выходили слова Громыко относительно «сплава» позиций — неприменения силы с уведомлениями и другими техническими мерами. Что это значит? Москва готова пойти на соглашение в Стокгольме, если Громыко и другим членам Политбюро показать, что Запад согласен на такой «сплав»? Но подготовленный нами еще в декабре проект директив, по сути дела, предусматривал такой «сплав», и не кто иной, как сам Громыко запретил вести переговоры об этом, наложив «табу» на обсуждение военных мер.

На первый взгляд, все это выглядело абсурдом. Но если копнуть глубже, то тут была своя логика. В той обостренной международной обстановке советскому руководству не нужно было соглашение. Тупик в Стокгольме должен стать частью глобальных усилий по дискредитации милитаристской политики США, которая подвела мир к роковой границе ядерной катастрофы. А это, по замыслу кремлевских стратегов, должно было «вздыбить» народные массы на борьбу с американским империализмом и заставить его изменить свой курс в отношении Советского Союза.

Вот с такими исходными данными делегация разрабатывала свою тактическую линию. Конечно, проще всего было бы лечь в дрейф, раз в неделю выступая с погромными речами в отношении агрессивной политики США, и дожидаться, когда подует попутный ветер.

Но мы решили действовать по— другому. Если Москве нужны свидетельства, что возможен «сплав», о котором говорил Громыко, то мы просто обязаны выяснить, готовы ли США, НАТО, нейтральные и неприсоединившиеся страны пойти в конечном итоге на включение в стокгольмский пакет договоренностей также политических мер доверия и каких именно.

Как это сделать?

Есть два пути. Первый — доверительные контакты, когда в ходе долгих бесед за обеденным столом или даже на прогулках осторожно прощупывают позиции друг друга, выясняя примерные границы возможного и невозможного. Но этого мало.

Поэтому второй путь — давить. Буквально по капелькам выдавливать готовность пойти на договоренность о неприменении силы — пусть даже в самом общем виде. Детали сейчас не столь важны — главное определить направление движения. Москве нужно ясно и недвусмысленно показать, что наши политические меры находятся на столе переговоров, они стоят в центре внимания и обсуждаются.

На сочетании этих двух путей и была разработана тактика советской делегации для первой фазы переговоров. Суть ее состояла в том, что мы будем обрабатывать собственное «поле» — то есть из заседания в заседание рассказывать, как прекрасны предложения соцстран о политических мерах доверия. В конце концов Запад не выдержит — кто нибудь да и обругает эти предложения. Но и это хорошо. Мы немедленно ответим в конструктивной форме: вот— де возникло у уважаемого коллеги недопонимание, но мы готовы ему объяснить... Начнется дискуссия, пусть даже полемика, но цель достигнута — политические меры обсуждаются на конференции.

В соответствии с таким замыслом и была построена схема советских выступлений на конференции, к которой нам удалось подключить (тогда еще это было нетрудно) делегации Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши, Чехословакии и даже Румынии.

На ближайшем заседании с речью выступит член делегации Андропов. Она будет посвящена сакраментальном ленинскому вопросу — «с чего начать?» Ответ будет ясным и четким — неприменение первыми ядерного оружия. В нынешней международной обстановке чреватой угрозой ядерной войны — это основное. Ну и, конечно же, договор о неприменении силы. Но он должен быть как бы на втором плане.

Через неделю выступит руководитель советской делегации только с одной темой — неприменение силы. Никакой критики Запада. Наоборот, его речь должна быть построена в позитивном ключе: нам задают много вопросов, каким может быть международное соглашение о неприменении силы. Какие положения должны быть в него включены? Как они будут соотноситься с уже принятыми обязательствами по Уставу ООН и Хельсинскому заключительному акту? Советская делегация с удовольствием отвечает на эти вопросы.

После этого один за другим выступят Иванов и Кутовой, которые в общих чертах, но резко покритикуют Запад, а потом изложат советский подход к сокращению военных бюджетов и ликвидации в Европе химического оружия.

Под конец настанет черед генерала Татарникова. Он должен как бы помахать морковкой перед лицом изумленного Запада, чуть — чуть приоткрыв советскую позицию по военным мерам. Этим мы хотели показать, что у советской делегации есть кое — что за душой и она будет готова к переговорам по этим мерам, если Запад в свою очередь пойдет на обсуждение политических мер доверия.


СМЕРТЬ АНДРОПОВА

В реализации этого плана случилась одна заминка. 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут умер Андропов. Меня в тот же вечер срочно вызвали в советское посольство. По «соседской» линии туда пришла шифровка о кончине Генсека с просьбой  сообщить об этом сыну и проводить его в Москву на похороны.

Страна и весь мир ещё ничего не знали. Радио и телевидение, как ни в чём не бывало, продолжали свои передачи. Грустные мелодии Шопена и Рахманинова начали звучать только с утра 10 февраля. И сразу же поползли слухи: кто? Назывались Д.Ф. Устинов, В.В. Кузнецов, К.У. Черненко... Шведские журналисты откуда — то пронюхали о срочном отъезде в Москву Игоря Андропова. Но в 14 часов 30 минут по московскому телевидению прозвучало торжественное сообщение: «От Центрального Комитета КПСС и Президиума Верховного Совета СССР...»

Борьбы за власть в Кремле, судя по тому, что мне довелось знать, не было. В полдень состоялось заседание Политбюро. Его члены, как обычно, расселись за столом, но председательское кресло пустовало. Запаздывал Устинов. Он стремительно вошёл в зал и сразу же сказал, обращаясь к Черненко:

Ты что, Костя, не на своём месте сидишь?

Тут же взял слово предсовмина Н.А Тихонов и предложил избрать Черненко Генеральным секретарём. Потом выступали А.А. Громыко, В.В. Гришин, Д.Ф. Устинов и все поддержали это предложение. Правда Горбачёв, по словам его помощника А.С. Черняева, рассказывал, что перед заседанием Политбюро Устинов сказал Громыко, что намерен предложить избрать Генсеком Горбачёва.[71] Но не успел — его опередил Тихонов. А дальше, видимо, сработала многолетняя партийная традиция: в Политбюро не должно быть раскола и все проголосовали за больного, задыхающегося от астмы Черненко.

Но с похоронами и созывом Пленума ЦК члены Политбюро не спешили. Это породило немало слухов, особенно за рубежом, о борьбе за власть будто бы происходившей за кремлёвскими стенами. Однако о переменах в начале 1984 года говорить ещё было рано. Прошло всего два месяца после того как люди из новой команды Андропова заняли некоторые важные посты в Политбюро и у них не было тогда ни планов, ни возможности одержать верх над старой брежневской командой.

Вот в такой обстановке 14 февраля на Красной площади хоронили Андропова. День выдался солнечным и морозным. На мавзолее стояло редеющее в своих рядах Политбюро: Тихонову — 78, Устинову — 75, Громыко — 74, Черненко — 72 года и так далее. А хоронили они самого молодого из их поколения — Андропову не было ещё и 70. Вглядываясь в лицо покойного, Черненко сокрушённо вздохнул и этот вздох через микрофоны прозвучал на весь мир:

Как изменился, просто не узнать.

Потом, повернувшись к Тихонову, озабоченно спросил:

Шапки снимать будем? Морозно!   

Тот отсоветовал.[72] А потом состоялись короткие, по несколько минут, встречи нового советского лидера с руководителями более сотни иностранных делегаций, прилетевших на похороны Андропова. Вице — президенту США Джорджу Бушу, который снова прибыл в Москву, Черненко сообщил, что СССР и Соединённые Штаты «не являются врождёнными врагами». А Буш подтвердил: Рейган готов к диалогу.

Весьма любопытной в этой связи является телеграмма, которую вице — президент направил в Вашингтон по итогам своих бесед в Кремле:

Черненко «выглядит почти молодо, как Рейган. Красное, скорее желтовато — коричневое лицо, шрам на лбу чуть ниже линии волос, хорошая бледность, руки отёкшие, но не лицо. Черты лица острые, говорит быстро, длинными предложениями, без кашля и других проблем. Не полемичен, с ним более спокойно, чем с Андроповым. Огонёк в глазах, речь быстрая и точная. Человек, с которым, чувствуется, можно говорить, и не создаётся впечатление, что он медленно думает».

Вот такую оценку дал новому Генеральному секретарю бывший директор ЦРУ. А вот что говорит о своём боссе его личный секретарь О. Захаров:

«Уже на первом заседании, когда решался вопрос о Генсеке, он почувствовал себя плохо и еле— еле добрался до кровати в комнате отдыха. Когда Черненко приезжал на работу, охрана, усадив его в кресло, применяла кислородный аппарат, иначе он задыхался. С одного раза бедняга не мог дойти до кабинета от лифта…»[73]

Да и мировая пресса, включая американскую, откровенно и порой с издёвкой писала, что новый кремлёвский лидер старый и немощный человек. Но вопреки этому расхожему мнению Буш пришёл к выводу, что «он не слабак... После периода неопределённости и скованности теперь в Кремле появился новый хозяин, с которым можно вести обмен мнениями».[74]  

А Громыко так докладывал об этих «похоронных» беседах на заседании Политбюро 25 февраля:

— О беседах с Бушем. Тон был мягкий, но, по существу, он ни на миллиметр не отошёл от официальной политики США. Допусти к трибуне — он будет другой. Тэтчер — старалась быть предупредительной, нажимала на необходимость контактов. Итальянец — сделал заявления даже чуть более благоприятные, чем Тэтчер.[75]

Две недели спустя, новый Генсек направил президенту США своё первое послание. По содержанию оно мало чем отличалось от писем Андропова. Только тональность была мягче, и теперь в нём появился призыв к диалогу. Рейган вскоре ответил, что высоко ценит переписку с Черненко, которая позволяет им обмениваться мнениями по наиболее важным вопросам. Поэтому необходимо поддерживать диалог на высшем уровне.

И ничего конкретного ни с той, ни с другой стороны. Так, обмен любезностями.


ДИАЛОГ НАЧИНАЛСЯ В СТОКГОЛЬМЕ

Шведская столица — идеальное место для ведения международных переговоров. Гармоничная, спокойная и величавая красота этого города настраивает даже самых упрямых переговорщиков на миролюбивый лад. Можно часами бродить по набережным и извилистым переулкам старого города — Гамла Стан. И каждый раз, за каждым изгибом этих набережных или поворотом улиц будут открываться новые виды уже вроде бы знакомых зданий.

И сами шведы. В далёком детстве бабушка Александра — суровая и властная казачка из кубанской станицы Безводная частенько ругала меня, называя упрямым шведом. Я не знал тогда, что такое швед, но понимал, что это что— то очень плохое. Теперь я столкнулся с ними, что называется лоб в лоб. Оказалось, что они совсем неплохие люди — спокойные, рассудительные, доброжелательные.

Конечно, по началу было нелегко вписаться в шведский образ жизни. На улицах удивительная чистота — их тогда мыли с мылом. Зайдя днём перекусить в простенькое кафе — самообслуживание, можно было увидеть сидящего там за столиком премьер — министра Улофа Пальме, который тихо и мирно обсуждал с министром финансов какие — то свои дела. Наверно, бюджет страны. А вечером можно было наткнуться на улице на того же Улофа Пальме, который со своей супругой спокойно шествовал из дома в кино.

И улиц не перекрывали, никакой охраны, никаких мигалок с сиренами. Дико как— то. Никакого ажиотажа, никаких толп любопытствующих, жаждущих автографа или пожать руку. Только однажды какой — то швед в кафе, проходя мимо премьер — министра с подносом вывалил на него тарелку с сёмгой. Видимо, недоволен был, как составлена расходная часть бюджета. Но это было уже потом, с другим премьер— министром. И опять ничего — никакого шума или ажиотажа. 

По незнанию шведской жизни с нами случались казусы. Почти каждое воскресение мы выезжали на природу. А Швеция помимо всего прочего еще и поразительно красивая страна: тихие зелёные леса, огромные синие озёра, обрывистые темные скалы и тишина...

Как— то в районе Ваксхольма я заблудился в лесу. Проплутав около часа, наткнулся на рабочих, которые рыли какую— то яму. Шведского языка я не знал. Поэтому собрав все слова, которые пришли на память, я смешал их с английскими и попытался спросить, как пройти туда— то и туда— то. К моему великому удивлению они ответили на прекрасном английском языке и объяснили, как найти дорогу. Я был вне себя от гнева. Вышел на дорогу, нашёл свою машину и помчался в Стокгольм. Там первым делом позвонил американскому послу Гудби и сказал:

Джим, прекрати это! Твои люди ходят за мной даже в лесу!

Но оказалось, что это были не агенты ЦРУ, а самые обыкновенные шведы. Мы не знали тогда, что практически все они — большие и маленькие хорошо говорят по — английски. Их так учат в школе. 

Одно только обстоятельство нарушало эту благостную картину пребывания в Швеции. Правда касалось оно только советской делегации — это ажиотаж на грани психоза вокруг советских подводных лодок, которые будто бы всё время тайно проникают к шведским берегам.

Едем мы как — то с водителем Володей Захариковым вдоль берега по лесной дороге — ищем место для воскресной прогулки. Радио в машине передаёт, что минувшей ночью шведы засекли советскую подводную лодку неподалёку от тех мест, где мы находимся. С неё будто бы высадилось несколько человек и их сейчас разыскивают. Около деревни остановлена похоронная процессия. Проверены провожающие и даже сам гроб... В общем, чушь какая— то. Я пошутил:

Володя, что будем делать, если сейчас из леса наши ребята выйдут?

Захариков не ответил. Только ещё крепче ухватился за баранку, уставившись в извилистую дорогу. Прошло минут десять, я уже позабыл о моей не совсем уместной шутке, переключившись мыслями на свои конференционные проблемы, когда Володя вдруг спросил:

Олег Алексеевич, а Вы отсюда до Стокгольма машину довести сможете?

— Смогу, — ответил я. — А что случилось?

— Да вот я всё думаю, что будем делать, если наши ребята из леса выйдут. Я с ними тогда тут останусь, а Вы в посольство поезжайте за подмогой.

Вот такая была обстановка. Но из леса ни тогда, ни потом никто не вышел и не объявился. Однако шведские газеты чуть ли не каждую неделю пестрели сообщениями, что там — то что — то видели, там — то что — то слышали, а там — то что — то промелькнуло... И ничего конкретного. Но вывод всегда был один и весьма категоричен — это опять советская субмарина. После чего следовало строгое обращение к Советскому Союзу с требованием объяснений и прекращения нарушения территориальных вод Швеции. 

Началось это ещё в 1981 году, когда советская подлодка У— 137 действительно села на мель у шведского города Карлскруна. Советские власти объясняли это чистой случайностью: лодка потеряла навигационную ориентацию, заблудилась на Балтике и потому оказалась у берегов Швеции. Но все последующие обвинения Советский Союз категорически отвергал и требовал фактов. А их не было. Но ажиотаж вокруг каких — то шумов и теней под водой продолжался.

Это, естественно, накладывало известный отпечаток на наше пребывание в Стокгольме. Нет, на Конференции шведы не поднимали вопроса о нарушении тервод советскими подводными лодками. Но вот в бытовом плане этот ажиотаж чувствовался.

* * *

Всё это время советская делегация в Стокгольме старалась выдержать разработанную тактику. В первом выступлении после внесения Турцией предложений НАТО мы обругали их лишь в самой общей форме.

Потом весь февраль — тишина. Мы говорили о чем угодно: о неприменении силы, отказе от применения первыми ядерного оружия, сокращении военных бюджетов — и ни слова о предложениях НАТО, как будто их и не вносила Турция, и не лежат они на столе переговоров.

Эта тактика подействовала. 14 февраля в советское посольство приехал мой американский коллега посол Гудби. Сидели мы с ним все в том же зале под портретом Коллонтай, и он жаловался, что обстановка на конференции вызывает у него серьезное беспокойство.

Каждая сторона, — говорил Гудби, — обрабатывает свое собственное поле, как какой— нибудь фермер, которому дела нет, что происходит на соседнем поле. Восток излагает свои предложения о неприменении силы и другие декларативные меры. Запад разъясняет свои конкретные меры доверия в военной области. Внесение предложений нейтралов, если даже это и произойдет, вряд ли изменит положение.

Изложив эту невеселую картину, Гудби стал убеждать, что именно в области военных мер доверия можно найти зоны, где позиции сторон близки или совпадают. Я ответил, что наряду с масштабными политическими мерами Советский Союз готов к разработке мер доверия в военной области. Однако со стороны США и НАТО до сих пор нет отклика на наши предложения, и прежде всего о неприменении силы.

В Москве не понимают логики американской позиции. В Уставе ООН, Хельсинском заключительном акте содержатся ясные и чёткие положения, обязывающие государства воздерживаться от применения силы. А США, предлагая свой набор мер доверия, отказываются даже обсуждать проблемы, связанные с неприменением силы. О каком доверии тогда может идти речь? Согласие США могло бы прояснить, действительно ли страны НАТО стремятся к конструктивному диалогу.

Джим Гудби, очевидно, понял, какой крючок ему забрасывается. Он улыбнулся и сказал, что сам он лично не против того, чтобы конференция занялась вопросом о неприменении силы.

Однако нынешняя ситуация в Европе такова, что США вынуждены рассматривать это советское предложение в контексте размещения там своих ракет Першинг. В Вашингтоне есть влиятельные круги, которые рассматривают советское предложение о неприменении силы, и особенно о неприменении ядерного оружия как пропагандистскую акцию, направленную на то, чтобы подлить масла в огонь антивоенным демонстрациям в Европе и тем самым помешать размещению там американских ракет.

Однако Гудби дал понять, что по возвращении в Вашингтон во время перерыва он будет докладывать о сложившейся ситуации. По его мнению, внесение Советским Союзом конкретных мер военно— технического характера могло бы повлиять на изменение негативного отношения правительства США к советскому предложению о неприменении силы.

— Если эти меры будут действительно значимыми, и идти навстречу позиции США, есть основания надеяться на изменение отношения американской администрации. Но, если эти предложения сведутся к простому понижению уровня информации о маневрах или передвижениях войск, то это вызовет в Вашингтоне разочарование.

Что ж, я тоже понял, куда клонит американский посол, и немедленно, в тот же день, сообщил об этой беседе в Москву. Под сенью Коллонтай стали вырисовываться пока еще очень расплывчатые очертания первых подвижек. Поэтому все усилия мы направили на работу с другими странами НАТО, а также нейтральными и неприсоединившимися странами, с тем чтобы постепенно втянуть конференцию в обсуждение договора о неприменении силы. Для нас это был как бы ключ, который мог отомкнуть замок на рассмотрение военно— технических мер.

Ближе к концу сессии мы доложили в Москву, что на пленарных заседаниях страны НАТО избегают высказываться по существу нашего предложения о неприменении силы. Их отдельные ремарки сводятся к тому, что это — де повторение принципов Устава ООН, Хельсинского заключительного акта, пустые декларации и т.д. Однако в кулуарах, в разговорах один на один, те же натовские представители признают необходимость учета в той или иной форме этого вопроса. Представители Франции, Бельгии и Дании определенно говорят, что договоренность о неприменении силы могла бы стать как бы «венцом» работы конференции, завершающим аккордом принятия мер военно— технического характера.

В том же духе высказывался посол ФРГ Клаус Цитрон — умный, изобретательный дипломат, который стал инициатором многих развязок на конференции. Представители Италии, Испании, Голландии также допускали возможность рассмотрения вопроса о непримене0нии силы. Но все они сводили это к параллельному обсуждению мер доверия в военной области.

Вот на такой ноте заканчивался первый раунд Стокгольмской конференции. Его итоги оценивались по— разному. Запад, например, рисовал картину в светлых тонах. «В общем я доволен, как до сих пор проходит конференция», — сказал Джим Гудби в интервью газете «Хювюдстедебладет» 8 марта. Советская делегация, наоборот, использовала черные краски. «После пяти недель работы Стокгольмской конференции, —  говорил я корреспонденту «Дагенс Нюхетер», — не было достигнуто никакого прогресса, достойного внимания. Остается неясным даже вопрос о том, какое общее направление примет конференция».

Наверное, ближе всех к истине был шведский министр иностранных дел Будстрем, который отметил, что «Стокгольмская конференция взяла хороший старт. Она будет продолжаться три года и, конечно, нереально рассчитывать, что уже после двух месяцев работы государства— участники смогли бы достичь успеха по тем сложным вопросам, которые на ней обсуждаются... В целом работа конференции велась в конструктивном духе».

С этими оценками делегации разъехались на перерыв.


ГЛАВА 5

О ЧЁМ МЕЧТАЕТ ПОСОЛ

Испокон века повелось: каждый, кто отправлялся за рубеж с дипломатической миссией, едва пересекал российскую границу, начинал мучиться — а что там дома? Директивы — то директивами, но что варится на политической кухне за кремлевскими стенами? Каких поворотов следует ждать, чтобы не получилось так, что посол московский в старую дуду дудит, а из Белокаменной новая музыка разносится, но его, посла, никто и не предупредил.

Такие сомнения сверлили мозг не только первого русского посла Прокофия Возницына, посланного Петром Великим на международные переговоры в Вену. 300 лет спустя те же сомнения обуревали и наши души. Нет, телеграф работал исправно — шифровки поступали регулярно. Не подводили печать и радио. Но они передавали официальную советскую позицию — трескучую, многословную, которая трубила об очередных победах мудрой политики КПСС и яростно осуждала происки американского империализма. Выудить из нее новые нюансы или течения в советской политике было просто невозможно.

Пишут, например, в американских газетах, что с приходом Черненко в Москве стала меняться тональность. А мы, как ни копаемся в его речах и посланиях, не можем отыскать ее, эту новую тональность — как было все, так и осталось. Разве только хороший знакомый, приехавший из Москвы, может на ухо пошептать, если, конечно, осмелится. Да и знает ли он?

Но все равно зазывали «командированного» в гости, стол получше накрывали, баньку топили и наливали полную чарку, чтобы развязался язык, авось и скажет что— нибудь. Хотя понимали — не могли не понимать, что полагаться на эти хмельные откровения никак нельзя. Поэтому советская делегация всегда добивалась, чтобы срок каждого раунда переговоров на превышал двух — трех месяцев. А потом перерыв и скорее в Москву, чтобы самим разобраться в новых веяниях, если они, конечно, есть.

Вот и я, приехав в Москву, к министру сразу не пошел, хотя и надо было, а стал бегать по знакомым и в МИДе, и в ЦК, и в минобороны, и к тем, с кем писал речи для великих мира сего на цековских дачах. Зашел и к Александрову, ставшему теперь помощником у нового Генсека, — благо отношения с Андреем Михайловичем сложились надежные: он был моим ментором в школе писания речей и опекал по старой памяти.

Из всех этих разговоров картина складывалась невеселая. Черненко внешней политикой не интересовался, равно как и экономикой, да и всем остальным, кроме кадровых перестановок. Ему хотелось только одного — чтобы все было хорошо, как при Брежневе. В пику Андропову, которого он откровенно недолюбливал, был даже склонен несколько смягчить жесткий антиамериканский и антигерманский курс ...

Но внешнюю политику Советского Союза, ее военно— политические аспекты теперь творил «двуумвират» — крепко спаянные друг с другом Громыко и Устинов. «Военно— бюрократический комплекс» — как саркастически заметил Александров. И это его замечание меня удивило, пожалуй, больше всего. Осторожный, преданный помощник четырех Генеральных секретарей никогда раньше не допускал подобных вольностей.

Суть же «нововведений» советской внешней политики сводилась к тому, что она замышлялась этим «двуумвиратом» как зеркальное отражение американской политики. Рейган говорит о готовности к диалогу, не меняя ни в чем сути американской политики, — и мы будем заявлять точно так же, оставляя в неприкосновенности основные постулаты советского курса в отношении Афганистана, размещения ракет средней дальности в Европе, переговоров по стратегическим наступательным вооружениям и т.д. Черненко это вполне устроило. Именно в таком ключе были выдержаны той весной его речи и послания Рейгану.

В московских «политологических» кругах — научных институтах, МИДе и даже ЦК — иллюзий на этот счет не было. Там не стеснялись издеваться над советской политикой, называя ее не иначе, как маразматической. «Загнали сами себя в угол», — похохатывали одни. «Уход с переговоров — дурость», — жаловались другие. «Работаем на переизбрание лучшего друга Рейгана», — язвили третьи. И никакого уважения к власти предержащей — шутки, смешки, анекдоты. Такое ощущение, что никто не верил, что такая власть долго протянет.

* * *

Вообще, 1984 год можно считать годом затишья в ожидании перемен. Ничего нового или яркого в этот год не случилось. В Москве ожидали ухода Черненко и гадали, что будет дальше. А в Вашингтоне во всю готовились к выборам и ждали победы Рейгана.

В феврале — апреле 1984 года Черненко и Рейган дважды обменялись посланиями. В них не было ничего нового. Оба руководителя снова говорили о желании установить диалог, но ни на йоту не сдвинулись с занимаемых ими жестких позиций. Принято считать, что этот обмен не дал каких— либо ощутимых результатов, хотя и позволил несколько остудить накал напряженности.[76]

Это не совсем так. Обмен посланиями, — может быть даже независимо от воли и желания их авторов, — дал толчок первым робким пока подвижкам на конференции в Стокгольме. А все началось с малозначительной фразы в послании Черненко Рейгану 19 марта 1984 года.

«Мы надеемся на достижение положительных результатов на конференции в Стокгольме... Не только уместно, но и необходимо договориться о неприменении ядерного оружия первыми и о неиспользовании силы вообще. В равной степени мы за осуществление других мер, которые должны быть направлены на укрепление доверия, а не преследовать какие— то иные цели».

Этот пассаж, как потом говорил мне Александров, был вставлен без всякого заднего умысла или расчета — скорее, чтобы просто отметиться по поводу окончания первого раунда стокгольмских переговоров. Да и я не придал ему никакого значения. Но имел он самые серьезные последствия, которые и привели в конечном счете к договоренностям в Стокгольме.

* * *

Мои блуждания по московским кабинетам прервал неожиданный и требовательный вызов к министру. В его секретариате мне показали лист бумаги с кратким изложением интервью главы шведской делегации Курта Лидгардта газете «Свенска Дагбладет». В нем говорилось, что на следующей сессии конференции может быть принято решение о создании двух рабочих групп, одна из которых сосредоточит внимание на достижении конкретных мер доверия, а другая — займется остальными вопросами, включая политические заявления. Наискось листа синим карандашом была начертана резолюция:

«т. Гриневскому, прошу ознакомиться и переговорить. А.Г.»

Странно. Обычно Громыко такими мелочами не интересовался. Тем не менее, войдя к нему в кабинет, я решил начать разговор не с этого вопроса, а доложить уже знакомую читателям общую картину дел на конференции.

Рассказав, как твердо мы боремся за продвижение политических мер, я вынужден был признать, что неприменение первыми ядерного оружия не пройдет: все страны НАТО дружно против, так как это подорвет их основную военно— политическую концепцию — сдерживание. Некоторым нейтралам это предложение, может быть, и нравится, но ссориться с натовцами они не будут. Что касается безъядерных зон, освобождения Европы от химического оружия и неувеличения военных бюджетов, то эти меры не пользуются поддержкой ни со стороны НАТО, ни нейтралов. Они рассматривают их как составную часть более широких проблем, обсуждающихся на других форумах по разоружению.

— Я без вас знаю, — вдруг рассердился министр, — что американцы никогда не примут эти предложения. Но ведь вы же дипломат, Гриневский, и должны понимать, что мы ведем беспроигрышную игру. Развертывая свои Першинги в Европе и в то же время отклоняя наши предложения, американцы лишний раз демонстрируют агрессивность своих замыслов, усиливают волну антивоенного движения в Европе. А если даже случится так, что они вдруг примут их, то все равно попадут впросак. Пусть потом доказывают, почему размещают оружие первого удара, если согласны не применять первыми ядерного оружия.

Я не стал спорить с министром, а только заметил, что те же цели можно с большим эффектом достичь, сконцентрировав внимание на неприменении силы.

— Он более перспективен с точки зрения достижения договоренности, — убеждал я. — Франция, Италия, ФРГ определенно проявляют к нему интерес. Американцы колеблются. Их официальная позиция исключает даже обсуждение этого вопроса. Но они понимают, что на ней им долго не продержаться. Поэтому они склоняются к идее «сплава» неприменения силы и военных мер доверия, о котором Вы говорили перед отлетом из Стокгольма. Американский посол Гудби сказал мне в доверительном порядке, что непременно поговорит об этом с госсекретарем Шульцем. Гудби полагает, что он вернется в Стокгольм с разрешением вести переговоры о неприменении силы, если мы, в свою очередь, будем готовы обсуждать военно— технические меры доверия.

Сказав все это, я стал просить у министра разрешения несколько подправить советскую позицию:

Во— первых. В начале следующей сессии внести документ с предложениями Советского Союза, а делегации разрешить параллельно с обсуждением масштабных политических мер доверия приступить также к рассмотрению военно— технических мер, предусмотренных директивами.

Во— вторых. Сделать упор на неприменение силы, отодвинув на задний план другие политические меры, но формально пока их не снимать. В ходе дискуссии посмотреть, как далеко американцы и НАТО будут готовы идти в вопросе о неприменении силы и с учетом этого определить в дальнейшем нашу линию.

Тут министр, который с безучастным видом слушал, вдруг прервал меня и неприязненно спросил:

— Это что, ваш друг Гудби все напел?

— Нет, скорее я ему. Вы же сами говорили...

Знаю я вашего Гудби, — прервал меня Громыко. — Он был с Шульцем на открытии конференции — маленький такой, глазки у него, как у жулика, бегают. Не верьте ему, Гриневский — не пойдут американцы на отказ от применения силы. А потом что это за разговоры идут о создании двух рабочих групп? Это что, серьезно? Неужели опять Гудби всем вам голову морочит?

Я объяснил, что идея двух рабочих групп выдвинута не американским, а шведским послом пока в неофициальном порядке, но она пользуется определенной поддержкой у нейтралов. Суть ее в том, чтобы проложить мост между позициями Востока и Запада и начать деловой разговор. Однако это предложение не имеет и не может иметь практического применения до тех пор, пока Советский Союз настаивает на обсуждении только политических мер, а НАТО — только военно— технических.

Вот и хорошо, —  сказал Громыко. — Спешить не надо. Линию ведите твердо — никаких военных мер доверия, пока они не согласятся на весь наш пакет политических мер. Для этого новые директивы вам не требуются.

* * *

Итак, в разговоре с министром я потерпел полное фиаско. Но поражение не расстроило и не удивило меня — я ждал нечто подобное и поэтому решил не суетиться, а провести оставшийся месяц в Москве в свое удовольствие. Велико же было мое удивление, когда буквально через два дня меня вызвал Корниенко и сказал:

— Собирайте чемодан и отправляйтесь в Вашингтон.

На столе перед ним лежала шифровка из американской столицы о беседе посла Добрынина с госсекретарем 2 апреля 1984 года. Шульц сказал, что передает «приглашение руководителю делегации СССР прибыть в Вашингтон для консультаций. Речь может идти о какой— то комбинации советских предложений, выдвинутых в Стокгольме (неприменение силы и т.д.) с западным пакетом мер доверия».

Георгий Маркович, — взмолился я, — мне в Вашингтон ехать нельзя. Если я даже и привезу оттуда согласие на какую— то договоренность о неприменении силы, министр опять будет говорить, что американцы меня обманули. Давайте лучше пригласим Гудби в Москву. Здесь говорить с ним буду не только я. Это даст возможность и другим прощупать, чем дышат американцы и куда они хотят вести дело.

Корниенко не надо было долго убеждать — он сразу понял. Но нужно было еще уговорить Громыко. Однако и он согласился в тот же день и без колебаний. В Вашингтон пошло указание пригласить Джима Губди в Москву.

Но еще до его приезда 16 апреля президент Рейган направил послание Черненко, из которого ясно было видно, что позиция США в этом вопросе изменилась:

«Если Советский Союз готов серьезно вести переговоры о конкретных мерах укрепления доверия, Соединенные Штаты будут готовы обсуждать вопрос о взаимных заверениях против применения силы и о контексте, в котором может быть достигнуто такое соглашение. Вы задаете вопрос относительно конкретного сигнала в области ограничения вооружений, и ваши представители уточнили, что готовность США согласиться на неиспользование силы рассматривалась бы в качестве такого сигнала. В этой связи позвольте мне добавить, что я рад тому, что наши послы на Стокгольмской конференции договорились вскоре встретиться друг с другом».

Поясняя эту серьезную подвижку, Шульц сказал Добрынину:

— «США готовы вести переговоры о советском предложении о неприменении силы, имея в виду, что Советский Союз будет готов со своей стороны обсудить западный пакет мер доверия, внесенный на конференции. Это тот конкретный сигнал стремления США продвигаться вперед в деле контроля над вооружениями, о необходимости которого говорил председатель К.У. Черненко.»

Прочитав эти телеграммы из Вашингтона, Громыко изрек:

— На этот раз ваш жулик сказал правду. Но все равно, Гриневский, не будьте наивным. Не верьте ни одному его слову, а выжидайте, проверяйте и  перепроверяйте прежде, чем принимать решения...

Но я и без него хорошо знал, что классовому врагу верить нельзя. Этому нас учили ещё в школе.


ПРОГУЛКА ПО НАБЕРЕЖНОЙ

Только 10 лет спустя мне удалось начать разматывать этот запутанный клубок событий, который привёл не только к первой подвижке на конференции, но и к началу диалога в широком смысле этого слова. Оказывается, все началось с ланча, который ещё до перерыва давал греческий посол Пападакис.

В Стокгольме есть чудесная набережная Страндвеген. Ее окаймляют старинные богатые дома, как бы сошедшие с гравюры XVIII века. А перед ними колышится лес мачт — это стоят небольшие прогулочные пароходики, яхты, плавучие ресторанчики. А еще дальше открывается синева «Соленой воды». Так шведы зовут здесь залив Балтийского моря.

В одном из таких пароходов — ресторанчиков «У Эрика» и собрал греческий посол своих коллег по конференции. Все было как обычно — непременный шведский розовый лакс, легкое белое вино и непринужденная беседа. Немножко спорили, немножко шутили, покачиваясь то ли на волнах, то ли от выпитого. А потом, когда все послы разошлись, мы с Гудби еще долго бродили вдвоем по набережной, обсуждая, есть ли у нас «общее поле» для переговоров и как его можно определить. Оба мы прошли нелегкую школу переговоров по ограничению стратегических вооружений и хорошо знали, что это первый непременный шаг к началу разработки соглашения.

Пожалуй, в этой беседе не было ничего примечательного. Во всяком случае, мне тогда так показалось. В разных комбинациях мелькали неприменение силы и военные меры доверия. Но обо всем этом я уже сообщал в Москву раньше. Поэтому мой отчет об этой встрече был краток и сух:

«Гудби не прочь, скорее в личном плане, поиграть вокруг идеи о том, чтобы договоренность о неприменении силы венчала набор конкретных мер доверия военно— технического порядка. Однако у американца здесь явно проскальзывает желание прежде всего выяснить, какие конкретно меры из американского пакета мог бы принять Советский Союз.»

Эта телеграмма не привлекла внимания в Москве, а если и привлекла, то никакой реакции не последовало. Зато сообщение Гудби вызвало интерес в Вашингтоне.

Он подал его в броской упаковке — «прогулка по набережной». В то время пресса много писала о знаменитой «прогулке в лесу» Квицинского и Нитце, когда был предложен компромисс по средним ракетам. Намек Гудби бросался в глаза, и в Вашингтоне ухватились за комбинацию, обсуждавшуюся на набережной Страндвеген. Разумеется, в телеграмме Гудби ее автором выступал советский посол.

«Его видение окончательных результатов конференции, писал Гудби, заключалось в подтверждении обязательства не применять силу в качестве ядра договоренности, вокруг которого будут располагаться некоторые меры доверия и безопасности, о которых мы оба сможем договориться. Это совпадало с моим видением и я с воодушевлением сообщил в Вашингтон этот вывод, который, как я понимал, предлагал посол Гриневский.»[77] 

В такой трактовке нашей беседы не было ничего странного или необычного. Если стенографические записи переговоров, ведущиеся с разных сторон, при сравнении обычно совпадают, то отчеты о приватных беседах, происходящих с глазу на глаз, как правило, расходятся кардинальным образом. И не только потому, что память человеческая обманчива. Громыко, например, обладал феноменальной способностью держать в голове без всяких пометок всю канву многочасовых переговоров, вплоть до малейших деталей.

