Book: Цветы под дождем и другие рассказы



Цветы под дождем и другие рассказы

Розамунда Пилчер

Цветы под дождем и другие рассказы

Кукольный дом

Открыв глаза, Уильям шестым чувством ощутил, что настала суббота. В воздухе витала легкость, ощущение свободы. Снизу доносился аромат жарящегося бекона, в саду за домом лаял Лоден, их пес. Он услышал, как мама открыла дверь и впустила собаку в дом. Уильям перевернулся на другой бок и посмотрел на часы. Восемь утра.

Поскольку торопиться ему было некуда, он еще немного полежал в кровати, предвкушая предстоящий выходной. Был апрель; солнечные лучи ромбом падали на ковер в его спальне. Небо за окном сияло незамутненной бледной голубизной, кое-где по нему медленно плыли редкие облачка. День для прогулки или пикника, в такие дни отец обязательно придумывал какое-нибудь захватывающее неожиданное приключение и все они загружались в машину и ехали к морю или на верещатники, где пускались в долгий пеший марш-бросок.

Уильям прилагал все усилия, чтобы заставить себя не думать об отце, но воспоминания все равно возвращались, яркие и четкие, словно картинки. Вот и сейчас он представил отца: как тот сбегает вниз по заросшему вереском склону холма, посадив на плечи Миранду, потому что спуск слишком крут для ее коротких толстеньких ножек. Вспоминая, как отец читал им по вечерам, Уильям, казалось, слышал его глубокий низкий голос. Он видел, как отец своими ловкими руками чинит сломавшийся велосипед или колдует над электрическими розетками и предохранителями.

Уильям закусил губу и повернул голову в другую сторону, словно пытаясь отвлечься от накатившей боли, однако все стало еще хуже, потому что ему на глаза попался предмет, немым укором стоявший на столе у противоположной стены. Прошлым вечером, покончив с домашним заданием, Уильям потратил целый час, а может даже больше, сражаясь с этим монстром, и в конце концов лег в кровать с осознанием собственного поражения.

Сейчас ему казалось, что уродец откровенно смеется над ним.

Сегодня развлечения тебе не светят. Ты проведешь весь день, пытаясь справиться со мной. Только ничего у тебя не выйдет.

От таких мыслей даже самый стойкий боец впал бы в тоску. Он потратил на эту штуку целых двадцать фунтов, но она пока что больше походила на кривой деревянный ящик из-под апельсинов.

Кое-как Уильям вылез из-под одеяла и подошел посмотреть на нее поближе, надеясь, что сегодня она не покажется ему такой ужасающей. Его надежды не оправдались. Более-менее удались только стены, задник и боковины; рядом валялись горка фанерных деталек размером с ноготь и лист с замысловатыми неудобочитаемыми инструкциями.

Приклеить карниз к верхней передней кромке передней панели.

Приклеить откосы окон к внутренним поперечинам.

Кукольный дом. У него должен был получиться кукольный домик. Подарок Миранде на ее седьмой день рождения, до которого оставалось всего две недели. Он держал его в секрете, даже от мамы. Но не мог закончить, потому что оказался безруким или просто глупым — а может, и то и другое.

Миранда давно мечтала о домике для кукол и весь последний год одолевала родителей просьбами его купить. Отец обещал подарить ей домик на день рождения, и тот факт, что его с ними больше не было, не имел для нее значения, потому что Миранда была слишком мала, чтобы с этим смириться, и у них язык не поворачивался сказать, что придется ей обойтись без дома.

«Мне на день рождения подарят кукольный дом, — заявляла она подружкам, когда они вместе наряжались в старые карнавальные костюмы с потрепанными боа из страусовых перьев и в сбитые туфли на высоких каблуках, которые были им велики на несколько размеров. — Родители обещали».

Уильям, здорово встревоженный, решил переговорить с матерью. Разговор состоялся, когда они вдвоем сидели за ужином. До смерти отца мальчик обычно ужинал вместе с Мирандой, а потом ему разрешали немного посмотреть телевизор, но после того как ему исполнилось двенадцать, он стал ужинать с мамой. И вот, сидя над тарелкой с отбивной, брокколи и картофельным пюре, Уильям сказал:

— Она ждет, что ей подарят кукольный дом.

— Боже мой!

— Мы должны ей его подарить.

— Они такие дорогущие!

— Папа обещал.

— Я знаю. И он наверняка купил бы самый красивый, невзирая на цену. Но сейчас у нас слишком мало денег, чтобы позволить себе такие подарки.

— Может, поискать подержанный?

— Ну… я попробую…

Она попробовала. Ей удалось отыскать кукольный дом в антикварной лавке, но он стоил больше сотни фунтов. В комиссионном магазине нашелся еще один, но такой старый и потрепанный, что подарить его Миранде на день рождения было бы просто оскорбительно. Уильям с мамой прошлись по отделу игрушек в супермаркете, но там стояли только уродливые пластиковые кукольные домики без дверей и с глухими окнами.

— Может быть, на будущий год… — робко предложила мама. — Постараемся за это время немного подкопить…

Но Уильям понимал, что домик нужен сейчас. Если в этот раз они обманут ожидания Миранды, она, вполне возможно, больше никогда не сможет поверить ни одному взрослому. Кроме того, нельзя было нарушать обещание, данное отцом.

И тут внезапно проблема разрешилась. Уильям увидел объявление на последней странице воскресной газеты.

Кукольный домик, модель для самостоятельной сборки. Подробная инструкция, следуя которой домик сможет собрать даже ребенок. Специальное предложение, действительно в течение двух недель. Девятнадцать с половиной фунтов, включая доставку.

Он медленно прочитал и еще раз перечитал объявление. Конечно, это будет непросто. Он никогда не был особенно рукастым. Уильям лучше всех в классе знал историю и литературу, но не мог управиться с обыкновенной отверткой. С деньгами у него тоже было не ахти. После смерти отца на карманные расходы он получал гораздо меньше, да и эту малость старался откладывать, чтобы купить себе калькулятор.

И все равно, предложение было соблазнительное. Простая доходчивая инструкция, которую поймет даже ребенок. Без калькулятора еще какое-то время можно обойтись. Уильям решился: заполнил бланк заказа, забрал из банка свои сбережения, на почте оплатил покупку и стал ждать посылку.

Маме он решил пока ничего не говорить. Каждое утро Уильям вставал пораньше и спускался вниз, чтобы перехватить почтальона, — мама не должна была увидеть пакет. Когда посылка наконец прибыла, он сразу унес ее к себе в спальню и спрятал под шкафом. Вечером Уильям заперся в своей комнате и торжественно распаковал коробку, из которой высыпались на стол дощечки причудливой формы, полиэтиленовый пакет с детальками из фанеры, тюбик клея и отпечатанный убористым шрифтом листок с инструкцией. Он сделал глубокий вдох, нашел молоток, включил настольную лампу и принялся за работу.

Поначалу все шло неплохо: ему удалось соединить между собой основные детали домика. Однако потом начались проблемы. В инструкции имелась картинка, на которой было показано, как вставить окошки в проемы, однако текст оказался такой непонятный, что с тем же успехом мог быть на голландском языке.

Приклеить откосы окон к внутренним поперечинам, чтобы они образовали полурамы по всему периметру.

Уильям раздраженно фыркнул. Читать было просто невозможно. Особенно на голодный желудок. Он отвернулся от унылого остова, оделся и спустился вниз что-нибудь съесть.

Когда мальчик шел через холл, раздался телефонный звонок, так что ему пришлось поднять трубку.

— Алло!

— Уильям?

— Да. — Официальный тон больше не требовался. Звонил Арнольд Риджвей, который — Уильям знал — пытался ухаживать за его мамой. Уильям не имел ничего против, однако находиться в обществе Арнольда ему было нелегко. Арнольд, вдовец, управлял дорогим отелем на другом конце города; он был утомительно жизнерадостным и шумным и со всеми запанибрата. Уильям подозревал, что Арнольд подумывает жениться на его матери, однако надеялся, что этого все-таки не произойдет. Мама не любила Арнольда. Он помнил, как она выглядела до смерти отца, — словно от нее исходил тайный свет, но сейчас не замечал ничего похожего, а уж когда Арнольд был поблизости, то и подавно.

Тем не менее оставалась опасность того, что Арнольд возьмет ее измором и она выйдет за него ради спокойствия и комфорта и прочих земных благ. Она вполне могла бы сделать это в интересах Уильяма и Миранды. Ради них она была готова на любые жертвы.

— Это Арнольд, — бодро прокричали в трубке. — Как поживает твоя мама?

— Я еще не видел ее сегодня.

— День просто превосходный. Подумал, может съездим вместе куда-нибудь на ланч? Например, в Коттскомб, поедим в «Трех колокольчиках». Можем заглянуть в парк развлечений. Как тебе идейка?

— Хорошая, но, думаю, вам лучше поговорить с мамой. — Тут Уильям вспомнил про кукольный домик. — Жаль, но я не смогу поехать. Спасибо за приглашение, но у меня… в общем, нам много задали в школе и еще есть всякие дела…

— Ну ничего. Не расстраивайся. Съездишь в другой раз. Позови-ка маму, будь другом.

Уильям положил трубку на стол и прошел в кухню.

— Там Арнольд звонит…

Мама сидела за столом: пила кофе и читала утреннюю газету. На ней был уютный теплый халат голубого цвета, шелковистые рыжие волосы распущены по плечам.

— О, спасибо, дорогой! — Она встала, отложила газету, рукой отвела с лица непослушную прядь и вышла из кухни.

Миранда, как обычно увешанная бусами и серьгами, доедала вареное яйцо.

— Привет, ворчунья, — поприветствовал ее Уильям и открыл духовку, в которой для него был припасен завтрак: яичница с жареным беконом и сосиска.

— А чего Арнольд хотел? — спросила Миранда.

— Пригласить нас всех на ланч.

Лицо у нее сразу же стало заинтересованное.

— В ресторан? — Миранда обожала компанию и ей очень нравились рестораны.

— Конечно.

— Здорово! — Тут как раз вернулась мама, и Миранда сразу же спросила:

— Ну что, мы идем?

— Если хочешь. Арнольд говорит, можно съездить в Коттскомб.

Уильям коротко бросил:

— Я не поеду.

— О дорогой, соглашайся! Сегодня такой замечательный день.

— Мне надо кое-что доделать. Не беспокойся за меня.

Мама не стала спорить. Она конечно же знала, что он что-то прячет у себя в комнате, но каждый раз, когда она заходила застелить постель, странный объект был надежно прикрыт мебельным чехлом. Уильям был уверен, что мама не станет подсматривать.

Она вздохнула.

— Ну ладно. Оставайся дома, если хочешь. Посидишь тут в тишине, сам по себе. — Она снова развернула газету. — Кстати, Мэнор-хаус недавно купили.

— Откуда ты знаешь?

— Из газеты. Купил некто по имени Джеффри Рэй. Он новый управляющий заводом электроники в Трайфорде. На, взгляни сам.

Она протянула ему газету, и Уильям не без интереса пробежал глазами статью. Мэнор-хаус раньше принадлежал мисс Притчетт, и дом, в котором жил Уильям с матерью и Мирандой, некогда был флигелем при въезде в усадьбу, так что человек, купивший главное здание, становился их ближайшим соседом.

Старая мисс Притчетт была идеальной соседкой: она разрешала им проходить через свой парк по дороге на выгон и дальние холмы, позволяла детям собирать яблоки и сливы во фруктовом саду. Но три месяца назад она скончалась, и дом с тех пор стоял пустой и печальный.

А теперь эта новость: управляющий заводом электроники… Уильям скорчил недовольную гримасу.

Мама рассмеялась.

— Что это с тобой?

— До чего скучно звучит! Наверняка он похож на большую счетную машину!

— Наверное, не стоит нам больше ходить через парк. По крайней мере, пока он сам нам не разрешит.

— А если он никогда не разрешит?

— Не стоит заранее плохо думать о человеке. Может, у него окажутся жена и куча симпатичных ребятишек, с которыми вы сразу подружитесь.

Но Уильям ответил только: «Сомневаюсь», отложил газету и принялся за еду.


Все утро он трудился над кукольным домом. В полдень мама постучалась к нему, и он вышел на площадку, тщательно притворив за собой дверь.

— Уильям, мы уезжаем. — На ней были вельветовые брюки и просторное пальто-накидка, и она побрызгалась своими любимыми духами.

— Желаю хорошо повеселиться.

— В духовке я оставила пастуший пирог тебе на ланч. Если будет время, выведи, пожалуйста, Лодена прогуляться.

— Хорошо.

— Только не ходи через парк Мэнор-хауса.

— Ладно.

Входная дверь захлопнулась, и он остался один. Через силу Уильям заставил себя вернуться к работе. Ему удалось собрать лестницу — одну за другой приклеивая на место крошечные ступеньки, однако она почему-то оказалась чуть больше, чем надо, и никак не хотела вставать на место.

Возможно, он сделал что-то не так. В тысячный раз Уильям взялся перечитывать инструкцию.

Приклейте опорные балки перил к основанию. Приклейте второй простенок к основанию.

Все это он сделал. Но лестница все равно не вставала. Хорошо бы с кем-нибудь посоветоваться, но единственная подходящая для этого кандидатура — его учитель труда, с которым он не очень-то ладит.

Внезапно Уильяму отчаянно захотелось, чтобы отец был здесь. Отец всегда знал, что надо делать; он бы его утешил, все объяснил, втиснул миниатюрную лесенку между этажами своими чуткими пальцами.

Отец умел сделать сложное простым, доступным. Отец…

Не в силах справиться с собой, Уильям ощутил, как в горле разрастается ком; недостроенный кукольный дом и разрозненные детали внезапно расплылись перед глазами, и он в отчаянии разрыдался. Он не плакал уже много лет, не помнил, когда такое случилось в последний раз, и был страшно потрясен собственной слабостью. Слава богу, он дома один, никто его не услышит и не придет утешать. Он отыскал носовой платок, высморкался и утер постыдные слезы. За открытым окном призывно сиял солнечный весенний день. Он засунул платок в задний карман джинсов, мысленно послал кукольный домик ко всем чертям, вылетел из комнаты, без единой мысли в голове сбежал по лестнице, свистом призывая Лодена, и выскочил из дома. Он несся вперед, словно от этого зависела его жизнь, прохладный ветерок обдувал ему лицо, а следом, радостно подскакивая, бежала черная овчарка.

Через некоторое время Уильям понял, что больше не может бежать. Он совсем запыхался и у него кололо в боку, но все-таки ему стало легче. Полезно было вырваться на свободу, глотнуть свежего воздуха. Он согнулся пополам, пережидая, пока бок перестанет колоть, обхватил Лодена за шею и зарылся лицом в его густую черную шерсть.

Восстановив дыхание, мальчик выпрямился и только тут понял, что нарушил наложенный матерью запрет и что в бездумной гонке ноги сами привели его в парк Мэнор-хауса. Оказывается, он давно миновал ворота и находился на полпути к дому. Мгновение Уильям колебался, однако перспектива возвращения и долгого утомительного похода по обходной дороге показалась ему слишком утомительной. К тому же дом только-только продали. Наверняка там никого нет. Пока что нет.

Однако он ошибся. Миновав последний поворот подъездной аллеи, Уильям увидел припаркованный перед домом автомобиль. Парадная дверь была открыта, а на пороге стоял высокий мужчина. У его ног крутилась собака. Мальчик понял, что все пропало. У мисс Притчетт не было собаки, и Лоден считал парк своей территорией. Пес издал угрожающее ррррррргав! и шерсть у него на загривке встала дыбом. Другая собака навострила уши, и Уильям едва успел ухватить Лодена за ошейник.

В глотке у пса булькало сдавленное рычание.

— Бога ради, Лоден, прекрати! — в отчаянии прошипел Уильям, однако вторая собака уже бежала к ним — добродушная сука лабрадора, приглашающая незваного гостя поиграть.

Лоден снова зарычал.

— Лоден! — Уильям дернул его за ошейник. Рычание сменилось поскуливанием. Лабрадорша подбежала поближе, и собаки осторожно обнюхали друг друга. Шерсть на загривке Лодена улеглась, он приветственно замахал хвостом. Уильям отпустил ошейник, и собаки бросились играть. Опасность, казалось, миновала. Но ему предстояло как-то объясниться с владельцем лабрадорши. Уильям поднял глаза. Мужчина шел к нему. Он был высокий, с обветренным лицом, словно много времени проводил на улице. Ветер шевелил его седеющие волосы, он был в очках и голубом свитере. В руках у мужчины Уильям заметил блокнот и рулетку. Он напоминал архитектора; Уильям надеялся, что так оно и есть.

Мальчик поздоровался:

— Доброе утро!

Мужчина взглянул на часы.

— Вообще, уже давно день. Половина второго.

— Я и не знал, что уже так поздно.

— Как ты тут оказался?

— Вышел с псом на прогулку. Хотел дойти до выгона и дальше, на холмы. Мы всегда ходили этой дорогой, пока мисс Притчетт была жива. Я живу в доме в конце дороги, — добавил он.

— Во флигеле?

— Ну да.

— А как тебя зовут?

— Уильям Рэдлетт. Я прочитал сегодня в утренней газете, что дом продан, но не думал, что тут кто-нибудь будет.

— Да я просто решил осмотреться, — сказал мужчина. — Сделать кое-какие замеры.



— Вы архитектор?

— Нет. Меня зовут Джеффри Рэй.

— О, так вы?.. — Уильям залился краской. — Но вы же… — Он чуть было не сказал: «Вы совсем не похожи на большую счетную машину». — Я… боюсь, я нарушил границы ваших владений, — слабым голосом наконец договорил он.

— Ничего страшного, — отозвался мистер Рэй. — Я здесь еще не живу. Как я уже сказал, просто заехал сделать кое-какие замеры. — Он обернулся и посмотрел на ветхий фасад дома. Уильям, словно видя Мэнор-хаус впервые, внезапно обратил внимание на проржавевшие балконные решетки, облупившуюся краску и покосившуюся водосточную трубу.

Он сказал:

— Наверное, вам придется тут многое перестроить. Дом довольно старый.

— Да, зато очень красивый. И потом большую часть работы я могу сделать самостоятельно. Это, конечно, займет немало времени, но в том-то вся и прелесть. — Собаки уже совсем освоились и сейчас вместе носились среди рододендронов, отыскивая кроличьи норы. — Они подружились, — заметил мистер Рэй.

— Да.

— Слушай, я тут собирался перекусить. Привез кое-что с собой. Может, присоединишься?

Уильям вспомнил про пастуший пирог, который так и стоял нетронутый в духовке, и тут только понял, что зверски проголодался.

— А у вас достаточно еды?

— Думаю, хватит. Пойдем-ка вместе посмотрим.

С заднего сиденья машины он взял корзину и отнес ее к кованой скамейке у парадного входа. Место было солнечное, защищенное от ветра, и сидеть там было тепло. Уильям согласился съесть сандвич с ветчиной.

— Из напитков у меня только светлое пиво, — сказал мистер Рэй. — Сколько тебе лет? Тебе уже можно его пить?

— Мне двенадцать.

— Значит, можно, — решил мистер Рэй и протянул Уильяму откупоренную банку. — А вот и пирог. Моя мама печет восхитительные фруктовые пироги.

— А сандвичи тоже она приготовила?

— Да.

— Вы живете с ней вместе?

— Временно. Пока не перееду сюда.

— Вы собираетесь жить тут один?

— Ну, я не женат, если ты об этом.

— Мама подумала, что у вас может быть жена и куча симпатичных ребятишек, с которыми мы подружимся.

Он улыбнулся.

— Кто это мы?

— Я и Миранда. Ей скоро семь.

— А где же она сейчас?

— Ее вместе с мамой пригласили на ланч.

— Вы всегда жили во флигеле?

— Да, всегда.

— Твой отец работает в городе?

— У меня нет отца. Он умер примерно десять месяцев назад.

— Извини. — На лице и в голосе у него отразились искреннее расстройство и сочувствие, но, к счастью, признание Уильяма его ничуть не смутило. — Я лишился отца примерно в этом же возрасте. Кажется, что жизнь никогда уже не будет такой, как была, да?

— Да. Все здорово переменилось.

— Как насчет шоколадного печенья? — Он протянул ему печенье. Уильям взял его и, подняв глаза, посмотрел прямо в лицо мистера Рэя, а потом внезапно улыбнулся — без всякой причины. Ему было легко и спокойно, и — что немаловажно — больше не хотелось есть.


Разделавшись с ланчем, они вошли в дом и, комнату за комнатой, как следует его осмотрели. Без мебели, выстуженный и слегка сыроватый, дом, казалось, должен был производить грустное впечатление, однако на самом деле все оказалось наоборот. Уильяму очень понравилось обсуждать планы по перестройке дома — он был польщен, что с ним обращаются как со взрослым.

— Я думаю снести эту стену и устроить тут совмещенную кухню-столовую. Вот тут поставлю дровяную плиту, а в углу построю кухонные шкафчики, сосновые.

Он был настолько полон энтузиазма, что в его присутствии даже старая, пропахшая мышами кухня с каменным полом казалась не такой мрачной.

— Старую буфетную переделаю в мастерскую, под окном сооружу верстак, а на стенах развешу инструменты — места тут хоть отбавляй.

— У моего отца была мастерская, но только в сарайчике в саду.

— Думаю, сейчас ею пользуешься ты.

— Нет. Я совсем не умею мастерить.

— Чему только не научишься, если жизнь заставляет.

— Вот и я так думал, — внезапно выпалил Уильям и сразу же умолк.

— Что именно ты думал? — мягко поинтересовался мистер Рэй.

— Думал, что смогу кое-что соорудить, если жизнь заставит. Но не смог. Оказалось слишком сложно.

— И что такое ты пытался соорудить?

— Кукольный дом. Из набора. Для моей сестры, на день рождения.

— А что у тебя не получилось?

— Да ничего. Ничего не выходит. Лестница не встает на место, и я никак не пойму, как собрать оконные рамы. И инструкция — такая заумная!

— Надеюсь, ты не обидишься на мой вопрос, — вежливо произнес мистер Рэй, — но раз уж ты не слишком силен в подобных делах, то зачем ты за это взялся?

— Отец обещал Миранде, что на день рождения подарит ей кукольный дом. Но он стоит слишком дорого. Я ведь думал, что справлюсь… — И он добавил, решив идти до конца и не пытаться оправдать собственную глупость: — Набор стоил двадцать фунтов. Значит, я потратил их впустую.

— А мама не может тебе помочь?

— Я хочу, чтобы это был сюрприз.

— Может, попросишь кого-нибудь еще?

— Некого просить.

Мистер Рэй повернулся, оперся спиной о старую кухонную раковину и сложил руки на груди.

— А как насчет меня? — спросил он.

Уильям, нахмурившись, поглядел на него.

— Вас?

— Почему бы нет?

— Вы правда мне поможете?

— Если хочешь.

— Сегодня? Сейчас?

— Время не хуже любого другого.

Признательность затопила Уильяма с головой.

— Ой, пожалуйста, помогите мне! Просто объясните кое-что. Покажите, что делать. Это не займет много времени. Не больше получаса…

Однако времени потребовалось гораздо больше. Они еще раз подробно изучили инструкцию, после чего лесенку обработали наждачной бумагой и она сразу встала на место. (Выглядела лесенка потрясающе, совсем как настоящая.) Потом, расстелив на столе газету, мистер Рэй рассортировал все мелкие детали и разложил пять оконных рам — их оставалось только склеить.

— Просто берешь стекло и вставляешь его в раму. Клей будет держать ее на месте. Как во всех обычных окнах.

— Ох, теперь ясно.

После доходчивых объяснений мистера Рэя строительство уже не казалось ему таким сложным делом.

— Сначала их лучше покрасить и дать высохнуть, а уж потом склеивать. А крышу нужно фиксировать вот так: намазать кромку клеем и прижать к верхней панели, вот сюда…

— Это я и сам смогу.

— С петлями придется повозиться. Важно закрепить их очень ровно, чтобы дверь точно встала на место. Ты же не хочешь, чтобы ее перекосило.

Они постепенно продвигались вперед, дружески беседуя, и все сложности прояснялись. Уильям внимал так жадно и настолько увлекся работой, что не услышал, как машина проехала по подъездной аллее и остановилась у ворот, так что о возвращении мамы узнал, только когда хлопнула входная дверь и послышался ее голос.

— Уильям!

Надо же, она уже дома! Он взглянул на будильник и, пораженный, понял, что было почти пять. Часы пролетели как минуты.

Уильям вскочил.

— Это моя мама!

Мистер Рэй улыбнулся.

— Я так и понял.

— Лучше нам сойти вниз. И еще, мистер Рэй… Пожалуйста, не рассказывайте ей…

— Обещаю.

— Огромное спасибо вам за помощь. Даже не знаю, как вас благодарить.

Он вышел из комнаты и перегнулся через перила. Мама с сестрой стояли в холле; они подняли головы и посмотрели на него. У мамы в руках был громадный букет нарциссов, обернутый нарядной бледно-голубой бумагой, а Миранда прижимала к себе новую, жуткого вида куклу.

— Хорошо провели время? — поинтересовался он.

— Отлично. Уильям, у крыльца стоит машина, а в ней заперта собака.

— Это машина мистера Рэя. Он у нас в гостях. — В этот момент мистер Рэй вышел из комнаты, притворил за собой дверь и встал рядом с Уильямом. — Ну, вы знаете, — сказал мальчик. — Это он купил Мэнор-хаус.

Улыбка застыла у матери на лице; она не отрываясь смотрела на долговязого незнакомца, внезапно вторгшегося в их дом. Пытаясь заполнить неловкую паузу, Уильям торопливо начал объяснять:

— Мы встретились сегодня днем, и он пришел к нам, чтобы помочь мне… ну, помочь кое с чем…

— Ох… — С видимым усилием мать постаралась взять себя в руки. — Мистер Рэй… вы очень добры…

— Ну что вы, это было сплошное удовольствие, — сказал он своим звучным голосом и спустился по лестнице поздороваться. — Мы же теперь будем соседями.

Он протянул матери руку.

— Да… Да, конечно. — Все еще смущенная, она переложила букет на сгиб левой руки, а правую подала ему.

— А это, должно быть, Миранда?

— Арнольд купил мне новую куклу, — сообщила Миранда. — Ее зовут Присцилла.

— Но… — Мама Уильяма все еще не до конца разобралась в ситуации. — Как же вы познакомились?

Прежде чем мистер Рэй успел ответить, Уильям снова пустился в объяснения:

— Я забыл, что теперь нельзя ходить через парк, а мистер Рэй как раз оказался там. Мы с ним вместе перекусили…

— А как же пастуший пирог?

— Про него я тоже забыл.

По какой-то причине его слова сломали лед, и все они разом улыбнулись.

— Но чай вы, думаю, еще не пили? — спросила мама. — Мы тоже, а мне до ужаса хочется выпить чашечку. Проходите в гостиную, мистер Рэй, а я пойду поставлю чайник.

— Я сам могу это сделать, — выпалил Уильям, бросаясь вниз по ступенькам. — Я подам вам чай.


В кухне он собрал на поднос чашки и блюдца, отыскал жестяную коробку с печеньем, наполнил и включил чайник. Дожидаясь, пока вода закипит, он с удовлетворением перебирал в голове события сегодняшнего дня. Проблема кукольного дома благополучно разрешилась, он теперь знает что делать, и ко дню рождения Миранды все будет готово. Мистер Рэй переезжает жить в Мэнор-хаус и он вовсе не похож на счетную машину, как Уильям опасался; на самом деле это самый славный человек, которого он встречал за последние годы. Нет никакого сомнения, что он разрешит им ходить через парк, как при мисс Притчетт, а когда наступит осень и позолотит листву на деревьях, они снова будут собирать фрукты в старом саду.

Благодаря всем этим мыслям он почувствовал себя так здорово, как не чувствовал уже давно. Чайник закипел, Уильям заварил чай, поставил его на поднос и понес в гостиную. Из детской доносился звук работающего телевизора — его смотрела Миранда, а в гостиной велась оживленная беседа.

— И когда же вы хотите переехать?

— Как можно скорее.

— Вам предстоит большая работа.

— Но и времени у меня предостаточно. Сколько угодно.

Уильям ногой распахнул дверь. Комнату заливали лучи закатного солнца, и в воздухе витало нечто неуловимое, но почти осязаемое. Возможно, взаимная симпатия. Приязнь. И, определенно, восхищение.

Сколько угодно времени.

Они стояли у камина вполоборота к ярко полыхающему пламени, и Уильям мог видеть лицо матери, отражающееся в зеркале над каминной полкой. Внезапно она рассмеялась — он не понял чему — и отбросила назад свои роскошные рыжие волосы, и тут Уильям заметил, что она поразительно преобразилась, — вернулся тот самый тайный свет, которого он не видел со дня смерти отца.

Воображение его помчалось вперед, словно скаковой конь, однако он тут же его обуздал. Нет смысла строить пустые планы. Пусть все идет своим чередом и происходит в свое время.

— Чай готов, — сказал он и поставил на стол поднос. Выпрямившись, он уголком глаза заметил охапку нарциссов, которую мать небрежно бросила на кушетку возле окна. Бумага смялась, а нежные лепестки уже начали вянуть, и Уильям подумал про незадачливого Арнольда, которому оставалось только посочувствовать.

Конец и начало

Том сказал, ни на что особенно не надеясь:

— Ты могла бы поехать со мной.

Илэйн презрительно фыркнула своим хорошеньким носиком.

— Дорогой, ты можешь представить меня трясущейся от холода в замке в Нортумберленде?

— Пожалуй, нет, — честно согласился он.

— К тому же меня никто не приглашал.

— Это не имеет значения. Тетя Мэйбл будет рада видеть новое лицо. Тем более такое очаровательное.

Илэйн была страшно довольна, хотя и постаралась это скрыть. Она обожала комплименты и впитывала их, как промокательная бумага чернила.

— Какая беззастенчивая лесть, — сказала она. — Но вообще-то я злюсь. Мы же собирались поехать на выходные к Стэнфортам. Что прикажешь им сказать?

— Правду. Что мне пришлось укатить на север, на бал в честь семьдесят пятой годовщины моей тетушки Мэйбл.

— Но почему ты обязательно должен ехать?

Уже в который раз он принялся терпеливо объяснять:

— Потому что хоть кто-то из нашей семьи должен там быть, но мои родители на Майорке, а сестра с мужем живут в Гонконге. Я же сто раз тебе рассказывал.

— Я все равно не понимаю, почему ты бросаешь меня одну. Мне совсем не нравится быть одной. — Она одарила его одной из своих самых чарующих улыбок. — Я к этому не привыкла.

— Я ни за что не оставил бы тебя одну, — заверил ее он, — если бы не тетя Мэйбл. Но она совершенно уникальная старушенция, к тому же у нее нет своих детей, и она всегда была к нам очень добра, когда мы были маленькие. Она наверняка приложила немало усилий, чтобы организовать такое масштабное торжество. Весьма смело с ее стороны. И будет страшно невежливо, если я не явлюсь. И вообще, — добавил он, — мне хочется поехать. — А потом: — Ты можешь поехать со мной.

— Я никого там не знаю.

— Ты за пять минут со всеми перезнакомишься.

— Ну уж нет. Ненавижу мерзнуть.

Он решил больше ее не уговаривать. Ему всегда нравилось выходить куда-нибудь с Илэйн и знакомить ее со своими приятелями, на которых она производила неизгладимое впечатление, — от этого самооценка Тома взлетала до небес. С другой стороны, если ей было не особенно весело, она не давала себе труда это скрыть. Бал тети Мэйбл казался в этом смысле рискованным предприятием. Настроение Илэйн зависело еще и от погоды, поэтому если уикенд окажется холодным или дождливым, она, тепличный лондонский цветок, наверняка будет вести себя просто невыносимо.

Вместе они только что поужинали в своем любимом ресторане за углом дома на Кингс-роуд, где у Илэйн была крошечная квартирка. Том протянул руку через стол, на котором стояли кофейные чашки, и накрыл ее ладонь своей.

— Ладно, — согласился он. — Тебе не обязательно ехать. Я позвоню, как только вернусь, и все тебе расскажу. А Стэнфортам передай, что мне очень жаль. Непременно загляну к ним в другой раз.


На следующий день была пятница. Том, заранее договорившись с начальником, закончил работу до обеда и на своей машине покатил по шоссе на север. Апрель выдался дождливый, но дороги были свободны, так что он мог отвлечься и думать о чем угодно. Конечно же, мысли его сразу же обратились к Илэйн.

Они были знакомы три месяца, и, несмотря на то что она частенько выводила его из себя, это была самая очаровательная девушка из всех, что встречались ему за последние несколько лет. Его приятно будоражила ее непредсказуемость, и ей всегда удавалось его рассмешить. Вот почему он пару раз брал ее с собой к родителям на выходные, не рассчитывая, правда, что мама найдет Илэйн такой же очаровательной, какой видел ее он.

— Она чудесная, — сказала мама, с видимым усилием воздержавшись от дальнейших комментариев. Конечно, она же образцовая мать!

Тем не менее Том прекрасно знал, что она думает. В конце концов, ему уже почти тридцать. Пора ему осесть, жениться, подарить матери внуков, о которых она так мечтает. Но хочет ли он жениться на Илэйн? Этот вопрос донимал его уже несколько недель. Возможно, если он отвлечется — от нее в том числе, — это поможет ему принять решение. Он взглянет на их отношения с некоторого расстояния, сможет рассмотреть их так и этак, словно любопытную картину, увидит все в истинном свете. Но для этого надо на время отвлечься от привычной жизни. Том решительно изгнал мысли об Илэйн из головы и сосредоточился на событиях предстоящего уикенда.


Нортумберленд. Кинтон. Бал у тети Мэйбл. Кто там соберется? От его семьи ехал только он, но были ведь и другие родственники. Племянники Неда составляли большую часть младшего поколения их семейства, которое сломя голову носилось по лужайкам Кинтона. В голове он перебрал весь список: Роджер служил в армии, Энн вышла замуж, Нед-младший переехал в Австралию. Китти…

Прибавив газу, он перестроился в другой ряд, чтобы обогнать натужно рычащий грузовик, и внезапно понял, что улыбается. Китти. Она была внучатой племянницей Неда — бунтарка, неизменный вдохновитель их детских эскапад. Китти, которая как-то свалилась из домика на дереве. Китти, организовавшая ночное катание на коньках, когда озеро замерзло. Китти, которая однажды целую ночь просидела на крепостной стене замка, потому что хотела увидеть привидений и доказать другим, что не струсит.

Все они за прошедшие годы смирились с существующим укладом. Кто-то пошел на курсы машинисток и стал секретарем. Кто-то поступил на работу ассистентом к бухгалтеру или адвокату, а потом и сам дорос до этой должности. Кто-то служил в армии. Но Китти не смирилась. В полном отчаянии родители послали ее в Париж учить французский и помогать по хозяйству в семье, где она жила, но после того как Мадам застала ее в страстных объятиях Мсье, из дома ее — по всеобщему мнению несправедливо — сразу же выгнали.



«Немедленно возвращайся домой», — было написано в телеграмме, которую отправила ей разъяренная мать, но Китти не вернулась. Со случайными попутчиками она уехала на юг Франции, где познакомилась с совершенно неподходящим — опять же, по всеобщему мнению — мужчиной.

Звали его Теренс. Он был грубый, неотесанный ирландец из графства Корк и управлял в Сан-Тропе небольшой компанией, предоставлявшей напрокат яхты. Некоторое время Китти работала вместе с ним, а потом привезла Теренса в Англию знакомить с родителями. Они, конечно, были против и стояли насмерть, так что случилось неизбежное: Китти вышла за него замуж.

— Но почему? — спросил Том у своей матери, когда та сообщила ему эту невероятную новость. — Он же просто забулдыга. Что за муж из него выйдет? С какой стати она вышла за него?

— Понятия не имею, — ответила мать. — Ты знаешь Китти лучше меня.

— На нее всегда можно было действовать только пряником, — заметил Том, — но не кнутом.

— Жаль, что ее родители этого не поняли, — сказала мать.

Однажды, возвращаясь в Лондон после выходных, проведенных в Сассексе, он заехал повидаться с Китти и ее мужем; они жили в лодке на Хэмбл-ривер, и Китти была беременна. И лодка, и сама Китти выглядели так, будто еле-еле держатся на плаву, так что Том, ничего такого не планировавший, пригласил Китти вместе с мужем где-нибудь поужинать. Вечер прошел ужасно. Теренс немедленно напился, Китти трещала без умолку словно заведенная, и Тому не удалось промолвить ни словечка. Он выслушал ее, заплатил по счету, помог Китти затащить Теренса обратно на борт и уложить в койку. Потом он распрощался с ней, сел в машину и поехал в Лондон. Позднее ему сказали, что она родила мальчика. Больше они не виделись. Пожалуй, Том опасался оказаться втянутым в ее дела.

Однажды, когда он был еще совсем молоденьким юношей, Мэйбл сказала, что Тому стоило бы жениться на Китти. Идея показалась ему смехотворной, отчасти потому, что Китти была ему как сестра, отчасти потому, что мысль о женитьбе его сильно смутила — в девятнадцать лет мало кто всерьез размышляет о серьезных отношениях и о браке.

— Почему ты так говоришь? — спросил он Мэйбл, удивленный тем, что она решила обсудить с ним столь деликатную тему.

— Ты единственный человек, с которым она считается. Если ты говоришь ей что-то сделать, или наоборот, не делать, она слушается. Конечно, родители никогда толком не умели с ней обращаться. Она могла бы многого добиться, если бы они позволили ей идти своим путем.

— Она такая непоседа, что у меня просто не хватит сил за ней поспевать, — сказал Том.

Он вот-вот должен был ехать в Кембридж, и шестнадцатилетняя вертушка-кузина никак не вписывалась в его планы. Ему хотелось завести роман с женщиной постарше, более изящной и сексуальной, — иными словами, найти кого-нибудь поинтересней.

— Она не всегда будет такой, — заметила тетя Мэйбл. — Со временем она станет красавицей.

— Поживем увидим.


Дорога серой лентой разворачивалась перед ним. Он миновал Ньюкасл и теперь катил по просторам Нортумберленда. Потом съехал с шоссе и двинулся вперед по грунтовке, обсаженной буками, которая бежала между заросших вереском холмов с маленькими деревушками. День клонился к вечеру. Солнце садилось, полыхая розовым сиянием и заливая малиновым изнанку тяжелых дождевых облаков, между которыми кое-где проглядывало аквамариновое небо дивной прозрачной чистоты.

Наконец он добрался до Кинтона, объехал приземистое квадратное здание церкви, и перед ним открылась главная улица. Низенькие домики, магазинчик и пивная. Самая обычная деревушка, но в конце улицы, за мощенным булыжником подъемом возвышалась арка ворот, а за ними начиналась окруженная крепостной стеной усадьба размером с поле для регби, на другой стороне которой стоял замок: четырехэтажный, квадратной формы, с башнями, напоминающими перечницы, — романтический, загадочный, волшебный.

Жилище той самой тетушки Мэйбл.

Старшая сестра отца Тома, страстная любительница лошадей, не слишком красивая и прагматичная до кончиков ногтей, она, казалось, была обречена на участь старой девы. Однако, когда ей было около тридцати, любовь — ну или что-то весьма похожее — внезапно вторглась в ее жизнь. На соревнованиях по выездке в Бэйсингстоке она познакомилась с Недом Киннертоном, согласилась выпить с ним по кружке пива в павильоне и через месяц вышла замуж.

Члены семьи не знали, радоваться или печалиться по поводу этого брака. По всему Гемпширу надрывались телефоны, всем не терпелось обсудить последние новости.

Разве не здорово, что она наконец нашла себе мужа.

Он ее вдвое старше.

Ей придется жить в громадном неотапливаемом замке в Нортумберленде.

Это его фамильный замок. Принадлежит Киннертонам уже много поколений.

Только представьте тамошние зимы! Надеюсь, они не пригласят меня пожить у них.

Но Мэйбл полюбила Кинтон так же крепко, как любил его Нед. Бог не благословил их брак потомством, что было весьма печально, ведь они могли бы стать прекрасными родителями, однако, словно пытаясь хотя бы отчасти компенсировать ошибку природы, полчища племянников и племянниц со всей страны на каникулы слетались в имение Неда и Мэйбл и полностью захватывали замок. Мэйбл ничего не имела против — только бы дети не обижали ее животных. Им предоставлялась полная свобода, и они карабкались на крепостные стены, спали в палатках под раскидистым кедром, играли во взятие крепости, выливая воображаемое кипящее масло через бойницу над парадной дверью, купались в заросшем камышами озере позади замка, вырезали себе из прутьев лук и стрелы и падали с деревьев.

После смерти Неда все ждали, что Мэйбл уедет из Кинтона. Однако единственный родственник мужского пола, на которого можно было переложить ответственность за поддержание замка в надлежащем виде, переехал жить в Австралию и неплохо там устроился, поэтому Мэйбл осталась. Необязательно отапливать все комнаты, сказала она и заперла чердачный этаж, а лестничную клетку отгородила старым одеялом. Хорошо, когда друзьям есть где посидеть, — и кухня перекочевала из подвала, больше напоминающего подземелье, на первый этаж, и в ней даже появился технический лифт, который, правда, никогда не работал. В остальном жизнь текла так же, как прежде. В доме по-прежнему было много детей — они уже стали подростками и продолжали расти не по дням, а по часам. По-прежнему на длинном столе красного дерева накрывались обильные трапезы. По-прежнему везде крутились собаки, полыхал огонь в каминах и пылились заткнутые за рамы зеркал фотографии с обтрепанными уголками.

Кинтон. Конец пути. Машина медленно одолела мощеный подъем, проехала под аркой ворот. На них висела дощечка с объявлением: «Замок находится в частной собственности, и в нем сейчас живут. Желающие могут его осмотреть, но въезд на машинах запрещен. Пожалуйста, постарайтесь не пугать собак».

Сразу за воротами начиналась просторная слегка неухоженная лужайка. Дорога разделялась и огибала ее с двух сторон, а потом смыкалась снова у величественного парадного входа. Стены, окружавшие усадьбу, некогда были частью укреплений замка; в трещинах каменной кладки росли дикая валериана и желтофиоли, которые насеивались самостоятельно и на следующий год снова цвели.

Замок казался безлюдным. Том припарковал машину у подножия лестницы, заглушил мотор и вылез из салона. Вечерний воздух был сладок и свеж, после Лондона ему показалось, что на улице немного холодновато. Том поднялся по ступеням, толкнул дверь с массивным кованым запором, и она медленно распахнулась внутрь, зловеще скрипнув, словно в фильме ужасов. За ней начинался громадный промозглый холл с высокими потолками. Полы, выложенные камнем, великанский камин, по обеим сторонам от него старинные, покрытые пылью рыцарские доспехи, а над каминной полкой такие же старинные скрещенные мечи. Том пересек холл и прошел через еще одни двери, словно оставив позади мрачное средневековье и вступив в театральную декорацию в стиле итальянского возрождения.

Когда ребенком он впервые оказался в Кинтоне, рассчитывая обнаружить там лишь бесконечную путаницу коридоров и крошечные комнаты, отделанные панелями темного дерева, то был потрясен его пышным убранством. Он, правда, рассчитывал пожить в средневековом замке, так что испытал легкое разочарование. Позднее Нед объяснил ему, что в викторианскую эпоху прежний владелец замка женился на одной богачке, которая согласилась на этот брак при условии, что ей дадут карт-бланш на переделку всех интерьеров. Очарованный, владелец дал согласие, и новобрачная потратила пять лет и немалую сумму денег на то, чтобы превратить Кинтон в образчик псевдоренессансной роскоши.

Часть стен снесли. Архитекторы разработали и построили гигантскую спиральную лестницу, проложили новые просторные коридоры, расширили оконные проемы, придав им форму арки. Ремесленники всего графства ковали решетки, полировали мрамор, вырезали каминные доски и сооружали массивные величественные распашные двери для всех парадных помещений.

Из Флоренции прибыл художник-итальянец, который должен был расписывать потолки; он же расписал и будуар наследницы, изобразив на одной из стен фреску с оптической иллюзией: комната как будто открывалась на средиземноморскую террасу, где стояли вазоны с алыми геранями, а вдалеке плескались бирюзовые волны.

После завершения строительных работ молодожены еще полгода не могли въехать в замок: надо было подобрать обои, развесить занавеси, постелить повсюду ковры. Мебель — старинная и новая — постепенно занимала свои места. Портреты Киннертонов развесили на стенах столовой. Семейные реликвии поместили в застекленные витрины. Диваны и кресла заново обили и украсили подушками из сотканного вручную китайского шелка.

Однако с той поры расточительности и помпы в Кинтоне практически ничего не менялось. Мебель не обновлялась, хотя время от времени отдельные предметы отдавались в починку: что-то надо было подклеить, что-то заштопать. На окнах висели те же портьеры из выгоревшей красной парчи. Протертые ковры так и лежали в длинных коридорах. Обивка на диванах потеряла всякий вид и узоры на ней стали почти неразличимы, кроме того, она была густо покрыта собачьей шерстью. В гостиных топили камины, однако в коридорах и спальнях, куда почти не проникал солнечный свет, стоял леденящий холод. В подвале скрывался чудовищных размеров котел, и иногда посреди зимы Мэйбл в порыве расточительности могла его включить — тогда от пузатых громоздких радиаторов начинало распространяться едва уловимое тепло, однако большую часть времени они стояли холодные как ледышка.

В доме заметно пахло плесенью — такой родной привычный запах. Том взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, едва касаясь перил из красного дерева, отполированных до блеска прикосновениями нескольких поколений владельцев замка, точно так же проводивших по ним рукой. Он остановился наверху на широкой лестничной площадке и прислушался. Никаких отчетливых звуков слышно не было, однако стены, казалось, что-то нашептывали ему на ухо; он чувствовал, что Мэйбл где-то поблизости.

Он громко позвал ее по имени.

— Том! Я здесь.

Она была в библиотеке — стояла в фартуке и шляпке, как всегда в окружении преданных собак, разбросанных газет и обрезков цветочных стеблей. В антикварной китайской чаше она сооружала букет из побегов дикой вишни, желтой форсайтии и громадных желтых махровых нарциссов.

— О дорогой!

Она отложила секатор и заключила его в объятия, что требовало от него определенного присутствия духа, поскольку тетка была одного с ним роста и в два раза крупнее. Потом она чуть отступила — на расстояние вытянутой руки, — чтобы как следует его рассмотреть.

Ему всегда казалось, что ее лицо больше походило на мужское — крупной лепки, с большим носом и широкими скулами. Сходство усиливала и незамысловатая прическа: седые волосы она зачесывала назад и собирала в узел, правда, внушительная грудь была определенно женской.

Мэйбл сказала:

— Ты отлично выглядишь. Доехал быстро? Как хорошо, что ты решил выбраться. Только посмотри — пытаюсь сделать дом более презентабельным для завтрашнего вечера. Ты и представить не можешь, сколько мороки с этой подготовкой. Юстас — ты помнишь моего старого садовника — помог в доме, передвинул мебель, а его жена все отполировала, даже собачьи миски. В кухне толпятся люди из ресторана. Я не узнаю мой собственный дом. Как родители?

Она снова взялась за секатор и продолжила составлять букет, пока Том, опираясь спиной о стол и сунув руки в карманы, рассказывал ей семейные новости.

— Бедняги, — заметила она, — угораздило же их отправиться на Майорку именно сейчас! Мне бы так хотелось, чтобы они приехали тоже. Ну вот! — Она воткнула в чашу последний нарцисс и отступила, чтобы полюбоваться результатом.

— И куда мы его поставим? — спросил Том.

— Думаю, на рояль.

— Тетя Мэйбл, ты, наверное, ужасно устала от всех этих приготовлений.

— Вообще-то нет. Я просто говорю людям, что надо сделать, и они делают. Это называется «делегирование полномочий». Кстати, оркестра не будет. Я имею в виду такого, какой бы мне хотелось. Все равно в наше время никто уже не танцует вальсы, так что я распорядилась устроить дискотеку. Один бог знает, что из этого выйдет.

— Значит, будет рок-музыка и стробоскопы? — поинтересовался Том. — И где же мы будем танцевать?

— В бывшей детской. Мы выволокли оттуда ваши старые игрушки, кукольный домик и книжки, а Китти сейчас украшает стены — дискотека должна быть похожа на джунгли.

— Китти? — после секундной задержки переспросил Том.

— Ну да. Китти, племянница Неда. Наша Китти.

— Она здесь?

— Ну конечно она здесь. Как она могла бы заниматься дискотекой, если бы ее тут не было?

— Но… в последний раз, когда мы с ней виделись… она жила на лодке на Хэмбл-ривер.

— О дорогой, ты отстал от жизни. Брак ее распался. Она получила развод. Удивительно, что ты этого не знал.

— Я не поддерживал отношений с Китти. А что случилось с ее жутким Теренсом?

— Думаю, он вернулся во Францию.

— А ее сын?

— Остался с ней.

— Она живет здесь?

— Нет. В Кэксфорде. — Деревушка под названием Кэксфорд находилась за верещатником в нескольких милях от Кинтона. — Она приехала пожить у меня после развода, а потом купила себе старенький коттедж. Бог знает на какие деньги, потому что у нее, похоже, с финансами совсем туго. Так или иначе, но она его приобрела, а потом сообщила всем, что собирается его отреставрировать и жить в деревне. Правда, совет графства объявил коттедж историческим памятником. Я, было, подумала, что ее планам пришел конец, однако ей удалось выбить приличную ссуду, и с тех пор она живет тут, в домике на колесах вместе с Криспином и работает наравне со строителями.

— Криспином?

— Так зовут ее сына. Ему четыре. Отличный малыш.

Том подумал, что только Китти могла наградить мальчишку этаким имечком.

— А чем она собирается заняться потом?

— Понятия не имею. Ты же помнишь Китти. Если что задумает, из нее и словечка не вытянешь. Хочешь чаю?

— Нет, спасибо.

— Позднее я угощу тебя коктейлем. — Она начала было собирать мусор, оставшийся после составления букета, однако тут в дверь постучали и кто-то незнакомый заглянул в комнату.

— Миссис Киннертон, привезли бокалы. Куда поставить коробки?

— Ах ты боже мой, не одно так другое. Пожалуйста, Том, прибери тут и подбрось еще полешко в камин… — С этими словами она вышла из библиотеки и отправилась разбираться с бокалами. Собаки бросились за ней; резиновые подошвы ее устойчивых туфель тихонько скрипели по только что натертому паркету.

Том остался один. Он аккуратно собрал обрезки цветочных стеблей и бросил их в огонь, потом добавил в камин дров и отправился разыскивать Китти.

Старая детская в Кинтоне располагалась на некотором удалении от основных помещений, за тяжелой дверью, обитой красным фетром. Она занимала целый этаж в одной из башен, поэтому была круглая, с двумя низкими арочными окнами, что делало ее еще более привлекательной для ребятишек. Обычно там валялись потрепанные игрушки и стояли древние стулья со сломанными ножками, но сейчас, распахнув дверь, он увидел, что детская совсем пуста. Потолок и стены были закрыты садовой сеткой, которая спускалась с крюка, ввинченного в крышу; сетку увивали длинные побеги вьющегося плюща и сосновые лапы.

А еще там была стремянка, на которой, сжимая в зубах кусачки, а в руках — моток зеленой проволоки, стояла высокая худенькая девушка со светлыми волосами, собранными на затылке в хвост, и со страшно сосредоточенным выражением на лице, — она пыталась закрепить на сетке особенно непослушную ветку папоротника.

Когда он вошел в комнату, девушка вынула изо рта кусачки и, не глядя на него, пробормотала:

— Если бы кто-нибудь еще убрал этот плющ у меня с лица…

— Привет, Китти, — сказал Том.

Она обернулась — с некоторым риском для своей безопасности — и взглянула на него. Ветка папоротника упала на пол, плющ обвил ее шею словно языческий венок. После короткой паузы она сказала:

— Том.

— Ты, похоже, тут неплохо развлекаешься.

— Я скоро с ума сойду. Ветки не держатся на месте, и у меня уже пальцы сводит — столько пришлось завязать узелков.

— По-моему, все выглядит просто прекрасно.

Она осторожно распутала плющ, затолкала его в ячейки сети, а потом потихоньку развернулась и села на верхнюю ступеньку стремянки лицом к нему.

— Я знала, что ты приедешь. Мэйбл сказала мне.

— А я вот не знал, что ты здесь.

— Значит, это для тебя приятный сюрприз.

— Ты так похудела!

— В последний раз, когда ты меня видел, у меня в животе был ребенок.

— Я не это имел в виду. Ты стала такая стройная. Тебе очень идет.

— Просто мне приходится много работать. Слышал про коттедж?

— Мэйбл меня просветила. И про развод рассказала тоже. Мне очень жаль.

— А мне нисколько. Все это была ужасная ошибка, мне ни в коем случае не надо было выходить за него замуж. — Она пожала плечами. — Но ты же меня знаешь. Если мне подворачивался шанс сделать какую-нибудь глупость, я обязательно ее делала.

— А где сейчас твой сын?

— Где-то поблизости. Наверное, подъедает хлеб от сандвичей на кухне.

На ней были старенькие джинсы и синие кеды. Свитер протерся, и в дырку на рукаве выглядывал ее острый локоть. Глядя на Китти снизу вверх, он вдруг понял, насколько сильно она переменилась. Раньше над вздернутым вверх подбородком округлялись розовые щеки, а теперь вместо них стали видны четко очерченные скулы. У рта залегли тонкие морщинки, однако форма его осталась прежней — казалось, Китти вот-вот рассмеется, — а когда она улыбалась, на щеке у нее появлялась ямочка.

Сейчас Китти улыбалась. Глаза у нее были ярко-синие. С трудом отведя взгляд от ее лица, он попытался найти подходящую тему для разговора. Все стены были закрыты зелеными ветками, закрепленными на сетке. Мэйбл назвала это джунглями.

— Ты все сделала сама?

— Большую часть. Юстас помог закрепить сетку. Тут будет дискотека. Ну разве Мэйбл не душка? Только представь — устроить дискотеку на свою семьдесят пятую годовщину!

— Ты здорово поработала. Выглядит как настоящий ночной клуб.

С деланой небрежностью она поинтересовалась:

— А как там в Лондоне?

— Как всегда.

— Ты по-прежнему на той же работе? В страховой компании?

— Пока да.

— Так оно и лучше. А что на личном фронте? Тебе разве не пора жениться? Я, конечно, в этом смысле не лучший пример…

— На личном фронте все прекрасно, большое спасибо.

— Рада слышать. Держи!

Он еле успел подхватить кусачки, которые она ему бросила, и моток проволоки, а потом придержал стремянку, чтобы Китти спокойно спустилась.

— Ты закончила?

— Пожалуй, я сделала все, что могла… Когда погасят свет, стены будут выглядеть вполне достойно — узелков видно не будет.

— Расскажи мне про свой новый дом.

— Вообще-то нечего рассказывать. Мы пока живем в домике на колесах.

— А ты покажешь мне коттедж?

— Ну конечно. Можешь заехать ко мне завтра. Правда я, наверное, привлеку тебя к работе. — Она зевнула. — Как ты думаешь, если мы спустимся вниз и немного поклянчим, нам нальют по чашке чаю?

Они выключили свет, вышли на лестничную площадку и направились в кухню. Там несколько дюжих поварих трудились над завтрашним парадным обедом. Из духовки извлекли жареную индейку; в миксере взбивались белки; в гигантской кастрюле кипел суп. В центре всей этой неразберихи, прямо на кухонном столе, сидел Криспин, поедая обрезки теста. Он был удивительно похож на мать, и даже в такой же одежде, только весь перемазан шоколадом и с подозрительно липкими руками.

Китти сняла мальчика со стола. Он попытался вырваться, но она расцеловала его в измазанные шоколадом щеки и повела к раковине: вымыла руки и потерла перед свитера влажным полотенцем. Вытерев ему руки первой попавшейся тряпкой, она подвела сынишку к Тому познакомиться.

— Это Том, мой родственник. Не знаю, как тебе лучше к нему обращаться: Том или дядя Том, а может, братец Том — скажи сам.

— Просто Том.

— Мы живем в домике на колесах, — сообщил Криспин.

— Я знаю. Твоя мама мне рассказала.

— Но скоро переедем в новый дом.

— И об этом я слышал тоже. Я собираюсь заехать и посмотреть его.

— По полу нельзя ходить, он весь липкий. Мама покрыла его лаком…

— Он уже высох, — вставила Китти. — Можно тут разжиться чайком? — спросила она у одной из поварих и узнала, что чайный поднос уже отнесли в библиотеку, так что все они отправились туда и обнаружили тетю Мэйбл сидящей у камина с чашкой в руках. На чашке красовалась надпись: «Снупи любит тебя», а у ног тетки крутились собаки, выпрашивая кусочки имбирного пряника.


В ту ночь он спал на большой кровати с медными столбиками в спальне, освещенной одной-единственной тусклой лампочкой, свешивающейся с потолка. По полу гуляли жуткие сквозняки. Небольшие изыскания показали, что сквозняки проникают в спальню из прилегающей к ней комнатки в башне, из стен которой торчали платяные крючки с проволочными плечиками, — подразумевалось, что это гардеробная, где можно развесить одежду. Том распаковал свой чемодан, развесил вещи в гардеробной, переоделся в пижаму и отправился в долгий путь до ближайшей ванной, чтобы почистить зубы. Наконец он добрался до постели. Штопаные льняные простыни на ощупь казались ледяными, а наволочку сплошь покрывала вышивка, — было ясно, что утром он проснется с отпечатавшимся на щеке узором.


Ночью пошел дождь. Он проснулся в темноте и полежал, прислушиваясь: сначала зазвенели отдельные капли, потом раздался барабанный бой по крыше, а дальше неизбежная капель в гардеробной, куда вода попадала через прореху в кровле. Он лежал и думал о том, стоит ли пытаться спасти висящий на плечиках смокинг, но так и не заставил себя вылезти из уютной постели. Том размышлял о Мэйбл, прикидывал, сколько еще она сможет прожить в этом громадном обветшавшем жилище. Думал о Китти и Криспине, представлял себе, как этот же самый дождь стучит сейчас по крыше их домика на колесах. Думал об Илэйн и радовался — с учетом обстоятельств, — что она все-таки осталась дома. Потом его мысли снова обратились к Китти. Ее лицо, улыбка, ямочка на щеке… Том перевернулся на другой бок и, по-прежнему представляя себе Китти, погрузился в сон, убаюканный мирным шумом дождя.


К утру дождь перестал. Том проснулся поздно и, сойдя вниз, обнаружил в духовке оставленную для него яичницу с беконом. Предпраздничная суматоха продолжалась. Стулья перетаскивали из одной комнаты в другую, коробки с бокалами поднимали по лестнице на второй этаж, столы покрывали огромными дамасскими скатертями, которые много лет пролежали без дела. Через ворота во двор то и дело въезжали фургоны, доставлявшие растения в горшках, горы тарелок, ящики с вином и подносы со свежеиспеченными булочками.

Из одного особенно побитого грузовичка выбрались двое патлатых юнцов, которые начали выгружать оборудование для дискотеки. Том показал им, где находится превращенная в джунгли детская, и оставил распутывать мотки проводов, устанавливать колонки, усилители и динамики. Потом он спросил, чем может помочь, и ему было поручено натаскать в парадные комнаты побольше растопки, потому что в большинстве из них имелись камины, которые предстояло разжечь.

Мэйбл, казалось, была всюду одновременно: рослая, в большущем фартуке из мешковины, неутомимая. Во время своего четвертого восхождения на второй этаж с мешком поленьев за спиной Том натолкнулся на нее на лестничной площадке возле кухни: она безмятежно раскладывала по мискам еду для собак, словно то было дело первостепенной важности. Собственно, она, скорее всего, именно так и думала.

Он сбросил на пол мешок и распрямил ноющие плечи.

— Хуже чем на соляных копях. Сколько еще дров надо оттащить наверх?

— О дорогой, я уверена, что ты натаскал достаточно. Я и не знала, что ты до сих пор их носишь. Думала, ты давно бросил.

Он рассмеялся.

— Никто не говорил мне прекратить.

— Значит, прекращай сейчас. Ничего больше не делай. Ничего не надо делать, а если и понадобится, все сделает кто-нибудь другой. — Она посмотрела на свои массивные наручные часы. — Съезди в паб, выпей чего-нибудь. И поешь. Люди из ресторана ланч не готовят, а мне неудобно вторгаться на кухню и готовить что-то для тебя.

— Пожалуй, — сказал Том, — я бы съездил взглянуть на дом Китти.

— Отличная идея! Ты можешь и ее пригласить на ланч. Уверена, она недоедает. Иногда мне кажется, она вообще ничего не ест. Вот почему она так похудела. А что касается малютки Криспина, то стоит ему оказаться тут, он ни на секунду не отходит от банки с печеньем. Скорее всего, они голодают, — безмятежно добавила она и улыбнулась своим исходящим слюной псам.

— Ну, кто тут хочет покушать? Где мамочкины любимые мальчики?


Итак, Том разгрузил содержимое последнего мешка в корзину, и без того до краев наполненную растопкой, затолкал сам мешок за спинку дивана, потому что и помыслить не мог о том, чтобы еще раз спуститься в подвал, отряхнул стружку с одежды и отправился навестить Китти.

Кэксфорд находился на краю верещатника, на берегу Северного моря. Там была крошечная церковь, окруженная деревьями, которые клонились в сторону от моря под постоянным напором суровых ветров. Домик Китти стоял в дальнем конце главной улицы, на некотором удалении от крайнего ряда коттеджей. Том оставил машину на обочине, вылез из салона и сразу же почуял характерный запах торфяников, услышал негромкое блеянье овец. Перед ним был маленький домик со старыми стенами и новой крышей; бывший палисадник превратился в замусоренную строительную площадку. Он открыл покосившиеся ворота и по дорожке обогнул дом сбоку. За ним места было гораздо больше. Том с интересом оглядел задний двор с живой изгородью из боярышника и цепочкой полуразвалившихся хозяйственных построек, скорее всего, бывших свинарников. Рядом с одной из них был припаркован домик на колесах и старенькая машина Китти, там же стояла бетономешалка и валялись лопаты и тачки.

Стараясь не ступать в грязь, он осмотрел заднюю стену дома, к которой была добавлена новенькая пристройка; свежая черепица на стыке смыкалась со старой. Через грязь были переброшены доски — они вели к распахнутой настежь входной двери. Дверь была очень красивая, из отшлифованной сосновой древесины; из глубин дома доносилась задорная эстрадная музыка.

Он прошел по доскам и постучал в дверь.

— Китти!

Музыка смолкла. Наверное, Китти выключила магнитофон. Через мгновение она появилась в прихожей в той же одежде, что и вчера, с полосой коричневой краски на щеке.

— Том! Вот уж не думала, что ты придешь.

— Я же обещал заехать.

— А я решила, что ты будешь слишком занят, помогая Мэйбл.

— Я работал словно раб, но, слава богу, она отпустила меня на волю. Сказала, чтобы я свозил тебя на ланч. — Он прошел в дверь и с интересом огляделся вокруг. — Чем ты занималась?

— Покрывала лаком пол в спальне Криспина.

— А где он сам?

— Гостит у директора школы. Они к нам ужасно добры. Мои лучшие друзья. Жена директора предложила, чтобы он у них переночевал, и пригласила меня принять ванну и переодеться перед вечеринкой у Мэйбл. Как ты понимаешь, в домике на колесах не с руки собираться на бал.

— Согласен. А когда вы собираетесь переезжать?

— Думаю, недели через две.

— У тебя есть мебель?

— Для нас двоих хватит. Домик небольшой. Обычный коттедж. Ничего особенного.

— Входная дверь, по-моему, как раз особенная.

Китти была польщена.

— Правда, красивая? Я купила ее у старьевщика. Я все двери отыскала у старьевщиков или на свалках. Знаешь, люди сейчас сносят прелестные старые домики, потому что не могут осилить ремонт, или потому что какая-то компания собирается построить завод у них на заднем дворе, но некоторые все-таки догадываются сохранить двери, и оконные рамы, и ставни. Эта показалась мне такой красивой, что я решила вставить ее вместо входной. Выглядит впечатляюще, так ведь?

— А кто отчистил ее от краски?

— Я. Я много что тут сделала. Строители, которые у меня работали, оказались ужасно милыми и были не против того, что я постоянно путалась у них под ногами. Ошкурить дверь в столярной мастерской стоило бы кучу денег, а у меня, как видишь, их совсем немного. Кстати, давай-ка заходи, посмотри дом. Тут у меня кухня, и здесь же мы будем есть, так что она совмещена со столовой…

Они не спеша осмотрели весь дом, переходя из одной комнаты в другую, и первоначальное любопытство Тома постепенно сменилось изумленным восхищением, потому что Китти умудрилась сделать из полуразрушенного коттеджа просто уникальное жилище. В каждой комнате их ожидало что-то удивительное и неожиданное. Маленькое окошко неправильной формы, ниша с книжными полками, скошенный потолок, застекленная часть крыши.

Терракотовую плитку на кухне она отыскала на свалке, аккуратно отчистила и сама положила на пол. Из кухни по лестнице можно было подняться в комнату Криспина, находившуюся под крышей. Вдоль всей стены там шло длинное окно, под которым она собиралась поставить его кровать, чтобы мальчик, просыпаясь по утрам, мог наблюдать за восходом солнца.

В гостиной обнаружился очаровательный маленький камин в викторианском духе и небольшая галерея, куда можно было забраться по лесенке, привинченной к стене.

— Криспин будет там смотреть телевизор. Он сможет посидеть в одиночестве и ему не придется беседовать с гостями.

В камине весело потрескивало пламя.

— Я разожгла его, чтобы проверить, не засорился ли дымоход. Ну и чтобы поскорее просохла штукатурка.

— Камин сразу тут был?

— Нет. Портал я нашла на свалке, а стену за ним выложила сине-белой плиткой. По-моему, получилось здорово. Что скажешь?

Она показала ему сосновый буфет, который собиралась заполнить расписным фарфором. Показала стул, который сделала из распиленного пополам соснового бочонка. Показала свою собственную спальню на первом этаже с раздвижными стеклянными дверями, за которыми со временем должна была появиться терраса.

Он стоял и смотрел на море грязи во дворе и осколки кирпичей.

— А кто будет приводить в порядок сад?

— Я сама. Землю придется перекапывать вручную, потому что тут повсюду зарыты потрясающие сокровища. Например, старинные кроватные столбики. Я думала воспользоваться культиватором, но он не продержался бы и минуты.

Том спросил:

— Значит, здесь вы с Криспином собираетесь жить?

— Ну конечно. А как же иначе?

— Ты могла бы продать дом. Получить прибыль. Переехать.

— Я ни за что его не продам. Слишком много сил я в него вложила.

— Но он совсем на отшибе.

— Мне это нравится.

— А Криспин? Что будет с ним? Где он пойдет в школу?

— Прямо тут. В деревне.

Он отвернулся от окна и посмотрел на нее.

— Китти, ты уверена, что не взваливаешь на себя непосильную ношу?

На мгновение она встретилась с ним взглядом. Глаза ее казались огромными на похудевшем лице, их синева затягивала… Но Китти тут же отвернулась.

— Смотри, вот тут у меня встроенный шкаф. Ужасно просторный. Правда, мне нечего в него положить, разве что пару джинсов и платье. Мы сделали дверцы из старых ставен. Они замечательные, да ведь? — Она провела рукой по шелковистой древесине цвета меда, словно ласкала живое существо. — А тут, гляди, гипсовая лепнина. Сначала я решила, что это резьба по дереву и чуть было ее не разбила… — Он смотрел на ее руку: обломанные ногти, огрубевшая кожа с въевшейся грязью…

— Китти, неужели это то, чего ты правда хочешь?

Она ответила не сразу. Рука ее все еще продолжала поглаживать дерево. Он подождал, и после недолгой паузы Китти произнесла:

— Мне кажется, Том, ты собираешься сказать: «Китти, ты же не будешь тут жить!» Люди вечно говорят мне такое, всю мою жизнь! Китти, ты же не собираешься залезать на эту лошадь. Китти, ты же не хочешь нацепить это ужасное платье. Чего бы я ни захотела, родители всегда убеждали меня, что на самом деле мне это не нужно. Откуда им было знать? Не имело смысла говорить, что я не хочу ехать в Париж учить французский, потому что тогда меня услали бы в еще какое-нибудь отвратительное место, чтобы я училась готовить или составлять букеты. Но я же совсем не такой человек, Том! Вот почему, когда в Париже меня выгнали с работы — и отнюдь не по моей вине, просто Мсье оказался излишне похотлив, — я не вернулась домой. Я знала, что если не сбегу сейчас, то не освобожусь от них никогда. А что касается Теренса… если бы меня оставили в покое, я ни за что бы за него не вышла, я уверена. Но родители подняли такой шум — стоило только им его увидеть. «Китти, как ты можешь даже рядом находиться с таким человеком! Китти, ты же не собираешься всю свою жизнь прожить на лодке. Китти, ты же не выйдешь за него замуж!». В конце концов я именно это и сделала. Вот так все просто и до ужаса глупо.

Том стоял, опираясь спиной о холодное стекло раздвижной двери, засунув руки в карманы. Он осторожно сказал:

— Я и в мыслях не имел тебя переубеждать. Я только хотел спросить, действительно ли тебе это нужно. Не хотелось бы, чтобы ты снова совершила ошибку, взвалила на себя груз, который тебе не по силам.

— Всю свою жизнь я совершала ошибки. Может, виноват гороскоп и все мои звезды стоят в неверном порядке. Но все равно я имею право жить так, как считаю нужным. Принимать собственные решения. У меня есть Криспин, и мне не надо много денег. Я люблю Кэксфорд. Приятно жить по соседству с Мэйбл, рядом с Кинтоном — это напоминает мне о тех веселых деньках, когда мы были детьми. Именно по этой причине я вернулась в Нортумберленд и планирую здесь остаться.

— Я восхищаюсь тобой и тем, чего тебе удалось достичь. Но мне невыносима мысль о том, что ты должна справляться в одиночку…

— Ты говоришь о доме? Так это было нечто вроде терапии. Работа помогла мне преодолеть тоску. Забыть Теренса.

— Кстати, где сейчас Теренс?

— Вернулся во Францию. — Она захлопнула двери шкафа и задвинула засов, словно отгораживаясь от мыслей о бывшем муже. — Знаешь, Том, когда я узнала, что ты будешь на празднике, мне вдруг захотелось, чтобы ты не приезжал. Я не хотела вспоминать о том ужасном вечере, когда мы вместе пошли ужинать, а Теренс так напился. Мне до сих пор стыдно и неловко. Кому понравится испытывать неловкость и стыд! И чувство вины…

— Ты не должна себя винить. Мне кажется, ты как будто брела по длинному темному туннелю в полном одиночестве, но ты сохранила себя и у тебя появился Криспин. А что касается Теренса, давай считать это просто неудачной попыткой.

— Значит, ты не думаешь, что мой дом — это очередная ошибка?

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает. И даже если это ошибка — она просто восхитительна! Как я уже говорил, я в полном восторге.

— О, просто не верится! Ты слишком добр. — С некоторым удивлением он осознал, что она готова расплакаться. Том не был уверен, что хоть раз в жизни видел Китти в слезах. — Люди редко бывали ко мне настолько добры…

— О, Китти…

— Я знаю, что говорю. Даже Мэйбл считает, что я выжила из ума. Я ни с кем не могла обсудить свои дела. Только сейчас, с тобой.

— Прошу, не надо плакать.

— Я знаю, что не должна, просто не могу удержаться.

В полном отчаянии она полезла за платком, но так его и не нашла, поэтому он дал ей свой, и Китти высморкалась и вытерла слезы.

— Все постоянно шло наперекосяк, зимой, например, я страшно уставала и машина не хотела заводиться, а в домике на колесах стоял жуткий холод, и Криспину негде было поиграть… Я утратила веру в себя и начала думать, что мне ни за что с этим не справиться, что я и правда такая безответственная, как все вокруг твердят. «Китти, ты же не хочешь похоронить себя в Нортумберленде. Китти, подумай о Криспине. Китти, не будь такой эгоисткой, не лишай себя семьи». — Слезы снова покатились у нее по щекам. — «Китти, что ты делаешь со своей ж-ж-жизнью!»

Том не мог этого больше выносить. Он шагнул к ней, развернул ее к себе и крепко обнял. Он чувствовал худенькие ребра под шерстяным свитером, прикасался щекой к шелковистым волосам…

— Прошу, не плачь. Не надо больше. Ты никогда не плакала, поэтому когда я вижу тебя в слезах, мне кажется, что настал конец света.

— Я такая дурочка…

— Ты вовсе не дурочка. Ты фантастическая девушка. Ты красивая, и ты сумела пройти через все трудности, и у тебя есть Криспин. Вот что я думаю. А еще я должен тебе сказать, что чертовски проголодался. И не отказался бы выпить. Поэтому едем-ка в паб, посидим у огня и поболтаем о чем-нибудь более веселом, например, о приближающемся лете и о празднике Мэйбл. А после ланча сядем в мою машину и я отвезу тебя на верещатники; мы спустимся к пляжу и будем бросать в море камешки. Если захочешь, поедем в Алник, отыщем антикварную лавку и я куплю тебе какую-нибудь красивую безделушку для твоего дома. Будем делать то, что ты захочешь, Китти. Только скажи. Просто скажи мне, и все…


В сгущающихся сумерках Том возвращался в Кинтон. Повернув за угол церкви, он увидел в окнах первые огоньки, и замок встал перед ним отчетливым силуэтом на фоне бирюзового неба.

Он подумал, что, наверное, в последний раз видит Кинтон в праздничном убранстве. Скоро во всех комнатах зажгут люстры, громко заиграет музыка. В ворота начнут въезжать машины, и по древним стенам побегут огни фар. Комнаты со старой обстановкой, украшенные цветами, озарятся мягким сиянием свечей, наполнятся оживленными разговорами, смехом.

В последний раз. Живительно, что замок простоял нетронутым так долго. Кинтон был смехотворным, изжившим себя анахронизмом — таким же, как сама Мэйбл. И все-таки благодаря ей он сохранился в первозданном виде. У нее были свои принципы, и она их придерживалась, знала, чего хочет от жизни, и готова была платить за это сполна. Она превратила замок в уютный дом, полный детей — пускай и чужих, сумела оценить красоту его просторных холодных комнат. Она ухаживала за садом, выгуливала собак, собирала друзей у камелька. Со своим врожденным упорством и изобретательностью она не позволила расползтись ветхим коврам, развалиться древнему котлу и каменной кладке стен. Несгибаемая, стояла она на страже замка.

Медленно катя по улице, преодолевая подъем и въезжая под арку, Том повторял про себя это слово. Несгибаемая. Внезапно ему пришло в голову, что у Мэйбл и Китти, пожалуй, немало общего. Обе они кажутся сумасбродными, чуть ли не эксцентричными, и их поступки порой недоступны для понимания простых смертных. Однако обе умеют стоять до конца. Том знал: что бы ни случилось, обе они выживут.


Стоя перед зеркалом в своей неприветливой спальне в тусклом свете единственной лампочки, он пытался повязать галстук-бабочку и тут услышал стук в дверь.

— Том.

Он обернулся. В дверях стояла Мэйбл. Она выглядела великолепно — в старомодном бальном платье коричневого цвета в пол, в фамильных бриллиантовых серьгах и жемчужном ожерелье, которое Нед подарил ей в день венчания.

Том опустил руки, бросив сражаться с бабочкой.

— Ты выглядишь просто чудесно, — искренне сказал он Мэйбл.

Она закрыла за собой дверь и подошла к нему поближе.

— Знаешь, Том, я и чувствую себя превосходно. Совсем молодой, веселой. Давай-ка я помогу тебе с галстуком. Я всегда завязывала бабочку Неду — он, бедняжка, не мог отличить один ее конец от другого. — Том, покорно стоял на месте, пока она завязывала узел. — Ну вот. — Она легонько коснулась бабочки пальцами. — Идеально.

Они стояли лицом к лицу, глядя друг на друга, и улыбались.

Он сказал:

— Мне кажется, сейчас самый подходящий момент вручить мой подарок. — Подарок лежал на туалетном столике — большой плоский сверток, аккуратно обернутый в шуршащую белую бумагу и обвязанный золотой ленточкой. Том взял его со стола и протянул ей.

— О Том, дорогой мой мальчик. Не надо было везти мне подарки. Достаточно того, что ты сам здесь.

Тем не менее она с явным удовольствием, охваченная радостным предвкушением, отнесла сверток к кровати, села на нее и стала снимать обертку. Он присел рядышком с теткой. Лента и бумага упали на пол, и перед ними оказалась старинная гравюра в красивой раме.

— Том! Боже мой, Том, это Кинтон! Где ты откопал гравюру Кинтона?

— Мне невероятно повезло — она продавалась в антикварной лавке в Сэлсбери. Там было несколько похожих гравюр; это одна из них. — Он вспомнил, с каким наслаждением покупал гравюру, как радовался удачному подарку для Мэйбл. Он даже не стал торговаться, хотя стоимость, назначенная владельцем лавки, явно была завышена. — Я привез ее в Лондон и отдал в багетную мастерскую, чтобы гравюру вставили в раму.

Близоруко прищурившись, она разглядывала гравюру; с бальным платьем Мэйбл не захотела надевать очки.

— Наверняка она очень старая. Думаю, ей не меньше двухсот лет. Как ты добр! Пожалуй, я возьму ее с собой…

— Возьмешь с собой?

— Да. — Она осторожно положила гравюру на кровать и развернулась к нему. — Я не собиралась заводить этот разговор нынешним вечером, но, пожалуй, скажу. Правильно будет, если ты узнаешь первым. Я собираюсь уехать из Кинтона. Внезапно он стал для меня слишком велик. Слишком велик и слишком стар. — Она рассмеялась. — Совсем как я.

— И куда же ты переезжаешь?

— В небольшой дом на главной улице в деревне. Я положила на него глаз некоторое время назад. Там надо будет кое-что переделать, провести центральное отопление, и я вместе с собаками перееду туда и проведу остаток своих дней между лавочкой мясника и газетным киоском.

Том улыбнулся, представив себе эту картину.

— Знаешь, я почему-то не удивлен. Немного расстроен, но не удивлен. Когда сегодня я подъезжал к замку по главной улице, мне показалось, что дни его сочтены.

— Я была бы не против здесь и умереть. Но, боюсь, до того я сильно состарюсь и одряхлею, превратившись в камень на шее у моих дорогих друзей и родственников.

— До этого тебе еще очень далеко.

— Знаешь, мне тоже грустно. Но всему когда-то приходит конец, кроме того, я считаю, что с праздников нужно уходить в самый разгар веселья. Мы прожили тут замечательную жизнь, правда? У меня осталась о ней масса дивных воспоминаний, и мне не хотелось бы сидеть у камина, старея, и глядеть, как вокруг воцаряются разруха и упадок.

— А что будет с Кинтоном?

— Пока не знаю. Возможно, кто-нибудь захочет его купить и устроить тут школу или госпиталь, а может, исправительное учреждение для малолетних преступников, но я что-то сомневаюсь. Может, национальный фонд защиты памятников займется замком. А может, он сам рассыплется в прах. Собственно, он к этому уже близок. В подвале завелась гниль, в западной башне орудует жучок. — Она рассмеялась и ласково похлопала Тома по колену. — На чердаке полно летучих мышей.

Том рассмеялся вслед за ней.

— Если вы хотите перестраивать дом в деревне, может, позовете на помощь Китти?

— О, — сказала Мэйбл. — Я так и знала, что рано или поздно эта тема всплывет.

— Я осмотрел ее коттедж и пришел в восхищение. То, сколько труда она в него вложила, просто выше моего разумения.

— Знаю. Она, конечно, сумасбродка и упрямица, каких поискать, но я тоже снимаю перед ней шляпу.

— Она совсем не такая, какой ее считают люди.

— Нет. Просто у нее были тяжелые времена. После развода я предложила им с Криспином жить у меня, но она не согласилась. Сказала, что должна справиться сама. — Мэйбл замолчала. Том почувствовал, что она смотрит ему в лицо, и, подняв глаза, встретился с ее задумчивым, придирчивым взглядом.

Но прежде чем он успел что-то сказать, Мэйбл заговорила снова.

— Чем вы занимались сегодня, ты и Китти?

— Обошли дом. Перекусили в «Собаке и утке» в Кэксфорде, съездили в Алник и прошлись по магазинам. Я купил ей сине-белые фарфоровые тарелки «Споуд», чтобы украсить буфет. Потом отвез домой. Вроде бы всё.

— Вы с Китти всегда были очень близки. Думаю, ты единственный по-настоящему ее понимал.

— Как-то раз вы сказали, что мне надо на ней жениться.

— А ты сказал, что это будет кровосмешение.

— А вы ответили, что когда-нибудь она станет красавицей.

— А ты заявил «поживем — увидим».

— Что же, я увидел, — сказал Том.

Мэйбл посидела молча, словно ожидая, чтобы он объяснился. Однако Том ничего не сказал, поэтому она просто заметила:

— Только не тяни с этим слишком долго.

Где-то далеко, в глубинах замка раздались приглушенные звуки музыки. Оба прислушались. Словно из уважения к поводу, по которому был устроен праздник, длинноволосые юнцы с дискотеки решили для начала включить вальсы Штрауса.

Мэйбл искренне обрадовалась.

— Как чудесно! Правда, я думала, — добавила она, словно считала, что хитроумная стереосистема была музыкальным инструментом, на котором юнцы должны были играть, — что у них в репертуаре один только рок-н-ролл.

Он собрался было немного ее просветить, но тут в спальню снова постучали.

— Мэйбл!

Дверь тихонько приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась голова Китти. Том встал с кровати.

— Мэйбл, я вас повсюду ищу. Юстас говорит, начали подъезжать первые машины, так что вам надо спуститься вниз, чтобы приветствовать гостей.

— Боже ты мой! — Мэйбл поднялась на ноги, поправила прическу, разгладила кружевной перед юбки.

— Я и не знала, что уже так поздно. — Она добродушно взглянула на Китти. — А когда же приехала ты?

— Где-то пять минут назад. Оставила машину у заднего входа — она такая грязная, что я не решилась подъехать к парадному. Мэйбл, вы выглядите просто как картинка! Но поспешите. Пора спускаться.

— Уже иду, — сказала Мэйбл.

Она собрала с кровати гравюру, оберточную бумагу и ленту. Поцеловала Тома в щеку и пошла к двери, по пути с довольно рассеянным видом поцеловав и Китти, — спина прямая, бриллианты сверкают, кружевной трен колышется, волочась по протертому ковру.


Стоя в противоположных концах комнаты, Том и Китти улыбнулись друг другу. Том сказал:

— Мэйбл не единственная, кто выглядит сегодня как картинка.

Китти была в платье, до того женственном и романтичном, что оно внезапно сделало ее совсем другим человеком. Платье было из блестящего атласа, белое с голубыми разводами, глубокий вырез обнажал хрупкие плечи и беззащитную шейку. Блестели только что вымытые густые светлые волосы, собранные на затылке в тяжелый узел. Она надела маленькие жемчужные сережки, золотые часики с драгоценными камнями охватывали узкое запястье.

— Откуда у тебя такая красота?

— Часики ужасно старые. Я получила их в подарок, когда мне стукнуло восемнадцать, — мама хотела сделать из меня дебютантку. Она послала мне часы в большущей коробке. Почтальон ее еле дотащил.

Том улыбнулся.

— Входи и закрой дверь. Я буду готов через минуту.

Она так и сделала; вошла и присела на кровать, где только что сидела Мэйбл. Китти смотрела, как он обувает ботинки и завязывает шнурки, надевает смокинг, застегивает пуговицы, раскладывает по карманам деньги, ключи и носовой платок.

— Что ты подарил Мэйбл на день рождения?

— Гравюру Кинтона. Она сказала, что заберет ее с собой.

— Куда это она собирается ее забрать?

— В маленький домик в деревне. Мэйбл уезжает из замка.

После короткой паузы Китти сказала:

— Я ожидала чего-то в этом роде.

— Я не знаю, можно было тебе об этом говорить или нет. Будь добра, пока не упоминай о переезде.

— Живительно, что она продержалась так долго… Я имею в виду, прожила здесь. Я… я рада, что она уезжает.

— Я тоже. Как сказала сама Мэйбл, с праздника лучше уходить в самый разгар веселья. Она не хочет сидеть тут одна, состарившаяся и одряхлевшая, и быть обузой для семьи и друзей.

— Если она состарится и одряхлеет, — заявила Китти, — я буду ухаживать за ней.

— Да, — согласился Том. — Я уверен, что так и будет.

Снизу по-прежнему доносилась музыка. Но теперь к ней примешивался шум подъезжающих автомобилей и голоса — друзья Мэйбл съезжались со всей страны, чтобы поздравить ее с днем рождения.

Том сказал:

— Нам пора идти. Надо оказать Мэйбл моральную поддержку.

— Хорошо, — кивнула Китти.

Она встала, расправила юбки точно так же, как до того Мэйбл. Том взял ее за руку, они вместе вышли из комнаты и по длинному коридору двинулись к лестнице. Музыка стала громче, отчетливей. «Сказки Венского леса».

Рука об руку они начали спускаться по ступеням. Миновали пологий изгиб с арочным окном, и их взорам открылся просторный холл, освещенный пламенем камина и бесчисленным множеством свечей: их язычки отражались в сверкающих бокалах с шампанским, целая батарея которых стояла на столе.

Это мгновение показалось Тому настолько ценным, что ему захотелось продлить его еще немного, чтобы запомнить навечно, навсегда.

Том остановился и придержал Китти за руку.

— Подожди минутку, — сказал он.

Она обернулась и посмотрела на него.

— Что такое, Том?

— Эта минута никогда не повторится. Ты ведь знаешь это, не так ли? Давай не будем спешить.

— А что же нам делать?

— Насладиться ею сполна.

Он присел на широкую верхнюю ступеньку лестничного пролета и увлек ее за собой. Китти села, расправив шелестящие юбки, и обхватила руками колени. Она улыбалась, но Том знал, что Китти его поняла. Он ощущал радость, удовлетворение от того, что все так совпало. Время, место и… девушка.

Китти. Он знал ее всю свою жизнь — и как будто не знал вовсе. Она была частью всего — этого вечера, Кинтона… Том поднял глаза и обвел взглядом расписной потолок у них над головами и пологий изгиб каменной лестницы, на которой они сидели. Потом посмотрел в ее очаровательное личико и сердце его преисполнилось восторга.

Он спросил:

— Значит, когда вы переезжаете из домика на колесах в свой новый коттедж?

Китти рассмеялась.

— Что тут смешного? — поинтересовался Том.

— Ты! Я думала, ты сейчас скажешь что-нибудь ужасно романтическое, какой-нибудь комплимент. А вместо этого ты спросил, когда я выезжаю из трейлера.

— Романтика и комплименты обязательно будут, только чуть позже. Сейчас меня интересуют вполне земные дела.

— Ну ладно. Как я и говорила, примерно через две недели.

— Я тут подумал… Если ты сможешь подождать месяц, я постараюсь взять отпуск на несколько дней. Собирался съездить в Испанию, но сейчас предпочту вернуться в Нортумберленд и помочь тебе с переездом. Если, конечно, ты не против…

Китти перестала смеяться. Ее огромные ярко-синие глаза не мигая смотрели ему в лицо.

— Том, только не надо меня жалеть!

— Я никогда не смог бы жалеть такого человека, как ты. Ты вызываешь восхищение, зависть, порой злость. Но жалость в этот список определенно не входит.

— Тебе не кажется, что мы слишком давно знакомы?

— На мой взгляд, мы знакомы как раз недостаточно!

— У меня Криспин…

— Я знаю.

— Если ты приедешь мне помочь — а я была бы просто счастлива, если бы ты приехал, — и потом решишь, что с тебя достаточно… я хочу сказать, ты не должен думать, будто без тебя я не справлюсь… не смогу одна… Что я недостаточно сильная…

— Знаешь что, Китти? Перестань ломать копья понапрасну.

— Ты не понимаешь…

— Я прекрасно все понял. — Он взял Китти за руку и стал рассматривать ее ладонь. Том думал о Мэйбл и Кинтоне: как замок превратится в руины, а тетка со своими собаками наконец-то поселится в доме с центральным отоплением и впервые в жизни перестанет мерзнуть. Он вспоминал, как маленькая Китти, упрямая и храбрая, просидела всю ночь на крепостной стене, надеясь на встречу с привидением, думал о Криспине, который будет спать в своей кроватке в новом доме, а проснувшись, наблюдать, как на горизонте восходит солнце.

Рука у Китти была обветренная, с въевшейся грязью и поломанными ногтями, но ему она казалась прекрасной. Он поднес ее к губам и поцеловал в ладошку, а потом по одному загнул пальчики, словно вложил туда подарок.

— О чем ты сейчас думал? — спросила она.

— О том, что все кончается. И начинается вновь, — ответил Том. — Пожалуй, нам пора идти.

Он встал, по-прежнему держа руку Китти в своей, и, легонько потянув, помог ей подняться. А потом они вместе, бок о бок, пошли по лестнице вниз.

Цветы под дождем

Сквозь плотный влажный туман, клубившийся под порывами холодного восточного ветра, неспешный загородный автобус кое-как преодолел последний подъем перед въездом в деревню. Мы выехали из Релкирка почти час назад, и пока дорога постепенно забирала в гору, погода становилась все хуже: пасмурное, но все же сухое утро превратилось в безрадостный дождливый день.

«До чего ж промозгло», — пробормотал кондуктор, принимая плату за проезд у дородной сельской жительницы, обе руки которой были заняты вместительными сумками с покупками. Я же, услышав это слово «промозгло», в одночасье вернулась в прошлое и ощутила себя так, словно еду домой.

Я потерла запотевшее стекло, чтобы получилось окошко, и с надеждой выглянула в него. Увидела каменные ограды, расплывчатые силуэты берез с серебристыми стволами и лиственниц. Узкие проселки вели к фермам, скрытым за плотной стеной тумана. Я хорошо знала дорогу: сейчас автобус проедет по мосту и за поворотом откроется главная улица деревни.

Я сидела у окна.

— Извините, — обратилась я к соседу. — Мне сейчас выходить.

— Да-да. — Он развернулся на сиденье, давая мне возможность выбраться. — Денек сегодня так себе.

— Просто ужасный.

Я прошла к передней двери. Автобус миновал мост и затормозил на остановке перед магазином миссис Макларен.

«Эффи Макларен

Универсальный магазин. Почта»

Вывеска над дверью была все та же, какой я помнила ее с детства. Дверь автобуса распахнулась. Я поблагодарила водителя и шагнула на тротуар, за мной вышли еще два-три пассажира, стоявшие позади.

— Да уж, — согласились мы все, — денек неважный.

Мои попутчики разошлись в разные стороны, я же осталась на остановке. Подождала, пока отъехал автобус и стихло за поворотом тарахтенье мотора. Постепенно до моего слуха начали долетать другие звуки. Журчала по камням вспенившаяся от дождя речушка. Невидимые глазу, блеяли где-то овцы. Ветер шевелил верхушки сосен на холме. Знакомый, любимый край, так и оставшийся неизменным.


Родители впервые привезли меня и трех моих братьев в Лахлен на пасхальные каникулы, когда мне было десять. После этого мы стали приезжать сюда каждый год. Жили мы в Эдинбурге, где отец работал директором школы, но они с мамой очень любили рыбалку, так что ежегодно снимали крошечный коттедж у миссис Фаркуэр; сама она жила в особняке, который в деревне называли «Старый дом».

То было чудесное время. Пока родители стояли по колено в воде или часами просиживали в лодке посреди озера, мы с братьями были предоставлены сами себе: носились сломя голову по заросшим вереском холмам, купались в ледяных заводях, голыми руками пытались поймать форель или с рюкзаками за спиной совершали пеший марш-бросок до какого-нибудь живописного уголка. Кроме того, мы принимали активное участие во всех деревенских мероприятиях. Отец, бывало, играл на органе во время воскресной службы в пресвитерианской церкви, а мама давала уроки итальянской техники лоскутного шитья в Женском институте. Мы с братьями ходили на школьные пикники и выступали на концертах.

Но больше всего мне запомнилось не знающее границ гостеприимство миссис Фаркуэр, благодаря которому наши ежегодные каникулы приобретали невиданный светский размах. Миссис Фаркуэр была вдовой и отличалась искренним человеколюбием, поэтому в доме у нее постоянно гостили бесконечные друзья, их дети, племянники и крестники.

И еще внук — единственный сын единственного сына миссис Фаркуэр.

Нас автоматически включали в список гостей на любые мероприятия, затевавшиеся в доме, будь то теннисный турнир, парадное чаепитие, игра в «собаку и зайца» или пикник. Дверь Старого дома всегда стояла открытой, стол в столовой был накрыт для очередной обильной трапезы, в камине в гостиной полыхал огонь, приглашая погреться и передохнуть. Пасха для меня всегда была связана с нарциссами: они сотнями расцветали в палисадниках и стояли в вазах по всему дому, наполняя его своим густым ароматом.

Когда я по телефону сообщила матери, что на месяц еду работать в Релкирк, она сразу же сказала:

— Почему бы тебе не заглянуть в Лахлен?

— Думаю, мне удастся взять выходной. Вряд ли меня заставят работать без передышки. Сяду на автобус и съезжу в гости. Повидаюсь с миссис Фаркуэр.

— О… — Мама внезапно запнулась.

— Ты не хочешь, чтобы я к ней зашла? Думаешь, она нас уже не помнит?

— Дорогая, конечно, она нас помнит и будет счастлива повидаться с тобой. Просто, боюсь, она не очень хорошо себя чувствует… Я слышала, что у нее был не то инфаркт, не то удар… Правда, сейчас она, наверное, уже поправляется. В любом случае, лучше будет сперва ей позвонить.

Но я не стала звонить. Получив выходной, я отправилась на автобусный вокзал Релкирка и села на пригородный автобус. А теперь стояла одна-одинешенька под проливным дождем и уже вымокла до нитки. Я пересекла тротуар и открыла дверь почты. Тренькнул колокольчик и на меня волной нахлынул знакомый запах парафина, смешанный с ароматами апельсинов и гвоздики, а еще фруктовых леденцов.

Хозяйки в магазинчике не оказалось. Она вставала за прилавок, только когда к ней заходили покупатели, которым понадобились марки, или шоколадка, или банка консервированных персиков, или нитки для шитья. Миссис Макларен предпочитала сидеть в задней комнате за занавеской из бус, попивая чай из большой кружки и беседуя со своим котом. Вот и сейчас до меня донеслось ее бормотание: «Ты слышал, Тидлз? Кто же это может быть?» Раздались шаркающие шаги, и сквозь занавеску в зал вышла сама миссис Макларен в цветастом фартуке и коричневом берете, натянутом до самых бровей. Я никогда не видела ее без этого берета. Мой брат Роджер утверждал, что миссис Макларен никогда с ним не расстается, потому что она на самом деле лысая — как полицейский из сериала, который в то время показывали по телевизору.

— Ох, ну и погодка! Что вам предложить?

Я сказала:

— Здравствуйте, миссис Макларен.

Она, нахмурившись, уставилась на меня из-за прилавка. Я стащила с головы вязаную шапочку и встряхнула волосами, и сразу же радостное выражение узнавания озарило ее лицо. Она широко улыбнулась и всплеснула руками.

— Да ведь это же Лавиния Хантер! Какой приятный сюрприз! Бог мой, до чего ж ты выросла! Когда я видела тебя в последний раз?

— Думаю, лет пять назад.

— Мы скучали по всем вам.

— Мы тоже. Но папа умер, а мама переехала в Глостершир поближе к сестре. Братья колесят по всему миру…

— Какая жалость… Это я о твоем отце. Такой славный был человек. Ну а как ты сама? Чем занимаешься?

— Работаю медсестрой.

— Отличная профессия. В госпитале?

— Нет. Я работала в госпитале, а сейчас ухаживаю за пациентами частным образом, на дому. Меня пригласили в Релкирк на месяц помочь с двумя малышами и новорожденным. Я бы и раньше приехала, но тяжело было вырваться.

— О да, ты наверняка ужасно занята.

— Я… я собираюсь навестить миссис Фаркуэр.

— Ах ты боже мой… — Радостное выражение на лице миссис Макларен сменилось тревогой и печалью. — Бедняжка миссис Фаркуэр! У нее случился удар, и с тех пор она чувствует себя все хуже и хуже. Дом уже не тот, каким был в те времена, когда вы носились тут повсюду. Она одна, лежит в комнате наверху, а при ней две сиделки, ночная и дневная. Мэри и Сэнди Рейки все еще там: Мэри готовит, а Сэнди ухаживает за садом, но Мэри говорит, что едят ее стряпню только сиделки, потому что несчастная миссис Фаркуэр съедает разве что пару ложек детского пюре.

— Мне ужасно жаль… Как вы думаете, может, мне не стоит к ней заходить?

— Почему нет? Может, сегодня ей получше, к тому же кто знает, вдруг она приободрится, увидев в доме веселое молодое лицо?

— А к ней больше никто не приезжает погостить? — Грустно было думать о том, что Старый дом стоит пустой и безлюдный.

— Ну, как бы она сейчас стала принимать гостей? Мэри Рейки сказала мне, что единственный человек, которого хочет видеть миссис Фаркуэр, — ее внук Рори. Она сообщила об этом священнику, и он написал Рори, но тот сейчас Америке, и я даже не знаю, ответил ли он на то письмо.

Рори. Внук миссис Фаркуэр. Что заставило миссис Макларен внезапно упомянуть о нем? Я посмотрела на нее через прилавок, пытаясь заметить искорку в ее глазах. Может, все дело в знаменитой шотландской прозорливости? Однако взгляд миссис Макларен был невинен и открыт. Я напомнила себе, что она вряд ли могла услышать, как заколотилось у меня в груди непослушное сердце при первом же упоминании этого имени. Рори Фаркуэр. Я всегда называла его Рори, хотя на самом деле на галльском языке имя его пишется Р-о-а-р-э-й-д-х.

Я влюбилась в него той памятной теплой весной, когда мне исполнилось шестнадцать, а ему двадцать лет. До этого я ни разу не влюблялась, и это чувство произвело на меня неожиданный эффект: вместо того чтобы стать мечтательной и задумчивой, я вдруг с особой остротой осознала красоту окружающего мира, простых, обыденных вещей. Деревья, листья, цветы, мебель и посуда, огонь, полыхающий в камине, — все казалось мне волшебным в своей неожиданной новизне, как будто я видела их впервые.

Той весной в деревне устраивали особенно много пикников, заплывов в ледяных озерах, теннисных турниров, но лучше всего было просто бродить без всякой цели, постепенно узнавая друг друга. Лежать на лужайке перед Старым домом, наблюдая за тем, как кто-нибудь тренируется забрасывать удочку, насадив на крючок вместо червяка комочек овечьей шерсти. Ходить по вечерам на ферму за молоком, помогать жене фермера кормить из бутылочки осиротевшего ягненка, которого она поселила у себя на кухне возле очага.

В конце тех каникул миссис Фаркуэр устроила небольшой праздник. Мы вытащили мебель из бывшей бильярдной, подключили магнитофон и лихо отплясывали рилы. Рори был в килте и старой зеленой рубахе, некогда принадлежавшей его отцу; он научил меня нескольким движениям и закружил до того, что я почти задохнулась. В конце того вечера Рори меня поцеловал, но мне от этого стало только хуже, потому что на следующее утро ему надо было возвращаться в Лондон, и я так и не поняла, был ли то любовный или просто прощальный поцелуй.

После его отъезда я погрузилась в мир фантазий, в которых Рори мне звонил и присылал длинные письма с признаниями в любви. Однако на самом деле он просто уехал в Лондон, начал работать в компании, принадлежавшей его отцу, и никогда больше не приезжал на Пасху в Лахлен. Если ему удавалось взять на праздник пару выходных, он, как рассказывала миссис Фаркуэр, уезжал кататься на лыжах. Я представляла Рори в компании богатых эффектных молодых женщин в ярких горнолыжных костюмах и сходила с ума от ревности.

Однажды я стащила у миссис Фаркуэр его фотографию: она выпала из старого альбома, стоявшего в книжном шкафу. Я наткнулась на нее случайно, обнаружила на одной из полок, так что это не было воровством в прямом смысле слова. Фотографию я спрятала в карман, а потом положила между страницами дневника. Она всегда была со мной, хотя с Рори мы с тех пор ни разу не виделись, а после того как умер отец, мы больше не ездили в Лахлен и я ничего о нем не знала.

Сейчас, когда миссис Макларен произнесла его имя, я сразу вспомнила того, молоденького, Рори в поношенном килте, с загорелым лицом и темными волосами.

Я сказала:

— А чем он занимается в Америке?

— О, какими-то делами. Живет в Нью-Йорке. Его отец тоже умер. Думается, именно тогда миссис Фаркуэр постепенно стала сдавать. Она, конечно, это пережила, но все-таки очень постарела.

— Рори, наверное, давно женился и обзавелся ребятишками?

— Нет. Он не женат.

— Я сто лет о нем не вспоминала. — Это была откровенная ложь.

— Ну, когда у тебя такая интересная работа, тут уж не до воспоминаний.

Мы еще немного поговорили, а потом я купила у нее шоколадку, попрощалась, вышла из магазина и зашагала по направлению к Старому дому. Я сорвала с шоколадки обертку и откусила кусок: на свежем воздухе шоколад показался мне таким же вкусным, как в детстве.

Я схожу туда и посмотрю. Позвоню в дверь, и если сиделка отправит меня восвояси, уеду назад.

Навстречу мне по улице шла женщина с корзиной в руке, одетая в традиционный наряд сельской жительницы: с платком на голове, в твидовой юбке и стеганом жилете отвратительного болотно-зеленого цвета.

Не могу же я проделать такой путь и даже не попытать счастья.

Женщина остановилась.

— Лавиния!

Я остановилась тоже. Сегодня был день встреч. Сердце мое упало.

— Здравствуйте, миссис Феллоуз.

Ну почему мне надо было встретить именно ее! Стеллу Феллоуз, единственную обитательницу деревни, которую моя мама всегда недолюбливала. Муж ее был адвокатом; когда он удалился от дел, супруги купили в Лахлене дом и осели в деревне. Он обожал удить рыбу и, поднимая бокал, вместо привычных тостов всегда провозглашал: «Хорошего улова!» Она же была донельзя деловитой и бульдожьей хваткой вцеплялась в местных дам, пытаясь завлечь их на лекции по искусству или благотворительные ярмарки. Дамы были сама любезность, однако, несмотря на кипучий энтузиазм Стеллы Феллоуз, ее начинания редко имели успех. Она вечно недоумевала, почему так происходит, а все вокруг были слишком снисходительны, чтобы без обиняков объяснить ей причину очередного провала.

— Вот так сюрприз! Поверить не могу — это и правда ты! Что ты тут делаешь?

Я рассказала — то же самое, что до этого миссис Макларен.

— Дорогуша, ты должна обязательно заглянуть к нам. Лайонел будет счастлив увидеться с тобой. — Хорошего улова… — Он сегодня скучает. Собирался идти на рыбалку, но она отменилась.

— Большое спасибо за приглашение, но вообще-то я хочу зайти к миссис Фаркуэр.

— Миссис Фаркуэр! — Голос ее прозвучал выше на целую октаву. — Тебе что, никто не сказал? Она умирает.

Мне захотелось дать ей пощечину.

— Пару месяцев назад у нее был удар. Боже, за ней круглосуточно смотрят сиделки. Нет никакого смысла идти туда — она лежит в кровати как бревно. Мы, конечно, делаем все что можем, но, боюсь, светские визиты в данном случае — пустая трата времени. Очень печально, если вспомнить, какая это была чудесная женщина и как много она делала для всей деревни. Сейчас, когда дом перестал быть бесплатной гостиницей, ее так называемых друзей уже не дозовешься. А что касается семьи, — тут миссис Феллоуз неодобрительно поджала губы, — я бы просто убила этого Рори! Сидит себе в Нью-Йорке, даже не приехал ее проведать. А ведь мог бы явиться — дом-то отойдет ему!

Я не могла больше слушать, как она поносит Рори, — какая-то Стелла Феллоуз!

— Извините, — перебила я ее, — но мне действительно пора. У меня не так много времени до следующего автобуса на Релкирк.

— Значит, пойдешь в Старый дом? — Она сказала это так, будто я ее оскорбила.

— Да.

— Ну, дело твое. Но если у тебя до автобуса останется минутка, обязательно загляни…

— Конечно. — Я представила себе ее современный дом с застекленными дверями, в которых виден один только беспросветный дождь, и с электрическим обогревателем, установленным в камине. — Вы очень добры…

— Лайонел угостит тебя коктейлем.

Я отступила от нее, потом развернулась и продолжила путь, а миссис Феллоуз так и стояла посреди дороги, глядя мне вслед. Похоже, она решила, что я немного не в себе. А может, так оно и было.

Я не могла поверить в то, что Рори просто не захотел приехать из Нью-Йорка. Если он не прилетел, если не ответил на письмо священника, значит, у него были на то веские причины. Стараясь согреться, я размашисто шагала вверх по склону холма, по узкой дороге, которая вела к воротам Старого дома. Ворота стояли открытыми, но я не пошла по подъездной аллее, а двинулась напрямик через сад, где на раскисших от дождя клумбах скоро должны были расцвести нарциссы. Пока что среди зелени виднелись только мокрые тугие бутоны. Я прошла под деревьями, открыла калитку в оленьей ограде. За ней начиналась лужайка, на которой кое-где росли азалии и селекционные рододендроны, а дальше шел газон, поднимавшийся до засыпанного гравием двора перед входом.

Сквозь туман постепенно начинали вырисовываться очертания дома. Дом был старый, довольно нелепой формы, из красного камня, с пристроенной с одной стороны оранжереей и с башенкой, напоминающей перечницу, над парадной дверью. Наружные двери были открыты и я, пройдя по траве, а потом по гравию, поднялась на крыльцо и нажала кнопку звонка. Не дожидаясь, пока его отголоски стихнут в глубинах дома, я открыла внутреннюю стеклянную дверь и вошла.

В доме было тихо. Чисто прибрано. Однако холл не украшали цветы, не лаяли собаки, звонкие детские голоса не нарушали тишину. В воздухе витали ароматы хвои и полироли, к которым примешивался слабый запах дезинфекции — запах больницы, настолько мне знакомый, что я сразу его узнала. Стоя посреди холла, я стащила с головы вязаную шапку. Посмотрела на лестницу — ни души. Потом позвала, стараясь, чтобы мой голос звучал не слишком громко:

— Есть тут кто-нибудь?

В тишине раздались шаги — они доносились с верхнего этажа. Однако то была не быстрая походка медсестры в туфлях на резиновой подошве, а тяжелая мужская поступь. «Сэнди Рейки», подумала я. Он поднимался наверх, чтобы пополнить запасы дров в корзинке у догорающего очага. Я подождала еще немного.

Мужчина шел по лестнице. Оказавшись на площадке, он остановился. Его силуэт вырисовывался на фоне окна. Но это не был Сэнди Рейки, тощий и сгорбленный, каким он мне запомнился. Передо мной стоял высокий мужчина в килте и теплом свитере.

— Кто здесь? — спросил он, а потом увидел меня — я стояла в холле, глядя на него снизу вверх. Глаза наши встретились. Повисло долгое молчание. Потом, в третий раз за день, другой человек назвал мое имя.

— Лавиния.

И я просто ответила:

— Рори.

Он спустился по ступеням, придерживаясь за перила. Потом пересек холл и взял меня за руку.

— Поверить не могу, — сказал он, а потом поцеловал меня в щеку.

— Я тоже. Мне сказали, что ты в Нью-Йорке.

— Прилетел пару дней назад. Но я безвылазно сидел в доме.

— Как бабушка?

— Она умирает. — Из его уст это прозвучало совсем по-другому, нежели у Стеллы Феллоуз. Мирно и безмятежно — как будто он сказал, что миссис Фаркуэр отходит ко сну.

Я пробормотала:

— Я приехала повидаться с ней.

— Откуда? Откуда ты приехала?

— Из Релкирка. Я там работаю медсестрой. Это всего на месяц. Сегодня у меня выходной. Вот я и решила съездить в Лахлен. Мама говорила мне, что миссис Фаркуэр болеет, но я подумала, может, ей уже лучше…

— У нее круглосуточно дежурят сиделки. Той, которая работает днем, понадобилось съездить в Релкирк за покупками, так что я одолжил ей свою машину и пообещал присмотреть за бабушкой. — На мгновение он умолк, а потом сказал: — В гостиной горит камин. Пойдем-ка туда. Там немного повеселее. К тому же тебе надо обсохнуть.

В гостиной действительно было веселей. Он подбросил полено в камин, и над ним сразу взметнулось пламя. Я сбросила мокрую куртку и протянула к огню багровые, распухшие от холода руки. Он сказал:

— Расскажи мне о себе.

И я стала рассказывать, а когда покончила с семейными новостями, то почувствовала, что совсем согрелась. Тут часы на каминной полке пробили четыре, и Рори, оставив меня сидеть у камина, пошел поставить чайник и налить нам чай. Я сидела в тепле и уюте, дожидаясь его. Он вернулся с подносом, на котором стояли чайник и чашки, а еще кусок имбирного пряника, завалявшийся в коробке. Я спросила:

— А как дела у тебя? Я рассказала тебе все про свою семью, так что придется и тебе поделиться новостями.

— Вообще-то, рассказывать особенно нечего. Я некоторое время работал у отца, а когда он умер, решил уехать — поступил на работу в наше американское представительство. Когда у бабушки случился удар, я находился в Сан-Франциско. Вот почему мне понадобилось так много времени, чтобы вернуться.

— Священник отправил тебе письмо…

Я стала разливать чай. Рори сидел в кресле; он усмехнулся и пристально посмотрел на меня.

— Как и прежде, слухи в Лахлене распространяются со скоростью света. Кто тебе сказал?

— Миссис Макларен из магазина, а потом миссис Феллоуз.

— Эта женщина! От нее сплошные неприятности! Она бесконечно звонит, донимает сиделок своими распоряжениями, всеми командует, говорит старым Рейки, что им надо делать… Сущий кошмар!

— Она сказала, что миссис Фаркуэр лежит как бревно и нет смысла ее навещать.

— Она в бешенстве из-за того, что ее и близко не подпускают к дому, и страшно завидует, если кто-то приходит сюда.

— Мне кажется, она озлоблена на всех людей. По крайней мере, мама всегда так считала. Но ты продолжай. Что случилось дальше, когда ты был в Америке?

— Ну, я получил то письмо от священника. Но только после возвращения в Нью-Йорк. Мне еще надо было переделать кучу работы, так что я не сразу добрался домой. Взял короткий отпуск — скоро мне придется вернуться. Ужасно, что надо уезжать, но другого выхода нет. Я разрываюсь на две части — как будто меня тянут в разные стороны. Я ведь ее единственный ближайший родственник…

— А если она… когда она умрет… что будет с домом?

— Он перейдет ко мне. Представляешь, какое роскошное наследство! Только я ума не приложу, что мне с ним делать.

— Может, бросишь свой серьезный бизнес и переселишься в деревню? Займешься сельским хозяйством.

— И закончу как Лайонел Феллоуз — буду говорить «хорошего улова!», всякий раз поднимая бокал.

Я обдумала его слова.

— Нет. Тебе это не грозит.

Он снова усмехнулся.

— К тому же сельское хозяйство в наши дни — это как раз весьма серьезный бизнес. Мне придется снова пойти в колледж, начать с самого начала, изучить весь процесс…

— Многие люди так и поступают. Ты можешь поехать в Сайренчестер. Там есть такой факультет — его называют «курс джина с тоником». Там учатся люди взрослые, например военные, вышедшие в отставку.

— И откуда ты это знаешь?

— Моя мама живет в пяти милях от Сайренчестера.

Он рассмеялся и сразу стал намного моложе — таким, каким я его помнила.

— И я снова буду поблизости от тебя. Вот это соблазн — отличная сочная морковка для такого старого осла, как я. Надо поразмыслить об этом на досуге. — Внезапно лицо его посуровело. — Я ни за что не выпущу из рук этот дом. У нас была здесь такая счастливая жизнь! Помнишь, как мы ходили на ферму за молоком? Как ты кормила из бутылки ягненка?

— Конечно, помню.

— А тот вечер, когда мы танцевали рилы…


Мы все говорили и говорили, делясь воспоминаниями, пока часы не пробили пять. Я не могла поверить, что час пролетел с такой головокружительной быстротой. Я отставила пустую чашку и поднялась на ноги.

— Рори, мне пора идти, иначе я пропущу автобус.

— Я бы отвез тебя назад, но у меня нет машины и я не могу оставить бабушку одну. — Секунду он колебался. — Хочешь подняться и повидаться с ней?

Я посмотрела ему в глаза.

— Я бы не стала настаивать — я же не Стелла Феллоуз! Но мне очень хотелось с ней повидаться. Поговорить еще хотя бы раз. Наверное, теперь уже и попрощаться.

Он взял меня за руку.

— Тогда пойдем.


Мы вышли из комнаты и, рука в руке, поднялись по лестнице. Миновали коридор — одна дверь в его дальнем конце была открыта. Запах больницы усилился. Мы вошли и оказались в просторной, нарядной, старомодной спальне, в которой миссис Фаркуэр спала с тех пор как новобрачной приехала в Лахлен. Несмотря на наличие медицинских приспособлений, комната все равно оставалась изысканной, утонченной и очень женственной: на туалетном столике серебряные щетки, повсюду фотографии в рамках, кружевные занавески на высоком окне…

Мы подошли к постели. Я увидела ее лицо, безмятежное и по-прежнему красивое; глаза закрыты, морщинистые руки покоятся поверх льняного покрывала. Я взяла ее руку в свои ладони — рука была теплая, и в ней ощущалось мощное, настойчивое биение жизни. Она лежала, одетая в бледно-розовую спальную курточку, отделанную шелковой лентой: лента была элегантно переброшена через плечо, будто миссис Фаркуэр позаботилась об этом сама.

Рори позвал ее:

— Бабушка!

Я думала, что она спит, но миссис Фаркуэр открыла свои по-прежнему голубые глаза и посмотрела на него, а потом повернула голову и увидела меня. Мгновение ее взгляд оставался пустым и безразличным, а потом постепенно начал оживляться. В нем блеснуло узнавание. Ее пальцы стиснули мою ладонь, улыбка коснулась морщинистого лица, и она тихо, но совершенно отчетливо произнесла мое имя:

— Лавиния.

Мы пробыли у нее всего пару минут. Поговорили, обменялись парой-другой фраз, а потом ее глаза снова закрылись. Я наклонилась и поцеловала ее. Пальцы, державшие мою руку, разжались, я высвободила свою ладонь и распрямилась.

Я попрощалась с ней — пускай про себя. Рори обнял меня, развернул к двери, и мы вышли в коридор, оставив ее одну.

У меня текли слезы. Я не могла отыскать носовой платок, поэтому Рори вытащил свой, промокнул мне щеки, и кое-как я заставила себя успокоиться. Мы спустились в гостиную, я взяла куртку и натянула ее. Надела вязаную шапку.

— Спасибо, что позволил увидеться с ней, — поблагодарила я.

— Не надо грустить.

В ответ я сказала:

— Мне пора идти. Надо успеть на автобус.

— Мне тоже пора. Возвращаться в Нью-Йорк.

— Дай мне знать, когда решишь, что будешь делать дальше.

— Обязательно. Как только решу.

Вдвоем мы пересекли холл и вышли в открытые парадные двери. На улице стало еще более холодно и сыро, но в воздухе витал знакомый запах вереска и торфа, а в небесах, где-то за серыми дождевыми облаками, раздавалась одинокая песня кулика.

— Доберешься сама? — спросил Рори.

— Конечно.

— Ты знаешь дорогу?

Я улыбнулась.

— Конечно, знаю. — Я протянула ему руку. — До свидания, Рори.

Он взял мою ладонь в свою, притянул меня к себе и поцеловал.

— Я не хочу прощаться с тобой, — сказал он. — Так что, как говорят американцы, до скорой встречи! Звучит гораздо более обнадеживающе. Увидимся!

Я кивнула. Он отпустил мою руку, я развернулась и пошла прочь от него по траве между деревьев, окутанных туманом, под которыми росли азалии и нарциссы кивали на ветру желтыми головками, дожидаясь первых лучей солнца и благодатного весеннего тепла.

С поля для гольфа, с любовью

Итак, с этого дня началась их настоящая супружеская жизнь. Медовый месяц остался позади. Утром Джулиан вернулся на работу в свой лондонский офис и сейчас ехал домой в Патни.

Чувствуя себя так, будто женат лет сто, он покопался в кармане в поисках ключа, но Аманда распахнула дверь до того, как он вставил ключ в замок, и Джулиан подумал, что это и есть счастье: зайти в свой дом, захлопнуть за собой дверь и заключить жену в объятия.

Когда Аманда снова смогла говорить, она сказала:

— Ты еще даже не снял пальто!

— Времени не было.

Из кухни доносились аппетитные ароматы. Через ее плечо Джулиан увидел в небольшом холле, который они использовали как столовую, накрытый к ужину стол: хрустальные бокалы — их свадебный подарок, накрахмаленные салфетки, фамильное столовое серебро, поблескивающее в мягком свете…

— Но, дорогой…

Он ощущал под руками тонкие ребра Аманды, ее узенькую талию, плавный изгиб бедер.

— Ничего не говори, — прошептал Джулиан. — Просто имей в виду, что я человек занятой и у меня каждая минута на счету.

На следующее утро в кабинете Джулиана раздался телефонный звонок. Звонил Томми Бенхэм.

— Рад, что ты снова в Лондоне, старичок. Едем в «Вентуорт» в субботу? Я договорился с Роджером и Мартином, начинаем в десять.

Джулиан ответил не сразу.

Аманда знала про Томми и их увлечение гольфом. До помолвки — да и после нее — она философски воспринимала тот факт, что по субботам, а иногда по воскресеньям, он полдня проводил на поле. Однако нынешняя суббота была первой в их законной семейной жизни и она, возможно, хотела провести ее с ним.

— Я… видишь ли, Томми, я не уверен…

Томми немедленно возмутился.

— Что значит, ты не уверен? Ты же не собираешься менять свои привычки только потому, что теперь у тебя есть жена! К тому же раньше она была не против, так с чего бы сейчас ей возражать?

Да, это был весомый аргумент.

— Может, надо это с ней обсудить…

— Меньше обсуждений — меньше ссор. Просто поставь ее перед фактом. Сможешь подъехать к десяти часам?

— Да, конечно, но…

— Значит, увидимся. До скорого! — Томми повесил трубку.

Тем вечером по дороге домой Джулиан остановил машину и купил жене цветы.

«Они ей понравятся», — самодовольно подумал он.

Она почувствует подвох в ту же минуту, как увидит букет, ответил насмешливый голос у него в голове. Решит, что ты закрутил романчик со стенографисткой.

Но это же смешно! Она прекрасно знает, что по выходным я играю в гольф. Просто… это в первый раз с тех пор, как мы поженились. Но вообще-то Томми прав. Надо поставить ее перед фактом. Женитьба не означает отказ от своих привычек. Компромиссы — да, но не другой образ жизни, ни в коем случае.

И кто же должен будет пойти на компромисс, поинтересовался тот же самый голос, ты или она?

Джулиан оставил вопрос без ответа.

В конце концов он решил сказать ей все начистоту. Аманда была в саду — в сапогах, залепленных грязью, и с волосами, разметавшимися по лицу.

Радуясь собственной предусмотрительности, Джулиан вручил ей цветы, которые прятал за спиной.

— Я их купил, — сказал он, — потому что чувствовал себя немного виноватым. Сегодня утром позвонил Томми и я согласился в субботу сыграть с ним в гольф, но с того самого момента меня мучила совесть.

Аманда стояла, зарывшись лицом в нежные цветочные головки. Услышав его слова, она подняла голову, с изумлением взглянула на мужа и рассмеялась.

— Дорогой, но почему?

— Так ты не против?

— Ну, как ты сам знаешь, это далеко не в первый раз!

Он ощутил, как любовь к ней затопила все его существо. Джулиан схватил жену в объятия и принялся страстно целовать.

Погода в субботу была прекрасная. Поля гольф-клуба «Вентуорт» купались в солнечных лучах, бархатистые лужайки расстилались перед ними, приглашая скорей начать игру. В такой день Джулиан и Томми никак не могли проиграть.

По дороге домой он думал, как отблагодарить Аманду за уступчивость. Джулиан решил пригласить жену на ужин, но дома его ждала приготовленная ею вкуснейшая мусака, так что он откупорил бутылку вина и они поужинали у себя.

На Аманде был канареечно-желтый казакин, который он купил ей во время их медового месяца в Нью-Йорке, распущенные светлые волосы лежали на плечах шелковистой волной.

Она спросила:

— Хочешь, я сварю кофе?

Кончиками пальцев он коснулся ее волос.

— Позже…


В следующую субботу он опять играл в гольф и еще через неделю тоже. Потом Томми предложил перенести игру на воскресенье и Джулиан с легким сердцем согласился.

— В эту субботу мы не играем, — сказал он Аманде, вернувшись в тот день домой. — Перенесли на воскресенье.

— Воскресенье?

— Ну да. — Он налил себе выпить и уселся в кресло с вечерней газетой.

— Но почему в воскресенье?

Увлеченный изучением биржевых сводок, он не сразу заметил непривычные нотки в ее голосе.

— Ммм? О, видишь ли, в субботу Томми занят.

— По — моему, ты забыл, что в воскресенье мои родители ждут нас в гости.

— Что? — Она, казалось, ничуть не разозлилась, просто стала вдруг холодно вежливой. — Ну да, извини. Думаю, они поймут. Позвони им и скажи, что мы заглянем в другой раз. — Аманда молчала, так что он вернулся к биржевым новостям.

Воскресная игра была сущим кошмаром. Аил проливной дождь, Томми мучился похмельем после вчерашней вечеринки, а Джулиан играл так, что любой другой на его месте решил бы продать свои клюшки и заняться каким-нибудь другим спортом. Он вернулся чернее тучи, и был неприятно удивлен тем, что дома никого не оказалось.

Он побродил по гостиной, потом, не зная чем заняться, поднялся наверх принять ванну. Пока он мок в горячей воде, возвратилась Аманда.

— Где ты была? — раздраженно поинтересовался он.

— У родителей. Я же говорила, что поеду.

— А как ты туда добралась? Я имею в виду — машина-то была у меня.

— Села на поезд, а домой меня подвезли.

— А я тут гадал, куда ты подевалась.

— Ну, теперь ты знаешь. — Она наклонилась и поцеловала мужа — без особого энтузиазма. — Можешь не рассказывать мне, как прошла игра, я и так знаю. Кошмарно.

Джулиан возмутился:

— Откуда ты знаешь?

— Когда вы выигрываете, у тебя глаза блестят и хвост пистолетом.

— Что у нас на ужин?

— Яичница.

— Яичница? Да я умираю с голоду! Съел один несчастный сандвич на ланч…

— Зато у меня был парадный воскресный обед, так что я ничуть не проголодалась. Яичница! — заключила она и закрыла за собой дверь.

Джулиан решил, что это была их первая ссора. Пожалуй, не совсем ссора, а так, небольшая стычка. Однако этого оказалось достаточно, чтобы он чувствовал себя не в своей тарелке весь следующий день. По дороге домой он купил жене цветы, занялся с ней любовью, как только переступил порог, а потом пригласил на ужин.

Все, казалось, утряслось. Когда Томми позвонил договориться о следующей игре в субботу, Джулиан радостно принял приглашение.

Тем вечером он обнаружил Аманду в ванной, стоящей на верхней ступеньке стремянки — она белила потолок.

— Ради всего святого, поосторожнее!

— Со мной все в порядке. — Она наклонилась поцеловать его. — По-моему, так гораздо лучше. А ты что скажешь? — Вдвоем они уставились на потолок. — Я думаю еще перекрасить стены в лимонный цвет, чтобы они лучше подходили к ванне. И постелить новый зеленый ковер.

— Ковер?

— Не надо так пугаться. Можем купить недорогой. На Хай-стрит устраивают распродажу, в субботу я хотела поехать посмотреть.

Она снова взялась за валик. Воцарилось долгое молчание; Джулиан, внутренне ощетинившись, пытался придумать, как лучше выйти из ситуации.

Стараясь не показать своего волнения, он сказал:

— В субботу я не могу. Мы играем в гольф.

— Я думала, вы теперь играете по воскресеньям.

— Нет. Только на прошлой неделе.

Повисла новая пауза. Потом Аманда сказала:

— Ясно.

В тот вечер она перемолвилась с ним от силы еще парой слов. И те были сказаны все с той же предельной вежливостью и холодом. После ужина они устроились в гостиной и она включила телевизор. Джулиан выключил его и обратился к жене:

— Аманда!

— Я хочу посмотреть.

— Нет, ты не будешь смотреть телевизор, потому что нам надо поговорить.

— Мне нечего тебе сказать.

— А мне есть. Я не из тех мужей, которые по субботам вместе с женой ходят за покупками, а по воскресеньям подстригают газон. Ты это понимаешь?

— Понимаю — мне надо самой ходить за покупками и косить траву.

— Ты можешь заниматься тем, чем хочешь. Мы и так видимся каждый вечер…

— А что, по-твоему, я должна делать, пока ты сидишь на работе?

— Найди себе какое-то занятие. У тебя была превосходная работа, но ты сама от нее отказалась, потому что решила стать домохозяйкой.

— И что? Это значит, что я должна провести жизнь в одиночестве, перекраивая свои планы в зависимости от твоего дурацкого гольфа?

— Тогда скажи, чем ты сама хотела бы заниматься?

— Все равно чем — главное, я не хочу заниматься этим одна! Можешь ты понять — я не хочу быть одна!

Это была уже настоящая ссора с колкостями и упреками. Утром они так и не помирились: Джулиан поцеловал жену на прощание, но она отвернулась, и он, взбешенный, уехал на работу.

День тянулся невероятно медленно, муторный и тяжелый. Под конец Джулиан ощутил, что отчаянно нуждается в понимании и утешении. Нужно, чтобы кто-нибудь пожилой и мудрый немного его поддержал.

Только один человек из его окружения соответствовал этим требованиям, и Джулиан решил отправиться прямиком к ней, своей крестной матери.

— Джулиан, — сказала она, — какой приятный сюрприз! Проходи.

Он смотрел на нее с восхищением. Далеко за шестьдесят, а все такая же красивая и живая. Она была подругой его матери и не состояла с ними даже в отдаленном родстве, но он всегда называл ее тетушка Нора. Нора Стокфорт.


Он поведал ей обо всем. О медовом месяце в Нью-Йорке, о новом доме…

— А как поживает Аманда?

— Нормально.

В разговоре возникла пауза. Тетушка Нора заново наполнила его бокал. Когда она уселась в кресло, он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Она мягко сказала:

— Похоже, не совсем.

— Да нет, все действительно нормально. Просто она…

И тут его словно прорвало. Он стал торопливо говорить про Томми и их еженедельные выезды в гольф-клуб. Про то, что Аманда знала о его привычках и ничего не имела против. Но сейчас…

— Сейчас она против.

— Это просто смешно! Всего один день в неделю. У нее даже нет никаких особых планов, она просто не хочет проводить время одна.

Тетушка Нора сказала:

— Надеюсь, ты не ждешь от меня советов?

Джулиан нахмурил брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не хочу становиться ни на чью сторону. Думаю, ты правильно поступил, что пришел ко мне и все рассказал. Иногда достаточно просто выговориться, чтобы заново взглянуть на ситуацию и оценить все в верном свете.

— Ты хочешь сказать, что я воспринимаю ее неверно?

— Я не то имела в виду. Просто, по-моему, тебе стоит проявить дальновидность. В первые годы брак напоминает маленького ребенка — ему нужно уделять много внимания и любви, обеспечивать безопасность… Сейчас вам с Амандой не надо думать ни о ком, кроме вас самих. Вы должны научиться жить общей жизнью, чтобы, когда настанут тяжелые времена — а они наверняка настанут, — вам было за что держаться.

— Ты считаешь меня эгоистом?

— Я же сказала, что не хочу вставать ни на чью сторону.

— По-твоему, ее претензии обоснованы?

Тетушка Нора рассмеялась.

— Видишь ли, пока жена жалуется, ты можешь ни о чем не беспокоиться. Но если жалобы прекратятся — жди неприятностей.