Дело в том, что в таких беседах каждая сторона ведет глубокий зондаж и говорит недомолвками, стремясь не раскрывать своих запасных позиций, и ни в чем не ангажироваться. В отчетах же весь этот «флер недоговоренности» исчезает и остаются сухие выводы и умозаключения.

Кроме того, опытные переговорщики, зная пределы возможного и невозможного, иногда сознательно приписывают идеи или компромиссы, которые могут быть приемлемы его столице, как идущие от стороны противоположной или нейтральной. Это не только облегчает прохождение компромисса, но и выводит самого переговорщика из— под удара. Ведь любая такая зондажная операция всегда сопровождается риском, что в собственной столице найдутся люди или ведомства, которые захотят обвинить посла в «превышении полномочий», а то и похуже.

В общем, как бы там ни было, а по возвращении в Вашингтон Гудби доложил госсекретарю Шульцу, что именно таким может выглядеть возможный путь к компромиссу на конференции в Стокгольме. С этого и началась цепочка событий, приведших к принятию Белым домом решения вести переговоры о неприменении силы, посланию президента Рейгана Генсеку Черненко и приглашению советского посла в американскую столицу.

*   *   *

Послание Рейгана 16 апреля несколько умерило непримиримый настрой Громыко в отношении Стокгольмской конференции. Поворчав немного, он велел подготовить записку в ЦК о дополнительных указаниях для делегации. Теперь ей разрешалось внести документ с изложением советской позиции как в отношении политических, так и военно— технических мер доверия, но пока без параметров. Разумеется, в центре внимания конференции следовало и дальше ставить наши крупномасштабные меры — неприменение первыми ядерного оружия и заключение договора о неприменении силы. Однако далее, как бы между прочим, нам удалось тогда вставить и провести фразу, которая по сути дела позволяла начать переговоры:

«Исходить из того, что нашим интересам отвечает такой подход, который обеспечивал бы одновременное или параллельное обсуждение как крупномасштабных мер доверия политического характера, так и мер доверия в военной области на равных основаниях...»

Это, пожалуй, и был тот ключ к началу реальных переговоров, если, конечно, делегации разрешат открыть им замок. А в этом были большие сомнения.

Из высказываний Громыко, да и по другим признакам было хорошо видно, что он не верит в серьезность намерений американцев начать новый диалог с Советским Союзом. Искренне или неискренне — а он ведь ко всему прочему был и великолепным артистом — но Громыко всячески старался показать, что с их стороны это просто политическая игра — не более того.

После размещения американских ракет в Европе, — поучал он нас, — Рейган стал выступать с заявлениями, в которых звучат нотки миролюбия. Конечно, мы внимательно, можно сказать, через микроскоп, рассмотрели подобного рода высказывания президента и его помощников, но ничего конструктивного в них не обнаружили. Достаточно сопоставить призывы Вашингтона к диалогу с его конкретными делами и все встанет на свои места. Слова президента — это камуфляж, стремление обмануть нас, ввести в заблуждение общественность, успокоить собственных союзников.

Логическим следствием таких взглядов была твердая позиция, что никаких серьезных переговоров с американцами быть не может — ни в Женеве, ни в Вене, ни в Стокгольме. Широкий жест Рейгана в отношении неприменения силы — это не сигнал к диалогу, а приманка в ловушке. Поэтому на него надо положительно откликнуться, но переговоры не начинать. Главное — подождать, не спешить. Это была излюбленная тактика советского министра.

Но не ведет ли такая линия к самоизоляции? Уход с переговоров в Женеве нанес больший ущерб Советскому Союзу, чем американцам, не говоря уже о том, что возросла нестабильность и военная опасность. Американцы предлагают нам диалог, а мы по сути захлопываем у них перед носом дверь, даже не испробовав, что за этим стоит, а просто потому, что боимся, как бы нас не обманули.

26 апреля на Политбюро вынесен вопрос об утверждении дополнительных указаний для советской делегации в Стокгольме. Но в тот же день в Москву приезжает руководитель американской делегации Джим Гудби для консультаций, которые были предложены президентом Рейганом и госсекретарем Шульцем. Значит, он что— то везет в своем дипломатическом багаже. Так зачем спешить с утверждением директив и не сделать этого после консультаций и с их учетом?

Всеми этими сомнениями я поделился с Александровым. Он хитро улыбнулся и сказал:

— А почему бы Вам не поговорить обо всем этом с Константином Устиновичем? Я устрою вам встречу. Только не делайте широких обобщений, а постарайтесь показать ему, что в Стокгольме есть возможность для достижения соглашения, и ею надо воспользоваться. И говорите попроще и покороче.


В КРЕМЛЕ У ЧЕРНЕНКО

20 апреля я был в кабинете Генерального секретаря на пятом этаже в здании ЦК на Старой площади. За огромным столом сидел седой, совсем белый, как лунь, сгорбленный и постоянно кашляющий старик. На его безжизненном, как маска, лице прорезалось нечто вроде улыбки, и он жестом предложил мне сесть в кресло.

Я стал говорить ему о политических и военных мерах доверия, обсуждавшихся в Стокгольме, — о неприменении силы, об уведомлениях и наблюдателях. Казалось, он внимательно слушает, но вдруг в самый, как мне казалось, серьезный момент, когда я стал излагать суть возможного компромисса, лицо его как— то жалобно сморщилось и он прошелестел:

— Послушайте, это же чушь какая— то. Я никак не возьму в толк, что вы мне тут городите. Надо более основательно готовиться, когда идете на доклад к Генеральному секретарю ЦК КПСС, чтобы были оценки, выводы и предложения.

Я еще пытался говорить о возможности «сплава» неприменения силы и некоторых военных мер доверия, которые, по сути дела, предлагал ему Рейган в своем послании 16 апреля. Но Черненко либо действительно не понимал, либо не хотел уже понимать. Обескураженный — уже в какой раз — я вышел из кабинета Генсека и рассказал о своем позорном поражении Александрову.

Ничего, — стал успокаивать он меня, — не принимайте близко к сердцу. Бывает. Я сам постараюсь ему при случае объяснить.

* * *

В старинном особняке на улице Алексея Толстого Громыко принимал итальянского министра иностранных дел Джулио Андреотти. Было это 23 апреля. Хозяин был сама любезность, если, конечно, знать этого угрюмого, неулыбчивого человека. Он даже анекдот рассказал, что случалось с ним крайне редко. Гость тоже источал улыбки и комплименты. В общем обе стороны всячески показывали, что могут ладить друг с другом, несмотря на мрачную международную обстановку.

В зале, отделанном белым мрамором, где когда— то танцевали сталинские маршалы, теперь стоял огромный круглый стол, за которым и шел оживленный обмен мнениями. Когда дело дошло до Стокгольмской конференции, Андреотти неожиданно сказал, что Италия считает весьма важной договоренность о неприменении силы и что «здесь наши позиции соприкасаются». Громыко сразу же откликнулся:

— Нам импонирует, что Италия и некоторые другие западные страны стали высказываться в пользу обсуждения этого вопроса. Мы выдвинули два предложения об обязательстве ядерных держав не применять первыми ядерного оружия и о договоре о неприменении силы вообще. Но мы не ставим вопрос так, что нужно сразу договориться по обоим. Можем начать с первого, скажем, с договоренности о неприменении силы в сочетании с другими вопросами.

Андреотти соглашался. Он явно подыгрывал советскому министру:

Две недели назад, — откровенничал он, — состоялось совещание министров иностранных дел «десятки», на котором были подведены итоги первого этапа Стокгольмской конференции. Я был свидетелем того, что постановка вопроса о подтверждении торжественного обязательства не применять силу в международных отношениях встретила широкое согласие.

Что ж, я был доволен. Наши прогнозы из Стокгольма оправдывались. Запад явно готов идти на договоренность о неприменении силы. И Громыко снова заговорил о «сплаве» неприменения силы с военными мерами доверия, хотя и не употреблял этого слова.

* * *

26 апреля, в четверг, как обычно в Кремле состоялось заседание Политбюро. В повестке дня было 12 вопросов. Первым, как всегда, шло назначение новых кадров. Мой вопрос — утверждение дополнительных указаний — числился девятым.

На часах — без четверти 11. По коридору тянутся приглашенные к предбаннику — большой полукруглой комнате. У обитых кожей дверей в зал заседаний Политбюро уже робко жмется И. Лаптев — мой давний знакомый по написанию речей на дачах в Серебряном бору. Сегодня его утверждают главным редактором «Известий».

В 11 секретарь объявляет: «Вызываются помощники Генерального». Потом некоторое время спустя: «Приглашенные на первый вопрос». Начинается круговорот между залом заседаний Политбюро и «предбанником» — идет назначение кадров.

Остальные приглашенные рассаживаются кто как может — за круглым столом, на стульях, расставленных вдоль стен, или стоят кружком, оживленно беседуя о своем. Мы с Огарковым садимся за стол, и он расспрашивает меня о Швеции, как она выглядит и отличается ли Стокгольм от Женевы. Но больше всего его интересует шведская охота за подводными лодками. Это что — все серьезно? — спрашивает он. Я рассказываю и Огарков укоризненно качает головой:

— Совсем с ума посходили. Скоро наши подлодки будут у себя в постели ловить.

Пили чай с баранками — с большими, тонкими и чуть сладковатыми. Такие водились только в Кремле или на Старой площади. Председатель Госплана Байбаков вспомнил, что при Сталине в уголке стоял столик, на котором всегда были бутылки с коньяком и рюмки, чтобы «причаститься». Но Огарков отнесся к этому скептически:

— Если и пили, то, наверное, только после обсуждения своего вопроса —  пронесло. Времена ведь были строгие, не то, что сейчас.

Время тянулось медленно. За закрытыми дверями уже больше часа обсуждался третий вопрос. — «О дальнейшем совершенствовании управления». За нашим круглым столом сетовали: разве мыслимо эффективно управлять страной, когда у нас больше ста министерств. Огарков заметил, что во время войны Сталин, чтобы устранить неразбериху оставил в Минобороны только двух замов. А теперь их 15. Вообще имя Сталина в «предбаннике» упоминалось часто и с уважением.

Неожиданно Огаркова, Ковалева и меня позвали на рассмотрение шестого вопроса — «О результатах встреч и бесед товарищей К.У. Черненко и Д.Ф. Устинова с министром обороны Польши Ф. Сивицким». Причем позвали не с самого начала, а уже в ходе его обсуждения. Мы вошли в зал, когда говорил Генеральный. Он сидел в председательском кресле и монотонно читал по бумажке что— то о нерушимой дружбе братских социалистических стран Польши и Советского Союза. Но кончив читать, не замолчал, а стал говорить — многословно, захлебываясь в словах и размахивая руками:

— Помню еще Леонид Ильич рассказывал, что у поляков сложился такой стиль: контрреволюция наступает, а они говорят ничего особенного не происходит. Подумаешь, мол, в Кракове восстали 5 тысяч студентов — обойдется. Вот и сейчас происходит то же самое. Потихоньку костел захватывает командные позиции. Члены Солидарности постепенно проникают в армию. Уже сейчас большинство ее солдат и унтер — офицеров — это члены Солидарности. А нам по— прежнему говорят, что ничего особенного не происходит...

Седьмым и восьмым вопросами стояло сообщение Громыко о заседании Комитета министров иностранных дел Варшавского Договора в Будапеште и о его визите в Венгрию. Прочитав все, что нужно было сказать о братской дружбе, по бумажке, Громыко тоже вдруг ударился в воспоминания, что с ним случалось крайне редко.

— Говорят, что венгры роскошно живут, — рассуждал он, — что в Будапеште все блестит. Я проехал по нему — ничего особенного. Конечно, в магазинах там все есть, что нужно. Но ничего роскошного. Зато интерес представляет такой штрих из их внутреннего положения. Венгры производят 150 килограммов мяса на душу населения. Из них 50 процентов идет на экспорт. Как они достигли такого? Через кооперацию. Они стимулируют население производить живность, которая потом сдается государству. Поэтому и неплохо живут.

Вот так члены советского руководства знакомились с жизнью соседних стран.

Наконец настал черед моих дополнительных указаний. Но они не обсуждались. Черненко просто сказал, что их можно утвердить. Однако потом как бы спохватился:

— На этих днях, — сказал он, — предстоит встреча руководителей делегаций СССР и США на стокгольмских переговорах. Давайте отложим утверждение директив и вернемся к этому вопросу с учетом итогов их встреч.

Так, отметил я про себя, значит, удалось — таки Александрову объяснить Генеральному что к чему. Но тут встрял Громыко и твердо сказал:

Константин Устинович, указания надо утвердить сейчас. А то получится так, что американцы первыми внесут свой документ, а мы не успеем.

Я обомлел. Американцы внесли свой документ еще в январе, а сейчас апрель. Лихо же играет министр. И только потом дошло — играет — то он беспроигрышно. В этом зале только Ковалев да я, ну, может быть, еще Александров, знают, как все обстоит на самом деле, но ведь никто не скажет. Правила такие.

Политбюро единогласно утвердило указания.


О РАЗНИЦЕ МЕЖДУ ЮПИТЕРОМ И БЫКОМ

Посол Джеймс Гудби прилетел в Москву в тот же день 26 апреля ближе к вечеру. В течение двух дней в особняке МИД на улице Алексея Толстого проходили консультации.

Сигнал, который он привез из Вашингтона, сводился к тому, что США готовы обсуждать некоторые из предложенных Советским Союзом политических мер доверия, в частности, обязательство о неприменении силы, если и с советской стороны будет проявлено желание к согласованию конкретных мер в военной области. Пояснение американского посла не оставляло сомнений: имеется в виду все тот же пакет натовских предложений, хотя Гудби заметил, что не все из них, очевидно, приемлемы для Советского Союза. Мы поняли это как намек — здесь может быть торг.

Я доложил о результатах этих переговоров министру и сказал, что позиция, с которой приехал Гудби, в целом повторяет то, о чем писал Рейган советскому Генсеку 16 апреля. Поэтому американцам можно было бы ответить в том же ключе, что и итальянцу Андреотти. Это позволило бы обозначить возможные контуры стокгольмской договоренности и направить переговоры в деловое русло. Но Громыко презрительно скривил губы и пробурчал:

— Нет, то, что мы говорим европейцам, вовсе не нужно повторять американцам. Мы должны говорить с ними на разных языках.

Но ведь то, что вы сказали Андреотти, — попробовал возражать я, — им уже хорошо известно. Информация в НАТО налажена отлично. Почему же мне не сказать то же самое Гудби?

Молодой человек, — прервал он меня. — Вы историю Древнего Рима изучали?

Да, — ответил я.

И какие у вас были оценки по этому предмету?

Отлично.

Странно. Тогда бы вы должны знать разницу между Юпитером и быком.

И потом после некоторого раздумья.

— Пусть в натовских лабиринтах ходят различные сигналы. Так даже лучше — это вызовет у них брожение... Поэтому на предложение американца Вам надо отреагировать жестко, но так, чтобы это не смазало их подвижек в отношении неприменения силы и в то же время не звучало как согласие обсуждать все их технические меры.

Тут же у него в кабинете был подготовлен ответ, который гласил:

«Согласие США обсуждать вопрос о неприменении силы могло бы означать проявление реализма, хотя и запоздалого. Однако они обуславливают это согласие обсуждением известных натовских предложений. Такая увязка неуместна и противоречит здравому смыслу».

Через час я зачитал этот текст своему американскому коллеге, несколько разбавив его рассуждениями о значении договора о неприменении силы для самих Соединенных Штатов. Он воспринял это нормально.

Итак, внешне позиции по— прежнему выглядели непримиримо. Однако по сути дела был сделан первый, может быть, даже самый важный, шаг к компромиссу и к достижению в конечном счете стокгольмских договоренностей. Если раньше Советский Союз хотел обсуждать только политические, а США — только военные меры, то теперь они, хотя и с оговорками, выразили готовность рассматривать и то, и другое. Противостояние политических и военных мер было фактически преодолено.

 Правда, каждая из сторон в преддверии такого обсуждения жестко выстроила свои изначальные позиции, готовясь к упорному дипломатическому торгу, подчеркивая, что не намерена сбрасывать ни единого своего предложения. Но все это было нормальным для начальной фазы переговоров.

Обо всем этом мы говорили с Джимом Гудби, прогуливаясь в фойе Большого театра, где давали «Евгения Онегина», и потом бродя по вечерним московским улицам. Но мы и предположить не могли, что потребуется больше полугода для того, чтобы сделать этот шаг.

* * *

Через неделю, 8 мая в Стокгольме открылась вторая сессия конференции. На первом же заседании Советский Союз и США сделали заявления, которые для многих были неожиданностью и вызвали немало пересудов.

Советская делегация официально внесла документ, содержащий как политические, так и военные меры доверия. А Джим Гудби торжественно объявил о готовности США подтвердить принцип неприменения силы, если Советский Союз будет готов вести серьезные переговоры по конкретным мерам укрепления доверия. И хотя мы с американским послом не советовались по поводу такого взаимодействия, в кулуарах конференции сразу же зашелестело крылатое словечко  — «сговор». Тем более, что все знали о поездке Гудби в Москву.

Всю первую неделю после этого отбоя не было от желающих узнать из первых рук, о чем договорились в Москве и каковы теперь перспективы на будущее. Я же решил использовать эти встречи для того, чтобы выяснить, насколько далеко Запад и нейтралы готовы идти по пути договоренности о неприменении силы. Если Громыко хочет вести переговоры о неприменении силы не с американцами, а европейцами — о'кей — мы выведем на него его любимых французов и итальянцев.

Однако это оказалось не так— то просто. Итальянский представитель, чей министр иностранных дел так красноречиво говорил в Москве «о единстве взглядов СССР и Италии в вопросе о неприменении силы», здесь, в Стокгольме ушел в кусты. Он твердил, что его инструкции — действовать в рамках согласованной в Брюсселе позиции, и вообще по этому вопросу лучше говорить не с ним. Зато французский посол Жак Леконт и посол ФРГ Клаус Цитрон оказались весьма серьезными собеседниками. Оба они были готовы обсуждать наше предложение сделать более «действенным обязательство не применять силу». В то же время они высказали два серьезных замечания:

Во— первых, набор обязательств о неприменении силы нельзя облекать в форму международного договора, поскольку это не соответствует правилам и традициям СБСЕ. Договоренности там носят характер политических, а не юридических обязательств, и не подлежат ратификации. Кроме того, все 10 принципов, на которых зиждется хельсинкский Заключительный акт, имеют равный вес и значение, и ни одному из них нельзя придать более высокий юридический статус, как это произошло бы в случае заключения договора о неприменении силы.

Во— вторых, неправомерно говорить о неприменении как ядерных, так и обычных вооружений, как это делается в советских предложениях, так как в этом случае остаются в стороне другие весьма опасные виды вооружений как те, которые уже существуют (химическое, бактериологическое и другое оружие), так и те, которые могут быть созданы в будущем.

Что ж, это были резонные замечания, если иметь в виду не политическую и пропагандистскую, а юридическую сторону дела. Например, при разработке договора о нераспространении ядерного оружия вначале также была сделана попытка перечислить все возможные способы распространения этого оружия. Но вскоре от этого пришлось отказаться, так как всегда оказывался еще один какой— либо возможный случай. Поэтому решили поискать общую, более широкую формулу, которая покрывала бы все возможные пути распространения оружия.

Но сейчас важно было не скатиться на такие детали, а определиться в отношении принципиального согласия приступить к выработке договоренности о неприменении силы. Причем, учитывая настрой в Москве, это нужно было подавать как договоренность с западноевропейскими странами, а не с США. Мы как раз думали над тем, как это лучше сделать, когда 4 июня в Дублине президент Рейган произнес свою знаменитую речь. Практически она слово в слово повторяла, что говорил в Стокгольме Гудби.[78]

«Если дискуссия о подтверждении принципа не применять силу... побудит Советский Союз к переговорам о соглашении, которое даст новое, конкретное содержание этого принципа, мы с радостью примем участие в таких переговорах. Однако простое подтверждение того, с чем все страны согласились по Уставу ООН и в других документах было бы недостаточным итогом конференции, чей мандат обязывает к значительно большему. Мы должны перевести идею в действия, которые создали бы эффективные барьеры против использования силы в Европе».

Сам Гудби объясняет этот шаг президента США стремлением не придерживаться «традиционных методов» американской дипломатии. «Обычно американский способ ведения переговоров с Советским Союзом, — писал Гудби, — заключался в том, чтобы не делать уступок до 11 часов и только потом сделать некоторые шаги, чтобы вырвать несколько тяжело достающихся уступок от советской стороны. Это, по сути дела, было то, что по мнению многих союзников должно было произойти в отношении неприменения силы, которая рассматривалась как уступка Советскому Союзу. Но Рейган сыграл по— другому. Объявив на ранней стадии Стокгольмской конференции то, что должно было стать конечным шагом, он установил цель для конференции, укрепил доверие к себе и выиграл поддержку нейтралов. Его заявление стало важным шагом в укреплении консенсуса в позициях США и НАТО. В то же время, этим манёвром не был утерян рычаг для торговли, как я мог наблюдать. Наоборот, Рейган открыто предложил сделку, которую все желали приватным образом и тем самым придал силу процессу»[79]

В общем, Советский Союз мог бы праздновать победу — Рейган публично пошел ему на уступки. Но вся беда в том, что эта уступка никак не вписывалась в правила игры, заданные Громыко. Его замысел был сорван — с предложением о неприменении силы выступили не европейцы, а американский президент, которому верить нельзя — он просто хочет прикрыть агрессивные замыслы США. И все же я решил позвонить в Москву Корниенко и невинно спросить, не следует ли мне запросить дополнительные указания в связи с выступлением Рейгана в Дублине. Корниенко ответил весьма холодно:

Нет, дополнительных указаний Вам не требуется. Ничего нового в этом выступлении нет. Андрей Андреевич дал Вам все необходимые указания, как следует поступать.

Позднее мы узнали, что в Москве была небольшая сумятица в связи с настоятельным призывом Рейгана к диалогу. Но ее погасил твердый дуэт Устинов — Громыко: речь в Дублине — очередная уловка, вызванная интересами предвыборной борьбы, которая развернулась в Соединенных Штатах. Воинственный курс Рейгана не пользуется поддержкой простых американцев — вот он и пытается подправить свой имидж. А Дублин выбран потому, что в США живет 40 млн. американцев ирландского происхождения — на них и рассчитано все это представление.

Что ж, все было ясно. На заседаниях 13 и 20 июня советская делегация выступила с критикой подхода США к неприменению силы. В шведской печати она была названа «язвительной». А возможность достичь компромисса уже летом 1984 года была упущена.


СКАНДАЛ НА КОНФЕРЕНЦИИ

Была и другая тема, которая будоражила конференцию в те дни. Это советский документ по мерам доверия. Прежде всего возник вопрос, почему предложения вносятся Советским Союзом от своего имени, а не социалистическими странами. Ведь на прошлой сессии группы НАТО и Нейтральных и неприсоединившихся стран (Н+Н) представили собственные согласованные документы. Почему соцстраны не поступили так же?

Ситуация с этим документом наглядно отражала положение в Варшавском Договоре. За фасадом внешнего единства скрывались растущие разногласия. Как ни странно, наибольшую проблему тогда представляла Румыния. Нет, ее руководство не пыталось дрейфовать в сторону Запада. Скорее наоборот, оно скатывалось на какое— то подобие националистических позиций, демонстрируя показную самостоятельность, которую Громыко со свойственным ему тяжелым юмором называл «не политикой, а профессией легкого поведения».

Глубокий политический кризис переживала Польша, и внутреннее брожение сказывалось на ее внешней политике. Венгрия все больше начинала глядеть в сторону НАТО. А ГДР и Болгария, наоборот, занимали ортодоксальные позиции, порой даже более жесткие, чем Советский Союз.

Все это, разумеется, отражалось на позициях их делегаций в Стокгольме. Еще на прошлой сессии румыны демонстративно внесли собственные предложения по мерам доверия. После этого было уже невозможно выработать совместный документ всех соцстран. А представлять документ от имени только пяти из них тоже было нельзя — это выглядело бы как открытое подтверждение раскола в социалистическом лагере.

Поэтому дополнительные указания предписывали внести предложения от имени Советского Союза. Тем более, что предлог для этого казался весьма подходящим: голос СССР в вопросах ядерного оружия «будет звучать наиболее авторитетно». А затем «братские страны» одна за другой выступят в поддержку этого документа.

В общем, как бы там ни было, но теперь, когда предложения всех трех групп государств лежали на столе стокгольмских переговоров, нужно было создавать рабочую структуру для их обсуждения. Пленарные заседания для этого не годились. Они хороши для начальной фазы, когда стороны излагают позиции. Но если задержаться на этой стадии, то можно утопить переговоры в пустословии. Представьте, 35 послов, окруженных свитой советников и экспертов, произносящих из заседания в заседание длинные речи, в которых аккуратно выписаны официальные и всем давно известные позиции. Если и возникнет дискуссия, то это, скорее, полемика острого политического свойства — кто— то кого— то обвинил в нарушении прав человека, в вооруженной агрессии, желании узаконить шпионаж и т.д.

Короче говоря, все понимали, что пленарные заседания — это не тот форум, где может происходить поиск компромисса. Поэтому уже в конце первой сессии в кулуарах начала обсуждаться возможность создания рабочих групп.

НАТО выступало за создание одной рабочей группы с согласованной повесткой дня. В нее включались бы вопросы, которые стороны согласны обсуждать на конференции. А Советский Союз предлагал создать две рабочие группы. Одна из них занималась бы политическими, а другая военно— техническими мерами доверия. Повестка дня и расписание их работы должны обеспечивать рассмотрение этих двух основных групп вопросов на равной основе.

Однако страны НАТО отвергли это предложение. Создание отдельной группы по политическим вопросам, сказал Гудби, ставило бы страны Варшавского Договора в привилегированное положение, так как их предложения обсуждались бы в обеих группах, а натовские предложения только в одной.

Тогда нейтралы стали активно продвигать свой компромисс, инициатором которого выступили шведский посол Курт Лидгардт и финский посол Мати Кахилуото. Они также предложили две рабочие групп. В одной обсуждались бы меры, содержащиеся в Хельсинкском заключительном акте и идущие в их развитие (уведомление, приглашение наблюдателей). В другой — все остальные предложения.

В принципе такой подход нейтралов нас вполне устраивал. Но мы решили не спешить. Прежде всего чтобы не спугнуть Запад, который весьма настороженно отнесся к созданию двух рабочих групп — нет ли здесь крена в сторону советской позиции. Но из бесед в кулуарах у меня складывалось впечатление, что в конечном итоге Запад может пойти на образование такой рабочей структуры.

Так оно и случилось. Через несколько дней Курт Лидгардт сообщил мне, что группа НАТО согласна с предложением нейтралов о создании двух рабочих групп. Дело теперь за социалистическими странами. Особых колебаний у нас не было. Дополнительные указания советской делегации ясно предписывали:

«При рассмотрении вопроса о создании вспомогательных рабочих органов конференции исходить из того, что нашим интересам отвечает такой подход, который обеспечивал бы одновременное или параллельное обсуждение как крупномасштабных мер доверия политического характера, так и мер доверия в военной области на равных основаниях и с одинаковой степенью интенсивности. С учетом этого делегации на месте определиться относительно числа таких рабочих органов и круга вопросов, которыми они могли бы заниматься».

Предложения нейтралов полностью отвечали этим указаниям и соцстраны их с энтузиазмом поддержали. Поэтому со спокойной совестью я сообщил в Москву, что совместными усилиями социалистических и неприсоединившихся государств нам удалось склонить Запад пойти на равноправное рассмотрение политических и военных мер доверия. Если не поступит иных указаний, то на следующем пленарном заседании мы дадим согласие на создание такой рабочей структуры.

В тот же день я сказал Лидгардту, что у нас нет возражений против инициативы нейтралов, но мы ждем подтверждения из Москвы. Велико же было мое изумление, когда 29 июня мне положили на стол текст шифртелеграммы, подписанный самим Громыко.

«Судя по всему, страны НАТО еще не созрели для продуктивных переговоров. С учетом этого не следует предрешать вопрос о рабочей организации конференции до завершения ее нынешней сессии».

Это было как гром среди ясного неба. Нетрудно представить, какой скандал должен разразится теперь на конференции. Тем более, что 6 июля закончится второй раунд и на финальном заседании выступит Генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр. Судя по всему, нейтралы явно приурочили создание рабочих групп к этому торжественному моменту с тем, чтобы объявить о первом, пусть небольшом, прорыве в Стокгольме.

Чтобы не затягивать тяжелое объяснение, я сообщил эту неприятную новость Курту Лидгардту на приеме в болгарском посольстве. Чувствовалось, что для него это был серьезный удар. Лицо его как бы окаменело. Он поджал и так тонкие губы, сказав:

Но ведь мы обо всем договорились накануне. Все делегации согласились поддержать разработанную структуру конференции.

— Да, — ответил я, — мы действительно договорились, но в предварительном порядке. Свое согласие я обусловил подтверждением из Москвы. Сегодня мною получено указание, которое не позволяет мне сделать это.

— Что ж, — произнес Лидгардт, — я понимаю. Но вы подвели многие делегации, которые уже заангажировались перед своими столицами.

В общем, реакция шведского посла была сдержанной. Нигде — ни публично, ни в кулуарах — он не раздувал скандала. Но после этого злосчастного эпизода шведская делегация весьма осторожно относилась к тому, чтобы выступать в роли посредника.

Пленарное заседание 5 июля прошло спокойно. Зная позицию группы соцстран, нейтралы не настаивали на своем предложении. Зато натовцы решили отыграться сполна. Джим Гудби заявил, что предложение групп Н + Н подходит им «вплоть до последней запятой».

В прессе разыгрался скандал. Шведская «Дагенс Нюхетер» изобразила финальное заседание конференции в гротескных тонах. «Обстановка в Культурхюсете в пятницу, писал Андреш Меллбурн, чем— то напоминала выпускной вечер в школе». В роли приехавшего инспектора выступал Генсек ООН Перес де Куэльяр. На галерке собрался весь дипкорпус, представлявший родителей и друзей. Но ученики — т.е. делегаты вели себя плохо. Многие курили прямо в зале. Однако «самым шаловливым учеником оказался глава советской делегации Олег Гриневский, который сорвал все представление. Мировая пресса толпилась вокруг него, а он разъяснял, почему СССР и восточный блок сказали «нет» нейтральному предложению о дальнейшей повестке дня, взяв тем самым на себя ответственность за отсутствие результатов на прошедшей сессии».

Что ж, это было недалеко от истины.


ГЛАВА 6

ПРОИГРЫШ  ПО  КРУПНОМУ

Видимо, мы просчитались, не угадав настроений в Кремле. Всего на два месяца, оторвались от Москвы и вот на тебе: просмотрели очередной зигзаг в советской политике, понадеявшись на директивы, которые никто не отменял.

Как раз на весну пришлась очередная вспышка враждебности по отношению к Вашингтону. Советский Союз демонстративно отказался участвовать в Олимпийских играх в Лос—Анджелесе. В прессе усилилась антиамериканская риторика... Достаточно упомянуть интервью маршала Огаркова 9 мая в День победы, где он сказал, что «фашистские недобитки и реакционные империалистические силы открыто ведут дело к реальной подготовке новой мировой войны».[80] И как бы в унисон этим словам Советский Союз объявил 17 мая о дополнительном размещении оперативно — тактических ракет СС — 23 на территории ГДР и других стран Варшавского Договора. Потом — увеличил число подлодок с ядерным оружием у берегов США.

Пожалуй, это были последние судороги силовой политики времён Андропова и происходили они скорее всего от отчаяния. До кремлевской верхушки стало, наконец, доходить, что Советский Союз безнадежно проиграл размещение американских ракет в Европе, что уход из Женевы нанес больший ущерб Москве, чем Вашингтону, что антивоенные движение, лелеемое Старой площадью, пошло на убыль... А на горизонте маячила новая беда — программа «Звёздных войн» Рейгана. В Кремле боялись, что она перечеркнёт все советские усилия последних десятилетий выйти на стратегический паритет с США. Кроме того, по фасаду единства социалистического лагеря пошли глубокие трещины — Польша, Румыния, Венгрия.

А что делать? Признать поражение? Нет. Этого кремлевские старцы никогда и ни при каких условиях сделать не могли. Поэтому первой и скорее инстинктивной реакцией было «Мы им покажем!» Шла она в основном от Устинова и Громыко. Черненко не противился, хотя подзуживали его к этому беспокойные помощники Александров и Самотейкин.

А тут еще информация по «соседской линии» подоспела: твердость Москвы и отсутствие переговоров оказывают серьезное воздействие на союзников США — у них начинают сдавать нервы. В начале мая итальянский премьер Беттино Кракси даже разослал письмо всем членам НАТО с предложением остановить развертывание средних ракет, если Советский Союз вернется за стол переговоров в Женеве. И хотя реакция союзников была негативной, в Москве вновь затеплилась надежда: напряжение внутри НАТО нарастает.

Об этом вроде бы свидетельствовал и назревавший политический кризис в Голландии. Большинство парламента собиралось высказаться против размещения Першингов на голландской земле, если вопрос этот будет поставлен на голосование. Но кризис не состоялся. Госсекретарю Шульцу и министру иностранных дел ван дер Бруку удалось решить спор полюбовно: ракеты до 1988 года завозиться не будут.

Поэтому Москва надувала щеки. 20 мая 1984 года в советскую столицу прибыл министр иностранных дел ФРГ Геншер. Встречали его подчеркнуто холодно. Оба — Черненко и Громыко выговаривали ему:

Вашингтон пытается сломать военно— стратегическое равновесие и как бы забраться на вышку в военном отношении, чтобы диктовать Советскому Союзу и другим государствам, как они должны себя вести, что делать и чего не делать... Свою долю ответственности за возрастание военной опасности несет и правительство ФРГ, вставшее на путь безграничной поддержки политики американской администрации. Не успеют в Вашингтоне огласить очередные планы в области гонки вооружений, как из Бонна летят слова одобрения. Следуя в фарватере Вашингтона, правительство ФРГ пошло на превращение территории страны в стартовую площадку для американских ракет первого удара, нацеленных на Советский Союз и другие социалистические страны.[81]

Но улетел Геншер, улеглась пыль от резких пропагандистских заявлений Кремля, а проблемы с зашедшей в тупик советской политикой оставались всё те же. С каждым днём становилось яснее: за стол переговоров надо возвращаться. Это в первую очередь в наших же интересах. Но как это сделать без потери лица? Тогда и стал умный и хитрый Корниенко продвигать план демилитаризации космоса как выход из этого тупика.

Еще в марте 1984 года идея переговоров по космическим вооружениям была запущена в оборот по каналу Добрынин — Шульц. Но в Москве тогда эта идея особого энтузиазма не вызвала. Там считали, что с американцами надо не дипломатические переговоры вести, а разоблачать публично их империалистические происки. Тем более, что и Вашингтон тогда не проявил интереса к этому предложению. Он лишь изъявил желание выслушать советскую сторону, если у нее есть что сказать по контролю за вооружениями в космосе. Громыко обиделся:

Это не метод общения с нами, — говорил он. — К тому же контроль это только часть проблемы. Мы ставим вопрос шире — о демилитаризации космоса вообще.

Теперь в июне за идеи Корниенко ухватились — они уже выглядели в ином свете. Тем более, что американцам предлагалось публично объявить о начале переговоров по демилитаризации космоса уже в сентябре и не в опостылевшей Женеве, а в Вене.

Пожалуй, всем в Москве, кроме пребывавшей в маразме верхушке, было ясно, что это предложение потянет за собой всю цепочку переговоров по стратегическим и средним ракетам. Собственно, в этом и состоял замысел. Поэтому в МИДе оживленно потирали руки, ожидая, что практическим результатом этой инициативы станет возобновление переговоров по всему комплексу стратегических вооружений, которые мы столь грозно покинули. Понимал ли это Громыко? У меня нет сомнений в этом, хотя он никогда и нигде ни словом не обмолвился на сей счет. Во всяком случае, я об этом не слышал.

Его беспокоило другое. Из разных источников в Москву стала поступать информация, что в контактах с Добрыниным по космической тематике Шульц действует по собственной инициативе без согласования с Пентагоном. В рядах московских специалистов сразу же возникло смятение — как это понимать? Намерение госсекретаря прощупать путь к договоренности так, чтобы ему не мешали военные? Или очередной трюк коварных империалистов: побудить Советский Союз выложить карты на стол, а потом дезавуировать Шульца — мол, действовал он на собственный страх и риск без согласования с президентом[82].

Громыко без особых колебаний склонялся к последнему и потому считал, что надо кончать с закулисными махинациями и действовать в открытую. Тем более, что пропагандистская выгода от новой мирной инициативы должна явно пойти на пользу Советскому Союзу.

* * *

29 июня в 9 часов утра в кабинет госсекретаря США вошел посол Добрынин. Он сообщил, что в ближайшее время Советское правительство публично выступит с инициативой начала переговоров о демилитаризации космоса. И действительно — на следующий день такое предложение было опубликовано в газете Правда.

Однако Вашингтон не дал Москве снять пропагандистские сливки. Энергичному помощнику Рейгана по вопросам национальной безопасности Макфарлейну удалось в рекордно короткий срок пробить «позитивный» ответ через вашингтонскую бюрократию. В тот же день, 30 июня он был опубликован в печати: США согласны возобновить переговоры по ОСВ и РСД, причем с добавкой — рассмотреть также подходы, которые «могли бы повести к проверяемому и эффективному ограничению противоспутникового оружия».[83]

Разумеется, такой ответ не мог удовлетворить Москву. На первый план в нем выводились стратегические и средние ракеты, а из космических вооружений называлось только противоспутниковое оружие. Вся программа «звездных войн» Рейгана таким образом из пакета исключалась. Предстояла долгая, дипломатическая тяжба.

Неудивительно, что на этом фоне Москва смотрела на все наши потуги с неприменением силы и рабочими группами в Стокгольме как на ненужные помехи. Прогресс на стокгольмских переговорах мог лишь отвлечь внимание и силы от нового основного направления советской политики — демилитаризации космоса.

* * *

Весь июль продолжалась дуэль Корниенко — Макфарлейн в виде заявлений Советского правительства и Белого дома по стратегическим вооружениям и демилитаризации космоса. 1 августа 1984 года Советский Союз в третий раз решительно сказал нет. Но тут в дипломатических лабиринтах замаячила новая перспектива. В середине августа в Москву поступил сигнал из Вашингтона: если Громыко захочет приехать в Вашингтон для обмена мнениями, его примет президент Рейган. Время для этого казалось самым неподходящим. 11 августа президент США, проверяя микрофоны перед тем, как дать интервью в своем ранчо в Калифорнии, изволил пошутить:

— «Мои сограждане американцы! Рад сообщить вам, что только что подписал закон навсегда объявляющий Россию вне закона. Через пять минут мы начинаем бомбардировку».[84]

Рейган полагал, что микрофоны отключены, но они работали, и его слова прозвучали на весь мир. Это был черный юмор. Однако президент не оправдывался, а продолжал шутить, как бы показывая, что в его словах нет ничего особенного. Через несколько дней, принимая группу визитеров в Белом доме, он сказал, что ему срочно надо идти на заседание правительства, но пусть никто не волнуется: он «не собирается бомбить Россию в течение ближайших пяти минут».[85]

Москва была не на шутку разгневана: 16 августа последовало резкое заявление ТАСС. В печати появились бранные публикации в адрес болтливого президента, явно играющего с огнем и не понимающего, с чем и над чем он шутит. В американских газетах сообщалось, что некоторые советские воинские части на Дальнем Востоке приведены в боевую готовность.[86]

На этом мрачном фоне казалось, что встреча Громыко с Рейганом не состоится — министр с возмущением отвергнет сделанное ему приглашение. Но к нашему вящему изумлению он изобразил дело так, в том числе на Политбюро, что американцы не прямо, а косвенно приносят извинения за безрассудное поведение своего президента. В Москве после этого горько иронизировали: у нас, де, выжившее из ума старое больное руководство и в Америке тоже.

А Громыко выглядел даже довольным — или хотел так выглядеть: ни он пошел к американцам на поклон, а его позвали в Вашингтон впервые после советского вторжения в Афганистан. А раз зовут, значит имеют что— то за душой. Тем более надо быть жестким и твердым, чтобы выдавить это «что— то». Впрочем, специалистам в МИД было ясно, что этим «что— то» может быть, судя по всему, возобновление переговоров по всему комплексу ядерных и космических вооружений. Но директивы для бесед министра в Вашингтоне заготовили непримиримо жесткие, как он сам того хотел.


ПОСЛЕДНИЙ РАЗ В НЬЮ— ЙОРКЕ

Что— то странное происходило с Громыко в последние годы. Он как бы окаменел и стал непроницаемым.

Впервые я вошел в его кабинет совсем молодым в начале 1959 года. С тех пор был постоянно «зван», писал для него речи и если не входил в его команду, то во всяком случае был отличаем от других. Он называл меня не просто по фамилии, как всех, а «молодой человек». Порой казалось, что нечто «отеческое» проскальзывало в этом сухом и замкнутом человеке. Мне даже иногда дозволялось шутить, что было совершенно не принято в общении с ним: он всегда держал прохладную дистанцию в отношениях с подчиненными.

Как— то распекая меня за какие— то грехи в ближневосточных делах, Громыко все время укоризненно говорил «молодой человек». Я решил уйти от неприятного разговора и отшутился.

Андрей Андреевич, ну какой же я молодой человек. У меня уже дети малые бегают.

Громыко, который во время этой экзекуции расхаживал по кабинету, остановился и внимательно посмотрел на меня.

Сколько Вам лет, Гриневский?

— 44, Андрей Андреевич.

— Так вот запомните, молодой человек. Мужчина начинает жить как мужчина только после 20 лет. Итак, 44 минус 20 получается 24 года. Совсем еще мальчишка.

Но на этом экзекуция закончилась.

В общем, я близко видел его в разных ситуациях — во время кубинского и берлинского кризисов, при вводе войск в Чехословакию, и в перипетиях ближневосточных конфликтов, при решении острых вопросов разоружения. И всегда он занимал осторожно — сдержанную позицию. Его никак нельзя было отнести к ястребам в советском руководстве, хотя он никогда не спорил с агрессивно — воинственным большинством. Но его нельзя было представить и в роли трибуна, с пламенным взором и страстной речью отстаивающего свою линию. Наоборот, его стиль были серость и незаметность. Он послушно и неукоснительно выполнял все решения Политбюро, если даже в душе не был согласен с ними. Но при этом стремился не захлопывать до конца дверь, оставляя хоть маленькую щелочку и терпеливо, иногда годами, ждал своего часа. Он называл это по— своему — «не дать огоньку погаснуть». И мы на переговорах всегда чувствовали это, какие бы грозные речи он не произносил.

Так было, например, с Договором о запрещении ядерных испытаний. Перед парижским саммитом Хрущеву приготовили все развязки для прорыва к его заключению. Но Никита Сергеевич со скандалом сорвал совещание в верхах в Париже. Советско— американские отношения обострились до предела. Берлин разделила стена. Советский Союз сорвал трехлетний мораторий и начал испытания ядерного оружия. Мир неуклонно катился к пропасти кубинского кризиса.

Но и в этой обстановке Громыко не рвал тоненькую ниточку переговоров по ядерным испытаниям, хотя даже в МИДе предлагали хлопнуть дверью в Женеве. Глава советской делегации на женевских переговорах С.К. Царапкин бурчал, что надо ударить кулаком по столу и прекратить эту никчемную говорильню. Но Громыко цыкнул на него и приказал сидеть в Женеве даже в отсутствие американской делегации.

Зато, когда Хрущев и Кеннеди осознали, что оказались на краю грани, за которой ядерная война, и в ужасе отступили, поняв, что им надо срочно наводить мосты, это был Громыко, который убедил советского Генсека в необходимости и возможности начать с заключения договора о запрещении ядерных испытаний. В Москву срочно были приглашены специальные представители президента США и премьер— министра Великобритании Аверелл Гарриман и лорд Хейелшем. Громыко лично руководил тогда переговорами. Мы докладывали ему о работе экспертов дважды в день. И он, нещадно торгуясь, предлагал развязки. Тогда в июле 1963 года за 10 дней удалось сделать то, что не смогли за пять лет переговоров в Женеве, — Договор был подписан в Кремле 5 августа.

Терпеливое упорство Громыко — а он ко всему прочему был еще очень упрям — стояло за Договорами о нераспространении ядерного оружия, ОСВ, ПРО, ХЗА и многими другими документами, которые и по сей день лежат в основе системы безопасности современного мира. Но теперь, в 1984 году все наши попытки засветить тот «огонек», который еще чуть — чуть теплился в Стокгольме, встречали его брезгливо — недоверчивое отчуждение. Он не верил Рейгану, называя его «шутом», питал неприязнь к Шульцу, с которым у него явно не сложились отношения.

Думаю, он понимал, что советская политика зашла в глухой тупик, но не видел из него достойного выхода. Прежде всего потому, что сам завёл её туда. Если раньше он был бессловесным исполнителем воли Генсека и Политбюро, то с конца 70-х вместе с Андроповым и Устиновым сам определял внешнеполитический курс Советского государства. Признать собственные ошибки эта команда не могла, а исправить положение дел была не в силах...

7 сентября 1984 года я пришел к министру за напутствием перед отъездом в Стокгольм на очередную сессию. Он позвал ещё двух своих замов — Корниенко и Ковалева. Но все его помыслы были прикованы к предстоящей поездке в Вашингтон и встрече с Рейганом. Поэтому его наказ был предельно кратким: занимать жесткую позицию и «беречь патроны» — иными словами, запасных позиций или даже деталей не раскрывать. Время для серьезных переговоров еще не созрело, так как американцы продолжают силовую политику в отношении Советского Союза и им нужна видимость нормализации отношений, чтобы успокоить общественность.

Корниенко сказал, что по соседским каналам и из нашего посольства в Вашингтоне получены интересные сообщения об очередной «скандальной утечке» информации в американской столице. Заместитель директора ЦРУ Герберт Мейер будто бы представил в Белый дом секретный меморандум, в котором утверждается, что «советская империя вступила в свою конечную фазу», за которой развал. Поэтому предстоящие годы «будут самыми опасными, которые когда— либо знала Америка».[87]

Скорее всего, это направленная утечка, — говорил Кориенко. — Она призвана подкрепить жесткий курс перед Вашим приездом в Вашингтон и посеять упадочнические настроения в социалистическом лагере. Американцы — мастера на такие «случайные утечки».

— Вот, вот, — отозвался Громыко, — я и говорю, что все их слова о диалоге — это камуфляж. А на самом деле Рейган и его команда взяли курс на развал социалистического лагеря, мечтают растоптать социалистические завоевания в Советском Союзе. Нет, тут нужно давать решительный отпор.

Кто— то вспомнил, что видел по телевизору, как проходил съезд Республиканской партии, на котором была принята предвыборная программа[88]. Вопреки всем заявлениям Рейгана, что США не стремятся к военному превосходству над Советским Союзом, в ней четко указывается, что Америка должна быть сильнее, а советское руководство вновь поносится самыми бранными выражениями. Программа не обсуждалась, но при этих словах зал выл, улюлюкал, кричал...

Громыко сказал:

— Это фашизм. В Америке наступает фашизм.

Вот с такими настроениями министр уезжал в Вашингтон на встречу с президентом США.

* * *

Громыко прилетел в Нью— Йорк и, как всегда, придирчиво проверил, как его встречают. Нет, не американцы — такого в практике ООН не было — а свои из советского представительства.

Дело в том, что  еще в начале 60х министр как— то прилетел в Нью— Йорк, а в аэропорту никого. Трудно установить теперь, что произошло: то ли самолет раньше времени прилетел, то ли кортеж встречающих машин в пробке застрял. В общем, не встретили. Разъяренный ходил министр по залу ожиданий. Вся его свита рассыпалась по углам, зная, что в такие минуты ему лучше на глаза не попадаться. И вдруг появляется «соседский» советник из миссии, случайно оказавшийся в аэропорту по каким— то своим соседским делам, увидел Громыко и прямиком к нему:

— Здравствуйте, Андрей Андреевич!

Здравствуйте! — протяжно и холодно ответил он — Ну, а остальные тюфяки где?

К этому времени подоспели другие «тюфяки» и расправа над ними была суровой.

С тех пор встречать министра в аэропорт приезжали загодя, а сам он, несмотря на то, что прошло добрых два десятка лет, ревниво следил, как встречают. На этот раз обошлось без проколов.

Сама по себе сессия Генеральной Ассамблеи ООН его не интересовала. В ней много рутины, а резолюции её мало кого волнуют — их забывают уже на следующий день. Но на открытие очередной сессии каждый год в сентябре съезжаются президенты, премьер— министры и министры иностранных дел, и в течение нескольких недель она является местом важных встреч. Поэтому кулуары высотного здания на Ист Ривер буквально кипят контактами, а между миссиями в Нью— Йорке снуют кортежи черных лимузинов.

24 сентября на Генеральной Ассамблее выступил президент Рейган. Речь его сразу же стала сенсацией. Если раньше он называл Советский Союз «империей зла» и объявил против неё крестовый поход, то на этот раз не произнес в её адрес ни одного критического слова. Он просто призывал спасти мир. Правда политики усмотрели в его речи одну ключевую фразу, которая могла объяснить столь разительную перемену:

«Америка восстановила свою силу, мы готовы к конструктивным переговорам с Советским Союзом… Разумной альтернативы диалогу нет»[89].

Громыко слушал эту речь с угрюмым, отрешенным видом, ни один мускул на лице не дрогнул. А когда вернулся домой в советское представительство и советники на перебой бросились предлагать внести коррективы в его в предстоящее выступление, смягчить тон и убрать резкости, министр сказал:

— Ничего менять не надо. Пусть остаётся всё как есть. Если посмотреть внимательно американские программы вооружений, то никаких серьезных изменений в балансе сил не произошло. Так что, скорее всего это лишь политический жест для объяснений перемены курса. Под их дудку мы плясать не будем. Пусть они к нашей музыке приноравливаются.

Его речь на Генеральной Ассамблеи ООН прозвучала явным диссонансом. Она была выдержана в жёстких тонах. По сути дела не было ни одного греха, в котором бы советский министр не обвинил США. И одна главная мысль пронизывала всё выступление: не слова, а конкретные дела должны вести к нормализации советско— американских отношений.


В БЕЛОМ ДОМЕ У РЕЙГАНА

На следующий день Громыко прибыл в Вашингтон. В Овальный кабинет президента Соединенных Штатов Андрей Андреевич, казалось, входил с неким ностальгическим чувством. Еще бы, в первый раз он попал сюда 45 лет назад. И с тех пор минимум раз в год бывал там. Вот только после вторжения в Афганистан наступил перерыв... 9 президентов, 14 госсекретарей вели с ним здесь переговоры, начиная с 1939 года. Да и какие переговоры — мир на волоске держался!

Поэтому он смотрел не на хозяина, громко и оживленно изрекавшего банальности, которые говорят при встрече, а по сторонам. Нет, ничего не менялось в этом кабинете, несмотря на смену хозяев — разве что картины на стенах. Все тот же огромный и пустой, без бумаг, стол, о котором Джон Эйзенхауэр как— то сказал, что его отец мог бы один играть на нём в футбол. Полосатый американский флаг. Книжные полки с тем же набором книг, которые никто не читает, и которые никак не могут свидетельствовать о личных вкусах и пристрастиях хозяина. Кресла у камина, облицованного белым мрамором. На нем неизменная ваза с пышно разросшимся шведским плющом. Громыко даже удивился — он хорошо помнил, что впервые эта экибана появилась здесь при президенте Кеннеди — и вот, надо же, столько лет прошло, а она все стоит.

Тем временем гостеприимный хозяин радушным жестом пригласил садиться у камина, в котором уютно потрескивали дрова. Громыко любил тепло — он сел поближе к огню, а рядом с ним Корниенко, Добрынин и неизменный переводчик Виктор Суходрев — «Суходреу», как его величал министр на белорусский манер.

Странной была их беседа с Рейганом. Президент, которому исполнилось 78 лет, начал с глубоких философских обобщений, что со времен Ленина и до Черненко Советский Союз повсюду поддерживает революционные движения — отсюда идет угроза миру и свободе.

Громыко этот вызов принял. Он был мастер ведения таких разговоров и, не меняя угрюмого выражения лица, стал разъяснять президенту азы марксизма— ленинизма. Как 25 лет тому назад Хрущев, даже теми же словами, Андрей Андреевич убеждал теперь Рональда Рейгана, что Советский Союз не собирается «хоронить» Соединенные Штаты — его, Рейгана, просто неправильно информировали. Конечно, на смену капитализму неминуемо придет социализм. «Мы верим в это, как люди верят в то, что завтра утром взойдет солнце. Но это произойдет в силу объективного хода исторического развития».

Так продолжалось два часа. За высокопарными рассуждениями о судьбах человечества как— то незамеченным и ненужным оказался проброс, сделанный президентом, что следует найти такую формулу переговоров, которая позволила бы обсуждать как ядерное оружие, так и оборону в космосе. И ответ Громыко: такая формула отодвинула бы на обочину запрещение космического оружия.

Правда, американцы надеялись, что президент поговорит об этом особо. И, может быть, ему даже удастся договориться с Громыко, когда они останутся побеседовать с глазу на глаз без переводчиков. И действительно, когда все поднялись, чтобы идти на ланч, Рейган жестом остановил советского министра — давайте, мол, поговорим. Оставались они вдвоем минут 10— 15 и вышли довольные и улыбающиеся.

Позднее Громыко вспомнит, что снова убеждал Рейгана в отсутствии у Советского Союза каких— либо коварных замыслов в отношении Соединенных Штатов. Рейган же будет утверждать, что говорили они о необходимости сокращения гор накопленных ядерных вооружений. «Моей мечтой, — сказал президент, — является мир, в котором не было бы ядерного оружия.»

Впрочем, был один свидетель этой сцены — охранник Белого дома, который сквозь щелочку следил за тем, что происходит в Овальном кабинете. По его словам, президент и министр почти не разговаривали друг с другом. Громыко спросил, где здесь туалет. Рейган показал. И советский министр туда надолго удалился. После него там уединился Рейган. Потом оба они вышли к ланчу, довольные и улыбающиеся.

Там их уже ждали высокие гости — первая леди страны изящная Нэнси Рейган, вице— президент Буш, сотрудники Национального совета безопасности и Белого дома. Громыко, который уже и тогда практически не употреблял спиртного, взял стакан клюквенного сока, а жена президента — содовой воды. Она ему явно понравилась, и впервые за весь день Андрей Андреевич улыбнулся и пошутил:

Ваш муж за мир или войну?

— За мир, — ответила Нэнси Рейган.

Громыко наклонился к ней и тихо сказал:

— Вы по ночам на ушко напоминайте об этом президенту.

Нэнси Рейган была явно настроена игриво:

О, конечно. Но я будут так же шепотом говорить об этом и Вам.

На это у советского министра не нашлось что сказать. Зато он улыбался.[90] Но конкретно ни о чём тогда в Вашингтоне не договорились — так просто побеседовали. А на Политбюро 4 октября Громыко докладывал о своих победах в Америке:

«Выход Рейгана в зал заседаний (Генассамблеи ООН — ОГ) был ими «обставлен», но... жидкие аплодисменты. Встали? Нет! А когда слово дали представителю СССР А.А. Громыко, то и аплодисменты, и все встали! Да! Это был сюрприз.

Общее впечатление от сессии. В политике нет подвижки ни по одной проблеме. Представители социалистических стран активно разоблачали словоблудие западников. Ассамблея проявила политическую зрелость, понимание нашей позиции. И неудовлетворение выступлением Р. Рейгана и позицией США. Наше выступление было принципиальное, твёрдое, насыщенное конструктивными предложениями. Стали сопоставлять оба выступления: одно — слова, слова и ничего в политике, другое — конкретная, деловая программа.

Впечатление от беседы с Р. Рейганом. Человек общительный, льстивый, мастер на анекдоты. Но в политике ортодокс. Последовательно ведёт линию свою, сдвига никакого. Всё читал по бумаге. Доводы собеседника — мимо ушей. Смешал в кучу все проблемы. Невпопад цитировал Ленина, Мануильского. Вывод. Пребывание на сессии ГА ООН и встречи были полезны»[91]

Политбюро одобрило эту информацию. 


ПРО ТАРЕЛКУ С ДЕРЬМОМ

6 ноября Рейган одержал сокрушительную победу на выборах. За него проголосовали 49 штатов из 50. А на следующий день американский посол Хартман передал Громыко послание президента для Генсека Черненко. Переписка между ними возобновилась с новой силой, и дело теперь явно шло к установлению диалога. За кулисами этим движением уверенно дирижировали госсекретарь Шульц и советник президента по национальной безопасности Макфарлейн, хотя оба они старались не появляться на авансцене. Джим Гудби, по— видимому, примыкал к этому крылу.

Но против соглашения с Советским Союзом буквально восстали министр обороны Уайнбергер и директор ЦРУ Кейси. Как пишет в своих мемуарах Дж. Шульц, «они не хотели иметь никаких дел с Советами и сопротивлялись любым изменениям в наших переговорных позициях после того, как они были раз изложены».[92] Их активно поддерживали влиятельные политические силы в Вашингтоне — замминистра обороны Ричард Перл, директор Агентства по контролю за вооружениями Кеннет Адельман, представитель США при ООН Джин Киркпатрик.

Обе стороны апеллировали к президенту, но тот быстро погасил страсти, решив спор в пользу госдепартамента.

А вот в Москве борьбы не было: там просто уже никому и не с кем было бороться. Андропов умер, Черненко умирал, Устинов болел. Неожиданно в сентябре от руководства Генштабом был отстранён маршал Огарков и послан подальше от Москвы командовать войсками вновь созданного «Западного направления»[93]. Наступало междуцарствие и Горбачев пока не высовывался. Громыко оставался у руля внешней политики один и медленно уступал не кому— нибудь, а обстоятельствам, которые под напором Вашингтона складывались все хуже и хуже.

И главной темой закулисных дебатов той осенью было возвращение за стол переговоров в Женеве по ядерным вооружениям. В том, что возвращаться придётся, сомнений ни в МИДе, ни в министерстве обороны практически не было. Спорили лишь о том, как это лучше сделать без потери лица, и нет ли возможности заставить американцев заплатить за это хоть какую— то цену.

На совещании в Генштабе 27 октября 1984 года было решено предложить американцам рассматривать стратегические, космические и евростратегические вооружения в комплексе. Но при этом строго обусловить сокращение стратегических вооружений и ракет средней дальности отказом США от создания и развёртывания вооружений в космосе[94]. Это была та самая цена, которую должны были заплатить американцы за возвращение советской делегации в Женеву.

Правда были и скептики, в том числе в МИДе, а среди них ведущие переговорщики по ядерному разоружению –Карпов и Квицинский. Их анализ показывал, что урвать что— либо нам вряд ли удастся. В таких переговорах больше заинтересован Советский Союз, и если уж кому— то придётся платить, то это будет Москва.

Прежде всего потому, что в её интересах остановить или хотя бы задержать развёртывание американских Першингов в Европе. А отсутствие переговоров по стратегическим вооружениям  может нанести серьёзный ущерб интересам СССР. Американцы не ратифицировали Договор ОСВ— 2, и паритет по стратегическим вооружениям, которого так долго добивалась Москва, может быть нарушен ими в любой момент. Тогда нам придётся браться за создание новых программ вооружений, а это грозит серьёзными последствиями для советской экономики. Тем более что рейгановская программа СОИ ставит под вопрос дальнейшее существование Договора по ПРО.

Отказ от переговоров был невыгоден нам и с политической точки зрения. Общественное мнение на Западе всё больше осуждало Советский Союз, и движение против размещения американских ракет пошло на убыль.

Но голос скептиков услышан не был. В середине ноября Политбюро утвердило эту расплывчатую формулировку, но одновременно поручило Громыко на встрече с Шульцем добиться более приемлемой формулы предмета переговоров, особенно в отношении космоса. И уже 17 ноября посол Добрынин передал послание Черненко Рейгану с согласием приступить к новым переговорам, как по ядерным, так и по космическим вооружениям.

После краткого обмена мнениями между Москвой и Вашингтоном было опубликовано сообщение, что для выработки совместного понимания целей и предмета этих переговоров Шульц и Громыко встретятся в начале следующего года в Женеве. В общем, предстоял большой торг.

Таким путём Советский Союз возвращался за стол женевских переговоров.

* * *

Время шло и растянувшееся угасание Черненко превратилось в агонию режима. 20 декабря умер Устинов[95]. Но Москва уже настолько привыкла к похоронам советских руководителей, что на его смерть и внимания особого не обратили. А вот Андрей Андреевич сильно переживал. Устинов, пожалуй, был единственным человеком, к которому он питал нечто вроде дружбы — больше даже чем к Андропову. Хотя надо сказать, что сталинская школа напрочь вытравила у Громыко такие обычные человеческие чувства, как дружба, товарищество и любовь. Однако все последнее десятилетие они держались друг за друга. Вместе определяли жесткий советский курс в международных делах, вместе задумали и осуществили вторжение в Афганистан, размещение средних ракет в Европе, уход с женевских переговоров, хотя Громыко все это не особенно нравилось. Но он соглашался с ними, потому что всю жизнь старался быть на стороне сильных. И вот теперь его друзья — приятели предали его: один за другим ушли в небытие — сначала Андропов, а потом Устинов, оставив его одного с их воинствующей политикой на руках. И что же теперь — ему одному отдуваться за всех?

Но это не было в характере Андрея Андреевича. По своей натуре он не был борцом. Да и надежной опоры в Политбюро у него теперь не было. Так, один только имидж старейшего члена советского руководства, патриарха советской внешней политики. Но там все были старейшие и патриархи, а провалы в международных делах становились все более очевидными даже для кремлевских руководителей.

В общем, в воздухе запахло переменами. В МИДе первым показателем этого стало поведение заместителя министра Ковалева — активный, энергичный, постоянно стремящийся быть в первых рядах — он неожиданно затих, забился в угол своего кабинета на 7 этаже и перестал решать какие— либо дела — даже касающиеся любимой Европы.

Для всего МИДа это был сигнал — Ковалев всегда служил своего рода барометром на Смоленской площади — положение Громыко зашаталось и «верный» Ковалев умывает руки. Анатолий Громыко, сын министра, с которым мы вместе учились в институте, сказал мне в те дни в сердцах:

— Отец столько сил вложил в Ковалева, чтобы поднять его, а он не оправдал надежд.

* * *

Новый 1985 год мидовская верхушка по традиции собралась встречать в загородном особняке МИД — «Мещерино», бывшей даче Калинина и Димитрова. Туда допускался только узкий круг избранных — заместители министра, некоторые члены Коллегии, помощники министра. Сначала мужчины шли париться в сауну, а потом вместе с женами и детьми встречались за огромным столом, уставленном обильными русскими закусками. Первый тост, еще прощаясь со старым годом, полагалось произносить самому старшему из присутствующих заместителей министра. По традиции он должен был предложить выпить за здоровье ныне здравствующего Генсекретаря ЦК КПСС, а потом за нашего любимого Андрея Андреевича. Но на этот раз почему— то никто выступать не захотел. Воцарилась неловкая тишина, которая, правда, воспринималась с ухмылками — дипломаты понимали в чем дело. И тогда кто— то предложил:

— А пусть самый маленький за этим столом предложит тост.

Поднялся мой сын Алёша -худенький мальчик восьми лет, явно смущенный столь высоко оказанной ему честью, и тоненьким голоском произнес: За счастье!

Все с облегчением выпили, и только академик С.Л. Тихвинский громко сказал:

— Боже, до чего же мы докатились — уже детей маленьких подставлять начали.

* * *

В первых числах января 1985 года мы, три переговорщика —  Карпов, Квицинский и я — сидели у себя в 727 комнате на 7 этаже высотного здания МИД и готовили материалы к встрече Громыко с Шульцем. Было ясно, что в Женеве Громыко пойдет на уступки, что прерванные переговоры там скоро возобновятся и на них снова будут обсуждаться и стратегические вооружения, и ракеты средней дальности.

Карпов был в расстроенных чувствах:

— Ну, что я скажу другу Рауни,[96]рассуждал он, — ведь прямо как в том анекдоте: Сидят два гусара в русском провинциальном городке — делать нечего, пойти некуда, всё, что можно, уже выпито. В общем, скука. И тут один из них, совсем одуревший от выпитого, предлагает: Давай на спор, я тарелку дерьма съем.

Другой говорит: Не съешь! Поспорим на 100 рублей.

Денщик приносит тарелку дерьма. Первый гусар берет ложку... и съедает дерьмо. Делать нечего. Второй гусар достает из кармана 100 рублей и отдает их первому. Но денег жалко, и он говорит: Подумаешь, за 100 рублей и я бы съел.

Другой хорохорится: Не съешь!

Опять поспорили на 100 рублей. Денщик приносит новую тарелку дерьма. Теперь второй гусар берет ложку и съедает. Первый гусар достает из кармана ту же 100 — рублевку и возвращает ее. Потом оба смотрят друг на друга и изумлением и говорят: Послушай, а за что же мы с тобой дерьмо ели?»

Так и мы с Рауни, — грустно заключил Карпов.

Нет, Виктор Павлович, — язвительный, с блеском в глазах закричал Квицинский. — Рауни скажет тебе — гляди, моя тарелка чистая. Это ты спьяну обе тарелки сожрал, да еще за бесплатно. Вот они — денежки, у меня в кармане лежат!

Посмеялись — над собой посмеялись — и стали готовиться к встрече министров в Женеве.

* * *

Однако на стокгольмском фронте все оставалось без перемен. 29 декабря состоялась Коллегия МИД, которая заслушала отчет делегации. В нем не было ничего нового. Но, говоря о перспективах, я сказал, что Конференция «вступает в фазу более углубленных практических переговоров».

«Разумеется, та острая политическая борьба, которая с первого же дня началась на Конференции по проблемам европейской безопасности, будет продолжаться и в будущем, хотя, очевидно, примет несколько иной вид и формы. Об этом говорит и поступающая информация о том, что США и их союзники прорабатывают возможность выдвижения на следующей сессии документа или документов, содержащих конкретные предложения по отдельным вопросам, которые направили бы дискуссию в русло, отвечающее их интересам.

Делегация к такой борьбе в целом вооружена достаточно. Патроны мы берегли. Цифры, параметры и многие технические детали, предусмотренные директивами, нами еще не назывались. Да и нужды в этом не было, так как натовцы хотя и надеялись повернуть Конференцию в сторону военно— технических мер, сами, как показала дискуссия в группах, к конкретным переговорам еще не готовы. Однако и в нашу позицию можно было бы внести некоторые уточнения, развернуть некоторые внесенные нами предложения как политического, так и военного характера. Это позволило бы социалистическим странам и дальше удерживать инициативу на Конференции».

До сих пор Андрей Андреевич сидел с отсутствующим видом, глядя в сторону поверх картины Щербакова, изображающей среднерусский пейзаж. Позади него в противоположенную сторону — куда— то в окно — так же равнодушно взирал из своего деревянного барельефа Ленин. Однако, услышав про перспективы, Громыко повернулся и кратко бросил:

— Дела в Стокгольме идут плохо — у Вашингтона нет желания договариваться. Он явно не хочет, чтобы эта Конференция стала ступенькой к возвращению разрядки. Да и о каком желании можно говорить, когда США ставят перед собой задачу милитаризации космоса и раскручивают маховик гонки вооружений. Вдумайтесь только в их образ мыслей: о неприменении силы пробормотать нечто невразумительное и вовсю развернуть собственные предложения о военных мерах. Нас такой подход не устраивает. Должен быть полновесный документ о неприменении силы, а договор это будет или какой иной документ —  это уже другое дело.

В общем, просвета в Стокгольме нет. А взять и просто отступить от нашей принципиальной линии мы не можем. Лучше не иметь никакого соглашения, чем раскрывать хотя бы часть своей территории или иметь документ, наносящий ущерб безопасности страны.

Однако несколько дней спустя Громыко смилостивился и разрешил выйти в ЦК с запиской, которая позволяла бы делегации «развернуть некоторые внесенные нами предложения как политического, так и военного характера». Но он тут же предупредил:

Только не спешите, Гриневский, сразу выкладывать все новые предложения на стол переговоров. Есть такая болезнь у наших переговорщиков: чуть что получат — сразу американцам несут, а потом снова в Москву с протянутой рукой едут — дайте еще хоть что—нибудь для развития динамики переговорного процесса. А Вы наоборот действуйте — выдавайте в час по чайной ложке — и ждите. Наберитесь терпения. Пусть они вам на встречу идут. Это и будет настоящей динамикой переговоров.

Я заверил министра, что на предстоящей сессии делегация внесет лишь договор о неприменении силы и в качестве приманки, чтобы показать нашу готовность обсуждать также военные меры доверия, представит еще и документ об ограничении военной деятельности государств, который для стран НАТО неприемлем. Но вот «нейтралам» это может понравиться. Громыко согласился.


ГЛАВА 7

ЛАНЧ — ЭТО ТОЖЕ РАБОТА

Стокгольм был далек от политических бурь, потрясавших Москву и Вашингтон, хотя и до него докатывались их волны. Он жил своей тихой провинциальной жизнью, и для стороннего наблюдателя переговоры в шведской столице, очевидно, представляли курьезную картину.

Каждый день утром 35 делегаций собирались в стеклянном здании Культурхюсета и, сопровождаемые мелодией в стиле раннего Моцарта, как дисциплинированные зрители, рассаживались в партере. Председатель объявлял заседание открытым, и все терпеливо слушали четыре пять выступлений, содержание которых было хорошо известно, так как раз заявленные позиции не менялись много месяцев. Потом те же послы, но в разных комбинациях,  отправлялись ланчевать по стокгольмским ресторанам, где обменивались последними слухами.

Во второй половине дня делегации  собирались на совещания своих групп — НАТО, ОВД и Н+Н, где рассказывали обо всем услышанном, намечали тактическую линию и, главное, распределяли между собой, кто о чем будет говорить на следующем заседании. После этого расходились по посольствам и писали отчеты в столицы о проделанной работе. А вечером снова встречались на непременном обеде, коктейле или приеме, продолжавшемся до поздней ночи.

Вот взгляд со стороны немецкой журналистки из «Штуттгартер цайтунг» 17 сентября 1984 года:

«Овальный стол в доме бригадного генерала Вернера Шмидбауэра[97] празднично украшен. Столовое серебро холодно поблескивает при свете расставленных повсюду свечей. Салфетки сочетаются по тону со скатертью — все выдержано в цвете зеленых оливков. Вначале конечно же подадут семгу, белое французское вино и креветки, а на десерт — клубничный мусс. Сегодня в этом доме собрались дипломаты. Все они ведут себя очень непринужденно, хотя и не выходят за рамки принятых обычаев. Здесь присутствуют представители Востока и Запада, они общаются между собой, называя зачастую друг друга просто по имени. Это обычный вечер, организованный без какого— либо особого повода, очень похожий на другие вечера, которые проводятся как бы в неофициальных рамках конференции».

Кто эти люди? Что они здесь делают? —  спрашивает немецкая журналистка Сибилла Краузе — Бургер из Штутгарта.

«Господин из Люксембурга, например, краснощекий, жизнерадостный мужчина с круглым черепом кельтского типа. Настроен он по— боевому и даже хорохорится. Запад, говорит он, действует слишком мягко, тогда как русские являются более хорошими тактиками и ведут себя необычайно жёстко и беспощадно. Именно такой стиль ему хотелось бы видеть и в действиях своей стороны.

Или посол д— р Клаус Цитрон, глава западногерманской делегации. Человек с обнажённым лицом. Когда он говорит, то большей частью произносит сквозь зубы. Обладает острым интеллектом агрессивного склада. Его агрессивность не сглаживают даже и те условности, которые присущи профессиональным дипломатам, хотя его причисляют к интеллигенции форума.