Он поставил бокал на стол.

— Каких еще неприятностей?

— Об этом тебе лучше поразмыслить самому. А теперь, думаю, тебе пора ехать, а то Аманда решит, что ты попал в автокатастрофу. — Они поднялись. — Джулиан, заезжай почаще. И в следующий раз обязательно захвати Аманду.

Все еще погруженный в свои мысли, он добрался домой. Аманда открыла дверь до того, как он вытащил из кармана ключ, и они с напряженными лицами уставились друг на друга.

Потом она улыбнулась.

— Привет!

Все снова было в порядке.

— Дорогая! — Он сделал шаг вперед и поцеловал ее. — Прости меня за вчерашнее.

— О, Джулиан, ты тоже меня прости! Как прошел день?

— Отвратительно, но сейчас все в порядке. Я немного задержался, потому что по пути домой заглянул к тетушке Норе. Она, кстати, передала тебе привет.

Вечером Аманда мимоходом поинтересовалась:

— Дорогой, можно мне завтра взять машину?

— Да, конечно. Куда-то собираешься?

— Да нет, — сказала она, не глядя на него. — Просто она может мне понадобиться.

Он подождал, не добавит ли она что-нибудь еще, но Аманда молчала. Зачем ей может понадобиться машина? Наверное, собралась пообедать с подругами в ресторане.

Вернувшись домой на следующий вечер, он обнаружил Аманду в гостиной: она сидела на диване в своем самом шикарном платье и смотрела телевизор.

Джулиан сказал:

— Ну, как твои дела? — ожидая, что Аманда расскажет ему, чем занималась весь день, но она ответила только:

— Нормально.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

Она, казалось, была увлечена телепередачей, поэтому он вышел из гостиной, отправился на кухню и налил себе пива. Открывая дверцу холодильника, он внезапно застыл как вкопанный. Слова тетушки Норы колоколом загудели у него в ушах: «Если жалобы прекратятся — жди неприятностей».

Аманда больше не жаловалась. Она вообще как-то переменилась. И почему она такая нарядная?

Осторожно проверяя почву, он спросил:

— Как продвигается ремонт в ванной?

— Сегодня я им не занималась.

— Ты все еще хочешь купить ковер? Я мог бы позвонить Томми и сказать, чтобы он подыскал себе другого партнера для игры в субботу.

Аманда рассмеялась.

— О, не бери в голову. Это не срочно. Не стоит менять свои планы.

— Но…

— Да и вообще, — перебила она его покаянную речь, не удосужившись дослушать, — в субботу я сама, скорее всего, буду занята. — Аманда посмотрела на часы. — Хочешь поужинать?

Но есть ему совсем не хотелось. В груди он ощущал ледяной вакуум, и его терзали тягостные предчувствия. Она больше не возражала против того, чтобы проводить время одной. У нее появились собственные дела… встречи… Свидания?

Нет, она не стала бы… Только не Аманда.

Хотя, собственно, почему нет? Она молода, хороша собой. До того как Джулиан сделал ей предложение, вокруг Аманды постоянно увивались толпы поклонников, горя желанием куда-нибудь ее пригласить.

— Джулиан, я спросила, ты хочешь поужинать?

Он смотрел на нее так, словно видел впервые. Горло Джулиана сдавило, поэтому ему пришлось откашляться, прежде чем он смог выговорить:

— Да, давай.

Ему страшно захотелось заболеть, слечь с простудой — только чтобы у него появился предлог отказаться от поездки в Вентуорт в субботу. Однако он, как назло, чувствовал себя превосходно. Когда Джулиан уезжал, Аманда все еще лежала в кровати, что было, кстати, совсем не в ее привычках.

Он двигался по полю словно сомнамбула. Томми, не выдержав, поинтересовался:

— Что-то случилось?

— А? Да так, ничего особенного.

— Ты какой-то озабоченный. Мы проигрываем семь очков, ты в курсе?


Конечно, они потерпели оглушительное поражение, что ничуть не порадовало Томми. Еще меньше он обрадовался, когда Джулиан отказался играть второй раунд и заявил, что уезжает домой.

— Все-таки что-то случилось!

— С чего ты так решил?

— Просто я вижу, что ты начал вести себя как женатик. Это все влияние Аманды, старичок. Будь с ней построже, а не то живо окажешься под каблуком.

«Дурак несчастный, — думал Джулиан, летя в машине назад в Лондон. — Что он в этом понимает? Веду себя как женатик, ну надо же! А как я должен себя вести — как королева красоты?»

Однако, когда он наконец свернул на их тихую тенистую улочку, его воинственность рассеялась как дым. Потому что дом оказался пустым.

Джулиан посмотрел на часы. Оказалось, что уже четыре. Где же Аманда? Что она делает? Она могла бы оставить ему записку, но никакой записки не было. Только слабое гуденье холодильника да легкий аромат полироли.

«Она не вернется», — внезапно подумал он. От одной этой мысли Джулиана прошиб холодный пот. Не будет Аманды! Ее смеха, копания в саду, их ссор. И никакой любви. Их браку пришел конец.

Сумка с клюшками, которую он бросил в прихожей, так и лежала у подножия лестницы. Он перешагнул через нее и уселся на нижнюю ступеньку, потому что больше присесть было некуда.

Джулиан лихорадочно вспоминал ту субботу, когда она отправилась на ланч к родителям, а потом ее подвезли до дома… Но кто? Тогда Джулиан не стал ее расспрашивать, но сейчас он был уверен, что Аманду подвез Гай Ханторп.

Гай Ханторп был ее самым верным обожателем. Они знали друг друга всю свою сознательную жизнь, потому что загородные дома их родителей располагались по соседству. Гай стал биржевым брокером, очень успешным и уважаемым. Невысокий темноволосый Джулиан терпеть не мог рослого блондина Гая.

Наверняка они тайно встречались с тех самых пор, как Джулиан с Амандой вернулись из Нью-Йорка.

Он так и сидел в потемках на ступеньке, куря сигарету за сигаретой и прокручивая в голове фантазии одна страшнее другой, когда услышал, как к дому подъехала машина.

Вот она остановилась у входа, открылась и захлопнулась дверца. До него донеслись голоса, звуки шагов по ступеням.

Он поднялся и распахнул дверь.

На пороге стояла Аманда. А рядом с ней — Гай.

— Дорогой, ты уже дома! — Аманда, казалось, была удивлена.

Джулиан молчал. Он стоял неподвижно и смотрел на Гая. Ярость разрывала ему грудь. Ему до того сильно захотелось смазать Гаю по физиономии, что эта соблазнительная картина проплыла у него перед глазами в замедленной съемке, как бывает в боевиках.

Его кулак летит вперед и лупит прямо в наглое улыбающееся лицо. Гай без сознания валится на землю, ударившись головой, и лежит, распластавшись, на мостовой. Из уголка рта течет кровь, на затылке зияет громадная рана…

— Привет, Джулиан, — поздоровался Гай, и Джулиан, моргнув, с удивлением осознал, что тот жив и здоров, — он его так и не ударил.

— Где ты была? — спросил он Аманду.

— У мамы. Гай приезжал навестить своих родителей, поэтому он подвез меня до дома.

Джулиан ничего на это не сказал.

Аманда начала нервничать.

— Может, пустишь нас в дом? На улице холодно, к тому же начинается дождь.

— Да. Конечно, входите.

Он отступил в сторону, но тут Гай сказал:

— Вообще-то мне пора, спасибо. — Он посмотрел на часы. — Я сегодня собираюсь на ужин, а мне еще надо заехать домой переодеться. Так что я, пожалуй, откланяюсь. До свидания, Аманда. — Он ущипнул ее за щеку, махнул рукой Джулиану и на своих длинных ногах пошагал обратно к машине.

Аманда крикнула ему вслед:

— До свидания и спасибо, что подвез.

Она стояла в прихожей и смотрела на сумку с клюшками, валявшуюся у подножия лестницы. На занавеси, которые он так и не задернул. И на самого Джулиана.

Потом спросила:

— Что-то случилось?

— Нет, — едко ответил он. — Ничего. Просто я подумал, что ты никогда не вернешься.

— Не вернусь?.. Да ты в своем уме?

— Я думал, ты была с Гаем.

— Так и было.

— Я имею в виду, весь день.

Она рассмеялась, а потом внезапно замолчала.

— Джулиан, говорю тебе, я была у мамы.

— Но утром ты мне ничего не сказала. И потом, где ты была в тот день, когда я вернулся домой, а ты сидела в своем лучшем платье и благоухала духами?

— Если ты будешь так себя вести, я ничего тебе не скажу.

— Нет, скажешь! — закричал он.

Воцарилась звенящая тишина. Потом Аманда тихо произнесла:

— Мне кажется, нам обоим лучше перевести дух, а потом начать с самого начала.

Джулиан сделал глубокий вдох.

— Ладно, — согласился он. — Ты первая.

Она сказала:

— Тот день я провела у родителей. Мне нужна была машина, чтобы съездить к врачу. Я все еще приписана к тамошнему доктору, а в Лондоне врача у меня нет. Я оделась получше, потому что устала целый день ходить в перепачканных краской джинсах, и еще потому, что маме нравится видеть меня нарядной. А сегодня мне снова надо было к доктору, потому что он хотел еще раз все проверить, чтобы быть до конца уверенным.

Боже, она что, умирает?

— Уверенным в чем?

— Но ты взял машину, поэтому я поехала на поезде, а Гай подвез меня назад, что было очень мило с его стороны, как и в первый раз. Ты же встал в дверях и чуть не набросился на него. Никогда в жизни мне еще не было так стыдно.

— Аманда! Что тебе сказал врач?

— Я беременна — что же еще!

— Беременна! — На мгновение Джулиан лишился дара речи. — Но мы же только что поженились!

— Мы женаты уже почти четыре месяца. К тому же, у нас был долгий медовый месяц…

— Но мы же не планировали…

— Я знаю, мы не планировали ребенка. — Она, казалось, была готова расплакаться. — Но так уж получилось, поэтому прекрати говорить замогильным голосом…

— Ты беременна… — Он сказал это снова, на этот раз растроганно. — У нас будет ребенок! О дорогая, ты лучшая на свете!

— Так ты не против?

— Против? Я в полном восторге! — Потрясенный, он осознал, что говорит чистую правду. — Никогда в жизни не был так счастлив!

— А в доме хватит места для нас троих?

— Ну конечно хватит.

— Я не хочу переезжать. Наш дом такой чудесный…

— Нам не придется переезжать. Мы останемся тут навсегда, нарожаем ребятишек и уставим колясками все дорожки в саду.

Она сказала:

— Я не хотела рассказывать тебе, в чем дело, Джулиан, потому что ничего не знала наверняка. Вот и решила немного подождать.

— Это не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме ребенка.

Так оно и было. В тот вечер Джулиан приготовил для Аманды ужин и они съели его, сидя у камина, а она подняла ноги повыше и положила на пуф, потому что так полагалось делать всем беременным.

Когда наконец пришло время ложиться спать, Джулиан запер входную дверь, обнял жену за плечи и осторожно повел вверх по лестнице.

Его драгоценная сумка с клюшками для гольфа так и лежала там, где он ее бросил, однако Джулиан, не церемонясь, оттолкнул ее ногой и оставил валяться на полу. У него впереди было достаточно времени, чтобы убрать клюшки… куда-нибудь подальше.

Кристабель

Миссис Лоуэр проснулась по обыкновению в половине девятого утра под мерный шум уборочного комбайна, работавшего на ячменном поле. Отличный звук, заменяющий будильник в начале осени. Она всегда любила бабье лето: струящийся золотистый солнечный свет, алые гроздья рябины, вкус первой ежевики. В сентябре — много лет назад — она вышла замуж, а через год в том же месяце родился Пол, ее единственный сын. И вот теперь его дочь выходила замуж. Свадьба через неделю. Миссис Лоуэр лежала в постели, любуясь через открытое окно (она никогда не задергивала на ночь шторы) голубым, как яйцо малиновки, небом, которое проглядывало между медленно плывущими по нему облаками.

Полежав немного, она встала, набросила халат, сунула ноги в тапочки и подошла к окну взглянуть на мир вокруг. Спальня находилась в задней части дома, и окно выходило в миниатюрный садик. За забором простиралось поле золотистого ячменя, а дальше стоял Шедуэлл, старый дом, в котором теперь жили ее сын с женой и где сама миссис Лоуэр была хозяйкой больше тридцати лет.

Комбайн двигался по дальнему краю поля. Гигантское ярко-красное чудовище, челюстями прокладывающее себе путь через ячмень высотой по пояс. Из окна она не могла разглядеть, кто сидит за рулем, однако знала это и так: Сэм Крайтон. Он единолично управлялся с фермой, лишь изредка нанимая помощников, и никому не доверил бы эту мудреную, до ужаса дорогую машину. Она подумала, что он, должно быть, работает с самого рассвета и не остановится, покуда не станет совсем темно. И так семь дней в неделю.

Миссис Лоуэр вздохнула. Ей было немного жаль Сэма, жаль уходящих дней, жаль, что она стала слишком старой и не может ему помочь. Была у нее еще одна печаль, давно бередившая сердце, но сейчас ей не хотелось об этом думать. Она закрыла окно, сошла вниз, выпустила Люси, свою таксу, на утреннюю прогулку, а потом зажгла газ и поставила на огонь чайник.


В десять часов, позавтракав и одевшись, она вышла в сад: отщипнуть неразвившиеся бутоны на розах, выполоть пару сорняков, подвязать буйно разросшиеся астры. Комбайн уже проложил широкую полосу стерни по краю поля и, пока она возилась с ножницами и бечевкой, стал взбираться по склону холма к ее саду. Она оставила клумбу как есть и подошла к забору помахать Сэму рукой, когда он будет проезжать мимо. Однако вместо этого он остановил свою красную махину и заглушил мотор. Грохот, клацанье и звон прекратились. Воцарилась благословенная утренняя тишина. Сэм открыл дверцу кабины и спрыгнул, а потом пошел к ней усталой походкой, разминая затекшие ноги.

Она сказала:

— Я не хотела тебя задерживать. Просто махала тебе рукой.

— Значит, я неправильно понял. Я подумал, что вы собираетесь угостить меня чаем. Я забыл дома фляжку и во рту у меня сухо, словно в пустыне.

— Ну конечно, я с удовольствием угощу тебя чаем! И еще чем-нибудь посущественнее, — добавила она про себя, но вслух не сказала. — Сможешь перелезть через забор?

— Запросто, — откликнулся Сэм. Он оперся о столбик ограды и легко перескочил через нее. — Удивительно, на что способен человек ради чашки чаю.

Она улыбнулась. Ей всегда нравился Сэм. Он уже десять лет управлял фермой в Шедуэлле, и прямо на ее глазах благодаря его решимости и трудолюбию заброшенное, разоренное хозяйство превратилось в процветающее — на зависть всем. Сэм вспахивал поля, чинил изгороди и всю — поначалу совсем скудную, она хорошо это знала, — выручку вкладывал обратно в ферму. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь устраивал себе выходные, даже в ту пору, когда у него было еще два помощника. Сейчас, обзаведясь дорогим современным оборудованием и вооружившись новыми сельскохозяйственными технологиями, он утверждал, что легко справляется в одиночку, но миссис Лоуэр постоянно задавалась вопросом, как это ему удается не умереть от переутомления и не лишиться врожденного оптимизма. Но он не болел и не жаловался на жизнь, хотя и стал совсем худым — кожа да кости — и выглядел гораздо старше своих тридцати двух лет, а иногда казался таким утомленным, будто вот-вот уснет прямо на ходу.

Она сказала:

— Проходи на кухню и присядь ненадолго.

— У меня все равно только десять минут. Надо закончить с полем до вечера. Прогноз на завтра не самый лучший.

— Ну, если в следующую субботу погода снова установится, небольшие дожди нам не помешают.

— Еще и поэтому я сегодня взялся косить. В день свадьбы Пол собирается устроить на поле парковку для автомобилей. Поверх стерни соорудят мостки, чтобы гости могли добраться от машин до шатра.

Они подошли к задней двери, и он остановился, чтобы сбросить облепленные грязью резиновые сапоги. Носки оказались дырявые, однако она и виду не подала, что заметила дыры. Она впустила его в свою крошечную кухню и поставила чайник на огонь, а Сэм тем временем стащил с себя испачканную машинным маслом куртку, пододвинул стул и со вздохом облегчения уселся за кухонным столом.

— Во сколько ты сегодня встал? — спросила она его.

— В шесть.

— Наверное, у тебя такое чувство, что ты уже выполнил дневную норму работы. — Не спрашивая Сэма, она поставила на огонь сковородку и достала из холодильника бекон, яйца и сосиски. Сэм у нее за спиной с восхищением рассматривал кухню.

— Самая уютная маленькая кухня из всех, какие мне приходилось видеть. Как камбуз на корабле.

— Она очень удобная для меня одной, но когда в доме кто-то гостит, здесь становится тесновато.

Он позволил себе маленькую роскошь — закурил трубку и сейчас откровенно наслаждался, словно то было самое большое удовольствие в мире. Миссис Лоуэр отыскала пепельницу и поставила ее на стол. На сковородке зашипел бекон.


Внезапно Сэм спросил:

— Вы не были против, когда Пол и Фелисити переехали в Шедуэлл, а вам пришлось перебраться сюда?

— Нет, нисколько. Мне повезло, что рядом нашелся подходящий домик, хотя он, конечно, совсем крошечный. Немного грустно было расставаться с моей старой мебелью, но здесь просто не было для нее места. И все же самые любимые вещи я забрала с собой. К тому же, это просто обстановка и нечего печалиться из-за нее. Я могу любоваться ею каждый раз, когда бываю в доме. Фелисити тоже ее любит и ухаживает за ней, пожалуй, даже лучше, чем я в свое время. Мне от этого очень стыдно — она такая деловитая. А уж сейчас она и вовсе в своей стихии — готовится к свадьбе Кристабель. У нее по всему дому развешаны списки, в кухне везде какие-то схемы, и она привлекла всех своих подруг украшать шатер цветами.

Она разбила на сковороду яйцо, посмотрела на него и разбила еще одно. Ей было прекрасно известно, что кормить Сэма — все равно что сыпать зерно на жернова: у него был неуемный аппетит, однако он почему-то не прибавлял ни фунта.

Сэм никак не прокомментировал ее последнюю реплику. Чтобы беседа не прервалась, она спросила:

— А когда установят шатер?

— Во вторник или в среду, в зависимости от погоды.

— Ты будешь помогать его натягивать?

— Нет. Я предлагал свою помощь, но они обратились в специализированную фирму и оттуда пришлют рабочих. Тем не менее Фелисити сказала, что мои услуги пригодятся в доме: там надо переставить мебель. Так что я непременно буду там — стану таскать диваны. Кажется, я родился для тяжелого труда.

— А на прием сегодня вечером ты идешь?

Он опять не ответил. Миссис Лоуэр повернулась и посмотрела на него: Сэм склонился над столом и вытряхивал пепел из трубки в пепельницу. Он смотрел вниз, и лицо его было непроницаемо. Встревоженная, она спросила:

— Ты же получил приглашение, не так ли?

— О да, и обещал прийти. Но сейчас я не уверен. Надо подумать.

— Сэм, ты должен пойти.

— Почему?

— Кристабель ужасно обидится, если ты не придешь.

— Думаю, она этого даже не заметит.

— Не будь смешным! Конечно, она заметит. И это сильно ее заденет. К тому же, ты еще не знаком с Найджелом. Ради этого и устроили прием — чтобы все успели познакомиться с ним до свадьбы. Он специально приехал из Лондона, и будет очень невежливо, если ты не придешь.

Она выложила яйца, бекон и сосиски на тарелку и поставила ее перед ним рядом с дымящейся чашкой чая.

Обрадованный и слегка удивленный, он склонился над тарелкой.

— Что это? Второй завтрак?

— Уверена, что первый ты пропустил. — Она пододвинула себе стул и села за стол напротив него.

— Вовсе нет, я прекрасно позавтракал. — Он принялся за еду.

— Ну разве так можно! Ни одному мужчине не под силу самому вести хозяйство, особенно если он еще работает на ферме от зари дотемна.

— Я прекрасно справляюсь.

— Но твоя жизнь наверняка ужасно безрадостная…

— Эгги Уотсон приходит ко мне почти каждое утро.

— И что она делает? Моет полы да чистит картошку, вот и все. Я не об этом говорю, Сэм. Тебе нужна настоящая помощница. А еще лучше жена. Тебе пора жениться.

Он ответил:

— Я не могу позволить себе домработницу.

Миссис Лоуэр вздохнула.

— И ни на ком не хочешь жениться.

После долгой паузы Сэм ответил:

— Нет.

— Ни на ком, кроме Кристабель, — сказала миссис Лоуэр.

Она произнесла это быстро, не раздумывая, потому что боялась струсить и обойти трудную тему, которую ему явно не хотелось обсуждать. Однако она знала, что такой разговор необходим. Надо все обсудить до свадьбы Кристабель, чтобы никто и ничто не смогло омрачить этот день.

Он ответил, как она и предполагала:

— Почему вы так думаете?

— Я всегда это знала.

— Она просто маленькая девочка.

— Была маленькой девочкой, когда вы познакомились. Но сейчас ей двадцать лет.

Через стол они посмотрели друг на друга. Глаза Сэма были светло-голубые, как небо зимой. Когда он был в хорошем настроении, в них плескался смех, но сейчас они казались холодными, настороженными, непроницаемыми.

Он сказал коротко:

— В субботу она выходит замуж, — и вернулся к еде.


Ощущение было такое, будто Сэм захлопнул дверь у нее перед носом, но миссис Лоуэр знала, что не имеет права сейчас проявить малодушие. Она продолжила:

— Я думаю, ты всегда ее любил. Думаю, не было такого времени, когда ты не любил Кристабель. И она питала к тебе ответные чувства. Я помню, как ты помогал ухаживать за ее первым пони, как она постоянно крутилась у тебя под ногами, пробовала работать на ферме, держала колышки, когда ты чинил изгородь…

— И уронила молоток, — добавил Сэм.

— Она никогда не проявляла интереса к мальчишкам, подраставшим по соседству. Когда Кристабель уезжала в пансион, она взяла с собой твою фотографию. Ты это знал?

— Все мы меняемся, — ответил Сэм.

— Что ты имеешь в виду? Кто изменился — она или ты?

— Думаю, мы оба. К тому же, как я уже сказал, она была просто маленькой девочкой. Она выросла, я тоже стал старше. Она уехала в Лондон, нашла работу, поселилась отдельно…

— Познакомилась с Найджелом, — закончила миссис Лоуэр.

— Да. Познакомилась с Найджелом. И теперь собирается выйти за него замуж.

— Ты не одобряешь ее выбор?

— Я его ни разу не видел.

— Он очень приятный, достойный молодой человек. Надо быть дурочкой, чтобы упустить такого жениха.

— Ну, Кристабель точно не дурочка.

— А вот насчет тебя я что-то начинаю сомневаться.

— Почему же?

— Потому что ты влюблен в нее — это же очевидно! Ты всегда ее любил, но так и не сделал ей предложения.

— Я не могу позвать ее замуж, — ответил Сэм.

— Ради всего святого, почему?

— По многим причинам. Очень многим. Что я ей предложу? Крошечную ферму, которая мне даже не принадлежит, — я просто арендатор. Домик с двумя спальнями без центрального отопления. А как же деньги, всякие вещи, которых такая девушка, как Кристабель, безоговорочно заслуживает? Я никогда не смогу ей их дать.

— А ты когда-нибудь спрашивал, нужны ли они ей?

— Нет.

— Но…

Терпению Сэма пришел конец. Он оттолкнул пустую тарелку и оперся руками о стол.

— Прошу вас, не продолжайте!

— О Сэм! — На мгновение ей показалось, что она сейчас расплачется. Она не плакала уже много лет. Она положила ладонь на его руку — кожа на ней была мозолистая и грубая.

Он сказал:

— Все равно уже слишком поздно.

Она понимала, что Сэм прав. Было действительно слишком поздно. Она ободряюще улыбнулась и легонько похлопала его по руке.

— Ладно, не будем об этом. Но ты должен обязательно прийти сегодня на прием. Будет фуршет, а потом танцы. Кажется, они что-то говорили про дискотеку.

Он усмехнулся.

— Вы умеете танцевать современные танцы?

— Не знаю. Я пока не пробовала. Но если найдется желающий меня пригласить, с удовольствием попытаюсь.


День продолжался, утро прошло за мелкими повседневными делами. После ланча миссис Лоуэр вывела из гаража свой старенький автомобиль и поехала в ближайший городок, где зашла в парикмахерскую под названием «Хантли с Мэйфер-стрит». Мисс Пикеринг, владелица заведения, никогда в жизни не бывала на Мэйфер-стрит, а фамилию Хантли выбрала потому, что, по ее мнению, она придавала названию аристократический шик. В салоне миссис Лоуэр претерпела подлинную пытку от рук молоденькой испуганной стажерки, пока та накручивала ее волосы на бигуди, постоянно втыкая в кожу острые шпильки, после чего ее усадили под раскаленную сушилку, которую никак не получалось сделать хотя бы чуть-чуть прохладнее, сколько она ни крутила колесико переключателя.

Наконец с этим тягостным мероприятием было покончено. Красная, разгоряченная, совершенно без сил, она села за руль и покатила домой, собираясь выпить чашку чаю и прилечь на пару часов, чтобы отдохнуть перед торжеством. Однако стоило ей поздороваться с Люси и поставить чайник на плиту, как знакомый голос позвал: «Бабуля!» — и на пороге возникла Кристабель.

— Дорогая! — отозвалась миссис Лоуэр и поцеловала внучку.

— Ты готовишь чай? Можно, я попью с тобой? Ух ты, классная прическа! Мисс Пикеринг превзошла сама себя. А пирог у тебя есть? — Она порылась в буфете, нашла шоколадное печенье и стала забрасывать его в рот.

Кристабель постоянно что-то жевала. Картофельные чипсы, шоколадные батончики, мороженое в вафельных рожках — самую вредную пищу, однако ее молочного цвета кожа оставалась безупречной, а фигурка сохраняла изящество и стройность. Сегодня на ней были старенькие джинсы, поношенные ковбойские сапоги и растянутый свитер с заплатами на локтях. Волосы — ее чудесные блестящие волосы, цветом где-то между ореховым и шоколадным — собраны в два тугих хвоста. На лице ни грамма косметики. Кристабель невозможно было дать больше пятнадцати лет. «Даже не верится, — думала миссис Лоуэр, — что в следующую субботу она выходит замуж».

Она спросила:

— Найджел уже приехал?

— Да, как раз к ланчу. Выехал из Лондона в четыре утра. Быстро он добрался, правда?

— А почему он не пришел с тобой?

— О, они с папой взялись обсуждать охоту на диких голубей, а потом переключились на родственников Найджела — сколько их приедет на свадьбу. Ты случайно не видела Сэма?

— Он сегодня убирает ячмень на поле. Ты разве не заметила комбайн?

— Нет, я прошла вдоль реки. А в доме у него никого не было, даже Эгги.

— Зачем тебе понадобился Сэм?

— Хотела поблагодарить его за свадебный подарок. — Она пододвинула себе стул и присела к столу точно так же, как Сэм этим утром. — Знаешь, что он мне подарил? Вещица ужасно красивая, к тому же сделанная собственными руками.

— И что же это?

— Тросточка.

Миссис Лоуэр переспросила слабым голосом:

— Тросточка? — стараясь не показать своего недоумения.

— Да, ты же знаешь, как здорово он вырезает из рога ручки для тростей. Правда, он этим тысячу лет не занимался — времени не было, но для меня постарался: вырезал на ручке цветы и колосья. Тросточка вся полированная, очень изящная. А пониже ручки серебряное кольцо с моим именем. По-моему, ничего лучшего и придумать нельзя!

— О да, дорогая, великолепно, — пробормотала миссис Лоуэр, про себя решив, что потрать Сэм хоть целый год на поиски подарка для Кристабель, ему вряд ли удалось бы придумать что-нибудь столь же несусветное. Тросточка! И это для молоденькой девушки, которая выходит замуж и будет жить в квартире в Лондоне.

— Я имею в виду, что это вещь очень личная. Не только потому, что на ней мое имя, но еще и потому, что он вырезал ее своими руками.

— Пожалуй, это делает подарок действительно очень личным.

— Надеюсь, он придет сегодня на прием. Не будет же он работать в поле среди ночи. Разве что придумает какую-нибудь отговорку…

— Ну конечно он придет. Сегодня утром Сэм заглянул ко мне выпить чашечку чаю и сказал, что собирается быть.

— Ты не представляешь, какие приготовления развернула мама. Стол в столовой отодвинули к стене и накрыли лучшими белыми скатертями, а еды наготовили столько, что и представить трудно.

Миссис Лоуэр улыбнулась.

— Твоя мама в своей стихии, — сказала она Кристабель.


В жестянке она отыскала фруктовый пирог, выложила его на тарелку и поставила перед Кристабель. Потом налила внучке чаю в ее любимую чашку с бело-голубыми полосками, из которой та пила у нее чай с самого детства.

— А еще у нас будет дискотека. Папа поручил Найджелу подключить в бывшей детской магнитофон.

— Я даже не знаю, как танцуют на дискотеке.

— О, надо просто все время двигаться, ну, как в ночном клубе.

— А нельзя мне просто посидеть и посмотреть?

— Да ладно тебе, бабуля, не будь такой старомодной! Смотри, как я делаю! — Кристабель задергала плечами и затрясла хвостами на голове, задрав ее к потолку, — танец получился очень зажигательный.

— Мне тоже надо будет так делать?

— Знаешь, что я тебе скажу, — заявила Кристабель, отрезая себе еще кусок фруктового пирога и щедро откусывая от него, — я прослежу, чтобы как минимум два раза включили венский вальс и ты сможешь в свое удовольствие покружиться с полковником Фокстоном.

— О, прошу тебя, Кристабель…

— Ты же знаешь, он безумно в тебя влюблен. Никак не пойму, почему ты не выйдешь за него замуж.

— Чтобы жить в его леденющем доме с уродливыми витражами?

— Он мог бы переехать к тебе.

— У меня маловато места.

— Ты могла бы быть поснисходительнее к полковнику Фокстону, — сказала Кристабель. Она поддразнивала им бабку с тех пор, как пожилой джентльмен однажды пригласил ее на чай и весь вечер демонстрировал старые фотоснимки, сделанные в те времена, когда он молоденьким младшим офицером прибыл на службу в Индию. — К тому же, он как раз подходящего для тебя возраста.

— Вовсе нет. Будь он подходящего для меня возраста, ему бы уже перевалило за сотню.

— Это еще почему?

— Потому что идеальный возраст для невесты — это возраст жениха, поделенный пополам, плюс семь лет. Если мужчине двадцать, девушке должно быть семнадцать. Если же невесте шестьдесят семь, ей надо выходить за мужчину, которому… хм… — арифметика никогда не была сильной стороной миссис Лоуэр. — Сто двадцать лет.

Кристабель молча уставилась на нее. Потом сказала:

— Но ведь мне же двадцать, а Найджелу двадцать три. Значит, мы друг другу не подходим? Мне надо выйти замуж за кого-то, кому сейчас двадцать шесть.

— Ну, тебе надо поторопиться, потому что на поиски осталась всего неделя.

— Ты считаешь, что Найджел слишком молод для меня?

— Не принимай мои слова так близко к сердцу. Это просто глупая шутка. Не имеет значения, сколько мужчине или женщине лет, если они искренне относятся друг к другу и хотят провести остаток жизни вместе.

— А как же любовь? — спросила Кристабель.

— Дорогая, я никогда не обсуждаю любовь за чаем. Давай-ка, доедай свой пирог, потому что я собираюсь пойти наверх и отдохнуть перед праздником. Ты не знаешь, к какому времени начнут собираться гости?

— Кажется, к восьми. Хочешь, чтобы кто-нибудь заехал за тобой?

— Конечно же нет. Вечер будет чудесный. Я пройдусь пешком. Обожаю смотреть на дом, когда он украшен к празднику, а в окнах горят огни, — он выглядит ужасно романтично. А уж если учесть, по какому счастливому поводу мы сегодня собираемся…

— Да… — не слишком уверенно пробормотала Кристабель. — Романтики хоть отбавляй.


Ровно в пять минут восьмого, надев свое лучшее бархатное вечернее платье сапфирового цвета и набросив на плечи кашемировую шаль, миссис Лоуэр пожелала Люси спокойной ночи, погасила свет, прошла через сад и двинулась по дороге, которая вела вверх по склону холма, к своему бывшему дому. В небе плыл месяц, а кружевные ветви старых буков смыкались у нее над головой словно своды старинного собора. Светились в сумерках ярко освещенные окна, в воздухе пахло осенней листвой и мхом, и доносилась издалека едва слышная музыка.

Машины уже начали подъезжать; они останавливались на засыпанном гравием дворе перед входом, и миссис Лоуэр поднималась по парадной лестнице в обществе других гостей: дам, придерживавших шлейфы платьев, и мужчин в смокингах с галстуком-бабочкой.

— О миссис Лоуэр, как я рада вас видеть! Правда, дом выглядит очаровательно, если смотреть с дороги поверх деревьев?.. И как это Фелисити удается все так организовать, что даже погода всегда идеальна? В дни ее праздников никогда не бывает дождей.

— Будем надеяться, что с погодой повезет и в следующую субботу.

В холле было полно гостей. Миссис Лоуэр поцеловала своего сына и его хорошенькую жену и поднялась наверх снять шаль. Она бросила ее на кровать Фелисити и подошла к туалетному столику поправить прическу — плод усиленных трудов миссис Пикеринг. На столике стоял старинный трельяж, некогда унаследованный миссис Лоуэр от ее свекрови. Она вспомнила, как смотрелась в него в молодости, и словно увидела себя прежней: стройной и решительной. Сейчас, несмотря на тщательно наложенную косметику, она выглядела постаревшей. Морщинки, складки на шее, седина… Руки, поправлявшие прическу, тоже были старые. Я уже бабушка, — сказала она себе, — а через год или чуть больше могу стать прабабкой. Это ее нисколько не пугало. Может, она немногому научилась за свою жизнь, но одно знала точно: у каждого возраста свои преимущества.

— О, да ты тут прихорашиваешься!

Миссис Лоуэр оглянулась и увидела, что у нее за спиной стоит Кристабель. Она улыбалась бабушке, и в глазах у нее плескался смех.

— Нельзя сказать, чтобы я прихорашивалась. Скорее, думала о том, как хорошо, что я уже немолода и мне не надо беспокоиться о том, захочет ли кто-нибудь пригласить меня на танец. Или тревожиться, если мой муж пригласит какую-нибудь другую интересную женщину.

— Уверена, ни о том, ни о другом тебе волноваться не приходилось. Ты и сейчас сногсшибательно выглядишь.

— Дорогая, ты тоже выглядишь чудесно. Это новое платье?

— Да. — Кристабель выпрямила спину и покружилась, демонстрируя свой наряд. Платье было белое, с многослойной батистовой юбкой и низким вырезом. Волосы, которые утром были собраны в хвосты, она распустила, и теперь они пышным каскадом падали ей на плечи. Глаза Кристабель блестели.

— Где ты его купила?

— В Лондоне. Мама обратила на него внимание, когда мы с ней покупали приданое. Она сказала, что надо взять и его тоже. Предполагалось, что оно будет частью приданого, но я решила нарядиться в него сегодня вечером.

Миссис Лоуэр поцеловала внучку.

— Платье восхитительное. Ты выглядишь волшебно!


Через открытую дверь с лестничной площадки послышался голос:

— Кристабель!

Кристабель выглянула за дверь, и в следующую минуту на пороге появился Найджел, слегка растерянный и смущенный.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовалась Кристабель. — Подсматриваешь за дамами? Ты можешь испортить себе репутацию.

Он улыбнулся, хотя и видно было, что шутка не показалась ему особенно смешной.

— Я искал тебя по всему дому. Мама тебя ждет. Она отправила меня за тобой.

— Мы с бабушкой устроили сеанс взаимных восхвалений.

— Добрый вечер, миссис Лоуэр.

— Найджел! Рада тебя видеть. — Она подошла к двери и легонько поцеловала его в щеку. Несмотря на строгий костюм, он выглядел не взрослым искушенным мужчиной, а юнцом, приодевшимся к празднику.

— Прости, что мы с Кристабель заставили тебя ждать. Думаю, нам пора спуститься и присоединиться к остальным.


Когда праздник был в самом разгаре, гости отужинали, а молодежь удалилась в комнату, где устроили дискотеку, появился Сэм Крайтон. Миссис Лоуэр, зажатая в угол возле камина полковником Фокстоном, сразу заметила, как он вошел в гостиную через раздвинутые застекленные двери. У нее словно гора упала с плеч, когда она поняла, что он сдержал данное ей слово.

Она давным-давно не видела его в парадном костюме и сейчас со скрытым удовлетворением подумала, что этот наряд ему очень идет. Темноволосый, худощавый, с загорелым лицом, он выглядел более чем презентабельно, пожалуй, даже величественно.

— …вот как нелепо все организовано, — бурчал ей в ухо полковник Фокстон. — Людям приходится прилагать массу усилий, чтобы получить разрешение на перепланировку. Я-то собрался обновить свой коттедж. А мне не разрешили прорубить мансардное окно. До того нелепо…

— Вы не будете возражать, если я покину вас на минутку? — Одарив полковника чарующей улыбкой, миссис Лоуэр изящно поднялась на ноги. — Мне надо кое-что срочно сообщить Сэму, пока он не затерялся среди гостей.

— Что-что? О да, конечно. Извините, дорогая. Я и так слишком долго вас занимал.

— Я с большим интересом слушала ваши планы насчет коттеджа. Обязательно доскажете мне о них в другой раз.

Она двинулась через комнату.

— Сэм!

— Миссис Лоуэр.

— Рада, что ты пришел. Ты что-нибудь поел?

— Нет, времени не было.

— Я так и думала. Идем-ка со мной. Сначала тебе надо выпить, а потом подкрепишься холодной лосиной и ростбифом.

Она проводила его в столовую, налила в бокал виски и, взяв в руки тарелку, стала накладывать на нее закуски.

— Ты уже видел Кристабель?

— Я только что пришел.

— Но ты не виделся с ней сегодня после обеда?

— Нет.

— Она искала тебя. Хотела поблагодарить за тросточку.

— Наверняка вы решили, что это совершенно дурацкий подарок.

— Да, — согласилась миссис Лоуэр со своей обычной прямотой. — Но все равно особенный. Кристабель не просто счастлива, она глубоко тронута. Положить тебе картофелину с маслом? Может, две?

— Вы ей не сказали? О чем мы говорили сегодня утром?

— Ну конечно не сказала. Как насчет мясного рулета?

— Я не хочу, чтобы она знала.

— Конечно, — сказала миссис Лоуэр, — ты не хочешь.

Через открытую дверь она увидела Кристабель и Найджела. Он обнимал ее за плечи, и ее дивные волосы блестели в свете свечей.

— Найджел — прекрасный юноша. Ей очень повезло.

Сэм поднял глаза, заметил, что она смотрит ему через плечо, и оглянулся. Найджел наклонился и поцеловал Кристабель в макушку. Кто-то из гостей пошутил, несколько человек рассмеялись. Секунду Сэм стоял неподвижно, а потом развернулся назад к столу и сказал, обращаясь к ней:

— И еще, пожалуйста, майонез. Обожаю, как Фелисити его готовит.


Позднее, заглянув под руку с сыном в комнату, где устроили дискотеку, миссис Лоуэр увидела, как Кристабель танцует с Сэмом. Все остальные плясали сами по себе, извиваясь под грохочущую музыку, — гротескные фигуры в мелькании стробоскопов. Только Сэм с Кристабель казались настоящей парой. Они двигались вместе, обняв друг друга руками, и голова Кристабель лежала у Сэма на плече.

Миссис Лоуэр не хотелось, чтобы ее сын это заметил. Она похлопала его по руке и сказала:

— Тут такой шум, оглохнуть можно. Будь так добр, отведи меня в гардеробную, — и он послушно вывел ее за дверь. Однако на пороге миссис Лоуэр оглянулась. Ей достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять, что Сэм и Кристабель исчезли.

Вскоре после этого она отправилась домой. Выскользнула из дверей незамеченной, ни с кем не попрощавшись. Шаль привычно согревала ей плечи, пока она шагала вниз по холму. Звуки музыки и оживленные голоса постепенно затихали у нее за спиной, тая в тишине сельской ночи. Сентябрь. Ее любимый месяц.

Все это страшная ошибка. Она выходит не за того мужчину.

Ее дом, маленький, темный и молчаливый, показался ей уютной гаванью. Она вынула Люси из корзинки и отнесла ее в сад, вскипятила себе кружку молока, впустила Люси обратно и вместе с кружкой пошла наверх. Там она не спеша разделась и улеглась в постель. Через открытое окно был виден тоненький месяц, висящий высоко в небе. С улицы доносились негромкие ночные шорохи. Она погрузилась в сон.


В четыре часа ее разбудил странный перестук: кто-то бросал камешки ей в окно. Сначала она подумала, что это ей приснилось, однако камешек снова стукнул о стекло. Потом послышался громкий шепот:

— Бабуля!

Она вылезла из постели, набросила халат и завязала поясок. Подошла к открытому окну. В саду под окном маячило белое пятно. Казалось, будто ее посетило привидение.

— Бабуля!

— Кристабель! Что ты здесь делаешь?

— Мне надо с тобой поговорить.

Она спустилась по лестнице, включив по дороге свет. Открыла дверь, и Кристабель вошла в дом, ежась от холода. Подол белого платья был весь в грязи.

— А как же вечеринка?

— Она почти закончилась. Мне очень нужно тебе кое-что сказать. Все думают, что я уже легла.

— Где Найджел?

— Уселся за поздний ужин.

— А Сэм?

— Уехал домой.

Миссис Лоуэр молча поглядела внучке в глаза. В них стояли слезы.

— Поднимайся наверх, — скомандовала она.


Они вошли в ее спальню, нарядную и женственную. Миссис Лоуэр легла назад в постель, и Кристабель шмыгнула под одеяло следом за ней: руки у внучки были ледяные, под тоненькими ребрами колотилось сердце.

Кристабель сказала:

— Я боюсь.

— Чего же.

— Всего. Боюсь выходить замуж. Боюсь оказаться в ловушке. Боюсь, что за мной захлопнется дверь.

— В этом и заключается суть брака, — отвечала миссис Лоуэр. — Ты оказываешься взаперти. Главное — оказаться взаперти с нужным человеком.

— Бабуля, ну почему все так сложно?

— Да, жизнь непростая штука, — согласилась миссис Лоуэр. Ладонью она погладила Кристабель по плечу. — Нелегко рождаться. Нелегко взрослеть. Выходить замуж тоже нелегко. Роды порой бывают смертной мукой. Да и стареть ничуть не легче.

— Мне кажется… мне кажется, я не хочу выходить за Найджела.

— Почему?

— Сама не знаю.

— Ты не влюблена в него?

— Была влюблена. По уши. Честное слово… А теперь… я не знаю. Я не хочу жить в Лондоне. Мне не нравится сидеть в квартире. Все равно что быть запертой в коробке. И еще… есть одна вещь. Мне не нравятся его друзья. У меня нет с ними ничего общего. По-твоему, это имеет значение? Это важно?

— Да, — сказала миссис Лоуэр. — По-моему, важно.

— Может, у меня просто предсвадебный мандраж?

— Может и так.

— И от этого все мои тревоги?

Миссис Лоуэр ответила вопросом на вопрос:

— Куда вы ходили с Сэмом?

— В сад. Просто вышли на улицу, посидели под буком. Все было совершенно невинно.

— А потом ты пожелала ему спокойной ночи и вернулась в дом?

— Да.

— Он любит тебя. Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Я надеялась, что он мне признается. Но он ничего не сказал.

— Он считает, что ничего не может тебе предложить. Он очень гордый.

— Почему он не поговорил со мной?

— О, Кристабель! Ну как ты не понимаешь!

— Я ничего не имею против того, чтобы быть бедной. Я с радостью буду помогать ему на ферме. Я согласна поселиться в его холодном маленьком коттедже — я знаю, что сумею сделать его теплым и уютным. Я горы смогу свернуть, если Сэм будет рядом.

— Тебе придется объяснить это ему.

— Но бабуля, а как же свадьба? Шатер, и все приготовления, и приглашения, и подарки? За все это заплачены большие деньги и…

— Свадьбу можно отменить, — твердо сказала миссис Лоуэр. — Твои мама и папа никогда не допустили бы, чтобы ты вышла за человека, которого не любишь по-настоящему. Если ты любишь Сэма, иди и скажи ему об этом. Скажи то, что сказала только что мне, — что согласна быть бедной и много работать, и жить в его крошечном домике. Скажи, что он — единственный мужчина, которого ты когда-нибудь по-настоящему любила.

— Ты всегда это знала, да?

— Да.

— Но откуда?

— Я немало пожила. И набралась опыта. Все это уже было в моей жизни.

— И когда мне ему сказать?

— Сейчас. Отправляйся к нему немедля. Возьми мою машину, чтобы окончательно не замерзнуть. А я одолжу тебе теплую кофту. Если он спит, разбуди его, вытащи из кровати. Просто скажи ему все. Будь честна с ним, а главное — сама с собой.

— Но мама с папой… Я просто не осмелюсь им сказать… Я была такой дурочкой…

— Я сама с ними поговорю.

— А Найджел?

— И с ним тоже. Конечно, чувства его будут задеты, но он это переживет. Вряд ли он хотел бы, чтобы ты жила с ним без любви. — Переполненная любовью и сочувствием, она склонилась к внучке и поцеловала ее. — Так что вперед, дорогая, и удачи тебе! И, Кристабель…

— Да, бабуля?

— Передай Сэму, что я тоже его люблю.

Она послушала, как отъехала Кристабель: вывела старенькую машину из гаража и покатила по ухабистому проселку к дому Сэма Крайтона. Было пять часов утра. О чем только я думала? — внезапно спросила себя миссис Лоуэр. — Что я натворила?

Однако никакого раскаяния она не ощущала. Беспокойство, преследовавшее ее в последнее время, исчезло без следа. Она всегда знала про Сэма и Кристабель. Убеждала себя, что их судьбы ее не касаются. Однако сейчас эти судьбы оказались у нее в руках, и она сделала выбор. Правильный или нет — неважно, возврата уже не будет.

Она пролежала без сна в постели до рассвета. В половине девятого миссис Лоуэр отогнала легкую дремоту, вылезла из кровати, набросила халат и подошла закрыть окно. Скошенное ячменное поле золотилось под бледно-голубым небом. Она была уверена, что Сэм и Кристабель идеально подходят друг другу. Миссис Лоуэр подумала про Пола и Фелисити и про Найджела. Она оделась и сошла вниз, поздоровалась с Люси, выпустила ее прогуляться в сад, приготовила себе завтрак и выпила кофе. Потом набросила плащ, и, захватив Люси с собой, вышла из дома. За порогом ее встретило напоенное сладостью росистое утро. Миссис Лоуэр прошла по тропинке, миновала ворота, а потом быстрой поступью зашагала к большому дому и собака заторопилась следом за ней.

Ежевичный день

Поезд на север отправлялся поздно вечером с вокзала Юстон. Клаудия, переодевшись в пеньюар, подняла штору и присела на краешек узенькой полки. За окном проплывали городские окраины: фонари, вечерние улицы, жилые дома — мелькнули и канули в небытие. Вечер был облачный, и фонари окрашивали изнанку облаков в темную бронзу, но тут на мгновение облака расступились и показалась полная луна, круглая и блестящая как начищенное серебряное блюдо.

Она выключила свет, улеглась между накрахмаленными до хруста, как в больнице, простынями и стала смотреть на луну под убаюкивающий перестук колес, пока поезд плавно набирал скорость. Ей неизбежно вспомнились другие, давние путешествия, и впервые за этот день мысли Клаудии обратились к тому, что ждало ее в конце пути. На смену разочарованию пришло радостное предвкушение. Она наконец смогла взглянуть на ситуацию в положительном ключе, перестала воспринимать ее как неизбежный компромисс. Как нечто вынужденное.

От этого ее раненое самолюбие снова подняло голову, а тревога и неуверенность слегка поутихли. Они, конечно, никуда не делись — да она этого и не ждала, — но у нее, по крайней мере, появилось ощущение, что она движется в верном направлении.

Внезапно на нее навалилась страшная усталость. Луна светила прямо в глаза. Она повернулась на бок, чтобы свет не падал в лицо, уткнулась в подушку и, на удивление самой себе, крепко заснула.


Когда на следующее утро она сошла с поезда в Инвернессе, ей показалось, что поезд не просто увез ее на север — ощущение было такое, будто она оказалась в другой стране. Была суббота, начало сентября. Она выехала из Лондона облачным душным вечером, какие обычно выдаются в июне. Сейчас же под бледно-голубыми прозрачными небесами ее встретило сияющее прохладное утро. Воздух был льдист, на деревьях золотилась осенняя листва.

Ей надо было переждать час или два до неспешного местного поезда, чтобы ехать дальше на север. Она отправилась в ближайший отель позавтракать, а потом возвратилась на станцию. Там уже открылся газетный киоск, поэтому Клаудия купила себе свежий журнал и вышла на платформу, к которой уже подали состав. Вагоны постепенно наполнялись пассажирами. Она отыскала свободное купе, затолкала на багажную полку свой чемодан, и тут к ней присоединилась обаятельная пожилая дама: она устроилась за столом на противоположном сиденье. Дама была в твидовом пальто с кернгормской брошью у ворота и в пушистой зеленой фетровой шляпе, с большой хозяйственной сумкой и целой кучей пластиковых пакетов, в одном из которых был, похоже, припасен обильный завтрак.

Взгляды их встретились, и Клаудия приветливо улыбнулась. Женщина сказала:

— Надо же, до чего холодное утро! А мне еще пришлось дожидаться автобуса. Ноги у меня совсем закоченели.

— Да, но как вокруг красиво.

— Красиво, ничего не скажешь. Я всегда говорю: все лучше, чем дождь. — Засвистел паровоз, и двери вагона захлопнулись. — Ну, вот и поехали. Точно по расписанию. Вам далеко?

— До Лосдейла.

— И мне туда же. Ездила на пару дней к сестре. Хотела пройтись по магазинам. У них по соседству есть отличный торговый центр «Маркс энд Спенсер». Купила там мужу рубашку. Вы едете в Лосдейл погостить?

Она не была навязчива, просто интересовалась. Клаудия ответила:

— Да, на неделю. — А потом, предваряя неизбежные расспросы, добавила: — Я еду к двоюродной сестре, Дженнифер Драйсдейл. В Инверлосс.

— К Дженнифер! О, я прекрасно ее знаю. По Женскому институту. Мы вместе шили подушечки для коленопреклонений для местной церкви. Живительно, что она ни разу не упомянула о вашем визите.

— Все решилось в последнюю минуту.

— Вы впервые к нам?

— Нет. Девочкой я приезжала сюда каждый год на каникулы. Тогда родители Дженнифер были еще живы и сами управляли фермой.

— Вы живете на юге?

— Да. В Лондоне.

— Я так и поняла. По вашей одежде.

Поезд прогремел по мосту, и перед ними раскинулся залив, простиравшийся от дальних холмов на западе до самого моря. Ее взору предстали торопливо снующие лодки, полуразвалившиеся коттеджи у самой воды, сады, сбегающие к берегам.

— Я приехала сегодня утром ночным поездом.

— Путешествие долгое, но все же так лучше, чем на машине. Мой муж в последнее время предпочитает не ездить далеко на автомобиле, уж больно движение стало оживленным. Каждый раз приходится рисковать жизнью. Он-то у меня всегда был неторопливым. Такой уж уродился. Да и занятие у него соответствующее.

Клаудия улыбнулась.

— Чем же он занимается?

— Он пастух. Не думает ни о чем, кроме своих овечек. Надеюсь, он не забудет встретить меня на станции. Я оставила ему записку возле плиты, но он все равно может забыть. — Она отнюдь не жаловалась. Скорее, добродушно подтрунивала над забывчивостью мужа, словно это было его достоинством. — Дженнифер приедет вас встречать?

— Сказала, что да.

— Она очень занята — занимается и фермой, и коровами, и детьми. Они у нее просто душки!

— Я видела их только на фотографиях. Не была в Инверлоссе уже двадцать лет. В последний раз когда я приезжала, Дженнифер еще не вышла замуж.

— Ну, ее Ронни мужчина хоть куда. Он, конечно, с юга, но все равно отличный фермер. Оно и к лучшему, потому что ему приходится управляться со всем хозяйством.

Беседа иссякла. Клаудия смотрела в окно на безлюдные холмы, среди которых изредка мелькали одинокая ферма или стадо овец, на реки, бегущие по зеленым долинам. Солнце медленно поднималось в небе, тени становились короче. Ее спутница достала из пакета свой завтрак, налила в пластиковую кружку из термоса горячий чай и деликатно откусила кусочек сандвича с ветчиной.

Поезд то и дело останавливался на крошечных полустанках; одни пассажиры выходили, другие забирались в вагоны. Лаяли собаки, носильщики катили тележки с сумками и чемоданами. Никто никуда не спешил. Казалось, что у всех сколько угодно времени.

Через некоторое время Клаудия начала считать остановки, как делала в детстве. Еще три. Еще две. Следующая. Поезд бежал по побережью. Она смотрела в окно на обнаженные отливом пляжи и длинные волноломы. Жена пастуха сложила остатки завтрака назад в пакет, стряхнула хлебные крошки с внушительного живота, поискала в своей вместительной сумке проездной билет.

Поезд замедлил ход, и мимо них проплыла вывеска: Лосдейл. Обе женщины поднялись, собрали свои вещи и вышли на платформу. Пастух дожидался жены в сопровождении верного пса. Он не забыл о ее приезде, но приветствовал без особых восторгов.

— Приехала, значит, — сказал он, словно это не было ясно и так, а потом забрал у нее из рук сумку и пошагал прочь. Она последовала за ним, напоследок обернувшись, чтобы помахать Клаудии.

— Может, еще увидимся!

Дженнифер не показывалась. Поезд отъехал, и Клаудия осталась на платформе одна. Она стояла рядом со своим чемоданом, в нарядном городском костюме и думала, что нет ничего печальней, чем приехать на место и обнаружить, что никто тебя не встречает. Она решила еще подождать. Собственно, торопиться было некуда. Дженнифер наверняка просто задерживается…

— Клаудия!

Мужской голос. Изумленная, она обернулась, и солнце ударило ей в глаза, так что Клаудии пришлось прикрыть их ладонью. Постепенно прозревая, она смотрела, как мужчина идет к ней: сначала неузнаваемый, а потом, внезапно, оказавшийся знакомым.

Магнус Баллатер. Последний, кого она ожидала увидеть. Она не забыла его, но и не вспоминала, наверное, уже тысячу лет. Магнус, в вельветовых брюках и вязаном свитере с узорами, высокий и заметно поплотневший с тех пор, как они виделись в последний раз, с густыми темными волосами, длинноватыми вопреки нынешней моде, и все с той же неотразимой улыбкой на загорелом обветренном лице.

— Клаудия!

Она почувствовала, что рот ее от удивления приоткрылся, и рассмеялась собственной впечатлительности.

— Магнус! Ради всего святого, что ты тут делаешь?

— Приехал встретить тебя. Дженнифер пришлось остаться в Инверлоссе. Что-то случилось с котлом. Она мне позвонила и попросила съездить за тобой. — С высоты своего роста глядя ей в лицо, он спросил:

— Ты меня не поцелуешь?

Клаудия встала на цыпочки и поцеловала его в холодную щеку.

— Я и не знала, что ты живешь здесь.

— О да, я вернулся назад. Теперь я местный житель. Это весь твой багаж? — Он подхватил ее чемодан. — Тогда идем.

Она последовала за ним; ей приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспеть за его широким шагом. Они миновали ворота и вышли на крошечную площадь, где стояла его большая старая машина. В окно багажника выглядывала собака. На стекле остались следы от ее мокрого носа. Магнус открыл багажник, поставил рядом с собакой чемодан, а потом распахнул перед Клаудией переднюю дверь. Она забралась в кабину. В машине пахло псиной; салон выглядел так, будто его не чистили уже много лет, но Магнус и не подумал извиниться. Он уселся рядом с ней, с грохотом захлопнул дверцу и завел мотор, а потом тронулся с места так резко, что гравий взлетел из-под задних колес. Она вспомнила, что он никогда не любил терять время понапрасну.

Клаудия сказала:

— И чем ты теперь занимаешься?

— Управляю отцовской ткацкой фабрикой.

— Но ты же вечно твердил, что ни за что не станешь там работать. Ты собирался стать независимым, жить собственной жизнью…

— Так и было — какое-то время. Я работал в «Бордерз», потом переехал в Йоркшир. Пожил пару лет в Германии и наконец обосновался в Нью-Йорке. Торговал на бирже шерстью. Но тут скончался мой отец, фабрика стала приходить в упадок, и ее чуть было не выставили на торги, так что пришлось мне возвратиться домой.

Казалось, он ужасно доволен собой.

— И ты заново наладил работу, — сказала она. Это было утверждение, не вопрос.

— Пытаюсь. По крайней мере, мы уже выбрались из долгов и начали получать крупные заказы. Удвоили количество рабочих мест. Ты обязательно должна приехать посмотреть. И оценить наши изделия.

— А что это за изделия?

— Твиды, только не такие грубые, как выпускались при моем отце. Прочные, но не тяжелые. Очень ноские. Универсальные — думаю, это подходящее слово. Самых разных цветов.

— Ты сам разрабатываешь узоры?

— Да.

— И откуда поступают заказы?

— Со всего мира.

— Это же здорово! А где ты живешь?

— В старом отцовском доме.

В доме старого мистера Баллатера. Клаудия прекрасно его помнила: дом стоял на вершине холма, над городом. Его окружал просторный сад с теннисным кортом, где они провели немало летних деньков, потому что Магнус, который был на год старше Клаудии и Дженнифер, тоже входил в их веселую молодую компанию. После школы он решил изучать текстильный дизайн и в их последнее лето приехал домой, окончив в колледже первый курс.

То было особенное лето — по нескольким причинам. Во-первых, погода стояла исключительно жаркая и сухая, поэтому долгими светлыми вечерами они отправлялись на рыбалку, бродили по берегам реки и часами стояли с удочкой, дожидаясь, пока клюнет форель. Во-вторых, в тот год в Инверлоссе устраивали особенно много праздников. К тому времени они уже повзрослели и принимали участие во всех пикниках, турнирах по гольфу, теннисных состязаниях, вечеринках с шотландскими танцами и ночных барбекю на пляже. И главное, что ей запомнилось, — Магнус, предводитель их шумного кружка, с его неисчерпаемой жизненной энергией и жаждой приключений. Казалось, ему неведомы усталость, плохое настроение или скука; у него была собственная машина; он настаивал на том, что жизнь надо проживать на полную катушку, и старался наполнить радостью каждый ее день.

— Расскажи мне о себе. — Пролетев через городок на бешеной скорости, они выехали на дорогу и сейчас неслись через поля. — Дженнифер говорила, что ты не приезжала на север почти двадцать лет. Почему ты не была тут так долго?

— Мы с ней никогда не теряли связь. Переписывались, созванивались, а когда Дженнифер приезжала на пару дней в Лондон, то останавливалась у меня — мы вместе ходили по магазинам, посещали театры…

— Но двадцать лет! Надо же, сколько прошло с нашего знакомства! Хорошие были времена… — Он повернулся к ней и улыбнулся, а Клаудия про себя взмолилась, чтобы из-за поворота им навстречу не выскочил грузовик.

— Почему ты не приезжала? Много работы?

— То же, что и у тебя. Изучала торговлю. Набиралась опыта. Основала свое дело.

— Дизайн интерьеров. Дженнифер рассказывала. Где у тебя офис?

— В Лондоне. На Кингс-роуд. У меня магазин и собственная мастерская. Много заказов, порой даже слишком.

— А кто управляет всем этим, пока тебя нет?

— У меня есть ассистентка.

— Похоже, ты добилась успеха.

Клаудия обдумала его слова.

— Да, похоже на то.

Он снова смотрел на дорогу.

— Ты так и не вышла замуж.

— Значит, Дженнифер рассказала и это тоже.

— Конечно. Правда, я не сразу ей поверил.

Клаудия ощутила невольное раздражение.

— Видимо, ты думал, будто единственное, что мне светит, это выйти замуж и нарожать детей. — Голос ее звучал холодно.

— Нет, — спокойно ответил Магнус. — Ничего подобного. Я просто удивился, что такую красивую девушку с руками не отхватили давным-давно.

Он произнес это так естественно и невозмутимо, что Клаудия устыдилась собственных резких слов. Она сказала:

— Я предпочитаю жить своей жизнью, — но тут же подумала о Джайлзе, а потом постаралась больше не думать о Джайлзе, потому что Джайлз был в Америке, и мужчина, который в данный момент находился рядом с ней, о Джайлзе понятия не имел. — Мне нравится быть независимой.

— Смею заметить, тебе это идет.

Она была тронута.

— Да, я довольна тем, как живу. — Она улыбнулась и решила сменить тему. — А ты, Магнус? У тебя есть жена?

— Место пока что вакантно.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я так и не набрался мужества для решительного шага. Конечно, кандидатки имелись, но до официальной церемонии дело так и не дошло. — Он еще раз повернулся и посмотрел ей в лицо, в его голубых глазах плескался смех. — Значит, мы с тобой оба вольные пташки.

Клаудия, не ответив, отвернулась к окну. Магнус ошибался — она вовсе не была вольной пташкой, но не собиралась ему об этом говорить. Конечно, кандидатки имелись. И наверняка в большом количестве. Магнус всегда был очень привлекательным мужчиной — собственно, он таким и остался. Но ее сердце не дрогнуло. Она познакомилась с Джайлзом восемь лет назад и с тех пор не испытывала влечения ни к кому, кроме него. Вместе они прошли через тяжелый, полный взаимных обвинений развод, которым завершился его неудачный брак, но сами так и не поженились. Если Магнус боялся решительного шага, то она мечтала о нем.

За тенистой рощей, где росли буки и дубы, показался Инверлосс: от главной дороги к нему отходил разбитый проселок. Пока машина скакала по ухабам, Клаудия разглядывала ферму, радуясь тому, что она почти не изменилась. Разве что на холме появился новый амбар, да между садом и дорогой построили ограду для скота, но в основном все осталось без изменений. За оградой вместо гравия была насыпана морская галька; когда они подъезжали к дому, казалось, будто машина катит по пляжу. Магнус нажал на гудок, и прежде чем Клаудия успела распахнуть дверцу машины, Дженнифер, сопровождаемая собаками, выскочила из дверей с малышом на руках. На ней были джинсы и мужская рубашка, веснушчатое лицо сияло здоровьем. Волосы такие же вьющиеся — в общем, она выглядела той же озорной девчонкой, какой была когда-то.

— О Дженнифер!

Дженнифер поставила малыша на землю, и сестры обнялись. Собаки, включая пса Магнуса, громко залаяли; уголки губ ребенка поползли вниз и он расплакался, так что Дженнифер снова подхватила его на руки, и он обиженными, полными слез глазами уставился на Клаудию.

— Извини, что не смогла тебя встретить, но Ронни уехал на рыбалку, а ко мне пришел рабочий чинить котел. Мы ждали его уже несколько дней, предполагалось, что он приедет в субботу.

— Ничего страшно. Я уже здесь.

— Магнус, ты просто ангел. Оставайся у нас на ланч. День такой чудесный, можем поехать собирать ежевику. Утром мы постановили, что сегодня ежевичный день. Джейн и Рори катаются на пони, но они скоро вернутся.

Каждый год, сколько Клаудия себя помнила, у них случался такой ежевичный день. По традиции, они запасались налитыми темным соком ягодами, из которых потом делался годовой запас джемов и желе.

— Мы поедем на Криган-хилл?

— Конечно. Куда же еще. Поехали с нами, Магнус! Лишняя пара рук никогда не помешает.

— Договорились. Только сначала мне надо заехать на фабрику, разобраться кое с чем. Во сколько будет ланч?

— Примерно в час дня.

— Я приду.


Внутри дом также остался без изменений. Там было по-прежнему уютно и сладко пахло торфяным дымком. Она увидела знакомые проплешины на коврах и следы на обоях, оставленные детскими ладошками.