И русский — Олег Гриневский. Когда он появляется на пленарном заседании со своей делегацией, которая, словно свита, следует за ним, среди лобби воцаряется тишина. Но здесь, на вечере Гриневский просто один из приглашенных. Вежливый дипломат, коммуникабельный, хотя ничего не говорит конкретно. Скорее ниже среднего роста, седеющий шатен с голубыми глазами и живым, внимательным взглядом, Гриневский воплощает собой саму подвижную осторожность. Он больше склонен к различного рода описаниям, нежели просто к обозначению. Впрочем, почти и все остальные здесь тяготеют к этому стилю...

Этот мужской союз варится в собственном соку, рассматривает себя как некую самоцель, услаждаясь своей ролью в глобальной политике и рассыпаясь во взаимных заверениях важности. Ах, как они хвалили друг друга, представляя того или иного коллегу журналистке из ФРГ! И уж, естественно, все западное сообщество невероятно счастливо от присутствия американца Джима Гудби.

Ему, Гудби, за пятьдесят. Точнее, около пятидесяти пяти. Спокойный, один из тех, у кого выносливое дыхание. «Надо быть спокойным, — говорит он, — мы многому можем научиться у Советов. Мы спешим, пытаясь им что— то дать, просим их участвовать вместе с нами. А они — они сядут за стол тогда, когда будут готовы вести переговоры».

Журналистка в ужасе: в Стокгольме еще ничего не достигнуто. И так может продолжаться многие годы. На что же идут деньги честных налогоплательщиков? Впрочем, с горькой иронией замечает она, «лучше стоять так друг подле друга с бокалом вина, чем разойтись в разные стороны, да и, не приведи бог, начать еще стрелять».

* * *

Что ж, наверное, так оно и выглядело со стороны. Одного не заметила проницательная журналистка за блеском столового серебра — эти люди делали свое дело профессионально и грамотно. Для каждого дипломата — переговорщика, помимо ясного понимания, что хочет пославшее его правительство, необходимо узнать пределы возможного и невозможного для другой стороны. Этого не прочитаешь ни в книгах, ни в газетах. Не услышишь на заседаниях конференции, хоть сиди на них целый день. Это можно вычислить только в повседневном общении со своими коллегами.

И прежде всего надо представлять с кем имеешь дело. Как собаки при знакомстве, кружась, обнюхивают друг друга, так и дипломаты с бокалами в руках пытаются выяснить, кто есть кто: кто умный, а кто дурак; кто знает дело, а кто нет; кто болтун и обманщик, а кто, хотя и осторожный, но надежный партнер. Да и знакомство с другими чертами характера не помешают.

Ха! — скажет недоверчивый читатель, — в таком круговороте обмануть ничего не стоит и дезинформацию запустить нетрудно. Все верно. И обманывают, и «дезу» запускают. Но можно обмануть раз или два, а на третий с тобой разговаривать не станут. И очень скоро вычислят тех, кто «дезу» запускает. С такими потом просто не общаются — им веры нет. Дипломатическое поведение имеет свои суровые законы: ходить— то приходится по минному полю.

Только после такого прощупывания устанавливаются деловые контакты, нередко переходящие в дружеские связи. Начинаются встречи с глазу на глаз в ресторанах, дружба семьями, прогулки в лесу и по набережной. В них всегда присутствуют осторожное выяснение позиций. И в этом нет ничего особенного — такова природа жизни дипломата.

Известный французский политик и дипломат Феликс Фор говорил, что в переговорной дипломатии как на восточном базаре — цены непомерно взвинчены, и все нещадно торгуются. Поэтому первая задача переговорщика выяснить, где и в чем эта цена завышена и какова может быть реальная плата. Иными словами, узнать, где противная сторона уступит, а где будет стоять на смерть, и что на что можно разменять.

Разумеется, прямо этого никто не скажет. Карты приоткрываются неохотно и только по принципу: ты мне — я тебе. Причем никакой самодеятельности тут, как правило, не бывает: все проговоры «в неофициальном порядке» делаются обычно с прямого или косвенного благословения столиц.

Но есть немало других признаков, по которым опытные дипломаты могут делать кое— какие выводы. Например, одни предложения, выдвинутые странами Варшавского Договора, критиковались натовскими делегациями с пеной у рта, а другие как— то вяло и без особого энтузиазма. Такой двойной стандарт ярко проступал с одной стороны в отношении советского предложения о неприменении ядерного оружия первыми, а с другой — в отношении неприменения военной силы вообще. Из этого советская делегация делала правильный вывод — во втором случае можно ожидать уступки.

Он подтверждался и нашими беседами в кулуарах. Ещё в начале сентября 1984 года мы почувствовали, что в единой позиции натовских делегаций на конференции появились трещины. Перед началом очередного, третьего раунда они собрались в Брюсселе, чтобы обсудить и наметить общую линию поведения. И тут оказалось, что ортодоксальной проамериканской позиции придерживаются только делегации Англии и Голландии. Глава делегации ФРГ Клаус Цитрон призывал к поиску компромисса и говорил, что Западу нужна поддержка общественности. А итальянский посол Антонио Чеарапикко прямо заявил, что мандат переговоров предусматривает обсуждение проблемы неприменения силы и НАТО надо выработать подходы к её решению.

В этом не было ничего удивительного: позиции НАТО и Варшавского Договора только внешне выглядят, как монолит. А при детальном рассмотрении в них явственно проступали национальные интересы и амбиции. И это естественно — условия безопасности на Севере Европы, в Центре и на Юге неодинаковы. Можно было отчетливо различать нюансы в политике Франции, ФРГ, Англии, Италии, Турции, Греции. Прислушиваясь к ним, играя на них, можно было узнать многое.

Нередко, например, когда на конференции возникал какой— либо неприятный для Советского Союза вопрос, мы наступали на больную мозоль НАТО — проблему Мерсина, где по территории Турции проходит линия разграничения применения мер доверия в Европе. Сразу же начиналась перепалка между представителями Турции и Кипра. В нее втягивалась и греческая делегация. Люди там были горячие, и страсти могли кипеть несколько дней к ряду. Естественно, больная для нас тема сразу же уходила на задний план.

Разумеется, были зазоры и в позициях восточноевропейских стран. В те годы они еще послушно следовали в фарватере советской политики, хотя некоторые из них уже начинали поворачивать руль в сторону Запада. Но еще с хрущёвских времен существовало твердое правило: друзьям и братьям из социалистического лагеря полностью раскрывать советскую позицию нельзя — она тут же станет известна Западу. Особенно грешили этим польские и венгерские делегации. Конечно, можно было через них запускать на Запад дезинформацию. Но в польском и венгерском МИДах работали обычно толковые дипломаты, и на такой мякине их провести было нельзя.

Наконец, внутри каждой страны существовали и будут существовать различия в подходах трех основных ведомств — дипломатического, военного и разведки в силу хотя бы различия функций, которые они выполняют.

В этом нет никакого секрета. Осенью 1984 года, например, Вашингтон был полон слухов о серьезных расхождениях, которые существуют между госсекретарем Шульцем и министром обороны Уайнбергером. Впервые о них стало известно после взрыва американской казармы в Бейруте, когда погибло 239 солдат США. Шульц настаивал тогда, чтобы американские войска продолжали свою миссию, а Уайнбергер добился их ухода из Ливана. Потом, как оказалось, их взгляды расходились по многим вопросам: от разоружения до нанесения ударов с воздуха. После ноябрьских выборов 1984 года госсекретарь даже сказал Рейгану, что кто— то из них двоих должен уйти — он, Шульц, готов сделать это. Но президент предпочитал оставить все как есть — ему нужны были и Шульц и Уайнбергер с их расхождениями. Может быть в этом и был секрет управления ими. Оба они были амбициозными и властолюбивыми личностями.

Информация об этих расхождениях двух американских ведомств по разным каналам поступала в Москву. О них можно было прочитать и в открытой печати — например, в декабрьском номере журнала Нью— Йоркер за 1984 год. Но нам в Стокгольме эти различия весьма рельефно были видны прежде всего в работе американской делегации, как одной из самых многочисленных на Конференции, где достаточно полно были представлены все эти три ведомства.

Так, например, глава делегации Гудби явно выступал за поиск компромисса. Это проявлялось прежде всего в отношении решения проблемы с неприменением силы. А вот второй человек в делегации Линн Хансен и представитель Агентства по контролю за вооружениями Гордон Бере занимали жёсткие позиции. Бере, например, почти открыто выражал озабоченность тем, как Гудби ведёт переговоры в Стокгольме. 

Думаю, в этом отношении советская делегация в 1984 году была в более выгодном положении. Политику в Москве сообща творили Андропов, Устинов и Громыко. Поэтому расхождений между дипломатами и военными тогда не было, даже на ведомственном уровне. Обсуждение существа военно— технических мер еще не началось, а к так называемым «политическим мерам» военные ведомства проявляли полное равнодушие. Расхождения начнутся, и в весьма острой форме, в следующем году — после прихода Горбачева и Шеварднадзе.

Но если говорить о Стокгольме, то нужно начать с того, что для нас никогда не было секретом, кто к какому ведомству принадлежал в американской, да и в других делегациях. Уверен, что в равной мере для Запада не было тайной, кто был кто в советской делегации. Да и встречались сотрудники американской и советской делегаций сугубо по ведомственной принадлежности. Наши дипломаты, например, как огня сторонились американских разведчиков и встречались только с госдеповцами или разоруженцами из Агентства по контролю за вооружениями. Военные тоже придерживались друг друга — так они чувствовали себя увереннее. Ну а разведчики контактировали с црушниками. Были, конечно, исключения, но очень редкие.

Поэтому я всегда проверял, из какого источника получена информация. Если, например, все три американских ведомства негативно отзывались о какой— либо советской инициативе, то на ней можно было ставить крест. Если одно из  ведомств было против, а другие начинали юлить, значит, есть шансы на то, чтобы пробить здесь дорогу к соглашению.

Вот из такой разрозненной мозаики, пусть очень медленно и порою не совсем четко, складывалась общая картина, что возможно, а что невозможно на конференции. На это ушло почти два года. Конечно, при других обстоятельствах этот срок можно было бы легко сократить до нескольких месяцев, но ни Запад, ни Восток, ни Москва, ни Вашингтон рвения не проявляли. Только после прихода Горбачева к власти началось шевеление. А пока конференция варилась в своем собственном соку, как красочно описала это немецкая журналиста Краузе — Бургер.


ПРО А и Б…

На пленарных заседаниях советская делегация продолжала тактику «обработки собственного поля». В течение III, IV, и V раундов (сентябрь 1984 г. — март 1985 г.) она говорила только о неприменении силы и других своих политических предложениях, как будто военных мер доверия не существует и в помине. Любые высказывания нейтральных или натовских представителей в отношении политических мер, пусть даже негативного свойства, тут же подробно комментировались и потом изображались как активное обсуждение советских предложений. Впрочем, страны НАТО придерживались примерно той же практики и предпочитали говорить в основном о военных мерах доверия, активно предлагая другим делегациям высказываться по предложениям НАТО.

Поэтому очень скоро такая дискуссия стала напоминать диалог глухих. Но чем дальше продолжался этот абсурд, тем явственнее становилась необходимость создания такой рабочей структуры конференции, которая позволила бы начать деловое рассмотрение всех предложений, внесенных на конференции. Эта тема постоянно фигурировала в наших неофициальных контактах с Джимом Гудби, Клаусом Цитроном и Жаком Леконтом, но решение пока не прогладывало. После неудачи в сентябре Курт Лидгардт отстранился от дальнейшего участия в поисках компромисса. Однако Матти Кахилуотто продолжал проталкивать шведско— финское предложение о двух группах.

 Во время октябрьского перерыва мне удалось уговорить Громыко в необходимости создания рабочей структуры конференции на основе шведско— финской инициативы. Иначе мы окажемся в изоляции и не сможем добиваться даже обсуждения советских предложений, убеждал я его. Если сейчас мы не примем предложения финнов, то потеряем поддержку нейтральных и неприсоединившихся государств, и тогда нам будут противостоять 29 государств НАТО и Н+Н. Без особого энтузиазма Громыко разрешил тогда «попробовать».

Компромисс, разработанный Кахилуотто, был до изумления прост. Конференция принимает резолюцию о создании двух рабочих групп А и Б. В группе Б будут обсуждаться все «старые меры», которые предусматривались ещё в Хельсинском заключительном акте (уведомления и наблюдение за военной деятельностью). А в группе А — все новые меры. К этой резолюции прилагалось расписание работы и конкретный перечень предложений государств, которые будут обсуждаться в каждой группе. При этом была сделана оговорка: «согласие на обсуждение того или иного предложения не означает его принятия и не ущемляет права каждой делегации оценивать соответствие этого предложения мадридскому мандату». Вот и все.

Однако на выработку даже такого компромисса ушло практически три месяца. И это несмотря на то, что вместе с финнами над ним активно работали делегации СССР, США, Франции, ФРГ и Польши. Мы с Гудби разговаривали на эту тему минимум раз в неделю. Но... нужно было убедить столицы, союзников, чтобы абсурд бесполезных дискуссий не пленарных заседаниях дошел, наконец, до всех.

И здесь были свои правила игры. Не знаю, как было принято в США, но в Москву советская делегация должна была сообщить о достигнутом компромиссе, не как о договоренности ряда делегаций Востока и Запада под эгидой финского посла, а как о результате жестокой борьбы, в которой американцы потерпели поражение. Что мы и сделали, направив в Москву депешу о намерении дать согласие на  создание рабочих групп А и Б, если не получим иных указаний.

Теперь нужно было набраться терпения и ждать. Москва промолчала, и 3 декабря финское предложение было принято. Это было единственное достижение Стокгольмской конференции за год работы. Правда, мы не разругались и не разошлись. По тем временам это уже было хорошо.


ХОТЬБА ПО КРУГУ

Хотя создание рабочих групп вызвало на Конференции ликование, существенных изменений в устоявшийся порядок работы на первых порах оно не внесло: НАТО и ОВД продолжали «обрабатывать собственное поле». Но в кулуарах мы с Гудби продолжали тянуть дуэт про сплав из неприменения силы и военных мер доверия — монотонный и пока безрезультатный.

На открывшемся очередном пятом раунде 29 января 1985 года советская делегация внесла «Основные положения Договора о взаимном неприменении военной силы и поддержании отношений мира». В них не было ничего нового, если не считать того, что ключевое положение не применять первыми ни ядерных, ни обычных вооружений было сформулировано теперь в договорной форме. «Предложение вряд ли продвинет работу конференции, — комментировал его Джим Гудби. — Я скорее удивлен, что оно так мало учитывает нашу позицию».

Однако натовцы ответили тем же. Они разрезали свой первоначальный документ из шести пунктов, внесенный еще на первой сессии, на шесть отдельных документов — обмен информацией, уведомление о и т.д., и методично раз в неделю стали вносить их на Конференции. В них тоже не было ничего нового, если не считать уточнений некоторых технических деталей. 27 февраля эти шесть документов были снова сведены в единый документ и внесены на Конференцию. Советская делегация тут же назвала эту процедуру «невеселым фарсом с внесением одного и того же предложения то по отдельности, то вместе. На это ушло два месяца, в то время как опасная и напряженная обстановка в Европе... настоятельно требует принятия безотлагательных действий».

Чтобы продемонстрировать готовность соцстран вести переговоры не только по политическим, но и военным мерам доверия, делегации Болгарии, ГДР и СССР внесли 7 февраля документ об ограничении масштабов военных учений потолком 40 тысяч человек. А перед закрытием сессии делегация Чехословакии от имени Польши и СССР предложила установить потолок уведомления о крупных учениях сухопутных войск в зоне применения мер доверия с 20 тысяч человек. С военной точки зрения такой потолок уведомлений мало что значил: со стороны Варшавского Договора подлежали бы уведомлению всего 2 — 3 учения, а со стороны НАТО 5— 8 учений в год. Но в Стокгольме это стало событием — впервые за год работы соцстраны начали называть цифровые параметры. По нашему замыслу это был сигнал — к конкретным переговорам мы готовы.

Тогда же была сделана попытка прервать бессмысленные словопрения и начать выработку формулировок будущего соглашения. В беседе с Гудби 21 февраля я сделал такой зондажный проброс:

— Работа могла бы вестись как бы на нескольких этажах. На первом этаже начнут разговаривать эксперты. Они попытаются облечь в конкретные формулировки те меры доверия, как политического, так и военного характера, которые все три группы государств готовы на данный момент включить в соглашение. Разумеется, такая работа будет считаться сугубо предварительной. Она не будет предрешать ни рамок будущей договоренность, ни отказа от других внесённых предложений. Сейчас это неприменение силы, уведомление и наблюдатели. С них нужно начать. На втором этаже пусть поработают главы делегаций, которые будут расширять эти рамки и передавать вниз те новые меры, по которым им удалось достичь принципиального согласия. Но будет и третий этаж — наши министры, а может быть, и руководители государств. Им мы будем передавать наиболее сложные проблемы, которые почему— либо окажутся нам не по зубам.

Для вящей убедительности я напомнил Гудби, что примерно по такой схеме шла выработка Договора ОСВ— 1 и ПРО в 1972 году. Тогда тоже никто не верил в возможность договоренности. На заседаниях шла ругань. Но, тем не менее, мудрые руководители делегации Джерри Смит и Владимир Семенов решили создать рабочую группу для выработки соглашений. Обычно такую работу начинают с главных узловых проблем — второстепенные мелочи, мол, всегда сумеем отрегулировать, если решены главные проблемы. Но мы с Лари Уайлером, который с американской стороны входил в эту группу, задумали все сделать наоборот — начать с мелких вопросов.

Например, каждый договор имеет название. В данном случае «Договор об ограничении системы ПРО». Есть возражения? Нет. О'кей — пошли дальше. Каждый договор имеет заключительную фразу «за правительство США... за правительство СССР...». Есть возражения? Нет. О'кей — пошли дальше. Каждый договор имеет преамбулу, а в ней фразу о том, что Советский Союз и Соединенные Штаты, преисполненные решимости и т.д. В конце договора содержится положение, что оба текста, составленные на русском и английском языках, считаются равно аутентичными. Есть возражения? Нет. О'кей — пошли дальше.

Мы называли это «ходить по кругу». Над нами смеялись. Никто не верил, что из этого что— то получится. Но примерно через год мы представили договоры по ОСВ и  ПРО со всеми статьями. И хотя многие положения находились в скобках, было хорошо видно — вот оно соглашение: нужно решить лишь с десяток крупных принципиальных проблем. Это сразу же понял умный, «как змий», Генри Киссинджер, который установил прямой канал связи с Москвой и добился их решения.

Джим Гудби отнесся к этой идее позитивно, но с большой осторожностью.

— Американцы — сказал он— не возражали бы, если такая работа началась бы уже сейчас, а не в сентябре, как считают многие делегации. Однако тут возникает много вопросов. Допустим, удастся выработать формулу только по неприменению силы, уведомлениям и наблюдателям. Что произойдет после этого? Достаточно ли это для общей договоренности? Сочтут ли правительства такую договоренность достаточной, чтобы считать завершенным первый этап Конференции?

За всем этим, однако, стоял один, не высказанный тогда вслух вопрос: не нанесет ли такая работа ущерб западной позиции, которая пока ещё строилась на том, что все шесть натовских предложений составляют неделимый пакет, из которого нельзя выбросить ни одной меры. Но вскоре ситуация прояснилась. 13 марта Гудби сообщил об инструкциях из Вашингтона: было бы преждевременным начинать разработку формулировок возможной договоренности, поскольку ещё нет достаточного представления о советской позиции по ряду вопросов.

На этой ноте, собственно говоря, и закончилась пятая сессия. В отчете в Москву делегация сообщила:

«В целом, как показала дискуссия, страны НАТО не готовы еще к практическим переговорам. Здесь, разумеется, сказываются и расхождения, которые существуют между США и некоторыми европейскими их союзниками, прежде всего по вопросу о неприменении силы. Но главное — это очевидное стремление американцев попридержать развитие переговоров в Стокгольме, поставить их в зависимость от обсуждения вопроса о правах человека в Оттаве.

Вместе с тем нейтралы проявляют все большее беспокойство медленным развитием переговоров в Стокгольме. Они вынашивают сейчас идею о том, чтобы не предрешая рамки будущей договоренности и не отбрасывая ни одного из внесенных предложений, сконцентрировать переговоры, включая выработку предварительных формулировок, по таким направлениям, как неприменение силы, ограничение и уведомление о военной деятельности государств, приглашение наблюдателей. Предложение об этом шведы и финны рассчитывают внести в ходе следующей сессии с тем, чтобы начать переговоры в сентябре».


ОПЯТЬ НА ПОХОРОНЫ В МОСКВУ

А в Москве в эти дни начались перемены. Вечером 10 марта 1985 года умер Черненко. К власти пришёл Горбачёв. Весь мир замер — что ждать от нового советского лидера? Немецкий журнал Штерн вышел под кричащим заголовком «Красный Кеннеди?» А далее следовал волнующий весь Запад вопрос: «Обладает ли он волей Петра Великого, который открыл Россию Западу в ХYIII веке, чтобы сделать её более сильной?» 

В 4 утра 11 марта Рейгана разбудил верный помощник Макфарлейн и сообщил важную новость: в Москве перемены –умер Черненко. Поначалу президент хотел сам ехать на похороны, чтобы разузнать обстановку в стане противника. Но потом решил –пусть едет вице президент Буш, который стал как бы постоянным представителем США на панихидах по умирающим один за другим советским лидерам.

А на похоронах обстановка была напряжённой. Горбачёв был, что называется, на выданье и потому в разговорах с иностранными руководителями вёл себя осторожно, заняв по сути дела круговую оборону. Это особо отметил Буш, который так охарактеризовал нового советского лидера в своей телеграмме Рейгану из Москвы:

«Горбачёв будет проводить советскую линию в отношении Запада более эффективно, чем любой (я подчёркиваю — любой) из его предшественников. У него обезоруживающая улыбка, тёплые глаза и умение делать хорошую мину при произнесении плохих вещей, а потом отыгрывать назад и устанавливать настоящие отношения с собеседником.

Он может быть очень жёстким. Пример: Когда я поднял на конкретных примерах вопрос о правах человека, он прервал меня, чтобы вернуться к тем же риторическим преувеличениям, которые мы уже слышали раньше. Цитирую: «В США вы не уважаете прав человека». Или (говоря об афро— американцах), «вы жестоко подавляете их права». Но в то же самое время: «Мы будем готовы обдумать это» и «давайте назначим представителей и обсудим это». Суть сводится к следующему: «Не читайте нам лекции о правах человека, не нападайте на социализм, но давайте обсудим наши и ваши позиции».[98]

Но оценка Шульца была более определённой и категоричной.

 — Когда следует ждать перемены в Москве? –спросил его премьер министр Канады Малруни на приёме в Кремле.

Сегодня! –ответил госсекретарь

Мировая печать тоже писала о грядущих переменах, с восторгом отмечая, что новый советский лидер может улыбаться и говорить без бумажки. А мы в Стокгольме гадали, что творится за кремлёвскими стенами? Внешне, по крайне мере глядя из столицы Швеции, всё выглядело чинно и благопристойно. Но по миру упорно катились слухи о какой— то борьбе между «стариками» и «молодыми» в советском руководстве. Назывались и участники этой подковёрной схватки: Горбачёв, Гришин, Романов…

Поэтому, воспользовавшись кратким весенним перерывом, я бросился в Москву выяснять через своих хороших знакомых, что происходит. А среди них оказались люди весьма знающие — Евгений Примаков, Анатолий Громыко, Александр Дзасохов...[99]

Итог моего расследования был таков: открытой борьбы на самом Политбюро не было. Уже через полчаса после известия о смерти Генсека в Кремле началось заседание. Нужно было решить главное –кого назначить председателем похоронной комиссии. И тут наступила гнетущая тишина — такое решение не было пустой формальностью. По традиции председатель этой комиссии становился Генеральным секретарём ЦК КПСС –руководителем Советского Союза. Именно таким путём пришли к власти Брежнев, Андропов, Черненко. Но… пауза была недолгой, и решили назначить Горбачёва.

Зато на следующий день обошлось без проблем. На заседании Политбюро сразу же взял слово Громыко и предложил избрать Генсеком Горбачёва. Гришин и Тихонов его тут же поддержали. А дальше началось соревнование в произнесении комплиментов в адрес нового вождя, где бесспорно победил Э.А. Шеварднадзе. Вот и всё.

Правда, уже тогда шептались, что это заседание было заранее срежиссировано закулисной комбинацией, которую ловко провернули Анатолий Громыко, Евгений Примаков, Александр Яковлев и Владимир Крючков. Суть её, если говорить коротко, составляла своего рода сделка: Громыко выдвигает Горбачёва, а тот после избрания предложит ему пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР — формально высший государственный пост в стране. Его, как правило, занимали Генеральные секретари, и для Громыко, который 28 лет провёл за рулём внешней политики, это был бы почётный уход из МИДа. 

Но так дело выглядело на авансцене, хотя и не для широкой публики. А за сценой шла настоящая борьба, причём весьма жёсткая. И она вовсе не сводилась к схватке молодых со старыми. И решалась эта борьба отнюдь не сделкой о судьбе Громыко, хотя на позицию самого Андрея Андреевича она конечно же повлияла.

Всё было куда сложнее, ибо речь шла о главном: каким курсом идти дальше? Существовало три взгляда на этот счёт, а значит и на будущее страны:

— Ничего не менять, а идти курсом Черненко, то есть свернуть в топкое болото застоя, как это было в течении 13 месяцев его правления.

— Продолжать политику силовых перемен, начатых Андроповым –навести порядок, поднять дисциплину и… всё будет хорошо.

— Начать постепенное реформирование общества, прежде всего по пути к демократизации –ликвидировать остатки сталинского тоталитаризма, политических репрессий, ввести ограниченную свободу печати.

И тут единства в руководстве Советского Союза не было. В большинстве своём Политбюро предпочитало черненковский путь — так было бы удобнее и спокойнее жить. Но на путь Андропова упорно хотели свернуть страну новые кадры, приведенные к руководству Андроповым — Романов, Лигачёв, Воротников, Рыжков... В самой партии у них была уже надёжная опора: начиная с 1983 года, произошла замена 90% секретарей обкомов и членов ЦК союзных республик. И Горбачёв для них был символом андроповских перемен, его выдвиженцем.

Кроме того, и это, пожалуй, одно из главных: за продолжение курса Андропова однозначно выступали силовые ведомства — КГБ и министерство обороны. А на их стороне была реальная сила. В ходе заседания Политбюро весьма многозначительно прозвучало заявление председателя КГБ В.М. Чебрикова: он посоветовался с товарищами по работе, и чекисты полностью поддержали выдвижение Горбачёва на пост Генерального секретаря.

А Горбачёв занял гибкую и осторожную позицию, сумев понравиться приверженцам всех трёх течений в стране и партии, хотя на деле колебался между вторым и третьим, выступая на словах, особенно поначалу, за продолжение курса Андропова. В результате у партийной элиты альтернативы Горбачёву не было. Романов пьёт, Гришина не любили и обоих боялись. А Горбачев своим поведением, раскованностью и энергией демонстрировал людям нечто новое и обещающее. И в то же время партийной элите давалось понять, что он, хотя и представитель нового поколения, но свой –старой партийной школы.

И ещё. Горбачёв был избран потому, что за него была воля не признаваемого официально, но реально существующего общественного мнения. Людям просто надоело лицезреть полу парализованных вождей с трясущимися от старости головами и руками.

В этих условиях позиция Громыко оказалась решающей. На Политбюро все согласились. Но неопределённость, — куда и как вести дело, ещё долго сохранялась.


ПОСЛЕДНИЙ НАКАЗ ГРОМЫКО

Вот в такую обстановку неопределённости окунулась в Москве советская делегация, прилетевшая из Стокгольма. Всем было не до нас и не до каких — то мер доверия. Только 4 апреля 1985 года мне удалось пробиться к министру. В кабинете уже сидели, как безмолвные свидетели, его замы: Корниенко и Ковалев.

— Ну, как, жива еще Стокгольмская конференция? — такими словами встретил меня Громыко. Можно ли еще прощупать ее пульс?

Я ответил, что конференция жива — здорова и набирает темп. В дискуссиях даже стали прорисовываться контуры возможной договоренности. Громыко недовольно скривил рот и сказал:

— Ну а выгодно ли нам то, что стоит за этими контурами? Взять хотя бы неприменение силы. Я уже не говорю о том, что Запад не хочет заключения договора. А просто ссылки на Устав ООН и ХЗА — это детская игра. Допустим даже, что будет достигнута хорошая договоренность о неприменении силы, пусть без ратификации. Но где гарантия, что она  будет соблюдаться? Ведь вся политика США направлена на использование силы и раскручивание гонки вооружений. Они наверняка попытаются сделать оговорку, что эта договоренность будет действовать до тех пор, пока кто— либо не применит обычные вооруженные силы или не случится каких— либо иных инцидентов. И вот вся эта договоренность потянет за собой военные меры доверия с информацией о расположении наших частей, инспекций и т.д. Зачем нам все это?

Это было последнее напутствие, которое дал мне Андрей Андреевич. Больше мы с ним в его качестве министра не встречались. В заключение беседы он сказал, что у делегации есть директивы (утвержденные еще в конце 1983 года) — ими и надо руководствоваться. Никаких новых указаний не требуется. Правда, нам с Корниенко (Ковалев молчал) удалось убедить его разрешить делегации начать изложение цифровых параметров и других деталей советской позиции по военным мерам доверия, которые содержатся в этих директивах.

— Хорошо, — сказал он, — только посоветуйтесь с военными.

Тем самым он снял, наконец, табу с обсуждения военных мер, наложенное им в январе 1984 года, когда сказал перед отлетом из Стокгольма: «Забудьте, что у нас есть вторая часть директив — военные меры доверия».

Но теперь надо было «посоветоваться», а попросту говоря, согласовать этот шаг с военными. Поэтому я поехал в министерство обороны к новому начальнику Генерального штаба маршалу С.Ф. Ахромееву.

Это был худой — скорее даже усохший человек, с резкими, энергичными манерами, с горящим взором исподлобья и острыми мефистофелевскими чертами лица. Он всегда был в движении и в работе: что— то читал, подчеркивал, писал, давал указания — и все это в одно и то же время. Даже в предбаннике Политбюро маршал умудрялся руководить. Садился куда— нибудь в уголок у небольшого столика с огромной папкой документов и начинал их читать, накладывая резолюции размашистым почерком, нисколько не обращая внимание на происходящее вокруг. Время от времени к нему подходил ординарец, забирал отработанную порцию бумаг и передавал новую. По сути дела, он был единственный, кто работал в предбаннике. Все остальные просто болтали, обменивались мнениями, рассказывали анекдоты, пили чай.

Как он мне потом сам рассказывал, вставал Ахромеев в 5 часов утра, делал зарядку на дворе (жил он постоянно на даче) и ехал на работу, где находился часов до девяти или даже одиннадцати. Его всегда можно было застать в кабинете. Ложился спать в двенадцать. И так каждый день.

Разговаривать с Ахромеевым было нелегко. Он внимательно и скорее недоверчиво сверлил собеседника своим огненным взглядом. Не успел я изложить ему наш замысел начать детальное обсуждение военных мер доверия, как маршал бросил всего лишь один, резкий, как выстрел, вопрос:

Зачем?

Пытаясь подстроиться под военный образ мышления — скорее всего очень примитивно, — я стал объяснять, что на фронте борьбы за политические меры доверия мы одержали победу. Если раньше страны НАТО вообще не хотели  слышать об обсуждении таких мер, то теперь они согласны пойти на договоренность о неприменении силы, хотя и не в виде договора. Тут маршал прервал меня и задал очень примечательный вопрос:

— А какая разница между договором и соглашением? Вы что действительно думаете, что договор способен удержать американцев от нападения, если сочтут это необходимым?

Мне пришлось ответить ему, что я так не думаю. Военные меры доверия, убеждал я его, — это поле, на котором до последнего времени играли американцы и страны НАТО. Мы своих предложений еще не вносили, кроме ограничений, и в дискуссии не участвовали. Если и дальше дело будет продолжаться таким образом, то натовцы могут установить своего рода смычку с нейтралами, и тогда мы окажемся в изоляции. В общем, и на этом поле надо переходить в наступление.

Ахромеев согласился и дал указание своему заместителю — генералу армии Варенникову — подготовить документы об уведомлениях о крупных учениях сухопутных войск, ВВС и ВМС, а также о передвижениях и перебросках войск. Дверь к обсуждению военных мер доверия была приоткрыта.


ОБОЗНАЧИЛИСЬ КОНТУРЫ

Свою тактическую линию на 6 сессии страны ОВД построили теперь в новом ключе. На пленарном заседании 20 мая 1985 года делегации Чехословакии, ГДР и Советского Союза один за другим выстрелили сразу три документа об уведомлениях, касающихся крупных учений сухопутных войск, ВВС и ВМС.

Порог уведомлений:

— для сухопутных войск — 20 тысяч человек;

— для ВВС, а также морской авиации и авиации ПВО — 200 военных самолетов, которые одновременно находились бы в воздухе в районе учения.

— для ВМС — 30 кораблей и 100 военных самолетов.

Зона применения — вся Европа, а также прилегающие к ней морские (океанские) районы и воздушное пространство на ними.

Срок уведомлений — 30 дней.

Суть советской позиции, которую поддерживали тогда и другие страны ОВД, сводилась к следующему:

Крупномасштабные учения не только сухопутных войск, но и ВВС с участием многих сотен боевых самолетов, оснащенных ядерным оружием, могут представлять угрозу безопасности, создавая ситуации, в которых возрастает опасность просчёта или неправильного понимания намерений. В качестве примера нами приводились июньские учения НАТО Сентрал энтерпрайз— 84 по проведению воздушных операций начала войны в Европе. В них было задействовано 1000 самолетов. Три месяца спустя состоялись новые учения ВВС НАТО — Колд файер— 84, в которых опять участвовала 1000 самолетов.

Но особую обеспокоенность советская делегация выражала в связи с учениями ВМС, которые «все более приближаются к Европе». Постоянная модернизация флота, оснащение его ядерным оружием, крылатыми ракетами большой дальности, наконец, наличие авианосцев, способных наносить удары как на море, так и на суше, непосредственно затрагивают безопасность европейских государств. Пример тому — учения военно— морских сил НАТО в Атлантике Тим уорк— 84, где было задействовано 120 кораблей и 250 боевых самолетов.

Внесение этих документов произвело должный эффект. И хотя содержащиеся в них положения были полностью неприемлемы для стран НАТО, сам факт их появления на столе переговоров после полуторагодичного молчания был встречен со вздохом облегчения: страны ОВД стали, наконец, излагать свою позицию по военным мерам доверия.

Однако в качестве балансира мы сразу же обозначили в рабочих группах все наши «политические» меры, чтобы было ясно: они тоже на столе переговоров. Но особый упор был сделан на Договоре о неприменении силы. В заявлении 31 мая мы обрушились с критикой на делегацию США за то, что она не выполняет обещание, данное в заявлении президента Рейгана в Страсбурге: «обсуждать советские предложения о неприменении силы в контексте согласия Советского Союза на конкретные меры укрепления доверия». Страны ОВД внесли конкретные меры — почему же делегация США уклоняется от обсуждения неприменения силы?

Но главное здесь была не полемика, а работа в кулуарах. Очень скоро нам удалось выяснить, что делегации Италии, Испании, Греции и даже ФРГ, не говоря уже о неприсоединившихся странах, осторожно высказываются в пользу развития принципа неприменения силы, хотя и не в форме договора.

Вдохновляющей была беседа с новым французским послом П. Гашиньяром 26 июня. Он сообщил, что министр внешних сношений Дюма дал указание делегации вести дело к ускорению работы Конференции, чтобы уже на первом этапе достичь конкретных результатов. Поэтому на следующей сессии делегация Франции начнет работу по выработке формулировок относительно «придания действенности принципу неприменения силы параллельно с согласованием взаимоприемлемых мер доверия в военной области».

Но раз французы говорят это от собственного имени, значит, США и другие страны НАТО, в конце концов, примут нечто близкое. В общем, это было уже кое — что, о чем следовало особо доложить в Москву. Что мы и сделали.

* * *

В июне 1985 года минуло полтора года с начала работы Стокгольмской конференции. Пора было подводить первые итоги.

Прежде всего, в её актив можно отнести создание рабочих групп. Начавшиеся в них дискуссии и неофициальные контакты позволили провести глубокий зондаж позиций сторон. Теперь мы больше знали о позициях друг друга. Виднее стали и пути к достижению договоренности, и трудности на этом пути. В общем, если в начале года французская газета Монд справедливо назвала переговоры в Стокгольме «диалогом глухих», то теперь стало видно, что у переговорщиков прорезался слух.

Более того, и это главное:   к середине 1985 года в Стокгольме стали вырисовываться контуры возможной договоренности: неприменение силы, уведомления, наблюдения, а также, возможно, ограничения и какие— то формы проверки. Однако шесть основных узловых противоречий выявились в ходе этого прощупывания позиций:

— противостояние политических и военных мер доверия;

— обмен статической информацией;

— уведомления: о чем уведомлять;

— ограничения военной деятельности;

— наблюдатели;

— проверка и инспекции.

Эти узлы теперь и предстояло распутать на переговорах.


СУТЬ РАЗНОГЛАСИЙ

(Любознательный читатель может пропустить эту главку)

1. Противостояние политических и военных мер доверия.

Внешне оно по — прежнему выглядело как главное расхождение между НАТО и ОВД. Но на самом деле выход из тупика уже был виден. Обозначился классический компромисс, который можно описывать в учебниках: НАТО выразило готовность искать договоренность по вопросу о неприменении силы, а Советский Союз — по военным мерам. Теперь важно было зафиксировать этот компромисс определенными организационными рамками. Предложение посла Гашиньяра как раз и давало такую возможность. Разумеется, рамки компромисса еще долго будут оставаться размытыми. Прежде всего, это относилось к форме договоренности о неприменении силы. Что это будет — договор, декларация или составная часть общего заключительного документа?

Нейтральные и неприсоединившиеся страны поддерживали предложение Кипра о принятии декларации, запрещающей применение силы в любом виде. Франция, Италия, Греция, Дания и некоторые другие западные страны осторожно высказывались за то, чтобы придать действенность принципу неприменения силы. А США выражали готовность подтвердить то, что уже записано на этот счёт в Уставе ООН.  

В общем, советское предложение о неприменении силы прочно вошло в ткань стокгольмских переговоров. А в какой форме оно будет выражено, в конце концов, не так уж важно. Тут маршал Ахромеев был прав: с практической точки зрения принципиальной разницы между договором и соглашением нет.

Кроме того, Советский Союз продолжал настаивать на включении в стокгольмскую договоренность и других политических мер: неприменение первыми ядерного оружия, неувеличение и сокращение военных бюджетов, освобождение Европы от химического оружия и создание там безъядерных зон. Для НАТО, как показал наш зондаж, они были совершенно неприемлемы. Нейтралы колебались. Некоторые из них, особенно вне стен Конференции, активно ставили эти вопросы, но в Стокгольме особого рвения не проявляли.

Однако эти политические меры едва ли могли стать камнем преткновения. Громыко включил их в советский пакет предложений как своего рода рычаги давления на Запад и сам же давал неоднократно понять, в том числе министру иностранных дел Италии, что готов удовлетвориться одной лишь договоренностью о неприменении силы. А совсем недавно сказал даже, что формат такой договоренности не столь уж важен: главное — добиваться развития и укрепления принципа неприменения силы.

В общем, для советской делегации было ясно, что все эти вопросы пока должны находиться на столе переговоров. За них нужно биться, но не насмерть. А в будущем, при определенных условиях, они могут стать предметом дипломатического торга и размена.

2. Обмен статической информацией

Здесь положение было глухо. Стороны прочно уперлись лбами. Запад рассматривал такой обмен как один из краеугольных камней своей позиции по обеспечению прозрачности (транспарентности) военной деятельности. А Советский Союз — как откровенный и неприкрытый шпионаж.

Были две основные причины, по которым Советский Союз и думать не смел, чтобы пойти тогда на это предложение.

Первая — и главная — состоит в том, что, по оценке советского Генерального штаба, это предложение позволяло НАТО:

«— получать информацию о структуре вооруженных сил Варшавского Договора, о дислокации штабов, частей и соединений, их нумерации;

— наносить на оперативные карты новейшие данные о всех гарнизонах и группировках войск Варшавского Договора со всеми подробностями;

— поставить под контроль все военные объекты и деятельность войск Варшавского Договора».

Вторая причина крылась в том, что главные силы США, находящиеся за океаном, их многочисленные военные базы, окружавшие Советский Союз, этим предложением не охватывались и «просвечиванию» не подлежали. Прежде всего это относилось к группировке войск и авиации двойного базирования, предназначенных для действий в Европе, но находящихся на территории США.

По сути это был один из самых острых и больных вопросов, вокруг которого нередко вспыхивали жаркие дискуссии с взаимными обвинениями, выпадами и колкостями. На одном из пленарных заседаний после нескольких часов изнурительной полемики заместитель главы французской делегации Пудад спросил с невинным видом — как советская делегация относится к «транспарентной» музыке Шостаковича. В стане НАТО сразу же веселое оживление. Но немедленно последовал ответ:

— Музыку эту мы любим. А как уважаемый представитель Франции относится к «Маршу шпионов» английского поэта Киплинга?

Теперь ликование было в стане ОВД.

3. Уведомления: о чём уведомлять

Предложения об уведомлениях содержались в документах всех трех групп государств. Поэтому казалось, что эта мера самая подходящая для решения. В общем, так оно и было. Но существовали два камня преткновения, которые порой выглядели непреодолимым препятствием на пути к договоренности. И оба они относились к вопросу, о чем уведомлять.

В предложениях Варшавского Договора речь шла об уведомлениях 4-х видов военной деятельности — крупных учениях сухопутных войск, ВВС и ВМС, а также о передвижениях и перебросках войск.

Страны НАТО предлагали уведомлять о 3-х видах военной деятельности:

— всей внегарнизонной деятельности сухопутных войск, охватывающих одну и более дивизий, или эквивалентных формирований численностью 6000 человек и более;

— мобилизационной активности, включая призыв 3-х и более дивизий, или с 25000 человек;

— амфибийной деятельности, начиная с 3-х батальонов или 3000 человек, когда они осуществляют высадку в зоне действий МДБ.

Из этого одного перечня хорошо видна разница в подходах. Но вернемся к главным камням преткновения.

Итак, первый камень преткновения — уведомлять о крупных учениях свыше уровня 20.000 человек (ОВД) или о всей внегарнизонной деятельности, начиная с одной дивизии или эквивалентных формирований численностью 6.000 человек и более (НАТО). В чем здесь дело?

Позиция НАТО была составлена искусно. Если обмен статической информацией должен был дать ясную картину— сетку структуры и дислокации советских вооруженных сил, начиная с дивизии, то уведомления о внегарнизонной деятельности давали бы сведения о любом выходе советских войск за пределы гарнизона. Причем с уровня дивизии неполного состава. Численный параметр — 6.000 человек соответствовал большинству советских дивизий, разбросанных по военным городкам на бескрайней территории Советского Союза.[100]

Но советские военные были категорически против раскрытия повседневной, рутинной деятельности войск — практически ежедневных выходов на учебные поля, стрельбища, полигоны, танкодромы. Еще более тревожила их перспектива оповещать о каждом выходе «на картошку», строительные работы, участие в парадах, спасательно— восстановительных работах при стихийных бедствиях или подавлении внутренних беспорядков, как было в Новочеркасске. «Выход из пунктов постоянной дислокации в этих случаях, — говорили они, — не может угрожать ничьей безопасности или подрывать доверие». И тут министерство обороны было готово стоять насмерть. Я лично убедился в этом в разговорах с маршалами Огарковым и Ахромеевым.

Другой камень преткновения, который тоже казался несдвигаемым, — это уведомления о самостоятельных учениях ВВС и ВМС. Расхождения тут были схематично просты. Советский Союз — «за», США и под их воздействием НАТО — «против».

Казалось бы, нормальная логика на стороне Советского Союза. Действительно, авиация и флот могут представлять не меньшую угрозу для безопасности, чем сухопутные войска. Пример тому — нападение японского флота и авиации на Перл Харбор, в результате которого США оказались вовлеченными во вторую мировую войну.

Но посол Джим Гудби упорно утверждал, что флот и авиация только тогда представляют опасность, когда действуют совместно с сухопутными войсками. Они настолько мобильны, что их деятельность трудно проследить, а тем более проконтролировать. А в заключение шли ссылки на «свободу судоходства в открытом море», ХЗА и Мадридский мандат.

Вокруг двусмысленных положений этого Мандата развернулась долгая и бесплодная дискуссия, по существу ничем не отличавшаяся от того, что происходило в Мадриде в 1982— 1983 годах. Суть спора сводилась к одному — какой должна быть зона применения МДБ? В Мадридском мандате на этот счет есть три положения.

1. МДБ будут охватывать всю Европу. Тут все было ясно, и споры больше не велись: на суше она будет простираться от Атлантики до Урала.

2. МДБ будут охватывать также «прилегающий морской (в сноске — океанский) район и воздушное пространство». Однако что такое «прилегающий» нигде не уточнялось. В зависимости от национальных интересов эту фразу можно толковать так, что здесь имеется в виду лишь кромка территориальных вод, как это  делала НАТО. Но ничто не мешало и нам утверждать, что она подразумевает обширный район в морях и океанах чуть ли не до берегов Америки.

Поначалу в Москве даже было большое желание поручить делегации провести четкую границу в Атлантике, за которой начиналась бы эта зона. Но потом там пришли к выводу, что лучше оставить всё, как записано в Мандате. Это давало возможность требовать уведомления о действиях ВМС США в Атлантике практически в любом месте и тогда, когда это будет выгодно Советскому Союзу.

3. В Мандате говорилось, что МДБ в прилегающем морском (океанском) районе будут применяться всякий раз, когда военная деятельность «затрагивает безопасность в Европе, как и составляет часть такой деятельности, проходящей в пределах всей Европы». Тут крылась загадка почище предыдущей.

Первая часть фразы, отражающая «подход с точки зрения безопасности», служила прочной основой советской аргументации. Опираясь на неё, можно было объявлять любое передвижение флотов в океане, как затрагивающее безопасность в Европе. И с этим было трудно спорить. Однако вторая часть фразы, отражающая так называемый «функциональный подход», служила столь же надежной основой для позиции НАТО, что МДБ должны применяться только к той части военно— морской деятельности, которая охватывается формулой «корабль — берег». Иными словами, МДБ применяются тогда, когда идет высадка десанта, и с моря оказывается огневая поддержка войскам на суше.

В общем, это был заколдованный круг. Дискуссия с такими заданными параметрами могла идти бесконечно, и ход ее определялся уже не здравым смыслом, а фантазией, изобретательностью и ораторским искусством делегаций. Разорвать этот круг могло только политическое решение на высоком уровне.

4. Ограничения

Ограничения принято относить к мерам безопасности, которые идут дальше уведомлений и могут предусматривать установление пределов (лимитов) для некоторых видов военной деятельности — ее масштабов и размеров, продолжительности, частоты, времени и места проведения. Предложения по ограничениям содержались во всех внесенных предложениях на Конференции кроме НАТО.

Советский Союз предлагал ограничить потолком в 40 тысяч человек военные учения сухопутных войск, проводимые самостоятельно или совместно с другими видами вооруженных сил, в том числе с военно— воздушными, военно— морскими, амфибийными и воздушно— десантными войсками. Для того, чтобы понять, почему Советский Союз упорно продвигал эту меру, а НАТО также упорно сопротивлялось, достаточно привести следующую статистику. В 1976 — 1983 годах военные учения, проводимые ОВД, превышали этот уровень 4 раза из 21 объявленных учений. А страны НАТО — 17 раз из 45 объявленных учений. Нейтралы, естественно, ни разу не заходили за этот уровень.

Иными словами, в практике подготовки войск НАТО преобладали крупномасштабные военные учения с привлечением большого числа войск, самолетов и кораблей, в то время как в Варшавском Договоре проводились в основном учения силами одной— двух дивизий. Поэтому предложения Советского Союза могли существенно ограничить военные учения НАТО и практически не затрагивали учения, проводимые на своей территории.

Группа Н+Н также предлагала договориться об «ограничении уровня сил, задействованных в крупных военных учениях». А Румыния и некоторые неприсоединившиеся страны предлагали ещё создать и зоны с ограничением военной деятельности вдоль границ НАТО и ОВД.

НАТО и здесь была против. Однако и Советский Союз относился к этому предложению с прохладцей, хотя публично не высказывал, полагая, что американцы и так задушит эту инициативу на корню.

Несмотря на столь явное расхождение позиций, положение здесь было не такое уж бесперспективное, как могло показаться на первый взгляд. Прежде всего, потому что идея ограничений военных учений была не чужда некоторым странам НАТО. Например, еще в 1978 году Франция предлагала установить потолок для военных учений. Разумеется, американцам приходилось считаться с этим. Они выступали против ограничений не прямо, а называли их «преждевременной мерой».

Так, например, посол Гудби 6 июня 1984 года говорил, что к ограничениям надо продвигаться постепенно, по мере установления доверия. Мне он прямо сказал, что эта мера для второго этапа переговоров. А пока в качестве ограничительных мер можно рассматривать обмен ежегодными планами военной деятельности.

В общем, в позиции США чувствовалась известная слабина, и мы не без оснований полагали, что есть шансы выдавить кое— что уже на этой стадии переговоров.

5. Наблюдатели

Коренные расхождения здесь сводились к тому, что НАТО и Н+Н страны выступали за обязательное приглашение наблюдателей на военные учения и другую уведомляемую деятельность, а Советский Союза и страны ОВД — за их добровольное приглашение по усмотрению государства, которое такую деятельность проводит. Эта советская позиция противоречила Мандату Конференции и была весьма уязвимой с пропагандистской точки зрения.

Поэтому в своих предложениях из Стокгольма по итогам 6 сессии советская делегация предлагала пойти навстречу позиции нейтралов и «дать согласие на обязательное приглашение наблюдателей на переброски войск, крупные военно— морские и военно— воздушные учения, исходя из названных нами параметров уведомления о таких мерах. Одновременно можно было бы пойти на то, чтобы обязательное приглашение наблюдателей на крупные учения сухопутных войск осуществлялось, начиная с уровня 35 — 40 тысяч человек. Поскольку Советский Союз практически не проводит учений и перебросок такого масштаба, эти положения не затрагивали бы наших интересов».

6. Проверка и инспекции

Ситуация здесь была весьма похожа на ту, что существовала в отношении наблюдателей. НАТО и Н + Н страны настаивали на проведении ограниченного числа обязательных инспекций для проверки уведомляемой деятельности. А Советский Союз в жесткой форме отвергал инспекции, приравнивая их к шпионажу и пытаясь доказать, что можно обойтись национально— техническими средствами контроля. В дополнение к ним предлагалось использовать и некоторые другие методы.

1. Если у одного государства возникнет сомнение в выполнении согласованных мер доверия другим государством, оно может послать ему соответствующий запрос. Такой запрос должен содержать все возможные доказательства, подтверждающие его обоснованность. Государство, получившее запрос должно дать на него ответ с надлежащими разъяснениями.

2. Другая форма проверки — двусторонние и многосторонние консультации. Они проводятся, когда есть основания считать, что какое— либо государство не выполняет согласованных мер доверия.

3. При необходимости может быть созвана на временной основе консультативная комиссия в составе представителей всех государств— участников. В ее задачу входило бы рассмотрение вопросов, касающихся выполнения согласованных мер доверия, а также связанных с этим ситуаций, которые могут считаться неясными.

Вот такие существенные разногласия оставались по итогам полутора лет переговоров в Стокгольме.


ГЛАВА 8

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ ГРОМЫКО

Горбачев приступал к внешней политике осторожно и не спеша. 21 марта 1985 года, десять дней спустя после его избрания Генеральным секретарём, заявил на Политбюро:

— «Нам внешнюю политику менять не надо, она завоевала авторитет, требуется лишь активизация».[101]

И приступил к борьбе с пьянством и алкоголизмом. Во все советские посольства за подписью Громыко пошло строгое указание: спиртное не пить и не подавать.

Это было главное нововведение во внешнюю политику. А первые заявления Горбачёва по сути мало отличались от речей его предшественников. Даже рефрен мартовского послания Рейгану — нельзя говорить на двух разных языках: одним для конфиденциальных переговоров, а другим для публики, был повтором андроповско — черненковского постулата — нужны не слова, а дела.

На знаменитом апрельском Пленуме ЦК, с которым ассоциируется начало перемен, само понятие «перестройка» употреблялась лишь в контексте «преобразования хозяйственного механизма» страны наряду с подтверждением «генеральной линии на совершенствование общества развитого социализма». Военная и внешняя политики оставались такими же, как были раньше — идти «ленинским курсом мира».

Перемены начались с другого конца. На этом Пленуме Горбачёв добился изменения соотношения сил в Политбюро. Когда дело дошло до голосования, он вынул из кармана блокнотик и предложил ввести в Политбюро Лигачёва, Рыжкова, Чебрикова, кандидатом — маршала Соколова, а Секретарём ЦК по сельскому хозяйству избрать Никонова. После голосования он всех поздравил и пригласил в президиум. А Лигачёва посадил рядом с собой на председательское место. Всё стало ясно.

Теперь в Политбюро у него стало 8 сторонников против 5 явных оппонентов — Тихонова, Кунаева, Гришина, Щербицкого, Романова. Но уже в первый год правления Горбачёва двое из них — Гришин и Романов удалились на пенсию. В высшую партийную иерархию выдвинулись Яковлев, Лукьянов и другие. А центральными фигурами, влиявшими на формирование политики, становились Лигачёв и Яковлев. По своим человеческим качествам это были два антипода.

Лигачёв, появившийся в Москве из сибирской глубинки, был для московской элиты личностью необычной — прямолинеен и настойчив. Его энергия, приправленная категоричностью и резкостью суждений, била ключом. При этом в оценках у него существовало только два цвета — чёрный и белый. Он никогда не сомневался в своей правоте и не менял своих взглядов.

Яковлев, вернувшийся из канадской «ссылки», являл собой полную противоположность. Никто никогда не знал, что на самом деле думает этот человек, и что он хочет. Вчера он был самым ярым антиамериканистом,  одним из самых ортодоксальных работников Отдела пропаганды ЦК КПСС. Сегодня стал самым гибким сторонником сближения с Америкой. И не потому, что таковы были его убеждения, а потому что так ему было выгодней.

Пожалуй, это была самая сложная из всех фигур в окружении Горбачёва. Как подметил один из его давних соратников Фёдор Бурлацкий, выглядит Яковлев простовато, а умудрён как библейский змий, соблазнивший Еву. Только змий этот постоянно ввергал в соблазн Горбачёва, а сам оставался в тени райских кущ.

* * *

Но всё это было потом. А теперь в апреле Горбачев начал с того, что выступил с предложением о замораживании ракет средней дальности в Европе. Но в этом не было ничего нового — такое замораживание уже предлагалось Андроповым: оно давало преимущество Советскому Союзу. Новое, пожалуй, было лишь в том, что в мае Громыко и Шульц поехали в Вену, чтобы договориться о встрече в верхах Рейгана и Горбачева.

Её предложил президент США, пригласив Горбачёва в Вашингтон. Советский Генсек откликнулся согласием, но с оговоркой — о времени и месте встречи нужно договориться позднее. В этом не было никакого подвоха — Горбачёв только что принял бразды правления и ему нужно было время, чтобы осмотреться и подготовиться.

Судя по всему, взгляды Горбачёва на внешнюю политику ещё не устоялись, но в ту пору были далеки от миролюбия. Несмотря на горы мемуаров, об этом до сих пор мало что написано. Некоторый свет проливает А.Ф. Добрынин:

«Из первой обстоятельной беседы с Горбачёвым мне запомнились две высказанные им мысли. Первая: через гонку вооружений нельзя добиться «победы над империализмом», больше того, без её прекращения никаких внутренних задач не решить. Вторая: в противоборстве с США — и он считал это тогда неизбежным — надо прежде всего добиваться их вытеснения из Западной Европы. Наиболее эффективный способ — это ослабление международной напряжённости и взаимный поэтапный вывод американских и советских войск. Для американцев это будет означать возврат за океан; для нас — фактический отвод войск на несколько сот километров за наши границы, где их присутствие всё равно будет незримо ощущаться европейскими государствами».[102]

И ехать в Вашингтон Горбачёв не собирался — по понятием того времени это означало идти на поклон к дядюшке Сэму. Тут и начался спектакль из театра абсурдов, написанный по худшему сценарию времён Холодной войны.

В 2 часа дня 14 мая 1985 года грузный госсекретарь США медленно поднимался по роскошной лестнице советского посольства в Вене. Зал на втором этаже, где его принимал Громыко, был отделан белым мрамором и хорошо знаком ветеранам дипломатических сражений. Здесь грозный Хрущев в 1961 году поучал президента Кеннеди, немощный Брежнев ворча подписывал с Картером договор ОСВ — 2 и здесь же не раз встречались делегации СССР и США на переговорах по ограничениям стратегических и обычных вооружений.

 Но Шульц, не обращая внимания на ностальгические воспоминания своих советников, сразу же начал с жёстких обвинений Советского Союза в гибели американского офицера связи в Берлине майора Никольсона[103], нарушении прав человека и других грехах. Громыко насупился, а потом прервал госсекретаря, заявив, что главное сейчас — это разоружение. И в течении двух часов без запинки читал американцам лекцию, что надо делать, чтобы предотвратить гонку вооружений. Но не сказал ни слова о предстоящем саммите.

Шульц мрачнел, слушая эту проповедь, а его помощники суетливо доставали из портфелей заранее припасённые памятки по техническим аспектам разоружения, которые излагал Громыко. Вскоре на столе перед госсекретарём выросла увесистая стопка бумаг, высотой с десяток сантиметров. И как только Громыко кончил декламировать, Шульц начал читать эти бумаги. Делал он это громко, уверенно и тоже ни слова не сказал о саммите.

Так шли час за часом, хотя время встречи министров было рассчитано на 2 — 3 часа. Сотрудники обеих делегаций успели по несколько раз сбегать в туалет, обмениваясь недоуменными пожатиями плеч, и только Шульц с Громыко безвылазно сидели за столом переговоров. Наконец госсекретарь кончил читать, но тут Громыко сразу же принялся критически комментировать американскую позицию.

Толпы журналистов у ворот посольства гадали, что происходит там, за закрытыми дверьми? Неужели прорыв в советско— американских отношениях? А советники советской делегации перешёптывались между собой: соревнуемся с американцами, кто тупее выглядит.

Наконец, после шести часового сидения — было уже 8.15 вечера — Громыко произнёс:

— Пора ехать на приём к австрийцам.

Все поднялись и направились к дверям, а Громыко отвёл Шульца в сторону.

Не хотите ли Вы сказать мне ещё что— нибудь? — спросил он госсекретаря как бы ненароком.

— Нет, мы затронули все темы, — ответил тот.

А как в отношении саммита? — поинтересовался Громыко.

— А что в отношении саммита? — переспросил Шульц.

Тут Громыко стал рассуждать, что надо бы обсудить время и место встречи глав государств. В Вашингтон Горбачёв не поедет — это исключено. Пусть лучше Рейган приедет в Москву.

Это невозможно, — тут же отозвался Шульц. — В Москву Рейган не поедет ни при каких обстоятельствах. Если саммиту суждено состояться — он состоится в Вашингтоне.

— Может быть его провести в каком — либо нейтральном месте? — как — то робко предложил компромисс Громыко.  

Но Шульц продолжал стоять на своём: в Москву Рейган не поедет, Вашингтон лучшее место для проведения саммита и других инструкций он не имеет.

В общем, маразм крепчал. Главы государств говорили о необходимости встречи, а их министры не могли договорится, где её провести — в Москве, Вашингтоне или Женеве. Впрочем, это была старая и знакомая песня. И хотя её тянули двое, она оказалась лебединой для Громыко.


НАЧАЛО  ПЕРЕМЕН

Как гром среди ясного неба, 2 июля 1985 года на сессии Верховного Совета прозвучало, что Громыко, 28 лет стоявший у руля советской внешней политики, пошел на почетное повышение — Председателем Президиума Верховного Совета СССР, а министром иностранных дел назначен Э.А. Шеварднадзе.

В МИДе и полутора сотне посольств и консульств, разбросанных по всему миру, замерли и стали лихорадочно вспоминать, кто это и чем знаменит. На память пришло очень немного: на партийной работе Эдуард Амвросиевич пребывал «с пелёнок». В 18 лет стал завотделом Имеритинского райкома комсомола и с тех пор шёл на верх, не останавливаясь: секретарь ЦК ВЛКСМ Грузии, потом там же министр внутренних дел, шеф КГБ...  А осенью 1972 года был избран Первым секретарём ЦК компартии Грузии и занимал этот пост на протяжении 13 лет.

Но знаменит, пожалуй, был лишь одним: жёсткой борьбой то ли с коррупцией, то ли с неугодными ему партийными боссами. За первые два года пребывания его на посту Первого секретаря ЦК в Грузии было арестовано 25 тысяч человек. В общем, крутой был «батано».

 Ходил слух, что на одном из пленумов ЦК грузинской компартии Шеварднадзе предложил голосовать левой рукой. Не подозревавшие худого члены ЦК подняли руки, а Шеварднадзе медленно прошёлся вдоль рядов. На запястьях у большинства сверкали золотые швейцарские «Ролексы». Грозный секретарь велел немедленно снять их и передать в дар государству. Сам он носил простые часы советского производства.  

Но причем тут внешняя политика? Ломали голову и в зарубежных столицах — что происходит? А происходило вот что.

Как рассказывал Шеварднадзе, в конце июня ему позвонил Горбачев и сделал сногсшибательное предложение — стать министром иностранных дел. Времени для раздумий не дал — на следующий день состоится Политбюро, на котором Генсек будет обсуждать предстоящие перемены.

— У меня были большие сомнения, — вспоминал Шеварднадзе. — Я не имел никакого опыта в международных делах, а если встречал советника или посланника, то они казались мне очень важными персонами. О послах я уже не говорю.

В общем, он хотел отказаться, но Горбачев настаивал. Тогда грузинский секретарь выложил на стол свою козырную карту:

— Но я же не русский!

— Зато ты советский человек, — побил эту карту Горбачев своим тузом. — Нет опыта? А может быть это и хорошо, что нет. Нашей внешней политике нужны свежесть взгляда, смелость, динамизм, новаторские подходы.

29 июня 1985 года, как обычно в четверг, состоялось заседание Политбюро. Горбачев начал издалека. Он предложил покончить с совмещением двух высших должностей в Советском Союзе — Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета. С 1977 года их занимало одно лицо. Но теперь время другое. Генсек должен «сосредоточиться на вопросах партийного руководства обществом..., уделяя больше внимания тем участкам нашего развития, где решается судьба страны». А Председателем Президиума пусть будет Громыко.

О его перемещении уже ходили слухи. И вроде бы сам Андрей Андреевич хотел завершить свою долгую карьеру столь почетным образом. К тому же и возраст — 76 лет. В общем, эта часть плана Горбачева шока не вызвала. Но кто будет министром иностранных дел?

Между тем Горбачев в свойственной ему грубовато — откровенной манере говорил, что за последние годы в МИДе выросли крупные дипломаты — Г.М. Корниенко, С.В. Червоненко, А.Ф. Добрынин... Но «мысли у нас пошли в другом направлении. На пост министра нужна крупная фигура, человек из нашего с вами состава, которого мы хорошо знаем и в котором мы уверены».

Воспитана целая когорта дипломатов, — попробовал было вмешаться Громыко.

Но Горбачев на это никак не отреагировал и неожиданно предложил назначить Шеварднадзе, подчеркнув, что внешняя политика должна находиться в руках партии. Ему присуще чувство нового, смелость и оригинальность подходов. Кроме того, «нужно иметь ввиду и такой момент, со значением произнёс Генсек: страна у нас многонациональная, и необходимо, чтобы это находило отражение и в составе центральных органов партии».[104]

В общем, всё стало ясно: Горбачёву не нужны на этом посту ни упрямый Громыко, ни карьерные дипломаты, связанные условностями дипломатической работы. К этому времени у него уже прорезался вкус к внешней политике и он сам, лично хочет ей руководить. А Шеварднадзе отводится роль послушного, безотказного исполнителя его воли. Это, видимо, понял, наконец, и упрямый Громыко, который до этого пытался напоминать про опытных дипломатов в МИДе. Он круто поменял позицию:

«Громыко. Предлагаю поддержать. Тов. Шеварднадзе — член руководящего центра. Это важно для министра иностранных дел.

Горбачёв. С МИДом нужно обращаться так, как он того заслуживает.

Громыко. Ленин говорил, что МИД — это отдел ЦК.

Пономарёв. Международная обстановка требует сильного руководителя.

Горбачёв. Убеждён, что, выдвинув на пост министра иностранных дел т. Шеварднадзе, поступим правильно.  

Лигачёв. Поддерживаем».[105]

Никто не возражал, и тут же Шеварднадзе из кандидатов сделали членом Политбюро. Вот и все. На этом таинство с назначением нового министра было завершено. О сути, какой должна теперь быть внешняя политика, не говорили.

Не говорили об этом и в понедельник 1 июля на пленуме ЦК. В его повестке дня значился неудобочитаемый вопрос «О дальнейшем развитии и повышении эффективности сельского хозяйства и других отраслей агропромышленного комплекса Нечерноземной зоны РСФСР в 1986 — 1990 годах». Но он мало кого интересовал — все ждали кадровых перемен. И они пошли.

Не выходя на трибуну, Горбачев стал говорить, что завтра сессия Верховного Совета и надо обсудить кандидатуру на должность Председателя Верховного совета. Он предлагает избрать Громыко. Но ни о заслугах Андрея Андреевича на поприще внешней политики, ни какой ей теперь предстоит быть при новом министре — ни слова.

Пленум, как обычно, единодушно поддержал Генсека. Тогда же из состава Политбюро на пенсию был выведен давний оппонент Горбачева Г.В. Романов. А секретарями ЦК были назначены Л.Н. Зайков (по оборонной промышленности) и Б.Н. Ельцин (по строительству и капитальным вложениям). Все это заняло полчаса — не больше. А через несколько дней, как новый аккорд во внешней политике, прозвучало объявление: встреча в верхах между Горбачёвым и Рейганом состоится в Женеве 19 — 20 ноября 1985 года

Так начались кардинальные перемены, которые надолго определят судьбу страны.


ЯВЛЕНИЕ ШЕВАРДНАДЗЕ МИДУ

Вечером после Пленума Громыко в последний раз приехал в МИД. Вид у него был растерянный. И хотя загодя знал, что суждено ему идти на «повышение», но, наверное, просто морально не был готов покинуть кабинет, где провел почти три десятка лет. Каким— то не свойственным ему тоном он неуверенно поинтересовался, на месте ли кто— нибудь из руководства министерства — надо бы попрощаться. Ему четко, как и раньше, доложили, что все руководство МИД — члены Коллегии и заведующие отделами — на своих местах и ждут вызова.

— Ну, что же, — сказал Громыко, — может быть, тогда встретимся в зале Коллегии?

Прощание было недолгим — без слез и печали, но вполне пристойным. После этого Андрей Андреевич пригласил в кабинет сотрудников секретариата, поблагодарил за службу, собрал свои вещи и навсегда уехал из высотного здания на Смоленской площади. Его проводил вниз до машины советник секретариата Сергей Крылов.

Через день ближе к вечеру в пустующем секретариате министра резко зазвонил телефон.

— Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе едет в МИД, — раздалось в трубке. — Говорит сопровождающий. Открывайте ворота.

Ему сказали, что ворот в МИДе нет. Пусть машина заезжает во двор. Там у подъезда его встретят. Встречал его по стечению случая тот же Крылов.

Войдя в кабинет, новый министр сразу же спросил:

А где Корниенко?

Не успел он произнести эти слова, как дверь распахнулась, и вбежал запыхавшийся первый заместитель министра иностранных дел. Видимо, ему тоже позвонили из машины. О чем они говорили тогда, неизвестно. В своих мемуарах Корниенко напишет, что Шеварднадзе говорил о необходимости нам всем «работать, прежде всего, на Генерального секретаря». А он полагал, что работать надо ради общего дела[106]. В общем, любви и согласия между ними никогда не будет.

Больше в тот день Шеварднадзе ни с кем не встречался. И улетел в Тбилиси сдавать дела.

На работу в МИД Шеварднадзе вышел в понедельник 8 июля. Сидел в кабинете один и никого не принимал. Кроме замов — и то далеко не всех. Просто сидел, смотрел документы и звонил по «вертушке». Но часто уходил в заднюю комнату отдыха и пропадал там часами. Видимо читал «бумаги».

Время клонилось к вечеру, а новый министр не подавал признаков жизни. Правда, помощники наблюдали за ним в «телевизор» — был такой секрет, не ведомый ни одному из министров. Если посмотреть в замочную скважину, которую окрестили в секретариате «телевизором», то хорошо был виден стол министра и сидит ли он за ним. Появился на пороге только полпервого ночи и сказал на прощание:

— Не беспокойтесь, я обычно ухожу раньше.


ПЕРВЫЕ ШАГИ ШЕВАРДНАДЗЕ

На очередной перерыв делегация прилетела 10 июля, и прямо из Шереметьева я поспешил на Смоленскую площадь.

Там уже начались перемены. Из кабинета помощников на 7 этаже исчез всесильный В.Г. Макаров — старший помощник министра. В МИДе его не любили — он был груб, держался надменно и бесцеремонно требовал подношений. На «пульте» сидели Альберт Чернышев и Рудольф Алексеев. На мой немой вопрос они спокойно ответили, что новый министр работает всего третий день и засиживается допоздна. Сейчас он знакомится с делами, и пока вызывал только замов, да и то не всех. Тем не менее, я попросил записать меня к нему на прием 12 июля. Дело трудное, — ответили помощники, — он никого еще не принимал...

В Москве был вечер. Лил проливной дождь. Но ощущение грядущих перемен буквально витало в воздухе. Я позвонил своему старому другу Анатолию Адамишину, бывшему в ту пору уже пять лет заведующим Первым европейским отделом. Это была одна из самых светлых голов в МИДе тех лет. К тому же он знал пол — Москвы, особенно в артистических кругах среди вольнодумных поэтов и бардов. К нему на дачу в Быково нередко приезжали крупные работники ЦК пощекотать нервы песнями Визбора, который их сам тут же и исполнял.

Через час мы встретились с Адамишиным на Каменном мосту через Москва — реку. Ходили по мосту под проливным дождем, и «Адамо», как мы его звали между собой, сверкая глазами, говорил, показывая на ярко освещенные окна Кремля и по своему обыкновению четко артикулируя каждое слово:

— Гляди, там идут перемены. Настала пора перестать лгать и сказать правду: экономика разваливается, внешняя политика закостенела. Все надо менять. Наступает пора перемен.

На следующий день с утра я пришел к Корниенко. В отличие от Адамишина он был ровен и спокоен. На все мои вопросы, что происходит, отвечал скучным тоном, что надо работать, а не болтать. 1 июля Шульц передал через Добрынина согласие на проведение встречи Горбачева с Рейганом в Женеве 18— 19 ноября и теперь главное — это хорошо к ней подготовиться. Кроме того, на носу встреча министров иностранных дел в Хельсинки и визит Горбачёва в Париж. Так что дел невпроворот.

В три часа дня позвонил А.С. Чернышев и сказал:

— Сегодня вечером часов в семь тебя примет Шеварднадзе. Сиди на месте и жди.

Я сидел и ждал, но встреча все отодвигалась и отодвигалась. Наконец позвали к Шеварднадзе. Часы показывали половину десятого. Далее я практически дословно с очень небольшими сокращениями привожу запись нашего разговора, которую сделал в ту же ночь под свежими впечатлениями:

«Зашел в знакомый кабинет. Но министр в отличие от старого хозяина вышел из— за огромного стола и пожал руку. Внешность не запомнилась — только широкая белозубая улыбка и доброжелательность, которую, казалось, излучал этот человек.

— Садитесь. Садитесь... Каков у нас порядок, регламент беседы?

И чувствуя, очевидно, по моим глазам, что я не понимаю, пояснил:

— Исходите из того, что у меня время не ограничено, и беседу можно не лимитировать. Однако время позднее, и если вы спешите, то мы ограничим беседу. Считайте, что перед вами первоклассник и он ничего не знает. Разъясните ему, что такое Стокгольмская конференция и что на ней происходит.