— Правда здорово, что Магнус вернулся и живет в Лосдейле? Как в старые времена. Они с Ронни большие друзья. На своей фабрике он просто чудеса творит. Ты удивилась, увидев его? — Дженнифер, держа ребенка на руках, стала подниматься по лестнице, и Клаудия с чемоданом последовала за ней. Они пересекли широкую площадку, Дженнифер распахнула дверь, и сестры вошли в залитую солнцем спальню.

— Решила поселить тебя в той же комнате, что и раньше. — Клаудия поставила чемодан на стул. — Как тебе новые покрывала? Откопала в сундуке на чердаке. Ты, наверное, хочешь поскорее переодеться с дороги. Мне не терпится познакомить тебя с Ронни: поверить не могу, что ты его даже ни разу не видела. И Джейн с Рори тоже. А это вот наш Джорди. — Она опустила малыша на пол и присела на краешек кровати. Джорди, слегка пошатываясь, добрался до комода, плюхнулся на попку и стал играть с медными ручками. — Он у нас любимчик.

Клаудия подошла к окну и, стоя к сестре спиной, окинула взором поля и раскинувшееся вдалеке море.

— Я боялась, что здесь все изменилось, но это оказалось не так. — Она обернулась и улыбнулась Дженнифер. — И ты все такая же. Никогда не меняешься.

— А вот ты изменилась, — вдруг заметила Дженнифер. — Похудела. Просто кожа да кости.

— Это все Лондон. К тому же, нам уже тридцать семь. Мы больше не девочки.

— Я не сказала, что ты стала старше. Просто ты худая. Но ужасно ухоженная. — Дженнифер посмотрела ей прямо в глаза. — Почему ты так внезапно решила приехать? Или ты не хочешь об этом говорить? — Между ними никогда не было секретов. Клаудия опустила голову и стала расстегивать пуговицы на жакете. — Дело в Джайлзе, да?

Она испытала облегчение, услышав из уст сестры его имя, потому что теперь оно не висело бесплотным духом в воздухе между ними.

Дженнифер знала о Джайлзе. Кое-что Клаудия сообщала о нем в письмах, а однажды, когда Дженнифер приезжала в Лондон, он пригласил их обеих на ужин. В то время он уже год как был в разводе. «Он собирается на тебе жениться?» — спросила Дженнифер, но Клаудия только рассмеялась, и сказала, что у них не такие отношения, они просто добрые друзья.

Джайлз. Красивый, успешный, очаровательный. Стремящийся любой ценой сохранить свою независимость. Они с Клаудией жили порознь, но были любовниками. Их официально считали парой, и если они получали приглашение на выходные в чей-нибудь загородный дом, то приезжали вместе и селились в одной спальне.

Джайлз работал биржевым брокером и много ездил. Мог подолгу находиться в Нью-Йорке: там у него была квартира, и он порой задерживался в Штатах на три-четыре месяца. Она не знала, когда он вернется. Потом Джайлз звонил. «Я приехал, — говорил он. — Я здесь». И опять, словно и не было разлуки, их отношения возобновлялись: они созывали знакомых к Джайлзу на ужин, организацию которого Клаудия с удовольствием брала на себя, созванивались со старыми друзьями, проводили романтические вечера в их любимом итальянском ресторанчике, занимались любовью у Клаудии в ее гигантской двуспальной кровати.

Жизнь обретала краски, наполнялась событиями. Клаудия ощущала прилив сил, так что бытовая рутина и проблемы на работе переставали ее тяготить, а становились, наоборот, своеобразным вызовом, который она охотно принимала. Каждый день сулил новые удовольствия, и она наслаждалась этим временем всей душой, уверенная, что и Джайлз должен чувствовать то же самое. «Однажды он поймет, что не может без меня жить», — говорила она себе. Однако на следующий день, подняв трубку телефона, она узнавала, что Джайлз снова уезжает, что работа опять заставляет его лететь. Он уезжал за океан, оставляя ее в одиночестве, и она как могла справлялась со своей одинокой жизнью.

Дженнифер ждала. Наконец Клаудия ответила:

— Да, дело в Джайлзе. Мы собирались ехать с друзьями в Испанию. Забронировали билеты, номер в отеле. Но дела задержали его в Нью-Йорке, и поездку пришлось отменить. Я могла бы поехать одна, но без него путешествие не имело смысла.

— И как долго он отсутствовал на этот раз?

— Пару месяцев. Должен был прилететь три дня назад.

— Очень нечестно с его стороны.

Клаудия сразу же бросилась на защиту.

— Это не его вина.

— Ты придумываешь для него оправдания. Он тебе когда-нибудь пишет? Вы как-то общаетесь между собой?

— Иногда он звонит. Но ведь он очень занят.

— Опять оправдания. Похоже, ты его любишь. Ты бы вышла за него замуж?

— Я… — Клаудия пыталась найти нужные слова. — Да. Пожалуй, я хочу выйти замуж. Хочу иметь детей. Все считают, что я думаю только о работе, но мне очень хочется ребенка. Ведь скоро будет уже поздно.

— А ты уверена, — поинтересовалась Дженнифер с обескураживающей прямотой, — что не являешься всего лишь одной из его любовниц?

Этого она боялась больше всего. Однако Клаудия как обычно отмела неприятное предположение одним пожатием плеч.

— Этого тоже нельзя исключить.

— Ты веришь ему?

— Я об этом не задумывалась.

— Но Клаудия, доверие — самое главное в отношениях. Не стоит понапрасну растрачивать свою жизнь.

— Но я не могу порвать с Джайлзом! Это выше моих сил. Я ни за что не решусь на такое. Он — часть меня, я слишком долго его любила.

— Вот именно. Слишком долго. Тебе надо его бросить.

Клаудия сказала:

— Я не могу.


Воцарилось молчание. Внезапно внизу распахнулась и захлопнулась дверь, на лестнице загремели шаги, послышались звонкие голоса.

— Мама! Мы вернулись! Мы умираем с голоду!

Дженнифер вздохнула, потом встала и подняла с пола Джорди.

— Пойду посмотрю, как там ланч. Позже поговорим.

Она вышла из комнаты. Оставшись одна, Клаудия распаковала чемодан и переоделась в старые джинсы и кроссовки. Потом умылась, расчесала волосы. Услышала, как крыльцу подъехала машина и, выглянув в окно, увидела Магнуса, вернувшегося с фабрики. Он вылез из кабины и направился к дому. Клаудия смотрела, как он идет, и тут, словно услышав безмолвный зов, он вдруг остановился, поднял голову и увидел ее в окне.

— Ну что, ты готова идти на ланч? — спросил он.

— Готова. Уже иду.


Криган-хилл находился в трех милях от Инверлосса, на другом краю городка. С его округлой каменистой вершины можно было по верещатникам спуститься на прибрежную равнину, поделенную каменными изгородями на небольшие участки, где буйствовал папоротник и паслись овцы. По краям участков вились узенькие дорожки, и там, защищенная от морского ветра, зрела под жарким солнышком ежевика: налитые соком черные ягоды на длинных колючих стеблях.

Услышав о предстоящей экспедиции, дети Дженнифер пришли в неистовый восторг.

— Мы ездим туда каждый год, — с набитым ртом объяснила Джейн, прожевывая пастуший пирог. — Возвращаемся грязные с ног до головы. Тот, кто соберет больше всех ягод, получает приз. В прошлом году приз достался мне…

— Ты отсыпала ежевику у меня, — заметил Рори. Мальчик был невозмутимый, голубоглазый, с вьющимися, как у матери, волосами.

— Ничего я не отсыпала, ты сам мне ее дал.

— Просто мое ведро переполнилось. Некуда было складывать ягоды.

Магнус решил, что пора ему вмешаться.

— Ну, ничего страшного. Может, в этом году все получат награды.

— Даже Джорди?

— Почему бы нет?

— Он будет всем мешать, путаться под ногами и объестся ягод. Наверняка его потом стошнит.

Джорджи постучал ложкой по своему детскому стульчику, и все обернулись посмотреть на него, а он залился радостным смехом.

— Вообще-то, — сказала Дженнифер, когда они перестали смеяться над Джорди, — Джейн права. Джорди вряд ли протерпит весь вечер. Думаю, надо ехать на двух машинах, чтобы я смогла увезти его домой, когда он устанет.

— Я хочу ехать с Магнусом, — заявила Джейн. — В его машине.

Рори не собирался уступать.

— Я тоже!

Их мама вздохнула.

— Мне все равно, кто с кем поедет. Давайте-ка, ставьте тарелки в посудомойку и в путь.


Второй раз за день Клаудия сидела рядом с Магнусом в его машине. Рори и Джейн устроились на заднем сиденье, а пес Магнуса остался в багажнике. Морда его выражала страдальческое долготерпение, что было неудивительно. Дженнифер поехала вперед, и малыш вместе с ней, надежно пристегнутый в детском креслице. Магнус на этот раз гораздо медленнее, чем утром, тронулся следом, замыкая их маленькую процессию.

День выдался под стать прекрасному утру: удивительно солнечный, теплый и погожий. Они проехали через городок, и Клаудия увидела перед собой гряду холмов, а за ней сверкающее море. Золотистый свет заливал рыжие заросли папоротника-орляка и лиловый вереск. Они свернули с дороги и начали петлять по узким проселкам, двигаясь в сторону от моря. Впереди маячил холм Криган-хилл, такой высокий, что его вершина терялась из виду.

Рори и Джейн загадывали друг другу загадки.

Сколько горошин может войти в один стакан?

Нисколько — горошины не ходят!

Один глаз, один рог, но не носорог?

Корова — выглядывает из-за дома. Представляешь, Рори! Корова!

Дети дружно расхохотались.

Клаудия открыла окно и подставила лицо ветерку. Он был прохладный и пах мхом, травой и водорослями. Она подумала об Испании и внезапно обрадовалась тому, что находится здесь, а не там.

Наконец они добрались до места, вылезли из машин и принялись за работу. Двигаясь вдоль обочин, перескакивая через дренажные канавы, они несколько часов деловито собирали ежевику. Пластиковые ведерки постепенно наполнялись черными ягодами. Их пальцы и губы были перепачканы фиолетовым соком. Колючие плети вцеплялись в свитера и джинсы, на ботинки налипла грязь. В четыре часа стало ясно, что маленького Джорди пора везти домой, и Дженнифер собралась уезжать.

— Он и так был молодцом — сидел возле лужицы и играл с божьими коровками, да, мой утеночек? — Она расцеловала его грязное личико. — И вообще, мне пора готовить ужин. Поужинай и ты с нами, Магнус!

— Ты ведь уже угощала меня сегодня.

— И с удовольствием угощу еще раз. Нет проблем. Ронни наверняка не терпится рассказать тебе про рыбу, которая умудрилась от него ускользнуть. Кто едет со мной?

Джейн и Рори, посовещавшись, решили отправиться домой с матерью. Они были по горло сыты ежевикой, к тому же по телевизору как раз должна была начаться передача, которую им хотелось посмотреть.

— А вы двое?

Клаудия поставила тяжелое ведро, полное ягод, в багажник машины Дженнифер и расправила ноющие плечи.

— День такой чудесный, что не хочется упустить ни одной минуты. — Она взглянула на Магнуса. — Может, сводим твоего пса на прогулку? До сих пор он не очень весело проводил время.

— Давай, — легко согласился Магнус. — Можем подняться на холм. Полюбоваться видом. Как тебе идея?

Именно этого ей хотелось весь этот день.

— С удовольствием!


Дженнифер отъехала: дети махали им руками из открытых окон, словно прощались навек. Когда машина скрылась из виду, Магнус повернулся к Клаудии.

— Итак? Чего же мы ждем?

Они отправились в путь. Сначала по полям, потом вверх по склону, который становился все круче. Через сломанную изгородь, по папоротникам высотой до колен, до самых верещатников. Собака, радуясь тому, что и ей наконец-то уделили внимание, неслась вперед, вынюхивая следы кроликов и размахивая пушистым хвостом. Несколько старых овец, заслышав их приближение, бросили жевать траву и уставились на незваных гостей. Клаудия ощущала на своем лице ветерок, радуясь его прохладе, дороге, простиравшейся перед ними, твердому утоптанному торфу, который приятно пружинил под ногами. Чувствовала, как ритмично движутся мышцы ног, а легкие наполняются воздухом, чистым и холодным, как вешние воды.

Примерно на середине подъема они наткнулись на заросший густой травой овражек, проложенный говорливым ручейком, образовавшим там миниатюрный водопад: хрустальная вода, пузырясь, падала на дно из белой гальки. Клаудии хотелось пить; она встала на колени, зачерпнула ладонями воду и стала жадно глотать. Вода слегка припахивала торфом. Клаудия присела рядом с ручейком, опершись спиной о склон, и впервые за весь день обратила внимание на вид, открывающийся с холма.

— Я и не знала, что мы забрались так высоко.

— Ты держалась молодцом. — Он присел рядом с ней, согнув колени, и приставил ладонь козырьком к глазам. — Дальше можно не подниматься. Лучшего вида нам все равно не найти.

Магнус был прав. Вид с их места открывался чудесный, тот же, каким они любовались в детстве. У Клаудии захватило дух. Далеко внизу плавно изгибалась береговая линия, простирались поля, фермы и ледяные озера. Картина напоминала гигантских размеров карту. Воздух был такой прозрачный, что они могли разглядеть даже дальние, расположенные в пятидесяти милях к югу горы, на вершинах которых уже белел первый зимний снег. Холодное Северное море по синеве не уступало в тот день Средиземному — легендарному морю гомеровской Греции.

Вокруг стояла тишина, нарушаемая разве что шелестом ветра, песней жаворонка да долгими печальными криками кроншнепов. Посидев немного, они почувствовали, что мерзнут. Клаудия, которая до этого сбросила свитер и завязала рукава узлом на поясе, сейчас снова натянула его.

Магнус сказал:

— Смотри не простудись.

— Все в порядке. Удивительно, как благотворно действуют на человека такие вот картины. Все-таки мы счастливые люди. Особенно ты, потому что ты живешь тут постоянно.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это позволяет взглянуть на жизнь под другим углом.

— Я чувствую себя крошечным муравьем…

— Муравьем?

— Да. Микроскопическим существом, незначительным, безвестным.

Вместе с этим к ней пришло странное чувство, что все ее проблемы — работа, деньги, любовь, — точно так же не имели никакого значения. Отсюда, сверху, она взглянула на свою жизнь с ее ежедневной бесконечной гонкой словно с другого конца подзорной трубы, остро ощутив ее бессмысленность, тривиальность. Она была муравьем, Атлантика всего лишь лужей, а Нью-Йорк — точкой на глобусе, в которой копошились миллионы невидимых глазу человечков-насекомых и Джайлз был среди них.

Магнус сказал:

— Ты тоже хотела бы жить здесь постоянно?

— Я никогда об этом не думала. Вот Дженнифер тут действительно счастлива. У нее есть муж, дети, ее ферма. Боюсь, это не для меня…

— Жизнь — странная штука. Сперва разбросала нас по всему миру, а потом, спустя столько лет… Почему именно мы с тобой вдвоем оказались сегодня на полпути к вершине Криган-хилл в такой дивный осенний день?

— Понятия не имею.

Он сказал:

— Да, как и о том, насколько сильно я был в тебя тогда влюблен.

Клаудия, нахмурив брови, с изумлением уставилась на него. Лицо у Магнуса помрачнело. Она увидела морщинки у рта и в уголках глаз, седину в его густых темных волосах. Внезапно он повернул голову и посмотрел ей прямо в лицо: взгляд его был суровым.

— Ты же не серьезно? — спросила она.

— Ты правда не знала?

— Мне было всего семнадцать.

— Все равно ты была потрясающая. Такая красивая, что мне просто страшно становилось от моей любви, — я думал, что мне все равно тебя никогда не добиться.

— Но ты ничего не говорил…

— И старался не показывать тоже.

— Но почему?

— Время было неподходящее. Мы были слишком молоды. Только-только окончили школу. Наша жизнь только начиналась. Надо было многому научиться, многое успеть. До того мы жили словно в раковине, где нас лелеяли и любили. Но нам хотелось выбраться наружу, открыть для себя большой мир. У меня была твоя фотография. Я повсюду носил ее с собой, показывал приятелям. «Это моя первая любовь», — хвастался я. Но не говорил: и единственная. Хотя должен был так сказать.

— Почему ты заговорил об этом сейчас?

— Потому что стал слишком стар для глупой гордости.

Такие простые слова… Клаудия опустила глаза — ей не хотелось, чтобы он прочел ее мысли. «Я тоже слишком стара для глупой гордости, но я цепляюсь за нее, потому что это единственный способ удержать возле себя Джайлза». Понимание давалось ей с мукой. Она подумала было поделиться с Магнусом, рассказать ему о Джайлзе. Все объяснить, сделать так, чтобы он понял… Но она знала, что ни за что не причинит ему такой боли. Только не сейчас. Она слишком устала и запуталась. Джайлз был ее любовью, ее жизнью, но еще и бременем, которое она не могла переложить на этого мужчину, старого друга, который только что признался, что любит ее уже много лет.

Нет. Лучше отнестись к его признанию легко, как к дружеской шутке. Она улыбнулась и сказала:

— Да, гордость доставляет нам немало неудобств. Встает между людьми…

— Да. И ты все молчишь и молчишь, а потом оказывается, что уже слишком поздно и лучше было бы вообще ничего не говорить.

— Прошу, не надо так думать.

Вечер догорал; солнце садилось у них за спиной, и на траву ложились длинные тени. Усилившийся ветер пригибал к земле папоротник, которым заросли берега ручья. Клаудия поежилась.

— Холодает, — заметила она. А потом, почувствовав, что Магнус отчаянно нуждается в утешении, наклонилась и поцеловала его в губы. — Пора ехать домой.

После этого все снова стало в порядке: Магнус усмехнулся печально, но беззлобно, поднялся на ноги и протянул Клаудии руку. Свистнул своего пса, и они отправились в обратный путь. Спускаться по склону было легко, и когда они добрались до машины, он был уже прежним, веселым и бесшабашным, и строил планы на сегодняшний вечер.

— Надо остановиться купить вина для Ронни. Ты не против, если мы на минутку задержимся в городе и я заскочу в магазин? Кроме того, у меня кончился бекон и собаке надо купить сухого корма…

На освещенной последними закатными лучами главной улице Инверлосса кипела жизнь; магазины были еще открыты: лавка мясника, зеленная, ларек с рыболовными снастями. Через большое окно итальянского кафе на тротуар лился неоновый свет, а из дверей неслись звуки эстрадной музыки и соблазнительный запах жареной рыбы с картошкой. У входа в кафе крутились девушки в джинсах в обтяжку, с большими серьгами в ушах, а на террасе паба на противоположной стороне улицы сидели мужчины и без стеснения глазели на них.

Магнус остановился у газетного киоска.

— Я ненадолго.

Он скрылся внутри и почти сразу же вернулся со свежей газетой. Через открытое окно он положил газету Клаудии на колени.

— Чтобы ты не заскучала.

Он ушел, а Клаудия открыла газету — национальный таблоид, отпечатанный в Лондоне. Она пробежала глазами по громким заголовкам, потом медленно перелистала страницы газеты, разглядывая фотографии и рекламу. Заглянула в рубрику «Светская жизнь». И увидела там фото Джайлза.

Снимок был маленький, плохого качества, но он бросился ей в глаза, как бросается знакомое имя из газетной колонки. Под руку с ним стояла молоденькая девушка с длинными светлыми волосами. На ней было платье без рукавов, с глубоким декольте, а в руках она держала маленький букетик цветов. Джайлз улыбался, демонстрируя белые зубы. Он выглядел полнее, чем на самом деле, более крупным. На шее у него красовался неуместно пестрый галстук.

Она прочла заголовок: «Джайлз Сэйворз со своей юной невестой Дебби Пейтон. См. стр. 4».

Ее первой мыслью было «Нет, это не может быть правдой. Произошла ужасная ошибка. Они все перепутали». Потом внезапно ее прошиб озноб, губы заледенели, во рту пересохло. Это неправда.

Страница 4.

Заголовок был набран жирным черным шрифтом: ДЖАЙЛЗ И ДЕББИ: ЗНАМЕНИТЫЙ БИЗНЕСМЕН СНОВА ЖЕНИЛСЯ. Дальше шла статья:

Джайлз Сэйворз, лондонский бизнесмен, которому в этом году исполнилось сорок четыре, на этой неделе обвенчался в церкви Святого Михаила в Брюсвилле, штат Нью-Йорк. К сожалению, у новобрачных не будет медового месяца, потому что Джайлз является партнером в компании «Уолфсон-Рильке» и должен выполнять большой объем работы в нью-йоркском офисе, однако он планирует свозить молодую жену на Барбадос на Рождество.

Очаровательная новобрачная Дебби Пейтон (двадцать два года) — единственная дочь Чарли Д. Пейтона, члена совета директоров компании «Консолидейтед Алюминиум». Очаровательная дюймовочка (рост Дебби пять футов два дюйма) познакомилась с будущим мужем всего три месяца назад, однако об их стремительно развивающемся романе знали все нью-йоркские коллеги Джайлза. До этого бизнесмен был женат на леди Присцилле Роуленд; брак закончился разводом, и друзья уже начинали сомневаться, что он когда-нибудь отважится жениться еще раз…

Больше читать она не могла. Освещение стало слишком тусклым, газета тряслась в руках, слова сливались… Джайлз женился… Она вспомнила, как он в последний раз звонил ей из Нью-Йорка, вспомнила спокойный голос, произносивший вполне разумные объяснения. «Очень жаль. Возникли срочные дела. Не успеваю вернуться в Лондон до поездки в Испанию. Надеюсь, ты поймешь. Почему бы тебе не съездить одной? Отлично проведешь время. Да, конечно. Как только смогу…»

И дальше в этом же роде. Знакомый голос, знакомое разочарование. Ничего нового. За исключением того, что ему не хватило мужества сообщить ей о свадьбе с другой женщиной. Девушкой. Которая годится ему в дочери. Он женился. Все кончено.

Она по-прежнему дрожала от холода. А может, от потрясения. Сидя в машине Магнуса, Клаудия пыталась разобраться в своих чувствах. Она не знала, чего ждать от самой себя: гнева, криков, слез унижения? Может, ее вот-вот пронзит острая боль утраты? Но ничего подобного не произошло, и через пару мгновений она поняла, что уже и не произойдет.

Внезапно она осознала, что испытывает чувство, которого ожидала меньше всего. Облегчение и, пожалуй, признательность. Облегчение от того, что ей не пришлось принимать решение самой, и признательность за то, что Джайлз сделал для нее лучшее, что только мог.

— Прости, что оставил тебя так надолго.

Это вернулся Магнус; он бросил на заднее сиденье упаковку с собачьим кормом и уселся за руль, поставив пакет из супермаркета на пол между ними. Клаудия услышала, как в пакете звякнули бутылки. Магнус захлопнул дверцу.

— Я купил вина и сладостей для ребятишек. Очень вовремя вспомнил, что обещал каждому награду за собранную ежевику…

Клаудия молчала. Не поднимая глаз, она почувствовала взгляд Магнуса, направленный на нее.

— Клаудия? Что-то случилось?

Возникла короткая пауза, а потом она покачала головой.

— И все-таки что-то случилось.

Она не отрываясь смотрела на газету. Магнус взял ее у Клаудии из рук.

— О ком тут написано?

— Об одном моем знакомом.

— И что с ним произошло? — Он явно опасался худшего.

— Ничего страшного. Он не погиб, не умер. Просто женился.

— Вот этот парень? Джайлз Сэйворз?

Клаудия кивнула.

— Старый друг?

— Да.

— И любовник?

— Да.

— Давно вы были знакомы?

— Восемь лет.

Он молча пробежал глазами статью, которую только что читала Клаудия.

— И почему эта чертова желтая пресса так любит писать про возраст и рост? — Он резким движением скомкал газету и бросил ее на пол. А потом вдруг развернулся к ней и мягким жестом взял ее руки в свои.

— Ты не хочешь мне о нем рассказать?

— Нечего рассказывать. Нечего и в то же время слишком много. Это займет массу времени. Это из-за Джайлза я приехала сюда. Мы собирались вместе лететь в Испанию, а он в последний момент все отменил. Не объяснив, почему. Просто сказал, что возникли неотложные дела.

— Ты знала, что у него есть другая?

— Нет. Даже не подозревала. Наверное, мне просто не хотелось знать. Я не позволяла себе задумываться о подобных вещах. Что может быть хуже ревнивой любовницы! Скажи я Джайлзу хоть слово, и наши отношения наверняка бы испортились.

— Значит, они были не слишком прочными. Думаю, ты заслуживаешь лучшего.

— Вообще-то, я сама виновата. Мы оба поступили бы достойно, если бы нашли в себе мужество откровенно обо всем рассказать. Пожалуй, мне его немного жаль. Наверное, ужасно жить в постоянном страхе.

— А по-моему, он просто жестокий сукин сын.

— Нет, Магнус, он вовсе не жестокий. Просто кому-то из нас надо было положить этому конец, все и так слишком затянулось. И тебе не стоит меня жалеть. Может, со стороны выглядит так, будто меня бросили, но на самом деле я наконец стала свободной.

Он все еще держал ее руки в своих. Клаудия повернула голову и посмотрела Магнусу прямо в глаза, и теперь уже он наклонился и поцеловал ее.

— Сегодня по-настоящему запоминающийся день, — сказал он. — Более того, первый день твоей новой жизни. Как ты думаешь: может, стоит прибить флаг гвоздями к мачте и сделать остаток этого дня таким же незабываемым? В конце концов, у нас есть женщины и вино, и я всегда готов затянуть залихватскую песню.

Несмотря на пережитое потрясение, она искренне рассмеялась его шутке. Потом сказала:

— Я рада, что ты был сегодня со мной. Рада, что рассказала тебе обо всем.

— Я тоже рад, — ответил Магнус.

Все было сказано. Он завел мотор, и они поехали: сначала по главной улице, а потом, в сгущающихся сумерках, через поля. Клаудия выглянула в окно, чтобы полюбоваться морем, и увидела, как над горизонтом встает луна. Внезапно у нее на душе стало легко и спокойно и она улыбнулась серебристому кружку, словно приветствовала старого друга.

Красное платье

Через месяц после похорон старого доктора Хэлидея мистер Дженкинс, садовник, явился к Эбигейл и, потирая подбородок и почесывая в затылке, объявил, что увольняется.

Нельзя сказать, чтобы Эбигейл была сильно удивлена. Мистеру Дженкинсу давно перевалило за семьдесят. Он проработал садовником у ее отца почти сорок лет. Но все равно она пришла в отчаяние.

Эбигейл представляла себе, как сад, о котором некому будет заботиться, быстро придет в упадок. Представляла, как будет в одиночку пытаться косить газоны, копать картошку, пропалывать цветочные клумбы. Наверняка борьба окажется неравной, она проиграет и сад зарастет сорняками. Крапива, ежевика, крыжовник будут разрастаться до тех пор, пока не поглотят его целиком. В панике она подумала: «Что я буду без него делать?»

Потом сказала вслух:

— Что я буду делать без вас, мистер Дженкинс?

— Думаю, — произнес мистер Дженкинс, немного поразмыслив, — найдете другого садовника.

— Да, надо попытаться. — Эбигейл чувствовала себя поверженной и совершенно беспомощной. — Но вы же знаете, как сложно в наше время найти человека на такую работу. Разве что у вас есть кто-нибудь на примете, — с надеждой добавила она.

Мистер Дженкинс медленно покачал головой из стороны в сторону, словно старая лошадь, отгоняющая мух.

— Да уж, нелегко вам будет, — согласился он. — Не хотел я от вас уходить. Но без доктора мне тяжело стало тащить эту ношу. Мы же с ним вместе планировали сад, он да я. К тому же возраст дает о себе знать: в плохую погоду все суставы так и ноют. Миссис Дженкинс давно уговаривала меня уволиться, но я не мог бросить доктора…

На его лице отразилось искреннее страдание, и Эбигейл стало жаль старика. Она положила ладонь ему на плечо.

— Ну конечно, вам пора на покой. Вы и так работали всю свою жизнь. Пора немного отдохнуть. Но я… мне будет очень вас не хватать. И не только из-за сада. Просто мы с вами так давно знакомы…

Мистер Дженкинс что-то смущенно пробормотал и отбыл восвояси. Через месяц он ушел от нее совсем: уехал прочь на своем стареньком велосипеде. То был конец целой эпохи. А что еще ужаснее, Эбигейл так и не удалось найти ему замену.

— Я повешу объявление на почте, — сказала миссис Миджли, и они вместе с Эбигейл написали текст объявления на небольшой открытке. По объявлению явился только один кандидат: юноша с бегающими глазками, прикативший на мотоцикле, но он внушил Эбигейл столь мало доверия, что она не решилась даже пригласить его в кухню. Опасаясь напрямую заявить, что он ей совсем не понравился, она была вынуждена солгать, сказав, что уже подыскала садовника. В ответ она услышала несколько весьма нелицеприятных слов, после чего нахал умчался на своем мотоцикле, напоследок выпустив из выхлопной трубы облако удушливого вонючего дыма.

— Почему ты не обратишься в садоводческое агентство? — спросила Ивонна.

Она была лучшей подругой Эбигейл. Муж Ивонны работал в Лондоне, в Сити, и ездил туда каждый день на поезде, а сама она почти не разбиралась в садоводстве, предпочитая возиться с лошадьми. Свою жизнь она посвящала бесконечным разъездам: возила детей и их лошадок на конные турниры и показательные выступления, а в остальное время чистила конюшню, таскала сено, полировала подковы, расчесывала хвосты, заплетала гривы и совещалась с ветеринаром.

— Морису надоело зависеть от случайных людей, которые запросто могли не явиться на работу, поэтому он обратился в агентство, и теперь к нам раз в неделю приезжает бригада, так что мы даже сорняка не выполем у себя на клумбе.

Но у Ивонны не было настоящего сада — просто лужайка, живая изгородь из буков и клумба с нарциссами. За ними действительно неплохо смотрели, но владения Ивонны никак не могли конкурировать с чудесным садом — лучшей частью наследства, оставленного доктором Хэлидеем его дочери Эбигейл. Она не хотела, чтобы еженедельно в сад вторгалась бригада самоуверенных дюжих молодцов. Она мечтала о садовнике, который будет не просто ухаживать за садом, а всей душой полюбит его.

— Было бы неплохо, — сказала миссис Брюэр, которая два раза в неделю приходила помогать Эбигейл с уборкой, — если бы у вас был для садовника небольшой коттедж. Гораздо проще найти работника, если вы можете предложить ему жилье.

— Но у меня нет никакого коттеджа. Да и места, чтобы построить его, тоже нет. А если бы оно и было, я все равно не наскребла бы на строительство.

— Да, с коттеджем-то оно сподручнее, — снова сказала миссис Брюэр. Она продолжала повторять это с небольшими интервалами все утро и никаких более дельных идей предложить не смогла.


Примерно шесть недель Эбигейл пыталась справляться сама. Погода стояла великолепная, от чего она приходила в еще большее отчаяние, потому что была вынуждена трудиться от зари дотемна. Несмотря на все ее усилия, сад начал приходить в упадок. Он постепенно становился все более неряшливым. Со стороны леса наступали мокричник и пырей. Сухие листья усыпали бордюр из лаванды, и ветер сдувал их под циферблат солнечных часов, где они скапливались в неопрятные кучи. Огород, предусмотрительно вскопанный мистером Дженкинсом, лежал темный и мрачный, дожидаясь, пока она найдет время выкопать лунки и посадить семена. Но время никак не находилось.

— Может быть, — сказала она миссис Брюэр, — не стоит сейчас возиться с овощами? Думаю, лучше просто засадить участок травой.

— Это будет очень прискорбно, — поджала губы миссис Брюэр. — На то, чтобы правильно устроить грядку для аспарагуса, ушло несколько лет. А дивный пастернак, который выращивал мистер Дженкинс! Из одного корня можно было приготовить целый обед! Я всегда говорила: из одного корня целый обед.

Порыв ветра распахнул створку ворот, сломав петлю. Клематисы «Монтана» поднялись выше человеческого роста, и их надо было подрезать, но Эбигейл боялась залезать на лестницу. Она помнила, что должна заказать торф под азалии. Беспокоилась, не пора ли отдать в мастерскую газонокосилку…

Как-то раз в деревне она встретилась с Ивонной.

— Дорогая, да на тебе лица нет! Только не говори мне, что пытаешься в одиночку управляться с садом.

— Что еще мне остается?

— Жизнь слишком коротка, чтобы потратить ее на сад. Давай смотреть правде в глаза. Твой отец и мистер Дженкинс создали настоящую жемчужину, но сейчас придется кое от чего отказаться. У тебя должно быть время на себя.

— Да, — кивнула Эбигейл, понимая, что это чистая правда.

Возвращаясь домой с полной корзиной покупок в руках, она пыталась решить, что делать дальше. «Скоро мне стукнет сорок», — подумала она, и эта мысль, как всегда, потрясла ее до глубины души. Что сталось с юношескими мечтами? Развеялись как дым, канули в прошлое. Она работала в Лондоне, а после смерти матери вернулась в Брукли, чтобы заботиться об отце. Для души она взялась помогать в местной библиотеке, но полгода назад у доктора случился небольшой инсульт и она отказалась и от этой необременительной работы, полностью посвятив себя уходу за пожилым джентльменом, который до последнего оставался деятельным и на все имел свою точку зрения.

И вот он умер, а Эбигейл исполнилось сорок. К чему обязывает такой возраст? Перестать носить джинсы, не покупать больше нарядную одежду, не радоваться летнему солнышку? Посвятить себя работе, пытаясь достичь карьерных высот, или просто жить как придется, день за днем, пока тебе не стукнет пятьдесят, а потом шестьдесят. Она подумала: «Я не чувствую себя сорокалетней». Сорок лет — это ведь тот самый «средний возраст», а она порой ощущала себя не больше чем на восемнадцать.

Погруженная в собственные мысли, она не заметила, как добралась до дома. Прошла по подъездной аллее и тут за углом живой изгороди из бирючины увидела велосипед. Синий, покореженный и старый, с неудобным жестким сиденьем. Незнакомый. Но чей?


В саду никого не было. Однако, когда Эбигейл подошла к задней двери, из-за угла дома, из палисадника, вышел человек и сказал: «Доброе утро!», — и его внешность настолько поразила Эбигейл, что несколько секунд она не могла вымолвить ни слова, а только изумленно таращилась на него. Мужчина был лохматый, с длинной, не очень-то опрятной бородой. На голове у него красовалась вязаная шапка с красной кисточкой, пониже бороды виднелся растянутый свитер, доходивший ему чуть ли не до колен. Вельветовые брюки, все в пятнах, заправлены в старомодные тяжелые башмаки со шнуровкой.

Он подошел к ней поближе.

— Это мой велосипед.

Она увидела, что мужчина еще совсем молод; из-под густых волос сверкали ярко-голубые глаза.

— О, ясно, — ответила Эбигейл.

— Я слышал, вам нужен садовник.

Эбигейл попыталась выиграть время, чтобы прийти в себя.

— Кто вам сказал?

— Жена ходила на почту, и там одна женщина сказала ей. — Они посмотрели друг на друга. Потом он добавил, очень просто:

— Мне нужна работа.

— Вы недавно сюда переехали, так ведь?

— Да. Из Йоркшира.

— И как давно вы живете в Брукли?

— Уже почти два месяца. В коттедже у каменоломни.

— В коттедже у каменоломни? — Голос Эбигейл прозвучал недоверчиво. — Я думала, его должны были снести.

Мужчина усмехнулся. Его зубы, белоснежные, очень ровные, сверкнули в гуще бороды.

— Наверное, так с ним и надо было поступить. Но благодаря ему у нас есть крыша над головой.

— Что привело вас в Брукли?

— Я художник. — Он ловко оперся плечом о подоконник кухонного окна, а руки сунул в карманы. — Пять лет преподавал в одной школе в Лидсе, а потом решил, что если не брошу все и не посвящу себя живописи сейчас, то не сделаю этого никогда. Я обсудил все с Поппи — это моя жена, — и мы решили попытаться. Я выбрал это место, потому что хотел жить поближе к Лондону. Но у меня дети, и их надо кормить, поэтому я ищу работу на несколько дней в неделю.

Что-то обезоруживающее было в этом человеке с его ярко-синими глазами, живописным нарядом и сдержанными манерами. Помолчав секунду, Эбигейл спросила:

— А вы разбираетесь в садоводстве?

— Да. Я хороший садовник. Когда я был маленький, мой отец владел приличным садом. Мы вместе ухаживали за ним.

— У меня в саду много работы.

— Я заметил, — холодно отвечал он. — Осмотрелся тут немного. Давно пора сажать овощи, а вьющуюся розу на передней стене надо подрезать.

— Я хочу сказать: сад по-настоящему большой. Ему нужно много внимания.

— Но он еще и очень красивый. Никак нельзя оставить его зарастать.

— Да, — сказала Эбигейл и почувствовала тепло к этому незнакомцу.

Возникла новая пауза, они пристально смотрели друг на друга.

Наконец он спросил:

— Значит, я могу приступать к работе?

— Как часто вы будете приходить?

— Думаю, три дня в неделю.

— Три дня — маловато для сада такой площади.

Он опять усмехнулся.

— Мне нужно время для моих картин, — напомнил он вежливо, но твердо. — За три дня я вполне справлюсь с вашим объемом работы.

Еще мгновение Эбигейл колебалась. А потом, не задумываясь, произнесла:

— Договорились. Можете приступать. Жду вас утром в понедельник.

— Буду у вас в восемь. — Он поднял с земли велосипед и запрыгнул на жуткое поцарапанное седло.

— Я не знаю вашего имени, — сказала Эбигейл.

— Меня зовут Тамми, — ответил мужчина. — Тамми Хоуди.

Он покатил по дороге, изо всех сил давя на педали, и кисточка у него на шапке взлетала под порывами ветра.


Соседи Эбигейл, услышав новость, сильно разволновались. Тамми Хоуди — не местный, приехал «откуда-то с севера», и никто о нем ничего толком не знает. Он поселился в полуразрушенном коттедже близ заброшенной каменоломни. Жена у него ну прямо как цыганка. Эбигейл отдает себе отчет в том, что делает?

Эбигейл заверила друзей, что вполне отдает.

Больше всех остальных тревожилась миссис Брюэр.

— Он совсем не такой, как наш мистер Дженкинс. Я прямо смотреть не могу на эту его бороду. Один раз он устроился на завтрак прямо возле солнечных часов. Вот наглец — уселся на солнце и стал жевать свой сандвич.

Эбигейл тоже заметила это нарушение местного этикета, но предпочла не обращать на него внимания. В конце концов, только потому что старый мистер Дженкинс каждый день запирался в темном сарае и ел свой завтрак на перевернутом ведре, читая в газете новости с ипподрома, Тамми не был обязан поступать тем же образом. Если уж человек работает в саду, почему он не может наслаждаться его красотами? То же самое — в своей обычной застенчивой манере — она сказала миссис Брюэр, но та лишь недовольно фыркнула и замолчала, явно не одобряя Тамми.

Два месяца все шло прекрасно. Тамми починил ворота, вычистил прудик с лилиями, посадил овощи в огороде. Начала подрастать трава, и Тамми катался по газону на моторизованной газонокосилке. Он привез навоз, подвязал клематисы, подкормил компостом цветочные бордюры, пересадил начавший вянуть рододендрон. За работой он непрерывно насвистывал. Целые арии и кантаты, с трелями и арпеджио. В воздухе летали мелодии Моцарта и Вивальди, перекликаясь с песнями птиц. Казалось, будто в саду у нее постоянно играют на флейте.

Внезапно в середине июля Тамми явился к Эбигейл и сообщил, что должен уехать на два месяца. Она разозлилась и расстроилась одновременно.

— Но Тамми, вы не можете уехать вот так, не предупредив меня заранее! Надо косить траву, собирать фрукты — в саду куча работы!

— Вы справитесь, — спокойно ответил он.

— Но почему вы уезжаете?

— Агентство предложило мне подработать на уборке картофеля. За это хорошо платят. Мне надо вставить мои картины в рамы, а они стоят целое состояние. Если у картин будут рамы, я смогу предложить их какой-нибудь галерее. Пока картины не выставляются, я ничего не могу продать.

— А вы уже выставляли свои работы?

— Да, один раз, в Лидсе. Пару картин. — Он добавил, без ложной скромности: — Обе их купили.

— Я все равно считаю, что очень нечестно с вашей стороны покидать меня сейчас.

— Я вернусь, — ответил он. — В сентябре.

Делать было нечего. Тамми уехал, а шансов найти ему замену в разгар лета у Эбигейл практически не было. Не оказалось ни одного желающего приходить хотя бы два раза в неделю, чтобы помочь ей управиться с садом. Тем не менее, после того как первоначальное возмущение улеглось и она смогла взглянуть на ситуацию относительно спокойно, Эбигейл поняла, что не хочет другого садовника. Никто не мог бы работать с той же отдачей, как Тамми Хоуди, но еще важнее было то, что он нравился Эбигейл. Конечно, одной тащить на себе сад нелегко, но она справится. Два месяца быстро пройдут. Она дождется его возвращения.

Тамми действительно вернулся. Ничуть не изменившись, в той же нелепой одежде, разве что немного похудевший, но такой же оживленный. Он взялся сгребать первые опавшие листья, по-прежнему насвистывая — на этот раз гитарный концерт Родирго. Эбигейл в джинсах и ярко-красном свитере вышла на улицу помочь Тамми. Они устроили костер, и бледный дым серым перышком потянулся вверх в неподвижном осеннем воздухе. Тамми отступил от костра и встал, опираясь на метлу. Их глаза встретились над огнем. Он улыбнулся Эбигейл и сказал:

— Вам очень идет красное. Никогда раньше не видел вас в красном.

Она смутилась, но в то же время обрадовалась. Ей уже много лет не говорили таких искренних и внезапных комплиментов.

— О, это всего лишь старый свитер.

— Но цвет очень хорош.

Его слова согревали ей душу весь тот день. На следующее утро она отправилась в деревню за покупками. Рядом с аптекой располагался небольшой магазинчик готового платья — он открылся совсем недавно. В витрине она увидела платье. Шелковое, очень простое, с аккуратным пояском и юбкой в глубокую складку. Платье было красное. Поспешно, чтобы не передумать, Эбигейл вошла в магазин, примерила платье и купила его.

Она не объяснила Ивонне причину своей неожиданной покупки.

— Красное? — спросила та. — Но, дорогая, ты же не носишь красное.

Эбигейл прикусила губу.

— Ты считаешь, оно слишком яркое? Слишком молодежное?

— Ну конечно нет! Я просто удивилась, что ты его купила, — для тебя это как-то нехарактерно. Но я ужасно рада. Нельзя же вечно ходить в какие-то тусклых одеяниях. Одна моя прабабка дожила до восьмидесяти четырех лет и всегда приходила на похороны в шляпке сапфирового цвета, да еще с перьями.

— Какое отношение это имеет к моему платью?

— Пожалуй, никакого. — Они рассмеялись словно школьницы. — Я рада, что ты его купила. Обязательно устрою званый ужин, чтобы ты смогла его надеть.


Но в октябре жизнерадостный свист вдруг прекратился. Тамми явился на работу молчаливый, погруженный в себя. Эбигейл, придя в ужас от мысли о том, что он задумал уволиться, набралась мужества и поинтересовалась, все ли в порядке. Нет, не в порядке, ответил он. Поппи ушла. Забрала детей и уехала к матери в Лидс.

Эбигейл была сражена. Она присела на раму, за которую крепился тент над грядкой с огурцами, и спросила:

— Навсегда?

— Нет, не навсегда. Сказала, что просто съездит в гости. Но мы с ней поссорились. Ей надоело жить в коттедже у каменоломни, и я не могу ее за это винить. Она боится, что дети свалятся в карьер, а малыш стал сильно кашлять по ночам. Она говорит, это из-за сырости.

— Что ты собираешься делать?

Он сказал:

— Я не могу вернуться назад в Лидс. Не хочу снова жить в городе. Только не после всего этого. — Он сделал неловкий жест, словно обводя рукой сад, лес, полыхающие осенними цветами бордюры, золотистые дубовые листья…

— Но ведь речь идет о твоей жене… И твоих детях.

— Она вернется, — сказал Тамми, но голос его прозвучал неуверенно.

Сердце Эбигейл заныло, исполненное сочувствия. В полдень, когда он взялся за свой скудный ланч, она налила в миску супа и отнесла ее в сад, где Тамми сидел, скрюченный и несчастный, у стены оранжереи.

— Если жена пока не может о тебе позаботиться, это должна сделать я, — сказала она, а он признательно улыбнулся и взял миску.

Как ни удивительно, но Поппи с детьми вернулись, а вот веселого свиста по-прежнему не было слышно. Эбигейл чувствовала себя исполнительницей второстепенно роли в сериале «Непростая судьба Тамми Хоуди». Она говорила себе, что Тамми и Поппи — муж и жена, что их проблемы ее не касаются. Что она не должна вмешиваться.

Однако оставаться в стороне становилось сложнее. Примерно через неделю Тамми спросил, не окажет ли она ему небольшую услугу. Услуга заключалась в том, что Эбигейл должна была купить одну из его картин.

Она сказала:

— Но я никогда не видела твои картины.

— Я привез одну с собой. На заднем сиденье велосипеда. Она в раме.

Эбигейл смотрела на него, сжавшись от неловкости. Он пошел к велосипеду и вернулся с большим свертком в мятой коричневой бумаге, перевязанным бечевкой. Тамми развязал узел и протянул картину Эбигейл.

Она увидела серебряную раму, яркие цвета и шагающих в ряд странных крошечных человечков, написанных почему-то вверх ногами. Эбигейл совсем не понимала такого рода искусство. Оно было далеко от нее, далеко от картин, которые покупал доктор Хэлидей, — настолько, что она не сразу нашлась, что сказать. Щеки ее залила краска. Тамми молчал. В конце концов Эбигейл спросила:

— И сколько ты за нее хочешь?

— Сто пятьдесят фунтов.

— Сто пятьдесят? Тамми, я не могу потратить сто пятьдесят фунтов на картину.

— А пятьдесят?

— Ну… Пожалуй… — Загнанная в угол, она была вынуждена озвучить жестокую правду. — Но, видишь ли, она совсем не в моем вкусе. Я имею в виду, что сама бы никогда не купила такую картину.

Однако Тамми не успокаивался:

— Тогда, может быть, вы одолжите мне пятьдесят фунтов? Совсем ненадолго. А картину можете оставить в залог.

— Но мне казалось, ты неплохо заработал на уборке картофеля?

— Все деньги ушли на рамы. У моего сынишки на следующей неделе день рождения, и еще мы задолжали в магазине. Поппи говорит, что дошла до предела. Говорит, если я не начну продавать картины и зарабатывать деньги, она вернется к матери — навсегда. — В его голосе звенело отчаяние. — Я уже говорил, что не виню ее. Ей приходится очень нелегко.

Эбигейл еще раз взглянула на картину. По крайней мере, цвета были яркие. Она взяла полотно из рук Тамми.

— Я сохраню ее для тебя. У меня она будет в безопасности. — Эбигейл внесла картину в дом, поднялась в спальню, отыскала свою сумочку и вытащила оттуда пять хрустящих десятифунтовых банкнот.

— Это, — сказала она себе, — пожалуй, самый глупый поступок, который я когда-либо совершала в жизни. — Однако она захлопнула сумочку, сошла вниз и отдала деньги Тамми.

Он сказал:

— Не знаю как вас благодарить.

— Я тебе доверяю, — ответила Эбигейл. — Я знаю, что ты меня не подведешь.


Во время ланча в тот день ей позвонила Ивонна.

— Дорогая, извини, что приглашаю в последний момент, но ты не согласишься прийти к нам сегодня поужинать? Морис позвонил мне из офиса и сказал, что вечером приедет с одним своим другом-бизнесменом. Я подумала, что если ты свободна, то могла бы помочь мне его развлекать.

Честно говоря, Эбигейл совсем не хотелось идти. Угнетенная проблемами Тамми, она была не в настроении развлекаться. Эбигейл начала отнекиваться, но Ивонна заявила, что все это пустые отговорки.

— Ты ведешь себя как старая дева. Когда это ты стала такой тяжелой на подъем? Конечно же, ты придешь. Да и новое красное платье не помешает вывести в свет.

Но Эбигейл не решилась надеть красное платье. Ей хотелось сберечь его для особого случая, особого человека. Вместо этого она вытащила из шкафа коричневое, которое Ивонна видела уже много раз. Эбигейл причесала волосы, подкрасилась и спустилась вниз. В холле, по-прежнему обернутая в коричневую бумагу, стояла на комоде рядом с телефоном картина Тамми. Казалось, она молила о помощи. Пока картины не выставляются, я ничего не могу продать. Пока люди не увидят его необыкновенные работы, у него не появится надежда. И тут в голову Эбигейл пришла одна идея. Может быть, Ивонна и Морис заинтересуются картиной. Может, они даже купят у Тамми еще одну для себя. Повесят в гостиной, и люди станут спрашивать, откуда она у них и кто автор…

Надежда, конечно, призрачная. Морис и Ивонна не те люди, которые согласятся покровительствовать кому попало. Однако попробовать стоит. Эбигейл решительным жестом сняла с вешалки пальто, застегнула пуговицы, взяла с комода картину и отправилась в путь.


Друга Мориса звали Мартин Йорк. Это был настоящий великан, гораздо выше Мориса и необъятной толщины, с лысиной, обрамленной полоской седеющих волос. Приехал из Глазго на совещание — рассказал он Эбигейл за шерри — и собирался остановиться в отеле в Лондоне, но Морис уговорил его отказаться от номера и переночевать у него в Брукли.

— Очаровательная, кстати, деревушка. Вы здесь живете?

— Да, всю мою жизнь.

Тут в их беседу вмешался Морис.

— У нее самый красивый дом в округе. И изумительный сад. Кстати, Эбигейл, как поживает твой новый садовник?

— Ну, уже не такой и новый. Он работает у меня несколько месяцев. — Она рассказала Мартину Йорку про Тамми. — …Так что он, на самом деле, художник. — Это был подходящий момент упомянуть про картину. — Собственно, я принесла с собой одну из его работ. Я… я ее у него купила. Подумала, вам может быть интересно…

Ивонна, которая в этот момент выходила из кухни, услышала ее слова:

— Кому, мне? Дорогая, да я за всю жизнь не купила ни одной картины!

— Но мы все равно с удовольствием посмотрим, — торопливо сказал Морис. Он был человеком добрым и всегда старался загладить неловкость, возникавшую из-за излишней прямоты супруги.

— Да нет, я, конечно, посмотрю…

Эбигейл отставила бокал с шерри и прошла в холл, где рядом с вешалкой положила картину Тамми. Она принесла сверток в гостиную, развязала бечевку и сняла бумагу. Протянула картину Морису, который поставил ее на стул, прислонив к спинке, а потом отступил на несколько шагов, чтобы как следует рассмотреть.

Мартин и Ивонна тоже подошли поближе — теперь они стояли полукругом. Все молчали. Эбигейл почувствовала, что нервничает в ожидании их реакции, словно это из-под ее рук вышли причудливые фигурки и сверкающая мозаика цветов. Ей страшно хотелось, чтобы все пришли в восхищение, стали превозносить картину до небес. У нее было такое ощущение, будто ее любимое дитя сейчас будет судить придирчивое жюри.

Первой молчание нарушила Ивонна.

— Но они же все вверх ногами! — сказала она.

— Да, я знаю.

— Дорогая, ты что, правда купила это у Тамми Хоуди?

— Да, — солгала Эбигейл, не решившись рассказать об их договоренности.

— И сколько ты заплатила?

— Ивонна! — резко оборвал ее муж.

— Эбигейл не против, так ведь, Эбигейл?

— Пятьдесят фунтов, — сказала Эбигейл, стараясь, чтобы ее слова прозвучали легко и беззаботно.

— Но за пятьдесят фунтов ты могла купить что-нибудь действительно стоящее!

— По-моему, картина как раз стоящая, — дерзко откликнулась Эбигейл.

Снова повисла долгая пауза. Мартин Йорк по-прежнему молчал. Однако он вытащил из кармана очки и нацепил их на нос, чтобы получше разглядеть картину. Эбигейл, не в силах и дальше выносить эту пытку, повернулась к нему.

— Вам нравится?

Он снял очки.

— В ней видна неискушенность и жизненная сила. И мне нравится цвет. Как будто картину написал ребенок — но очень подготовленный. Я уверен, что вы будете с удовольствием ею любоваться.

От нахлынувшего на нее чувства признательности Эбигейл готова была расплакаться.

— Наверняка так и будет, — ответила она. Потом, словно торопясь убрать детище Тамми из-под прицела неодобрительных взглядов, снова завернула картину в бумагу.

— Как, вы сказали, зовут художника?

— Тамми Хоуди, — сказала Эбигейл.

Морис заново налил всем шерри, Ивонна начала рассказывать что-то про их нового пони. О Тамми они больше не заговаривали, и Эбигейл поняла, что ее первая робкая попытка меценатства с треском провалилась.


В следующий понедельник Тамми на работу не явился. В конце недели Эбигейл попыталась осторожно расспросить о нем соседей: ни мистера, ни миссис Хоуди в деревне никто не видел. Еще через пару дней она, набравшись мужества, вывела из гаража машину и проехала по заросшей травой замусоренной просеке до старой каменоломни. Полуразвалившийся коттедж стоял на краю карьера. Из его трубы не поднимался дым, ставни были заперты, на двери замок. В вытоптанном палисаднике валялась брошенная детская игрушка — пластмассовый трактор без одного колеса. Над головой у нее кричали грачи, от легкого ветерка по воде на дне карьера бежала рябь.

«Я знаю, что ты меня не подведешь».

И все-таки он уехал, вернулся в Лидс, к жене и детям. Уехал, чтобы снова взяться за преподавание и навсегда забросить мечты стать художником. Увез с собой взятые взаймы пятьдесят фунтов, которые Эбигейл никогда не получить обратно.

Она вернулась домой, сняла бумагу с картины и отнесла ее в гостиную. Там поставила на стул, а сама подошла к камину и сняла с гвоздя висевший над ним пейзаж: горное озеро в Шотландии. Под картиной скопились пыль и паутина. Эбигейл нашла метелку, смела мусор, а потом повесила над камином полотно Тамми. Отступила на шаг и бросила на него непредвзятый взгляд: чистые, яркие краски, крошечные фигурки, шагающие по боковой и верхней кромке — как в голливудском мюзикле, где герои танцуют на потолке. Эбигейл поняла, что улыбается. Атмосфера в комнате вдруг переменилась: словно в нее вошел кто-то очень живой и веселый. «Вы будете с удовольствием ею любоваться», — так сказал друг Мориса. Тамми уехал, но оставил часть своего жизнелюбивого «я» здесь, рядом с ней.


С тех пор прошел почти месяц. Наступила осень с холодными ветрами и проливным дождем, по ночам пару раз случались заморозки. После ланча Эбигейл, одевшись потеплее, вышла сорвать неразвившиеся бутоны с розовых кустов и срезать засохшие ветки. Ветки она сложила в тачку и как раз катила ее по дорожке к компостной куче, когда услышала звук подъезжающей машины. В следующее мгновение длинный элегантный черный автомобиль плавно повернул на аллею и остановился перед домом. Открылась дверь и из салона вышел мужчина. Он был высокий, седой, в очках, в строгом темном костюме. Совершенно незнакомый. Выглядел мужчина не менее солидно, чем его автомобиль. Эбигейл бросила тачку на дорожке и пошла к нему.

— Добрый день, — поздоровался он. — Простите, что побеспокоил, но я ищу Тамми Хоуди, и в деревне мне сказали, что вы можете мне помочь.

— Нет, его здесь нет. Одно время он работал у меня, но потом уехал. Думаю, вернулся в Лидс. Вместе с женой и детьми.

— А вы не знаете, как с ним можно связаться?

— К сожалению, нет. — Она стащила с руки перчатку и попыталась убрать под косынку выбившуюся прядь. — Он не оставил адреса.

— А он не собирался вернуться?

— Не думаю.

— Надо же… — Мужчина улыбнулся. Улыбка была печальная, но почему-то он вдруг сразу стал моложе и уже не казался таким внушительным. — Думаю, я должен вам объяснить. Меня зовут Джеффри Эрленд… — Он полез во внутренний карман пальто и достал оттуда визитную карточку. Эбигейл взяла ее испачканной в земле рукой. Художественная галерея Джеффри Эрленда, — прочитала она, а ниже адрес, на престижной Бонд-стрит. — Как видите, я владелец галереи…

— Да, — сказала Эбигейл. — Я знаю. Я была в вашей галерее, кажется, четыре года назад. С отцом. У вас была выставка викторианских цветочных натюрмортов.

— Вы были на выставке? Рад слышать. Мы собрали чудесную коллекцию…

— Да, нам очень понравилось.

— Я…

Солнце постепенно заволакивали черные тучи, и в этот самый момент вдруг начался дождь.

— Думаю, — сказала Эбигейл, — нам лучше пройти в дом. — Она поспешила к застекленным дверям, которые вели прямо в гостиную. Комната была прибранной и нарядной, в камине потрескивал огонь, на пианино стоял букет георгинов, а над камином переливалась яркими красками картина Тамми.

Войдя в гостиную следом за Эбигейл, гость сразу обратил на нее внимание.

— Это работа Хоуди?

— Да. — Эбигейл захлопнула за ним стеклянную дверь и сдернула с головы косынку. — Я ее у него купила. Ему нужны были деньги. Он с семьей жил в полуразвалившемся коттедже у заброшенной каменоломни. Ничего другого не мог себе позволить. Они чуть ли не с хлеба на воду перебивались — просто ужасно!

— Это единственная его картина, которая у вас есть?

— Да.

— И это ее вы показывали Мартину Йорку?

Эбигейл нахмурилась.

— Вы знакомы с Мартином Йорком?

— Да, мы с ним хорошие друзья. — Джеффри Эрленд повернулся и посмотрел на Эбигейл. — Он рассказал мне про Тамми Хоуди, предполагая, что это может меня заинтересовать. Он знал, что я уже видел картины Хоуди пару лет назад на выставке в Лидсе и они мне очень понравились. Но их сразу продали, а связаться с художником мне так и не удалось. Он оказался прямо-таки неуловим.

Эбигейл сказала:

— Он работал у меня садовником.

— У вас чудесный сад.

— Был. Его разбил мой отец. Но в начале весны он умер, а наш старый садовник ушел на покой.

— Мне очень жаль.

— Да, — невпопад ответила Эбигейл.

— Значит, теперь вы живете одна?

— Пока что да.

Джеффри сказал:

— В такие моменты трудно принимать какие-то решения… Я имею в виду, когда ваши близкие уходят из жизни. Моя жена скончалась два года назад, и только сейчас я набрался мужества поднять паруса и сдвинуться с места. Правда, не слишком резво. Переехал из дома в Сент-Джон-вудз в квартиру в Челси. Для меня уже и это было большим свершением.

— Если я не найду другого садовника, мне тоже придется переехать. Я не смогу оставаться здесь и наблюдать за тем, как сад приходит в упадок, а одной мне с ним не справиться.

Они понимающе улыбнулись друг другу. Она сказала:

— Я могла бы угостить вас чашечкой кофе.

— Благодарю, но мне пора ехать. Надо вернуться в Лондон до часа пик. Если он объявится, вы не могли бы дать мне знать?

— Ну конечно.

Дождь перестал. Эбигейл распахнула дверь, и они вышли на террасу. Каменные плиты блестели под ногами, ветер раздул дождевые облака, и сад утопал в нежном золотистом тумане.

— Вы когда-нибудь бываете в Лондоне?

— Да, изредка. Если нужно к зубному — ну и прочее в этом роде.

— В следующий раз, когда поедете к дантисту, обязательно загляните ко мне в галерею.

— Хорошо. Постараюсь. Мне жаль, что так вышло с Тамми.

— Мне тоже жаль, — ответил Джеффри Эрленд.


Ноябрь закончился и наступил декабрь. Сад, серый и голый, лежал под низким зимним небом. Эбигейл забросила все работы и засела дома: подписывала рождественские открытки, ткала гобелен, смотрела телевизор. Впервые после смерти отца она ощущала одиночество. На следующий год, говорила она себе, мне исполнится сорок один. Я должна снова стать решительной и деловой. Должна найти работу, познакомиться с новыми людьми, приглашать друзей на обед. Никто не мог сделать этого за нее, и она это знала, но пока что с трудом набиралась храбрости, даже чтобы просто пройти по деревне. И уж, конечно, у нее не было никакого желания ехать в Лондон. Карточка Джеффри Эрленда так и торчала на том же месте, куда она ее сунула — за рамкой картины Тамми. Она уже запылилась, а уголки начали заворачиваться, так что близок был тот час, когда Эбигейл выбросит ее в огонь.

Упадок сил неминуемо вылился в простуду, поэтому несколько дней ей пришлось провести в постели. Утром третьего дня Эбигейл проснулась поздно — она поняла это по реву пылесоса, доносившемуся снизу. Шум означал, что миссис Брюэр отперла дверь своим ключом и принялась за уборку. Небо за окном постепенно наливалось светом, серость уступала место бледной прозрачной зимней голубизне. Еще один день, ничем не занятый, пустой. Но тут миссис Брюэр выключила пылесос и Эбигейл услышала птичью песню.

Только птица ли это? Она прислушалась. Нет, то была не птица. Кто-то насвистывал Моцарта, Eine Kleine Nachtmusik. Эбигейл выскочила из постели и подбежала к окну, двумя руками раздернув занавески. Под окном в саду она увидела знакомую фигуру, шапочку с красной кисточкой, длинный зеленый свитер, грубые башмаки… Он шагал с лопатой через плечо, направляясь к огороду, и башмаки оставляли на подмерзшей земле отчетливые следы. Она была в ночной рубашке, но даже не вспомнила про халат.

— Тамми!

Он замер как вкопанный, потом повернулся, поднял голову и усмехнулся.

— Ну, здравствуйте!

Она натянула на себя первое, что попалось под руку, и бросилась вниз по лестнице, а потом за дверь. Он ждал ее у заднего крыльца, все так же неловко усмехаясь.

— Тамми, что ты тут делаешь?

— Я вернулся.

— А как же Поппи и дети? Они приехали с тобой?

— Нет, они в Лидсе. Я снова начал преподавать. Но сейчас в школе каникулы, так что я решил съездить в Брукли, один. Поселился в том же коттедже. — Эбигейл в недоумении уставилась на него. — Должен же я отработать пятьдесят фунтов, которые вы мне одолжили.

— Ничего ты мне не должен. Я купила картину и собираюсь оставить ее у себя.

— Я очень рад, но все равно хочу отработать долг. — Тамми почесал в затылке. — Вы ведь думали, я забыл, да? Думали, я зажал ваши денежки. Мне жаль, что пришлось уехать, не уведомив вас. Но малышу стало хуже, поднялась температура и Поппи испугалась, что у него воспаление легких. Надо было ехать как можно скорее, выбираться из этого дома — там все-таки нездоровая атмосфера. Мы вернулись к матери Поппи. Некоторое время малыш сильно болел, но сейчас поправился. Тут и работа подвернулась, опять в школе. Такую в наше время нелегко найти, поэтому я и решил, что нельзя упускать шанс.

— Но ты должен был мне сообщить!

— Я не мастак писать письма, а ближайший телефон-автомат все время сломан. Но я предупредил Поппи, что на каникулы обязательно поеду в Брукли.

— А как же твое искусство?

— Придется о нем забыть.

— Но…

— Дети для меня важнее всего. Дети и Поппи. Теперь я это понял.

— Но Тамми…

Он сказал:

— У вас телефон звонит.

Эбигейл прислушалась. Действительно, в доме раздавался звонок.

— Миссис Брюэр ответит. — Но телефон продолжал звонить, поэтому она оставила Тамми в саду и прошла в дом.

— Алло!

— Мисс Хэлидей?

— Да.

— Это Джеффри Эрленд.