Не вдаваясь в подробности, я начал рассказ о наших политических мерах доверия, подчёркивая, что они хороши в пропагандистском плане, но по своему содержанию Западу не подходят. Он удивлялся и спрашивал, какие формально аргументы приводит Запад, отвергая их. Например, чем они могут объяснить отказ от применения первыми ядерного оружия. Я ответил, что они рассматривают ее как декларативную меру, которая выходит за рамки мандата конференции. С их точки зрения, все вопросы, касающиеся ядерных вооружений, рассматриваются в Женеве. Шеварднадзе тут же заметил:

— Но ведь это действительно так!

По мере того, как нарастал мой рефрен «и эта мера не проходит, и та мера не проходит», лицо у него каменело. Когда я заявил, что создание безъядерных зон тоже не пройдет, он не выдержал и взорвался:

Но почему? Ведь сами же шведы и финны выступают за создание таких зон?

Зато когда я начал говорить о неприменении силы, он повеселел. Особенно обрадовала его позиция французов. А вот военными мерами практически не интересовался. Спрашивал только, почему не подходит нам обмен информацией и инспекции.

Давайте рассуждать так, — говорил он, — Вы — советский человек, я — американец. Инспекция едет и к вам и к нам. Где же тут несправедливость?

Подводя итог, я сказал, что переговоры в Стокгольме проходят как бы на двух этажах. На первом, где идут заседания и делегации обмениваются речами, — все глухо. Но есть второй этаж — это кулуары, где мы в неофициальном порядке говорим, что можно, а что нельзя сделать. Там идут настоящие переговоры и вырисовываются контуры возможной договоренности.

Чтобы было понятней, я тут же нарисовал на первом попавшемся листке бумаги схему, где кругом обвел область совпадения позиций. Это — неприменение силы, уведомления, наблюдение и, возможно, ограничения. Именно здесь возможны практические переговоры, так как и мы, и американцы говорим об одних и тех же мерах, хотя и вкладываем в них разное содержание. Добиться взаимопонимания будет нелегко. В каждой из этих областей свои завалы. Шеварднадзе слушал с большим интересом и сказал с явным энтузиазмом:

Я понимаю, что есть трудности. Но нужно серьезно взяться за эти переговоры и поискать договоренности.

Стали говорить, как это можно сделать. Я предложил использовать предстоящую юбилейную встречу СБСЕ в Хельсинки, куда съедутся все министры иностранных дел. Там в беседах с госсекретарём США и министром иностранных дел Франции есть возможности поговорить о том, чтобы дать импульс стокгольмской конференции и обрисовать, хотя бы вчерне, контуры будущей договоренности. Результатом этих бесед стало бы указание советской, американской и французской делегациям в Стокгольме в двустороннем порядке проработать эти контуры. На основе такой проработки руководители государств на встрече в верхах в Женеве и Париже могли бы заявить в заключительных документах, что достигли принципиальной договоренности, как обеспечить успех стокгольмской конференции.

Тут Шеварднадзе совершенно неожиданно твердо сказал:

Нет, Женева в этом плане меня не интересует. С американцами договоренность явно не получится. Но вот если бы удалось договориться о таком круге вопросов для Парижа, куда скоро поедет Горбачёв, то это то, что действительно нужно и важно. Парижская встреча должна быть результативной — тогда она окажет влияние и на женевский саммит. Если надо, — поезжайте в Париж и попробуйте договориться с французами.

А отношение к хельсинкской встрече и к возможности достижения там каких — либо результатов было у него скептическое.

Это формальная встреча, — сказал Шеварднадзе. — Я не жду многого от нее. Так, поговорим ни о чем и разойдемся.

Я рассказал ему о беседах с американским конгрессменом Фасселом в Стокгольме и особо подчеркнул, что права человека в Хельсинки будут стоять весьма остро. Министр удивился:

— Какие права — у нас есть законы. Если человек нарушил закон, его сажают в тюрьму. Причем тут Хельсинкский заключительный акт? Это просто вмешательство в наши внутренние дела.

Мне пришлось отвечать, что эта аргументация широко нами используется. Но в Хельсинкском заключительном акте есть положения об уважении прав человека, свободе контактов между людьми и принятии соответствующего внутреннего законодательства, которые упорно используются Западом. Шеварднадзе возмутился:

Так что они будут говорить мне о Сахарове и Щаранском?

Я ответил, что обязательно будут. Тогда у меня сложилось впечатление, что новый министр не понимал всей сложности обстановки на Совещании СБСЕ в Хельсинки.

Прощаясь, он сказал:

-хоть на первом этаже формально нет результатов, однако я вижу, что пока у вас самые результативные переговоры. Так и продолжайте. Добивайтесь договоренности. Главное сейчас — подготовить французский визит Горбачёва. Если Вам удастся договориться с французами и это будет заложено в документ парижской встречи, то это как раз то, что нужно».


ГОЛУБОЙ НАИВ ИЗ ТБИЛИСИ?

Очень интересная беседа. Прежде всего потому, что может служить своего рода исходной точкой для понимания, как шло формирование взглядов нового министра. Об этом ходит немало легенд, к появлению которых сам Шеварднадзе основательно приложил руку. В них он предстает как голубой наив из далекой грузинской провинции, чуть ли не пугавшийся при виде мидовского советника и с изумлением узнавшего всего за 10 дней, что ему предстоит встретиться с госсекретарем США в Хельсинки. А о чем говорить — он не представляет. Но из нашей беседы хорошо видно, что всё это не так.

Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе многолик и, будучи прекрасным актером, легко разыгрывает различные роли. На самом деле это жесткий — можно даже сказать жестокий и крутой политик, который умеет упорно шагать к цели через все препятствия на пути. Во внешнюю политику он вгрызался как в гранит зубами. Но при этом и вида не показывал, как тяжело ему приходится. Могу свидетельствовать, что уже на пятый день пребывания в МИДе у Шеварднадзе было весьма четкое представление о том, какую политику он станет проводить, с кем будет встречаться и о чем договариваться. Другое дело — правильным ли было это видение. Но оно наверняка обговаривалось с Горбачёвым. Попробуем теперь суммировать:

1. Содержание политики пока остается прежним — даже в отношении прав человека, не говоря уже о сокращении ядерных вооружений, демилитаризации космоса и по другим стратегическим направлениям. Однако началось осторожное прощупывание прежде всего собственных позиций — где нужно действительно проявлять твердость, а где можно уступить без ущерба для безопасности.

2. Главное внимание должно уделяться теперь пропагандистскому обрамлению политики нового советского руководства, созданию ему привлекательного имиджа. До таких ярких концепций, как «новое мышление» или «общечеловеческие ценности» дело пока не дошло. Но уже в те дни готовился весьма эффектный шаг: объявление Горбачевым моратория на испытания ядерного оружия.

3. Действительная новизна первых шагов Шеварднадзе — попытка смены ориентиров. Прошлая политика объявлялась «проамериканской»: диалог был сориентирован на Вашингтон. Новая политика станет «проевропейской», «проазиатской» и т.д. С этими странами Советский Союз будет договариваться в пику США и тем самым оказывать давление на Вашингтон. Эта установка красной нитью проходит сквозь всю беседу с министром 12 июля.

Правда, скоро всё вернется на круги своя — главным партнёром опять станут США. Но Корниенко всё равно будет числиться ретроградом, «человеком Громыко» и проводником его проамериканского курса. Зато провозвестником нового европейского курса выдвинется Ковалев. С этого начнется водораздел в МИДе, который повлечет серьезные кадровые изменения, хотя надо прямо сказать, что в мидовской верхушке середины 80-х все без исключения были и не могли не быть «людьми Громыко». На протяжении 30 лет он лично, и очень придирчиво, отбирал кадры на руководящие посты, начиная с заместителей заведующих отделами, не говоря уже о послах.

4. Нужен успех — пусть небольшой, но эффектный. Женевские переговоры по ядерным и космическим вооружениям для этого не подходят — они ведутся с американцами и находятся в глухом тупике. Поэтому все внимание Шеварднадзе обращено на Комитет по разоружению в Женеве, Венские переговоры по ограничению вооружений в Центральной Европе и Стокгольмскую конференцию.

Во время нашего разговора на столе перед министром лежала телеграмма из Вашингтона от посла Добрынина. В ней сообщалось о беседе с Шульцем 4 июля. Советский посол, говорил Шеварднадзе, привлёк внимание американца к посланию Горбачева Рейгану. В нем говорится, что остающийся до их встречи период «должен быть использован с максимальной пользой для решения конкретных вопросов и достижения соответствующих договоренностей там, где это возможно. В контексте подготовки встречи следует, по нашему мнению, интенсифицировать работу и по тематике переговоров в Женеве, Стокгольме, Вене».

Одна за другой Добрынин с Шульцем перебирали ситуации на переговорах. И что же получается?

Женева: здесь все глухо — без проблесков.

Вена: «ожидать прогресса на этих переговорах, по словам Шульца, трудно. Он не считает данный вопрос перспективным с точки зрения выработки договоренности ко времени встречи».

Стокгольм: «здесь, сказал Шульц, положение другое. На конференции созданы рабочие группы. В целом определена структура договоренности... Есть потенциал продвижения, и следовало бы уже сейчас начать работу по выработке текста взаимоприемлемой договоренности, пусть пока и без окончательного согласия в отношении всех элементов такой договоренности».

— Это что, все правда? — недоверчиво спросил Шеварднадзе.

— Да, правда, — ответил я.

— И что, Стокгольм действительно единственное место, где до чего— нибудь можно договориться? — продолжал пытать меня министр.

Да, больше всего шансов на успех там.

— Шульц говорит, что в Стокгольме определена «структура договоренности». Она что — совпадает с контурами договоренности, о которых Вы мне рассказывали?

Да, совпадает.

— Так что же, Вы считаете, что с американцами можно договориться?

Да, можно.

Нет, с американцами  договоренности не получится. Нужно искать пути к сближению через Францию, Англию и другие европейские страны.

Я пробовал возражать:

— На дипломатических переговорах, как в бизнесе, — дело делать надо с хозяином, а не с подмастерьями. В НАТО США признанный лидер. С ним и надо договариваться. Конечно, с европейскими членами НАТО разговаривать тоже нужно. Через них можно многое узнать, прозондировать, запустить нужные нам идеи. Но никто из них, даже Франция, не станут вести переговоры от имени всего союза. Это неписаные правила игры: американцы не позволят, да и другие ревновать станут. 

Но Шеварднадзе оставался непреклонен: дело делать теперь будем с Европой. Что ж, это была болезнь, которой переболеют потом многие неофиты в политике.

* * *

Похожий разговор состоялся у нового министра с заведующим отделом США Александром Бессмертных.  Он был зван одним из первых и сообщил Шеварднадзе, что через две недели ему предстоит встретиться в Хельсинки с государственным секретарём Шульцем. По словам Бессмертных министр удивился (или разыграл удивление?):

О чём мы будем говорить?

  Бессмертных ответил, что существует широкая повестка дня советско— американского диалога. Главными её пунктами являются разоружение и проблемы, касающиеся ядерного оружия. Но Шеварднадзе сказал, что в этом он не разбирается.

Мы приготовим для Вас разговорник, убеждал Бессмертных.— Даже для Громыко мы всегда готовили такие разговорники и он пользовался ими и вёл переговоры на их основе.

Неделю спустя Шеварднадзе снова вызвал заведующего американским отделом:

— Не могли бы Вы предложить мне кого— либо, кто мог бы консультировать меня по всем этим международном проблемам, которые ежедневно ложатся на мой стол? Ко мне всё время поступают телеграммы от посольств со всего мира. Я получаю кучу других документов из различных ведомств. И во всём этом я должен разбираться!

Бессмертных предложил тогда своего заместителя Сергея Тарасенко, который стал помощником министра[107]. Другим помощником стал Теймураз Степанов (Мамаладзе) — известный журналист, которого Шеварднадзе привёз с собой из Тбилиси. Вместе они составили дружный тандем, который оставался с министром до конца его пребывания на Смоленской площади.


ЭДУАРД ШЕВАРДНАДЗЕ И НАТАША РОСТОВА

Первый выход в свет нового советского министра состоялся 30 июля 1985 года. Огромный зал дворца «Финляндия» в Хельсинки был заполнен делегациями 35 стран, съехавшимися отметить десятилетие Хельсинского заключительного акта. Они рассаживались в порядке французского алфавита и американцы сидели впереди. Стоял гомон и сутолока. Все были уже в зале и только места для советской делегации оставались пустыми. Поэтому все смотрели назад и гадали, что случилось с советскими делегатами.

А Шеварднадзе медлил специально. Как толстовская Наташа Ростова перед своим первым балом, он сильно нервничал, хотя старался не подавать вида. Всё казалось ему не так. Он не знал, как себя вести, и опасался подвоха, пренебрежения и даже унижения. Поэтому решил войти в зал последним, чтобы избежать сложной протокольной процедуры, кто с кем будет здороваться первым.

В зале уже все сидели, когда, наконец, появилась советская делегация. Впереди шёл невысокий человек с сильным волевым лицом и роскошной гривой белых седых волос. Это был Шеварднадзе. Неожиданно для всех грузный и немного обрюзгший госсекретарь США поднялся и направился ему навстречу. Такого еще в истории СБСЕ не было. Зал обмер, и наступила тишина. Но министра вовремя предупредили, и он расплылся своей ослепительной белозубой улыбкой и, может быть, даже излишне горячо пожал американцу руку. А Шульц радушно произнёс:

— Рад познакомиться с Вами, господин министр. Нам предстоит большая совместная работа, и мы не справимся с ней, если не установим между собой добрые человеческие отношения. Мне сказали, что с Вами в Хельсинки приехала жена — давайте встретимся семьями.

Это был мудрый ход со стороны Шульца, который пробил брешь в антиамериканском настрое Шеварднадзе. Хотя и был Эдуард Амвросиевич советский человек, но родом из Кавказа, а там очень ценят, когда им оказывают личный респект и уважение. Особенно в такой ситуации. Однако, готовясь к их встрече, Шульц не подозревал, что он не главный партнер для советского министра, и потому был полон надежд. Громыко он откровенно не любил, считал его чересчур жестким переговорщиком, который не понимает собственных интересов и потому проявляет упорство там, где не надо.

— Разве у меня нет ничего лучшего в жизни, чем встречаться с этим сукиным сыном? — нередко выговаривал он своему послу в Москве Артуру Хартману.

Поэтому ещё в Вашингтоне госсекретарь жадно ловил любые новости, которые могли пролить свет на взгляды нового министра. Госдеп и ЦРУ готовили для него кучу справок и аналитических документов. Но их выводы выглядели пессимистически. Директор Бюро госдепа по разведке и исследованиям Томас Торн в специальном меморандуме «Контроль над вооружениями и Ваша встреча с Шеварднадзе» писал:

«Скорее всего он будет повторять уже заявленные советские позиции, чтобы посмотреть американскую реакцию… Во всём спектре советско— американских отношений, который унаследовал Горбачёв, нет ничего такого, что оказало бы на него сильное давление в пользу достижения в настоящее время соглашения по контролю над вооружениями»[108].

По сути дела о том же пишет Шульцу его заместитель Майкл Армакост в специальном меморандуме «Наша стратегия для переговоров с Шеварднадзе» от 27 июля 1985 года: Однако он выделяет два возможных направления, где можно поискать договорённости. Это –СНВ/ПРО и Конференция по разоружению в Европе (КРЕ). Причём отдаёт приоритет КРЕ в Стокгольме:

«Недавняя статья в Правде и высказывания Шеварднадзе послу Франции в Москве позволяют предположить, что Советы могут хотеть более быстрого продвижения на КРЕ. Нервозность наших союзников по НАТО в связи с возможным тупиком в Женеве может быть снижена, если мы сможем осуществить реальное продвижение на КРЕ»[109]

Но ничего конкретного в этих оценках ни по КРЕ, ни по СНВ не проглядывало, да и советниками Шульца не предлагалось. Цель была просто прощупать нового министра. Видимо по этой причине госсекретарь основное внимание уделял личности Шеварднадзе. Но таких материалов было немного, и они были не утешительными: бывший партийный работник, министр внутренних дел, шеф КГБ, прославившийся репрессиями... Но он был не Громыко, и для Шульца это уже было достаточно.

Поэтому, узнав, что вместе с Шеварднадзе в Хельсинки приедет его жена Наннули, Шульц сразу же сказал своей жене О'Би, что им нужно установить «добрые, человеческие отношения с четой Шеварднадзе. Они оба грузины, а грузины общительные люди».[110] И это сработало. Новый министр вёл себя не как советский чиновник, а явил себя приветливым и общительным человеком.

Однако речь, произнесённая Шульцем на конференции, насторожила Шеварднадзе. В ней госсекретарь в резких тонах обвинил Советский Союз в нарушении прав человека, перечисляя один за другим двенадцать случаев произвольных арестов советских граждан. Потом Шеварднадзе спросит его:

— Вам обязательно нужно было произносить такую речь?

— Да, ответит Шульц, — я должен был сказать правду.

На следующий день они встретились в резиденции американского посла на берегу Финского залива. И тут, пожалуй, впервые Шеварднадзе блеснул юмором, который сослужит ему хорошую службу и в дальнейшем. Не знаю по какой причине — обычно телохранителей не представляют, — но Шульц подвёл к советскому министру стройную, симпатичную девушку в строгом брючном костюме и торжественно произнёс:

очу представить Вам свою лучшую телохранительницу.

Шеварднадзе быстро взглянул на миниатюрную девушку и огромную, глыбообразную фигуру госсекретаря и тут же отреагировал:

Наконец— то я убедился, что внешняя политика Америки находится в надёжных руках. 

 Посмеялись.[111] Потом перешли в зал заседаний, и тут произошло первое нововведение в советско— американском переговорном процессе. В зале появилась будка для одновременного перевода — теперь его можно было слушать через наушники. Все предыдущие десятилетия переговоры велись так: Громыко говорил по— русски, а переводчик, сидевший рядом, переводил его речь на английский. Потом говорил госсекретарь, и, несмотря на то, что Громыко хорошо знал английский, все равно следовал перевод. Теперь время для обмена мнениями увеличивалось вдвое.

Шеварднадзе положил перед собой толстый фолиант «разговорника», подготовленный в МИДе, и страница за страницей начал читать. Правда, заметил с извиняющейся полу усмешкой, что сам не все понимает, что там написано. Это был первый и единственный раз, когда он пользовался «разговорником», хотя его всякий раз готовили для него.

О самих переговорах писать нечего. Позиция США ничем не отличалась от того, что сообщал посол Добрынин в своей беседе с Шульцем почти месяц назад. Но госсекретарь держался приветливо и явно хотел понравиться министру. Он выступал за проведение советско— американских консультаций по Азии и Африке, за переговоры по Никарагуа и Берингову проливу, за прогресс на переговорах в Женеве, Вене и Стокгольме. Ну и, разумеется, он с нетерпением ждал приезда Шеварднадзе в Нью— Йорк. В общем, жёсткий Шульц был воплощением мягкости: на всё старался отвечать «да».

А Шеварднадзе изображал из себя прилежного и внимательного ученика, хотя старался при этом строго придерживаться заданной в Москве линии. Но делал это в отличие от Громыко в мягкой, обтекаемой форме. Если Шульц предлагал что— то неприемлемое, Шеварднадзе отвечал примерно так:

Мы придерживаемся другой точки зрения на это. Но проблему надо решать. Подумайте над тем, что я сказал, а мы обдумаем то, что Вы сказали. Может быть, следующий раз нам удастся сблизить позиции.

При этом новый министр, как иронизировали его советники, временами пробовал «кусаться». Например:

На вашей стороне, г— н государственный секретарь, опыт, а на нашей — правда.

Когда дошли до Стокгольма, Шеварднадзе сказал:

— На Конференции четко выявилась тенденция большинства участников приступить к конкретной работе над проектом итогового документа. Речь идет о сочетании крупных политических шагов, прежде всего обязательства о неприменении силы и мер военно— технического характера. Положение таково, что усилиями всех участников можно определиться насчет основных контуров итоговой договоренности. Мы считаем, что есть возможность, чтобы вопросы Стокгольмской конференции вошли в актив встречи на высшем уровне.

Шульц немедленно откликнулся:

— В Стокгольме нужно перейти к подготовке проекта документа, а не обмениваться декларациями. Мы за то, чтобы вопрос о неприменении силы решался в сочетании с укрепления мер доверия военно— технического порядка. Мы согласны также, что этот вопрос мог бы войти в актив встречи наших руководителей в Женеве.

В общем, оба министра говорили об одном и том же. И если бы задали уточняющие вопросы, то наверняка это понимание могло расшириться и укрепиться. Но страницы «разговорников» были перевернуты, и министры перешли к другим темам. Там тоже не было ничего нового. Они повторяли друг другу старые, уже произнесённые позиции и никаких подвижек в них не проглядывало. Впрочем, Шеварднадзе их и не ожидал — свою политику он собирался делать не с американцами, а с французами.

Однако изящный и ироничный министр иностранных дел Франции Дюма явно не догадывался, что его стране уготована роль, быть главным другом и партнером Советского Союза. Он говорил общие вещи красиво и обтекаемо, с легкой иронией отзывался о противостоянии в мире и умело избегал конкретики. А на нее как раз и напирал министр — неофит. Если в беседе с Шульцем он нарочно уклонился от раскрытия контуров возможной договоренности в Стокгольме, хотя в памятке они были названы, то французам он обрисовал их четко и недвусмысленно.

— Между нашими представителями в Стокгольме, — говорил он, — рассматривалась возможность договоренности, в которой подтверждался бы и развивался принцип неприменения силы в любом виде. Нам представляется, что это направление могло бы быть перспективным. Заметна перекличка идей и в области некоторых военных мер доверия — уведомление о крупных военных учениях, развитие практики приглашения наблюдателей и, может быть, ограничение масштабов военных учений. Это отвечает нашему пониманию возможного первого шага.

Но французский министр и тут устремился в облака общих слов.

— Нам импонируют Ваши предложения подумать о том, как совместно внести вклад в успешное завершение работы Стокгольмской конференции. Нам хотелось бы надеяться, что в деле укрепления европейской безопасности, являющемся одним из элементов разрядки, будет достигнут прогресс.

Вот и весь дипломатический улов. Шеварднадзе скажет потом: как понимать поведение этого Дюма? Он что, не хочет иметь с нами дела?

Ему объяснили, что таков стиль французской дипломатии. Она построена на полутонах, и французы редко говорят «да». Но, если они не сказали «нет», то это уже многое значит — можно надеяться, что здесь что — то произойдет. Шеварднадзе промолчал. Но, по— моему, не поверил. Все надежды он по— прежнему возлагал на встречу Горбачева с Миттераном в Париже, которая состоится в начале октября.

ТРОЙКА, ПЯТЁРКА, ТУЗ

Горбачёв приступал к внешней политике не с поиска новых подходов. Он начинал с реорганизации партийных и государственных органов, формирующих эту политику, и расстановки в них своих людей. Поэтому одним из первых его нововведений стало упразднение многих комиссий Политбюро — по Ближнему Востоку, Китаю, Афганистану, Польше, и т.д., которые, как грибы после дождя, выросли в последние годы брежневского правления.

В чем смысл этого нововведения?

Процесс принятия решений в советском государстве всегда был «вещью в себе» и скрыт от глаз общественности. На поверхности все вершили всемогущие Политбюро или ЦК КПСС. А на деле все обстояло куда сложнее.

В хрущевскую эпоху господствовали порядки Древней Византии. Чтобы пробить нужное решение, Громыко, Малиновский или другой министр искал аудиенцию у Хрущева и старался заручиться его согласием, или, по крайней мере, поручением заинтересованным ведомствам проработать вопрос. Потом эти ведомства готовили Записку в ЦК, ее показывали Генеральному, тот вносил свои коррективы и Записка шла в Политбюро, где ее, за редким исключением, единодушно одобряли.

В брежневскую эпоху, начиная с 70-х годов, все решения по военно— политическим вопросам принимала «Тройка» — Андропов, Устинов, Громыко. Они легко сговаривались между собой, после чего поручали своим замам подготовить «Записку в ЦК». Обычно это были Корниенко в МИДе, Огарков и Ахромеев в министерстве обороны. Те, в свою очередь, передавали задание экспертам, и нужная бумага шла наверх. Генеральный находился в блаженной прострации и Записка, под которой стояли три всемогущие подписи, автоматом проходила через Политбюро.

Поэтому Комиссии по Афганистану, Польше, Ближнему Востоку и прочие исполняли скорее роль ширмы для проталкивания непопулярных решений. Так было, например, с Афганистаном — ввод войск предлагали не Андропов, Громыко и Устинов, а коллективный орган, созданный Политбюро.

Горбачевские нововведения были призваны ликвидировать «удельные княжества» минобороны и МИД во внешней политике и убрать «фиговые листочки» комиссий с механизма принятия решений. Все они вскоре были упразднены. Кроме одной. Это была так называемая «Пятёрка», но о её существовании знали немногие.

Впервые «Комиссия Политбюро по наблюдению за переговорами, связанными с ограничением стратегических вооружений в Хельсинки» — в просторечии Пятёрка была создана в ноябре 1969 года, когда советскому  руководству пришлось серьёзно заняться разоружением и возникла нужда в согласованных оценках меняющейся военно— стратегической ситуации. И просуществовала она вплоть до развала Советского Союза.[112] Деятельность её всегда оставалась как бы в тени. Поэтому о ней стоит рассказать по — подробней.

Первоначально эта Комиссия состояла из шести человек:

Д.Ф. Устинов — Секретарь ЦК по оборонным вопросам;

А.А. Гречко — министр обороны;

А.А. Громыко — министр иностранных дел;

Ю.В. Андропов — председатель КГБ;

М.С. Келдыш — президент Академии Наук  СССР;

Л.В. Смирнов — Зампред Совета Министров, Председатель Военно—  промышленной комиссии (ВПК). 

Семь лет спустя Келдыша вывели из состава Комиссии, и в ней осталось только пять членов. Отсюда на чиновничьем жаргоне — Пятёрка. Она готовила для Политбюро доклады о ходе переговоров по разоружению и предложения о позиции СССР.[113]

Несмотря на столь высокий уровень, работа этой Комиссии была мало эффективной. Собиралась она редко и нерегулярно, решая в основном общие вопросы и ставя задачи. А повседневным руководством советских делегаций на форумах по разоружению по— прежнему занимались МИД и министерство обороны, которые вносили в Политбюро согласованные между собой предложения, именовавшиеся Запиской в ЦК. Иногда эти предложения рассматривались на Пятёрках. но большей частью шли прямо наверх — в Политбюро.

Разумеется, все эти бумаги разрабатывали и писали не сами министры или другие могущественные члены Пятёрки, трое из которых вскоре стали членами Политбюро. Это делали эксперты МИД и министерства обороны. А у них существовало своего рода разделение труда: мидовцы готовили  политические аспекты ограничения и сокращения вооружений, а военные разрабатывали  технические детали советской позиции.

И хотя старшим по должности в Комиссии был Смирнов, общий тон и направление её работе задавали Устинов и Громыко. Они находились в подчёркнуто дружеских отношениях, часто общались и предварительно всё обговаривали между собой. Так что проблем у  экспертов практически не возникало — равняясь на начальство, они тесно и доверительно сотрудничали.Конечно и у экспертов случались разногласия. Но если мидовцы приходили с ними к Громыко, поддержки у него не получали:

За оборону отвечают военные, — строго выговаривал он. — Поэтому им лучше знать.

Но всегда был доволен, если в ходе экспертных баталий  его сотрудникам удавалось отстоять мидовскую точку зрения. И когда ему докладывали очередную «бумагу», только спрашивал:

А с военными согласовано? А Дмитрий Фёдорович в курсе?

Аналогичные вопросы, только уже о позиции МИД спрашивал у экспертов Устинов. Это был как бы ритуал — никаких подвохов. Мыслимо ли, чтобы Андрей Андреевич стал спорить с Дмитрием Фёдоровичем? И наоборот.

Подготовленные таким манером предложения МИД и МО рассылались по всем заинтересованным ведомствам, а затем  обсуждались на Пятёрке. Порой в них вносились поправки в основном несущественного характера, ибо авторитет Устинова и Громыко в этих вопросах был тогда непререкаем. Члены Комиссии ставили свои подписи под Запиской в ЦК и Политбюро без долгих дебатов их обычно штамповало. 

Вскоре эта система подготовки документов экспертами МИД и МО была расширена и узаконена путём создания так называемой «Малой пятёрки», состоящей из специалистов всех пяти ведомств, входящих в Комиссию. Произошло это в 1974 году сразу после встречи Брежнева с президентом США Фордом во Владивостоке, когда нужно было срочно готовить отчёт о встрече в верхах. По установившейся традиции Малую пятёрку возглавлял первый заместитель Начальника Генштаба. Сначала это был генерал М.М. Козлов, а потом маршал С.Ф. Ахромеев.[114]

За свою долгую жизнь Комиссия Политбюро, или как теперь её стали называть «Большая пятёрка», претерпела и взлёты и падения.

После того, как Устинов стал министром обороны, в неё не был включён новый Секретарь ЦК по оборонным вопросам Я.П. Рябов. Трудно сказать, чем это было вызвано. Скорее всего потому, что Устинов не терпел конкуренции.

Однако отстраненным оказался и аппарат ЦК. Комиссия  стала «четвёркой» — Устинов, Андропов, Громыко, Смирнов, -хотя по прежнему именовалась Пятёркой.  Но собиралась она уже значительно реже. А все дела решались по согласованию между Устиновым, Андроповым и Громыко. Фактически опять была «тройка.» Брежнев с ними практически никогда не спорил, хотя формально последнее слово всегда оставалась за ним и Политбюро — они всегда могли принять так называемое «политическое решение» вопреки оценкам и мнениям экспертов.

Этот порядок принятия решений хорошо отображает такой эпизод. Совет обороны, собравшийся в Крыму, обсуждал вопрос: какому проекту отдать предпочтение — развёртыванию ракет СС— 17 или СС— 19. Для доклада к развешанным на стенде плакатам с характеристиками этих ракет вышел Главком ракетных войск стратегического назначения Н.И. Крылов. Но Брежнев изволил пошутить:

Николай Иванович, — сказал он, — а о чём ты будешь говорить? Ведь ты ещё не знаешь моё мнение, и какое решение по этому поводу я принял![115]

В этом раскладе Брежнев был туз, причём козырный.

ГОРБАЧЁВ ТУСУЕТ КАРТЫ

С приходом к власти Горбачёва Пятёрка была преобразована и у неё началась новая жизнь.

Прежде всего он  убрал своего конкурента Романова с поста Секретаря ЦК по оборонным вопросам. Но его место не пустовало. В Ленинграде Генсеку приглянулся новый секретарь обкома партии Лев Николаевич Зайков — чёткий, конкретный и немногословный. У него было и другое преимущество. Он долгое время возглавлял промышленный комплекс «Ленинец», подчинявшийся министерству радио промышленности, а стало быть, хорошо разбирался в проблемах «оборонки».

Горбачёв предложил Зайкову  стать Секретарём ЦК по оборонным вопросам вместо Романова и возглавить Большую пятёрку. В его планах уже маячили коренные преобразования в области безопасности, и ему был необходим орган, который мог давать объективные, а не ведомственные оценки угроз и национальных интересов. Ну и, естественно, вырабатывать политику в области разоружения и безопасности. Однако последнее слово по прежнему должно быть за Генеральным секретарем и Политбюро.

По началу министерство обороны и МИД играли в этой Комиссии ведущую роль. Они ведь для того и созданы, чтобы отстаивать интересы государства. Но у каждого из них есть и всегда будет своё видение этих интересов и свой «ведомственный подход». Это неизбежно. Поэтому неизбежны дискуссии, столкновения мнений и позиций. Причем нередко ведомственные интересы вполне искренне изображаются как интересы государственные или национальные. Так, например, военные доказывали, что Советскому Союзу необходимо иметь мощные ракетно— ядерные силы и к тому же обладать многократным превосходством сухопутных войск. Оборонщики также искренне были убеждены, что чем больше и разнообразнее будет ассортимент вооружений, тем лучше будет для Советского государства. Ну а МИД, естественно, считал своей главной задачей создание такой системы межгосударственных отношений, включая контроль над вооружениями, которая сводила бы к минимуму военную угрозу для Советского Союза.

Поэтому надведомственный орган с участием всех заинтересованных сторон должен был учитывать эти ведомственные заботы и подчинять их общегосударственным интересам. Что подразумевают эти интересы? Прежде всего, создание благоприятных внешнеполитических условий для свободного развития и экономического процветания государства. А это не только оборона и внешняя политика, но и в равной степени экономика. Сюда же надо отнести торговлю, научно— техническое и культурное сотрудничество, а также создание привлекательного образа (имиджа) государства — поддержание его международного авторитета и влияния.

Но все начинается с объективной комплексной оценки военных угроз и экономических возможностей страны. Вооруженные силы и внешняя политика должны быть адекватны этим вызовам. Например, непомерно разросшиеся вооруженные силы при отсутствии реальной угрозы извне и не отвечающие экономическим возможностям государства могут привести к катастрофе. С другой стороны, стремление «понравиться», улучшить отношения во что бы то ни стало путём неоправданных уступок также может нанести серьезный урон национальным интересам.

Сам Зайков так характеризует задачи поставленные перед ним Горбачёвым уже в июле 1985 года:

Нужно было разобраться какова в действительности военно— стратегическая ситуация в мире, состояние вооружённых сил и  что происходит с оборонной промышленностью. Это было время, когда американские Першинги размещались в Европе. Но военные утверждали, что для нас это не проблема, так как созданы зенитно— ракетные комплексы (ЗРК) с ядерными боеголовками, которые смогут уничтожить летящие Першинги даже с учётом 8 минут подлётного времени. Я пришёл в ужас — это что, ядерный взрыв над Москвой, чтобы уничтожить летящий на неё Першинг? Ядерные боеголовки с этих ЗРК сняли. Но ракеты были слишком велики для обычного заряда. Поэтому эти комплексы оказались бесполезными.[116]


С ЧЕГО НАЧАТЬ?

Заместитель заведующего Оборонным отделом ЦК В.Л. Катаев, который стал теперь секретарём Большой пятёрки, обеспечивающим её организационно — подготовительную работу, так описывает первые шаги нового председателя.

В начале июля, через несколько дней после назначения Зайкова, у них состоялся разговор по существу, на котором присутствовал заместитель председателя Совета министров СССР Ю.Д. Маслюков, бывший в ту пору также председателем Комиссии по военно— промышленным вопросам Совета министров. Зайков жаловался, что знает проблему переговоров с американцами больше по бумагам, и просил рассказать о состоянии дел и что надо предпринять в первую очередь.

Катаев ответил, что «ряд ракетных ядерных систем средней дальности в Европе сегодня стали более опасными для СССР, чем стратегические ракеты... Вывод, который я сделал по результатам исследования американских ракет Першинг— 2, такой: ракеты имеют недостаточную надёжность, но американцы не стали тратить средства на увеличение надёжности, и в этом виде привезли ракеты в Европу. Напрашивается вывод: ракеты Першинг скорее всего — политические ракеты. Их присутствие в Европе — ещё один способ политического «нависания» над СССР с наиболее опасной для него ядерной дубинкой».

Маслюков поддержал Катаева, но заметил, что военные на конкретные меры разоружения не пойдут. На это Зайков откликнулся так:

А военные — это  что, другое государство? И они всё поймут, если с ними говорить на одном языке! Там тоже отличные специалисты работают. Если будет полная уверенность в правильности нашей позиции — сумеем договориться и с министерством обороны. Но ошибки должны быть  полностью исключены. Поэтому нужно прежде всего подумать, как исключить возможность ошибок.[117]

Далее привожу дословно запись В.Л. Катаева о развернувшейся борьбе:

«У Зайкова наш разговор на пятом этаже на Старой Площади закончился пониманием того, что первым шагом по практическому ограничению вооружений должен быть шаг по сокращению ракет средней дальности, даже если это будет по сути принятием предложений Рейгана о «нулевом варианте».

— Когда вы сможете подготовить необходимые документы? — Зайков делал на бумаге краткие записи.