Джеффри Эрленд! Эбигейл почувствовала, что раскрыла рот от такого невероятного совпадения. Джеффри, который, к счастью, не имел возможности видеть ее потрясенное лицо, продолжал:

— Прошу прощения, что беспокою вас в столь ранний час, но у меня сегодня весь день расписан, и я решил, что лучше позвоню вам с утра, чем поздно вечером. Я хотел узнать, не собираетесь ли вы побывать в Лондоне до Рождества? Мы устраиваем выставку, и мне бы очень хотелось, чтобы вы ее посмотрели. А потом я пригласил бы вас на ланч. Как вы на это смотрите? Мне подойдет любой день, вот только…

Эбигейл наконец обрела дар речи. И первое, что она сказала, было:

— Тамми вернулся!

Джеффри Эрленд, перебитый на полуслове, был немного обескуражен.

— Прошу прощения?

— Тамми вернулся! Тамми Хоуди. Художник, которого вы разыскивали.

— Он снова работает у вас? — Голос Джеффри Эрленда мгновенно изменился, стал властным и деловым.

— Да. Объявился сегодня, прямо этим утром.

— Вы сказали ему, что я приезжал в Брукли?

— У меня еще не было возможности…

— Я хочу встретиться с ним.

— Я привезу его в Лондон, — сказала Эбигейл. — На своей машине.

— Когда?

— Завтра, если вы не против.

— У него есть картины, которые он мог бы мне показать?

— Я его спрошу.

— Привозите все, что есть. А если картин в Брукли у него не окажется, привозите просто его самого.

— Я так и сделаю.

— Жду вас завтра утром. Приезжайте прямо в галерею. Мы с ним поговорим, а потом я угощу вас обоих обедом.

— Мы будем в галерее около одиннадцати.

Мгновение оба молчали. Потом Джеффри Эрленд сказал: «Это просто чудо», — и голос его больше не был деловым, а просто очень теплым и радостным.

— Да, чудеса случаются. — Эбигейл улыбалась так широко, что лицо с непривычки заныло. — Я так рада, что вы позвонили.

— Я тоже рад. По многим причинам.


Он дал отбой, а через пару секунд Эбигейл тоже опустила трубку. Она постояла возле телефона, обхватив себя руками. Все вокруг осталось по-прежнему, но одновременно произошли гигантские перемены. Сверху все так же доносилась тяжелая поступь миссис Брюэр, таскавшей за собой пылесос, но завтра Эбигейл и Тамми предстояло ехать в Лондон на встречу с Джеффри Эрлендом, показывать ему картины, вместе обедать. Эбигейл решила, что наденет свое красное платье. А Тамми? В чем поедет он?

Он ждал ее на том же месте, где она оставила его, когда зазвонил телефон. Тамми стоял, опираясь на лопату, и покуривал трубку, дожидаясь ее возвращения. Когда Эбигейл подошла поближе, он поднял голову и сказал:

— Я подумал, что лучше начать с грядок…

К черту сад! — чуть было не выкрикнула она.

— Тамми, когда ты уезжал в Лидс, ты увез с собой картины?

— Нет, оставил здесь. Они в старом коттедже.

— Сколько?

— Около дюжины.

— Я должна спросить еще кое о чем: у тебя есть костюм?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

Потом ответил:

— Да, отцовский. Я надевал его на похороны.

— Отлично! — обрадовалась Эбигейл. — А теперь тебе придется помолчать по меньшей мере десять минут, потому что у меня для тебя уйма новостей.


Миссис Брюэр надеялась, что мисс Хэлидей выгонит Тамми. Она видела, как он подъехал к дому на своем велосипеде, — явился как ни в чем не бывало, без предупреждения, ничего не объяснив. Каков наглец! Пропал неизвестно куда, а теперь вернулся — вот он я!

Стоя у раковины, она наливала в чайник воду, чтобы заварить утренний чай, и смотрела, как они разговаривают: мисс Хэлидей не давала Тамми и слова вставить (что было для нее весьма нехарактерно), а тот стоял и молчал как идиот. Наконец-то она обойдется с ним так, как он того заслуживает, с мрачным удовлетворением думала миссис Брюэр. Давно надо было это сделать. Выгнать его, и дело с концом.

Однако она ошибалась. Потому что, когда миссис Хэлидей закончила говорить, ничего не произошло. Они с Тамми просто стояли неподвижно и молча смотрели друг на друга. А потом Тамми Хоуди отшвырнул в сторону лопату, подбросил трубку в воздух, раскинул руки и схватил мисс Хэлидей в свои медвежьи объятия. А мисс Хэлидей, вместо того чтобы возмутиться таким непочтительным обращением, обхватила его руками за шею прямо у миссис Брюэр на глазах и повисла на Тамми, так что ноги ее оторвались от земли и он закружил ее словно беспечную девчонку-подростка.

— Что же дальше-то будет? — безмолвно возмутилась миссис Брюэр, а чайник у нее в руках переполнился, и вода из него стала выливаться в раковину. — Что же дальше?

Девушка, которую я знал

Вагончик десятичасового фуникулера был набит людьми, как лондонский автобус в час пик. Слегка покачиваясь, он, хотя и с усилием, неуклонно двигался вперед и вверх, в ослепительно яркое небо, высоко над заснеженными склонами и крошечными шале, рассыпанными по долине. Далеко внизу скрылась из виду деревня — домики, магазины, отели на главной улице. Под ними простирались сверкающие снежные поля с редкими купами сосен, отбрасывающих на снег длинные синие тени. Вагончик продолжал взбираться все выше, к горному пику — при одной мысли о нем у Джинни начинала кружиться голова, — ледяной иглой вздымавшемуся в ярко-синее небо.

Гора. Крейслер. Чуть пониже вершины там стояло несколько крепких деревянных построек: станция фуникулера и ресторан. Застекленный фасад ресторана так и сверкал, отражая солнечные блики; над входом плескались на ветру многочисленные флаги. Из деревни и ресторан, и станция фуникулера казались далекими как луна, но сейчас они с каждой секундой становились все ближе.

Джинни нервно сглотнула. Во рту у нее пересохло, желудок скручивало от дурных предчувствий. Зажатая в угол кабинки, она попыталась взглядом отыскать Алистера: при посадке ее оттеснили в противоположный конец от него, Колина и Энн. Правда, она хорошо его видела, потому что Алистер был высокого роста; его красивый профиль четко вырисовывался на фоне окна. Ей хотелось, чтобы он почувствовал ее взгляд и обернулся с ободряющей улыбкой на лице, но он был весь в предвкушении предстоящего спуска с вершины Крейслера назад в деревню.

Прошлым вечером, когда они сидели в баре отеля, она сказала:

— Я не поеду. — В баре устроили танцы, на сцене играли лихие музыканты в тирольских кожаных шортах.

— Ты обязательно должна поехать. В этом же весь смысл отпуска — чтобы мы смогли покататься вместе. Что хорошего топтаться на учебных трассах!

— У меня еще мало опыта.

— Спуск нетрудный. Просто длинный. Мы будем примеряться к твоей скорости.

Это было еще хуже.

— Я не хочу вас задерживать.

— Ты слишком невысокого о себе мнения.

— Я не хочу ехать.

— Ты что, боишься?

Она, конечно же, боялась, но сказала:

— Да нет, просто не хочу все вам испортить.

— Ничего ты не испортишь.

Он, казалось, был полностью уверен в этом — точно так же, как всегда был полностью уверен в себе. У нее сложилось впечатление, что страх Алистеру вообще неведом поэтому он и не может понять других людей, способных бояться.

— Но…

— Не надо больше спорить. Поговорим о чем-нибудь другом. Я хочу пригласить тебя на танец.


Сейчас, зажатая в угол кабины фуникулера, она решила, что он забыл о ее существовании. Джинни вздохнула и повернулась к окну, за которым зияла невероятная, вызывающая тошноту пустота. Далеко-далеко внизу по трассе уже катились лыжники — крошечные создания не больше муравьев оставляли следы лыж на девственном снегу, летя по склонам вниз к деревне. Казалось, в спуске нет ничего сложного, и это было самое ужасное. Джинни думала, что ей ни за что его не преодолеть. Сгибайте колени, — говорил инструктор. — Вес на внешнюю лыжу.

Вес на внешнюю лыжу. Главное не забыть. Вес на внешнюю лыжу. Я смогу это сделать. Я должна. Расслабиться. Согнуть колени. Вес на внешнюю лыжу.

Они были на месте. Только что кабина еще раскачивалась в пустоте, пронизанной солнечными лучами, а в следующее мгновение въехала под тень навеса на верхней станции. Их в последний раз тряхнуло, и фуникулер остановился. Открылись двери, и люди хлынули наружу. Наверху было гораздо холоднее. С ворот станции свисали сосульки, под ногами хрустел подернутый ледком снег. Джинни вылезла из кабинки последней — к этому моменту большинство тех, кто поднимался вместе с ними, уже летели вниз с горы, не желая упускать ни минуты этого драгоценного утра, хотя могли бы немного посидеть в ресторане с чашкой горячего шоколада или бокалом дымящегося глинтвейна.

— Джинни, скорей!

Алистер, Колин и Энн уже надели лыжи и надвинули на глаза очки, всем троим не терпелось начать спуск. Лыжные ботинки казались ей неподъемными, и она с трудом передвигалась в них по снегу. Мороз щипал щеки, легкие царапало от ледяного воздуха.

— Давай, иди сюда, я тебе помогу.

Кое-как она добралась до Алистера и бросила лыжи на снег. Он присел на корточки и застегнул крепления. Лыжи добавили ногам свинцовой тяжести, и Джинни почувствовала себя совсем беспомощной.

— Все в порядке?

Она даже не могла говорить. Колин и Энн, приняв ее молчание за согласие, весело улыбнулись, помахали ей лыжными палками и помчались вниз. Вот они плавно обогнули изгиб трассы, подняв в воздух снежную пыль, и исчезли из виду в бесконечных снежных просторах, расстилавшихся перед ними насколько хватало глаз.

— Просто следуй за мной. Все будет хорошо, — сказал Алистер и скрылся следом за ними.

Просто следуй за мной. То был Алистер, и она могла бы последовать за ним куда угодно, только не вниз с горы. Джинни стояла, хватая ртом воздух. Такое не могло ей привидеться даже в кошмарах. Она тряслась от холода и охватившей ее паники; на секунду Джинни показалось, что ее сейчас стошнит. Однако тошнота прошла, а потом паника утихла тоже, сменившись спокойствием отчаяния.

Она не будет спускаться с Крейслера. Сейчас она снимет лыжи, пойдет в ресторан, сядет за столик и закажет себе кофе или горячий шоколад. Потом, как пожилая дама, сядет на фуникулер и вернется назад, в деревню. Пускай Алистер рассердится — ей уже все равно. Остальные наверняка в ней разочаруются, но и это не имеет значения. Она оказалась безнадежна. Струсила. Ей никогда не научиться кататься, нечего и пробовать. Она сейчас же поедет в Цюрих, сядет на самолет и улетит домой.

Смирившись с этой перспективой, Джинни внезапно ощутила облегчение. Она сняла лыжи, вернулась к ресторану и воткнула их вместе с палками в сугроб. Поднялась по деревянной лестнице и вошла в тяжелые стеклянные двери. Внутри было тепло, пахло смолой и древесной золой, а еще сигарами и кофе. Она заказала чашку кофе и уселась за свободный столик. Кофе, ароматный и согревающий, дымился у нее в руках. Она сняла вязаную шапочку и встряхнула волосами, ощущая себя так, словно сбросила нелепый карнавальный наряд и снова стала сама собой. Покрепче сжав горячую чашку в ладонях, она решила, что должна сосредоточиться на этом моменте покоя и облегчения и не думать о будущем. В первую очередь, об Алистере. О том, что ей суждено его потерять…

— Извините, вы одна?

Вопрос прозвучал словно из ниоткуда. Изумленная, Джинни подняла голову, увидела мужчину, стоящего у ее столика, и после секундного замешательства поняла, что он обращается к ней.

— Да. Одна.

— Не будете возражать, если я к вам присоединюсь?

Она удивилась еще сильнее, но попыталась это скрыть.

— Нет… прошу, садитесь.

Вряд ли незнакомец собирался с ней заигрывать: он был довольно пожилой, явно британского происхождения, очень респектабельный. Что делало его неожиданное появление еще более странным.

У него в руках тоже была чашка с кофе. Он поставил ее на стол, пододвинул себе стул и сел. Она увидела, что у мужчины голубые глаза и проседь в волосах. Из-под темно-синей куртки выглядывал алый ворот свитера. Лицо загорелое, в морщинах, как будто он провел большую часть жизни под открытым небом.

Незнакомец сказал:

— Отличное сегодня утро.

— Да.

— В два часа ночи был снегопад. Довольно сильный. Вы об этом знали?

Она покачала головой.

— Нет. Я не знала.

Он задержал на ней свой немигающий взгляд, а потом произнес:

— Я сидел за столиком у окна и видел, что случилось.

Сердце Джинни упало.

— Я… я не понимаю.

Но, конечно, она прекрасно все поняла.

— Ваши друзья уехали без вас. — Из его уст это прозвучало как обвинение, и Джинни немедленно бросилась на их защиту.

— Они же не специально. Они думали, что я поеду следом.

— И почему вы не поехали?

Она стала лихорадочно перебирать в уме подходящие отговорки. Я люблю кататься в одиночку. Захотелось выпить кофе. Я подожду, пока они снова поднимутся на фуникулере, а потом мы вместе спустимся и пойдем на ланч.

Но лгать человеку с такими глазами было явно бессмысленно. Она ответила:

— Я испугалась.

— Чего?

— Высоты. Спуска. Испугалась показать свою бездарность, испортить всем удовольствие.

— Вы раньше катались на лыжах?

— До этого отпуска — ни разу. Мы здесь уже неделю, и я пока спускалась только по детским трассам с инструктором, пыталась научиться…

— И как, научились?

— Вроде бы. Но у меня, наверное, плохая координация или что-то в этом роде. А может, мне это просто не дано. То есть я могу ехать вниз, выполнять повороты и останавливаться, но я постоянно боюсь упасть и от этого у меня все мышцы сводит, а тогда я, конечно же, падаю. Какой-то замкнутый круг. И еще я боюсь высоты. Подъем на фуникулере приводит меня в ужас.

Незнакомец никак не прокомментировал ее слова.

— А ваши друзья, я полагаю, опытные лыжники?

— Да, они катаются давным-давно. Алистер приезжал сюда еще в детстве с родителями. Он обожает деревню, знает все трассы как свои пять пальцев.

— Алистер ваш возлюбленный?

Она немного смутилась.

— Да.

— Вы поэтому и приехали?

— Да. — Он улыбнулся. Внезапно говорить стало легко — словно поверять свои тайны случайному попутчику, зная, что вы видитесь в первый и последний раз. — Живительно: у нас столько общего, и мы прекрасно понимаем друг друга, и смеемся тем же шуткам… но лыжи! Я всегда знала, что если хочу быть с ним, стать частью его жизни, мне придется научиться кататься, ведь он жить не может без горных лыж. А мне этот спорт всегда не нравился, потому что, как я уже сказала, у меня, похоже, проблемы с координацией. Девочкой я посещала уроки танцев и всегда путала левую и правую ногу. Правда, я надеялась, что с лыжами будет по-другому, что я как-нибудь научусь. Когда Алистер предложил мне поехать с ним, я обрадовалась — хотела доказать ему, что смогу. Думала, мне будет весело… как в рекламе зимних каникул в горах. Ну, вы знаете: кругом снег, и все такие радостные, и кататься на лыжах, вроде бы, не сложнее, чем играть в теннис. Я никак не предполагала, что мне придется карабкаться на горы такой высоты, а потом действительно скатываться с них на лыжах.

— А Алистер знает, как вы к этому относитесь?

— Вряд ли он меня поймет. И я не хочу, чтобы он знал, что мне тут не нравится.

— Но вам не нравится.

— Нет. Ненавижу горы. Даже вечера у меня испорчены, потому что я постоянно думаю о том, что мне предстоит завтра.

— Тогда как вы собираетесь вернуться в деревню, после того как допьете кофе?

— На фуникулере.

— Понятно. — На секунду он задумался, а потом сказал:

— Давайте-ка закажем еще по чашке и немного это обсудим.

Хотя Джинни искренне полагала, что обсуждать тут нечего, мысль о еще одной чашке кофе показалась ей соблазнительной.

— Хорошо.

Он взял их чашки, подошел к бару и вернулся назад с новой порцией кофе. Усевшись за стол, он сказал:

— Знаете, вы удивительно похожи на одну девушку, которую я когда-то знал. У нее были те же черты, и она говорила таким же голосом. И так же сильно боялась.

— И что с ней случилось? — Помешивая кофе, Джинни постаралась придать своим словам шутливый оттенок. — Она спустилась на фуникулере и потом с позором улетела домой? Потому что меня, очевидно, ждет именно это.

— Ей встретился человек, готовый ее выслушать и немного приободрить.

— Но для меня этого мало. Тут понадобится настоящее чудо.

— Вы себя недооцениваете.

— Я страшная трусиха.

— Не стоит этого стесняться. Чтобы делать вещи, которых ты не боишься, никакого мужества не требуется. А вот совершить поступок, который пугает тебя до смерти, — это действительно достойно уважения.

Пока он это говорил, дверь ресторана открылась и в нее вошел какой-то человек. Он обвел глазами зал, а потом двинулся прямо к ним. Остановившись у столика, он с почтением стянул с головы вязаный шлем.

— Герр капитан Мэнли.

— Ганс! Чем я могу помочь?

Мужчина заговорил на немецком, собеседник Джинни отвечал ему на том же языке. Разговор длился не больше минуты, после чего проблема, очевидно, разрешилась. Мужчина поклонился Джинни, попрощался и вышел из ресторана.

— Что случилось? — спросила она.

— Это Ганс, оператор фуникулера. Ваш молодой человек позвонил ему из деревни — хотел узнать, что с вами произошло. Думал, может, вы упали. Ганс разыскивал вас — ваш друг дал ему описание.

— И что вы ему сказали?

— Просил передать вашему другу, чтобы он не беспокоился. Мы скоро спустимся.

— Мы?

— Вы и я. Но не на фуникулере. Мы съедем с Крейслера на лыжах.

— Я не могу.

Он не стал с ней спорить. Вместо этого, помолчав немного, мужчина спросил:

— Вы его любите?

Она никогда всерьез об этом не думала. Но сейчас, когда ей задали прямой вопрос, ответила без колебаний:

— Да.

— И не хотите его потерять?

— Нет.

— Тогда поехали со мной. Прямо сейчас. Прежде чем один из нас передумает.


На улице было по-прежнему холодно, но солнце уже поднялось повыше, и сосульки, свисавшие с балкона ресторана и с ворот станции фуникулера, начали подтаивать и с них побежали капли. Джинни натянула шапку и перчатки, вытащила из сугроба лыжи, застегнула крепления и взяла в руки палки. У ее нового знакомого времени на сборы ушло гораздо меньше, поэтому он подождал ее, а потом они вдвоем двинулись по затоптанному снегу у ресторана к склону, по которому спускалась серебряная лента трассы. Деревня, с такой высоты казавшаяся игрушечной, лежала далеко внизу, в долине, а за ней поднимались в небо горы и еще горы, гряда за грядой; они сверкали на солнце словно стекло.

Она сказала — впервые:

— Как красиво!

— Так наслаждайтесь красотой. Это одно из преимуществ горнолыжного спорта. Можно остановиться и полюбоваться видом. Сегодня волшебный день. Итак, вы готовы?

— Насколько это возможно.

— Тогда стартуем?

— Можно я сначала задам вам один вопрос?

— Какой же?

— Про девушку, о которой вы говорили. Которая тоже боялась. Что с ней произошло?

Мужчина улыбнулся.

— Она вышла за меня замуж, — сказал он, тронулся с места и плавно и неспешно покатился по трассе вниз, аккуратно выполняя повороты.

Джинни глубоко вдохнула, стиснула зубы, оттолкнулась палками и последовала за ним.


Поначалу она двигалась так же скованно и неловко, как раньше, но потом постепенно почувствовала себя увереннее. Три поворота, а она ни разу не упала. Кровь побежала быстрее, тело стало согреваться — она ощущала, как мышцы медленно расслабляются. Солнце светило ей в лицо, а свежий ветер пьянил как игристое вино. Лыжи тихонько шуршали по снегу, а когда она набрала скорость, то на поворотах из-под них стали вылетать облачка снежной пыли.

Ее спутник не торопился: он периодически останавливался и дожидался ее, а потом позволял немного постоять и перевести дыхание. Иногда он предупреждал Джинни об особенностях трассы: «Просвет между деревьями довольно узкий, — говорил он. — Двигайтесь по лыжне, которую оставили до вас, и все будет хорошо». Или: «Здесь трасса огибает обрыв, но поворот не такой опасный, как может показаться».

Рядом с ним спуск казался ей легким, а опасности совсем не пугали. По мере приближения к долине ландшафт начал меняться: они проезжали по мостам, стремительно пролетали через распахнутые ворота ферм.

А потом внезапно, гораздо раньше, чем она ожидала, они оказались на знакомой территории — у старта трассы для новичков, так что оставшаяся часть пути показалась ей детской игрой по сравнению с благополучно преодоленным большим спуском. Джинни стремительно пронеслась по учебной трассе, с которой безуспешно сражалась целых семь дней, и, эффектно подрезав снег, чтобы в воздух поднялась снежная пыль, остановилась, переполненная ощущением легкости, гордясь собой как никогда раньше. Она смогла! Сама спустилась с Крейслера. Она сделала это.

Все было позади. В конце трассы находились лыжная база и небольшое кафе, где она каждый день получала свой утешительный приз — чашку горячего шоколада. Мужчина дожидался ее возле кафе, спокойный и улыбающийся, такой же довольный, как она, и обрадованный ее успехом.

Она подъехала поближе к нему, сдвинула на лоб очки и рассмеялась.

— Я думала, это будет ужасно, а оказалось просто божественно!

— Вы прекрасно справились.

— Я ни разу не упала. Не понимаю, как мне это удалось.

— Вы падали просто потому, что очень нервничали. Больше из-за этого вы падать не будете.

— Даже не знаю, как вас благодарить.

— Ну и не надо. Мне было очень приятно. И, если я не ошибаюсь, вон ваш молодой человек — он идет за вами.

Джинни обернулась и увидела Алистера: он вышел из дверей кафе, спустился по деревянной лестнице и шагал по снегу прямо к ним. На лице его были написаны радость и облегчение, и улыбка любимого стала для Джинни лучшей наградой.

— Ты справилась, дорогая! Молодец! — Он схватил ее в свои медвежьи объятия. — Я смотрел, как ты спускалась по учебной трассе — просто здорово.

Над ее головой он встретился глазами с мужчиной, который так вовремя пришел ей на помощь. Джинни обернулась и увидела, что выражение красивого лица Алистера внезапно изменилось: на нем появилось то же уважительное, почтительное выражение, что и у оператора фуникулера, разыскивавшего ее в ресторане наверху.

— Капитан Мэнли! — Если бы на нем была шапка, он сейчас наверняка бы ее снял. — Я не сразу вас узнал. Мне не говорили, что вы сейчас здесь. — Мужчины пожали друг другу руки. — Как поживаете, сэр?

— Отлично, с учетом того что мне выпало счастье прокатиться с такой очаровательной юной леди. Простите, не знаю вашего имени?

— Алистер Хансен. Еще мальчишкой я всегда следил за тем, как вы выступали. У меня в спальне все стены были завешаны вашими плакатами.

— Что же, очень приятно познакомиться.

— Большое спасибо, что спустились вместе с Джинни.

— Ганс с фуникулерной станции передал нам ваше сообщение.

— Я находился на середине трассы, когда понял, что она не едет за мной, а возвращаться было уже поздно.

— Мы познакомились в ресторане. Она немного замерзла, поэтому зашла выпить кофе. Мы с ней поговорили.

— Я боялся, что она упала. Уже представил себе, как спасатели снимают ее с трассы.

Капитан Мэнли присел на корточки, отстегнул крепления и снял лыжи. Потом забросил их на плечо и выпрямил спину. Широко улыбнулся Алистеру.

— Немного ободрения с вашей стороны, юноша, и она вас не подведет. А сейчас мне пора идти. До свидания, Джинни, и удачи вам!

— До свидания и еще раз спасибо за вашу доброту.

Он похлопал Алистера по плечу.

— Заботьтесь о ней как следует, — сказал капитан Мэнли, а потом развернулся и пошел прочь от них — высокий, величественный, седовласый. Одинокий, несмотря на окружавшую его толпу.

Джинни уже снимала лыжи.

— Кто он? — спросила она.

— Билл Мэнли. Скорее снимай и пойдем выпьем чего-нибудь горячего.

— А кто такой Билл Мэнли?

— Поверить не могу, что ты о нем не слышала! Знаменитый горнолыжник. Один из лучших спортсменов в стране. Когда он закончил соревноваться, то стал тренером олимпийской сборной. Так что, дорогая, ты спускалась с Крейслера с настоящим чемпионом.

— Я не знала. Поняла только, что он очень добрый. Понимаешь, Алистер, я ведь зашла в ресторан не потому, что замерзла. Просто я побоялась ехать за тобой. Думаю, тебе надо это знать.

— Ты должна была сказать мне.

— Я не смогла. Я стояла там и тряслась от ужаса, а потом поняла, что мне никогда не хватит духу сделать первый шаг. Я пошла в ресторан и заказала кофе, а он присел за мой столик и заговорил со мной. Но про себя ничего не рассказал. Совсем ничего. — Она на секунду задумалась. — Кроме того, что он женат.

Алистер забросил ее лыжи себе на плечо, а другой рукой взял Джинни за руку. Вместе они направились к маленькому кафе.

— Да, был, — сказал он. — На чудесной женщине. Я смотрел, как они вместе катались, и думал, что это самая красивая в мире пара. Они всегда улыбались друг другу, смеялись — видно было, что им очень хорошо вместе. И никто другой им не был нужен.

— Ты говоришь так, будто все это в прошлом.

— Так и есть. — Они уже подошли к бревенчатому срубу, и Алистер остановился, чтобы воткнуть ее лыжи в снег. — Она погибла прошлым летом. Утонула. Я прочел об этом в газетах. Они с друзьями ходили на яхте в Грецию, и там произошел несчастный случай… Он был в отчаянии. Наверняка ему сейчас очень одиноко.

Джинни посмотрела на оживленную улицу, по которой он от них ушел, но Билла Мэнли уже поглотила возбужденная толпа в лыжных костюмах, и она, как ни старалась, не смогла его отыскать. Ему сейчас очень одиноко. На мгновение ей показалось, что она вот-вот расплачется. В горле застрял комок, а на глаза набежали непрошеные слезы. Такой добрый человек! Скорее всего, они больше никогда не увидятся, а ведь она так ему обязана. Ей никогда его не забыть.

— Правда, я не думаю, — закончил Алистер, — что он стал бы делиться этим с тобой.

Вы удивительно похожи на одну девушку, которую я когда-то знал.

Входя с Алистером рука об руку в двери кафе, она поняла, что все-таки не заплачет.

— Нет, — покачала головой Джинни. — Он ничего мне не сказал.

Жемчужная свадьба

— Вы справитесь сами, миссис Харли?

— Да-да, конечно. — Эдвина перебросила ремешок сумочки через одну руку, на другую повесила набитую покупками корзину и не без усилия подняла с прилавка картонную коробку с овощами. Пакет с помидорами, оказавшийся наверху, угрожающе покачнулся, поэтому ей пришлось придержать его подбородком. — Только, пожалуйста, откройте мне дверь.

— Ваша машина тут?

— Да, у тротуара.

— Тогда до свидания, миссис Харли.

— До свидания.

Она вышла из дверей деревенского магазинчика и окунулась в холодный и солнечный февральский день. Пересекла тротуар, поставила коробку на крышу машины, опустила на землю корзину и открыла багажник.

Была пятница, день закупок, так что багажник уже был наполовину полон. Там лежали большой пакет из лавки мясника, ботинки Генри, которые она забрала из починки, чистые простыни из прачечной, садовые секаторы, отточенные и смазанные маслом у местного кузнеца. Она поставила в багажник коробку с овощами, поняла, что он не закрывается, поменяла кое-что местами и наконец захлопнула дверцу.

На сегодня с делами покончено. Можно ехать домой. Но вместо того чтобы тронуться с места, Эдвина стояла посреди главной улицы крошечной шотландской деревушки и смотрела на каменный дом на противоположной стороне. Фасад у него был симметричный, как у домиков на детских рисунках, крыша крыта серым шифером. Перед домом за живой изгородью из бирючины лежала узенькая полоска сада. Занавески на окнах были задернуты.

Дом старой миссис Тишфилд. Пустой, потому что две недели назад его хозяйка скончалась в местном госпитале.

Эдвина прекрасно знала этот дом. Они с миссис Тишфилд были знакомы много лет. Иногда Эдвина заезжала к ней забрать пирог для церковной распродажи или поздравить с Рождеством, и тогда миссис Тишфилд приглашала ее на чашечку чаю.

Она помнила крошечные комнаты, узкую лестницу, сад за домом с розами «Альбертина» и веревкой для сушки белья, натянутой между двух яблонь…

— Эдвина! — Она и не слышала, как другая машина подъехала к тротуару и припарковалась рядом с ней. Розмари Тернер. Она вышла из машины: седоволосая, с корзинкой в руках и белым пекинесом на красном поводке. Розмари была одной из ближайших подруг Эдвины. Ее муж Джеймс играл с Генри в гольф, а первенец Эдвины был ее крестником.

— Что это ты тут делаешь? Застыла на одном месте, смотришь в пространство…

— Да так, ничего особенного, — отозвалась Эдвина.

— Бедняжка миссис Тишфилд. Хотя в общем-то она прожила прекрасную долгую жизнь. Правда, странно видеть, что она не копается в этом своем микроскопическом садике? Он был, по-моему, самый ухоженный в графстве. Ты приехала за покупками?

— Да. Уже собиралась возвращаться домой.

— Я должна купить собачьи галеты для Хай-Фая. Ты не очень торопишься?

— Нет. Генри сегодня обедает не дома.

— В гаком случае почему бы нам не пуститься во все тяжкие и не выпить кофе в «Соломенной крыше»? Мы с тобой сто лет не виделись. Думаю, нам есть что обсудить.

Эдвина улыбнулась.

— Хорошо.

— Тогда, пожалуйста, подержи Хай-Фая. Он ненавидит заходить в магазин, потому что кошка на него страшно шипит.

Эдвина взяла из рук подруги поводок и стала ждать, прислонившись спиной к машине. Ее взгляд опять обратился к дому миссис Тишфилд. Была у нее одна задумка, но она знала, что Генри ее не одобрит, а перспектива ожесточенных дебатов внушала ей ужас. Она вздохнула, внезапно почувствовав себя усталой и старой. Скорее всего, до вечера она передумает и предпочтет ничего ему не говорить.

Маленькое кафе было тесное, темное и очень старое. Но еду там подавали на чудесном фарфоре, на столиках стояли свежие цветы, а кофе был крепкий и ароматный.

Эдвина отхлебнула щедрый глоток.

— Это мне и было нужно.

— Мне показалось, ты выглядишь утомленной. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да. Просто устала, пока закупала продукты. И почему это так скучно?

— Думаю, за долгие годы брака мы привыкаем выполнять одну и ту же программу. Как компьютеры. А где это обедает Генри?

— У Кейт и Тони. Они с Тони все утро провели за обсуждением финансовых вопросов.

Кейт была сестрой Генри. Ее муж Тони вел их финансовые дела, и его контора находилась в нескольких шагах от просторного дома Эдвины и Генри в Релкирке.

— Генри нравится жизнь на пенсии?

— Думаю, да. Он почти все время занят.

— А он не путается у тебя под ногами? Когда Джеймс вышел в отставку, я чуть с ума не сошла. Он постоянно являлся на кухню, выключал мой радиоприемник и задавал массу вопросов.

— Каких, например?

— О, да как обычно. «Ты не видела мой калькулятор?» «Что случилось с газонокосилкой?» «Во сколько будет ланч?» Кто это сказал, что мы выходим замуж, чтобы быть вместе в горе и в радости, но только не на кухне?

— Герцогиня Виндзорская.

Розмари рассмеялась. Они встретились глазами, и внезапно смех ее стих.

— Все-таки в чем дело? Обычно ты гораздо более разговорчива.

Эдвина пожала плечами и вздохнула.

— Даже не знаю… Хотя, вообще-то, знаю. Сегодня утром я заглянула в свой ежедневник и поняла, что в следующем месяце у нас с Генри годовщина. Тридцать лет свадьбы.

— Надо же! Жемчужная свадьба. Значит, с серебряной прошло уже пять лет? Как чудесно! Отличный предлог закатить праздник.

— А какой в нем смысл, если дети все равно не смогут приехать…

— Почему это не смогут?

— Потому что Родни у себя на корабле, патрулирует в Хормузском проливе. Присцилла в Сассексе, поглощена семьей: Бобом и детьми. А Тесса наконец-то нашла себе работу в Лондоне, но зарабатывает совсем крохи, поэтому, даже если ей удастся отпроситься на пару дней, ей не хватит денег на билет. К тому же, тридцать лет со дня свадьбы это не повод веселиться. Для меня это как водораздел… Кажется, будто вершина пройдена и теперь нам предстоит катиться вниз…

— Прошу, перестань говорить такие ужасные вещи!

— …И чего, собственно, мы достигли? Чему тут радоваться?

Розмари со свойственным ей здравомыслием не стала комментировать эти слова. Помешивая ложечкой кофе, она заговорила на совсем другую тему.

— Ты так пристально рассматривала дом миссис Тишфилд… У тебя есть на то причина?

— В некотором роде. Я внезапно осознала, что мне уже пятьдесят два, а Генри шестьдесят семь и что недалек тот день, когда мы физически не сможем оставаться в Хилл-хаусе. Мы и сейчас чувствуем себя там как две сухих горошины на дне банки, а каждую свободную минуту тратим на то, чтобы поддерживать сад в пристойном виде.

— Он очень красивый.

— Да, красивый, и мы его очень любим, и дом тоже. Но он всегда был для нас слишком велик, даже когда все трое детей жили с нами.

— Если ты задумаешь переезжать, тебе придется приложить немало усилий, чтобы уговорить Генри.

— Ох, не напоминай!

— Генри унаследовал Хилл-хаус от родителей. Он прожил в нем всю свою жизнь и помнил дни, когда у них был целый штат прислуги и два садовника. Сейчас осталась одна Бесси Дигли, да и она могла приходить только три раза в неделю.

— Мне будет тяжело смириться с мыслью, что вы больше там не живете. Ты не слишком торопишься? В конце концов, вы совсем не старые — у вас еще масса времени впереди. Скоро внуки начнут приезжать к вам на каникулы. Где вы будете их размещать?

— Я думала об этом. Но тебе не кажется, что нам лучше переехать, пока мы не состарились и можем насладиться новым жилищем? Вспомни бедных стареньких Перри! Они изо всех сил держались за свой особняк, пока не стали совсем развалинами, а потом были просто вынуждены его продать и купить тот ужасный крошечный домишко, где миссис Перри упала с лестницы и сломала шейку бедра, — вот как грустно все закончилось. Представь себе, что мы с Генри купим дом миссис Тишфилд. Разве не здорово будет переделывать его вместе? Обновить интерьеры, перепланировать сад? Я знаю, что дом небольшой, но он прямо в деревне. Мне не придется ездить за семь миль всякий раз, когда понадобится купить свежего хлеба или фунт салями. Мы сможем его как следует отапливать, а зимой нас не будет заносить снегом. И дети не будут беспокоиться, как мы тут.

— А что, они беспокоятся?

— Пока нет, но скоро начнут.

Розмари усмехнулась.

— По-моему, я знаю, что с тобой происходит. Ты просто скучаешь по детям. Все они вылетели из гнезда, даже малютка Тесса, и ты скучаешь по ним. Но это не значит, что вы должны спешно переезжать. Найди какое-то занятие, чтобы заполнить свою жизнь. Пускай Генри свозит тебя в круиз.

— Я не хочу ни в какой круиз.

— Тогда займись йогой. Делай что-нибудь!


Наконец они расстались, и Эдвина покатила за семь миль обратно в Хилл-хаус. Она подъехала к белым воротам, открыла их и двинулась к дому по забирающей вверх подъездной аллее, обсаженной высокими буками и густыми кустами рододендронов. За деревьями зеленела лужайка, на которой весной буйствовали желтые нарциссы. Дальше стоял дом — большой, основательный, в георгианском стиле; его окна сверкали, отражая последние лучи низкого февральского солнца.

Припарковав машину на заднем дворе, Эдвина занесла покупки внутрь. Кухня у нее была большая и очень уютная; в буфере красовался дорогой фарфор, в корзине было сложено белье на глажку, и два лабрадора дожидались, пока их выведут на прогулку.

Без Генри дом показался ей до ужаса пустым. Она внезапно с пронзительной остротой ощутила, сколько безлюдных комнат у нее вокруг и над головой. Большая гостиная с мебелью, закрытой от пыли чехлами; гигантская викторианская столовая, свидетельница множества праздничных семейных обедов, которой они с Генри почти не пользовались, предпочитая есть на кухне. Ее воображение бесплотным духом взлетело по ступенькам на широкую лестничную площадку и начало странствовать по просторным спальням, где когда-то жили дети, останавливались гости — порой целыми семьями; миновало коридор, в который выходили двери комнат для прислуги, бельевой и прачечной; вскарабкалось на чердак, где мирно покоились давно забытые предметы домашнего обихода и хранились детские велосипеды, коляски и кукольные домики.

Дом превратился в памятник их семье. Дети выросли и перестали быть детьми. И почему только время летит так быстро?

Ответа не было. Собаки не могли больше ждать, поэтому она оставила покупки на кухонном столе, сунула ноги в зеленые резиновые сапоги и отправилась в длительную прогулку.

Тем вечером за ужином, расхрабрившись от выпитого бокала вина, Эдвина заговорила о покупке дома миссис Тишфилд.

— Я думаю, его скоро выставят на продажу.

— Наверняка.

— Почему бы нам его не купить?

Генри поднял свою красивую седую голову от газеты и в недоумении уставился на нее.

— Купить? Ради всего святого, зачем?

Эдвина набралась мужества и сказала:

— Чтобы там жить.

— Но мы живем здесь.

— Мы уже немолоды. Хилл-хаус становится для нас слишком велик.

— Мы далеко не такие старые.

— Просто я подумала, что это будет разумно.

— А что ты хочешь делать с этим домом?

— Ну… Если Родни скажет, что собирается когда-нибудь здесь поселиться, мы сдадим его в аренду. А если нет, можем продать.

При этих словах Генри отложил нож и вилку и потянулся за скотчем с содовой. Она не отрываясь глядела на мужа. Он отставил стакан и спросил:

— И когда же тебя посетила столь гениальная идея?

— Сегодня. Нет, пожалуй не сегодня. Она уже некоторое время крутилась у меня в голове. Генри, я люблю Хилл-хаус не меньше, чем ты. Но давай посмотрим фактам в глаза: дети разъехались. У них теперь собственная жизнь. А мы не сможем вечно жить в этом доме…

— Не понимаю почему.

— Потому что за ним нужно смотреть. Сад…

— Если у меня не будет сада, чем я стану заниматься? Только представь меня в доме миссис Тишфилд: как я каждый раз бьюсь лбом о притолоку, проходя через двери. Если я не умру от черепно-мозговой травмы, то сойду с ума на почве клаустрофобии. Закончу свои дни как эти старые бедолаги, которые в полдень являются в паб и сидят там до закрытия. К тому же, это ведь наш дом…

— Просто я подумала… Стоит заглянуть немного вперед…

— Я постоянно заглядываю вперед. Жду весны, когда проклюнутся луковицы. Потом лета, когда зацветут мои розы. Жду, когда Родни найдет себе невесту, а Тесса — жениха и мы сыграем их свадьбы в этом доме. Жду, когда они с семьями будут приезжать к нам на каникулы. Мы преодолели немало трудностей, пока растили детей, так что теперь имеем полное право наслаждаться жизнью.

Помолчав немного, Эдвина ответила:

— Да.

— Похоже, я тебя не переубедил.

— Да нет, ты прав. Но и я тоже права по-своему.

Он протянул через стол руку и накрыл ее ладонь своей. Она сказала:

— Я скучаю по детям.

Он не стал с ней спорить.

— Где бы мы ни жили, мы все равно будем по ним скучать.


Через две недели ей позвонила Розмари.

— Эдвина, я тут подумала про годовщину вашей свадьбы. Приезжайте поужинать со мной и с Джеймсом, и мы немного это отметим. В субботу через две недели. Скажем, в половине восьмого.

— О, Розмари, ты так добра!

— Значит, договорились. До встречи через две недели — если не увидимся раньше.


В тот же вечер позвонила и сестра Генри Кейт.

— Эдвина, вы собираетесь отмечать тридцатую годовщину свадьбы? — спросила она.

— Я думала, ты забыла.

— Ну что ты, конечно я помню! Как я могла забыть?

— Ну, вообще-то мы идем на ужин к Джеймсу и Розмари. Она пригласила нас сегодня утром.

— Великолепно! Я-то грешным делом подумала, что вы с Генри собираетесь съесть по отбивной у себя на кухне и никак не отмечать эту дату. Но теперь я не беспокоюсь. Увидимся. Пока!

Тридцать лет. Она проснулась под шум дождя, барабанившего в окна, и плеск воды в ванной — это Генри принимал утренний душ. Эдвина лежала в кровати, глядя на дождь, и думала: «Я замужем уже тридцать лет». Она попыталась вспомнить день свадьбы и поняла, что почти все забыла за исключением того, что ее младшая сестра решила отгладить нижнюю юбку от свадебного платья и прожгла тонкий шелк. Все стали охать и ахать, словно случилась невесть какая беда, хотя на самом деле это не имело никакого значения. Она повернулась на подушке и позвала: «Генри!» — и через секунду он выглянул из двери ванной, с мокрыми волосами и полотенцем вокруг бедер.

Она сказала: «Поздравляю!» — и Генри, весь мокрый и благоухающий, подошел поцеловать ее. В руках у него был небольшой сверток в красивой упаковке. Она сняла бумагу и увидела коробочку из красной кожи, а в ней сережки: маленькие золотые листики и на каждом — жемчужинка.

— Какие красивые! — Эдвина села в постели, а Генри подал ей зеркало, чтобы она могла надеть серьги и полюбоваться собой.

Еще раз поцеловав жену, он пошел одеваться, а она спустилась вниз и приготовила завтрак. Когда они сидели за столом, постучался почтальон: он принес телеграмму от Родни и открытки от Тессы и Присциллы. «Мысленно с вами», — было написано на открытках. «Поздравляем!» «С наилучшими пожеланиями, с любовью», — говорилось в них.

— Что же, очень мило с их стороны, — сказал Генри. — По крайней мере, они не забыли.

Эдвина в четвертый раз перечитывала телеграмму Родни.

— Да.

Встревоженный, Генри поднял голову.

— Надеюсь, ты не чувствуешь себя старой от того, что замужем за мной уже тридцать лет?

Она поняла, что он вспомнил про дом миссис Тишфилд, хотя больше они об этом не заговаривали. И все-таки мысли о доме по-прежнему бродили у нее в голове и она посматривала, не исчезла ли вывеска «Продается». Пока что дом никто не купил.

Она ответила:

— Нет. — Нет, не старой, а просто опустошенной, как комнаты наверху.

— Прекрасно. Я не хочу, чтобы ты думала, будто постарела. Ты еще совсем молодая. По-моему, сейчас ты еще прекраснее, чем раньше.

— Все дело в новых сережках.

— Я так не думаю.


Дождь не прекращался до самого вечера. Эдвина провела этот день за варкой варенья; поскольку вечером они шли в гости, камин в маленькой гостиной разжигать не стали. Когда варенье было готово, разлито по банкам и спрятано в кладовой, пришло время одеваться. Она подкрасилась, расчесала волосы, надела черное бархатное платье и побрызгалась любимыми духами. Помогла Генри застегнуть запонки, обмахнула щеткой его лучший выходной костюм из серой фланели.

— Пахнет нафталином, — заметила она.

— Все выходные костюмы пахнут нафталином.

Принаряженный, Генри выглядел красивым, даже величественным. Они погасили свет и спустились по лестнице. Заперли парадную дверь, попрощались с собаками, захлопнули за собой двери кухни и под дождем побежали к машине. Забрались в салон и покатили вниз по склону холма, оставив свой дом, холодный, темный и безлюдный, позади.


Тернеры жили в десяти милях от них на другом конце деревни. Как только Генри с Эдвиной выбрались из машины, распахнулась парадная дверь и из нее пролился желтый свет, окрасив дождевые капли в золото. Розмари и Джеймс дожидались их в холле.

— С годовщиной! Поздравляем! — Последовали поцелуи и объятия, искренние и радостные. Они сняли плащи и прошли в уютную гостиную, где в камине жарко полыхал огонь. Белый пекинес, сидевший на пуфике, громко тявкнул. Им вручили подарок — куст селекционных роз для сада.

— Восхитительно! — поблагодарила Эдвина. — Мы оба будем им наслаждаться.

Потом Джеймс откупорил бутылку шампанского, все подняли бокалы и он сказал небольшой тост, после чего все расселись в удобные кресла у камина и принялись беседовать в непринужденной дружеской манере, свойственной зрелым людям, давно знакомым друг с другом. Бокалы их опустели, и Джеймс их заново наполнил. Генри украдкой бросил взгляд на часы. Было десять минут восьмого. Он откашлялся.

— Джеймс, я хотел спросить, мы что — единственные гости у вас сегодня вечером?

Джеймс взглянул на жену.

Она сказала:

— Нет, но мы не будем ужинать здесь. Только выпьем немного.

— А где же мы будем ужинать?

— В другом месте.

— Ясно, — сказал Генри, хотя, конечно, ничего не было ясно.

— Но куда мы идем? — поинтересовалась Эдвина.

— Подожди — увидишь.

Загадочно и одновременно волнующе. Может, их поведут в новый дорогой французский ресторан, недавно открывшийся в Релкирке? Перспектива показалась Эдвине приятной — она еще ни разу там не была. От радостного предчувствия ее настроение сразу же начало подниматься.

В пятнадцать минут девятого Джеймс отставил свой бокал.

— Пора ехать. — Все поднялись на ноги, надели плащи и вышли в сырую темень. — Эдвина, ты поедешь со мной, а Генри повезет Розмари. Я буду показывать дорогу.

Они отправились в путь. Джеймс рассказывал ей о том, как здорово Генри играл в гольф в последние дни. Она сидела, зарывшись подбородком в ворот плаща, и смотрела, как в свете фар разворачивается перед ними полотно дороги.

— Все дело было в длинном ударе. Он у него значительно улучшился после того урока с профессионалом.

Они доехали до деревни, и Эдвина ждала, что Джеймс свернет направо, на улицу, ведущую к французскому ресторану. Но он этого не сделал, и она ощутила укол разочарования.

— Живительно, как часто игрок не может понять, что он делает не так, — продолжал Джеймс. — Объективный взгляд со стороны в таких случаях творит чудеса.

— Мы, по-моему, возвращаемся в Хилл-хаус, — заметила она.

— Эдвина, Хилл-хаус не единственное здание в этой части города.

Она замолчала, глядя в окно и пытаясь угадать, куда ее везут. Машина свернула за угол, и Эдвина увидела огни. Они полыхали у нее над головой, где-то на вершине холма, в полной темноте, яркие словно залп фейерверка. Но что же это? Слушая Джеймса, она перестала следить за дорогой. Огни становились крупнее, ярче. Они миновали перекресток между двух коттеджей — знакомое место, — и она поняла, что это сияют окна Хилл-хауса и Джеймс везет ее домой.

В дом, который они оставили темным и пустым. Сейчас все его окна ярко светились, приветствуя хозяев и гостей.

— Джеймс, что происходит?

Но Джеймс не отвечал. Он проехал через ворота и устремился вверх по холму. Деревья перед ними расступились, и за ними открылась лужайка, залитая электрическим светом. Парадные двери были распахнуты настежь, и из них выскочили собаки, встретив их радостным лаем. На пороге стояли двое, мужчина и женщина. Сначала Эдвина подумала, что ошиблась, но это действительно были они — Присцилла и Боб.

Не дожидаясь, пока машина совсем остановится, она выскочила на лужайку, даже не обратив внимания на своих любимых собак, и бросилась под дождем к крыльцу, не заботясь о прическе и атласных туфельках на высоких каблуках.

— Привет, мамочка!

— О, Присцилла! Дорогая! — Они сжимали друг друга в объятиях. — Но что вы тут делаете? Как вы тут оказались?

— Приехали на вашу годовщину свадьбы, — ответил зять. Он улыбался во весь рот. Она крепко обняла и его тоже, а потом снова повернулась к Присцилле.

— А как же дети? Куда вы дели детей?

— Оставили с соседкой. Подготовка проходила в строгой секретности. — Тут подъехала вторая машина, и из нее выскочил Генри, на несколько секунд лишившийся речи от потрясения. — Привет, папочка! Сюрприз! Сюрприз!

— Что тут происходит? — только и смог вымолвить он.

Присцилла взяла отца за руку.

— Пойдемте-ка домой, и вы сами все увидите.

Изумленные, они последовали за ней. Когда они оказались посреди холла, сверху раздался голос: «С годовщиной, дорогие наши папочка и мамуля!» Они подняли голову и увидели Тессу, которая летела вниз по лестнице, и длинные светлые волосы развевались у нее за спиной. Одним прыжком преодолев три последние ступеньки, как делала это с детства, она бросилась на шею Генри, и он закружил дочь так, что ноги ее подлетали над полом.

— Ах ты, маленькая мартышка! Откуда это ты явилась?

— Из Лондона, откуда же еще! Мамочка, дорогая, ты выглядишь просто как картинка! Ну скажите, разве не чудесный вышел сюрприз? Ой, это же не все, будут еще сюрпризы… Идите все за мной!

— Все равно что в телешоу, — заметил Генри, но Тесса уже не слушала.

Она схватила мать за руку и потащила ее в открытые двери парадной гостиной. Чехлы с мебели были сняты, в камине горел огонь, и повсюду стояли цветы. Там их ждали Кейт и Тони — они стояли спиной к камину рядом с высоким юношей с загорелым лицом и волосами, выгоревшими добела под тропическим солнцем. Это был Родни.

— Ну вот! — провозгласила Тесса и отпустила материнскую руку.

— С годовщиной, мама, — сказал Родни.

— Ну и как же вы все устроили? — продолжала спрашивать Эдвина, обнимая сына. — Как вам это удалось?

— Мы все держали в тайне. Подключили тетю Кейт и дядю Тони, а еще Розмари и Джеймса, и Бесси Дигли. Мы все встретились вчера в Лондоне и вместе вылетели на север.

— Но Родни, как тебе удалось получить отпуск?

— Он полагался мне в любом случае. Я копил увольнительные.

— Но я сегодня утром получила телеграмму с твоего корабля…

— Я попросил первого помощника ее отправить.

Она повернулась к дочерям.

— А ваши открытки?

— Небольшая хитрость, — сказала Тесса. — Ужин накрыт в столовой. Мы с Присциллой приготовили его на кухне тети Кейт и привезли все в багажнике их машины.

— Но… как же камины? И эта комната, и цветы — все?..

— Родни и дядя Тони сняли чехлы и развели огонь, пока мы накрывали на стол. А Боб прошелся по комнатам и включил свет.

— Это было так здорово! — радовалась Присцилла. — Когда вы отправились к Розмари, мы все сидели в машинах в конце подъездной аллеи, спрятавшись за деревьями и выключив фары, чтобы вы нас не заметили. Как будто играли в шпионов. А потом, когда вы скрылись из виду, мы пулей помчались в дом и принялись за работу.

— А как вы вошли? — хотел знать Генри.

— У Тессы был ключ. И потом, тут же была Бесси Дигли. Она сейчас стелет нам всем постели. Вы не против, если мы останемся на выходные? Родни побудет подольше, потому что взял отпуск на две недели, но я не могу оставить детей, а Тессе придется возвращаться на работу.

Громким хлопком выстрелила пробка от шампанского. Кто-то протянул Эдвине бокал. Она так и стояла в гостиной в плаще и чувствовала себя такой счастливой, как никогда раньше.


Немного позже Эдвине захотелось передохнуть от смеха, разговоров и шампанского. Она зашла в столовую: там тоже горел огонь, а на большом столе красного дерева был накрыт прямо-таки царский банкет. Она прошла по коридору и заглянула в дверь кухни. Возле плиты стояла Бесси Дигли.

— Отличный получился сюрприз, — сказала Бесси с улыбкой, какой Эдвина еще не видела на ее обычно суровом лице.

Она поднялась наверх. Двери всех спален были распахнуты настежь, повсюду горел свет. Она увидела открытые чемоданы, разбросанные вещи, и зрелище это согрело ее сердце. Зайдя в свою спальню, она наконец сняла плащ и бросила его на кровать. Хотела было задернуть занавески, но потом передумала. Пускай весь мир видит, какая радость сегодня царит у них в доме. Она встала спиной к окну и оглядела свою большую привычную слегка старомодную спальню. Туалетный столик, просторную двуспальную кровать, гигантский викторианский гардероб, небольшое бюро. Повсюду стояли фотографии в рамках: дети в разные годы, а теперь уже и внуки, собаки, пикники, дни рождения, свадьбы…

Тысячи воспоминаний.

Помедлив минуту, она посмотрелась в зеркало, поправила прическу и попудрила нос. Пора было возвращаться к остальным. Однако на верхней ступеньке лестницы Эдвина остановилась. Из гостиной до нее доносились веселые голоса и смех, счастье витало в воздухе. Ее дети были дома. Они приехали, чтобы снять с мебели чехлы, заполнить пустые гостиные, занять свои спальни. Генри был прав. Им предстояло прожить в этом доме еще долгие годы. Слишком рано она задумалась о переезде. Слишком рано вспомнила о старости.

Тридцать лет. Она коснулась пальцами своих новых сережек, поняла, что улыбается, и побежала по лестнице вниз, счастливая словно невеста.

Оранжевое море

Он не собирался заезжать в Брукфилд. Деревенька находилась в Гемпшире, в сельской глуши, в пятнадцати милях от шоссе, связывающего Саутгемптон и Лондон, и он легко промахнул поворот, даже не оглянувшись на отходящий от шоссе проселок.

И тем не менее Брукфилд поманил его, позвал к себе — может, сказались старые воспоминания, а может, вид знакомой местности, утопающей в закатных лучах. В любом случае все кончено и возврата к прошлому нет. Джулия с мужем еще наслаждаются медовым месяцем: пекутся на солнце средиземноморского пляжа или скользят на яхте по бирюзовым гладким как стекло водам Индийского океана. Она далеко отсюда. Все кончено.

Широкая дорога расстилалась перед ним, убегала из-под колес. С обеих сторон ее окружали деревни, сады, фермы, разрезанные пополам дорожным полотном, — они остались прежними, нисколько не изменились. В тени деревьев паслись коровы, а на полях зрели налитые початки золотистой кукурузы.

Прямо перед собой он увидел дорожный знак. Лэмингтон. Харстон. Брукфилд. Майлз перестал давить на педаль газа. Стрелка спидометра поехала вниз, с семидесяти миль до шестидесяти, потом показала пятьдесят. Какого черта я делаю? Однако воспоминания о старом доме из красного кирпича, увитом глицинией, о лужайке, спускающейся к реке, об аромате роз, от которого кружилась голова, тянули его словно магнит. Он знал, что когда-нибудь ему придется вернуться. Майлз увидел разворот: эстакаду над магистралью. Он взглянул в зеркало заднего вида, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь на обгон, а потом, решившись, свернул на эстакаду.

Он криво усмехнулся, удивляясь сам себе. Наверное, в глубине души ты собирался это сделать. Собственно, почему бы нет? Все равно для воспоминаний уже слишком поздно. Он опоздал как минимум на десять дней.

Когда автострада скрылась из виду и стих ее оглушительный гул, он смог насладиться знакомыми пейзажами. Майлз вспоминал, как проезжал вон по той дороге, заглядывал вон в ту деревню, как пил пиво в пабе после матча в крикет, ходил на вечеринку в доме за внушительными воротами. Впервые он оказался в этих местах четыре года назад, но сейчас, катя по проселкам, он мог поклясться, что помнит каждую минуту своего первого путешествия и что он чувствовал тогда. Он был счастлив и слегка встревожен, потому что только-только окончил сельскохозяйственный колледж и ехал на собеседование, чтобы получить свою первую работу — должность управляющего на ферме Брукфилд, принадлежавшей миссис Хоуторн.

Она начала разговор с того, что рассказала о своей ситуации. Муж ее недавно скончался. Сын, который в будущем должен был взять на себя управление фермой, сейчас служил в армии и находился в Гонконге.

— …Но когда он закончит службу, то поступит в сельскохозяйственный колледж. Пока же мне нужен человек, который сможет помочь, будет управлять хозяйством до возвращения Дерека…

Про себя Майлз подумал, что она выглядит слишком молодо для матери взрослого сына, но вслух ничего не сказал, потому что разговор у них был деловой и не предполагал подобных комплиментов.

— …Так что, как вы уже поняли, я подыскиваю управляющего. Может быть, осмотрим ферму?

Осмотр занял почти весь день. Миссис Хоуторн показала ему основательные хозяйственные постройки, асфальтированный двор, превосходные коровники, современную технику. За скотным двором начинались пахотные земли, на лугу паслись коровы и овцы. В небольшом загоне лошади щипали траву.

— Вы увлекаетесь верховой ездой? — поинтересовался Майлз у хозяйки фермы.

— Нет. Лошадьми у нас занимается Джулия.

— Ваша дочь?

— Да. Она работает в Харстоне — устроилась там в антикварную лавку. Я довольна, потому что она живет дома, но думаю, вскоре ей это надоест и она снимет квартиру в Лондоне. В наше время все молодые девушки так поступают.

— Да, похоже на то.

Она улыбнулась.

— А вам никогда не хотелось работать в Лондоне?

— Нет. Я всегда хотел заниматься фермой.

Она показала Майлзу домик, где ему предстояло жить: кирпичный коттедж с крошечным запущенным садиком.

— Боюсь, сад не в лучшем состоянии…

Он окинул его взглядом.

— Ничего, его можно быстро привести в порядок.

— Вы любите копаться в саду?

— Скажем так: я терпеть не могу сорняки.

Она рассмеялась.

— Понимаю! Я тоже трачу большую часть своего времени, выдергивая эти чертовы сорняки с грядок и клумб.

— Точно как моя мама.

Они, улыбаясь, смотрели друг на друга. То было начало дружбы, взаимной приязни.

Наконец они вернулись в дом, в кабинет, некогда принадлежавший ее мужу. Миссис Хоуторн не стала садиться во внушительное кожаное кресло, а оперлась спиной о край стола, сунув руки в карманы вязаного кардигана, и повернулась лицом к Майлзу.

— Работа ваша, если вы согласны, — сказала она ему.

Вопреки здравому смыслу — ведь эту работу он хотел больше всего на свете, — Майлз вдруг начал спрашивать ее, не лучше ли будет подыскать человека постарше, более опытного. В ответ она вдруг запрокинула голову и расхохоталась, а потом сказала:

— Боже ты мой, да я ни за что бы этого не сделала! Не хватало еще, чтобы он начал говорить, что мне делать!

— В таком случае, — ответил Майлз, — я приступаю.

Он прожил в Брукфилде год. Остался бы и дольше, если бы не Джулия. Ему было двадцать три. Он никогда всерьез не задумывался о том, чтобы найти себе девушку, влюбиться и провести с ней остаток жизни. Конечно, такое происходит сплошь и рядом, но только не с ним. Некоторые его друзья уже женились. Но сам он считал, что должен пройти еще долгий путь, что если и женится, то где-то после тридцати. К этому времени он найдет свою дорогу в жизни, заложит прочный фундамент для будущего, а потом передаст его в руки подходящей девушке: как подарок, который сделал собственными руками.

Но тут совершенно неожиданно в его жизни появилась Джулия и все его представления о будущем разлетелись в прах, лопнули как мыльные пузыри. Почему его потянуло именно к ней? Что особенного было в этой девчонке? Почему рядом с ней мир становился для него волшебным? Ему пришло на ум слово «сродство» и он посмотрел его в словаре: там говорилось: родственность или близость.

Они и правда были очень близки. Виделись, пусть ненадолго, каждый день. Если утро выдавалось морозное, он помогал ей завести машину, по воскресеньям они вместе катались на лошадях, а летом плавали в реке, где под тенистыми кронами деревьев роилась мошкара, а на поверхности коричневатой воды плясали солнечные блики. Осенью сгребали опавшие листья и устраивали костры, от которых шел пахучий дым. Он вспоминал, как она помогала на уборке сена: в старой соломенной шляпе, дырявой как у бродяги, с докрасна обгорелыми руками и лицом, блестящим от пота. Помнил ее на Рождество, в ярко-красном платье, с глазами, сверкающими от восторга, как у ребенка.

Что же касается родственности… Если это означало, что они смеются тем же шуткам и могут спокойно молчать в обществе друг друга, то да, они сроднились. Если это означало совместные походы на вечеринки, во время которых он неизменно ею гордился, потому что Джулия всегда оказывалась самой привлекательной девушкой из всех присутствующих, то родственность между ними была. Если это означало не возражать против того, чтобы она танцевала с другими, потому что домой ее все равно вез Майлз — они не спеша катили по темным проселочным дорогам, обсуждая, словно пожилая супружеская пара, все события прошедшего вечера, — то родственность там действительно присутствовала.

Сродство… Он разрушил его собственными руками. Ему вспомнилась старая песня Фрэнка Синатры. А потом я все испортил, сказав одну-единственную глупость: «Я люблю тебя».


Это случилось теплым воскресным вечером, когда они в сумерках сидели на берегу реки. Издалека, из-за луга, доносился перезвон церковных колоколов, созывавших прихожан к вечерне.

— Я люблю тебя.

— Я не хочу, чтобы ты меня любил, — ответила она.

— Почему?

— Просто не хочу. Потому что ты — это ты.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты — Майлз.

— Это делает меня не таким, как другие мужчины?

— Да, ты в тысячу раз лучше.

— Если ты скажешь, что относишься ко мне как к брату, я тебя задушу.

— У меня уже есть брат. Другого мне не надо.

— Значит, как к собаке. Верному старому псу.

— Не смей говорить такие ужасные вещи.

— Так что ты все-таки имела в виду? Так ведь не может продолжаться вечно…

— Я просто не хочу, чтобы что-то изменилось.

— Джулия, тебе пора повзрослеть. Ничто не может оставаться неизменным.

— Но почему я? Почему тебе надо было обязательно влюбиться в меня?

— Вообще-то, я этого не планировал.

— Я не готова к любви. Не готова выйти замуж, надеть свадебное платье, завести семью, нарожать детей.

— К чему же ты готова?

— Я не знаю. Может быть, к переменам, но точно не к замужеству.

— Какого рода переменам?

Она отвернулась. Прядь темных волос упала ей на лицо.

— Я не хочу больше жить дома. Думаю, я поеду в Лондон. Сью Робинс… Помнишь, вы познакомились на вечернике. Мы с ней вместе учились в школе. Так вот, она нашла квартиру в Уондсуорте и предлагает мне снимать ее на двоих. — Майлз ничего не сказал в ответ на эту ошеломившую его новость, и Джулия внезапно повернулась к нему и посмотрела чуть ли не с яростью, хотя и непонятно было, на кого она злится — на него или на себя. — О Майлз, у тебя совсем другая жизнь! Ты занимаешься тем, что тебе нравится, тем, чем всегда хотел. Тебя не терзают сомнения. Ты идешь по собственному пути, принимаешь собственные решения. А мне всего двадцать один и я ничего не знаю. Я еще ничего не сделала.

Майлз не знал, как реагировать на ее вспышку.

— А как же твоя мама? — наконец спросил он.

— Я ее обожаю! Просто обожаю. Ты это знаешь. Но она ни в коем случае не станет меня удерживать, не станет диктовать мне свою волю.

— По-твоему, я пытаюсь тебя удержать?

— Я не знаю. Знаю только, что не собираюсь выходить замуж еще много-много лет. Очень долго. Мне надо сделать тысячу вещей, прежде чем это случится, и я собираюсь начать прямо сейчас.

Он сказал после короткой паузы:

— Я не всегда буду управляющим, ты же знаешь. Со временем у меня появится собственная ферма. Я стану обеспеченным, независимым. У меня будет другая жизнь.

— Ты говоришь о деньгах? Думаешь, я отказываю тебе, потому что у тебя нет денег? Как ты можешь думать обо мне такие ужасные вещи!

— Ничего ужасного, обыкновенная практичность.

— Ко мне это не имеет отношения!

— Ты уверена?

— Значит, ты не слишком-то высокого обо мне мнения, раз говоришь такое. Я и не предполагала, что ты такой материалист.

— Джулия, я очень тебя люблю!

— Тогда мне очень жаль! Очень жаль! — Она разразилась слезами и вскочила на ноги. — Жаль и тебя, и себя. Но я не хочу превратиться… в мертвую бабочку, наколотую на булавку. — И с этими чудовищными словами она бросилась бежать прочь от него по лужайке к дому.

А Майлз остался один, и ему было плевать, что его могут до смерти закусать насекомые, потому что он все испортил и их отношения никогда не будут такими, как прежде.

С этими мыслями он прожил неделю, а потом пришел к миссис Хоуторн и сообщил, что увольняется. Она была женщиной неглупой, и Майлз всегда уважал ее за прямоту.

— О Майлз! Дело в Джулии, не так ли?

Он относился к ней слишком хорошо, чтобы сейчас солгать.

— Да.

— Ты в нее влюблен?

— Думаю, я всегда ее любил. С нашей первой встречи.

— Я ужасно боялась чего-то в этом роде. Джулия уезжает в Лондон. Она сняла там квартиру и собирается найти работу. Сказала мне вчера вечером. Так что ты можешь остаться.

— Нет, я должен уехать.

— Что же, я понимаю. Мне очень жаль. Я боялась, что ты влюбишься, но и хотела этого тоже. Ты мне очень нравишься. Как и любая сентиментальная мать, я позволяла себе немного помечтать на этот счет. Однако я не собираюсь давить на Джулию.

— Я… Я не хотел, чтобы так вышло.

— Я тебя не виню. Тут вообще некого винить.

— Я, конечно, поработаю еще некоторое время. Пока вы не подыщете мне замену.

— А потом?

— Потом найду другую работу.


Так он и сделал. Нашел работу в Шотландии, в Управлении природных ресурсов. Когда он рассказал об этом миссис Хоуторн, она печально усмехнулась.

— Похоже, ты специально собрался уехать как можно дальше.

— Думаю, так будет лучше. Для всех нас.

— О Майлз, дорогой! Я буду очень по тебе скучать.

— Я вернусь, — обещал он.


Но он не вернулся. Он шел вперед, к новой жизни — во всех смыслах этого слова. Привык к одиночеству, которого никогда раньше не знал, к крошечному каменному домику посреди заросших вереском бескрайних холмов. Привык к новым заботам, новым трудам, новым свершениям. Постепенно нашел себе новых друзей. Смирился с тем, что ему приходилось проезжать по тридцать-сорок миль, чтобы повидаться с ними. Жил в вечном холоде, под широким небом, сносил бесконечные дожди и снегопады. Он сажал деревья, расчищал подлесок, вырубал сухостой, вспахивал землю, на которой до этого рос только вереск да селились куропатки и кроншнепы. Он научился отогревать кран, в котором по утрам замерзала вода, удить лосося, танцевать кадриль-восьмерку. Научился жить один.

Он работал порой по семь дней в неделю, и труд служил ему лекарством, стирая воспоминания и приглушая боль. В редкие минуты досуга читал книгу или газету. Однажды утром, спустя два года после отъезда из Брукфилда, он поехал за двадцать миль в Релкирк на ярмарку и там вместе с запасом продуктов купил свежий номер Таймс. В газете было объявление о помолвке: Джулия выходила замуж за человека по имени Хамфри Флит. Майлз собирался ехать с ярмарки прямиком домой, но вместо этого зашел в ближайший паб с намерением — впервые в жизни — напиться до бесчувствия.

Но это ему не удалось. Потому что в пабе он встретил старого приятеля, с которым вместе учился в сельскохозяйственном колледже, и благодаря этому невероятному стечению обстоятельств вся его жизнь круто изменилась.

И вот теперь он катил по дороге вниз по склону, а перед ним в долине лежал Брукфилд — кучка коттеджей на перекрестке дорог, а вокруг поля, пастбища и пологие холмы. Он проехал домик священника и церковь, миновал «Всякую всячину» — магазинчик, где продавалось все что угодно, от замороженных креветок до мебельной полироли. Добрался до дубовой рощи, за которой белела деревянная ограда с широкими воротами. Ферма Брукфилд. Майлз въехал в ворота и двинулся вдоль белого забора по мосту, и в следующее мгновение перед ним показались дом из красного кирпича, увитый глицинией, и сад, полускрытый высокими кустами рододендронов.

Он подъехал к заднему крыльцу, остановил машину и заглушил мотор. Ноздри его ощутили крепкий сладковатый дух фермерского подворья. Негромко квохтали куры, как всегда свободно разгуливавшие за домом. Он вылез из машины и через незапертую заднюю дверь прошел на кухню. Его встретило приветственное гудение дровяной плиты. На дочиста выскобленном сосновом столе в обливном кувшинчике стояли розы, старые фарфоровые тарелки все так же украшали полки открытого буфета.

— Миссис Хоуторн?

Ни звука. Никто не отзывался. Он вышел в холл и увидел, что двери в сад распахнуты настежь; за террасой, разогревшейся от вечернего солнца, начинался широкий газон, полого спускавшийся к реке. На траве стояла садовая тачка. Майлз шагнул на террасу и сразу же обнаружил миссис Хоуторн: стоя на коленях, она пропалывала цветочный бордюр.

Он пошел к ней по мягкой траве. Миссис Хоуторн не слышала его шагов, но все-таки почувствовала чье-то присутствие: она оглянулась и подняла руку в испачканной землей перчатке, чтобы убрать с лица выбившуюся из-под косынки прядь.

— Здравствуйте! — произнес он.

— Майлз! — Удивление, а потом радость осветили ее лицо. Она бросила тяпку и поднялась на ноги. — О Майлз!

До этого она никогда его не целовала — не такие у них были отношения, но сейчас поцеловала в щеку и обняла за шею обеими руками, а потом немного отстранилась, чтобы заглянуть в лицо.

— Какой чудесный сюрприз! Как ты тут оказался?

— Завернул по пути из Лондона в Саутгемптон. Подумал, неплохо будет с вами повидаться.

— Я-то считала, что ты в Шотландии.

— Так и есть. Я по-прежнему там работаю, но сейчас ездил погостить у друзей — у них коттедж в Дордони. Теперь возвращаюсь назад. Сегодня вечером ставлю машину на поезд в Инвернессе и сам еду тоже. Чтобы избежать долгого автомобильного перегона.

— Как здорово, что ты заехал! Я очень тронута. — Она стянула с рук перчатки и бросила их на траву. — Пойдем-ка посидим в теньке. Хочешь пить? У меня есть лимонад.

— Не откажусь.

Она пошла в сторону дома, а он смотрел ей вслед и думал, что за эти годы она ничуть не изменилась. Она была все такой же по-девичьи стройной, светлые волосы с проседью коротко подстрижены, длинные ноги шагают пружинисто и легко. На минуту она скрылась в кухне, а потом появилась оттуда, неся в руках поднос, на котором стояли кувшин с лимонадом и два высоких стакана. В кувшине позвякивали льдинки. Она поставила поднос на старенький столик, переживший, судя по всему, немало подобных импровизированных пикников.

— Прошу, не рассматривай сад слишком придирчиво, Майлз. Я в последнее время была ужасно занята — не было времени подвязывать кусты и выпалывать сорняки.

Он в последний раз окинул взглядом прекрасно знакомую лужайку и сел за столик рядом с ней.

— Как дела на ферме? — поинтересовался он.

— Великолепно. — Она налила в стакан лимонад и протянула ему. — Дерек вернулся из армии, окончил колледж в Сиренчестере и теперь управляет ею сам. Так что все идет по плану. К сожалению, ты не сможешь с ним повидаться — он уехал в Сэлсбери, думает купить новый трактор.

— А что случилось с управляющим, которого вы наняли после меня?

— О, он отлично работал, и наши друзья пригласили его управлять своей фермой близ Ньюбери. Правда, он не был таким страстным садоводом, как ты, и садик у коттеджа при нем снова пришел в упадок.

— Сейчас там никто не живет?

— Нет. Дерек подумывает его сдать. Но он пока еще не решил. Ну а теперь расскажи мне о себе. Все-все — как ты жил, чем занимался. Ты все еще работаешь в Управлении природных ресурсов?

— Нет. Уже нет. У меня совместное дело с одним моим приятелем, Чарли Вестуэллом. Мы вместе учились в Сиренчестере, а потом случайно встретились в пабе в Релкирке. Он приехал на север посмотреть ферму, выставленную на продажу, но у него не хватало денег, чтобы купить ее в единоличное владение. Поэтому мы вместе еще раз съездили и все там осмотрели. Ферма оказалась прекрасная: расположена в долине Стратмора, на южном склоне холма, где самые плодородные земли. Именно такая, о какой я всегда мечтал. Тем же вечером я позвонил отцу, рассказал ему о своих планах и он согласился одолжить мне половину суммы, так что я сразу же взял деньги из банка. Мы работаем вместе уже четыре месяца, и по-моему, у нас большое будущее. — Майлз усмехнулся. — Одно из достоинств совместного бизнеса заключается в том, что ты можешь иногда брать отпуск. Это мой первый за много лет.

— Уверена, ты в нем нуждался. Как хорошо, что вы тогда встретились. Вы живете в одном доме?

— Нет. Чарли женат. Они с Дженни заняли фермерский дом, а я живу в коттедже. Вообще-то он тоже большой, с современной кухней и центральным отоплением, так что я купаюсь в роскоши. Прямо-таки не узнаю сам себя.

— А ты… — она улыбнулась, — так и не женился?

— Нет.

— А пора бы, Майлз.

Он отпил большой глоток лимонада. Напиток был кисловатый, освежающий, льдинки позвякивали в нем, приятно холодя губы. Осушив свой стакан, Майлз поставил его на стол и сказал, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично:

— Как прошла свадьба?

Она ответила:

— Никак.

Майлз стремительно вскинул голову и встретился взглядом с ее голубыми глазами.

— Вы хотите сказать, она прошла плохо?

— Она не состоялась. За пять дней до церемонии Хамфри и Джулия пришли ко мне и сказали, что передумали жениться. Мы разместили объявления в газетах, но, конечно, если ты был в Дордони, ты не мог их увидеть.

— Ну надо же, — произнес Майлз.

Голос его прозвучал довольно обыденно и спокойно, хотя на самом деле он чувствовал себя так, будто получил удар в живот, покатился по земле, свалился в канаву и теперь лежал на дне, не в силах шевельнуться. Он почувствовал, как паника колотится в грудь, и не сразу понял, что это бьется в бешеном темпе его собственное сердце.

— К счастью, — продолжала своим мягким голосом миссис Хоуторн, — они сообщили мне об этом до того, как рабочие начали устанавливать шатер. По крайней мере, мы успели отменить заказ. Но все равно потребовалось немало усилий, чтобы связаться со всеми поставщиками, с гостями, с флористом, отменить доставку шампанского и успокоить местного священника.

Он спросил:

— Но почему?

Она пожала плечами и тяжело вздохнула.

— Не знаю. Не имею понятия. Они так толком и не объяснили мне причины.

— Вы предполагали, что такое может случиться?

— Ни в коем случае.

— Он вам понравился?

— Да. Честно, понравился. Даже очень. Весьма приятный молодой человек. Любая мать мечтала бы о таком женихе для дочери. Симпатичный, обеспеченный, с хорошей работой. Мне всегда казалось, что Джулия влюблена в него сильнее, чем он в нее, но ты же знаешь, какая она. Вечно все делает напоказ. Она никогда не умела скрывать свои чувства. Думаю, ей следовало бы поучиться у него, как держать себя в руках.

— Джулия вернулась в Лондон?

— Нет. Она отказалась от квартиры, бросила работу. Она опять здесь. Не хочет никого видеть. Она, по-моему, очень несчастна. — Глаза их опять встретились. — Мне кажется, — сказала миссис Хоуторн, — тебе не стоит с ней видеться.

— На самом деле вы хотели сказать, что Джулия не захочет встретиться со мной.

— О Майлз, я и сама не знаю…

Внезапно она стала совсем другой, расстроенной и очень усталой. Как будто решила больше не притворяться, не делать вид, что она по-прежнему решительная и сильная.

— У нас тут был целый скандал, — призналась она. — Дерек пришел в ярость. Он, видите ли, купил себе новый костюм. Заявил, что не может вести сестру к алтарю в костюме, взятом напрокат в «Мосс Бразерс». Он все повторял: «А я-то купил себе этот чертов костюм», — как будто только это и имело значение. Бедняга, он так старался быть для нас опорой! А вот с Джулией сладить не смог.

— Где она сейчас?

— Помнишь малинник, который ты посадил за коттеджем, когда жил на ферме? Кажется, ты не дождался первого урожая, но сейчас мы собираем там отличные ягоды. Джулия пошла посмотреть, не наберется ли там достаточно малины нам на ужин. Может… Я хочу сказать, если ты не торопишься, ты захочешь ей помочь?

То была робкая просьба, шедшая прямо из сердца — по крайней мере, Майлз воспринял ее именно так.

Он сказал:

— Видите ли, если бы я знал, что произошло, знал, что свадьба отменилась, я не стал бы сворачивать сегодня с шоссе. Поехал бы прямиком в Лондон.

— Тогда я рада, что ты не знал.

— Я не хочу начинать все заново… Так, как оно было раньше. Не хочу, чтобы все опять закончилось плохо.

— Если бы я не знала тебя так хорошо, то решила бы, что ты просто эгоист. Джулии сейчас не нужны романы. Но ей определенно нужны друзья и их поддержка. Вы же с ней так хорошо дружили…

— Пока я все не испортил, сказав глупость. Объяснившись в любви.

— Это вовсе не было глупо. По крайней мере, я никогда так не думала. Просто ты выбрал неподходящий момент.


Утоптанная дорожка бежала между невысокими каменными оградами, заросшими вьюнком. Коттедж, в котором он прожил те незабываемые двенадцать месяцев, стоял на лугу, окруженный забором. Калитка криво свисала на сломанных петлях, огород зарос сорняками. Там, где когда-то ровными рядами росли капуста, картофель и морковь, теперь буйствовали крестовник и трава высотой по пояс. Одна только малина не сдавалась под натиском сорняков — верхушки кустов выглядывали из обступивших их джунглей. Джулии нигде не было видно.

Задняя дверь коттеджа оказалась заперта на замок. Он прошел по выложенной камнем тропинке, стараясь не зацепиться за колючие плети ежевики и отстраняя рукой высокие стебли кипрея. Перед домом он когда-то выращивал цветы, а за клумбами устроил небольшой газон. Теперь от него не осталось и следа, а цветы полностью заглушили сорняки. Сохранились только оранжевые ноготки, насеявшиеся по всей лужайке, — яркий ковер терпко пахнущих цветов.

Она была там; не собирала малину, не делала вообще ничего. Просто сидела неподвижно, погрузившись по пояс в оранжевое море. Темные волосы свернуты на затылке в небрежный узел, несколько прядей падают на лицо. Джулия очень похудела. Раньше она не была такой худой. Она не услышала его приближения, и когда он позвал ее по имени, рассеянно подняла глаза, словно пробуждаясь от сна.

— Джулия! — повторил он, и пошел к ней через свой бывший палисадник.

Она отбросила с лица прядь волос и посмотрела на него.

— Майлз…

— Сюрприз! — сказал он улыбаясь и присел на траву рядом с ней. — А мне-то сказали, ты собираешь малину.

— Что ты здесь делаешь?

Он объяснил в нескольких словах.

— Ты видел маму?

— Да, застал ее в саду. — Он устроился поудобнее, приминая телом цветы. — Она полола клумбу, но прервалась и угостила меня лимонадом, а одновременно поделилась новостями.

— Она тебе рассказала.

— Да.

Джулия опустила голову. Потом сорвала цветок и начала один за другим отрывать лепестки.

— Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума или что-то в этом роде.

Казалось, она вот-вот расплачется. Он не был удивлен. Наверняка последние пару недель она непрерывно рыдала. Слезы всегда были у нее близко. Она плакала по самым смехотворным причинам: увидев красивый закат или услышав, как церковный хор поет «На крыльях голубиных». И это — вместе с тысячей других вещей — ему в ней нравилось.

Он сказал:

— Вовсе нет. Думаю, ты повела себя очень мужественно. Надо быть очень храбрым, чтобы отменить свадьбу в последний момент. Но ты поступила верно. Нельзя было выходить замуж, если ты не считала это правильным.

— Сама мысль о том, что придется все отменить, повергала меня в ужас. Мама повела себя как ангел, но Дерек страшно разозлился. Все повторял, что я эгоистка, не думаю ни о ком, кроме самой себя…

— А по-моему, ты думала еще и о Хамфри.

— Попробуй убедить в этом Дерека.

— Если ты по-настоящему кого-то любишь, порой лучше бывает отпустить его с миром.

— Я его по-настоящему любила, Майлз. Я ни за что не согласилась бы выйти замуж, если бы не любила его. Он был именно таким, каким я себе представляла, я даже думать не могла, что встречу такого мужчину. Когда мы познакомились в Лондоне, я решила, что он на меня и не посмотрит. Вокруг него было столько других девушек. Но как-то раз он пригласил меня на свидание, а потом еще и еще. Я как будто оказалась совсем в другом мире. Все вокруг стало ярче, обрело новые краски. Когда он сделал предложение, я сразу ответила «да», потому что боялась, что он передумает. Вот так все и произошло. Любовь, какая выпадает не каждому.

— Но в конце концов ты решила не выходить замуж.

Она опять отвернулась и стала смотреть на крошечный садик, полуразрушенную каменную ограду, идиллический пейзаж, простиравшийся за ней. Пологие холмы, купы деревьев, коровы, мирно пасущиеся в теньке на берегу реки.

Он сказал:

— Все проходит. Постарайся это понять.

— Это было самое ужасное, что мне когда-либо приходилось делать. Было страшно совестно перед мамой. Она много месяцев занималась подготовкой — все ради меня. Надо было сообщить священнику и всем гостям, отменить прием. Бог знает, что они все подумали. Настоящий кошмар.

— Мама тебя прекрасно поняла.

— В глубине души мне хотелось, чтобы она разозлилась. Тогда мне не было бы так стыдно.

— Сила духа — вовсе не то, чего следует стыдиться.

Она ничего не ответила. Он продолжал, понимая, что это необходимо, хотя нужные слова находились не сразу.

— Как я уже сказал, все проходит. Время — лучший лекарь. Конечно, все это избитые фразы, но в них заключается правда, иначе люди не повторяли бы их снова и снова. Важно то, что тебе удалось сохранить себя. Джулию. Личность. За это ты и должна держаться.

Она сидела все так же молча, неподвижно, и он был вынужден заговорить снова, обращаясь к ее затылку и гадая, слушает она его или нет.

— Самое худшее уже позади. Теперь жизнь потихоньку начнет налаживаться.

— Я не верю, что моя жизнь когда-нибудь наладится. — Внезапно Джулия развернулась всем телом — он увидел ее лицо, залитое слезами, а в следующую секунду она бросилась к нему в объятия. — Он… Он хотел, чтобы люди думали, будто мы приняли обоюдное решение. — Майлз с трудом разбирал ее слова, так тесно она прижималась лицом к его плечу. — Но на самом деле это Хамфри решил, что не хочет жениться. Сказал, что недостаточно меня любит, чтобы… чтобы пожертвовать своей свободой. Он меня больше не хотел…

В горле у него застрял комок, сердце переполняла нежность. Джулия содрогалась от рыданий, и он крепко обхватил ее обеими руками, а подбородком оперся о макушку. Он чувствовал девичьи ребра под тонким платьем, а ее слезы намочили ему рубашку.

— Все будет хорошо. — Никакие другие слова почему-то не приходили ему в голову. — Все будет хорошо. Все уже позади.

— Я не знаю, что мне теперь делать.

— Хочешь, я тебе скажу?

Последовало еще несколько всхлипов и вздохов, а потом Джулия отстранилась от него, подняла заплаканное лицо и посмотрела Майлзу в глаза. От слез веки у нее распухли. Он подумал, что никогда еще не видел Джулию такой красивой.

Она попыталась утереть слезы рукой, и тогда он достал из кармана чистый носовой платок и протянул ей.

— И что же я должна делать? — спросила она.

— Если я предложу тебе одну неплохую идею, ты прислушаешься ко мне?

Она обдумала его слова. Потом высморкалась и сказала:

— Да.

— Я считаю, что тебе надо уехать отсюда. Устроить себе каникулы. Познакомиться с новыми людьми, повидать новые места, по-другому взглянуть на то, что с тобой случилось.

— И куда мне ехать?

Он рассказал ей про Шотландию. Про свою ферму. Про Чарли и Дженни и про собственный дом.

— У ворот там растет жимолость, а из окон открывается чудный вид на Сайдлоуз, и всегда есть чем заняться.

— Например?

— Можно шить занавески, косить траву, чинить изгороди, кормить кур. Развлекаться.

Она снова высморкалась и отбросила волосы с лица, которое уже не было таким жалким.

— О, Майлз, ты всегда был так добр ко мне. Я всегда считала, что пока ты рядом, ничего плохого со мной не случится. Я знаю, что причинила тебе боль. Тогда я еще не понимала, какую боль один человек может причинить другому.

— Мне жаль, что ты поняла это такой дорогой ценой.

— Интересно, почему ты все-таки приехал в Брукфилд? Почему свернул с шоссе?

— Знаешь, я словно плыл по реке и вдруг меня подхватило течением. Я просто не мог ему сопротивляться. Наверное, любовь — более долговечное чувство, чем мне казалось. Она становится частью тебя. Как биение сердца.

— Когда ты возвращаешься в Шотландию?

— Сегодня вечером, по железной дороге.

— Можно мне поехать с тобой?

— Если хочешь. Если тебе не слишком долго собираться.

— Я должна еще набрать малины на ужин.

— Я тебе помогу.

— Это… Это ведь будут просто каникулы, да? Ничего больше.

— Ты сможешь в любой момент вернуться назад в Гемпшир.

— Мы же не собираемся влюбляться. Не собираемся причинять друг другу боль.

— Конечно нет. И я не хочу, чтобы мои друзья думали, будто я воспользовался ситуацией.

Внезапно она потянулась вперед и коротко, ласково поцеловала в щеку.

— Я и забыла, какой ты все-таки милый. И как с тобой хорошо. Я как будто разговариваю со своей половинкой.

Майлз не стал целовать ее в ответ. Вместо этого он сказал:

— Что же, для начала неплохо.


Для начала. Он знал, что события описали полный круг и они с Джулией вернулись к началу. Только теперь они стали взрослыми и были готовы справиться с проблемами их старых — и одновременно новых, только зарождающихся — отношений. Он думал о ферме, о своем будущем, о работе, которую ему предстояло проделать. Думал о Чарли и Дженни, и его переполняло нетерпение: Майлзу страшно хотелось поскорее вернуться домой, взяться за дело, начать строить будущее, которое однажды он предложит Джулии словно чудесный подарок, который он сделал для нее сам. Своими руками.

Два дня за городом

Тони решил, что на эти выходные необходимо заключить перемирие. Нет, они не ссорились — за два года знакомства у них вообще не было ни одной ссоры. Пожалуй, речь шла даже не о перемирии, а о джентльменском соглашении: Тони обязуется не просить Элеонор выйти за него замуж, приводя ей целый ряд вполне убедительных аргументов в пользу этого решения, а Элеонор обязуется не отказывать ему, приводя целый ряд вполне убедительных аргументов против.

Он позвонил ей за три-четыре дня до отъезда.

— Мне только что разрешили взять небольшой отпуск. Если я надумаю сесть в машину и уехать из Лондона от всей этой мышиной возни куда-нибудь за город, ты поедешь со мной?

Элеонор сидела за столом, заваленном свежеотпечатанными гранками, в ее ежедневнике не осталось ни одной свободной строчки, и она уже битый час пыталась связаться с одним известным писателем, так что приглашение Тони застало ее врасплох.

— О Тони, я даже не знаю. Вряд ли я смогу. То есть…

— Постарайся, — перебил он ее. — Обязательно. Пойди к главному редактору и скажи, что заболела твоя тетка, так что ты едешь к ней, чтобы сидеть рядом и поправлять подушки.

— Все не так просто… — Она сдвинула на лоб очки и оглядела устланный бумагами стол.

— Тогда давай съездим хотя бы на выходные. Выедем в пятницу после работы, а в воскресенье вечером вернемся обратно.

— И куда ты хочешь поехать?

— Я подумывал о юге Франции, но на это двух дней будет мало. Можем съездить в Глостершир. В Брэндон-Мэнор.

— Туда, где ты раньше работал?

— Да. Посмотришь своими глазами на отель, в котором я учился управлять персоналом и поджигать коньяк на заливном из Жаворонковых язычков.

— Я думала, там останавливаются одни миллионеры.

— Миллионеры и сотрудники группы отелей «Треугольник» — а я, как ты знаешь, один из них. Мне дадут большую скидку. Соглашайся, и я позвоню и узнаю, найдется ли у них свободный номер.

— Ты не оставляешь мне выбора.

— Да хотелось бы… Ну же, скажи «да».

Элеонор вздохнула и попыталась поразмыслить над его словами. Это, конечно, было искушение. Начинался май, и она чувствовала, что немного устала. Выходные за городом в покое и тишине пошли бы ей на пользу. Уже распускались листья на деревьях, зеленела на газонах травка, пели птицы. Хорошо бы, чтобы погода была теплая и светило солнце…

— Только если ты не будешь… — начала было она, но сразу осеклась.

Молоденькая секретарша, сидевшая в углу ее кабинета, стала торопливо засовывать письма в конверты, делая вид, что полностью поглощена этим занятием и ничего не слышит.

— Я хочу сказать, мы же едем не для того… — она снова остановилась.

— Нет, — после короткой паузы сказал Тони. — Мы едем не для того, чтобы говорить о свадьбе. Обручальные кольца, свадебные колокола и брачные клятвы на эти дни объявляются табу. Давай просто сбежим ото всех и насладимся обществом друг друга.

Элеонор улыбнулась.

— От такого предложения почти невозможно отказаться.

— Почти?

— Ладно, невозможно.

— Ты сможешь уйти с работы в пятницу в пять часов?

— Да, смогу.

— Уже с вещами, готовая ехать?

— Да. Я соберу вещи в четверг вечером и захвачу чемодан с собой на работу.

— А машина?

— Оставлю на подземной парковке.

Он сказал:

— Я тебя люблю.

— Тони, ты же обещал!

— Что именно? Я только сказал, что не буду уговаривать тебя выйти за меня замуж. А любовь, как мы недавно выяснили, вовсе не влечет за собой брак. — Она чувствовала, что он все равно улыбается. Поняла это по голосу. — Увидимся в пятницу.


Они уже почти приехали. Преодолели долгую дорогу, еле выбрались из города, стоявшего в пробках, потому что все стремились поскорее уехать на уикенд. После городской толчеи сельские виды ласкали взор. День был чудесный, безоблачный и теплый, и в воздухе уже ощущалась близость лета. В Лондоне натягивали тенты над террасами кафе, а в цветочных магазинчиках появились первые розы. За городом признаки приближающегося лета были другие, безыскусные: фруктовые сады в розовой пене цветов, форсайтия в палисадниках перед коттеджами, бархатистые нарциссы на клумбах. Деревеньки и фермы Котсуолда дремали в ласковых закатных лучах, буковые и дубовые рощи отбрасывали тень на домики из золотистого песчаника. Дорога вилась между ними; внезапно деревья расступились и их глазам открылся незабываемый вид на гигантскую долину Ивешем с холмами Малвер-хиллз, утопающими в туманной дымке на горизонте.

— Я готова ехать так дальше и дальше, до Уэльса и даже до самого океана, — сказала Элеонор.

— На самом деле мы почти приехали. Совсем скоро будет Брэндон. — Он немного притормозил, и машина покатила вниз с крутого склона холма, у подножия которого стояла деревенька, сверху казавшаяся совсем игрушечной. Они проехали по мостику над рекой, заросшей камышом, мимо заливных лугов, купы деревьев и оказались у флигеля привратника, за которым начиналась подъездная аллея. Она увидела белую изгородь, лошадей, пасущихся в парке. Вдалеке сверкало озеро, в стороне лежало небольшое, на девять лунок, поле для гольфа. За изгибом дороги их взглядам открылся старый дом: приземистый, солидный, с раскладкой на окнах и островерхой крышей, крытой темной черепицей.

— Как красиво! — воскликнула она.

— Я не стал расписывать его тебе заранее, опасаясь, чтобы ты не разочаровалась.

— Как долго ты здесь проработал?

— Примерно четыре года. Был помощником управляющего, иными словами — мальчиком на побегушках. Правда, всему, что я знаю о гостиничном бизнесе, я научился именно в этих старинных стенах.

— Дом давно используется как отель?

— Семья, которая им владела, продала его сразу после войны. Их единственный сын погиб, а других наследников не было. Бедняги, нелегко им пришлось. С тех пор здесь и находится отель. Сюда обожают приезжать американские туристы и новобрачные. Для них тут есть специальный номер. — Под колесами машины хрустнул гравий — они подъехали к гигантской каменной лестнице перед парадным входом. Тони заглушил мотор, отстегнул ремень и с улыбкой повернулся к Элеонор. — Но ты не беспокойся. Мы не собираемся селиться в нем.

— Я ничего такого и не думала.

— Хотя, на мой взгляд, это очень неплохая идея.

— Тони! — многозначительно произнесла Элеонор. — Ты обещал.

— Обещал не упоминать про номер для новобрачных?

— Обещал не упоминать ни о чем, даже отдаленно связанном со свадьбой.

— Место очень уж романтичное. Боюсь, это будет затруднительно.

— В таком случае тебе придется все три дня непрерывно играть в гольф.

— А ты будешь таскать за мной клюшки?

— Нет, я подыщу себе компанию — еще одну старую деву, и мы будем с ней вязать и болтать обо всем на свете.

Тони рассмеялся.

— У нас получится довольно оригинальный уикенд. — Внезапно он наклонился и поцеловал ее в губы. — Когда ты делаешь вид, что сердишься, я люблю тебя еще больше. А теперь пошли, хватит сидеть в машине. Узнаем, есть ли у них носильщик, который потащит наши сумки.

Они вылезли из машины и по усыпанному гравием двору подошли к парадному крыльцу, над которым нависала мрачноватая арка. Двойные застекленные двери вели в просторный холл с каменным полом. Стены были отделаны деревянными панелями, на верхние этажи вела строгая лестница в елизаветинском стиле. В гигантском камине полыхал огонь, дно камина устилал толстый ковер серой золы. Кроме потрескивания пламени да тиканья напольных часов не было слышно ни звука.

Под лестницей притаилась стойка администратора; за ней спиной к ним стоял мужчина в темном костюме и сортировал почту. Он не услышал, как они вошли, и оглянулся только когда Тони, подойдя к стойке по пушистому ковру, обратился к нему по имени.

— Алистер!

Застигнутый врасплох, мужчина повернул голову. На мгновение он от изумления лишился дара речи, а потом его лицо расплылось в недоверчивой, но одновременно восторженной улыбке.

— Тони!

— Привет, Алистер!

— Дружище, что ты тут делаешь?

— Приехал погостить. Ты что, не видел моей фамилии в книге бронирования?

— Конечно видел. Тэлбот. Но мне и в голову не пришло, что это ты. Номер бронировал портье… — Он дружески похлопал Тони по плечу. — Какой чудесный сюрприз!

Во время их беседы Элеонор стояла у Тони за спиной. Сейчас он отступил в сторону, взял ее за руку и вывел вперед.

— Это Элеонор Крейн.

— Здравствуйте, Элеонор.

— Здравствуйте. — Они пожали руки над до блеска отполированной столешницей стойки.

— Мы с Алистером вместе изучали гостиничный бизнес. В Швейцарии.

— Ты знал, что он работает здесь? — поинтересовалась Элеонор.

— Да, конечно знал. Отчасти еще и поэтому я решил ехать именно сюда.

— А ты, значит, в Лондоне, да? — спросил Алистер.

— Да. В отеле «Корона» на Сент-Джеймс. У меня накопилось несколько дней отпуска, вот я и решил приехать и проверить, как ты тут справляешься. — Он с деланым недовольством огляделся по сторонам. — Выглядит неплохо. Никаких запятнанных скатертей, переполненных пепельниц и музыки по радио. Значит, дела идут?

— Ни одного свободного номера — и так практически круглый год.

— А как люкс для новобрачных — пользуется спросом?

— Да, и на этот уикенд он занят тоже. — Алистер усмехнулся. — Вы имели на него виды?

— Господь с тобой, нет! Только не мы с Элеонор.

Алистер рассмеялся и нажал на кнопку звонка.

— Швейцар сейчас занесет ваши вещи в номер. — Он поднял откидывающийся край стойки и вышел к ним в холл. — Подать вам какие-нибудь напитки?

— Я бы с удовольствием выпила чаю, — ответила Элеонор.

— Я немедленно его вам пришлю.

Элеонор решила, что остановиться в таком отеле — это все равно что приехать погостить в чьей-то усадьбе, но при этом тебе не предлагают помочь с мытьем посуды. Хозяева, которые долгие годы жили в этом доме и любили его, выезжая, оставили не только прекрасную мебель, но еще и удивительную атмосферу, не поддающуюся точному описанию. Казалось, будто они просто ненадолго вышли, но скоро вернутся назад. Особняк был переделан и приспособлен для нужд отеля так мастерски, что нововведения ни в коей мере не нарушили эту атмосферу, а скорее, усилили ее.

Спальни оклеили обоями с рисунком, который как нельзя лучше подходил для таких небольших помещений причудливой формы. Окна с раскладкой и глубокими проемами обрамляли накрахмаленные хлопчатобумажные занавеси, и хотя в каждом номере имелась отдельная современная ванная, старинные ванные в конце извилистых коридоров сохранились тоже — со шкафчиками красного дерева, в которые были встроены раковины с массивными медными кранами.

Нижний этаж был переделан с тем же мастерством. Из просторного общего зала, бывшей парадной гостиной старого дома, застекленные двери вели на террасу, откуда можно было по ступеням спуститься в сад. В столовой, некогда являвшейся большим холлом, сохранился альков с окном высотой до потолка; бар спрятался в одном из нижних помещений, бывшей прачечной или бельевой, и не нарушал торжественную и в то же время домашнюю обстановку отеля.

После приезда Тони успел принять ванну и переодеться к ужину еще до того, как Элеонор наложила макияж. Дожидаясь ее, он присел на краешек кровати; на его лице было написано нетерпение, но выглядел он идеально: высокий, элегантный, в темном блейзере, свежей сорочке и галстуке.

Она сказала:

— Ты дивно пахнешь. Люблю мужчин, от которых вкусно пахнет. Ты весь такой чистенький и аппетитный.

— Может быть и так, но мне срочно надо выпить.

— Тогда спускайся в бар и закажи себе что-нибудь, а я подойду чуть позже. Минут через десять.

Он встал с кровати и вышел из номера. Элеонор осталась одна. Она принялась расчесывать свои длинные светлые волосы, но потом встретилась взглядом со своим отражением в зеркале и плавные движения руки с расческой вдруг прекратились. Она смотрела на себя, но не с удовольствием, а почти что с ненавистью. Она ненавидела девушку, которая сидела перед ней в длинном нарядном пеньюаре, распахнутом до талии, так что видна была красивая округлая грудь в кружевном бюстгальтере.

«Чего ты хочешь? — спрашивала она эту девушку с бледным, без косметики, лицом и длинными волосами, шелковистой волной ниспадающими до плеч. — Чего ты хочешь на самом деле?»

«Я хочу знать, — был ответ. — Знать, что эти отношения не поглотят меня целиком. Что меня будут любить, но не будут мною командовать. Что я буду дарить любовь, но смогу сохранить и что-то свое».

«Ты хочешь иметь все сразу. Нельзя одновременно любоваться пирожным и есть его».

«Я это знаю».

«Тебе надо принять решение. Ты ведешь себя нечестно по отношению к Тони».

«И это я знаю тоже».

«Как было бы здорово, — подумала она, — с кем-нибудь это обсудить. С кем-нибудь, но не с Тони. С кем-то, кто меня поймет». Она медленно подняла руку и снова принялась расчесывать волосы. Потом намазала лицо кремом, нанесла на веки тени. Маленькая спальня со свежевыбеленными стенами и букетами свежих цветов казалась уютной и покойной, как викторианская детская. Как славно, наверное, было растить здесь детей. Наверняка они были очень счастливы в этом доме. Внезапно ей ужасно захотелось вернуться обратно в детство. Чтобы все снова стало ясно и определенно и не надо было принимать решения самой.

Но нет, она уже не ребенок. Она Элеонор Крейн, руководитель отдела детской литературы в издательстве «Паркер и Пассмор», двадцати восьми лет, успешная и состоявшаяся, и ей еще далеко до того возраста, когда можно ностальгически вздыхать по давно прошедшим временам. Она спешно закончила накладывать макияж, побрызгалась духами, сбросила пеньюар и застегнула молнию на простом с виду, но очень изысканном вечернем платье. Сунула ноги в лодочки из мягкой кожи, взяла сумочку, погасила свет и, больше не оглядываясь на свое отражение в зеркале, вышла из комнаты.


Тони дожидался ее в баре: коротал время, сидя у камина, а перед ним на столике стоял стакан виски с содовой и блюдечко с орешками. Она попросила принести ей бокал вина, и он сходил за ним к барной стойке, а потом снова уселся за столик и взял свой стакан.

В баре было довольно много народу; все столики были заняты постояльцами, одетыми с разной степенью торжественности. Некоторые явно приехали на выходные, поиграть в гольф. Было там несколько пожилых одиноких дам, большая компания американцев. Сидела молодежь, заглянувшая поужинать и выпить перед походом в ночной клуб.

Покончив с напитками, Тони и Элеонор встали и по устланному толстым ковром коридору перешли в столовую, где почти не осталось свободных столиков — ужин был в самом разгаре.

— Этот отель когда-нибудь бывает не забит под завязку? — поинтересовалась Элеонор, когда они сделали заказ и дожидались, пока им принесут винную карту.

— Вообще-то нет. Тут всего двадцать номеров, и сезонность не влияет на его работу. Я хочу сказать, когда нельзя поиграть в гольф, постояльцам предлагается масса других развлечений — в любое время года. Можно съездить на экскурсию в Стратфорд, в Уэлс или Бат. Можно осмотреть Бродвей и Котсуолдс. По вечерам в субботу тут устраивают танцы, а на Пасху и Рождество дают балы.

— По-моему, это идеальное место для Рождества.

Винная карта наконец оказалась у них на столе. Тони надел очки в роговой оправе, внимательно ее просмотрел и заказал вино. Когда официант ушел, он снял очки, сложил на груди руки и оперся ими о стол.

— Хочешь сыграть со мной в одну любопытную игру? Угадай, кто из людей, находящихся в этой комнате, остановился в люксе для новобрачных?

В его глазах плясали озорные искорки. Что тут было смешного? Элеонор, озадаченная, обвела взглядом столовую. Может, молодая пара в углу? Нет, они не выглядят настолько обеспеченными. Высокие элегантные мужчина и женщина за столиком у окна? Женщина, напоминающая породистую лошадь, смотрит в пространство, на лице у мужчины застыло выражение отчаянной скуки. Вряд ли они когда-нибудь дойдут до алтаря, что уж говорить о медовом месяце. А как насчет молодых американцев, приехавших поиграть в гольф: загорелой девушки и подтянутого мужчины в темно-красном свитере и клетчатых брюках?..

Она встретилась глазами с Тони.

— Не имею ни малейшего понятия.

Он легонько мотнул головой.

— Та пара возле камина.

Элеонор посмотрела ему через плечо. И увидела их — мужчину и женщину, которые по возрасту могли быть ее родителями, а то и бабкой и дедом. Серебристые седые волосы женщины собраны на затылке в тяжелый узел; мужчина плотный, лысеющий, с усами… На ней было простое, не стесняющее движений платье, на нем темный костюм со строгим галстуком. Обычная пожилая пара. И одновременно необычная, потому что они явно наслаждались взаимной беседой, постоянно смеялись и неотрывно смотрели друг на друга.

Живленная Элеонор перевела взгляд на Тони.

— Ты уверен?

— Да. Уверен. Мистер и миссис Ренвик. Люкс для новобрачных.

— Ты хочешь сказать, они только что поженились?

— Очевидно, да. Ведь медовый месяц обычно бывает после свадьбы.

Элеонор снова поглядела на пару у камина. Женщина что-то рассказывала, мужчина, держа в руке бокал с вином, внимательно ее слушал. Очевидно, она пошутила, потому что он внезапно разразился смехом. Зрелище было завораживающее.

— Может, — сказала Элеонор, — они много лет дружили, а потом ее муж и его жена умерли и они решили пожениться.

— Может быть.

— А может, она так и не вышла замуж и он после смерти жены смог наконец признаться, что всегда был в нее влюблен.

— Может и так.

— Или они встретились во время круиза и он был потрясен тем, как ловко она играет в шаффлборд.

— И это тоже возможно.

— А ты не мог бы разузнать? Мне ужасно интересно!

— Я так и думал, что ты заинтересуешься.

Люкс для новобрачных. Она снова посмотрела на них, очарованная тем, как тепло они общались между собой. Мистер и миссис Ренвик.

— Что, если, — спросил Тони, — глядя на них, ты передумаешь? Или сможешь, наконец, определиться? Касательно наших отношений, я имею в виду…

Элеонор опустила глаза и принялась рассматривать скатерть. Преувеличенно аккуратно, словно это имело бог весть какое значение, поправила лежащий рядом с тарелкой нож. Потом сказала:

— Ты дал мне слово. Не надо нарушать его сейчас.


Вино было подано, опробовано и разлито по бокалам, бутылку официант оставил на столике.

— За что будем пить? — спросил Тони.

— Только не за нас с тобой.

— Тогда за новобрачных. Пожелаем им долгой и счастливой совместной жизни.

— Почему бы нет? — Они выпили, глядя поверх бокалов друг другу в глаза. «Я люблю его, — думала Элеонор. — Доверяю ему. Почему же я не доверяю самой себе?»

Утром после позднего завтрака они отправились на прогулку. День, к счастью, выдался прекрасный. Элеонор надела белые джинсы и рубашку, а поверх нее пуловер. Они осмотрели сады и гигантский десятинный амбар, стоявший неподалеку от дома, а потом нашли укромную ложбинку близ заросших камышом берегов реки, куда не задувал ветер. Трава там была густая и очень зеленая, кое-где уже белели первые ромашки. Они легли на землю и стали смотреть, как редкие облачка плывут по прозрачной небесной голубизне. Они лежали так тихо, что парочка любопытных лебедей подплыла к ним поближе, удивленная появлением незваных гостей в своем тихом уединенном мире.

— Как чудесно, — сказала Элеонор, — быть хозяином всей этой красоты. Расти здесь, принимая ее как должное. А став взрослым, ощущать усадьбу как часть себя. Часть своей жизни и часть своей личности.

— Но и ответственность это налагает нешуточную, — заметил Тони. — Конечно, на тебя работает много людей, но и ты должен думать о них тоже. Когда крестьяне становились старыми, надо было заботиться о том, чтобы у них была крыша над головой, уголь для очага и запасы пищи. Надо было следить за тем, как возделывается земля, в каком состоянии находятся постройки, поддерживать церковь. В старые времена все помещики были очень набожные. Они крепко верили в Бога и старались не разочаровать его.

— Наверняка это была очень приятная семья — владельцы усадьбы. В доме до сих пор такая чудесная атмосфера. Он очень гостеприимный. Тебе нравилось здесь работать?

— Да, — сказал Тони, — но через некоторое время я ощутил, что остановился в развитии и просто плыву по течению. Что мне недостает стимулов к деятельности.

— Разве люди — это недостаточный стимул?

— Для меня нет.

Она сказала:

— Если мы поженимся, не окажется ли, что мы тоже остановились в развитии и плывем по течению?

Тони открыл глаза, поднял голову и с удивлением посмотрел на нее.

— Я думал, мы не должны говорить о свадьбе.

— Похоже, мы все равно только о ней и говорим, пусть и не напрямую. Может, лучше будет нарушить обещание и поговорить в открытую? Мне только не хотелось бы, чтобы мы снова поссорились.

— Нам не обязательно ссориться. Собственно, для этого нет никакого повода. Я хочу жениться, а ты не хочешь выходить замуж. Все очень просто.

— Только не надо выставлять меня холодной и бесчувственной.

— Я знаю, что это не так, и ничего подобного не имею в виду. Слушай… — он приподнялся с земли и оперся на локоть. — Моя дорогая Элеонор, мы знакомы уже два года. Мы доказали сами себе и всему миру, что это не просто страсть или интрижка, которой никогда не перерасти в серьезные отношения. — Он усмехнулся. Даже в самые сложные минуты чувство юмора никогда ему не изменяло. — В конце концов, мы уже не беззаботные юнцы. Я боюсь пропустить самое интересное, как мистер и миссис Ренвик. Я хочу, чтобы мы с тобой жили и старились вместе.

— Я тоже, Тони. Я просто боюсь, что все пойдет не так.

— Ты хочешь сказать, как у моих родителей?

Его мать и отец развелись, когда Тони стукнуло пятнадцать, и с тех пор у каждого была собственная жизнь. Он никогда не обсуждал с Элеонор свои переживания по этому поводу и так и не познакомил ее с родителями.

— Ни один брак не идеален, — продолжал он. — Но это вовсе не значит, что мы повторим ошибки родителей. К тому же у твоих брак был очень счастливый.

— Да, они были счастливы. — Она отвернулась и стала выдергивать из земли травинки. — Но маме было всего пятьдесят, когда умер отец.

Тони положил руку ей на плечо и развернул Элеонор лицом к себе.

— Не обещаю, что буду жить вечно, но я очень постараюсь.

Против своей воли Элеонор улыбнулась.

— Я не сомневаюсь.

— Значит, мы все выяснили. Так сказать, разрядили обстановку. И теперь можем наслаждаться отдыхом.

Он посмотрел на часы.

— Время ланча. Потом я посажу тебя в машину, отвезу в Бродвей и угощу чаем со сливками, а вечером мы наденем свои лучшие наряды и пойдем на танцы. Постараемся произвести впечатление на других постояльцев.


Утром в воскресенье Тони, как и все обычные мужья, решил немного поиграть в гольф и пошел искать себе партнера. Он звал Элеонор с собой, но она отказалась, предпочтя гольфу завтрак в постели и чтение воскресных газет. Примерно в одиннадцать часов она встала, приняла ванну, оделась и вышла на улицу. Погода была солнечная, хотя и не такая теплая, как вчера, поэтому она быстро пошагала по направлению к небольшому павильону, где располагался гольф-клуб. Элеонор собиралась пройтись по полю и отыскать Тони.

Однако дойдя до павильона, Элеонор остановилась: она не знала поля и не могла решить, в каком направлении идти. Она как раз обдумывала, куда направиться, когда голос у нее за спиной произнес: «Доброе утро». Элеонор обернулась и увидела счастливую новобрачную, миссис Ренвик, в твидовой юбке и пушистом свитере, удобно устроившуюся в плетеном кресле на веранде перед павильоном. Она сидела на солнышке, надежно укрытая от ветра.

Элеонор улыбнулась.

— Доброе утро. — Она медленно двинулась по направлению к пожилой даме. — Я думала пройтись по полю, но не знаю, куда идти.

— Мой муж тоже играет в гольф. Думаю, они должны появиться вон оттуда. Я, правда, решила посидеть, а не идти вместе с ними. Почему бы вам не присоединиться ко мне?

Секунду Элеонор колебалась, а потом сдалась. Она пододвинула еще одно плетеное кресло и села рядышком с миссис Ренвик. Вытянула ноги и повернулась к солнцу лицом.

— Как хорошо!

— Гораздо лучше, чем бродить на ветру. Когда ушел ваш муж?

— Пару часов назад. Кстати, он мне не муж.

— О дорогая, извините! Значит, мы ошиблись. Мы решили, что вы женаты и думали даже, что у вас медовый месяц.

Элеонор показалось забавным, что Ренвики обсуждали их с Тони и строили предположения точно так же, как они про них.

— Нет, боюсь, это не так. — Она взглянула на правую руку миссис Ренвик, ожидая увидеть на пальце кольцо с бриллиантом, подаренное на помолвку, и еще одно, новенькое золотое — обручальное. Но никаких бриллиантов не было, а обручальное кольцо на ее морщинистой руке было старое, поцарапанное и истончившееся. Озадаченная, Элеонор нахмурилась, и миссис Ренвик это заметила.

— Что-то не так?

— Нет, ничего. Просто… мы подумали, что это у вас с мужем медовый месяц.

Миссис Ренвик запрокинула голову и рассмеялась совсем молодым жизнерадостным смехом.

— Надо же, какой комплимент! Думаю, вы узнали, что мы остановились в люксе для новобрачных.

— Ну… — Элеонор немного смутилась: можно было подумать, что они специально шпионили. — Просто Тони работает в группе отелей «Треугольник», и они с управляющим старые друзья…

— Ясно. Давайте-ка я все вам объясню. Мы женаты уже сорок лет. Это наша рубиновая свадьба, и муж решил, что выходные в Брэндоне порадуют меня больше, чем праздничный банкет. Видите ли, мы приезжали в Брэндон на медовый месяц, смогли позволить себе только два дня, но дали друг другу слово, что обязательно сюда вернемся. Должна сказать, что отель остался таким же очаровательным, как тогда. — Она опять рассмеялась. — Забавно, что вы приняли нас за новобрачных. Наверное, поверить не могли, что такие старики решились пожениться.

— Нет, — ответила Элеонор, — отнюдь. Глядя на вас, поверить было очень легко. Вы все время разговаривали, смеялись и смотрели друг на друга так, будто только недавно познакомились и сразу же влюбились.

— Еще более приятный комплимент! А мы смотрели на вас. Вчера вечером, когда вы танцевали, муж сказал, что в жизни не видел более красивой пары. — На секунду она заколебалась, а потом продолжила, но уже серьезно. — Вы давно знакомы?

— Да, — сказала Элеонор. — Довольно давно. Уже два года.

Миссис Ренвик обдумала ее слова.

— Да, — рассудительно заметила она. — Достаточно долго. Боюсь, в наше время мужчины сильно испортились. Стремятся получать все выгоды женатой жизни, хотят, чтобы им все приносили на тарелочке, но не торопятся брать на себя обязательства.

Элеонор сказала:

— Нет, это из-за меня. Тони совсем не такой. Он хочет жениться.

Миссис Ренвик умиротворенно улыбнулась.

— Он вас любит, это очевидно.

— Да, — слабым голосом ответила Элеонор. Она смотрела на пожилую леди с добродушным лицом и мудрыми глазами, сидящую в нежарких солнечных лучах. Они не были знакомы, но Элеонор вдруг почувствовала, что может довериться ей.

— Я не знаю, что мне делать.

— Есть какие-то причины, мешающие вам выйти за него замуж?

— Никаких. Я хочу сказать: мы оба свободны и никогда не были в браке. У нас нет никаких других обязательств. Разве что работа.

— И что у вас за работа?

— Тони — управляющий отеля «Корона» на Сент-Джеймс. А я работаю в издательстве.

— Значит, карьера для вас очень важна?

— Да, конечно. Но все же не настолько. Я ведь смогу продолжать работать, даже если выйду замуж. По крайней мере, пока у меня не родится ребенок.

— Возможно, вы просто не чувствуете, что готовы провести с этим мужчиной остаток жизни.

— Но я же этого хочу! Вот что меня пугает. Я боюсь раствориться в другом человеке. Потерять себя. Родители Тони развелись, когда он был еще ребенком. А мои родители всегда были вместе, жили друг для друга. Когда один из них куда-нибудь уезжал, то звонил каждый день. А потом отец умер от инфаркта и мама осталась одна. Ей было всего пятьдесят. Она всегда была таким чудесным человеком, опорой для всей семьи и друзей, а тут просто… превратилась в развалину. Мы думали, что со временем она перестанет горевать, соберется и будет жить дальше, но она так и не оправилась. Со смертью отца ее жизнь остановилась. Я ее очень люблю, но мне горько думать о том, как она тоскует.

— А она знакома с Тони? Он нравится ей?

— Да. Да, знакома, и да, нравится. Ее слегка смущает, что он работает в гостиничном бизнесе. Однажды мы ездили к ней на выходные. Мама немного устала, и Тони вызвался приготовить ужин. Она пришла в ужас. Была возмущена, разочарована. Раскудахталась, как наседка. А потом сказала мне: «Твоему отцу такое и в голову бы не пришло». Она постоянно вспоминает об отце. И это не счастливые воспоминания, нет, она его чуть ли не упрекает за то, что он оставил ее одну.

— Мне очень жаль, — сказала миссис Ренвик. — Я понимаю, как тяжело вам и как грустно ей. Однако, боюсь, все мы не вечны. Мне уже шестьдесят, а мужу семьдесят пять. Глупо было бы притворяться, что у нас еще много времени впереди. По всей вероятности, он скончается раньше и мне придется доживать остаток моих лет одной. Однако у меня останутся дивные воспоминания, да и одиночество никогда меня не страшило. В конце концов, я всегда оставалась отдельной личностью, была сама собой. Я обожаю Арнольда, но мне никогда не хотелось быть с ним постоянно. Вот почему я сейчас сижу тут, а не плетусь за ним следом по полю, мешая забивать мяч в лунки.

— Вам никогда не играли в гольф?

— Боже мой, нет! Никогда не могла попасть по мячу. Но мне повезло, потому что в детстве я выучилась играть на фортепиано. Не настолько хорошо, чтобы стать профессионалом, но я играла в нашем местном оркестре, аккомпанировала в танцклассе — в этом роде. И всегда играла сама для себя. Это было мое увлечение. Так я отдыхала, если чувствовала усталость. Успокаивалась в минуты тревоги. Музыка была со мной всю мою жизнь, и я надеюсь, что так останется до самого конца.

— Моя мама больше не играет на пианино. И садом не занимается, потому что привыкла делать это вместе с отцом.

— Как я уже сказала, мне повезло. Но в жизни есть и другие радости. Одна моя подруга не обладает никакими особыми талантами. Но каждый день после обеда она ходит на прогулку со своей собакой. Одна, в любую погоду. Гуляет целый час и никому не позволяет ходить с ней. Она говорит, что это неоднократно помогало ей остаться в здравом уме.

Элеонор сказала:

— Я знаю, что тоже могла бы так… Только не как мама. Я очень боюсь стать похожей на маму.

Миссис Ренвик смерила ее долгим оценивающим взглядом.

— Вы хотите выйти за этого мужчину?

После секундной паузы Элеонор кивнула головой.

— Так выходите! Вы слишком умны, чтобы позволить себе раствориться в другом человеке, пусть даже таком очаровательном и явно обожающем вас. — Она наклонилась и положила руку на плечо Элеонор. — Но помните: у вас должен быть ваш собственный мир. Независимость. Он будет вас за это уважать еще больше, а ваша семейная жизнь станет более насыщенной и интересной.

— Как ваша, — заметила Элеонор.

— Вы ничего не знаете о моей жизни.

— Вы замужем уже сорок лет, но все еще смеетесь в обществе мужа.

— Вы тоже так хотите? — спросила миссис Ренвик.

Помолчав, Элеонор ответила:

— Да.

— Тогда вперед и без промедления! Хватайте вашего Тони и держитесь за него изо всех сил. Кстати, вот и он — на самом краю поля. Почему бы вам не пойти ему навстречу?

Элеонор посмотрела на поле: по его дальнему краю шли два человека, и одним из них был, несомненно, Тони. Внезапно она почувствовала себя до смешного счастливой.

— Думаю, я так и поступлю.

Она вскочила с кресла, намереваясь сейчас же броситься вперед, но потом остановилась и повернулась обратно к миссис Ренвик. Положила руки ей на плечи, наклонилась и поцеловала в щеку.

— Спасибо вам! — сказала Элеонор.

Оставив миссис Ренвик в ее плетеном кресле, Элеонор сбежала по ступеням веранды и, миновав засыпанную гравием дорожку, двинулась вперед по пружинистому газону. Тони издалека заметил ее и помахал рукой. Она помахала в ответ, а потом бросилась бежать: пускай им предстояло провести остаток жизни вместе, она все равно не хотела терять ни минуты.

Следы на снегу

Приоткрыв глаза в полной темноте, Антония со сна решила, что находится в своей спальне в Лондоне. Однако в следующую минуту поняла, что это не так. Не гудели на улице машины, свет уличных фонарей не пробивался сквозь занавески, которые никогда не задергивались до конца, не было натянуто до самого подбородка пуховое одеяло. Кругом тьма, тишина и холод. Льняные простыни подоткнуты под матрас. В спальне пахнет лавандой. Значит, сегодня утро субботы, конец января, и она не в Лондоне, а дома, за городом, приехала на выходные.

Мать Антонии явно удивилась, когда та позвонила ей по телефону и сообщила, что выезжает.

— Дорогая, мы будем счастливы тебя видеть! — Миссис Рэмзи обожала короткие наезды дочери домой. — Но ты тут не заскучаешь? Делать совсем нечего, а погода просто ужасная. Все время бури и страшный холод. К тому же на выходные обещают сильный снегопад.

— Не имеет значения. — Без Дэвида ничто не имело значения. Антония была уверена лишь в одном: она ни за что не останется одна в Лондоне на уикенд. — Я приеду на поезде, если папа сможет встретить меня на станции.

— Ну конечно он тебя встретит… В обычное время. Я прямо сейчас побегу наверх, постелю тебе постель.

Миссис Рэмзи оказалась права насчет погоды. Стоило поезду отойти от вокзала Паддингтон, как повалил снег. Когда они добрались до Челтнема, он уже укрывал платформу толстым одеялом и отец Антонии приехал ее встречать в ботинках на толстой подошве и старом твидовом пальто, подбитом кроличьим мехом: пальто он унаследовал от своего отца и надевал только в самые суровые холода. Дорога домой была полна опасностей, колеса то и дело скользили по замерзшей дороге, однако они добрались без приключений. Зато приехав, оказались в полной темноте: стоило семейству приняться за ужин, как во всей округе отключился свет. Отец Антонии зажег свечи и стал дозваниваться местным властям; ему сказали, что оборвался центральный провод, но его уже пытаются починить. Вечер они провели при свечах, сидя у камина и разгадывая кроссворд; благодаря старой дровяной плите у них была хотя бы возможность нагреть воду для грелок и вскипятить себе чаю.

И вот настало утро… Но вокруг по-прежнему была тьма, тишина и холод. Антония вытащила из-под одеяла руку, по которой сразу побежали мурашки, и попыталась включить настольную лампу. Света не было. Ей ничего не оставалось как сесть в постели, отыскать спички и зажечь огарок свечи, который она принесла в спальню вчера вечером. В ее мерцающем свете Антония взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что уже половина десятого. С решительностью отчаяния она отбросила одеяло и ступила на ледяной пол. Раздвинула занавески и увидела белый снег и черные силуэты деревьев на фоне серого неба. Солнца не было и в помине. Дикий кролик оставил на лужайке цепочку следов, похожую на строчку швейной машинки. Поеживаясь, Антония натянула свою самую теплую одежду, в свете свечи расчесала волосы, почистила зубы и пошла вниз.

Казалось, в доме нет ни души. Ни один звук не нарушал тишину. Молчали стиральная машина и посудомойка, не гудели пылесос и полотер. Однако в камине в холле кто-то развел огонь: угли гостеприимно потрескивали и источали знакомый успокаивающий запах.

В поисках компании Антония заглянула на кухню, где было относительно тепло, и обнаружила там мать, сидящую у стола, застеленного газетами: она собиралась взяться за утомительную процедуру ощипывания фазанов.

Невысокая и стройная, с проседью в густой гриве вьющихся волос, мать подняла глаза и увидела входящую Антонию.

— Дорогая! Видишь, какой ужас? До сих пор нет электричества. Ты хорошо выспалась?

— Я только что проснулась. Вокруг было так темно и тихо, как на Северном полюсе. Как ты думаешь, я смогу вернуться в Лондон?

— О, конечно, все будет в порядке. Мы слушали прогноз — говорят, самое худшее уже позади. Поищи себе чего-нибудь на завтрак.

— Я хочу только кофе. — Она налила себе большую кружку кофе из кофейника, стоявшего на теплой плите.

— В такую погоду обязательно надо плотно завтракать. Ты хорошо питаешься? По-моему, ты ужасно похудела…

— Это просто Лондон на меня влияет. Прошу, не квохчи надо мной как наседка. — Она открыла холодильник, чтобы взять молоко; очень странно было видеть, что в холодильнике нет света. — А где все?

— Миссис Хокинс замело снегом. Она позвонила мне примерно час назад: не смогла даже выкатить велосипед из сарая. Я сказала, чтобы она не беспокоилась: все равно без электричества она ничего не сможет сделать.

— А папа?

— Пошел на ферму за яйцами и молоком. Вынужден был отправиться пешком, потому что вчерашняя буря повалила старый бук рядом с домом Диксонов и дорога заблокирована. Когда ты выезжала, в Лондоне тоже был сильный ветер?

— Да, но там он ощущается по-другому. Просто становится еще холоднее и по улице летают мусор и всякие пакеты. Но деревья все-таки не падают. — Она присела за стол и стала смотреть на мать, которая своими ловкими пальцами умело ощипывала птицу. Серые и коричневые перья плавали в воздухе. — Почему ты ощипываешь фазанов? Обычно этим занимается папа.

— Верно, и я собираюсь подать их сегодня на ужин, но после того как он ушел, а я перемыла после завтрака посуду, я просто не знала, чем еще себя занять. Я имею в виду, в отсутствие электричества. В конце концов, выбор сводился к ощипыванию фазанов или чистке серебра, а я настолько ненавижу чистить серебро, что предпочла заняться фазанами.

Антония поставила кружку и потянулась за второй тушкой.

— Я тебе помогу. — Тельце было холодное и твердое, пух на упитанной грудке пушистый и густой. На шейке росли голубые перья, напоминающие глазки на павлиньем хвосте, яркие словно драгоценные камни.

Положив фазана на стол, Антония расправила его крыло наподобие веера.

— Я всегда чувствую себя ужасно виноватой, когда разделываю такое вот восхитительное творение природы.

— Знаю. Я тоже. Поэтому обычно их ощипывает отец. Но все-таки есть в этом процессе что-то успокаивающее, идущее из глубины веков. Сразу вспоминаешь многие поколения сельских жительниц, которые так же сидели на кухне и беседовали с дочерьми. А пухом потом набивали подушки и стеганые одеяла. Да и вообще, нечего предаваться сентиментальности. Птицы все равно уже мертвые, а что может быть лучше аппетитного жареного фазана на ужин. Я пригласила Диксонов и Тома прийти поужинать с нами. — Она взяла большой пластиковый пакет для мусора и начала заталкивать в него перья. — Я подумала, — добавила она, явно стараясь, чтобы ее слова прозвучали естественно и легко, — что и Дэвид тоже придет.

Дэвид. Миссис Рэмзи всегда тонко чувствовала настроения других людей, и Антония поняла, что этот брошенный вскользь намек был приглашением к откровенности. Однако она была просто не в силах сейчас говорить о Дэвиде. Она приехала домой на выходные, потому что чувствовала себя одинокой и несчастной, но произнести это вслух Антония не могла.


Имя Дэвида было естественным образом упомянуто в их разговоре потому, что Дэвид и Том Диксон были братьями, а их родители всю жизнь соседствовали и дружили с семейством Рэмзи. Мистер Диксон управлял фермой, а мистер Рэмзи владел местным банком, однако они с удовольствием играли вместе в гольф и при первой же возможности уезжали на недельку порыбачить. Миссис Рэмзи и миссис Диксон тоже были близкими подругами, столпами сельского Женского института и членами бридж-клуба. Том, старший брат, работал вместе с отцом. Он всегда казался Антонии очень взрослым, ответственным и самостоятельным. Том охотно чинил их сломанные велосипеды и строил плоты, но тесной дружбы между ними не было. А вот с Дэвидом… Дэвид и Антония, которых разделяло всего несколько лет, были неразлучны.