Маслюков посмотрел в потолок, подумал:

За две— три недели можно подготовить вопрос концептуально, но министерство обороны будет против.

— Пойду к Лигачёву — он на хозяйстве. Позвоним на юг Михаилу Сергеевичу, нужна его поддержка.

Зайков собрал свои записи и вышел.

Трудно будет уговорить военных. — Маслюков воспользовался паузой, закурил. — Но это будет временно, дальше они сами поймут, что процесс неизбежен. Что от пропаганды надо когда— то переходить к практическим делам...

Появился Зайков, ещё в дверях поднял вверх бумажку с записями:

Всё! Договорились! Михаил Сергеевич сказал: «Действуйте! Я вас поддержу!» К его приезду надо бы уже что— то подготовить. МИДу, Шеварднадзе я скажу. Чебрикову надо сказать. Но вот как быть с военными? — Зайков потёр лицо двумя ладонями. — Придётся брать огонь на себя. Ведь военные точно скажут: вот пришёл новый секретарь ЦК по оборонке, сам оборонщик, а, вместо укрепления, начал оборону разрушать... Эх!

Зайков махнул рукой, прошёлся возбуждённый по ковру, остановился передо мной:

Всё! Готовь материалы, Виталий! — перешёл он на «ты», — твоему заведующему отделом я скажу. А мы тут ещё поговорим с Юрием Дмитриевичем. Будь здоров! — протянул он руку.

После беседы я сразу позвонил в МИД, пригласил к себе В.П. Карпова — ему придётся готовить предложения для Политбюро. Представил себе, какая реакция будет у военных. Пока их не надо возбуждать. Лучше, если решение по ракетам средней дальности прозвучит и поступит к ним в подготовленном виде.

Пришёл Карпов. Коротко поговорили. Для него эта новость была прямо личным подарком.

Прекрасно! Наконец— то поняли! — Карпов всплеснул двумя руками. — Но ракеты средней дальности надо ликвидировать все. То есть — по сути нам надо принять «нулевой вариант» Рейгана.

— Ну, уж Вы сразу: «все»! Если мёд, то ложками! Давайте решим сначала по Европе. Здесь для нас наиболее опасный клубок ракетных проблем. Да и с военными предстоит работать. Не пойдут же они на ликвидацию сразу целого класса ракет. 

— Виталий Леонидович! Не целого класса, а нескольких классов! И средней дальности и тактические ракеты надо ликвидировать. Вам — то, надеюсь, проблемы опасности этих ракет для СССР, да и для всех других стран,  известны?

— Проблемы понятны. Меня не надо уговаривать. Я полностью за ликвидацию этой угрозы. Но надо, чтобы это поняли и приняли и военные, и наша промышленность — оборонка. Ракеты — то почти все новые — и под нож! Мы КБ торопили, руки выкручивали директорам заводов. Войска только — что освоили новые ракеты, ещё не все ракеты поставили на боевое дежурство. Оппонентов наберётся целая толпа.

— Будем работать с оппонентами. — Карпов откинулся на стуле, улыбнулся. Он, как боевой конь, был готов к атаке, бил копытами.

Видимо, через Зайкова информация дошла до Генерального штаба. Оттуда поступила просьба: собраться у первого заместителя начальника Генерального штаба В.И. Варенникова. Собрались пока в узком составе. Главным «нападающим» был Карпов. Он чётко изложил все доводы за ликвидацию ракет, говорил пока только о ракетах средней дальности. Военные пытались шумно и эмоционально парировать. Звучали слова «диверсия», «пятая колонна», «вспомните Хрущёва», «не с МИДа спросят за безопасность». Дискуссия переросла в открытую полемику, а затем и в перебранку между представителями МИДа и военными. Я пытался безуспешно притушить эмоции техническими доводами в пользу сокращения ракет. С дальнего конца стола стали слышны реплики: «... И ЦК туда же...»

Представители КГБ пока молчали, улыбались и свою позицию не проявляли.

Варенников внимательно следил за ходом спора, дал возможность всем «выпустить пар». Но своего мнения не высказал:

Обсудили? Всем ясно — проблема есть. Видимо требуется время для проработки. — Варенников для убедительности постукивал ладонью по столу. — Дело серьёзное. Соберёмся ещё раз. Всё! Спасибо!

МИДовцы и военные продолжали доругиваться между собой ещё на выходе из кабинета. Ушли недовольные друг другом. Я не спешил уходить. Варенников тоже. Надо было поговорить.

Валентин Иванович! Я всё же хотел поговорить по существу. Мы тут больше не обсуждали проблему, а обвиняли друг друга. Но не враги же мы своему государству.

Варенников молча кивнул.

Просто, наверное, незаметно для всех  настало то время, когда накопление ядерного оружия переросло свой безопасный уровень и зашло в зону, где оно — наше собственное оружие и американское — стало не средством сдерживания, а наоборот — средством повышенной ядерной опасности. И, в первую очередь, для СССР, а не для американце. Никто у нас над этим не задумывался. Считали: чем больше ракет — тем лучше. Наконец, созрели, разобрались. Решились сказать об этом руководству. И Рейган с его «нулевым вариантом» тут не причём. Это нам надо уходить от опасности, а не Рейгану...

Долгим был у нас тогда разговор. За полночь. У меня сложилось впечатление, что для себя Варенников эту проблему решил объективно.»

Вот такие вот дискуссии начались теперь под эгидой комиссии Зайкова. Думаю, это яркое и образное описание их начала, сделанное Виталием Катаевым, даёт хорошую возможность представить остроту и сложность начатых перемен.

Первым, что сделал Зайков, — он ввёл практику детального и всестороннего обсуждения проблем на Пятёрке с участием широкого круга как руководителей, так и экспертов. Теперь в них участвовали Соколов, Яковлев, Шеварднадзе, Добрынин, Чебриков, Маслюков и, порой, — до 30 специалистов. Если разногласия удавалось утрясти, то тут же, на Пятёрке, руководители подписывали Записку в ЦК и направляли её в Политбюро. Но если консенсуса достичь не удавалось, то документ отправлялся в Рабочую группу на доработку.

И в советской позиции начались первые подвижки. По инициативе Зайкова Генсек дал лично поручение Пятёрке подготовить новые инициативные позиции к его визиту в Париж осенью 1985 года. В результате Пятёрка пошла на некоторые уступки и в Париже Горбачёв дал ясно понять Западу, что Советский Союз готов занять гибкую позицию по РСД. Он публично заявил, что не связывает больше договоренность по ракетам средней дальности в Европе с решением проблем стратегических и космических вооружений. Это был важный шаг вперёд.  

Но, несмотря на позитивное отношение Горбачёва к ликвидации средних ракет, военные продолжали сопротивляться. Медленно отступая под его напором, они выдвигали всё новые условия и оговорки. Так, согласившись в принципе на сокращение средних ракет, они выдвинули два жёстких условия:

Во— первых, речь должна идти о всех средствах среднего радиуса действия размещённых в Европе, то есть о ракетах и самолётах с радиусом действия более 1000 км., а не только о средних ракетах, как это предлагали США.

Во— вторых, должны учитываться такие средства не только СССР и США (позиция США и НАТО), но также Англии и Франции.

Эти новые предложения, в конце концов, была затверждены на Политбюро, но стали камнем преткновения на переговорах в Женеве. Особенно трудно шёл второй вопрос — учёт ядерных средств Англии и Франции. Поэтому проблемы эти снова и снова так же страстно обсуждались на Пятёрках. Только к январю 1986 года военных удалось дожать. И опять не до конца...   

Они согласились, чтобы ядерные средства средней дальности Англии и Франции были выведены за рамки переговоров между СССР и США, то есть, чтобы они не засчитывались на стороне США. Но тут же выдвинули новое условие: Англия и Франция должны взять на себя обязательство не увеличивать эти средства.

Мотивировалось это тем, что по имеющейся в Генштабе секретной информации у этих стран существуют планы модернизации ядерных средств, которые предусматривают увеличение числа боезарядов на них в два раза в течение ближайших 10 — 12 лет. Горбачёв опять был вынужден согласиться. И об этом в качестве большой уступки было объявлено в его нашумевшем Заявлении 15 января 1986 года. Однако проблема всё равно оставалась.


СТАРТ ГОРБАЧЁВСКОЙ ПЯТЁРКИ

Но всё это было потом. А стартовала  горбачёвская «Пятерка» весьма скромно и незаметно.  Острое противостояние с военными началось не сразу и на первых порах в ней по — прежнему ведущую роль играли МО и МИД.

15 августа 1985 года в кабинете у маршала Ахромеева состоялось одно из первых, если не первое, заседание «Малой Пятерки» нового горбачёвского созыва. В повестке дня было два вопроса.

Первым шел вопрос о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ) и исследованиях в космосе. Это были главные темы для предстоящей встречи в верхах в Женеве, и потому им уделялось особое внимание. Генштаб выступил тогда с далеко идущим предложением: сократить СНВ до 6 тысяч боезарядов и 1240 носителей, если будут запрещены ударные космические вооружения и Першинги навсегда уйдут из Европы. Если же Першинги останутся, то СНВ будут сокращены для каждой из сторон только до 10 тысяч боезарядов и 1800 носителей.

Но тут случилось неожиданное — мнение мидовских представителей разделилось. Ю.М. Квицинский поддержал военных, а зам министра В.Г. Комплектов выступил против, предложив отложить их инициативу как несвоевременную.

Острая дискуссия развернулась и по вопросам исследований в области ПРО. Это был главный камень преткновения на переговорах в Женеве. Выдвигая так называемое «широкое толкование» Договора ПРО, американцы утверждали, что он не запрещает исследований, разработок и испытаний в космосе и, следовательно, США могут вести разработки по созданию СОИ. Наши военные из Генштаба выражали готовность провести границу между разрешением научно — исследовательских работ и запрещением создания космического оружия. Но при условии: нужно подтвердить договор по ПРО и внести в него положение о запрещении ударных космических вооружений.

Обсуждение шло долго. Однако принятое решение было жёстким: наше согласие в любой форме на такие исследования открывают «зеленый свет» СОИ. Поэтому надо твердо вести линию на их полный запрет, но переговоров не рвать.

Вторым вопросом были директивы для советской делегации в Стокгольме. Мы заложили в них некоторые подвижки, чтобы начать дипломатический торг. Но на самой Пятерке спор вызвал только один вопрос — об обязательном приглашении наблюдателей. Докладывал его начальник Договорно— правового управления Министерства обороны генерал— полковник Н.Ф. Червов. Тема эта ему была мало знакома и излагал он ее путано. Маршал Ахромеев остался недоволен:

— Я так и не понял, в чем же суть разногласий?

Мне пришлось разъяснить, что согласно Мадридскому мандату все меры доверия должны быть обязательными. Однако советские предложения предусматривают только добровольное приглашение наблюдателей на учения. Это не соответствует Мандату, делает нашу позицию слабой и уязвимой для критики. Поэтому мы предлагаем установить своего рода планку для обязательного приглашения наблюдателей в 35 — 40 тысяч человек. Поскольку именно страны НАТО проводят крупные учения, эта мера касалась бы в основном их и мало затрагивала наши учения.

Ахромеев сразу же схватил суть дела:

— Я понимаю Вашу озабоченность. Но предлагаемое решение не подходит. Мы сами проводим маневры большого масштаба, на которых отрабатываются новые  приемы ведения боевых операций и испытывается новое оружие. На такие учения мы не можем приглашать иностранных наблюдателей. Эту проблему можно решить с другого конца. Пусть будет 3 — 5 обязательных приглашений наблюдателей в год. Но приглашающая сторона будет сама выбирать, на какие маневры она будет приглашать наблюдателей.

Что ж, это тоже была подвижка — может быть, даже лучшая, чем предлагалось нами. Поэтому мидовские представители ее приняли. О результатах обсуждения на Пятерке я доложил министру, и он остался доволен:

— Когда Политбюро утвердит директивы, — сказал он, — заходите ко мне. Мы пройдемся по ним строчка за строчкой и решим, что будет высказано Михаилом Сергеевичем в Париже, что будет реализовано мною в Нью— Йорке во время сессии Генеральной Ассамблеи, а что останется для делегации в Стокгольме. Для Вас сейчас главное — Хорошо подготовиться к поездке в Париж и постараться достичь там взаимопонимания о контурах возможной договоренности в Стокгольме, которую затем можно будет реализовать во время встречи Горбачева и Миттерана.


ФРАНЦУЗЫ ИЛИ АМЕРИКАНЦЫ?

С таким напутствием я вылетел в Париж. 27 августа 1985 года вместе с послом во Франции Ю.М. Воронцовым мы посетили заместителя директора Политдепартамента МИД Ирэну Ренуар, которой доверительно изложили новый советский план. В наших директивах он был сформулирован следующим образом:

«Не снимая других внесенных в Стокгольме предложений, в качестве первоочередного шага сконцентрироваться на тех областях мер доверия политического и военного характера, которые практически большинство ее участников проявляют готовность рассматривать, и которые могли бы очертить контуры договоренности, завершающие нынешний первый этап Стокгольмской конференции, а именно:

— неприменение силы;

— уведомления о крупных военных учениях, включая передвижения   (переброски) войск;

— ограничения масштабов военных учений;

— приглашение наблюдателей».

Разумеется, нами особо подчеркивалось, что достижение такого взаимопонимания могло бы стать одним из конкретных результатов предстоящей советско— французской встречи на высшем уровне. Даже текст такой договоренности был заготовлен на случай позитивной реакции французов. Но к нашему вящему удивлению госпожа Ренуар вообще никак не отреагировала на наш зондаж — предложение. Даже банальную и ни к чему не обязывающую фразу «доложу руководству» пришлось из нее вытягивать буквально клещами.

Затем состоялись консультации со специалистами, в которых участвовали Эню, Дюбовиль и Гашиньяр. Естественно, они знали о нашем разговоре с Ренуар, но никак его не комментировали, и высказывали идею «плавного перехода к редактированию», а контуры, мол, появятся в ходе такой работы как бы сами собой. Мне пришлось заметить, что и дети сами собой не появляются.

На следующий день мадам Ренуар сама пригласила нас вне программы, но снова ни слова о внесенных вчера предложениях. Пришлось проявлять нетактичность и спрашивать. Только тогда она сказала:

— Все разъяснения, высказанные вчера советскими представителями, вызвали в министерстве большой интерес. Они будут доведены до сведения французского руководства. Уже сейчас могу сказать, что рассмотрение этих вопросов вписывается в подготовку визита на высшем уровне во Францию в начале октября с.г. Разумеется, я не могу заранее судить о том, в какой форме нашим руководством принято во внимание это, и я полагаю, весьма важное направление советско— французского диалога.

Вернувшись в Посольство, многоопытный Воронцов сказал:

— Думаю, с французами ничего не получится. Они никогда не возьмут на себя смелость выступить вместе с нами по этим вопросам. А почему бы тебе не попробовать договориться с американцами?

Я ответил, что такова воля пославшего меня начальства. Оно считает, что европейскую безопасность надо строить с французами, а не с американцами.

* * *

То, о чем не удалось договориться с французами в Париже, было согласовано в течение двух дней с американцами в Москве, когда туда в начале сентября приехал посол Гудби. Он привез в советскую столицу то, с чем я безуспешно ездил в Париж неделю назад. Видимо, сработали наши долгие прогулки и беседы в Стокгольме.

Суть его предложений сводилась к тому, чтобы, используя существующую рабочую структуру Конференции, начать выработку договоренностей в тех областях, где имеются совпадающие моменты. Далее шел практически тот же перечень, который я предлагал французам в Париже, кроме одного: американцы по— прежнему выдвигали в качестве отдельной меры обмен статической информацией.

Я предложил Гудби компромисс: говорить об обмене информацией в увязке с конкретными мерами доверия — учениями, перебросками, ограничениями. Ведь, направляя предварительные уведомления о такой деятельности, государства должны будут сообщать информацию об участвующих в них войсках и вооружениях, характере военной деятельности и т.д. Конкретно о том, какая информация будет направляться, можно договориться, когда будет вырабатываться текст таких уведомлений.

После некоторых колебаний Гудби согласился. В результате этот перечень совпадающих областей выглядел теперь таким образом:

— неприменение силы;

— режим уведомления, включая относящиеся к нему информацию и проверку;

— наблюдения за определенными видами военной деятельности;

— ограничения, включая обмен годовыми планами военной деятельности, подлежащие уведомлению.

Разумеется, мы оба тут же оговорили, что ни одна из сторон не отказывается от других внесенных ею предложений.

Все бы хорошо, но под конец Гудби сказал, что высказанные им соображения и наша договоренность носят предварительный характер, и потребуют дополнительного рассмотрения в Вашингтоне и консультаций с союзниками. Конечно, это была дежурная фраза — мне тоже нужно было согласовать эту договоренность и с ведомствами в Москве, и с союзниками. Но в душе я был спокоен — она полностью соответствовала директивам делегации. Однако, с глазу на глаз, Джим Гудби сказал, что новую американскую позицию он излагал с ведома и согласия Шульца. С другими ведомствами в Вашингтоне она не согласована. Поэтому могут быть трудности. Откровенно говоря, тогда я ему не поверил — решил что он цену набивает.

КАК  ДЕЛА  ДЕЛАЛИСЬ

Седьмая сессия в Стокгольме началась в нервозной обстановке. В кулуарах прошел слух, что американский посол был в Москве и обо всем договорился. О чём конкретно — толком никто не знал, и разговоры об этом, зачастую преувеличенные, будоражили умы.

Я сразу же встретился с Гудби и он сказал, что информировал Вашингтон о содержании наших консультаций и получил добро на работу в этом направлении. Перечень «областей» для переговоров тот же, что обсуждался в Москве. Сегодня, сообщил Гудби, соберется группа НАТО и он информирует ее о московской договоренности. Затем нам вместе, или лучше порознь, нужно попросить финского посла Кахилуотто стать координатором в продвижении этой новой инициативы. А в самом конце разговора Гудби сказал доверительно:

— Учти, обстановка непростая, и я работаю на основе «ad referendum».

Я и сам видел, что обстановка непростая. Американская делегация бурлила почти в открытую и военные в ней не скрывали своего недовольства московской договоренностью.

Посол Франции Гашиньяр первые несколько дней вообще уклонялся от разговора на эту тему. Только 13 сентября, оговорив, что делает это в предварительном порядке, выразил согласие очертить круг вопросов, которые могли бы составить контуры будущей договоренности. При этом перечисленные им вопросы практически полностью совпадали с теми, которые мы обсуждали с Гудби. Гашиньяр сказал, что такое взаимопонимание может быть зафиксировано в виде устной договоренности или даже положено на бумагу, так что у всех сторон будет идентичный, но неофициальный текст.

Постепенно из наших разговоров в кулуарах стало видно, что большинство натовских делегаций не возражают против такого взаимопонимания. Они направили его в столицы, и теперь ждут ответа. Сдержанную позицию, однако, занимали Англия, Голландия и Португалия. Колебалась Турция. А нейтралы вроде бы были «за».

И вдруг в кулуарах прошел слух, что Гудби в Москве действовал на свой страх и риск, не имея на то согласия Вашингтона. Ряд влиятельных ведомств в американской столице — прежде всего Пентагон — выступают против достигнутой договоренности относительно контуров будущего соглашения, прежде всего, потому что она не предусматривает такой меры, как обмен информацией. Причем слух этот шел не откуда— нибудь, а из самой американской делегации. Об этом же, почти в открытую, говорил также английский посол Майкл Идес.

Слухи эти оказались правдой. Много лет спустя Гудби подтвердил: «Министр Уайнбергер не одобрил всю эту затею с договоренностью и сказал Макфарлейну, что я превысил полномочия».[118] Примерно через неделю Гудби покинул Стокгольм. И хотя его отъезд имел сугубо личные причины, в кулуарах опять стали шептать, что американский посол пал жертвой нескончаемых распрей между Шульцем и Уайнбергером.

26 сентября советская делегация сообщила в Москву:

«Внутри группы НАТО существуют серьезные разногласия в отношении путей перехода к деловым переговорам. Откровенно тормозят дело англичане. По имеющейся у нас информации, на совещаниях группы НАТО они призывают проявлять «терпение», поскольку — де через 2 — 3 месяца Советский Союз согласится на все натовские требования, включая инспекцию. Им подпевают португальцы и турки. Однако за всеми этими инсинуациями явно стоят американцы. В кулуарах они распространяют слухи, что бывший руководитель делегации США Гудби отозван в Вашингтон, поскольку — де пошел слишком далеко навстречу позиции Советского Союза».

Тем не менее, хотя и медленно, дело двигалось. После долгих споров группа НАТО передала нам 2 октября свои предложения. В целом они были очень близки к тому, что мы обсуждали ранее с Гудби. Но были незначительные отступления в вопросах о неприменении силы и ограничениях. Внимание привлекало другое — пассивность американцев. Казалось порой, что они не просто ведут дело к затяжке, но хотели бы вообще поломать московскую договоренность. Весьма характерна в этом плане была наша первая встреча с новым американским послом Робертом Берри.

Это был типичный американец — живой, энергичный, доброжелательный, но внутренне очень жесткий. Кроме того, он был профессиональным советологом — занимался в госдепе Советским Союзом, служил в генконсульстве в Ленинграде и был директором советского отдела на радиостанции Голос Америки. Все это, разумеется, накладывало отпечаток на его поведение. К тому же, раньше он никогда не участвовал в международных переговорах.

Чтобы сохранить колорит того времени, приведу полностью отчет о беседе с ним, который был направлен в Москву 5 октября.

«Берри начал разговор в подчеркнуто пессимистическом тоне. На переговорах, по его словам, сложилась тупиковая ситуация. Соображения, которые были высказаны бывшим руководителем делегации США Гудби, вызвали — де противоречивые отклики не только в ряде европейских столиц, но и в Вашингтоне, поскольку под вопрос ставится основная концепция  НАТО — «просвечивание» европейских государств, фактически снимаются положения об информации и проверке, как самостоятельных мерах доверия. Поэтому, по словам Берри, было бы лучше вообще отказаться от какой— либо договоренности и просто начать неофициальные дискуссии.

Скорее всего, это был зондаж, так как после твердого отпора с нашей стороны представитель США стал говорить, что они не против достижения договоренности на той основе, которая ранее обговаривалась с американцами в Москве и здесь, в Стокгольме. Хотя и с неохотой, он сказал, что можно было бы вернуться к прежним, устраивающим Советский Союз формулам, касающимся неприменения силы и ограничения определенных видов военной деятельности. Однако это встречает, будто, сопротивление у некоторых стран НАТО, а он, Берри, не может — де оказать на них никакого воздействия».

* * *

Пока мы выясняли отношения с американцами, дело взяли в свои руки нейтралы. Финский посол Матти Кахилуотто действовал энергично и смело. 4 октября группа Н+Н выдвинула собственные «упрощенные» предложения. В целом они нам подходили, так как сохранялась основа, согласованная с Гудби в Москве. Поэтому группа соцстран немедленно заявила, что берет эти предложения за основу. Но группа НАТО все еще колебалась.

11 октября в пятницу текст «джентльменской» договоренности был в основном готов. Конец недели был самым подходящим временем для принятия решения на конференции. Отложить это дело на два — три дня было опасно — всякое может случиться за это время. Но требовалось ещё согласие Парижа и заседание пришлось отложить.

В понедельник утром позвонил Гашиньяр и сказал, что Париж согласен. Не успел я вздохнуть с облегчением, как позвонил Кахилуотто и сказал, что Мальта блокирует договоренность. И не потому, что с ней не согласна — дело в другом. Министр иностранных дел Мальты Тригона позвонил из Нью— Йорка послу Салибе и сказал: поскольку группа Н+Н при разработке своих предложений не намерена учитывать мальтийскую позицию, то Мальта не даст согласия на «джентльменское» соглашение.

Это был типичный мальтийский шантаж, не раз применявшийся на переговорах СБСЕ. Но положение было серьезным. Заседание было уже назначено. О нем знала пресса. Очередной перенос мог разрушить хрупкую договоренность, и тогда потребуются месяцы, чтобы собрать черепки.

Мы договорились с Кахилуотто немедленно встретиться на конференции. В маленькой комнате финской делегации нас было трое — Матти Кахилуотто, шведский посол Курт Лидгард и я. Мы сидели и лихорадочно соображали, что делать. Уговаривать посла Салибу — дело бесполезное: он действует по инструкциям. Обратиться в столицы, чтобы они  надавили на Мальту — дело долгое и неэффективное. Тут нужен человек, хорошо знакомый с мальтийским министром Тригоной, который мог бы повлиять на него. Конечно, послы из блоковых групп, если они и знают Тригону, для этого не подходят. Здесь нужен нейтрал. Кто бы им мог быть?

Мы перебрали всех послов одного за другим и остановили свой выбор на Александре Божовиче — югославском после. Ветеран СБСЕ, он хорошо знал всех и умел искусно вести дипломатический торг. Узнав, что от него требуется, он без лишних слов прямо из комнаты финской делегации позвонил в Нью— Йорк. Разговор с мальтийским министром длился полчаса. Божович обещал, что до конца этой сессии документ нейтралов не будет положен на стол переговоров. На этих условиях Тригона смилостивился и дал добро на «джентльменское» соглашение. Что ж, цена была не столь уж велика — до конца сессии оставалась всего неделя, а документ в группе Н+Н все равно не был готов. Впрочем, министров обычно такие мелочи не интересуют.

Однако за эти полчаса напряжение на конференции возросло. Делегации собрались, как обычно, но заседание не начиналось. В кулуарах распространилась весть, что теперь договоренность блокирует Мальта. Разумеется, об этом немедленно пронюхала вездесущая пресса, и телекамеры были сфокусированы на мальтийской делегации.

Но в зал вошел сияющий Кахилуотто с улыбкой до ушей и все поняли — инцидент исчерпан — мальтийцев удалось уломать. Председатель зачитал текст «джентльменской» договоренности, потом выдержал паузу и, поскольку возражений не последовало, объявил, что оно согласовано.

* * *

«Джентльменским» это соглашение было названо потому, что ни в одном официальном документе конференции оно не значилось и основывалось как бы на честном слове и доверии участвующих сторон. Его еще называют «cоглашением двух Г» — по именам его авторов — послов Гудби и Гриневского.

По своей сути оно было очень простым. В обеих рабочих группах начиналось неформальное изучение вопросов, которые затем могут стать предметом редактирования формулировок будущего соглашения. Но стороны все еще не доверяли друг другу и опасались, что в ходе редактирования их предложения окажутся за бортом. Поэтому был разработан жесткий график работы на каждый день недели с перечнем следующих тем.

— Неприменение силы;

— Обмен военной информацией и проверка;

— Ограничения и обмен ежегодными планами военной деятельности;

— Уведомления;

— Наблюдение.

Это был прорыв. В совокупности перечень названных тем чётко обозначал скелет будущего соглашения в Стокгольме. Теперь оставалось нарастить его мясом.

Внешне всё выглядело так, что ничего не изменилось на конференции. На столе переговоров лежали все те же предложения, и на официальных заседаниях делегации с жаром доказывали их жизненную важность для мира и безопасности в Европе. И только в рабочих группах эксперты начали, казалось бы, ни к чему не обязывающее изучение некоторых областей будущей договоренности.

Но зачем все это нелепое представление? — может спросить читатель, неискушенный в интригах Холодной войны.

Слишком велико было недоверие на переговорах по обеспечению доверия. Поэтому и подстраховывались дипломаты на тот случай, если дело сорвется или кто— нибудь из партнеров обманет и отыграет назад. Тогда будут все основания заявить: мы знали о коварстве американцев (русских). Глядите — все наши предложения остаются неизменными.

Однако сквозь эти подозрения проступала уверенность: на конференции произошли глубокие сдвиги и стороны достигли первого серьезного компромисса.

1. Восток отказался от политических мер доверия, кроме неприменения силы и то не в форме договора. Запад снял свои требования об обмене статической информацией.

2. Восток согласился на обмен ежегодными планами военной деятельности, а Запад — на ее ограничение.

Настоящие переговоры, наконец, начались. Если в прошлой главе мы перечислили шесть крупных проблем, камнем преткновения лежащих на пути переговоров, то теперь три из них были решены «джентльменским» соглашением.

Обычно спрашивают, кто больше выиграл от этого дипломатического торга — НАТО или ОВД? Этот вопрос долго еще муссировался в печати. Шведская газета «Свенска Дагбладет» писала, например, 14 октября:

«Складывается впечатление, что вначале Восток пошел на большие уступки, чем Запад. На практике, однако, нет никаких сомнений в том, что Запад сделал существенную уступку, принизив, таким образом, требование об обмене информацией. В этой связи следует также упомянуть о том, что Гудби, согласно данным некоторых западных дипломатов, в своем предварительном соглашении с Гриневским пошел еще дальше в «приглушении» предложения об обмене информацией, но после консультаций внутри группы НАТО его позиция ужесточилась.»

Думаю, это беспредметный спор: каждый может изобразить ту или другую уступку — большой или маленькой, в зависимости от аппетита. Критерий должен быть другим: ни один из этих шагов не нанес ущерба безопасности Запада или Востока. Скорее, наоборот, — способствовал ее укреплению, и это главное. Важно и другое. В то время были совершенно непроходимыми как политические меры, предлагаемые Советским Союзом, так и обмен информацией, предлагаемый Западом. Это был балласт, и его нужно было убрать, чтобы расчистить переговорное поле.

Результат был налицо. Переговоры в Стокгольме сдвинулись с мертвой точки. Та же шведская газета писала: «Главная причина, почему дела стали двигаться на Стокгольмской конференции, кроется в предварительной договорённости между главой советской делегации Олегом Гриневским и его предыдущим американским коллегой Джимом Гудби, которое было достигнуто минувшим летом, когда они встречались в Москве».

ГЛАВА 9

РАЗОЧАРОВАНИЕ ГОРБАЧЁВА

Нам казалось, что депеши из Стокгольма читались в Москве с большим интересом. Во всяком случае, они, как правило, рассылались по «большой разметке», то есть всем членам Политбюро и заинтересованным ведомствам.

Велико же было наше изумление, когда окольными путями через болгарских друзей к нам в руки попал текст закрытого выступления Горбачёва на совещании Политического консультативного комитета Варшавского договора в Софии 22 октября 1985 года. В нём чёрным по белому было написано:

«Общими усилиями нам удалось поставить на Стокгольмской конференции такие вопросы, как неприменение силы, создание безъядерных зон, очищение Европы от химического оружия и создание коридоров, где такое оружие не размещалось бы». Тем самым, подчёркивал Горбачёв, государства социалистического содружества «выдвинули комплексную программу мер, осуществление которых позволяет создать перелом в международных отношениях, вернуть их в русло разрядки».

Это было хуже, чем удар грома среди ясного неба. Совсем недавно мы подробно информировали Москву, что, следуя директивам утверждённым Политбюро, делегации удалось разменять этот пропагандистский балласт на отказ Запада от обмена чувствительной информацией, которая, по мнению наших военных, могла подрывать безопасность Советского Союза. В результате нам удалось выйти на договорённость, которая обрисовывает контуры будущего соглашения и стала основой для практической, а не пропагандистской работы на конференции. И что же? Неделю спустя, Генеральный секретарь выступает с речью, в которой провозглашает главной целью осуществление тех мер, от которых мы только что благополучно отказались. Что, в Москве не читают наших телеграмм? Или это очередная смена курса? Но почему нас тогда не поставили в известность? Забыли?    

А в Москве о Стокгольмской конференции и её проблемах тогда мало заботились. Это было «мелкотемье». Там готовили мирное наступление Горбачёва, которое должно было потрясти мир. Правда о реальности предлагаемых мер их творцы мало задумывались. Главное было потрясти, вздыбить сторонников мира, заручиться поддержкой Европы.

Наступление это должен был начать Шеварднадзе, который в конце сентября 1985 года впервые прибыл в Нью— Йорк для участия в сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Но главным в его поездке были встречи с госсекретарём и президентом США.

И тут вышла осечка. После долгой беседы с Шульцем было объявлено, что она была «откровенной и полезной». Но никакого продвижения вперёд не получилось. Накануне они обменялись довольно резкими речами. Шульц снова нажимал на больные мозоли — права человека и «коммунистический колониализм» в Афганистане, Анголе, Камбодже. А Шеварднадзе страстно говорил о прекращении гонки вооружений и нераспространении её на космос. Шульц от всего этого отмахивался, называя пропагандой, и теперь при встрече они снова говорили о том же, хотя и без ругани.

Шеварднадзе стал было укорять госсекретаря, что делегация США играет роль тормоза на переговорах в Стокгольме. Но Шульц, видимо, имел другую информацию и потому твердо ответил, что конструктивный подход требуется с советской стороны. Вот и всё.

27 сентября Шеварднадзе посетил Рейгана в Белом доме и передал личное послание Горбачёва, где излагались соображения в связи с предстоящей встречей в верхах в Женеве. Там — то и была заложена бомба. Советский лидер предлагал:

Первое: договориться о радикальном, на 50% сокращении (до 6 тысяч боеголовок) ядерных вооружений СССР и США, достигающих территории друг друга. Но только при условии полного запрещения ударных космических вооружений.

Второе: заключить соглашение о ядерных средствах  средней дальности вне связи с проблемами космических и стратегических вооружений. Но при этом должны учитываться ядерные средства Англии и Франции.

Это было уже нечто новое в позиции Советского Союза. Однако на Рейгана оно почему— то не произвело впечатления и он по— прежнему защищал своё любимое детище — «Звёздные войны.» А американских экспертов насторожило, что осуществление этих предложений было связано условиями, неприемлемыми для Соединённых Штатов.

 Неприемлемым было и советское определение стратегических ядерных средств, подлежащих сокращению. Согласно предложению Горбачёва это должно быть оружие, достигающее территории другой стороны, — то есть не только межконтинентальные ракеты, но и американские ракеты средней дальности, тактические средства, расположенные на базах в Европе и на Дальнем Востоке. Значит, американцам пришлось бы сокращать раза в два больше вооружений, чем Советскому Союзу. Поэтому предложение Горбачёва было объявлено очередным упражнением в пропаганде.

Не лучше обстояло дело и по результатам широко разрекламированного визита Горбачёва во Францию в начале октября. Он прилетел в Париж, произвел там фурор, показав себя советским лидером новой генерации, который может говорить без бумажки, улыбаться и нормально общаться с людьми. Запад был поражен этим, но каких— либо практических результатов, кроме пропаганды, от его визита не было.

Горбачёв с помпой объявил об одностороннем сокращении советских ракет средней дальности СС— 20 в Европе до 243 и предложил Англии и Франции вступить в прямые переговоры с Советским Союзом относительно сокращения их ядерных средств. Но не тут то было. Париж сразу же отказался, а Лондон холодно дистанцировался от этого предложения. В общем, ничего не получалось от ожидаемого единения с Европой.

Однако особые надежды возлагались на соглашение с французами о прорыве в Стокгольме. Выступая в парламенте, Горбачёв подчеркнул, что на конференции «прорисовываются контуры будущих договорённостей». Они предусматривают конкретизацию и придание действенности принципу неприменения силы, а также набор мер доверия в военной области. И демонстрируя готовность Советского Союза к достижению таких договоренностей, объявил о согласии с западным предложением об обмене ежегодными планами уведомляемой военной деятельности.

Это была первая серьёзная уступка, сделанная Горбачёвым. Во всём мире специалисты восприняли её как сигнал: Советский Союз готов к поиску компромисса в Стокгольме. Но, как положено в таких случаях, промолчали, ожидая, что будет дальше. Французы это сигнал тоже восприняли, но утопили в потоке общих фраз. После встречи с Горбачёвым президент Миттеран сказал в своём близком окружении:

«У этого человека захватывающие планы. Но отдаёт ли он себе отчёт в тех непредсказуемых последствиях, которые может вызвать попытка их осуществить».[119]

В общем, парижская встреча Горбачева и Миттерана, на которую столь много надежд возлагал новый министр, никак не помогла достижению договоренности в Стокгольме. К тому же обстановка в мире и особенно в советско— американских отношениях тоже не свидетельствовали о переменах к лучшему. Публичные призывы к диалогу по— прежнему перемежались жёсткой риторикой с взаимными обвинениями во всех смертных грехах. Кроме того, 1985 год стал воистину годом шпионских скандалов. Разоблачения и аресты скрытых агентов следовали один за другим и газеты всего мира ярко их освещали.

В октябре по радио выступил Рейган и повторил все прежние позиции: США «отстали» от СССР в области стратегических вооружений и потому, прежде чем говорить о сокращении, «необходимо восстановить нарушенное равновесие». Кроме того, советские лидеры занимаются «опасным обманом», когда говорят, что не осуществляют милитаризацию космоса. И обвинил Советский Союз в нарушении ранее заключённых договоров об ограничении стратегических вооружений и отказе от создания ПРО. 

В общем, это было не лучшее время для доверительного диалога. Переговоры в Женеве по вопросам ядерных и космических вооружений находились в глухом тупике. Возникла проблема с двойным толкованием Договора по ПРО и просветов не было видно. Советская делегация докладывала из Женевы, что в нарушение достигнутой в январе договорённости США фактически отказались обсуждать нераспространение гонки вооружений на космическое пространство. Из Стокгольма тоже стала поступать информация, что делегация США меняет курс и притормаживает договоренность, которую прежде сама предлагала.

 А впереди маячила встреча Рейгана с Горбачёвым в Женеве. Что от неё ждать?

Вернувшись из Америки, Шеварднадзе мрачно доложил на Политбюро, что по— прежнему не ясно о чём можно договориться с американцами на встрече в верхах.

Горбачёв был обескуражен: что происходит? Мы не просто предлагаем диалог, а выдвинули ряд новых, далеко идущих инициатив. Предложили 50% сокращение стратегических ядерных вооружений, резкое сокращение ракет средней дальности в Европе и прямые переговоры с Парижем и Лондоном по вопросам ядерных вооружений. И всюду отказ. Нам что — не доверяют?

Он, видимо, искренне верил в реалистичность предлагаемых им инициатив и не понимал, почему Запад не хочет по ним договариваться. Кроме того, его раздражало брюзжание недоброжелателей в Политбюро и партийном аппарате о «наивности» нового Генсека, вздумавшего таким путём изменить мир.

Поэтому Горбачёв решил лично взяться за подготовку к встрече с Рейганом и с этой целью пригласил Шульца в Москву — он сам с ним разберётся. Белый дом ответил согласием, и визит госсекретаря был назначен на 4 — 5 ноября 1985 года.


ЗОНДАЖ  В СТОКГОЛЬМЕ

Вот в такой обстановке мы сидели в Стокгольме и заканчивали очередную, уже седьмую сессию переговоров.

В день окончания сессии, 18 октября, мы встретились с послом Берри у него дома на Стрэндвагене поговорить о перспективах на будущее перед тем, как разъехаться на перерыв. Тем более, что в середине ноября предстояла встреча Горбачева и Рейгана в Женеве. Нас было только двое. Далее, чтобы быть точным, я практически полностью приведу текст моего сообщения в Москву.

«Оговорившись, что не имеет каких— либо поручений из Вашингтона, Берри, как бы в порядке размышлений вслух, стал говорить о том, как может пойти обсуждение вопросов, касающихся стокгольмской конференции во время встречи на высшем уровне в Женеве. Скорее всего, по его словам, они будут затронуты в общем виде, и договоренность, если она будет достигнута, сведется к заявлению о намерении обеих сторон содействовать успешному завершению переговоров в Стокгольме.

Однако, сказал Берри, можно было бы подумать и о более существенном соглашении, попытаться расчистить основной завал на пути продвижения вперед. Какой бы вопрос мы не обсуждали, продолжал Берри, — будь то уведомление, обмен ежегодными планами военной деятельности или приглашение наблюдателей — конференция сталкивается с проблемой: на какие виды вооруженных сил будут распространяться эти меры доверия. США предлагают сухопутные войска. Советский Союз —  сухопутные войска, ВВС и ВМС. Различие это настолько велико, что препятствует позитивному развитию переговоров.

Для США, заявил Берри, совершенно неприемлемо советское предложение об охвате мерами доверия самостоятельной деятельности ВМС в прилегающих к Европе морях и океанах. Однако они готовы распространить их на такую деятельность ВМС, которая связана с сухопутными войсками. В этом случае, утверждал Берри, Советский Союз будет получать даже больше информации о деятельности американского флота по сравнению с тем, что предусматривается советскими предложениями.

В этой связи, сказал Берри, возникает вопрос, не могли бы мы попытаться достичь соглашения о том, чтобы договориться о распространении мер доверия пока на сухопутные войска, отложив на следующий этап (после венской встречи) вопросы, касающиеся самостоятельной деятельности ВВС и ВМС. Соглашение об этом, по его словам, могло бы стать важным результатом женевской встречи, способным обеспечить успешное завершение стокгольмских переговоров».

Пожалуй, это была сенсация, которая осталась неизвестной ни вездесущей прессе, ни дотошным дипломатам, ни даже американской делегации, хотя положило начало крупным переменам. Из разных источников к нам и раньше доходили сведения, что в Вашингтоне и других западных столицах обсуждается возможность размена — Запад даст согласие на уведомление об учениях ВВС, если Советский Союз откажется от требования охвата мерами доверия самостоятельной деятельности ВМС. Но тут Берри ставит вопрос о договоренности, которая относила бы ВМС на второй этап конференции. Иными словами,  впервые США выражали готовность обсуждать с Советским Союзом святая святых — деятельность своего флота. Причем тут могут быть различные комбинации. Например, выторговать охват мерами доверия деятельность ВВС, а самостоятельную деятельность ВМС перенести на следующий этап.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поэтому первой мыслью было, а не обманывает ли меня Берри? Но в контактах с Гудби я привык доверять партнеру. Поэтому немедленно сообщил о высказанных американцем соображениях в Москву и сам полетел вслед за телеграммой.

* * *

В Москве по— прежнему царила суета и витал дух перемен. Правда, не известно, каких. Мидовское руководство готовилось к встрече Горбачева и Рейгана в Женеве, и я понимал, что ему не до меня и не до Стокгольмской конференции. Тем не менее, к министру пробиться удалось. Он позвал Корниенко и сказал:

— Давайте обсудим, что происходит в Стокгольме и нельзя ли использовать наметившийся там прогресс для женевской встречи.

Я рассказал о предложении Берри и подчеркнул, что, на мой взгляд, это зондаж, которым надо воспользоваться. Судя по всему, США не пойдут на то, чтобы поставить под контроль самостоятельную деятельность своих ВМС, включая выходы кораблей из портов США и мероприятия по противолодочной обороне. Однако можно добиться распространения мер доверия на самостоятельную деятельность ВВС и те военно— морские учения и передвижения судов, которые связаны с операциями сухопутных войск в Европе. А вопрос о самостоятельной деятельности ВМС нужно попробовать перенести на второй этап конференции. Я мог бы обговорить такую комбинацию с Берри, и, если она пройдет, это станет весомой договоренностью в Женеве. Для Стокгольма это был бы настоящий прорыв.

Корниенко, который хмуро слушал, сказал скрипучим голосом:

— Это химера. Наши военные никогда и ни при каких условиях не пойдут на это. Вы, Гриневский, должны знать это лучше, чем кто— либо другой.

Я хотел было заметить, что у военных есть разные мнения на этот счет, но вмешался Шеварднадзе.

— Давайте порассуждаем. Разве сейчас мы контролируем их флот и авиацию? Нет. Тогда в чем же дело? Почему не согласиться с тем, что есть? Надо серьезно поговорить с военными.

Но Корниенко упрямо стоял на своем. Программа встречи в Женеве, говорил он, уже сверстана. Она будет сконцентрирована на трех основных вопросах — демилитаризация космоса, пятидесятипроцентное сокращение СНВ и размещение РСД в Европе. По всем этим вопросам у нас и так достаточно проблем с военными, чтобы начинать теперь еще и спор по ВМС. Мы его все равно не выиграем, но можем потерять кое — что при выработке позиции по стратегическим вооружениям.

А когда выходили из кабинета, он прямо сказал, тыча мне пальцем в грудь:

— Запомните: вопросы Стокгольмской конференции в Женеве обсуждаться не будут ни на каком уровне. И ничего конкретного в привязке к Стокгольму в Женеве не будет. С американцами уже все обговорено.

Короче говоря, мне дали ясно понять, чтобы я не высовывался. Новые директивы в этой ситуации просить было бесполезно. Да и две недели перерыва — срок очень короткий. В общем, приходилось уезжать в Стокгольм с пустыми руками.


ГОРБАЧЁВ ЗНАЕТ ВСЁ ПРО АМЕРИКУ

Утром 4 ноября в Москву прилетел Шульц. Стояла морозная солнечная погода. Город был украшен красными флагами и транспарантами, славящими мудрую политику ЦК КПСС, — страна готовилась отмечать очередную годовщину Октябрьской революции. Но госсекретарю так и не удалось увидеть праздничную столицу. Шесть часов провел он в этот день в особняке МИД на улице Алексея Толстого, ведя жесткий диалог с Шеварднадзе.

А на следующий день в 10 часов утра его принял Горбачев. Как говорили люди из его близкого окружения, Генсек был явно раздражён: до встречи в верхах остаётся всего две недели, но так и неясно, чем конкретно она завершится.

От американцев слышны лишь общие рассуждения, — сердился он, — А нам не нужна лишь ознакомительная, протокольная встреча с президентом. Нужно иметь что— то более реальное, чтобы убедить скептиков в Политбюро в целесообразности встречи с Рейганом.

Поэтому Горбачёв собирался поглубже прощупать Шульца. А чтобы подчеркнуть рабочий, деловой характер встречи, принимал американского госсекретаря не в Кремле, а в своём рабочем кабинете в ЦК на Старой площади.

Беседу Горбачёв начал напористо и энергично. Американцев он удивил обвинив их, что они полностью дезинформированы о положении в Советском Союзе и не понимают, что там происходит. А вот он, Горбачёв, хорошо знает всё про Америку. Знает даже, что Шульц работал в одной компании с Уайнбергером в Калифорнии до того, как оба они стали членами правительства США. И, как бы в доказательство, взял со стола лежащую перед ним книгу на английском языке «Соединённые Штаты в 1980 году» — сборник статей учёных Гуверовского института в Стэнфорде. 

И тут Шульц решил обозначить главную тему предстоящего саммита — положение с правами человека в СССР. Но сделал это не прямо в лоб, как это делали обычно американские политики, а начал издалека. В наше время, принялся рассуждать он, наука и новые технологии быстро развиваются. «Мы покинули эру индустриализации и вошли в то, что можно назвать эрой информации. Закрытые общества не имеют будущего в эту эру. Люди должны обладать свободой выбора, передвижения, эмиграции и путешествий... Советская экономика должна радикально измениться, чтобы войти в эту новую эру».

Но Горбачёв видимо понял, куда клонит хитрый американец, и потому отделался шуткой:

— Хорошо бы Вам возглавить наш Госплан, — произнёс он, хитро улыбаясь. — У Вас явно больше идей, чем там у наших чиновников.

Тогда Шульц попытался перевести разговор в другое русло, сославшись на высказывание Рейгана, что для СССР и США лучше говорить друг с другом, чем друг о друге. Но не тут— то было. Горбачёв стоял на своём и стал горячо перечислять «американские иллюзии».

Американцы, говорил он, глубоко заблуждаются, когда считают, что у Советского Союза слабая экономика и потому гонка вооружений ещё больше ослабит её. Они напрасно надеются, что США сильнее в области новых технологий и смогут достичь превосходства путём осуществления СОИ. Они ошибаются, когда думают, что СССР больше заинтересован в женевских переговорах и что он старается нанести ущерб американским интересам в третьем мире. «Это всё иллюзии, подчеркнул Генсек. Советский Союз знает, как ответить на эти вызовы».

Горбачёв не скрывал своих эмоций и, когда говорил о необходимости поиска договорённости между нашими странами в области ядерных и космических вооружений. При этом особый упор делал на критике СОИ. Однако все его попытки завязать конкретный разговор, нащупать возможные области договорённости на встрече с Рейганом ни к чему не привели. Шульц вёл диалог в общем плане, сопровождая его ни к чему не обязывающими заявлениями о важности предстоящей встречи в верхах.

В общем, эту четырехчасовую встречу трудно назвать переговорами. Скорее, это было взаимное предъявление претензий, чем попытка найти решение проблем, разделяющих Советский Союз и США. Всё упиралось в СОИ. Из потока общих слов можно было лишь прийти к выводу, что обе стороны будут готовы обсуждать в Женеве разоружение, региональные конфликты и двусторонние отношения. Было также ясно, что американцы будут делать упор на положении с правами человека в СССР.

Под конец встречи Горбачев как всегда широко улыбался, но улыбка была вымученная. А Шульц выглядел холодно спокойным, как айсберг: если Горбачев давил на него, чтобы получить уступки, то у него ничего не получилось.

Горбачёв был разочарован. На Политбюро, когда обсуждались итоги встречи, прямо сказал, что ему не удалось «завязать» госсекретаря на предметный разговор и что у того, судя по всему, вообще ничего не было в багаже для предстоящей встречи в Женеве. А Шульц в своих мемуарах напишет, что, подводя итоги их беседы, он пришёл к такому выводу: Горбачёв «глубоко привержен коммунистической идеологии». Он хочет «не сменить существующий строй, а лишь подремонтировать его».[120]

В один из этих дней Шульц в беседе с Шеварднадзе поднял вопрос о Стокгольмской конференции.

В прошлый раз в Нью— Йорке, — сказал госсекретарь, — Вы сказали, что мы «волочим ноги» в Стокгольме. Я внимательно посмотрел на эти ноги и убедился, что они довольно быстро двигаются.

Не успел Шеварднадзе ответить, как тут же в разговор буквально встрял Корниенко:

В каком направлении?

— В этом ведь все дело, — поддержал его Шеварднадзе. — Нам представляется, что американская сторона занимает там неконструктивную позицию.

Однако Шульц, не обращая внимания на эти выпады, высказал некоторые соображения, которые могли перекликаться с тем, что говорил Берри в Стокгольме перед концом прошлой сессии.

— Предварительная фаза работы над конкретными формулировками, которая началась на Стокгольмской конференции, сузит расхождения. Но нет необходимости вновь открывать вопросы, которые уже урегулированы мандатом мадридской встречи, ставить вопрос о независимо проводимых учениях ВВС и ВМС. Если бы удалось согласовать общие рамки укрепления доверия, то мы могли бы поддержать принцип неприменения силы. При согласии с указанными основами можно поручить нашим представителям в Стокгольме подготовить соответствующий текст для включения в итоговый документ. Это дало бы импульс работе Конференции.

Но тематика Стокгольмской конференции не входила в рамки подготовки к женевской встречи, как определила их советская сторона. Тем более, что Шеварднадзе не был готов тогда к серьезному разговору по ВМС и ВВС. Поэтому он промолчал, и предложение Шульца повисло в воздухе.

Зондаж в этом же направлении пытался вести со мной посол Берри в беседе 12 ноября, причем, как мне показалось, применительно к встрече в верхах. Но я ответил, что не имею поручения заниматься вопросами, связанными с ее подготовкой. Вопрос о переносе ВМС он больше не поднимал, и я, естественно, его не трогал.


ЦРУ: ГОРБАЧЁВ ХОЧЕТ РАЗРЯДКУ НА ХАЛЯВУ

В Москву в эти дни поступала информация о какой— то странной и необычной активности в Белом доме.

Некоторые подробности проникли даже в печать. Она со смаком писала, что Рейгану готовят объёмистые справки по советской истории, политике, культуре... Он советуется, как вести дело со своими предшественниками Фордом и Никсоном, с корифеями американской политики Бжезинским и Скоукрофтом, а также с многими специалистами из госдепа и ЦРУ. Апогеем этой подготовки стала проведенная в Белом доме репетиция встречи с Горбачёвым, где роль советского лидера исполнял эксперт Совета национальной безопасности Джек Мэтлок. Изображая Горбачёва, его стиль и манеру вести дискуссию, он старался предугадать советскую линию аргументации и говорил по— русски, а переводчик переводил это Рейгану на английский.[121]

Но настоящий шок вызвали сообщения: Рейган позвал в Белый дом беглого советского дипломата Аркадия Шевченко, который в 1978 году порвал с Москвой и остался в Америке. Ещё раньше директор ЦРУ Уильям Кейси тайно выехал в Лондон и там буквально допрашивал советского перебежчика из КГБ Олега Гордиевского — что представляет собой Горбачёв?[122]

В общем, в Вашингтоне к встрече с Горбачёвым готовились основательно. И если в Белом доме эта подготовка проводилась в форме театральных репетиций, то в администрации и ведомствах, где разрабатывалась политика, шли долгие и основательные дискуссии: что на самом деле происходит в Москве и какую политику она выстраивает? Что это –перестройка основ или просто передышка, чтобы набраться сил и начать новое наступление на обманутый, доверчивый Запад? Для ответа были созданы три команды высококвалифицированных специалистов –аналитиков. Но выводы большинства звучали пессимистически: скорее всего, это передышка.

Той осенью ЦРУ представило по крайней мере 3 секретных доклада с оценками положения в Советском Союзе:

— «Подход Горбачёва к общественному кризису: управляемое возрождение. Анализ ЦРУ, август 1985 года».

— «Экономическая программа Горбачёва: обещания, реальности и подводные камни. Анализ ЦРУ, сентябрь 1885 года».

— «Внутренние источники напряжённости в советской системе. Анализ ЦРУ, ноябрь 1985 года».

В этом последнем докладе, впрочем, как и в предыдущих, подчёркивалось: «Советский Союз является мощным и стремящимся к расширению игроком на международной арене, который использует напористую дипломатию, подпираемую комбинацией из военной мощи, пропаганды и подрывной тактики для продвижения своих интересов». Однако, «СССР поражён комплексом внутренних недугов, которые серьёзно ухудшились в конце 70х и начале 80х. Их лечение является одним из наиболее значительных и трудных вызовов, стоящих перед режимом Горбачёва». А далее следовал такой интересный вывод:

«По самым современным стандартам Советский Союз является очень стабильной страной. В течение следующих 5 лет и в обозримом будущем трудности этого общества не станут вызовом системе политического контроля, которая гарантирует правление Кремля, и не будут угрожать крушением экономики. Но в течение остальной части 80х и после внутренние дела СССР будут доминировать в попытках режима решить эти многочисленные трудности, которые будут также влиять на советское поведение во внешней политике и в вопросах национальной безопасности». 

Трудности эти перечислялись и тут не было ничего нового. Все они неоднократно и подробно обсуждались в печати на Западе: продолжительный экономический спад, переходящий в стагнацию, незаинтересованность населения в результатах своего труда, падение дисциплины, возрастание коррупции,  засилие бюрократии и неэффективная система управления. На основе этого анализа ЦРУ так предсказывало вероятную позицию Горбачёва во время встречи с Рейганом:

«Эти внутренние трудности остро усилили желание режима Горбачёва достичь некоторого восстановления атмосферы разрядки, как это было в начале 70х. Предшественники Горбачёва, начиная с Ленина, время от времени, стремились к передышке на международных фронтах для решения внутренних проблем, и в то же время продолжали наращивать внешнюю мощь Советского Союза. Горбачёву нужна некоторая передышка… Пока Советы не проявляют желания платить какую— либо цену за разрядку, которая повлечёт изменение их собственного поведения и целей в вопросах безопасности, важных для Соединённых Штатов. Горбачёв хочет разрядку по дешёвке»[123]. В переводе на современный язык –хочет разрядку на халяву. 

В соответствии с такими оценками и выстраивалась конкретная позиция США к встрече с Горбачёвым. Суть её сводилась к тому, что в Женеве следует твёрдо проводить прежнею американскую политику, выясняя возможные изменения в советской позиции. При этом делать упор на положении с правами человека в Советском Союзе и его политике в региональных конфликтах — Афганистане, Анголе, Эфиопии и Камбодже, отодвинув вопросы ядерного разоружения на задний план.

* * *

В Кремле, разумеется, тоже готовились к этой встрече, но не столь рьяно и больше по существу вопросов, которые будут обсуждаться в Женеве. Однако роль президента США при этом никто не исполнял, хотя и говорили, что Горбачёв всё— таки посмотрел пару фильмов, где главные роли исполнял Рональд Рейган.

Специалистам было ясно, что разговор в Женеве предстоит тяжёлый и на достижение конкретных договоренностей рассчитывать не следует. Прежде всего, это касается ядерных и космических вооружений, которые имелось ввиду выдвинуть на передний план. Но это скорее для полемики. И в качестве заявочного столба. А замысел женевской встречи, разработанный мидовскими драматургами во главе с Корниенко, состоял в том, чтобы добиваться концептуальной договорённости о недопустимости ядерной войны вообще, что в ней не может быть победителей, и что стороны не будут стремиться к превосходству друг над другом.

Тут была своя маленькая хитрость. До сих пор все попытки приступить к разработке реальной программы разоружения натыкались на глухое сопротивление военных, которые ссылались на баланс сил в мире и стратегию США, предусматривающую нанесение первого ядерного удара, ведение как ограниченной, так и крупномасштабной ядерной войны, и решимость одержать в них победу –»возобладать», как говорилось в американских документах. Соответсвенной должна быть и стратегия СССР –наши вооружённые силы должны быть готовы к победоносной войне будь то ядерной или обычной. Об этом публично говорили высокие военачальники во главе с маршалом Огарковым. Причём делалось это вопреки решениям высоких партийных органов и официальным заявлениям министра обороны Устинова.

Однако к 1985 году ситуация стала меняться. Если раньше дискуссии по всем этим вопросам велись за непроницаемыми стенами Пятёрки, то теперь они выплеснулись наружу, в открытую печать. Учёные –политологи из ИМЭМО и Института США и Канады –Г.А. Арбатов, Е.М. Примаков, В.В. Журкин, А.А. Кокошин, С.А. Караганов доказывали абсурдность самой возможности победы в ядерной войне, грозящей гибелью всему человечеству. А физики –В.В. Александров, Н.Н. Моисеев, Г.С. Голицын, А.С. Гинзбург и Ю.А. Израэль стали обосновывать концепцию «ядерной зимы», которая неминуемо наступит в случае ядерной войны.

 Это было нечто новое для советского общества. И военные оказались неготовыми к открытой дискуссии, хотя попытки со стороны Главного политуправления были.

Аналогичная полемика велась и в США. Там были свои «ястребы» и «голуби». Но постепенно на сторону «голубей» стал склоняться президент Рейган. Всё это, по мнению мидовских специалистов, ясно свидетельствовало, что американцы едва ли будут упорно возражать против фиксации декларации о недопустимости ядерной войны, поскольку сами, в том числе устами собственного президента, это неоднократно провозглашали. Однако это можно будет изобразить потом как победу Советского Союза и успех женевской встречи.

Такое взаимопонимание, доказывали мидовские драматурги, важно само по себе. Оно должно стать концептуальной основой прорыва к реальному разоружению. Особенно если будет сопровождаться конкретными договоренностями в деле прекращения гонки вооружений на Земле и недопущения её возникновения в космосе. Но даже если не удастся договориться о конкретных мерах в Женеве, такое общее взаимопонимание проложит путь к ним в будущем.

Но советников Горбачёва больше беспокоило другое: как поведёт себя американский президент? Способен ли он сам творить политику, или это делает его окружение, а президент просто озвучивает подготовленные ему бумаги — «разговорники» на бюрократическом жаргоне? В общем, как говорил Андропов:

Рейган не политик — он актёр. Но кто пишет ему сценарий?

Ещё осенью 1983 года Громыко поручил мне выяснить у президента Финляндии, который незадолго до этого встречался с Рейганом, как он ведёт переговоры. С Койвисто у меня были дружеские отношения ещё со времён переговоров ОСВ в Хельсинки. Поэтому в беседе с ним я между делом поинтересовался, как прошла его встреча с американским президентом. Он сетовал, что переговоры с Рейганом вести сложно, так как он может придерживаться одной темы не более 5 — 10 минут. Эта телеграмма из Хельсинки была встречена на верху с большим интересом.

Вот в такой атмосфере Политбюро обсуждало — что ждать от встречи с Рейганом в Женеве? Иллюзий не было. В директивах Горбачёву было чётко прописано:

«Нет оснований рассчитывать на достижение в ходе встречи сколько— нибудь существенных договоренностей по принципиальным вопросам советско— американских отношений, и особенно по вопросам безопасности. Однако вряд ли отвечало бы нашим интересам (да и американским) разъехаться, крепко разругавшись, что привело бы к ещё большей напряжённости в мире со всеми вытекающими отсюда последствиями».

По этому сценарию и развивались события.


СТАРИК ВСЁ БУБНИТ

Женевская встреча Горбачева и Рейгана 19 — 21 ноября была, пожалуй, их самой непродуктивной, хотя вызвала восторженные отклики в печати. Изо дня в день они повторяли всё те же давно известные позиции. Новым, пожалуй, было лишь то, что лидеры обеих стран начали общаться друг с другом, что называется, «тэт а тэт», правда с помощью переводчиков.

Случилось это так. Утро 19 ноября в Женеве выдалось на редкость холодным. Горбачёв в демисезонном пальто, закутанный шарфом и в шляпе подъехал к вилле Флер д'O на берегу Женевского озера, а Рейган вышел его встречать в костюмчике, молодцеватый и улыбающийся, так что на экранах телевизора не была заметна двадцатилетняя разница в их возрасте. Наоборот, Горбачёв выглядел даже старше.[124]

Широким жестом президент пригласил его пройти в небольшую гостиную, где в камине уютно потрескивали дрова. Всё шло строго в соответствии с тщательно согласованным графиком. Теперь должна состояться их краткая встреча вдвоём, после чего начнутся переговоры в расширенном составе с участием полудюжины советников с каждой стороны. Но Рейган неожиданно заявил:

Вы и я родились в маленьких городах, о которых никто никогда не слышал, и никто не ожидал, что мы станем такими. Там, в соседней комнате, сидят эти люди... Они дали нам всего 15 минут для встречи с глазу на глаз. Они запрограммировали нас — составили Вам разговорник и написали мне разговорник. Мы можем так и поступить, проведя следующие три дня так, как они нам предписали. Но мы можем остаться в этой комнате столько, сколько захотим и лучше узнать друг друга. И мы можем повернуть ход истории так, что мир запомнит её в позитивном ключе.

И тут к немалому изумлению Горбачёва американский президент начал говорить про «зелёных человечков». США и СССР, убеждал он, смогли бы быстро найти общий язык, «если бы возникла угроза этому миру со стороны других существ, из другой планеты в космическом пространстве... Тогда мы позабыли бы все эти незначительные расхождения между нашими странами и обнаружили раз и навсегда, что мы все вместе люди на этой Земле»[125].

Горбачёв не стал дискутировать на эту тему. Но в долгу не остался и сказал, что СССР и США могут начать улучшение отношений с научного сотрудничества. Например, — с совместного изучения землетрясений. Он должен предупредить, что по оценке советских учёных в Калифорнии в ближайшие годы произойдёт сильное землетрясение. Однако Рейгана это не удивило, и он пустился в долгий рассказ об истории землетрясений в Калифорнии, начиная аж с 500 года нашей эры.  

После этого оба лидера приступили к земным делам. Как и предвидели эксперты, Рейган начал говорить о важности соблюдения прав человека, а Горбачёв о разоружении. У США, наступал советский лидер, не должно быть иллюзий: им не удастся привести Советский Союз к банкротству и достичь военного превосходства. «Чтобы вы не делали, нас вам не одолеть!»

В общем, обсуждали всё те же проблемы: разоружение, права человека, региональные конфликты. Причём позиции излагали старые, давно набившие оскомину и без всякой перспективы на достижение договоренности. Через час с четвертью они прервались. Горбачёв вышел к своим и бросил в сердцах:

Старик всё бубнит по своим вызубренным памяткам! И обозвал Рейгана «динозавром», рассказав подробности их встречи наедине.

В противоположном лагере тоже с нетерпением ждали, что поведает президент о беседе с Горбачёвым. Был ланч, Рейган сидел в кругу своих близких соратников и стал вспоминать, как он дискутировал с… Маргарет Тэтчер. Улучив момент, кто–то спросил, а что было на встрече с Горбачёвым. Президент долго молчал, а потом начал рассказывать про их диалог о землетрясениях в Калифорнии и о том, что он по— прежнему делает упор на разоружении. И тут Рейган, видимо неискушённый в тонких деталях политики, вдруг спросил: а не оправданы ли опасения Советского Союза в отношении ядерных средств Англии и Франции, когда мы требуем не учитывать их при ликвидации советских и американских ракет промежуточной дальности в Европе?

Его, естественно, стали разуверять, а эксперт по разоружению, директор АКВР Кеннет Адельман стал убеждать, что агрессивность –неотъемлемая черта российской государственности как при царизме, так и при большевиках. Ещё в 1898 году, говорил он, русские военные историки с гордостью отмечали, что с 1700 года Россия вела 38 воин. Только две из них были оборонительные, а 36 –наступательными. Поэтому соседние страны так боятся Советского Союза. И пошутил:

Советская паранойя объяснима. СССР –единственная страна, окружённая враждебными коммунистическими странами

Президент тут же откликнулся:

Как тут не боятся, когда вокруг тебя эти коммуняки![126]

* * *

После ланча, на встрече в широком составе Горбачёв сам поднял вопрос об Афганистане. Неожиданно для американцев он стал говорить о выводе советских войск «как части общего политического урегулирования» и даже намекнул, что США могли бы «помочь» нам уйти из Афганистана.

Но Рейган не обратил внимания на этот намёк и продолжал обвинять Советский Союз во вмешательстве не только в Афганистане, но и в Никарагуа, Камбодже и Южной Африке, что ведёт к росту международной напряжённости. А Горбачёв перешёл к разоружению и заявил, что намерение США развернуть СОИ приведёт к новому скачку в  гонке вооружений и приблизит угрозу войны. Президент, естественно, бросился защищать своё детище.

Потом был перерыв и Рейган сказал:

У нас наедине дела идут лучше. И предложил Горбачёву пройти в домик у бассейна, где в камине уже потрескивали дрова. Там президент изложил в самых общих чертах американское видение возможных договоренностей в сфере безопасности. Они предусматривали:  

1. Промежуточное соглашение о сокращении ракет средней дальности, имея ввиду в конечном итоге их ликвидацию. Горбачёв поднял вопрос об учёте ядерных средств Англии и Франции, а также о ядерных средствах воздушного базирования. Не договорились.

2. 50 %— ное сокращение стратегических наступательных вооружений. Горбачёв в принципе был согласен, но в увязке с запретом на космические вооружения.

3. Маловразумительное взаимопонимание по СОИ, суть которого сводилось к тому, что США будут проводить разработки по её созданию в соответствии с «узким» толкованием Договора по ПРО, а Советский Союз не будет против этого возражать. При этом предусматривалась бы возможность сотрудничества с советской стороны в этой «оборонительной программе». По этому пункту у камина разгорелась страстная дискуссия, продолжавшаяся около часа. Естественно, безрезультатная.

Вышли они из домика у бассейна уже ближе к вечеру и к удивлению обеих делегаций объявили, что договорились о продолжении встреч на высшем уровне: Горбачёв приедет теперь в Вашингтон, а Рейган — в Москву.[127]

Причём, как сетовали потом американцы, президент дал согласие на такие встречи по собственной инициативе строгие памятки, подготовленные в госдепе и затверждённые в СНБ, этого не предусматривали. А произошло это так. Прогуливаясь  возле бассейна, Горбачёв стал сетовать, что Рейган много потерял, потому что не видел Москвы. Рейган ответил, что Горбачёв не видел Вашингтона. Почему бы ему не посетить американскую столицу? Тогда и он сможет приехать в Москву. Горбачёв согласился, а Рейган спросил –как насчёт следующего года? И Горбачев опять согласился.

Но это была их единственная конкретная договоренность. И уже после первого тура переговоров Горбачёв сетовал в своём ближайшем окружении:

Похоже, мы зашли в тупик!

На обеде в советском представительстве при ООН в Женеве Горбачёв, произнося тост, оторвался от подготовленного тоста и начал импровизировать:

В одной из газет, — говорил он, — я видел такую карикатуру. Президент Рейган и я стоим по разные стороны глубокой пропасти в горах. Он кричит мне: «Нам нужно улучшать отношения. Сделайте первый шаг!»

Рейган смеялся и аплодировал. Но советникам в обеих делегациях было не до веселья. Ни по одному вопросу согласия не было. Даже совместное заявление, где излагались общие, ничего не значащие истины, повисало в воздухе. Их напряжение разрядил казус с водкой. Стол в советском представительстве, где Горбачёв давал обед, был сервирован не совсем обычно для того времени: перед каждым блюдом стояла маленькая рюмка с водкой. Но никто из советской делегации к ней не притрагивался, да и американцы поглядывали на неё с подозрением — ведь Горбачёв недавно объявил войну спиртному. А Шеварднадзе, как бы в насмешку, сказал, обращаясь к Рейгану:

Господин президент, мне пришлось ехать в Женеву, чтобы выпить рюмку водки!

Все опять смеялись. Горбачёв тоже. А советники, наконец, выпили.

Как ни странно, но алкогольная тема была одной из главных на том застолье. Кто— то из гостей, полушутя, стал рассуждать, что нет ничего плохого в употреблении спиртного в умеренных количествах. Особенно, если выпить за мир и дружбу.

Да, конечно! — тут же откликнулся Горбачёв.— Выпивка без тоста как раз и может считаться алкоголизмом...

И стал долго говорить о необходимости налаживания дружеских отношений между СССР и США. Надо смотреть не в прошлое, а в будущее, провозгласил он и стал цитировать Библию: время собирать камни и время бросать камни.

В общем, выпили снова и разошлись довольными.


КТО КОГО ПЕРЕИГРАЛ

На следующий день, 20 ноября переговоры продолжались в советском представительстве. Теперь Горбачёв пригласил Рейгана в отдельную комнату поговорить «тет а тет». Но разговор явно не клеился. Американский президент стал снова говорить о нарушении прав человека в Советском Союзе и Горбачёв в долгу не остался. Он перешёл в наступление и стал обвинять правительство США в дискриминации негров и женщин. Потом он долго говорил о необходимости приступить к разоружению.

Всё это почти дословно повторилось на встрече делегаций. И главным камнем преткновения была программа противоракетной обороны Рейгана — «Звёздные войны». Горбачёв горячо говорил, что она подорвёт сложившуюся систему международной безопасности, вызовет новый тур гонки вооружений, и обещал принять «эффективные ответные меры». Но президент твёрдо стоял на том, что США приступят к её развёртыванию для защиты Америки несмотря ни на какие угрозы. Когда Рейган кончил свою страстную речь и наступило молчание, Горбачёв сказал примирительно:

Господин президент, я не согласен с Вами, но я вижу, что Вы действительно верите в то, что говорите...  

А вечером лидеры двух великих держав расслаблялись вместе с женами на вилле Суасур на берегу Женевского озера, где остановился Рейган. Они попивали кофе, в камине потрескивали дрова, и президент рассказывал бесконечные анекдоты, которые, как потом жаловался Горбачёв в своём окружении, ему уже порядком надоели. Около 11 часов к ним в комнату вошел взбешённый Шульц доложить, что происходит с выработкой коммюнике. Тыча пальцем в Корниенко, он буквально выкрикнул:

Вы, Вы мешаете! Мы не можем делать дело с Вами! И потом, поворачиваясь к Горбачеву, уже более спокойно:

— Господин Генеральный секретарь, мы не можем иметь дело с этим человеком!

Горбачев шепнул что— то своему помощнику Александрову, и к утру коммюнике было готово.[128] Вопросы ядерного разоружения в нём вообще не затрагивались, хотя много времени Рейган и Горбачёв потратили на обсуждение возможности 50 %— ного сокращения стратегических вооружений и ликвидации ракет средней дальности в Европе. Тут как бы наметилось сближение «в принципе». Но его поломало расхождение позиций по противоракетной обороне.

Поэтому в согласованном заявлении содержался лишь набор общих и хорошо знакомых истин, неоднократно озвучивавшихся ранее с обеих сторон. Вроде той, что «ядерная война никогда не должна быть развязана, в ней не может быть победителей» и что обе стороны «не будут стремиться к достижению военного превосходства.» Но никаких конкретных договоренностей на этот счёт достигнуто не было и обе стороны — СССР и США продолжали готовиться к такой войне, стараясь обеспечить себе военное превосходство над противником.

То же, что касается советско— американских отношений. Много пишут, что в Женеве д