Словно брат и сестра, говорили все, но в их отношениях было нечто большее. Для нее не существовало других ребят кроме Дэвида. Когда пришло время им ехать в школу, а потом в колледж, когда их пути разошлись, а жизненные горизонты расширились, можно было ожидать, что детская привязанность постепенно превратится просто в крепкую дружбу, однако произошло совсем по-другому. Разлука только укрепила связь между ними, поэтому при каждой встрече их чувства становились все сильней. Антонии уделяли внимание другие юноши, а потом другие мужчины, однако у них не было никаких шансов, потому что по сравнению с Дэвидом все они казались ограниченными, скучными или излишне настойчивыми, что ее страшно раздражало.

Дэвид был ее идеалом. Он умел ее рассмешить; с ним можно было разговаривать о чем угодно, потому что он участвовал во всех важных событиях ее жизни, а если не участвовал, то первым узнавал о них.

К тому же он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо встречала. Вырос из симпатичного мальчишки в молодого красавца, миновав все неприятные промежуточные стадии взросления. Ничто не было для Дэвида слишком сложным: он легко заводил друзей, играл в спортивные игры, сдавал экзамены. Так же легко Дэвид поступил в университет, а потом нашел работу.

— Я переезжаю в Лондон, — сообщил он Антонии.

Она к тому времени уже год как жила там: работала в книжном магазине на Уолтон-стрит и снимала квартиру вместе со школьной подругой.

— Дэвид, это же чудесно!

— Получил работу в «Сандберг-Харперс».

Она ужасно боялась, что он уедет за границу, или на север Шотландии, или еще бог знает куда и они никогда больше не увидятся. А теперь они смогут быть вместе. Она представляла себе, как они станут обедать в итальянских ресторанчиках, плавать на лодке по реке, зимним солнечным утром ходить в Галерею Тейт…

— Тебе есть где жить?

— Меня пригласил Найджел Кроустон, он живет в доме матери в Пэлеме. Говорит, у них свободен чердак.

Антония не была знакома с Найджелом Кроустоном, но впервые оказавшись в его доме в Пэлеме, сразу же ощутила легкий укол тревоги. Найджел показался ей слишком уж искушенным, а дом был очень богатый и красивый — никакого сравнения с ее собственной скромной квартиркой. Там царила настоящая роскошь и полно было дорогих вещиц, а чердак, где поселился Дэвид, представлял собой полноценную квартиру с ванной, которая больше походила на рекламу последних новинок сантехники.

К тому же — словно этого было недостаточно, — у Найджела имелась сестра. Ее звали Саманта, и она использовала дом как перевалочный пункт для коротких остановок между поездками в Швейцарию на горнолыжные курорты и плаваниями по Средиземноморью на яхтах с друзьями. Таковы уж были Кроустоны. Иногда, задерживаясь в Лондоне, Саманта устраивалась на какую-нибудь не требующую особых усилий работу, просто чтобы убить время, но на жизнь зарабатывать ни ей, ни брату явно не приходилось. Кроме того, она была ужасно модная, худая как щепка, с длинными прямыми волосами, которые всегда выглядели просто идеально.

Как Антония ни старалась, общаться с Кроустонами ей было очень тяжело. Однажды они вместе пошли обедать в ресторан: цены там оказались заоблачные, и у нее сердце обливалось кровью оттого, что Дэвиду пришлось заплатить половину по счету.

Когда они остались одни, Антония сказала:

— Ты не должен водить меня в такие места. Ты наверняка потратил на этот обед всю свою недельную зарплату.

— А тебе-то какое дело? — внезапно разозлился он.

Никогда раньше Дэвид не говорил с ней таким тоном, и Антония почувствовала себя так, будто получила пощечину.

— Просто это… Это же пустая трата…

— Трата чего?

— Ну… денег.

— Как я трачу свои деньги — мое личное дело. Твое мнение меня не интересует.

— Но…

— И не смей больше делать мне замечания.

Это была их первая в жизни ссора. Весь тот вечер Антония прорыдала, ругая себя за то, что поступила так глупо. На следующее утро она позвонила ему в офис, чтобы извиниться, однако секретарша сказала, что Дэвид не может говорить. Антония сходила с ума. Дэвид позвонил только на пятый день.

Они помирились, и Антония пыталась убедить себя, что между ними все осталось по-прежнему, однако в глубине души она понимала, что это не так. На Рождество они вместе на машине Дэвида поехали в Глостершир, свалив на заднее сиденье подарки для своих многочисленных родственников. Однако тут возникли новые проблемы. Рождественские каникулы — традиционное время для объявления помолвки, и Антония впервые в жизни почувствовала, что друзья и родные ждут от них соответствующих новостей. Несколько дам, в том числе жена священника и миссис Трампер из Старой усадьбы, позволили себе хотя и завуалированные, но вполне определенные намеки. Антония, нервы которой и так были напряжены до передела, постоянно ловила взгляды их острых птичьих глазок, направленные на ее левую руку, где они, очевидно, ожидали увидеть бриллиантовое кольцо.

Это было ужасно. Раньше она могла бы обсудить это с Дэвидом и они посмеялись бы вместе, но сейчас такой разговор казался невозможным.

Как ни странно, но положение спас Том. Том, что было весьма неожиданно с его стороны, ни с того ни с сего решил закатить вечеринку. Она состоялась в амбаре фермы Диксонов в День подарков; Том арендовал все необходимое для дискотеки и созвал со всей округи молодежь, которой еще не перевалило за двадцать пять. Танцы и развлечения продолжались до пяти утра и вызвали такую бурю эмоций, что люди перестали сплетничать про Дэвида и Антонию, переключившись на обсуждение прошедшей вечеринки. Обстановка разрядилась, общаться стало проще и в конце каникул Антония и Дэвид вместе вернулись в Лондон.

Ничего не изменилось, ничего не было ясно, они даже ничего не обсудили, но она хотела, чтобы все и дальше оставалось как есть. Антония ужасно боялась его потерять. Он так долго был частью ее жизни, что, лишившись его сейчас, она лишилась бы частички себя: от одной мысли об этом она приходила в отчаяние. К собственному стыду, она на многое закрывала глаза, лишь бы и дальше верить, что такого никогда не случится.

Однако Дэвид оказался более решительным. Как-то раз после Рождества он позвонил и сообщил, что собирается зайти к ней на ужин. Соседка Антонии тактично удалилась; Антония приготовила спагетти болоньезе и сбегала в магазинчик на углу, где из-под прилавка можно было купить недорогое вино. Когда зазвонил дверной звонок, она бросилась вниз по лестнице Дэвиду навстречу, однако одного взгляда на его красивое лицо оказалось достаточно, чтобы ее самообман и пустые надежды разлетелись в прах. Было ясно, что он готовится сообщить ей нечто ужасное.


Дэвид.

Я подумала, что Дэвид тоже придет.

Антония начала обрывать перья с фазаньей грудки.

— Нет… Он остался в Лондоне на выходные.

— Ах, вот как, — спокойно заметила мать. — Ну ничего. Все равно на всех фазанов бы не хватило. — Она улыбнулась. — Знаешь, вся эта ситуация — то, что мы остались без электричества и должны рассчитывать только на собственные силы, — напоминает мне времена моего детства. Пока ты не пришла, я сидела тут, наслаждаясь воспоминаниями. Удивительно, до чего они живые, четкие…

Миссис Рэмзи, пятый ребенок в семье, выросла в отдаленном уголке Уэльса. Ее мать, бабушка Антонии, до сих пор жила там; жилистая и крепкая, она продолжала держать кур, выращивать фрукты и возделывать огород, а когда зимняя темнота и непогода загоняли ее в дом, вязала для внуков просторные узорчатые свитера. Поездка к ней всегда считалась наградой и сулила захватывающие приключения. Антония никогда не знала, что произойдет в следующий момент. Такую же энергию и волю к жизни бабка передала и своей дочери.

— Мама, расскажи, — попросила Антония отчасти потому, что действительно хотела послушать, но в основном чтобы избежать разговора о Дэвиде.

Миссис Рэмзи покачала головой.

— Ох, я и сама не знаю… Просто подумала, как мы жили без всякой техники, совсем по старинке. Как пах уголь в очаге, и до чего холодно было в спальнях. Воду для купания грели на кухне на дровяной плите, а для стирки раз в неделю включали здоровенный бойлер в посудной. Мы все помогали стирать, развешивали белье на длинных веревках, а когда оно высыхало, по очереди крутили ручку древнего катка для глажки. Зимой в доме стоял такой холод, что мы переодевались в сушильном шкафу, потому что это было единственное относительно теплое место.

— Но сейчас у бабушки есть электричество.

— Да, но оно появилось в деревне не сразу. Поначалу фонари были только на главной улице, а стоило миновать последний дом, и ты сразу оказывался в кромешной тьме. У меня была подружка, дочка священника, и если я ходила к ним на чай, то домой возвращалась одна. Обычно я не боялась, но иногда, когда было темно, ветрено и сыро, я представляла себе всякие ужасы и бросалась бежать, как будто чудовища преследовали меня по пятам. Мама знала, что я боюсь, но говорила, что я должна сама справиться со страхом. А когда я жаловалась, что мне мерещатся чудовища, она советовала идти не спеша и глядеть вверх — на деревья и небо над ними. Говорила, так я пойму, что являюсь не больше чем песчинкой в мироздании и все мои страхи бессмысленны и ничтожны. Как ни странно, это помогало.

Рассказывая, она продолжала ощипывать фазана, но сейчас вдруг подняла голову и над усыпанным перьями столом встретилась взглядом с Антонией.

— Я и сейчас так делаю. Когда чувствую себя несчастной или слишком встревоженной. Выхожу на улицу, иду в какое-нибудь укромное местечко и смотрю на деревья и на небо. И через некоторое время мне становится легче. Думаю, это помогает мне сделать переоценку ценностей. Взглянуть на ситуацию под другим углом.

Взглянуть на ситуацию под другим углом… Антония поняла: мама знает, что между ней и Дэвидом что-то пошло не так. Знает, но не собирается ее утешать. Она просто дает совет. Взгляни в лицо своим страхам, своему одиночеству. Чудовищам — ревности и боли. Сама справляйся со страхом. И не вздумай бежать.


К полудню электричество так и не включили. Убрав со стола после обеда и вымыв посуду, Антония надела теплые сапоги и дубленку и уговорила старого отцовского спаниеля пойти с ней на прогулку. Собака, которую сегодня уже выгуливали, не очень-то хотела подниматься с коврика у камина, но, оказавшись на улице, приободрилась и стала как щенок кататься по снегу и вынюхивать заячьи следы.

Снег был глубокий, небо по-прежнему низкое и серое; ветер улегся, и над укутанной снежным покрывалом округой воцарилась тишина. Антония пошла по дорожке, петлявшей вверх по холму за домом. В неподвижном воздухе то и дело раздавалось хлопанье крыльев, и потревоженный фазан с резким криком поднимался в воздух и летел между деревьев. Поднимаясь по склону, она быстро согрелась и, достигнув вершины холма, отыскала подходящий пенек, отряхнула с него снег и села, любуясь с детства знакомыми пейзажами.

Долина вилась между пологими холмами. Перед ней простирались заснеженные поля, деревья в белом инее, серебристая лента реки. Далеко внизу лежала деревня: окна домов, сгрудившихся вдоль главной улицы, были темные из-за отсутствия электричества. В безветренном воздухе ровными столбами поднимался дым из труб. Повсюду царила тишина, которую время от времени разрывал визг цепной пилы: это Том Диксон с одним из работников с фермы пилили поваленное дерево.

Склон холма полого сбегал к лесу. С этого склона они с Дэвидом детьми катались на санках, в лесу как-то летом разбили палаточный лагерь и пекли картошку в золе костра. В реке, проходившей по владениям Диксонов, ловили форель, а в жаркие дни купались в мелких заводях. В этом уютном замкнутом мирке воспоминания о Дэвиде обступали ее со всех сторон.

Дэвид. Прошлым вечером Антония не смогла сдержать себя.

— Значит, ты больше не хочешь меня видеть! — рассерженная и оскорбленная выпалила она.

— О Антония, я просто честен с тобой. Мне совсем не хочется тебя обижать. Но я не собираюсь больше притворяться. Не собираюсь лгать. Дальше так продолжаться не может. Это нечестно по отношению к тебе, и ко мне, и к нашим близким.

— А я думаю, что ты просто влюбился в Саманту.

— Ни в кого я не влюбился. И не собираюсь. Я не хочу серьезных отношений. Не хочу никаких обязательств. Мне двадцать два года, а тебе двадцать. Давай попробуем стать самими собой, побыть отдельно друг от друга.

— Я всегда была самой собой.

— Нет, это неправда. Ты была частью меня. Каким-то образом наши жизни переплелись воедино. Тут есть свои плюсы, но есть и минусы, потому что ни один из нас не чувствует себя свободным.

Свобода! То, что он считал свободой, Антония называла одиночеством. С другой стороны, как говорила ее мать, ты не научишься опираться на собственные силы, пока не испытаешь одиночества. Антония запрокинула голову и посмотрела сквозь черное кружево голых ветвей на мрачное серое небо.

Если хочешь кого-то удержать, отпусти его на свободу. Когда-то давным-давно один человек сказал это ей — а может, она вычитала это выражение в книге. Источник его забылся, но сами слова внезапно всплыли у нее в памяти. Если она любит Дэвида настолько, что сможет отпустить с миром, он никогда не будет полностью для нее потерян. Она и так взяла от него очень много, не стоит жадничать и требовать еще.

Кроме того — и это было удивительное, нежданное прозрение, пожалуй, даже шок, — она тоже пока не хотела замуж. Не хотела помолвки, свадьбы, семьи. За пределами этой долины простирался целый мир; он выходил за пределы Лондона, даже за пределы ее воображения. Этот мир ждал ее: ждали люди, с которыми ей предстояло познакомиться, и поступки, которые ей предстояло совершить. Дэвид это знал. Именно это он и пытался ей объяснить.

Она должна взглянуть на ситуацию под другим углом. Переоценить ценности. По некотором размышлении становилось ясно, что это не так уж и страшно. Собственно, перед ней открывалась масса новых возможностей. Пожалуй, она слишком засиделась в своем книжном магазине. Пора ей двигаться дальше, может быть, даже поехать за границу. Наняться коком на яхту, курсирующую по Средиземноморью, или взяться присматривать за ребенком в какой-нибудь парижской семье, чтобы подучить французский. Или…

Холодный нос уткнулся ей в ладонь. Она опустила голову и увидела старого пса, жалобно уставившегося на нее: взгляд его больших карих глаз говорил о том, что ему надоело сидеть в снегу и пора бы продолжить прогулку, чтобы он смог еще поохотиться на кроликов. Антония поняла, что начала замерзать. Она вскочила, и они с собакой двинулись в сторону дома, но не тем путем, по которому поднимались на холм, а вниз через заснеженные поля, а потом через лес. Пройдя немного, она припустила бегом, но не потому что продрогла: просто на нее вдруг накатило нечто вроде детского восторга.

Она добежала до леса и оказалась на тропинке, которая, извиваясь между деревьями, вела к ферме Диксонов. Вскоре Антония вышла на опушку, где ночью упало дерево. Его гигантский ствол уже распилили цепной пилой, и по дороге можно было ехать, но на обочине повсюду валялись сломанные ветки и пахло свежераспиленной древесиной и дымом костра. Вокруг не было ни души, однако пока Антония стояла на опушке, горюя по поваленному гигантскому буку, послышался звук работающего мотора и через минуту за изгибом дороги показался трактор, ехавший со стороны фермы. За рулем трактора сидел Том. Он добрался до опушки, заглушил мотор и вылез из кабины. Том был в джинсах, старом свитере и рабочей куртке, но, несмотря на мороз, с непокрытой головой.

— Антония!

— Привет, Том!

— Что ты здесь делаешь?

— Просто гуляла. И услышала цепную пилу.

— Мы воевали с деревом почти все утро.

Он был старше Дэвида и, пожалуй, уступал ему в стати и красоте. Улыбка редко освещала его обветренное лицо, однако эту суровость смягчали насмешливые искорки, плескавшиеся в светлых глазах.

— Но самое тяжелое уже позади. — Он подошел к затухающему костру и ногой разворошил золу. — О растопке можно не беспокоиться еще месяца два или три. А как дела у тебя?

— Все в порядке.

Он поднял голову и их взгляды встретились над разгорающимся заново пламенем и тоненьким облачком дыма.

— Как Дэвид?

— У него тоже все хорошо.

— Он не приехал с тобой.

— Нет, остался в Лондоне. — Она засунула руки поглубже в карманы дубленки и сообщила то, что так и не отважилась рассказать матери. — На следующей неделе он едет кататься на лыжах с Кроустонами. Ты это знал?

— Кажется, мама что-то такое говорила.

— Они сняли виллу в Валь-д'-Изере. И пригласили его поехать с ними.

— А тебя они не позвали с собой?

— Нет. У Найджела Кроустона уже есть девушка.

— Значит, девушка Дэвида теперь Саманта Кроустон?

Том смотрел прямо ей в глаза. Антония ответила:

— Да. Так и есть.

Том присел на корточки, взял еще одну ветку и бросил ее в огонь.

— Тебя это огорчает?

— Огорчало раньше, а теперь нет.

— Когда же все произошло?

— Это не случилось в одночасье. Просто я ничего не хотела замечать.

— Ты расстроена?

— Была расстроена. Но все уже позади. Дэвид сказал, что нам надо жить собственной жизнью. Пожалуй, он прав. Мы были вместе слишком долго.

— Он обидел тебя этими словами?

— Немного, — призналась она. — Но я не хозяйка Дэвиду, и он не моя собственность.

Том помолчал.

— Ты говоришь совсем как взрослая, — наконец произнес он.

— Но ведь так и есть, Том, на самом деле. Зато теперь ситуация прояснилась. Не только для меня и Дэвида — для всех вокруг тоже.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Так, безусловно, проще. — Он подбросил в костер еще веток, и снег зашипел, тая от вспышки огня. — Было очевидно, что на Рождество от вас ожидали решительного шага.

— Ты тоже это почувствовал? — Антония была удивлена. — Мне казалось, только я это заметила. Я еще уговаривала себя, что не стоит делать из мухи слона.

— Даже моя мама, всегда отличавшаяся здравым смыслом, подхватила эту заразу и пару раз намекнула на помолвку под Рождество и свадьбу в июне.

— Это было ужасно.

— Мне тоже так показалось. — Он ухмыльнулся. — Я тебе искренне сочувствовал.

При этих словах Антонии в голову пришла неожиданная мысль:

— Значит, поэтому ты решил устроить ту вечеринку?

— Ну, это было лучше, чем и дальше выслушивать сплетни. Все только и ждали, что вы с Дэвидом явитесь к родителям и со сверкающими глазами скажете: «У нас для вас чудесная новость, мы хотим сделать важное объявление…» — Он произнес это комичным тоненьким голоском, и Антония рассмеялась, исполненная тепла и признательности к нему.

— О Том, ты так мне помог. Сумел разрядить атмосферу. Можно сказать, спас мне жизнь.

— Да ладно тебе. До этого я только чинил ваши велосипеды и строил домики на дереве. Вот и решил, что пора предпринять что-нибудь более масштабное.

— Я никогда этого не забуду. Честно. Я у тебя навеки в долгу.

— Не стоит благодарностей.

Он продолжал подбрасывать ветки в костер.

— Мне надо постараться сжечь большую часть мусора до темноты.

Тут она вспомнила кое о чем.

— Ты сегодня приглашен к нам на ужин. Ты об этом знал?

— Разве?

— В общем, я тебя приглашаю. Обязательно приходи. Я все утро ощипывала фазанов, и если ты не придешь и не поможешь их съесть, мои усилия пропадут втуне.

— В таком случае, — отвечал Том, — я непременно приду.


Она постояла у костра еще немного, помогая Тому подбрасывать в огонь ветки, а потом, когда зимний день стал клониться к вечеру, оставила его заканчивать работу и побежала домой. По пути Антония заметила, что воздух стал мягче и задул, колыхая ветви деревьев, легкий западный ветерок. Иней на ветках начал таять и с них закапала вода. Облака у нее над головой расступились, и между ними проглянуло вечернее небо цвета аквамарина. Проходя через ворота, которыми заканчивалась подъездная аллея фермы Диксонов, она посмотрела на свой дом и увидела, что в окнах зажглись огни.

Жизнь потихоньку налаживалась. Снова дали электричество. Да и дальнейшее существование без Дэвида уже не так ее пугало. Она решила, что вернувшись домой, позвонит ему и расскажет об этом, чтобы он не терзался чувством вины, когда будет собираться в Валь-д'-Изер, и не оглядывался больше назад.

В воздухе ощущалось приближение оттепели. Возможно, завтра будет прекрасный день.

А сегодня вечером Том придет к ним на ужин.

Кузина Дороти

Ранним солнечным майским утром Мэри Берн проснулась в своей упоительно мягкой кровати в уютной спальне с обоями в цветочек, окруженная милыми сердцу вещицами. Сияло солнце, щебетали птицы, но еще в полусне Мэри ощутила, как в груди зашевелилась тревога. Черная и гнетущая, та самая, с которой она ложилась вечером в постель. За ночь она никуда не делась. Видно, так и просидела у нее на подушке.

Мэри повернулась на другой бок, зажмурила глаза, и внезапно ей захотелось, чтобы Гарри снова оказался рядом, чтобы он сказал: «Не волнуйся, ничего страшного, я что-нибудь придумаю». Но Гарри не мог этого сказать, потому что он умер. Умер пять лет назад, а через неделю их дочь Вики выходит замуж, и у Мэри нервы натянуты до предела, потому что свадебного платья до сих пор нет.

Она не знает, что делать, а вот Гарри всегда знал. С его смертью она лишилась не только лучшего друга и возлюбленного, но еще и снисходительного, терпеливого супруга, готового справляться с любыми проблемами.

Мэри всегда довольствовалась мелкими повседневными делами: домом, садом, воспитанием ребенка, оставляя все остальное на усмотрение мужа. Она ничего не смыслила в организационных вопросах. В местных комитетах от нее не было никакого толку, и она частенько забывала о том, что в воскресенье ее очередь украшать церковь цветами. Гарри устраивал праздники, заказывал уголь, выбирал домработниц, оформлял налоговые декларации, заправлял машины, а когда на двери отваливалась ручка, брал в руки отвертку и прикручивал ее на место.

Он же занимался и проблемами Вики. В детстве она была мила и очаровательна — прелестное существо, охотно составлявшее компанию матери; Вики с удовольствием шила одежду для кукол, пекла пряничных человечков и ухаживала за собственной грядкой в огороде. Однако в двенадцать лет она вдруг резко изменилась. В одночасье из послушной и серьезной девчушки Вики превратилась в колючего подростка, дерзкого и озлобленного. И за все — от тесных туфель до плохих оценок в школе — она теперь винила мать.

Эта странная метаморфоза сильно угнетала и расстраивала Мэри.

— Да что же с ней такое? — воскликнула она, обращаясь к Гарри после особенно резкой пикировки с Вики, завершившейся очередным оглушительным хлопаньем двери. — Такое впечатление, что я ей больше даже не нравлюсь. Ведь невозможно вести себя так с человеком, который тебе нравится.

— Она тебя обожает. Но Вики взрослеет. Пытается самоутвердиться. Думаю, она ревнует, потому что ты красивая и молодая, а не толстая и старая.

— В таком случае я перестану пользоваться косметикой и постараюсь набрать вес.

— И думать не смей! Это просто такой период. Но он пройдет. Дочери часто ревнуют к матерям.

— Откуда ты знаешь? У тебя же не было сестры. Одна только кузина Дороти.

— О прошу, не надо сейчас о ней.


Если между ними и возникали разногласия, то только по поводу кузины Дороти. Она была на добрый десяток лет старше Мэри и добилась гигантских, несопоставимых с ее небольшими достижениями успехов. Дороти сделала карьеру на государственной службе — в Министерстве иностранных дел. Она не была замужем, говорила на трех языках и работала в аппарате заместителя министра, сопровождая его в частых заграничных командировках. В перерывах между поездками в Женеву или Брюссель и заседаниями правительства в Уайтхолле она жила в служебной квартире неподалеку от «Хэрродс», куда ходила за покупками и в парикмахерский салон. Мэри никогда не видела, чтобы у нее из прически выбивался хоть один волосок. Одежда Дороти всегда была идеальна, туфли очень красивые и дорогие, а элегантная кожаная сумка, объемистая, словно мужской портфель, служила вместилищем главных государственных тайн — по крайней мере, Мэри так казалось.

— Ну, не надо — так не надо. Просто я хотела сказать, что не могу представить Дороти ершистым подростком. Не верится, что она могла любить, вообще испытывать какие-то эмоции. Согласись, Гарри, она внушает людям страх. Наверняка я кажусь ей до ужаса скучной простой обывательницей, потому что, когда мы встречаемся, я рта не могу раскрыть — просто не знаю, что сказать.

— Ничего страшного. Ваши пути редко пересекаются.

— Да. Но она твоя кузина. Было бы хорошо, если бы мы дружили.


Вики было семнадцать, когда умер ее отец. Казалось бы, к тому времени антагонизм между матерью и дочерью-подростком должен был изжить себя, однако он просто стал менее выраженным и при любом конфликте беспочвенное раздражение и взаимная обида вспыхивали вновь. Вместо того чтобы утешить и поддержать друг друга, они, казалось, только и делали, что ссорились.

То было непростое время. Справиться со скорбью потери, с тяжкими формальностями похорон было само по себе нелегко, но учиться жить без Гарри оказалось еще труднее. Исключительно под давлением обстоятельств Мэри пришлось взять на себя практические дела: она научилась составлять списки, отмечать важные даты в календаре, пользоваться калькулятором. Методом проб и ошибок она кое-как сумела завести моторизованную газонокосилку. Выяснила, куда в машине заливается масло, что означают запутанные формулировки в документах, приходящих из налоговой службы, как починить вилку на электрическом чайнике.

Вики не желала ни в чем прийти ей на помощь. Конечно, она была сбита с толку, злилась и страдала оттого, что потеряла отца. Мэри это прекрасно понимала и искренне ей сочувствовала, но все равно предпочла бы, чтобы Вики не срывала свое раздражение и злость на ней. Их споры — а они вспыхивали постоянно, даже по самым незначительным поводам — заканчивались потоком слез и дверью, захлопнутой у Мэри перед носом. Матери никак не удавалось достучаться до Вики. Она знала, как ей сейчас тяжело, но дочь сама не позволяла ее утешить. Что бы Мэри ни делала, что бы ни говорила, она все равно оказывалась неправа.

А самым плохим было то, что ей не с кем было поговорить. Конечно, в их крошечной деревушке в Уилтшире, где она жила с тех самых пор, как вышла замуж, у нее имелись друзья, однако не станешь же обсуждать с ними истерики дочери. Это будет предательством по отношению к ней.

Что касается семьи, у нее осталась только кузина Гарри, Дороти. Какое-то время назад она вышла в отставку, покинула Лондон и переехала в деревню, расположенную в десяти милях от них. Она руководила местным отделением Красного Креста и много играла в гольф. Иногда они с Мэри вместе обедали, однако найти темы для разговора им было нелегко. Обсуждать с ней поведение дочери не имело смысла, потому что Дороти никогда не питала к Вики особой симпатии. «Она просто испорченная девчонка, — неоднократно говорила Дороти Гарри. — Конечно, единственный ребенок в семье. Никогда не знала ни в чем отказа. Вы еще пожалеете, что так баловали ее. И очень скоро».

Последнее, чего хотелось Мэри, это дать Дороти возможность сказать: «Я вас предупреждала».

Медленно, но верно их с дочерью жизнь в одном доме становилась просто невыносимой. Мэри была на грани — она чувствовала, что дальше так продолжаться не может, но тут вдруг сама Вики, обращаясь с матерью как обычно холодно и отстраненно, предложила неожиданное решение. Однажды утром, доедая завтрак, она объявила, что больше не собирается слоняться по дому без дела. Наверное, она поедет в Лондон — учиться на повара.

Застигнутая врасплох, Мэри сказала первое, что пришло ей на ум:

— Но, дорогая, ты и так прекрасно готовишь!

Вики и правда была отличной кулинаркой и потчевала родителей сытными обедами, когда пребывала в хорошем настроении и хотела немного помочь.

— Ну конечно, — Вики скривила недовольную гримасу. — Пастуший пирог и цветную капусту под сырным соусом. Но если я закончу курсы, то смогу зарабатывать себе на жизнь и ни от кого не буду зависеть.

Но ей же только восемнадцать! Мэри осторожно опустила кофейную чашку.

— И что это за курсы?

Вики рассказала.

— Сара Эбби закончила их. Помнишь, мы с ней вместе ходили в школу. Она сняла себе квартиру и зарабатывает кучу денег, готовя еду для парадных ланчей в разных компаниях. Говорит, я смогу остановиться у нее. В квартире есть лишняя кровать.

Мэри, поставленная перед свершившимся фактом, слабым голосом ответила, что должна изучить проспекты курсов. Однако Вики это уже сделала. Собственно, она записалась на следующий семестр. Курсы стоили целое состояние, но Мэри покорно обещала раздобыть нужную сумму и согласилась отпустить дочь. Все равно у нее не было выбора.

Провожая Вики на вокзале, Мэри разрывалась между двумя противоположными эмоциями. Она лишалась единственного ребенка — ясно было, что дочь не вернется. В горле у нее застрял ком, а на глаза наворачивались слезы, которые довольно сложно было скрыть. И в то же время она испытывала облегчение от того, что скоро вернется в свой дом, тихий и пустой, где сможет побыть одна в мире и покое. Не надо будет больше выслушивать едкие замечания, терпеть постоянное унижение и — самое худшее — мучительное, изматывающее молчание.

Так будет лучше для нее, — твердо сказала себе Мэри, поднимаясь наверх, чтобы переодеться в старые джинсы и свитер, некогда принадлежавший Гарри. — В наше время восемнадцать лет — вполне самостоятельный возраст. Вики и так крепко стоит на ногах. — Мэри вышла в сад и принялась выпалывать сорняки. — Она не станет делать глупости.


Но Вики, верная себе, оправдала самые худшие материнские опасения. Она поселилась у Сары Эбби, своей школьной подруги, но прожила у нее только месяц, а потом съехала. Отдавая ей должное, надо сказать, что Вики не забыла позвонить Мэри и поставить ее в известность о своих планах.

— Но доченька, она же тебе нравилась!

— Мама, жить с ней — сплошная скучища! Я собираюсь переехать к одной моей подруге с курсов. Она снимает домик в Фулеме с еще двумя парнями. Там наверняка будет веселее…

Мэри нервно сглотнула.

— О да, я понимаю…

— Запиши мой новый адрес. — Мэри взяла ручку и блокнот и записала адрес. — Успела? Ну здорово. Ладно, мне пора бежать.

— Вики!..

— Что еще?

— Как вообще у тебя дела? Я имею в виду, с курсами, — поспешно добавила она.

— Все прекрасно. Учиться легко. В следующий раз, когда приеду домой, приготовлю тебе каре ягненка.

— Ты собираешься приехать? Когда?

— О, как-нибудь, при случае. Может, на выходные…


Она действительно приехала — сильно изменившаяся, в странных одеждах, приобретенных, как показалось Мэри, на распродаже поношенных вещей или на блошином рынке. Собственно, так оно и было. В следующий раз с ней приехал молодой человек, с которым они познакомились, по словам Вики, на дискотеке. На нем был мятый льняной костюм фиолетового цвета, и все выходные он проходил с плеером в ушах. В нем же он отправился с Вики на прогулку по окрестностям, как будто опасался, что посвист дрозда нанесет невосполнимый ущерб его слуху.

Кулинарные курсы продолжались год. Вики блестяще сдала экзамены и сразу же погрузилась в работу. Она купила себе подержанный «мини-купер» и колесила на нем по Лондону, загрузив на заднее сиденье кастрюли и сковородки, переносной миксер и поварские ножи. Она заполняла едой на заказ холодильники, готовила угощение для званых обедов, свадеб и парадных приемов в советах директоров.

Наблюдая за тем, как дочь усердно трудится и добивается успеха, Мэри постепенно перестала тревожиться за нее, однако по-прежнему не могла понять, как Вики умудряется заводить таких экстравагантных друзей. Она регулярно наезжала с ними в Уилтшир, и каждый был еще чуднее предыдущего, а самой странной оказалась девушка по имени Реджина Френч: она напоминала очень худую молоденькую ведьму и питалась исключительно овсянкой и орешками.

Мэри принимала друзей дочери в своем доме, кормила и развлекала, следила за тем, чтобы в буфете было достаточно выпивки, но все равно считала их слишком уж своеобразными. Должны же быть, говорила она себе, в Лондоне нормальные, приятные молодые люди. Почему Вики не знакомится с ними? А если знакомится, то почему они ей не нравятся? А может, она пытается мне что-то доказать? Может, это ее протест против нашего традиционного воспитания?

Ответа не было.


Однажды ей позвонила Дороти.

— Мэри?

— Да. Здравствуй, Дороти. Как поживаешь?

— Дорогая, я хотела тебя кое о чем спросить. Вчера я была в Лондоне, заходила в «Хэрродз» и видела там Вики. По крайней мере, мне показалось, что это она. Только с крашеными волосами. Они у нее теперь ярко-желтые.

— Ну, хотя бы не розовые.

— Чем она вообще занимается? У нее есть работа или она на пособии?

— Она вовсе не на пособии. — Мэри была оскорблена. — У нее собственный маленький бизнес, она повар. И очень много работает.

— Но вид у нее просто несусветный. Удивительно, что ей поручают готовку чего-то кроме яиц вкрутую.

— Внешний вид Вики — ее личное дело.

— На твоем месте я бы забеспокоилась.

— А я вот совершенно спокойна.

— Ну что же, она твоя дочь.

— Да, — твердо сказала Мэри. — Она моя дочь.

Впервые в жизни она решилась открыто перечить Дороти. Ощущение было приятное.

А затем ни с того ни с сего случилось невероятное. Вики на две недели поехала в Шотландию готовить для группы туристов, которые удили рыбу в далекой деревушке, название которой сильно напоминало раскатистый храп. Там она познакомилась с мужчиной по имени Гектор Хардинг. Его имя стало упоминаться в их разговорах с навязчивым постоянством по поводу и без.

Это немедленно привлекло внимание Мэри.

— А кто такой Гектор, Вики?

— Да так, один парень, с которым я познакомилась в Шотландии… Мы с ним пару раз встречались.

— А чем он занимается?

— Он архитектор.

Архитектор. Это было определенно что-то новенькое. Раньше Вики с архитекторами дружбы не водила. Надежда затеплилась у Мэри в душе. Однако она решила держать язык за зубами, и вскоре ее долготерпение принесло желанные плоды. Вики пригласила Гектора Хардинга поехать вместе в Уилтшир на выходные.

«Он всего лишь друг», — твердо сказала себе Мэри и не стала предпринимать никаких особенных приготовлений, но когда в пятницу вечером к ее крыльцу подъехала незнакомая машина, она, сгорая от любопытства, поспешила приветствовать гостей. Они явились не на «мини-купере» Вики, а на машине Гектора, а это означало, что у него, по крайней мере, есть кое-какая собственность и что ее дочери не пришлось всю дорогу сидеть за рулем. Он выбрался из салона, с трудом разогнув длинные ноги в джинсах, и они с Мэри пожали друг другу руки. Гектор оказался очень высоким и худым, в очках в роговой оправе и с целой копной непослушных темно-русых волос. Не то чтобы очень красивый или видный. Самый обыкновенный. И в то же время удивительно приятный. В субботу утром он подстриг траву и починил электрический тостер, давно уже показывавший свой норов. После обеда они с Вики отправились на прогулку. Вернулись в пять часов, вид у обоих был загадочный. За аперитивом Гектор с Вики сообщили Мэри, что собираются пожениться.


Дороти позвонила снова.

— Мэри, я только что получила Дэйли Телеграф, и прочла объявление о помолвке Вики. Когда это случилось?

Мэри ответила.

— А кто он такой?

— Архитектор.

— Он тебе понравился?

— Очень. И Гарри он понравился бы тоже.

— Какая удача! Я была уверена, что Вики выскочит за какого-нибудь жуткого хиппи. И когда свадьба?

— В мае.

— Так скоро? Это будет гражданская церемония?

— Нет. Венчание в деревенской церкви, а потом прием у нас дома. Мы не хотим устраивать пышную свадьбу. Пригласим только ближайших друзей.

— Даже в этом случае вам предстоит уйма работы.

— Вики собирается приехать и помочь мне. К тому же, как я сказала, свадьба будет очень скромной.

Однако она ошиблась, потому что Вики не захотела скромной свадьбы. У нее, как обычно, имелось на этот счет собственное мнение.

— Мы должны заказать приглашения в типографии и составить список гостей. Мы с Гектором собираемся пригласить около пятидесяти человек. Только без престарелых родственниц, с которыми я даже не знакома.

— Но некоторых мы просто обязаны пригласить. Кузину Дороти, например.

— С чего это вдруг я стану приглашать кузину Дороти на мою свадьбу? Она меня всегда терпеть не могла. Однажды мы с ней столкнулись в «Хэрродз», так я бросилась бежать, пока старуха в меня не вцепилась. Я уже представляла себе, как она будет сверлить меня своими острыми глазками и задавать всякие язвительные вопросы.

Мэри посочувствовала дочери.

— Я знаю. Порой она раздражает и меня тоже. Но, думаю, ее все равно надо позвать.

— Ладно, — недовольно буркнула Вики. — Пускай себе сидит в уголке и развлекает разговорами бабку Гектора. Ей девяносто два и у нее слуховой аппарат.

Вопрос Дороти был решен. Но оставались другие.

Что с угощением?

Вики приготовит все сама. Наделает блюд, которые можно подавать холодными, и до свадьбы заложит их в морозилку.

Шампанское?

Нет, придется обойтись без шампанского. Оно слишком дорогое. Гостям подадут белое вино. Вики знакома с одним поставщиком, который сделает большую скидку.

Фотограф?

Можно попросить одного из соседей в деревне.

Цветы?

Мэри сама может составить букеты. Она делает это лучше любого флориста.

Подружки невесты?

Нет. Никаких подружек. На этом Вики стояла твердо.

И наконец главный вопрос.

— Что насчет свадебного платья?

— Платья?

— Ну, тебе же надо будет что-то надеть.

— Вообще-то, — вымолвила Вики, — я видела одно в журнале.

Видела в журнале. Это звучало обнадеживающе. Мэри уже представляла себе фату и кружева. Как оказалось, напрасно. Журнал был передан ей в руки и она, не в силах произнести ни слова, уставилась на фотографию. Манекенщица чем-то походила на Вики: у нее были короткие светлые волосы и длинные худые ноги. Платье же больше напоминало мужскую футболку, к которой была пришита юбка. Края ее лохмотьями свисали вниз — как носовые платки, развешанные для просушки. На ногах у модели были кеды и коротенькие носочки.

Первой молчание нарушила Вики.

— Правда, потрясающе?

— Оно стоит триста двадцать фунтов! — Это было единственное, что Мэри смогла из себя выдавить.

— О, я не собираюсь его покупать. Сошью себе такое же. На заказ. Ты помнишь Реджину Френч? Я как-то раз привозила ее сюда, уже давно. — Мэри прекрасно помнила Реджину, постоянно пережевывавшую орешки. — Она портниха.

— Профессиональная?

— Нет. Это ее хобби. Попрошу Реджину сшить такое же платье для меня.

— Вики! — Мэри просто не могла промолчать. — Ты уверена, что она справится? Я не против, если придется заплатить.

— Она справится прекрасно.

— И сошьет его вовремя?

— Ну конечно.

— Ладно. — Мэри в последний раз взглянула на фотографию кошмарного платья и положила журнал на стол. В конце концов, это же Вики выходит замуж. — Наверное, тебе лучше связаться с ней прямо сейчас. Убедиться, что она выполнит заказ. В конце концов, времени у нас не так уж много.

Вики пошла звонить по телефону. Но Реджины не оказалось дома, и тогда она позвонила Гектору и проговорила с ним целый час. Мэри мыла после завтрака посуду, а в душе ее зрели дурные предчувствия. Больше всего ей хотелось, чтобы ее дорогой, любимый муж был рядом. Она чувствовала себя очень одинокой.


Дурные предчувствия Мэри оправдались. Напрасно Вики положилась на Реджину Френч. Наезжая в Лондон, Вики заглядывала к ней домой, многократно звонила, чтобы узнать, как идут дела, но работа стояла, а у Реджины всякий раз находились новые отговорки. Материал пока не подвезли. Швейная машина заедает. Ей пришлось съездить в Девон присмотреть за чьим-то ребенком. Только не надо беспокоиться, нет-нет, платье будет готово в срок.


Не надо беспокоиться… Мэри открыла глаза. Увидела свою спальню с обоями в цветочек, милые сердцу вещицы. До свадьбы оставалась всего неделя, а платье так и не было готово. Она вылезла из постели, оделась и сошла вниз, где обнаружила Вики: дочь сидела за кухонным столом и пила кофе из чашки веджвудского фарфора. Утренняя почта уже прибыла.

— Есть новости от Реджины?

— Да, — ответила Вики, пряча от матери глаза. Мэри огляделась, рассчитывая увидеть большую коробку со свадебным платьем. Никакой коробки в кухне не оказалось. — Письмо, — уточнила Вики и протянула матери конверт. Сердце ее упало. Мэри взяла письмо, надела очки и стала читать.

Дорогая Вики. Ужасно жалко, но я подхватила корь. Не могла даже дойти до телефона. Прости, что так вышло с платьем, теперь мне уже не успеть. Желаю тебе чудесной свадьбы. С любовью, Реджина.

У Мэри подкосились колени. Она схватилась за стул и села. Мать и дочь через стол уставились друг на друга.

Первой молчание нарушила Вики.

— Если ты скажешь «я тебя предупреждала», я закричу.

— Я не собиралась говорить ничего подобного.

— Но ты так подумала. Ты всегда считала, что Реджина все испортит. Признай это!

— Ну, даже не знаю… Просто, по-моему, она не от мира сего. И вообще ненадежная. Умудрилась подцепить корь… — Из соображений приличия Мэри все же добавила: — Бедняга…

— Мне ее вовсе не жаль. Если бы она вовремя начала работать, платье было бы готово и сейчас висело в моем шкафу.

— Ну, по крайней мере теперь мы в курсе ситуации.

— Ага. А я пойду к алтарю голая. Потому что у меня нет платья.

Мэри напомнила себе, что должна сохранять спокойствие.

— Может, поедем в Лондон? Прямо сейчас. Сегодня. Попробуем что-нибудь купить.

— Я никогда не найду платье, которое мне бы понравилось. Совершенно точно. — Голос Вики угрожающе зазвенел. Она была на грани истерики. — Я не собираюсь выходить замуж в кринолине с оборками, похожем на грелку для чайника.

— Дорогая, есть масса салонов, где можно взять платье напрокат. Там наверняка большой выбор. Потом, есть магазины подержанных вещей…

— У нас нет времени бегать по магазинам подержанных вещей. Осталась всего неделя…

— Вики, я понимаю, но…

— Если у меня не будет платья, которое мне нравится, я пойду к алтарю в рабочей спецовке.

— Дорогая, не надо придавать этому такое значение!

Вики вскочила.

— А что, по-твоему, я должна делать? Я вообще хочу, чтобы все поскорее закончилось! Хочу просто сбежать с Гектором подальше… И отменить к чертям собачьим эту дурацкую свадьбу.

— О Вики…

— Или вообще не выходить замуж!

Кухонная дверь с грохотом захлопнулась у нее за спиной. Мэри услышала, как дочь взлетела по лестнице в свою комнату. Еще раз хлопнула дверь. И наступила тишина.

Минуту Мэри сидела неподвижно. Сначала она подумала, что сейчас заплачет. Потом что, возможно, закричит. А потом решила, что зла настолько, что ни слезы, ни крик не дадут выхода этой злобе. Решение пришло к ней внезапно. Вместо того чтобы начать бить посуду, бежать в комнату Вики и залепить ей пощечину или наговорить ужасных, непростительных вещей, она взяла свою сумочку, вышла из дома, села в машину и покатила за десять миль в гости к Дороти.


Дороти она нашла в саду. Даже копаясь в земле, Дороти все равно выглядела очень аккуратно; на ней были хлопковые брюки по фигуре, волосы убраны на затылке в сетку. Она рыхлила цветочный бордюр, но увидев, как Мэри идет к ней по траве, сразу же отложила мотыгу и направилась к ней навстречу, стягивая с рук холщовые рукавицы.

— Дорогая! — лицо у Дороти было встревоженное.

«Должно быть, я выгляжу просто ужасно», — подумала Мэри. Она попыталась заговорить, но не смогла произнести ни слова, а вместо этого вдруг разразилась слезами.

Дороти была к ней очень добра. Она проводила Мэри в дом, усадила в кресло в гостиной и тактично вышла. Комната была прохладная, чисто прибранная, там пахло полиролью и льняной тканью мебельных чехлов. Окно распахнуто настежь, легкий ветерок шевелит накрахмаленные ситцевые занавески. Оказавшись в столь мирной обстановке, Мэри потихоньку стала успокаиваться. Слезы иссякли. Она вытащила из кармана носовой платок и высморкалась. Дороти вернулась, но принесла ей не кофе, а небольшой стаканчик бренди.

— Выпей.

— Но Дороти, еще же нет и десяти утра!

— Это в медицинских целях. — Дороти села в другое кресло. — У тебя ужасный вид. Скорее пей.

Мэри выпила. Бренди побежало по горлу, согревая ее изнутри, силы сразу же начали возвращаться. Теперь Мэри смогла даже улыбнуться.

— Извини! Просто я была в отчаянии, и мне надо было срочно выбраться из дома и поговорить с кем-нибудь. А ты — единственный человек, к которому я могла обратиться.

— Это из-за Вики?

— В общем-то, да. Но это не ее вина. Она и правда помогла мне с подготовкой к свадьбе, и я, грешным делом, думала, что на этот раз обойдется без ссор. — Она отставила пустой стакан. — Я знаю, ты всегда говорила, что мы с Гарри избаловали ее, и, возможно, так оно и было, но правда заключается в том, что мы с Вики просто очень разные люди. Кажется, у меня нет с ней ничего общего, даже друзья у нас непохожи. К тому же, я ее страшно раздражаю. Когда мы не живем вместе, это еще можно терпеть, ну и когда все идет своим чередом, тоже ничего, но этим утром…

Она поведала Дороти печальную сагу о свадебном платье.

— Но ты же нисколько не виновата, — заметила Дороти, когда Мэри замолчала.

— Я знаю. Только, будь я виновата, мне было бы легче это перенести. Вики понимает, что сглупила, доверив этой бестолковой Реджине шить свадебное платье и до последнего полагаясь на нее. А сейчас у нас всего неделя, чтобы найти другое. К тому же, у Вики есть собственные представления о том, как она должна выглядеть на свадьбе, и весьма причудливые. Она ни за что не хочет идти в магазины или в салоны, где можно взять платье напрокат. Говорит, что скорее выйдет замуж в рабочей спецовке или сбежит с Гектором. А то и вообще все отменит.

Дороти выслушала ее пламенную речь, а потом покачала головой.

— На мой взгляд, это просто предсвадебное волнение. Причем у вас обеих. На твои плечи лег двойной груз, потому что с тобой нет мужа, который мог бы помочь. Честно говоря, я в последнее время постоянно порывалась позвонить тебе и предложить помощь с устройством свадьбы, но боялась, что вы решите, будто я лезу не в свое дело. А что касается Вики, ты ведешь себя с ней как ангел. И это притом, что Гарри с вами больше нет. В конце концов, она твой единственный ребенок. Но ты нашла в себе мужество отпустить ее в Лондон, дать ей свободу и никогда не пыталась ее удержать. Я искренне восхищаюсь тобой.

Слышать, что Дороти ею восхищается, было для Мэри в новинку.

— Я всегда думала, что ты считаешь меня дурочкой.

— Ну что ты, дорогая! Вовсе нет.

Воцарилось молчание. Но обе они не ощущали никакой неловкости. Никогда раньше Мэри не чувствовала себя в обществе Дороти так легко. Она улыбнулась и спрятала платок. Потом посмотрела на часы.

— Мне уже лучше. Просто надо было поговорить. Думаю, мне пора домой.

— А как же вы поступите с платьем?

— Понятия не имею.

— Я дам вам свое, — сказала на это Дороти.


Мэри неслась домой со скоростью ракеты; на сердце у нее было до смешного радостно. Собственный сад, открывшийся за поворотом дороги, показался ей ужасно милым и родным; на вьющейся розе у крыльца она заметила первые бледно-розовые бутоны. Мэри вылезла из машины, достала с заднего сиденья громадную старомодную картонную коробку с платьем, внесла ее в дом и затащила по лестнице в свою спальню. Там она опустила коробку на кровать (все еще неубранную) и присела к туалетному столику, чтобы немного привести себя в порядок. Когда тебе пятьдесят шесть, слезы не делают лицо привлекательнее.

— Мама? — Дверь отворилась и в комнату заглянула Вики. — У тебя все в порядке?

Мэри не обернулась.

— Да, конечно. — Она наносила на щеки увлажняющий крем.

— Я ведь не знала, куда ты поехала. — Вики подошла к матери сзади, обхватила руками за шею и поцеловала. — Прости! — сказала она, обращаясь к отражению Мэри в зеркале. — За то, что вышла из себя. Конечно, это исключительно моя вина, что мне нечего надеть, и нечего было валить все на тебя.

— О дорогая!

— Так куда же ты ездила? Я решила, что вела себя так ужасно, что ты все бросила и убежала из дому.

— Ездила повидаться с Дороти.

Вики отошла и присела на кровать. Мэри потянулась за тюбиком с тональным кремом.

— Дороти? Но с какой стати тебе захотелось повидаться с ней?

— Мне надо было срочно выбраться из дома и поговорить с кем-нибудь здравомыслящим. А она — самая здравомыслящая из всех, кого я знаю. Кстати, это помогло. Она налила мне бренди и подарила свадебное платье.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Вовсе нет. Оно в той коробке.

— Но чье оно?

— Это платье Дороти. — Мэри поставила тюбик на стол и повернулась к дочери. — Мы часто думаем, что знаем о человеке все, а на самом деле вообще ничего не знаем. В девятнадцать лет Дороти была помолвлена с одним юношей, офицером флота. Свадьбу назначили на сентябрь 1939 года, однако началась война и бракосочетание пришлось отложить. Он ушел в море и его подводная лодка Фетида вскоре была потоплена. А Дороти так и не вышла замуж.

— Но почему мы раньше об этом не знали? Почему папа не знал?

— Гарри тогда было всего девять лет, он учился в пансионе. Думаю, он даже не понял, что там произошло.

— Ну надо же! До чего печально. Даже думать не хочется. Но она все равно встала на ноги и прожила удивительную жизнь. А мы-то считали ее просто холодной и высокомерной.

— Знаю. И мне от этого очень стыдно. Но главное сейчас то, что она дала платье и сказала, что если оно тебе понравится, ты можешь его надеть. Сшито в 1939 году. Настоящий музейный экземпляр, и ни разу не надеванное.

— Ты его уже видела?

— Нет. Она просто вынесла мне коробку.

— Давай посмотрим.

Вместе они уселись на кровать, развязали ленту, сняли с коробки крышку и развернули многочисленные слои оберточной бумаги. Потом Вики встала и осторожно подняла платье, держа его на вытянутых руках перед собой. Прошелестели по полу складки белоснежного шелка — летящая юбка, скроенная по косой, рукава фонариками, плечи с подбивкой, глубокий квадратный вырез, расшитый жемчужным бисером. От платья шел легкий сладковатый аромат, как от забытого в шкафу старого ароматического саше.

— Мама, оно просто великолепное!

— Пожалуй, симпатичное… Но эти подплечники…

— Да ведь это же последняя мода! Думаю, оно идеально.

— Только длинновато.

— Мы можем подшить подол. Как ты считаешь, Дороти не будет против?

— Она сказала, нам не надо его возвращать. Ты можешь взять платье навсегда. Ну-ка примерь.

Вики сбросила джинсы и рубашку и скользнула в облако шелка. Платье село как влитое, и Мэри аккуратно застегнула длинный ряд крошечных пуговичек на спине.

— В те времена молнии вшивали только в чемоданы. А свадебные платья были на пуговицах.

Вики подошла к высокому зеркалу. За исключением длинноватой юбки, платье сидело так, будто его сшили специально для нее. Она поправила волосы, повернулась, чтобы взглянуть на себя со спины, полюбовалась хитроумно скроенной юбкой, которая разворачивалась наподобие хвоста золотой рыбки, образуя небольшой трен.

— Оно прекрасно! — прошептала Вики. — Я непременно его надену. Даже если бы мы проискали сто лет, все равно не нашли бы такого. Как мило со стороны Дороти подарить мне его! Не представляю, почему она вдруг так расщедрилась…

Они расстегнули пуговицы, и Вики сняла платье. Потом Мэри достала бархатные плечики и повесила его на дверь своего гардероба. Так оно показалось им еще более роскошным и нарядным.

— Боже, мама, какая удача! Просто чудо! Надо скорее позвонить Гектору и все ему рассказать. Нет, не буду звонить. Сделаю ему сюрприз. Лучше я позвоню Дороти. Прямо сейчас. Подумать только, я ведь даже не хотела приглашать ее на свадьбу! Как же отвратительно я себя вела. Ты же не сказала ей, что я вела себя отвратительно, правда?

— Нет, не сказала.

Вики снова влезла в джинсы.

— Ты была права, — сказала она, застегивая молнию. — Мы думаем, что знаем о человеке все, а на самом деле ничегошеньки не знаем. — Вики застегнула пуговицы на рубашке и крепко обняла мать. — А что касается тебя, ты обращалась со мной просто как святая.

Вики выбежала из комнаты. Через мгновение до Мэри донесся ее голос, полный тепла и признательности — дочь звонила поблагодарить Дороти. Мэри захлопнула дверь спальни и снова присела за туалетный столик. Она посмотрела на платье и подумала, что ее дочь впервые в жизни собирается позволить себе выглядеть по-настоящему красивой. Потом вспомнила, что до свадьбы осталась всего неделя, и внезапно поняла, что очень ждет этого дня. Подумала про славного Гектора, который вот-вот станет ее зятем, и про Дороти, с которой они как будто бы заново познакомились и сразу стали подругами. Вскоре после свадьбы надо будет обязательно с ней вместе пообедать. У них ведь столько тем для разговора!

А еще она подумала про Гарри. Среди тюбиков и флаконов на туалетном столике стояла его фотография в массивной серебряной рамке. Она улыбнулась, глядя мужу в глаза. Тебе не надо ни о нем беспокоиться, Гарри. Мэри чувствовала себя уверенной и сильной. Все пройдет прекрасно.

Она перевела взгляд на свое отражение. Припудрила лицо, а потом с легким как в юности сердцем потянулась за губной помадой.

Свистом призывая ветер

Было утро субботы. Золотистые блики рассвета вспыхнули на деревьях, прогоняя ночную тень за холмы и дальше, к синей полосе моря на горизонте.

Дженни Фэйрберн возвращалась домой после прогулки с собаками, ощущая приятную усталость, поскольку проделала долгий путь — до озера, вокруг него и обратно по ухабистой, петляющей между деревьями проселочной дороге. Дом стоял перед ней — старинный особняк рядом с полуразрушенной церковью. С севера его прикрывала от ветра сосновая роща; окна, выходящие на юг, сверкали на солнце, словно посылая ей приветственные сигналы. Дженни мечтала о ланче, потому что чувствовала не только усталость, но и голод. Она вспомнила, что ее ждет запеченная баранина, и у нее, как у проголодавшегося ребенка, побежали слюнки.

На самом деле ей было двадцать — двадцатилетняя стройная девушка, высокая, с рыжеватыми светлыми волосами и бледной кожей, унаследованными от бабки по отцовской линии, коренной жительницы шотландского Высокогорья. Глаза у Дженни были темные, носик тонкий и слегка вздернутый, а рот большой и выразительный. Когда она улыбалась, лицо ее словно светилось изнутри, однако если Дженни была расстроена или зла, то выглядела бледной и угрюмой.

Добравшись до заднего крыльца, она налила запыхавшимся собакам в миски воды и сбросила сапоги, облепленные грязью. Из кухни доносился голос матери: судя по всему, она разговаривала по телефону, поскольку отец Дженни рано утром уехал играть в гольф и его машины в гараже до сих пор не было.

В одних носках она прошла в кухню, учуяла запах баранины и острый аромат мятного соуса.

— …большое спасибо за приглашение, — сказала мать в телефонную трубку. Потом оглянулась, увидела Дженни и с отсутствующим видом заулыбалась. — Да-да. Примерно в половине седьмого. Да, всей семьей. Непременно будем. До свидания. — Она дала отбой и улыбнулась дочери. — Хорошо прогулялась?

Голос у матери был преувеличенно оживленный. Дженни нахмурилась.

— С кем ты разговаривала?

Миссис Фэйрберн присела на корточки и приоткрыла дверцу духовки, чтобы проверить, как там мясо. По кухне разлился густой мясной дух.

— С Дафной Фентон.

— Что она хотела?

Миссис Фэйрберн закрыла духовку и поднялась. Лицо у нее раскраснелось — вероятно, причиной тому был жар от плиты.

— Она приглашает нас всех сегодня вечером на коктейль.

— А что мы празднуем?

— Ничего. Просто Фергюс приехал домой на выходные и Дафна решила позвать гостей. Она настаивала на том, чтобы ты тоже пришла.

Дженни сказала:

— Я не хочу идти.

— Дорогая, но ты должна.

— Скажи им, что я занята.

Мать подошла к Дженни поближе.

— Послушай, я знаю, что ты очень обижена, знаю, как сильно ты любила Фергюса, но теперь все кончено. В следующем месяце он женится на Роуз. Когда-нибудь тебе все равно придется дать другим понять, что ты с этим смирилась.

— Я так и сделаю, но только после того как они поженятся. Но пока они неженаты, к тому же, Роуз мне совсем не понравилась.

Обе с упреком посмотрели друг на друга. В этот момент с улицы донесся шум мотора: машина мистера Фэйрберна свернула с дороги и въехала в ворота.

— Вот и отец. Наверняка он умирает с голоду. — Миссис Фэйрберн ласково похлопала Дженни по плечу. — Надо скорее доделать соус.

После ланча, вымыв посуду и прибрав в кухне, все члены семьи занялись своими делами. Мистер Фэйрберн переоделся в рабочую одежду (в которой ни один уважающий себя садовник не показался бы на улице) и пошел сгребать опавшие листья; миссис Фэйрберн принялась дошивать новые занавески для гостиной, с которыми возилась уже почти месяц, а Дженни решила отправиться на рыбалку. Она взяла удочку и ведерко, надела старую отцовскую охотничью куртку и резиновые сапоги и объявила собакам, что на этот раз не сможет захватить их с собой.

— Можно я возьму твою машину? — спросила она у матери. — Собираюсь поехать на озеро, может, поймаю что-нибудь.

— Постарайся выловить хотя бы три форели. Тогда я приготовлю их на ужин.

Подъезжая к озеру, Дженни заметила, что коричневая вода в нем стоит почти неподвижно, лишь легкая рябь бежала по поверхности от едва заметного ветерка.

— Слишком тихо для рыбалки, — говорил в таких случаях Фергюс. — Надо посвистеть, чтобы позвать ветер.

Примерно в миле от озера от основной дороги отходил заросший травой проселок, спускавшийся прямо к воде. Дженни свернула на него, и маленькая видавшая виды машинка запрыгала по кочковатому торфянику, заросшему вереском. Затормозив у самого края воды, Дженни взяла ведерко и удочку и подошла к маленькой весельной лодке, которая лежала на боку на серповидной полоске гальки.

Однако она не сразу забралась в лодку. Сначала Дженни посидела на берегу, вслушиваясь в тишину, которая на самом деле состояла из тихих едва различимых звуков. Жужжали пчелы, где-то вдалеке блеяла овца, вода шелестела по гальке.

— Надо посвистеть, чтобы позвать ветер.


Фергюс… Что можно сказать о мужчине, который был частью твоей жизни с самого детства? Она помнила его мальчиком в заплатанных джинсах, собирающим раковины на пляже. Юношей в старом килте, шагающим по склону холма. Мужчиной, очень взрослым и привлекательным, с блестящими темными волосами и глазами голубыми, как воды горного озера в летний день. Что можно сказать о человеке, с которым ты ссорилась и смеялась, который всегда был твоим другом и одновременно соперником, а потом превратился в единственного — Дженни знала точно — мужчину, которого ты могла бы полюбить.

Фергюс был на шесть лет старше Дженни, то есть ему сравнялось двадцать шесть, единственный сын в семье Фентонов, близких друзей ее родителей. Фентоны жили на ферме Инвербрю в двух милях вниз по дороге.

— Они как брат и сестра, — говорили люди про Фергюса и Дженни, которая тоже была единственным ребенком.

Однако в глубине души она всегда знала, что отношения между ними не совсем братские. Какой брат стал бы часами просиживать на берегу, обучая маленькую девочку премудростям рыбной ловли? Какой брат постоянно танцевал бы с угловатым подростком на вечеринках, где присутствовало множество более взрослых, кокетливых и привлекательных девушек?

А когда Дженни, которую родители отправили в частный пансион в Кент, затосковала по родной Шотландии настолько, что в каждом письме умоляла позволить ей вернуться домой, именно Фергюс убедил мистера и миссис Фэйрберн в том, что она с тем же успехом может посещать местную школу Криган-Хай и быть при этом в сто раз счастливей.

— Когда-нибудь, — поклялась она себе, — я выйду за него замуж. Он влюбится в меня, мы поженимся, и я перееду в Инвербрю и стану женой молодого фермера.

Однако Фергюс нарушил ее планы, заявив, что не собирается идти по отцовским стопам и управлять фермой, а хочет поехать в Эдинбург и выучиться на бухгалтера.

Дженни это не смутило. Мечты ее быстро приняли иное направление. «Когда-нибудь он влюбится в меня, мы поженимся и будем жить в Эдинбурге в маленьком доме на Энн-стрит и ходить на симфонические концерты».

Мысль о переселении в Эдинбург, признаться честно, ее слегка пугала. Дженни ненавидела города, но с Эдинбургом еще могла смириться. Они стали бы ездить домой на выходные…

Но Фергюс не захотел оставаться в Эдинбурге. После завершения учебы фирма, в которой он стажировался, предложила ему должность в головном офисе и Фергюс переехал в Лондон. Лондон? На этот раз Дженни всерьез заколебалась. Сможет ли она уехать так далеко от своих любимых холмов и озер?

— Почему бы и тебе не поехать в Лондон? — спросила мать, когда Дженни окончила школу. — Ты могла бы поступить там в колледж. Снять вместе с еще одной девушкой небольшую квартирку…

— Я этого не вынесу! Это будет еще хуже, чем Кент.

— Тогда, может, в Эдинбург? Тебе надо немного оторваться от дома.


Итак, Дженни отправилась в Эдинбург изучать стенографию и машинопись. Она занималась французским, ходила по художественным галереям, а когда начинала тосковать по дому, взбиралась на Трон Артура и представляла себе, что стоит на вершине Бен-Кригана. К Пасхе она закончила курсы, получила диплом и собралась ехать домой. Фергюс должен был приехать тоже; ей было интересно, заметит ли он в ней какие-то перемены.

Что, если он посмотрит на нее — как обычно случается в книгах — новыми глазами, словно видит в первый раз, и сразу поймет то, что Дженни знает уже много лет. Что они созданы друг для друга. И тогда ее многолетние мечты наконец-то станут явью. Конечно, придется ей переехать в Лондон, но Дженни была твердо уверена, что без Фергюса, где бы она ни находилась, жизнь все равно будет ей не мила.

Когда поезд въехал на вокзал Кригана, Дженни, выглянув в окно, увидела на перроне мать — это показалось ей довольно странным, потому что обычно ее встречал отец.

— Дорогая! — Они обнялись и расцеловались, а потом взялись выгружать из вагона ее чемоданы и таскать их к машине, припаркованной на площади. Стемнело, и на улицах зажгли фонари. В воздухе витал легкий аромат торфа, долетающий с холмов.

Они проехали через городок и свернули на боковую дорогу, ведущую к их дому. Дорога шла мимо Инвербрю.

— Фергюс приехал?

— Да. Он дома. — Дженни обхватила себя руками. — Он… он привез с собой одного человека.

Дженни повернулась и уставилась на мать — на ее четкий профиль на фоне окна.

— Какого человека?

— Девушку. По имени Роуз. Ты могла ее видеть по телевизору. Она актриса. (Знакомая Фергюса. Девушка. Актриса?) Они познакомились пару месяцев назад.

— А ты… с ней уже виделась?

— Нет, но мы все приглашены к ним завтра на вечеринку.

— Но… Но… — Не было таких слов, которые могли бы выразить испытанные ею разочарование и потрясение.

Миссис Фэйрберн остановила машину и повернулась к Дженни. — Вот почему я приехала встречать тебя на станции. Я знала, что ты расстроишься. Хотела сама с тобой поговорить.

— Я… Я просто не хочу, чтобы он привозил кого-то в Криган. — Дженни сама поняла, что ее слова прозвучали жалко и совсем по-детски.

— Дженни, Фергюс тебе не принадлежит. Он имеет полное право заводить себе новых друзей. Он взрослый мужчина и живет собственной жизнью. Ты не можешь постоянно оглядываться назад и оплакивать свои детские фантазии.

Самое худшее было даже не то, что мать сказала это вслух, а то, что она обо всем догадалась.

— Я… Я его люблю. По-настоящему.

— Я знаю. Тебе нелегко. Первая любовь всегда мучительна. Но ты должна стиснуть зубы и пройти через это. И так, чтобы никто не догадался, насколько ты задета.

Они немного посидели молча. Потом мать спросила: «Ты меня поняла?» — и Дженни кивнула. Миссис Фэйрберн завела машину, и они тронулись с места.

— Как ты думаешь, он собирается на ней жениться?

— Понятия не имею. Однако, судя по тому, что рассказывала Дафна Фентон, это вполне возможно. Она говорит, что он купил квартиру в Уондсуорте и Роуз выбирает ткани для обивки.

— Ты считаешь, это плохой знак?

— Нет, не плохой. Но довольно прозрачный.

Дженни замолчала. Однако, когда машина въезжала в ворота усадьбы, она вдруг зашевелилась на своем сиденье.

— Возможно, она мне понравится.

— Да, — ответила миссис Фэйрберн. — Очень может быть.


Она действительно попыталась проникнуться симпатией к Роуз. Однако это оказалось нелегко, потому что Дженни действительно когда-то видела Роуз по телевизору в сериале про будни госпиталя, где та исполняла роль медсестры. Даже тогда она показалась Дженни до ужаса занудной: Роуз старательно изображала разные эмоции на своем лице сердечком, а ее поставленный голос слегка дрожал — смотреть на это было для Дженни прямо-таки мучительно.

В жизни Роуз оказалась довольно хорошенькой.

У нее были шелковистые темные волосы, падавшие на плечи свободной волной, а одета она была в платье с заниженной талией, в складках которого поблескивал бисер.

— Фергюс так много о тебе рассказывал, — сообщила она Дженни, когда их познакомили в Инвербрю. — Говорил, вы практически выросли вместе. Твой отец тоже фермер?

— Нет, он управляющий банком в Кригане.

— И ты всю жизнь прожила здесь?

— Родилась и выросла. Даже в школу ходила тут. Эту зиму я провела в Эдинбурге, но с радостью возвратилась домой.

— А тебе не бывает… ну, скучновато… в такой-то глуши?

— Нет.

— А чем ты собираешься заняться?

— Пока не знаю.

— Приезжай в Лондон. Только в Лондоне и стоит жить — я и Ферджи так говорю. Приезжай, и мы за тобой присмотрим, — она взяла Фергюса за руку и потянула к себе. Он в этот момент оживленно беседовал с кем-то еще, однако она буквально оттащила его от собеседника и поставила рядом. — Дорогой, я как раз говорила Дженни, что она должна приехать в Лондон.

Фергюс и Дженни посмотрели друг другу в глаза; Дженни улыбнулась и, к своему удивлению, поняла, что это было совсем нетрудно.

Фергюс сказал:

— Дженни не нравится жить в городе.

Дженни пожала плечами.

— Это дело вкуса.

— Но ты же не можешь остаться здесь навечно, — недоверчиво промолвила Роуз.

— Я собираюсь уехать на лето. — Вообще-то она пока об этом не думала, но тут внезапно осознала, что решение уже принято. — Найду себе работу в Кригане. — Дженни предпочла сменить тему. — Мама рассказала мне про квартиру в Уондсуорте.

— Да… — начал было Фергюс, но Роуз тут же снова вмешалась в разговор:

— Она чудесная! Не слишком большая, но очень светлая. Надо добавить еще пару штрихов, и будет просто идеально.

— А сад там есть? — спросила Дженни.

— Нет. Но есть несколько цветочных ящиков под окнами. Я подумываю посадить в них герани. Настоящие, ярко-красные. Тогда мы сможем представлять, что живем на Майорке или в Греции. Правда, дорогой?

— Как скажешь, — откликнулся Фергюс.

Красные герани… «Боже ты мой, — подумала Дженни, — да он и вправду в нее влюблен». И тут же почувствовала, что не может больше выдержать ни минуты, что ей не под силу смотреть на них. Она выдумала какой-то предлог и отошла. За весь вечер Дженни больше ни словом не перемолвилась с Фергюсом или Роуз.

Однако спрятаться от Фергюса было невозможно; на следующий день он явился, когда она прибирала в летнем павильоне, и позвал ее:

— Дженни!

Она выколачивала пыль из плетеной циновки, и тут Фергюс неожиданно вышел из-за угла, поэтому на мгновение Дженни замерла в растерянности.

— Что тебе нужно? — наконец смогла выдавить она.

— Я пришел с тобой поговорить.

— Очень мило с твоей стороны. А где же Роуз?

— Она осталась дома. Моет голову.

— По-моему, она у нее и без того чистая.

— Дженни, ты можешь меня выслушать?

Она фыркнула и мрачно уставилась на него.

— Смотря что ты хочешь мне сказать.

— Я только хочу, чтобы ты поняла. Поняла, как обстоят дела. Прошу, перестань злиться. Мне важно знать, что мы с тобой по-прежнему друзья и можем говорить о чем угодно. Как раньше.

— Ну, сейчас мы разговариваем, так ведь?

— И мы опять друзья?

— Ну конечно! Друзья навеки! И неважно, как мы обходимся друг с другом.

— И как же я с тобой обошелся?

Она посмотрела на него с упреком и бросила на пол тростниковый коврик.

— Ладно, я понял. Тебе не понравилась Роуз. Давай, признайся, — сказал он.

— Роуз не может мне нравиться или не нравиться. Я ее в первый раз вижу.

— В таком случае, тебе не кажется, что это довольно несправедливо — по отношению к Роуз и ко мне — выносить преждевременные суждения?

— Просто, по-моему, у нас с ней нет ничего общего.

— А я думаю, все дело в ее замечании насчет того, что тебе пора уехать из Кригана.

— Это ее вообще не касается.

Теперь и он пришел в негодование — не меньшее, чем она. Дженни увидела, как напряглись все его мышцы — знакомый знак, — и с удовлетворением подумала, что ей наконец-то удалось вывести Фергюса из себя. Почему-то от этого ей стало легче.

— Дженни, если ты решишь навсегда остаться здесь, то закончишь свою жизнь деревенщиной в твидовой юбке с растянутым задом, у которой на уме одни собаки да рыбалка.

Она повернулась к нему лицом.

— Знаешь что? Лучше уж быть деревенщиной, чем третьесортной актрисулькой с губами бантиком.

Фергюс рассмеялся, только смеялся он над Дженни, а не вместе с ней. А потом безжалостно заметил:

— Похоже, ты ревнуешь. И у тебя всегда был невыносимый характер.

— А ты всегда был ужасным дураком, только я до сих пор этого не понимала.

Фергюс развернулся и пошагал прочь от нее по траве. Дженни смотрела ему в спину и чувствовала, что злость угасает в ней так же быстро, как вспыхнула за минуту до того. Сказанные в запальчивости слова уже нельзя было забрать назад. Их отношения никогда не будут такими, как прежде.


Дженни нашла работу в Кригане — в магазинчике, где продавались свитера с узорами и украшения из гальки, которые покупают туристы. В июле мать сообщила ей, что Фергюс и Роуз помолвлены: свадьба состоится в Лондоне в сентябре в доме родителей Роуз. Скоромное торжество в присутствии нескольких ближайших друзей. И вот сейчас они приехали в Инвербрю и собирались устроить небольшую вечеринку, а Дженни просто не могла найти в себе силы, чтобы туда пойти. После свадьбы, уговаривала она себя, все будет по-другому. Она поедет повидать мир: наймется горничной в какое-нибудь шале во Французских Альпах или поваром на яхту. Дженни почувствовала, что замерзла и проголодалась, а ей еще надо было наловить форели на ужин. Она встала, спустилась по заросшему вереском бережку, отвязала лодку, столкнула ее на воду и принялась грести.

Рыбалка нравилась ей потому, что когда удишь рыбу, ни о чем больше не можешь думать. Она заплыла подальше от берега, опустила весла и позволила течению медленно относить ее назад. Налетевший ветерок шевелил поверхность воды, так что можно было забрасывать удочку.

Она слышала, что по дороге проехала машина, но была слишком поглощена своим занятием, чтобы отвлекаться. Поклевка, еще одна, и вот рыба уже на крючке. Дженни стала осторожно сматывать леску. Вытащила форель из воды и бросила на дно лодки.

И тут знакомый голос у нее за спиной произнес:

— Молодчина!

Раздосадованная тем, что ее отрывают от дела, она подняла голову и заметила несколько удивительных вещей одновременно. Не отдавая себе в этом отчета, она вернулась практически к самому берегу; машина, проезжавшая по дороге, теперь была припаркована у озера, а на полосе гальки совсем близко стоял Фергюс — одинокая фигура у кромки воды — и смотрел на нее.

Его темные волосы растрепались от ветра. На Фергюсе был твидовый пиджак; вельветовые брюки заправлены в зеленые резиновые сапоги. Неподходящий наряд для рыбалки. Лодка покачивалась на волнах, а сидящая в ней Дженни смотрела на Фергюса и гадала, оказался ли он здесь случайно или специально приехал спросить, почему она отказывается прийти на вечеринку, и попытаться ее переубедить. Если он попробует, они обязательно поссорятся и наговорят друг другу кучу обидных вещей. Дженни подумала, что лучше ему было вообще не приезжать.

Фергюс усмехнулся. Потом повторил:

— Молодец! Тащила очень аккуратно. Даже я не справился бы лучше.

Дженни ничего не ответила. Не глядя на него, она закончила сматывать леску, потом насадила на крючок нового червяка. Отложила удочку и только тогда подняла голову.

— Сколько ты тут стоишь?

— Примерно десять минут. — Он сунул руки в карманы пиджака. — Приехал с тобой поговорить. Твоя мама сказала, что ты здесь.

— И о чем ты собрался говорить?

— Дженни, прошу, не надо сердиться. Давай заключим перемирие.

Пожалуй, это бы не помешало.

— Ладно.

— Тогда дай мне залезть в лодку.

Дженни продолжала сидеть неподвижно, но за эти пару минут лодку отнесло еще ближе к берегу, поэтому, пока она колебалась, днище ударилось о гальку. Прежде чем Дженни опомнилась, Фергюс сделал шаг вперед, ухватился за нос лодки, перебросил длинную ногу через борт и оказался рядом с ней.

— А теперь, — сказал он, — дай-ка мне весла.

Выбора у нее не было. Парой ловких гребков он развернул их суденышко и направил его к центру озера. Примерно через десять минут он огляделся по сторонам, решил, что они заплыли достаточно далеко, опустил весла и поднял ворот пиджака, пытаясь защититься от холодного колючего ветра.

— Сейчас мы можем поговорить.

Дженни решила, что настало время ей проявить инициативу.

— Похоже, мама сказала тебе, что я не хочу идти на вечеринку. Думаю, из-за этого ты и пришел.

— Да, из-за этого. И еще из-за нескольких вещей.

Она ожидала, что он продолжит, но Фергюс молчал. Сидя напротив, они смотрели друг другу в глаза. Внезапно оба улыбнулись. И тут же душу Дженни наполнило странное довольство и покой. Тысячу лет она не сидела в одной лодке с Фергюсом посреди озера в окружении знакомых с детства холмов, с перекинутым над головой синим куполом неба. Тысячу лет Фергюс не улыбался ей вот так. Она вдруг почувствовала, что может быть откровенна — с ним и с самой собой.

— Все дело в том, что я просто не хочу идти. Не хочу снова видеть Роуз. Когда вы поженитесь, все будет по-другому. Но сейчас… — Дженни передернула плечами. — Похоже, я трушу, — наконец призналась она.

— Это совсем на тебя не похоже.

— Я сейчас сама не своя. Кажется, будто внутри у меня все перевернулось, встало с ног на голову. Тогда, в летнем домике, ты сказал, что я ревную. Конечно, ты был прав. Наверное, я всегда считала, что ты принадлежишь мне, но я не должна была так думать. Ни один человек не может полностью принадлежать другому. Даже если они поженятся.

— Но и совсем одиноки мы не бываем тоже.

— Все равно, у каждого в душе должен быть уголок, куда другие не допускаются. И мы не можем проникнуть в мысли другого человека.

— Не можем.

— И не можем вечно оставаться детьми. Приходится взрослеть — хочешь ты того или нет.

Он спросил:

— Ты получила ту работу в Кригане?

— Да, но мне придется уйти в октябре, когда магазин закроют на зиму. Я решила, что должна повидать мир. Найти работу, которая будет хорошо оплачиваться и позволит мне уехать подальше отсюда. Например, в Америку или Швейцарию. — Она горько усмехнулась. — Роуз бы меня одобрила.

Фергюс молчал, глядя на нее своими немигающими синими глазами.

— Кстати, а как у нее дела? — вежливо поинтересовалась Дженни.

— Понятия не имею.

Дженни нахмурилась.

— Как это понятия не имеешь? Она же в Инвербрю.

— Ее здесь нет.

— Нет? — Над их головами кружился кроншнеп, издавая протяжные крики; легкие волны с шелестом разбивались о борт. — Но мама сказала…

— Она ошиблась. Моя мать ничего не говорила о том, что Роуз в Инвербрю; просто твоя мама сочла само собой разумеющимся, что она приехала со мной. Свадьба не состоится. Мы отменили помолвку.

— Отменили? Ты серьезно? Но почему мама мне не сказала?

— Она ничего не знает. Я даже своим родителям пока не говорил. Хотел рассказать тебе первой.

По какой-то причине его слова показались Дженни настолько трогательными, что на глаза навернулись слезы.

— Но почему? Почему, Фергюс?

— Ты только что сказала. Ни один человек не может полностью принадлежать другому.

— А ты… ты любил ее?

— Да, любил. Очень сильно. — Почему-то в душе у нее не возникло ни намека на ревность, только жалость к Фергюсу, ведь любви его пришел конец. — Но мужчина женится не только на женщине, но и на том образе жизни, который она ведет, а жизнь Роуз и моя шли, похоже, параллельными путями, как рельсы на железной дороге, не пересекаясь.

— И когда же все случилось?

— Пару недель назад. Вот почему я приехал домой на выходные: хотел сообщить родителям о нашем разрыве и дать маме убедиться, что не терзаюсь от мук разбитого сердца.

— Правда не терзаешься?

— Совсем немного. Не настолько, чтобы показывать другим.

— Роуз тебя любила.

— В каком-то смысле.

Секунду Дженни колебалась, а потом сказала то, что давно хотела сказать.

— Я люблю тебя.


Теперь у Фергюса был такой вид, будто он вот-вот расплачется.

— О Дженни!

— Думаю, ты и так это знал. Всю свою жизнь. Я думала, что никогда не смогу сказать об этом, особенно тебе, но почему-то сейчас мне было несложно. Ты не думай, я не жду от тебя какого-то ответа, просто мне хотелось, чтобы ты знал. Мои слова ничего не меняют. Я все равно собираюсь найти работу, уехать из Кригана… Вырваться в большой мир.

Она улыбнулась, ожидая, что и он улыбнется в ответ, одобряя ее разумные взрослые планы. Но Фергюс не улыбнулся. Он молча смотрел на нее, и Дженни почувствовала, как улыбка сползла у нее с лица. Потом он сказал:

— Не уезжай.

Дженни нахмурилась.

— Но Фергюс, ты же сам мне это советовал. Говорил, что я должна уехать из Кригана, научиться рассчитывать на собственные силы.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала и рассчитывала на собственные силы, — резко выпалил он.

— Тогда на кого же мне рассчитывать?

Абсурдность ее вопроса внезапно поставила все на свои места. Фергюс, застигнутый врасплох, против воли рассмеялся — над ней и над собой.

— А как ты думаешь? Конечно, на меня. Правда заключается в том, что ты была частью моей жизни слишком долго, чтобы сейчас я отпустил тебя за тридевять земель к чужим людям. Позволил нам расстаться. Без тебя я умру со скуки. Мне будет не с кем спорить. Не на кого кричать. Не с кем смеяться.

Дженни обдумала его слова.

— Знаешь, будь у меня хоть крупица гордости, я бы все равно уехала. Не согласилась бы принять тебя после другой девушки.

— Будь у тебя крупица гордости, ты не призналась бы мне в любви.

— Ты все равно знал!

— Я знал только, что ты была в моей жизни задолго до Роуз.

— Так чем же был твой роман с ней?

Фергюс замолчал. Потом задумчиво ответил:

— Возможно, паузой в нашем с тобой разговоре.

— Ох, Фергюс…

— Я думаю… сейчас самый подходящий момент сделать тебе предложение. Мы и так потеряли слишком много времени. Наверное, его надо было сделать давным-давно.

— Нет, — внезапно она заговорила очень рассудительно. — Давным-давно оно оказалось бы преждевременным. Я ведь считала тебя своей собственностью. А вот сейчас знаю, что, как я уже говорила, ни один человек не может полностью принадлежать другому. К тому же, чтобы понять, насколько ты мне дорог, мне надо было тебя потерять.

— Я тоже это понял, — сказал Фергюс. — Очень хорошо, что мы поняли это одновременно.

Сидеть посреди озера было холодно. Дженни невольно поежилась, и Фергюс это заметил.

— Ты замерзла. Я отвезу тебя назад.

Он взялся за весла и, глядя через плечо, развернул лодку.

Внезапно Дженни кое-что вспомнила.

— Но я не могу вернуться вот так, Фергюс! Я поймала всего одну форель, а на ужин надо хотя бы три.

— К черту ужин! Мы идем в ресторан. Я приглашаю родителей, твоих и моих, и мы все едем в «Герб Кригана». Можем даже заказать шампанское и отпраздновать нашу помолвку — если ты согласна.

Они уже плыли назад, к заросшим вереском берегам; лодку покачивала легкая зыбь. Ветер дул в спину. Дженни подняла воротник куртки и спрятала поглубже в карманы озябшие руки. Потом улыбнулась своей единственной любви и сказала:

— Согласна.

Последнее утро

Лаура Прентис проснулась в непривычной обстановке, в номере отеля; дверь в прилегающую ванную была открыта, и оттуда доносилось фырканье ее мужа, заканчивающего бритье. Роджер не стал раздергивать портьеры на окнах, поэтому, когда Лаура проснулась, надела очки и взглянула на часы, она с удивлением поняла, что уже половина девятого.

— Роджер!

Он выглянул из ванны в пижамных брюках и с остатками пены на подбородке.

— Доброе утро.

— Я боюсь выглядывать в окно. Какая сегодня погода?

— Прекрасная.

— Слава богу!

— Прохладно и довольно ветрено. Но ясно.

— Раздвинь-ка портьеры и дай мне посмотреть.

Он справился с портьерами не без труда: сначала попытался раздернуть их руками, как обычно делал дома, а потом обнаружил, что они приводятся в действие блоком на цепочке. Роджер плохо разбирался в подобных приспособлениях; подергав цепочку туда-сюда, он наконец заставил портьеры разъехаться в стороны.

Небо за окном сияло бледной, чистой голубизной, кое-где по нему бежали невесомые перышки облаков, а когда Лаура села в постели, то увидела море: темно-синее, с белыми барашками.

Она сказала:

— Надеюсь, у Вирджинии не сдует с головы фату.

— Даже если и так, она не твоя дочь, так что тебя это не должно тревожить.

Лаура откинулась на подушки, сняла очки и улыбнулась мужу. Его практичность всегда ее успокаивала; даже этот волнующий день он начал как обычно: встал, побрился и собирался идти завтракать.

Он снова скрылся в ванной, и они продолжили разговор через распахнутую дверь.

— Чем ты думаешь заняться утром?

— Сыграть в гольф, — ответил Роджер.

Она могла и сама догадаться. В отеле было прекрасное поле для гольфа: оно начиналось прямо от крыльца.

— А ты не опоздаешь?

— Я что, часто опаздываю?

— Смотри только, чтобы у тебя осталось достаточно времени переодеться. Целое дело нарядиться в парадный костюм. — «Особенно если ты поправился», — могла бы добавить она, но не стала этого делать, потому что Роджер сильно переживал из-за своей раздавшейся талии и предпочитал не упоминать о том, что портному пришлось расшить ему брюки.

— Перестань беспокоиться по мелочам, — сказал Роджер. Он снова выглянул из ванны, источая аромат лосьона после бритья. — Ни о чем не тревожься. На этой свадьбе ты гостья. Тебе не надо ничего планировать, нервничать и суетиться. Просто наслаждайся моментом.

— Да. Пожалуй, ты прав. Так я и поступлю.

Она встала, набросила халат и подошла к окну. Распахнула створки и выглянула наружу. В ледяном воздухе витали запахи соли и морских водорослей. На поле для гольфа показался первый игрок; его красный свитер был издалека заметен на зелени газона. Прямо под их окном находилась площадка для мини-гольфа, и она вспомнила, как когда-то, давным-давно, они с Роджером привозили сюда детей на летние каникулы. Тому тогда исполнилось шесть, Роуз — три, а Бекки была совсем малышкой и сидела в коляске. Погода стояла ужасная: сплошные дожди и ветер. Они провели почти весь отпуск, сидя за картами в оранжерее, а когда дождь ненадолго прекращался, бегом бросались на пляж, где дети, разрумянившиеся от ветра, в теплых свитерах, строили замки из темного мокрого песка.

Однако Том умудрился все-таки попасть на площадку и познать прелести и трудности гольфа, после чего в любую погоду пропадал на поле — крошечная фигурка, сгорбившаяся от ветра, — а из-под его клюшки во все стороны разлетались мячи и торфяная крошка.

Вспомнив Тома ребенком, она вдруг загрустила. «И когда только пролетели все эти годы?», — подумала Лаура, а потом сразу же одернула себя — не хватало еще превратиться в престарелую мамашу, твердящую всякие банальности.


Роджер вышел из ванной, и она захлопнула окно. Потом сказала:

— Думаю, Том будет не против сыграть с тобой этим утром. Чтобы отвлечься от мыслей о свадьбе.

— Я тоже об этом подумал и пригласил его, но он сказал, что у него другие дела.

— Ты имеешь в виду, ему нужно отойти после вчерашнего мальчишника?

Роджер ухмыльнулся.

— Возможно.

Вчера вечером Том устроил традиционный мальчишник для пары-тройки своих приятелей, приехавших на свадьбу. Лаура надеялась — прежде всего, ради Вирджинии, — что вечеринка прошла не слишком бурно. Что может быть хуже, чем жених с серым лицом, терзающийся от похмелья.

— Интересно, чем он собирается заняться.

— Понятия не имею, — сказал Роджер. Он подошел к жене и поцеловал ее. — Как насчет завтрака?

— Завтрака?

— Ты можешь позавтракать в номере. Надо просто позвонить.

Наверное, на ее лице отразилась мука, потому что Роджер снова ухмыльнулся, памятуя о том, как тяжело ей попросить кого-то об услуге, подошел к телефону и заказал ей завтрак. Он не спросил, чего она хочет, потому что за двадцать семь лет брака знал это и так. Апельсиновый сок, яйцо всмятку и кофе. Когда он положил трубку, Лаура с признательностью улыбнулась ему, а Роджер присел на краешек кровати и улыбнулся ей в ответ. У Лауры было чувство, что день начинается удачно.


Когда она, подложив под спину две подушки, свою и Роджера, уселась завтракать в постели, в комнату влетели две их дочери. Без умолку тараторя, они объявили, что пришли проведать мать и узнать, что она собирается делать утром.

У дочек были длинные волосы мышиного цвета и дочиста вымытые лица без следа косметики, за исключением туши для ресниц. На обеих их традиционные нелепые наряды: джинсы, кеды, блузки с длинными рукавами и свитера с короткими; через плечо сумки в форме мешка с растрепанной бахромой. Лаура подумала, что они у нее очень красивые.

Роуз и Бекки уселись к ней на кровать и стали поедать тосты, которые обнаружили на подносе с завтраком, намазывая их толстым слоем масла и джема и прожевывая с таким аппетитом, как будто голодали до этого по меньшей мере неделю.

— Мальчишник вчера был просто супер!

— Вы что, тоже там побывали? Он же только для друзей жениха.

— Ну, сначала так и было, но местечко тут крошечное, так что вскоре все уже веселились вместе. Тот приятель Тома… Такой классный… Как его звали? Кажется, Мик — что-то в этом роде.

— Да, он божественно играл на гитаре. Отличные песни, такие, чтобы все знали. Постепенно собрался народ, даже всякие чопорные леди и джентльмены.

— Вы с Томом вернулись в гостиницу вместе?

— Нет, но он ехал сразу за нами. Мы слышали, как он прошел к себе. Не волнуйся, ма. Ты же не думала, что он свалится пьяный в какую-нибудь шотландскую канаву. Кстати, в кофейнике остался еще кофе?

Лаура пододвинула к ним поднос и откинулась на подушки, любуясь дочерьми. Ну почему им обязательно надо было вырасти, устроиться на работу в Лондоне и навсегда покинуть родительский дом?

Внезапно Роуз споткнулась на полуслове и посмотрела на часы.

— Черт, уже столько времени! Нам пора бежать.

— Куда это вы собрались?

— Только представь себе — в деревне есть настоящий салон красоты. Мы узнали это вчера вечером. Собираемся пойти туда, чтобы не уступать элегантным знакомым Вирджинии на празднике и не опозорить брата. Может, сходишь с нами? Мы можем позвонить и договориться о времени.

Волосы у Лауры были короткие, слегка вьющиеся. Раз в месяц она подстригала их в парикмахерской, а в остальное время делала прическу сама. Мысль о том, что ей придется все утро просидеть в кресле, пока волосы будут накручивать на бигуди, начесывать и брызгать лаком — и это сегодня, когда ей и без того предстоит немало волнений, — внушала ужас.

Лаура сказала:

— Пожалуй, я воздержусь.

— Волосы у тебя и так выглядят великолепно. Я рада, что у нас они не вьются, но когда начинаешь стареть, такая прическа смотрится миленько.

Лаура рассмеялась.

— Вот уж спасибо!

— Вообще-то это был комплимент. Ладно, вставай, нам пора идти.


Они похватали свои сумки, соскочили с кровати — обе изящные, длинноногие. Когда дочери уже направлялись к двери, Лаура сказала:

— Только вернитесь заранее, чтобы успеть переодеться, хорошо? Сегодня нам ни за что нельзя опаздывать.

Они заулыбались.

— Конечно!

Роуз собиралась идти на свадьбу в брюках, а Бекки в платье из бабушкиного сундука — цвета сливы, с кружевом ручной работы на горловине и манжетах. В дополнение к этому наряду у нее была припасена гигантская шляпа из соломки, поля которой, по мнению Лауры, выглядели так, будто уже начали обтрепываться. Однако в ответ на свой тактично сформулированный вопрос Лаура услышала, что в этом-то и вся прелесть.

Когда девочки убежали, Лаура еще немного посидела в кровати, пытаясь решить, чем ей заняться дальше. Она думала о Вирджинии, которая сейчас, должно быть, просыпалась в родительском доме всего в двух милях отсюда. Может быть, она тоже предпочтет позавтракать в постели? Интересно, Вирджиния волнуется? Вряд ли — Вирджинию практически невозможно представить взволнованной. Скорее, она пытается успокоить остальных членов семьи и без всякой суеты организует последние детали.

Лаура попыталась припомнить утро собственной свадьбы, но с тех пор прошло слишком много времени, и она внезапно поняла, что помнит очень мало: например, что платье оказалось великовато и ее тетушка Мэри, всегда готовая прийти на помощь в трудную минуту, вооружилась иголкой и нитками и слегка ушила его на талии.


Лаура выбралась из кровати, приняла ванну и оделась; почему-то эти нехитрые действия заняли у нее гораздо больше времени, чем дома. Она поняла, что пытается тянуть время. На самом деле она боялась спускаться вниз, здороваться с тетушкой Люси и дядюшкой Джорджем, с крестной Тома и ее мужем, с кузенами Ричарда, которые неожиданно решили все-таки явиться на свадьбу, — проделали неблизкий путь на север из своего мрачного Сомерсета. Она искренне любила всех этих людей, но в это утро ей хотелось побыть одной. Хотелось вдохнуть прохладный утренний воздух, прогуляться, разобраться в собственных мыслях, а не развлекать разговорами гостей.

Она надела твидовое пальто, повязала на голову шарф, потихоньку вышла из комнаты и спустилась по широкой лестнице в холл отеля. К счастью, там не оказалось ни души, поэтому она направилась к главному входу, однако, проходя мимо застекленных дверей столовой, остановилась: там в одиночестве сидел за столиком ее сын, поглощая обильный завтрак и читая газету.

Словно ощутив на себе ее взгляд, он поднял глаза, увидел мать и улыбнулся. Она вошла в столовую и направилась к его столику, встревоженно оглядывая сына; Лаура опасалась, что лицо у Тома окажется бледным, глаза в красных прожилках, однако жених, к ее великому облегчению, выглядел как огурчик.

Он пододвинул ей стул, и она села.

— Как прошел мальчишник?

— Отлично.

— Девочки сказали мне, что вы праздновали все вместе.

— Да, к концу с нами гуляла уже добрая половина деревни. — Он отложил газету. — Ты, похоже, собралась немного поразмяться с утра.

— Да, решила пойти на прогулку.

— Я пойду с тобой, — сказал Том.

— Но…

— Но что? Ты не хочешь идти вместе?

— Конечно хочу. Просто мне казалось, у тебя миллион дел…

— Каких например?

— Не представляю, но, наверное, они должны быть.

— Вот и я не представляю. — Он поднялся на ноги. — Ну что, пойдем?


На Томе был толстый свитер, так что брать пальто он не стал. Вместе они вышли из столовой, прошли через парадную дверь. На улице ветер резал как ножом, но поле для гольфа было бархатистое и зеленое после ночного дождя, а флажки, отмечающие лунки, торчали из земли ровно и задорно.

— Разве не удивительно, — сказал Том, когда они быстрым шагом двинулись по траве к дорожке, которая вела через поле к пляжу, — что девушка, на которой я женюсь, родилась именно здесь и что нам пришлось снова вернуться и поселиться в этом отеле? Помнишь те наши каникулы?

— Я никогда их не забуду. Все время шел дождь…

— А я совсем не помню дождь. Помню только, как пытался научиться играть в гольф. — Он остановился и сделал вид, что замахивается воображаемой клюшкой. — Удар получился недурственный. Мяч в лунке.

— Я думала, ты захочешь поиграть с отцом сегодня утром.

— Он меня звал, но я решил, что это не совсем подобающее времяпровождение для утра свадьбы. К тому же, тогда я пропустил бы эту чудесную прогулку с тобой.

Глядя сверху вниз, Том улыбнулся матери. Волосы у него были светлые, как у Лауры, и слегка вьющиеся: их густые завитки плотно прилегали к голове. В остальном он был похож на отца, разве что, по раздражающему обычаю современной молодежи, вымахал на полголовы выше Роджера и нарастил недюжинную мускулатуру.

Она же помнила его упрямым ершистым мальчишкой, отважно сражавшимся с премудростями гольфа, — точно так же он набрасывался на любую сложную задачу, пускай и не всегда с удачными результатами. Промахи его не обескураживали, а свой темперамент он постепенно научился держать под контролем. И вот каким-то образом тот мальчишка превратился в рассудительного, обаятельного молодого мужчину, который вдруг оказался помолвлен и сегодня должен был жениться. На Вирджинии.

Вирджиния, по мнению Лауры, была под стать Тому: умная, одаренная, с чувством юмора и очень красивая. Если бы они не были так влюблены, у Лауры могли возникнуть опасения, что двум столь сильным личностям вряд ли удастся ужиться под одной крышей. От своей мудрой старой бабки она как-то услышала, что двум прирожденным лидерам не место в одной семье. Однако, если эти прирожденные лидеры любят друг друга настолько, что готовы периодически отступать в сторону, позволяя спутнику выйти на первый план, все у них должно быть хорошо. Она украдкой взглянула на Тома, вышагивающего по полю рядом с ней. Он поймал ее встревоженный взгляд и ободряюще улыбнулся, а она подумала: «Да, все должно быть хорошо».


Тропинка вела через дюны к полосе песка: сначала он был сухой и мягкий, а ниже линии прилива более плотный. На песке валялись водоросли и мусор, выброшенный с проплывающих кораблей: старый ботинок, синяя бутылка из-под отбеливателя, полуразвалившийся деревянный ящик.

— Помнишь, — сказал Том, — как ты читала мне Кольцо воды? Мне тогда сделали операцию на колене. Нам с тобой нравилось, что Гэвин Максвелл делал всю свою мебель из досок, выброшенных прибоем на пляж. — Он наклонился и поднял с песка дощечку с торчащим из нее гвоздем. — Возможно, стоит последовать его примеру. Опять же, можно здорово сэкономить. Что, например, получится вот из этого?

Лаура посмотрела на дощечку.

— Может, ножка для кофейного столика?

— Отличная идея! — Он как следует замахнулся и забросил дощечку далеко в море. Они пошагали дальше.


Кольцо воды — одна из множества книг, которые она читала Тому вслух в мучительные недели после операции. Он повредил колено, играя в футбол: связка разорвалась и в месте разрыва образовалась гематома. Операция по ее удалению была тяжелая, сравнимая с удалением хряща, и ему пришлось полтора месяца провести в постели; все это время мать играла с ним в настольные игры и читала вслух. Они вместе смотрели телевизор, разгадывали кроссворды — Лаура делала все, чтобы не давать сыну скучать. Обоих терзал невысказанный страх: что, если Том никогда больше не сможет играть в футбол? Несмотря на то что для нее это был очень непростой период, Лаура вспоминала его с благодарностью и удовольствием. С удовольствием, потому что ее мальчик постоянно находился рядом и она могла познакомить его с книгами, которыми зачитывалась в его возрасте. А благодарна она была за время, так неожиданно дарованное им, когда ей представилась возможность по-настоящему узнать своего сына — узнать как личность.

Судя по всему, Том тоже вспоминал те полтора месяца, потому что вдруг сказал:

— Ты очень здорово читала вслух. Некоторые этого совсем не умеют. А ты говорила за разных героев разными голосами. Так получалось еще достовернее.

— О Том, это было то немногое, что я могла для тебя сделать.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну то, что спорт — это совсем не мое, я даже по мячу не могу попасть. И я никогда не играла в теннис, не каталась на лыжах… А когда я приходила на твои школьные матчи по регби, мне все приходилось объяснять, но я все равно не могла усвоить правила игры.

— Главное, что ты приходила посмотреть!

— Да, но я чувствовала себя не в своей тарелке. А когда я хотела устроить что-нибудь незабываемое, все обязательно шло наперекосяк. Ведь я привезла вас сюда на каникулы, чтобы вы могли купаться, устраивать пикники и строить замки из песка, а мы только играли в «Карточного монстра» в оранжерее и гадали, когда закончится дождь.

— Лично мне очень понравились те каникулы.

— А та ужасная поездка к родственникам Ричарда в Норвегию, чтобы вы научились кататься на лыжах? Мы попали в буран, даже не добравшись до аэропорта, и пропустили свой рейс, так что отцу пришлось телеграфом высылать нам деньги, чтобы мы переночевали в отеле и улетели на следующий день.

— Мне это показалось приключением. И ты не была ни в чем виновата.

— А наше путешествие на Гебриды: был апрель и корабль попал в ужасный шторм, прямо как зимой, и мы застряли на острове Тайри в окружении голодных коров. Стоило мне куда-нибудь поехать с вами без отца, и сразу начинали происходить всякие ужасные вещи. С ним все шло как по маслу. Никаких буранов, кораблекрушений, всегда светит солнце…

— По-моему, ты к себе слишком сурова, — сказал Том.


Лаура с Томом были одни на всем пляже, одни в этом мире, состоящем из колючего ветра, пригибающейся к земле травы и песчаной поземки. Они дошли до волнолома и Том предложил:

— Давай немного посидим.

Они присели, защищенные от ветра волноломом, и стали греться на солнышке. Воздух заметно потеплел. Сквозь ткань пальто Лаура чувствовала прикосновение солнечных лучей, пригревавших ее колени. Очень уютно было сидеть вдвоем под прикрытием волнолома в обществе разве что ветра да вездесущих чаек.

Помолчав немного, Том спросил:

— Ты что, правда думала, что мне хотелось иметь мать, которая играла бы в хоккей?

Лаура уже отвлеклась от их разговора и думала о своем, поэтому ее удивило то, что Том снова поднял эту тему.

— Ну, пускай не в хоккей… Хоть во что-нибудь. Вот с Вирджинией тебе наверняка весело. Вы оба плаваете, играете в теннис… Наверное, однажды она и в гольф тебя сумеет обыграть. Согласись, что жизнь от этого становится более… ну, не знаю… более наполненной, что ли. Между людьми зарождается дружба. В браке это не менее важно, чем любовь.

— Но ты никогда не занималась спортом вместе с отцом, и тем не менее брак ваш очень счастливый.

— Пожалуй, ты прав. Но мы вместе растили детей — очевидно, этого оказалось достаточно.

— Только если результат тебя удовлетворяет.

— Надо же — ты напрашиваешься на комплимент!

— Наоборот, делаю комплимент тебе.

— Не понимаю?

— Пускай результат и не слишком выдающийся, проделанная работа точно заслуживает восхищения.

— Я все равно не понимаю.

— Ты всегда видела в нас личности. Я не мог этого оценить до тех пор, пока не оказался в школе и не узнал, что не всем повезло так, как мне. И еще ты никогда над нами не смеялась.

— Это было для тебя так важно?

— Очень важно. Ты позволяла детям сохранять человеческое достоинство.

Лаура нахмурилась, пытаясь не впасть в сентиментальность.

— Странная все-таки штука время. Ты растишь детей и думаешь, что твоим хлопотам конца не будет, а потом в одночасье все заканчивается. Вот и тебе уже двадцать пять, и ты сегодня женишься, а девочки живут в Лондоне, и я их почти не вижу.

— Но они же приезжают домой. И вы постоянно болтаете и хихикаете, точно как в детстве.

— Наверное, мне надо научиться жить собственной жизнью.

— Ничему тебе не надо учиться. Просто будь сама собой, и со временем ты станешь самой чудесной бабушкой, какая только может быть на свете.

Услышав это, Лаура рассмеялась, потом отвернула рукав пальто и посмотрела на часы.

— Похоже, нам пора двигаться. Времени уже много.

Они поднялись, перебрались назад через волнолом и пошли к видневшемуся в отдалении отелю. Том подобрал пару желтых ракушек, все еще соединенных между собой — они напоминали бабочку. Лаура положила их себе в перчатку, чтобы по возвращении домой спрятать в шкатулку с памятными вещицами.


Идти против ветра было нелегко, да и сил на разговоры у них не осталось, поэтому они шагали молча, оба погруженные в раздумья. Проходя по полю для гольфа, они увидели Роджера, направлявшегося ко входу в отель. Внезапно Лаура ощутила прилив оживления, восторга — впервые за этот день. Пути их сходились в одну точку. Им предстояло переодеться в свои лучшие наряды и ехать в маленькую церковь, на венчание Вирджинии и Тома. День, которого все они так долго ждали, наконец настал, и хотя она очень любила сына и понимала, что теряет его, сожаления не терзали ее душу. Том просто делал новый шаг, двигался вперед, а они всегда это поощряли, поэтому Лаура была благодарна Богу за то, что все сложилось именно так.

Наконец Лаура с Томом поднялись на террасу отеля, радуясь тому, что могут укрыться от пронизывающего ветра. Стоя среди сложенных зонтов от солнца и кресел-качалок, мать и сын посмотрели друг на друга. Лаура сказала:

— Спасибо тебе. Это была чудесная прогулка. Лучшая в моей жизни. Хорошо, что ты пошел со мной.

— И тебе спасибо.

— Пожалуй, лучше нам попрощаться прямо сейчас. Ненавижу делать это прилюдно. И еще, дорогой, — она взяла его за руку, — ты молодец, что выбрал Вирджинию. Она тебе идеально подходит, и ты будешь с ней очень счастлив.

Он сказал:

— Да, я знаю. И знаю почему. Потому что, по сути, она очень похожа на тебя.

— На меня? — Сама эта идея показалась Лауре смешной. В целом свете, казалось, не было двух более разных женщин, чем они с Вирджинией. — Она похожа на меня?

— Да, на тебя. Видишь ли, при всей ее деловитости и жизнерадостности, при всей красоте, в глубине души она очень мудрая и деликатная.

Слушая эти слова из уст всегда такого практичного и рационального Тома, Лаура ощутила комок в горле. Неужели она сейчас заплачет? Глаза предательски защипало, однако она сморгнула навернувшиеся слезы и прилив чувств миновал. Лаура опять улыбнулась и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать сына.

— Я рада, что ты сказал мне это, Том! До свидания!

— До свидания, мамочка.

Он не обращался к ней так уже много лет, и тем не менее это прозвучало совершенно естественно. Она отпустила его руку и впереди Тома вошла в уютный холл отеля.

Мудрая и деликатная. Слова старомодные, но до чего тепло от них на душе! Деликатная и мудрая. Возможно, в конце концов, она оказалась не такой уж никудышной матерью.

И Лаура стала подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, потому что ей пора было одеваться на свадьбу сына.

Коньки

Дженни Питерс, десяти лет от роду, открыла двери лавки мистера Симза, торговавшего скобяными товарами, и прошла внутрь. Было четыре часа дня, спускались сумерки и на улице стоял пронзительный холод, но в лавке работал парафиновый обогреватель, источая уютный аромат, и прилавок был украшен к Рождеству. На нем стояла нарядная табличка «Полезные и приятные подарки на зимние праздники», рядом с которой в доказательство своей рекламы мистер Симз выложил здоровенный молоток с гвоздодером, украшенный бантом из алой бумажной ленты с блестками.

— Так-так, здравствуй, Дженни!

— Здравствуйте, мистер Симз.

— Чем я могу тебе помочь?

Она сказала, что ей нужно, хотя не была уверена, что у него найдется такой товар.

— Маленькие лампочки, как внутри холодильника. И зажимы. Наподобие прищепок. Чтобы их можно было закрепить на бортике коробки.

Мистер Симз обдумал ее слова, поглядывая на Дженни поверх очков.

— А батарейки тебе не понадобятся?

— Нет. У меня есть удлинитель, я дотяну его до розетки.

— Ты уверена, что не устроишь короткое замыкание?

— Конечно нет.

— Ладно. Подожди минутку.

Он исчез в подсобке. Дженни достала из кармана кошелек и пересчитала последние банкноты и монеты, оставшиеся от денег, которые ей выделили на покупку рождественских подарков. Она надеялась, что этой суммы хватит. А если нет, то может мистер Симз согласится подождать до следующей недели, когда она получит очередную пару фунтов на карманные расходы.

Через несколько минут мистер Симз выложил на прилавок в точности то, что просила Дженни. Он распечатал коробки и продемонстрировал их содержимое. Там был длинный электрический шнур и вилка с небольшим адаптером. Зажимы предназначались для лампочек покрупнее, но это не имело значения.

— Замечательно, мистер Симз. Большое вам спасибо. А сколько все это стоит?

Он улыбнулся, взял прочный бумажный пакет и начал складывать в него ее покупки.

— Тебе я сделаю десятипроцентную скидку. Давай-ка посчитаем… — Огрызком карандаша он начеркал несколько цифр на уголке пакета. — Один фунт восемьдесят пять пенсов.

Какое облегчение! Денег хватало. Она протянула ему две фунтовые банкноты, и мистер Симз торжественно передал ей сдачу. Однако его терзало любопытство.

— А для чего тебе это все?

— Я делаю рождественский подарок для Наташи. Это секрет.

— Тогда ничего больше не говори. Вы празднуете Рождество дома?

— Да. Бабушка приехала к нам в гости. Вчера вечером папа встретил ее на станции.

— Вот и чудесно. — Он протянул ей пакет. — Ты, видно, слишком занята, раз не приходишь покататься на коньках?

Дженни ответила:

— Да. — А потом сказала правду: — Я не умею кататься.

— Но ты ведь даже не пробовала.

— Пробовала. Взяла у Наташи ее старые коньки. Но они оказались мне велики и я все время падала.

— Тут надо просто привыкнуть, — заметил мистер Симз. — Это все равно что кататься на велосипеде.

— Да, — ответила Дженни. — Наверное, так и есть. — Она взяла у него из рук объемистый пакет. — Спасибо, мистер Симз. Желаю вам веселого Рождества.

За порогом холодный ветер ударил ей в лицо. Как будто она сунула голову в морозилку. Но темно на улице не было, потому что там горели фонари, а большие прожекторы, которые Томми Брайт, владелец паба «Герб Брамли», установил перед своим заведением, освещали, словно софиты в театре, большущий каток, в который превратился деревенский луг. Установив прожектора, Томми не остался внакладе, потому что теперь по вечерам в его пабе яблоку негде было упасть, а касса так и звякала, принимая деньги.

Их деревня лежала в ложбинке, обрамленная с юга цепью холмов. Домики, церковь, лавки и паб стояли вокруг лужайки, посреди которой текла речушка чуть пошире ручейка. Этой осенью она внезапно вышла из берегов: почти весь ноябрь шли дожди, а в декабре начался снег. Старики говорили, что еще никогда в их краях не было такой погоды. Уровень воды в реке все поднимался, и в конце концов она вышла из берегов и затопила луг. Потом температура резко понизилась, и за пару морозных ночей луг превратился в каток.

Каток… Лед на лугу стоял уже неделю. Приближалось Рождество, и, если верить прогнозам, мороз не собирался отступать.

Стоя у крыльца лавки мистера Симза, Дженни наблюдала за всеобщим весельем. Дети и взрослые катались на коньках и ледянках, несколько человек пытались играть в хоккей. Отовсюду доносились возгласы восхищения, победные крики, целые семьи катались вместе, родители везли за собой на санках тепло укутанных малышей, парочки скользили, крепко взявшись за руки. Дженни поискала взглядом свою сестру Наташу, и сразу же ей в глаза бросился ее ярко-розовый лыжный костюм. Наташа каталась так же, как делала все остальное: уверенно, мастерски и очень изящно. Ей, высокой, стройной, светловолосой и длинноногой, любой спорт давался легко. Она была капитаном школьных команд по теннису и гимнастике, однако ее подлинной страстью был танец. Она ходила в танцкласс с пяти лет и уже завоевала немало призов и наград. Наташа мечтала стать балериной.

Дженни, младшая, уступала красавице-сестре и по росту, и по ловкости, и постоянно плелась у нее в хвосте. Она тоже посещала танцкласс, однако не продвинулась дальше «матросской пляски» и детских полечек. Проблема была в том, что она никак не могла запомнить, что должна делать правая нога, а что — левая. В спорте она тоже не блистала, и когда в школе на уроках физкультуры ей приходилось прыгать через «коня», она обычно приземлялась с той же стороны, с которой оттолкнулась перед прыжком.

Она не любила уроки танцев, но мирилась с ними, потому что это было единственное, что сестры делали вместе. Иногда она мечтала заняться чем-нибудь совсем другим. Например, выучиться играть на фортепиано. У них дома в столовой было пианино; Дженни казалось, что оно стоит там немым укором, наполненное музыкой, которую ей не под силу из него извлечь, — от этого она чувствовала себя еще более никчемной. Однако уроки музыки стоили дорого. Гораздо дороже, чем занятия в школьном танцклассе, поэтому она не решалась поговорить о них с родителями. Возможно, в свой следующий день рождения она попросит вместо подарка оплатить ей такие уроки. Однако день рождения у нее только следующим летом. Иными словами, все довольно сложно.

— Дженни! — Это была Наташа: она летела по льду, взявшись за руки с еще одной девочкой. — Давай попробуй еще разок!

Дженни помахала сестре рукой, но они с подругой уже укатили и сейчас скользили по другому краю катка. Со стороны катанье на коньках казалось делом нехитрым, однако Дженни считала его самым сложным занятием в мире. Нацепив Наташины ботинки, она действительно как-то раз попыталась прокатиться, но каждый шаг превращался в мучение, ноги разъезжались в разные стороны и в конце концов она упала и сильно ударилась. Однако боль не шла ни в какое сравнение со стыдом, который она испытала, выставив себя на посмешище.

Она вздохнула, развернулась и пошагала домой. Идти было приятно: деревня принарядилась к Рождеству, в окнах были видны переливающиеся огнями елки, разноцветный свет проливался на заснеженные палисадники. У них дома тоже была елка — стояла у окна в столовой. Окна гостиной были зашторены. Войдя в парадную дверь, Дженни заглянула в гостиную и увидела маму, папу и бабушку: сидя у камина, они пили чай, в руках у бабушки было вязанье. Все трое подняли головы и улыбнулись ей.

— Хочешь чаю, дорогая? А может, приготовить тебе горячий шоколад?

— Нет, спасибо. Я пойду к себе в комнату.

Наверху она включила свет и задернула занавески. Комната у Дженни была пусть и небольшая, зато отдельная, собственная. Большую ее часть занимал письменный стол, за которым она делала уроки и рисовала, на него же она водружала свою швейную машинку, если у нее возникало желание что-нибудь сшить. Сейчас стол был завален баночками с краской, тюбиками с клеем, клочками белой ваты, ершиками для трубок и обрывками лент: все это было ей нужно, чтобы сделать подарок для Наташи. Сам подарок стоял в центре, накрытый простыней. Она накрывала его всегда, когда выходила из комнаты; Дженни знала, что мама ни при каких обстоятельствах не позволит себе даже одним глазком заглянуть под простыню.

Дженни открыла свой подарок и постояла, пытаясь оценить его Наташиным критическим взором.

Это был миниатюрный театр со сценой из балета. Мысль сделать такой подарок подсказала ей красивая деревянная коробка из-под дорогого вина; отец помог Дженни выпилить одну боковину, после чего у нее осталось донышко и три стены. Кулисы она раскрасила зеленым, а на задник наклеила репродукцию старинной картины, которую обнаружила в лавке старьевщика; края пришлось срезать, и тогда картина идеально подошла. Это была зимняя пасторальная сценка: солнце и снег, несколько овечек и мужчина в красной накидке, везущий на санях целую гору дров.

Пол она намазала клеем и посыпала мелкими опилками, а в середине закрепила круглое зеркальце из старой сумочки, чтобы получилось замерзшее озеро.

Вокруг него стояли деревья: еловые веточки, которые она вставила в шпульки для ниток. Веточки были посыпаны блестками, похожими на иней. Танцовщиц Дженни сделала из ершиков для трубок и ваты, а наряды для них сшила из разноцветных ленточек и лоскутка белой вуали. Изготовление балерин заняло больше всего времени: тоненькой кисточкой она нарисовала им лица, а волосы нарезала из шелковых ниток.

И вот все было сделано. Подарок готов. Оставалось только закрепить лампочки. Она открыла пакет и осторожно присоединила лампочки к шнуру, купленному у мистера Симза. Это заняло некоторое время, к тому же ей пришлось спуститься за отверткой. Когда со сборкой было покончено, она закрепила лампочки зажимами на обеих кулисах своего миниатюрного театра, а потом воткнула вилку удлинителя в розетку, в которую обычно включала ночник. Нажала выключатель и крошечные лампочки вспыхнули. Однако их было почти не видно, поэтому она выключила большую лампу на потолке и в темноте оценила полученный эффект.

Лучше, чем она рассчитывала. Прямо сказать, идеально. Театр выглядел удивительно реальным: казалось, крошечные залитые светом фигурки вот-вот начнут танцевать, закрутят фуэте на посыпанном опилками полу.

Наташе должно понравиться.

Полюбовавшись театром еще немного, она прибрала на столе, закрыла подарок простыней, постаралась придать лицу безразличное выражение и сошла вниз.

— Все в порядке, дорогая? — спросила мама.

— Да. В полном, — ответила Дженни, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее, а потом пошла на кухню отрезать себе кусок пирога.


Больше всего в Рождестве ей нравилось то, что оно всегда проходило одинаково. После ужина в сочельник они всей семьей пели рождественские гимны, а бабушка аккомпанировала на фортепиано; ложась спать, вешали на кровать чулки и изо всех сил старались подольше не уснуть. А потом обнаруживали, что вдруг проснулись, что на часах уже половина седьмого, а чулок раздулся от подарков.

Рождество пахло мандаринами и поджаренным беконом на завтрак. Льдистым морозным утром они шли в церковь и пели «Внемлите ангелов пенью» — любимый гимн Дженни. А потом, после службы, останавливались возле церкви поговорить с соседями и скорее бежали домой, чтобы проверить, не подгорела ли индейка, и зажечь во всех комнатах огни.

А потом, когда все было готово, папа говорил: «На старт, внимание, марш!» — и они бросались распечатывать подарки, горой лежавшие под елкой.

В этом году перед Дженни встала неожиданная проблема — как упаковать Наташин подарок. В конце концов она сделала из оберточной бумаги что-то вроде грелки для чайника и надела ее на театр сверху, а потом отнесла его вниз и поставила на кофейный столик, чтобы никто ненароком на него не наступил.

В восторге от собственных подарков, она на какое-то время забыла о театре. Дженни получила новую фару для велосипеда, вязаный свитер с розовыми и голубыми узорами и лаковые туфельки, которые давно хотела. Книгу от Наташи. Фарфоровую чашечку с собственным именем, выписанным золотыми буквами, от крестной. А от бабушки… большую квадратную коробку, обернутую в красно-белую полосатую бумагу. Сидя на полу среди разорванных оберток, лент и поздравительных открыток, Дженни распечатала подарок. Бумага упала на пол, явив взорам большую белую коробку. Снова оберточная бумага, а под ней… В коробке были коньки.

Прекрасные, новенькие, белоснежные ботинки, сверкающие стальные лезвия. Точно ей по размеру. Дженни уставилась на них со смесью обожания — коньки были такие красивые! — и раздражения — все равно она не знала, что с ними делать.

— О, бабушка!

Бабушка смотрела на нее. Дженни поднялась с пола и подошла ее обнять.

— Они такие… они просто чудесные!

Взгляды их встретились. Бабушкины глаза были, конечно, старые, но все равно зоркие. От них ничего нельзя было скрыть. Бабушка сказала:

— Никто не смог бы кататься в ботинках не по размеру. Я купила их вчера, потому что не могла больше смотреть, как ты пропускаешь все веселье.

— Мы сегодня же вечером пойдем на каток, — твердо заявила Наташа. — Ты обязательно должна попробовать еще раз.

— Да, — слабым голосом ответила Дженни. И в этот момент вспомнила о театре — единственном подарке, который до сих пор стоял нераспечатанный. — Но ты еще не посмотрела мой подарок тебе.

Взрослые присели на диван в приятном предвкушении. Всем, признаться, не терпелось посмотреть, что же такое Дженни по секрету мастерила у себя в комнате уже несколько недель.

Дженни наклонилась и воткнула вилку в розетку.

— Наташа, как только я нажму выключатель, сразу же снимай бумагу. Иначе она может загореться.

— Надо же, — с удивлением заметила бабушка. — У тебя там что, вулкан?

— Давай! — сказала Дженни и нажала на кнопку.

Наташа сняла колпак из оберточной бумаги, и театр предстал перед ними во всей красе. Лучи света дрожали на блестках, отражались в зеркальной глади озера, переливались на шелковых юбочках миниатюрных балерин.

Довольно впечатляющий промежуток времени в комнате стояла гробовая тишина. Потом Наташа сказала: «Глазам своим не верю», — и все разразились бурными восторгами.

— О дорогая! До чего же здорово! Какая красота…

— Никогда не видела ничего прекраснее…

— Так вот для чего тебе понадобилась коробка из-под вина…

Все повскакали с мест, желая рассмотреть театр поближе, а потом отступили назад, чтобы как следует им полюбоваться. Мама, папа и бабушка осыпали Дженни комплиментами. Что касается Наташи, она практически лишилась дара речи. Наконец она обернулась к сестре и крепко ее обняла.

— Я буду хранить его всегда… Всю свою жизнь!

— Ну, это же не настоящий балет. Не Тщетная предосторожность или что-то в этом роде.

— Так мне нравится даже больше. Мой собственный зимний балет. Я его обожаю! Огромное спасибо тебе, Дженни, сестричка.

К четырем часам с рождественским обедом было покончено. Они вымыли посуду и убрали со стола. Рождество прошло — теперь до него надо было ждать целый год. Хлопушки выстрелили, от орехов осталась одна скорлупа. Родители и бабушка Дженни сидели в гостиной и пили кофе перед традиционной вечерней прогулкой. Наташа убежала на каток, перекинув через плечо коньки.

— Пошли, Дженни! Я уже готова, — позвала она сестру, стоя у подножия лестницы.

— Я сейчас.

— А что ты делаешь?

Дженни сидела на кровати.

— Хочу немного прибрать в комнате.

— Тебя подождать?

— Не надо. Я скоро приду.

— Обещаешь?

— Да. Обещаю. Я приду.

— Ну ладно. Догоняй.

Дверь с грохотом захлопнулась, Наташа бегом бросилась по дорожке к воротам. Дженни осталась одна. Бабушка подарила ей коньки, но лучше ей было этого не делать, потому что Дженни все равно не могла кататься. Нет, она этого хотела, но слишком боялась. Не того, что упадет и ударится, — она боялась опять опозориться, выставить себя на посмешище. Боялась, что ей придется вернуться домой и признаться в очередном провале.

Она подумала: «Я хочу быть как Наташа». Но Дженни знала, что это невозможно — она никогда не станет похожей на сестру. «Я хочу скользить по льду, хочу, чтобы у меня были длинные светлые волосы и длинные стройные ноги и чтобы все мною восхищались и приглашали кататься вместе».

Бедняжка Дженни, скажут они, глядя, как она в сотый раз падает на лед. Тебе просто не повезло. Попробуй еще раз.

Она отдала бы что угодно, чтобы не выходить из комнаты; ей хотелось только одного — свернуться калачиком на постели и почитать новую книгу, которую подарила Наташа. Но Дженни обещала. Она взяла коньки, вышла из комнаты и медленно, ступенька за ступенькой стала спускаться по лестнице, как будто только что научилась ходить.

Из гостиной доносились голоса. Через приотворенную дверь она услышала слова бабушки:

— …удивительно талантливая девочка! Только представьте, сколько времени она потратила, чтобы сотворить такой шедевр. И ведь надо было все продумать, сконструировать…

— Руки у нее умелые, ничего не скажешь. Да и инженерных способностей ей не занимать, — это сказал отец. — Думаю, ей надо было родиться мальчишкой.

— Как тебе не совестно, Джон! Что ты такое говоришь! — Бабушка явно сердилась на сына. — Почему это у девочки не должны быть умелые руки?

— Забавно, — задумчиво сказала мама Дженни, — что дочки у нас такие разные. Наташе все дается легко. А вот Дженни… — она осеклась на полуслове.

— Наташе легко дается только то, что ей по-настоящему нравится, — снова заговорила бабушка. Голос ее прозвучал резко. — Дженни — не Наташа. Это совсем другой ребенок. И вы должны уважать это и обращаться с ней как с личностью. В конце концов, они же не близнецы. Дженни что, обязана любить танцевать только потому, что ее сестра мечтает стать балериной? Зачем вообще ей ходить в этот танцкласс? Почему не позволить ей развивать ее собственные таланты?

— Что ты имеешь в виду, мама?

— Я слушала, как она пела гимны сегодня вечером. Мне кажется, у нее идеальный музыкальный слух. И вообще есть способности к музыке. Странно, что учителя в школе не обратили на это внимания. Вы не думали об уроках игры на фортепиано?

В гостиной воцарилось молчание, а потом отец сказал: «Нет». Ответ его был не резким, а, скорее, задумчивым, будто он удивлялся, как они не додумались до этого сами.

— В танцах Дженни вряд ли зайдет дальше нелепых прыжков с тамбурином. Попробуйте поучить ее музыке и посмотрите, что из этого выйдет.

— Ты считаешь, ей понравится? Думаешь, она сможет научиться играть?

— Дженни такая одаренная, что в любом занятии, которое ей понравится, сможет достичь больших высот. Ей просто не хватает уверенности. Думаю, если вы немного смените тактику в отношении нее, она сильно вас удивит.

Разговор был окончен. Взрослые замолчали. В любой момент мама могла начать составлять пустые кофейные чашки на поднос. Не желая быть замеченной, Дженни на цыпочках спустилась по лестнице, вышла на крыльцо и беззвучно притворила за собой дверь. Пробежала по дорожке и через калитку выскочила на улицу. А потом остановилась.

Вы не думали об уроках игры на фортепиано? Попробуйте поучить ее музыке.

Больше никакого танцкласса. Только она — наедине с музыкой.

Дженни такая одаренная, что в любом занятии, которое ей понравится, сможет достичь больших высот.

Если бабушка так считает, значит так оно и есть. К тому же, она потратила свое время и приличную сумму денег, чтобы купить внучке на Рождество новые коньки. Самое малое, что Дженни может для нее сделать, это попытаться еще раз.

Оранжевое солнце садилось за холмы. В неподвижном морозном воздухе рождественского вечера до нее издалека доносились оживленные голоса и смех. Она зашагала по направлению к катку.

Добравшись туда, Дженни не стала разыскивать Наташу. Она сама знала, что делать, и не нуждалась ни в чьей помощи.

— Привет, Дженни! С Рождеством!

Это была школьная подруга; она катила за собой санки. Дженни присела на них, сняла теплые сапоги и надела красивые новенькие белоснежные ботинки. Они оказались податливыми и мягкими, а когда она затянула шнуровку, обхватили лодыжки словно старые добрые друзья. Дженни встала и по покрытой инеем траве сделала шаг к катку. Колени у нее совсем не дрожали. Она ступила на лед.

Постаралась припомнить наставления Наташи. Ноги в третью позицию, потом толчок. Она покачнулась, но удержала равновесие. Так. Третья позиция. Глубокий вдох — чтобы набраться мужества. Она достигнет больших высот в любом занятии, которое ей понравится. Толчок. Прекрасно. Теперь другой ногой…

У нее получалось! Она ехала вперед. Не падала и не размахивала руками. Раз-два. Раз-два. Дженни скользила по льду.

— У тебя получается! Ты молодец! — Наташа внезапно возникла рядом с ней. — Нет-нет, не смотри на меня, сосредоточься. Главное не упасть. Теперь давай возьмемся за руки и поедем вместе. Отлично! Помни, что я тебе говорила. Это совсем легко. В первый раз у тебя не вышло только из-за тех дурацких старых коньков…

Они катились по льду вместе. Две сестры, крепко взявшиеся за руки и разрумянившиеся от холодного ветра. Плавно скользили вперед. Дженни казалось, что у нее на ногах вдруг выросли крылья. Солнце село, но на востоке, похожая на бледную ресничку, уже показалась молодая луна.

— Твой сегодняшний подарок — лучший в моей жизни, — сказала Наташа. — А тебе что больше всего понравилось?

Но Дженни не могла так сразу ответить на этот вопрос. Отчасти потому, что ей не хватало дыхания, но в первую очередь потому, что пока и сама не знала ответа. Понимала только, что это не просто один из свертков в подарочной бумаге, а нечто, что она будет бережно хранить всю оставшуюся жизнь.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Ноте», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «Сентябрь», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире. Огромный успех выпал также на долю романа «В канун Рождества».


home | my bookshelf | | Цветы под дождем и другие рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу