Книга: Когда под ногами бездна



Когда под ногами бездна

Деннис Лихэйн

Когда под ногами бездна

Посвящается Дэвиду Уикэму, принцу Провиденса и отличному парню

Когда даришь любовь, но она остается

без ответа, лучше отказаться от нее.

Я знаю это, но я знаю также, что не могу

вырвать тебя из своего сердца.

Бадди Джонсон. Since I Fell for You [1]

Под маской я развиваюсь.

Рене Декарт

Dennis Lehane

SINCE WE FELL

Copyright © 2017 by Dennis Lehane


© Л. Высоцкий, перевод, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Лихэйн – мастер сложных характеров, помещенных в напряженные и невероятно увлекательные ситуации. В данном случае он написал два романа в одном: книга о поиске идентичности и стремительный триллер, обманывающий ваши ожидания на каждом сюжетном повороте.

Гиллиан Флинн

Самый захватывающий детектив из всех, что мне доводилось читать в последние годы. Книга буквально пульсирует эмоциями, юмором и затаенной угрозой. Я влюбилась с первых же страниц.

Кейт Аткинсон

Лихэйн – уникум, один из немногих, в чьей власти менять условия игры. Он не просто сносит перегородки между жанрами – для него их будто не существует.

Тана Френч (Washington Post)

Криминальный роман о неуловимых аферистах, неуемной алчности и неизбежной мести. Но в сердце его живет история любви.

Associated Press

Из кирпичиков, знакомых, казалось бы, до боли, Деннис Лихэйн выстраивает совершенно новое здание…

Washington Post Book World

Лихэйн достоин включения в пантеон самых интересных и талантливых американских писателей современности, причем вне зависимости от жанра.

Washington Post

Жесткая, элегантная, музыкально сбалансированная проза… ни грамма лишнего жира.

Milwaukee Journal Sentinel

Пролог

После «Лестницы»

Однажды в мае, во вторник, на тридцать седьмом году жизни, Рейчел застрелила своего мужа. Он повалился назад со странным, чуть ли не удовлетворенным выражением, словно в глубине души всегда знал, что так и будет.

Но на его лице также было написано удивление. Рейчел подозревала, что и на ее лице тоже. Вот ее мать – та не удивилась бы.

Элизабет Чайлдс, ее мать, никогда не была замужем, но написала известную книгу о том, как сохранить брак. Писательница и доктор наук назвала различные главы согласно выделенным ею этапам в любых отношениях, начинавшихся с взаимного влечения. Шумный успех книги под заглавием «Лестница» убедил мать (как сказала бы она сама, «вынудил») написать два продолжения, «Снова вверх по лестнице» и «Ступеньки лестницы: Рабочая тетрадь», причем каждое сочинение продавалось хуже предыдущего.

Сама Элизабет называла все три книги «шарлатанским снадобьем для эмоционально незрелых натур», однако к «Лестнице» относилась с грустной нежностью, потому что писала ее, не сознавая, как мало знает о предмете. Она сказала об этом Рейчел, когда той исполнилось десять лет. В один прекрасный день тем же летом, нагрузившись несколькими коктейлями – был уже вечер, – она объяснила дочери:

– Человек – это то, что он о себе рассказывает, а рассказывает он по большей части неправду. Не надо копать слишком глубоко. Если ты уличишь кого-то во лжи, это унизит вас обоих. Легче жить, принимая вранье.

Затем мать поцеловала дочь в лоб, потрепала по щеке и сказала, что у нее все будет хорошо.

Когда «Лестницу» опубликовали, Рейчел было семь лет. Она помнила шквал телефонных звонков, бесконечные разъезды, сигареты, которые вновь стала курить мать, и эту новую ауру утонченного шика, смешанного с отчаянием. Самой Рейчел, как она помнила, смутно казалось, что ее мать, никогда не знавшая настоящего счастья, на пике успеха стала еще несчастнее. Годы спустя Рейчел стала подозревать, что слава и деньги лишили мать возможности оправдывать свое плохое настроение. Она блестяще анализировала чужие проблемы, но была неспособна поставить диагноз самой себе и всю жизнь пыталась справиться с проблемами, которые рождались, крепли, жили и умирали внутри ее. Рейчел, конечно, не понимала всего этого в свои семь лет – как и в семнадцать. Она видела только, что мать несчастна, и тоже чувствовала себя несчастной.

Мужа Рейчел застрелила на борту катера, в бостонской гавани. Несколько секунд – семь, восемь, десять? – он стоял на палубе, а затем свалился в море за кормой.

Но в эти последние секунды в его глазах мелькнула целая гамма чувств. Отчаяние. Жалость к себе. Ужас. Ощущение беспредельного одиночества, которое скинуло с него лет тридцать, превратив прямо на глазах Рейчел в десятилетнего мальчугана. И разумеется, возмущение. И гнев.

И охватившая его яростная решимость: хотя из моего сердца льется кровь, стекающая с подставленной руки, все обойдется, со мной не случится ничего страшного. Он ведь сильный человек, который сам создал все, что имело для него значение, и сможет преодолеть и это.

А затем обескураживающее понимание: нет, не сможет.

Он посмотрел прямо на нее, и в глазах его было самое невероятное чувство, вытеснившее все остальные.

Любовь.

Нет, это невозможно.

И все же…

Никакого сомнения. Необузданная, беспомощная, чистая любовь. Расцветая, она брызжет вместе с его кровью.

Он проговорил одними губами, как часто делал с другого конца набитого людьми помещения: «Я. Тебя. Люблю».

А затем он упал в воду и исчез в темной глубине. За два дня до этого в ответ на вопрос, любит ли она своего мужа, она сказала бы: «Да».

В книге ее матери о таких случаях говорилось в главе тринадцать, «Разрыв». А может, правильнее было бы обратиться к следующей главе, «Конец истории»?

Рейчел не была уверена. Иногда она путала эти две главы.

I

Рейчел в зеркале

1979–2010

1

Семьдесят три Джеймса

Рейчел родилась в западном Массачусетсе, в Долине Пионеров, известной также как «район пяти колледжей». В Амхерстском и Гемпширском колледжах, Маунт-Холиоке, колледже Смита и Массачусетском университете в общей сложности насчитывалось две тысячи преподавателей и двадцать пять тысяч студентов. Рейчел выросла в мире кофеен, гостиниц, предоставляющих «завтрак и постель», толп обывателей и обшитых вагонкой домов с верандами по всему периметру и чердаками, пахнущими мускусом. Осенью листья, падавшие в изобилии, заполняли улицы, засыпали тротуары, забивали щели в изгородях. Зимой из-за снега в долине порой наставала такая тишина, что она сама становилась звуком. В июле и августе по улицам разъезжал почтальон на велосипеде со звонком на руле и прибывали туристы, чтобы посмотреть спектакли летнего театра и порыться в антиквариате.

Ее отца звали Джеймсом. Больше Рейчел не знала о нем почти ничего. Она помнила темные вьющиеся волосы и неожиданно вспыхивавшую неуверенную улыбку. По крайней мере дважды он водил ее на детскую площадку, занимавшую часть темно-зеленого косогора: туда часто спускались низкие облака, и отцу приходилось вытирать качели от росы, прежде чем посадить на них Рейчел. Во время одной из таких прогулок он ужасно ее насмешил, но чем именно, она не помнила.

Джеймс преподавал в одном из колледжей, но Рейчел не знала в каком и не имела понятия, был ли он адъюнктом, ассистентом или младшим специалистом на временной ставке. Может быть, он вообще преподавал не в местном колледже, а в Беркширском, или Спрингфилдском техническом, или Гринфилдском общественном, или Государственном университете Вестфилда, и так далее: неподалеку располагалось около десяти колледжей.

Когда Джеймс ушел от них, мать преподавала в Маунт-Холиоке. Рейчел не исполнилось еще и трех лет, и впоследствии она никогда не была уверена, видела ли она, как отец покидает дом, или же создала эту картину в своем воображении, чтобы залечить рану от его ухода. Сквозь стену домика, который они снимали в том году на Вестбрук-роуд, до нее донесся голос матери: «Ты меня слышишь? Если ты сейчас выйдешь из дома, я сотру тебя из памяти!» После этого послышался грохот тяжелого чемодана, спускаемого по задней лестнице, и щелчок закрываемого багажника. Скрежет и пыхтение остывшего двигателя, который вновь заводят, шорох зимних листьев и замерзшей грязи под колесами и… тишина.

Возможно, мать не верила, что он навсегда оставил их. Возможно, она убедила себя, что он вернется. Когда стало ясно, что этого не произойдет, ее разочарование перешло в постоянно растущую ненависть.

– Он бросил нас, – сказала ей мать, когда Рейчел, почти уже пятилетняя, начала приставать к матери с вопросами о том, где сейчас отец. – Он не хочет иметь с нами дела. И это к лучшему, радость моя, ведь нам и без него ясно, чего мы стоим. – Встав на колени перед Рейчел, она заправила ей за ухо выбившийся локон. – И давай больше не будем говорить о нем, ладно?

Но Рейчел, разумеется, продолжала говорить и расспрашивать. Поначалу мать сердилась, в ее взгляде вспыхивала паника, ноздри раздувались. Но потом паника сменилась странной, едва заметной полуулыбкой, – скорее, даже слабым подергиванием уголка рта, горьким, самодовольным и победным одновременно.

И лишь годы спустя Рейчел поняла, что эта полуулыбка отражала решение матери (осознанное или нет – так и осталось неизвестным) сделать личность своего мужа полем битвы на войне, растянувшейся на все юные годы Рейчел.

Мать пообещала сообщить фамилию Джеймса, когда дочери исполнится шестнадцать – если к тому времени она станет достаточно взрослой, чтобы правильно отнестись к этому. Но именно тем летом, накануне шестнадцатилетия Рейчел, полиция задержала ее в угнанном автомобиле вместе с Джародом Маршаллом, между тем как она обещала матери никогда не встречаться с ним. Беседу отложили до окончания школы, но в тот последний год разразился скандал из-за употребления экстази во время школьного бала, и Рейчел еле дотянула до выпуска. Если она поступит в колледж, сказала мать, сначала в общественный, чтобы повысить выпускные оценки, а потом в «настоящий», можно будет вернуться к этому разговору.

Они постоянно препирались из-за этого. Рейчел кричала и швырялась чем попало, улыбка матери становилась все тоньше и холоднее.

«Зачем? Зачем тебе это знать? Зачем встречаться с человеком, который не сыграл никакой роли в твоей жизни и не помогал деньгами? Может, надо разобраться в себе и понять, в чем причина твоего расстройства, прежде чем отправляться на поиски субъекта, который ничему тебя не научит и не даст тебе покоя?»

– Я хочу знать это, потому что он мой отец! – кричала Рейчел.

– Он тебе не отец, – отвечала мать с елейным сочувствием. – Просто поставщик спермы, вот и все.

Это было сказано под конец одной из самых яростных ссор, чернобыльской катастрофы в семейном масштабе.

Рейчел сползла по стене гостиной на пол со словами:

– Ты меня убиваешь.

– Я тебя защищаю, забочусь о тебе, – возразила мать.

Взглянув на нее, Рейчел с ужасом убедилась, что та говорит искренне. И что еще хуже, она была убеждена, что исполняет свой долг.

Когда Рейчел, студентка первого курса Бостонского колледжа, слушала лекцию из курса «Введение в историю английской литературы с 1550 года», ее мать проехала на красный свет в Нортгемптоне, и «сааб» с неосторожной водительницей был смят мчавшимся на предельной скорости бензовозом. Пожарные и спасатели, прибывшие из самого Питтсфилда, опасались, что цистерна может быть пробита, но оказалось, что ее лишь сшибло с рамы. Авария произошла в густонаселенном жилом районе, совсем рядом с домом, где обитала пожилая пара, и одноэтажным детсадом.

Водитель бензовоза слегка вывихнул шею и порвал связку на правом колене. Знаменитая некогда писательница Элизабет Чайлдс при столкновении погибла. Ее известность в масштабе страны уже сошла на нет, но местная слава далеко еще не закатилась. «Беркшир игл» и «Дейли Гемпшир газетт» поместили некрологи на первой полосе, в нижней половине страницы; на похоронах присутствовало много народу, – правда, на поминках людей было уже меньше. Пришлось отдать бо́льшую часть приготовленных блюд в приют для бездомных. Рейчел побеседовала с несколькими подругами матери и одним другом, Джайлзом Эллисоном, который преподавал политологию в Амхерсте и, как давно подозревала Рейчел, был ее любовником для редких встреч. Подозрения были, по всей вероятности, оправданными, так как женщины обращались к нему с особым почтением, а сам он говорил очень мало. Обычно он был довольно разговорчив, но сейчас лишь открывал рот, собираясь что-либо произнести, после чего отказывался от своего намерения. Он рассматривал все в доме так, словно старался как следует запомнить вещи, знакомые ему и связанные с приятными моментами его жизни. Очевидно, это было все, что осталось у него от Элизабет, и он пытался примириться с мыслью, что никогда больше не увидит ни ее, ни этих вещей. Он стоял у окна гостиной и смотрел на Олд-Милл-лейн, поливаемую мелким апрельским дождем; Рейчел почувствовала жалость к этому человеку, которого в скором будущем ждали пенсия и забвение. Джайлз Эллисон надеялся совершить неизбежный жизненный поворот бок о бок с бестрепетной светской львицей, но теперь ему предстояло сделать это одному. Вряд ли у него был шанс найти другую партнершу с таким же ярким интеллектом и не менее яркими вспышками гнева.

Яркость эта проявлялась в ней очень своеобразно – назойливо и резко. Она не входила в комнату, а вплывала. Она не старалась расположить к себе друзей и коллег, а собирала их вокруг себя. Она почти никогда не выглядела уставшей и никогда не дремала; никто не помнил, чтобы она хоть раз болела. Когда Элизабет Чайлдс покидала помещение, ее отсутствие ощущалось, даже если вы появлялись там после ее ухода. Когда она покинула этот мир, все испытали точно такое же ощущение.

Рейчел с удивлением осознала, что смерть матери застала ее врасплох. Элизабет очень много значила для нее, и хотя Рейчел считала ее влияние на себя отрицательным, мать всегда была рядом. А теперь мать вырвали из ее жизни – резко и бесповоротно.

Вопрос об отце так и остался неразрешенным. Самая простая возможность получить ответ на него исчезла со смертью матери. Элизабет не хотела дать ответ, но знала его. Теперь его не знал, возможно, никто.

Джайлз, друзья матери, ее литературный агент, а также издатель и редактор знали ее довольно хорошо, при этом известная каждому по отдельности Элизабет Чайлдс слегка отличалась от остальных и очень сильно – от той, которую знала Рейчел. Все они познакомились с ее матерью уже после рождения Рейчел.

Энн-Мари Маккаррон дружила с Элизабет дольше всех местных жителей. Как-то раз, когда алкоголь развязал ей язык, Рейчел решилась завести с ней разговор об отце.

– К сожалению, я ничего не знаю о Джеймсе, – сказала Энн-Мари. – Я впервые увидела твою мать через несколько месяцев после их развода. Помню только, что он преподавал где-то в Коннектикуте.

– В Коннектикуте? – Они сидели на «трехсезонной» веранде, всего в двадцати двух милях к северу от коннектикутской границы, но Рейчел почему-то никогда не приходило в голову, что ее отец мог преподавать не в одном из пяти ближайших или пятнадцати других массачусетских колледжей по эту сторону Беркширских холмов, а в Коннектикуте, в получасе езды от дома. – В Хартфордском университете? – уточнила она.

Энн-Мари выпятила губы и раздула ноздри:

– Не знаю. Может быть. – Она обняла Рейчел одной рукой. – Я была бы рада помочь, но, по-моему, лучше оставить эти поиски.

– Почему? – спросила Рейчел. («Это вечное „почему?“», – подумала она.) – Он был настолько скверным человеком?

– Никогда не слышала, чтобы о нем так отзывались, – проговорила Энн-Мари с грустной гримасой. Посмотрев сквозь оконную сетку на серый туман, окутывавший холмы, она решительно заключила: – Понимаешь, дорогая, я слышала только, что он уехал, и больше ничего.

Мать завещала Рейчел все, чем владела. Это было меньше, чем ожидала Рейчел, но больше, чем ей требовалось в двадцать один год. Если бережно относиться к деньгам и правильно их вкладывать, на эту сумму можно было прожить лет десять.

В запертом ящике письменного стола, стоявшего в кабинете матери, Рейчел нашла два альбома выпускников – школы в Норт-Адамсе и колледжа Смита. Докторскую, как до этого магистерскую, степень Элизабет получила в университете Джонса Хопкинса («В двадцать девять лет, – подумала Рейчел. – Боже правый!»), но единственным официальным доказательством этого были два диплома в рамках, висевшие на стене у камина. Она просмотрела альбомы трижды, заставляя себя тщательно всматриваться в лица и подписи. Нашлось четыре фотографии матери: два официальных портрета и два снимка группы одноклассников. В альбоме колледжа Смита юношей по имени Джеймс не было, поскольку там учились только девушки, зато обнаружились два преподавателя. Но оба не подходили по возрасту и не были брюнетами. А вот в школьном альбоме оказалось шесть Джеймсов, и один из двоих – Джеймс Макгуайр или Джеймс Квинлан – вполне мог быть тем самым. Проведя полчаса за компьютером в библиотеке Саут-Хэдли, Рейчел выяснила, что Джеймс Макгуайр был парализован со студенческих лет в результате несчастного случая при спуске на плоту по порогам, а Джеймс Квинлан получил степень магистра делового администрирования в университете Уэйк-Форест и редко покидал Северную Каролину, где создал сеть магазинов, торгующих мебелью из тика.



Перед продажей дома Рейчел отправилась в Беркширское партнерское сыскное агентство, где встретилась с частным детективом Брайаном Делакруа. Он был лишь немногим старше ее и держался непринужденно, а его стройность заставляла думать о регулярном беге трусцой. Встреча состоялась в офисе Брайана на втором этаже индустриального парка в Чикопи – каморке, где кое-как помещались сам Брайан, письменный стол и картотека. Рейчел спросила, где партнеры. Брайан объяснил, что единственный партнер – это он сам, а штаб-квартира фирмы находится в Вустере.

Контора в Чикопи, которую он открыл лишь недавно, работала по франшизе. Он предложил Рейчел обратиться к одному из более опытных сотрудников фирмы, но у той не было никакого желания снова лезть в машину и тащиться в Вустер; она решила рискнуть и объяснила, зачем пришла. Брайан задал несколько вопросов и записал ответы в желтый фирменный блокнот, то и дело бросая на нее бесхитростно-заботливые взгляды, для которых ему стоило бы быть постарше. Рейчел увидела в нем серьезного специалиста, который лишь недавно пришел в профессию и пока еще работает честно. Это впечатление подтвердилось два дня спустя, когда Брайан посоветовал ей не нанимать его – и вообще никого. Он объяснил, что мог бы взяться за ее дело и предъявить счет за сорокачасовую работу, не добившись результатов.

– У вас слишком мало информации, чтобы найти его.

– Поэтому я вас и нанимаю.

Брайан поерзал в кресле.

– Я попробовал разыскать его после нашей первой встречи, но это не заняло много времени, так что вы мне ничего не должны…

– Нет, я заплачу.

– Однако времени было достаточно, чтобы убедиться в бесполезности затеи. Этот парень преподавал двадцать лет назад в одном из двадцати с лишним колледжей и университетов Массачусетса или Коннектикута. И если бы его звали Тревором или… мм… Закари, у нас имелись бы шансы. Мисс Чайлдс, я пробежался по интернету, проверив данные за последние двадцать лет, и обнаружил в двадцати семи подходящих учебных заведениях семьдесят три… – он кивнул, солидаризируясь с ее шокированным выражением, – человека по имени Джеймс, занимающих должность доцента, специалиста на временной ставке, адъюнкта или профессора. Одни проработали лишь семестр, другие и того меньше, третьи теперь на постоянной ставке.

– А нельзя найти личные дела, фотографии?

– Для некоторых, конечно, можно – скажем, для половины. Но сможете ли вы его узнать? А если он не попадет в их число? Тогда придется проследить жизненный путь остальных тридцати пяти Джеймсов, которые, в соответствии с демографическими тенденциями, должны были разъехаться по всем пятидесяти штатам. Вдобавок надо ухитриться раздобыть их фотографии двадцатилетней давности. Тогда я предъявлю вам счет не за сорок часов работы, а за четыреста. Но нет никакой гарантии, что мы его найдем.

Рейчел постаралась подавить огорчение, раздражение и чувство беспомощности, но в итоге раздражение лишь усилилось и вылилось в упорное возмущение этим пустомелей, не желающим взяться за дело. Ну и ладно, она найдет того, кто возьмется.

Брайан понял это по ее глазам и по движению, которым она сгребла сумочку со стола.

– Если вы пойдете к другому сыщику, он увидит молодую девушку, у которой водятся деньги, выдоит вас, но работу не сделает. И этот грабеж – иначе не скажешь – будет абсолютно законным. А вы останетесь без денег и без отца. – Затем, наклонившись к ней, он мягко спросил: – Где вы родились?

Рейчел мотнула головой в сторону окна, выходившего на юг:

– В Спрингфилде.

– В роддоме осталась запись?

Она кивнула.

– Но там сказано, что отец неизвестен, – уточнила она.

– Но ведь тогда Джеймс и Элизабет жили вместе.

Рейчел опять кивнула.

– Однажды, после нескольких рюмок, она призналась, что в тот день, когда у нее начались схватки, они разругались, и отец уехал из города. После родов она от злости не захотела записать его в качестве отца.

Оба помолчали, затем Рейчел спросила:

– Значит, вы не возьметесь за мое дело?

Брайан Делакруа покачал головой:

– Оставьте все как есть.

Она встала и поблагодарила его за потраченное время. Руки ее тряслись.

Рейчел нашла множество фотографий, рассованных по всему дому: в прикроватной тумбочке в спальне матери, в коробке на чердаке, в письменном столе Элизабет. Примерно на восьмидесяти пяти снимках из ста они были вдвоем, мать и дочь. Рейчел поразилась тому, с какой любовью глядят на нее глаза матери, хотя Элизабет и тут осталась верной своему жизненному стилю и любовь ее выглядела непростой, словно она одновременно обдумывала свое чувство. Оставшиеся пятнадцать процентов были снимками друзей матери и ее коллег из академических кругов и издательств. Большинство их сделали во время праздничных застолий или летних пикников; на двух, снятых в баре, Элизабет окружали люди, которых Рейчел не знала, но это явно были ученые и преподаватели.

И никакого мужчины с темными вьющимися волосами и неуверенной улыбкой.

При продаже дома Рейчел откопала дневники и записные книжки матери, начатые после того, как она окончила колледж Эмерсона и переехала в Нью-Йорк, чтобы продолжить учебу в колледже с магистратурой. У Рейчел остались добрые воспоминания о старом викторианском доме в Саут-Хэдли, где они поселились, когда она училась в третьем классе. Там, похоже, водились призраки: иногда раздавался непонятный скрип в конце коридора или что-то бухало на чердаке.

– Небось тоже ученый народ, – говорила при этом мать. – Читают Чосера и попивают отвар из трав.

Записные книжки хранились не на чердаке, а в подвале, внутри сундука, под стопками зарубежных изданий «Лестницы». Записи в линованных блокнотах были настолько же беспорядочными, насколько упорядоченным было повседневное существование Элизабет. Половина их не имела дат; порой мать ничего не писала месяцами, а однажды – целый год. Писала же она чаще всего о страхах. До публикации «Лестницы» страхи были связаны в основном с деньгами – ставка преподавателя психологии не позволяла вернуть кредиты, взятые в студенческие годы, не говоря уже о том, чтобы послать дочь в приличную частную школу и затем в приличный колледж. А после того как книга стала национальным бестселлером, Элизабет стала бояться, что не сможет написать достойное продолжение. Боялась она и того, что при следующей публикации все воскликнут: «А король-то голый!» – и обвинят ее в жульничестве. Как оказалось, не зря.

Но больше всего она боялась за дочь. На страницах материнского дневника Рейчел выглядела не шумным, радостным ребенком, которым можно гордиться, хотя порой он доставляет огорчения («У нее наблюдается склонность к игре… У нее такое доброе и щедрое сердце, что я ужасаюсь, представляя себе, что́ мир сделает с ним…»), а вечно недовольным, унылым, саморазрушительным существом («Ее резкость беспокоит меня меньше, чем неразборчивость; господи, ей ведь всего тринадцать… Она прыгает в воду в самом глубоком месте, а потом жалуется: мол, там слишком глубоко, и это я виновата в том, что она прыгнула»).

Через пятнадцать страниц шел такой пассаж: «Признаюсь со стыдом, что я была не лучшей матерью. У меня не хватало терпения мириться с последствиями недоразвития лобной доли. Временами я слишком резка и придираюсь, вместо того чтобы служить примером терпеливости. Боюсь, ей пришлось подвергаться бесцеремонному принуждению. И еще – отсутствие отца. В ее душе образовалась пустота».

Через несколько страниц мать вернулась к этой теме: «Боюсь, она растратит свою жизнь на поиски вещей, стараясь заполнить эту пустоту чем-нибудь преходящим, игрушками для души, вроде всяких новомодных средств или самолечения. Она считает себя жизнерадостным бунтовщиком, а на деле поверхностна. Ей не хватает очень многого».

Еще через несколько страниц стояла запись без даты: «Сейчас она больна, прикована к постели и нуждается в помощи больше, чем обычно. То и дело задает вопрос: „Кто он, мама?“ Она выглядит такой слабой – хрупкой, слезливой и слабой. В ней столько замечательного, в моей драгоценной Рейчел, но ей не хватает силы. Если я расскажу о Джеймсе, она отправится его искать. А он разобьет ей сердце. Зачем же содействовать ему в этом? Разве после всего пережитого я позволю ему снова ранить ее? Долбать ее прекрасное уязвленное сердце? Сегодня я видела его».

У Рейчел, сидевшей на предпоследней ступеньке подвальной лестницы, перехватило дыхание и помутнело в глазах. Она вцепилась в блокнот.

«Сегодня я видела его».

«Он меня не заметил. Я остановила машину около дома, в котором он поселился, оставив нас. Он стоял на лужайке перед домом, рядом с ним были они – жена, дети, которые заменили ему нас. Волос стало гораздо меньше, живот и шея сделались дряблыми. Сомнительное утешение. Выглядит счастливым. Господи прости, по-моему, хуже не могло случиться ничего. Я не верю в счастье, ни в качестве идеала, ни в качестве состояния духа, а он между тем счастлив. Видимо, раньше его счастью угрожала наша дочь, которая не была нужна еще до ее рождения, и тем более – после. Она напоминала ему обо мне. О том, насколько я ему неприятна. Он навредил бы ей. Из всех, кто был в его жизни, только я не желала обожать его, и этого он не прощал Рейчел. Он думал, что я говорю ей гадости о нем. Как всем известно, Джеймс не выносил критики в адрес себя любимого».

Рейчел была прикована к постели только один раз в жизни – во втором классе средней школы, когда она подхватила мононуклеоз перед самыми рождественскими каникулами. Болезнь выбрала очень удачный момент – Рейчел пролежала в постели тринадцать дней и еще пять набиралась сил, чтобы пойти в школу. В итоге она пропустила всего три дня занятий.

И наверное, как раз в это время мать видела Джеймса. Тогда она читала цикл лекций в Уэслианском университете и сняла дом в Мидлтауне, штат Коннектикут. Именно там и валялась в постели Рейчел. Она со смущением вспомнила, что мать не отходила от нее во время болезни, кроме одного раза, когда надо было купить продукты и вино.

Едва Рейчел начала смотреть «Красотку»[2] на видеокассете, как вернулась мать. Померив Рейчел температуру, она заявила, что зубы ослепительно улыбающейся Джулии Робертс издают «вселенский скрип», и унесла покупки на кухню.

Чуть погодя она снова вошла в спальню со стаканом вина в одной руке и влажным полотенцем в другой. Положив дочери на лоб полотенце и посмотрев на нее с печальной надеждой, она спросила:

– У нас с тобой все хорошо, правда?

– Конечно, – ответила Рейчел: в тот момент ей казалось, что так и есть.

Мать потрепала ее по щеке и взглянула на экран. Фильм подходил к концу. Прекрасный принц Ричард Гир появился с букетом цветов, чтобы не дать своей принцессе оказаться на панели. Он пихнул букет в руки Джулии, та рассмеялась и пустила слезу. Включилось музыкальное сопровождение.

– Ну сколько можно улыбаться? – пробурчала мать.

Значит, запись была сделана в декабре 1992 года. Или в начале января 1993-го. Восемь лет спустя, сидя на ступеньках подвальной лестницы, Рейчел поняла, что ее отец все это время жил в радиусе тридцати миль от Мидлтауна. И никак не дальше. Мать добралась до улицы, где стоял дом отца, понаблюдала за ним и его семьей и заехала в бакалейный и винный магазины, потратив на это меньше двух часов. Значит, Джеймс преподавал где-то неподалеку, скорее всего в Хартфордском университете.

– Если он все еще преподавал в то время, – заметил Брайан Делакруа, когда Рейчел позвонила ему.

– Ну да.

Однако Брайан согласился, что теперь есть зацепка: он сможет взяться за дело, взять с Рейчел деньги и без угрызений совести смотреться в зеркало по утрам. В конце лета 2001 года Беркширское партнерское сыскное агентство в лице Брайана Делакруа приступило к установлению личности ее отца.

И не установило ничего.

Никто из трех Джеймсов, преподававших в тот год в вузах северного Коннектикута, не подходил. Один был блондином, другой – афроамериканцем, третий – двадцатисемилетним юнцом.

Брайан опять посоветовал Рейчел бросить эту затею.

– Я уезжаю, – добавил он.

– Из Чикопи?

– Да. И выхожу из дела. Не хочу быть частным детективом, слишком это давит на психику. Похоже, я лишь разочаровываю людей, даже если делаю то, для чего меня наняли. Сожалею, что не смог вам помочь, Рейчел.

Она была обескуражена. В ней снова образовалась пустота, вызванная отъездом человека. Пусть даже его роль в жизни Рейчел была невелика, он бросал ее, хотела она того или нет. Права голоса у нее не было.

– А что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Думаю, вернусь в Канаду, – произнес он уверенным тоном, будто нашел то, к чему стремился всю жизнь.

– Так вы канадец?

– Канадец, – подтвердил он, негромко рассмеявшись.

– А что у вас там?

– Семейная фирма, торговля лесоматериалами. А у вас как дела?

– В колледже было здорово. А сейчас я в Нью-Йорке, там уже не так весело.

Все это происходило в конце сентября 2001-го, спустя две с половиной недели после разрушения башен Центра международной торговли.

– Да, конечно, – сказал он, нахмурившись. – Конечно. Но я надеюсь, у вас все наладится. Желаю вам всего наилучшего, Рейчел.

Она удивилась тому, как задушевно прозвучало ее имя. В его глазах читалась нежность; Рейчел с некоторой досадой осознала, что находит его привлекательным и что она упустила момент, когда надо было признать это.

– Значит, Канада? – произнесла она.

Еще один негромкий смешок.

– Канада.

Они распрощались.

Целый месяц после одиннадцатого сентября она вычищала сажу и пепел из своей квартиры в полуподвальном этаже дома на Вэйверли-плейс в Гринвич-Виллидж, откуда было рукой подать до большинства разбросанных по городу корпусов Нью-Йоркского университета. В день атаки на башни подоконники в квартире покрылись толстым слоем пыли, состоявшей из волос, осколков костей и обрывков тканей. Пыль оседала мягко, как свежий снег. В воздухе пахло гарью. Рейчел решила пройти к башням, но дошла только до пункта скорой помощи больницы Святого Винсента, где рядами стояли каталки, так и не дождавшиеся раненых. В следующие дни на стенах и на ограде больницы стали вывешивать фотографии с вопросом: «Вы не видели этого человека?»

Нет, она не видела. И теперь уже не увидит.

Вокруг нее были сплошные потери, несопоставимые с тем, что сама Рейчел испытала за всю жизнь. Повсюду она видела горе, безответные молитвы и фундаментальный хаос, принимавший вид всевозможных аномалий – сексуальных, эмоциональных, психологических, моральных – и быстро ставший лейтмотивом общения и нитью, связующей всех.

«Мы все потеряны», – подумала Рейчел и твердо решила как можно крепче забинтовать собственную рану и больше не копаться в ней.

Той осенью она наткнулась в записных книжках матери на две фразы, которые затем неделями повторяла про себя, как заклинание, каждый вечер перед сном:

«Джеймс не был предназначен для нас, – писала Элизабет. – А мы – для него».

2

Молния

Первый приступ паники случился осенью 2001 года, сразу после Дня благодарения. Она шла по Кристофер-стрит и поравнялась с женщиной ее возраста, сидевшей на черной каменной приступке перед входом в кооперативный дом. Женщина плакала, закрыв лицо руками. В те дни в Нью-Йорке такое случалось часто. Люди плакали в парках, в поездах и собственных ванных: одни – молча, другие – громко, навзрыд. И все же Рейчел не смогла пройти мимо.

– Вам плохо? – Рейчел коснулась плеча женщины.

Та отшатнулась:

– Что вам надо?

– Просто хотела убедиться, что у вас все в порядке.

– У меня все хорошо. – Лицо женщины было сухим. Она курила сигарету, чего Рейчел поначалу не заметила. – А у вас?

– Да, конечно, – сказала Рейчел. – Я просто…

Женщина протянула ей несколько бумажных салфеток:

– Это нормально. Вытрите лицо.

У самой женщины даже глаза не были заплаканными. Она вовсе не закрывала лицо – просто курила.

Взяв салфетки, Рейчел почувствовала, что слезы обильно текут по ее лицу и капают с подбородка.

– Все нормально, – повторила женщина.

Но взгляд, обращенный на Рейчел, говорил о том, что у нее не все нормально, даже напротив, все совсем ненормально. Наконец женщина отвела глаза от Рейчел, словно больше не могла выносить это зрелище.

Пробормотав слова благодарности, Рейчел поплелась прочь. На углу Кристофер-стрит и Вихокен-стрит красный фургон ждал зеленого сигнала. Водитель уставился на Рейчел светлыми глазами и улыбнулся ей, обнажив пожелтевшие от никотина зубы. Теперь по ее лицу текли не только слезы, но и пот. В горле застрял ком. Она чем-то подавилась, хотя ничего не ела этим утром. И не могла дышать. Черт побери, она просто не могла дышать! Горло не хотело пропускать воздух. Рот не хотел открываться. Она поняла, что ей обязательно надо открыть рот.

Водитель вышел из кабины. Он подошел к ней: бледные глаза, бледное лицо с ожесточенным выражением, рыжеватые волосы, плотно прилегающие к черепу. И когда он подошел, оказалось…



…Что он черный. И довольно полный. А зубы не желтые. Белые, как бумага. Он опустился на колени рядом с Рейчел (когда это она успела сесть на тротуар?), испуганно глядя на нее карими глазами:

– С вами все в порядке, мисс? Позвать кого-нибудь? Вы можете встать? Давайте я помогу. Держитесь за мою руку.

Она взялась за его руку, и он поднял ее на ноги там, на углу Вихокен-стрит и Кристофер-стрит. И оказалось, что уже не утро. Солнце садилось. Гудзон приобрел янтарный оттенок.

Добрый толстый человек обнял Рейчел, и она расплакалась у него на плече. Плача, она взяла с него обещание, что он никогда ее не оставит.

– Как вас зовут? – спросила она. – Как вас зовут?

Его звали Кеннет Уотермен, и, разумеется, больше они не встречались. Он отвез Рейчел к ней домой в своем красном грузовом автомобиле: сначала Рейчел показалось, что это большой фургон, наверняка пахнущий смазкой и пропотевшим нижним бельем, но на самом деле машина была мини-вэном с креслами для детей и ковриками, усыпанными крошками хлопьев «Чирио». Кеннет Уотермен жил с женой и тремя детьми в районе Фреш-Медоуз в Куинсе и был столяром-краснодеревщиком. Доставив Рейчел домой, он предложил позвать кого-нибудь, кто присмотрит за ней, но она стала уверять, что теперь чувствует себя прекрасно, все хорошо. Просто этот город иногда действует так на людей – ну, вы поняли.

Он внимательно и недоверчиво посмотрел на нее, но уже темнело, а мини-вэн мешал проехать другим автомобилям, и те загудели – сначала один, затем другой. Уотермен дал ей визитную карточку – «Кеннис кабинетс»[3] – и сказал, что можно звонить в любое время. Поблагодарив его, Рейчел вылезла из мини-вэна. Когда машина отъехала, стало понятно, что она даже не красного цвета, а бронзового.

Следующий семестр в университете Рейчел пропустила. Из дома она выходила очень редко – ездила только в Трайбеку к своему психиатру по имени Константин Пропкоп. Родные и друзья упорно называли его Конни. Больше он не рассказывал о себе ничего. Конни усматривал проблему в том, что Рейчел пытается возложить на себя вину в национальной трагедии, не желая признавать всей глубины собственной травмы.

– В моей жизни нет ничего трагического, – возражала Рейчел. – Конечно, бывали огорчения. А у кого их не бывает? Но обо мне заботились, хорошо кормили, я жила в благополучном доме. Просто я веду себя как капризный ребенок.

Конни строго посмотрел на нее:

– Ваша мать лишила вас одного из неотъемлемых прав – права общения с отцом. Она стала по отношению к вам эмоциональным тираном, чтобы удержать вас при себе.

– Но она защищала меня.

– От чего?

– Хорошо, – поправилась Рейчел. – Она полагала, что защищает меня от меня самой, от того, что я могла сделать, узнав, кто мой отец.

– Вы думаете, это настоящая причина?

– А что еще?

Ей внезапно захотелось выпрыгнуть в окно, перед которым стоял Конни.

– Представьте себе: у кого-то есть то, чего вы очень хотите, более того, оно вам жизненно необходимо. Есть такое чувство, которого вы не будете испытывать по отношению к этому человеку? Есть то, чего вы ему никогда не сделаете?

– Только не говорите мне о ненависти. Я еще как ненавидела ее.

– Вы никогда не бросите этого человека, вот что вы не сделаете.

– Мама была самым независимым человеком из всех, кого я знаю.

– Возможно, она казалась такой, пока вы были рядом. А что случилось бы, если бы вы ушли? Если бы она почувствовала, что вы собираетесь бросить ее?

Рейчел понимала, к чему он клонит. В конце концов, она недаром была дочерью психолога.

– Конни, идите знаете куда? Бросьте это.

– Что?

– Это был несчастный случай.

– С женщиной, которая, по вашим словам, была сверхосторожной, сверхпредусмотрительной и сверхкомпетентной? И не употребляла ни алкоголя, ни наркотиков в день гибели? Вы хотите сказать, что она могла поехать среди бела дня на красный свет? А дорога была абсолютно сухой.

– Ну вот, выясняется, что я убила свою мать.

– Я имею в виду нечто прямо противоположное.

Рейчел схватила пальто и сумочку:

– Моя мать не хотела заниматься психологическим консультированием, чтобы не попасть в одну компанию с шарлатанами вроде вас. – Она бросила взгляд на его диплом на стене, презрительно фыркнула: – Ратгерс![4] – и вышла вон.

Ее следующий консультант, Тэсс Портер, отличалась более мягким подходом, а кабинет ее находился гораздо ближе к дому Рейчел. Тэсс сказала, что они попробуют найти истину, исследуя отношения Рейчел с матерью, а план работы предложит сама Рейчел – не психиатр. Рейчел прониклась доверием к ней. От Конни она все время ожидала подвоха и, в свою очередь, всегда была готова к отпору.

– Если бы вы нашли отца, что вы сказали бы ему? – спросила как-то Тэсс.

– Не знаю.

– Вы боитесь этой встречи?

– Да.

– Из-за него?

– Из-за него? – Рейчел задумалась. – Нет, меня смущает сама ситуация. Понимаете, я не знаю, с чего начать разговор. «Привет, папочка! Где, черт побери, ты пропадал всю мою жизнь?» Так, что ли?

Усмехнувшись, Тэсс сказала:

– Но когда я спросила, не его ли вы боитесь, ваше «нет» прозвучало не очень уверенно.

– Правда? – Рейчел задумчиво посмотрела на потолок. – Знаете, это как с моей матерью. Она иногда противоречила самой себе, говоря о нем.

– Как это?

– Обычно она отзывалась о нем довольно приторно: «Милый бедняга Джеймс» или «Мой дорогой, такой чувствительный Джеймс». И непременно закатывала глаза. Она всегда хотела казаться передовой и не могла открыто признать, что он не был настоящим мачо в ее глазах. Пару раз она говорила мне: «В тебе есть отцовская слабина, Рейчел». А я в этот момент думала: «Во мне есть материнская слабина, сука». – Она снова посмотрела на потолок. – «Ищи себя в его глазах».

– Что-что? – спросила Тэсс, подавшись вперед.

– Она сказала это мне, опять же пару раз. «Ищи себя в его глазах и расскажи мне о том, что ты найдешь».

– При каких обстоятельствах это говорилось?

– В подпитии.

Тэсс криво усмехнулась:

– А что она имела в виду, как думаете?

– В обоих случаях она злилась на меня. Это я помню. Я всегда понимала это так: если бы он увидел меня, тогда… – Рейчел покачала головой.

– Тогда что? – мягко спросила Тэсс. – Какой была бы его реакция?

Рэйчел понадобилась минута, чтобы успокоиться.

– Он был бы разочарован.

– Разочарован?

Рейчел выдержала ее взгляд.

– Испытал бы отторжение.

На улице потемнело, словно какая-то гигантская потусторонняя масса заслонила солнце и накрыла тенью весь город. Внезапно пошел дождь. Раскат грома был похож на грохот старого моста под колесами мощных грузовиков. Вдали раздался треск молнии.

– Почему вы улыбаетесь? – спросила Тэсс.

– А я улыбаюсь?

Тэсс кивнула.

– Я вспомнила кое-что еще из того, что говорила мать, особенно в такие дни, как этот. – Рейчел подобрала под себя ноги. – Что ей не хватает его запаха. Когда я спросила ее, чем же он пах, она закрыла глаза, понюхала воздух и ответила: «Молнией».

Глаза Тэсс чуть расширились.

– А в ваших воспоминаниях он тоже пах молнией?

Рейчел покачала головой:

– Нет, кофе. – Она стала следить за тем, как дождь бьет в оконное стекло. – Кофе и вельветовой тканью.

В конце весны 2002 года Рейчел справилась с тем первым приступом паники и агорафобии. Она снова пересеклась с парнем, который в прошлом семестре занимался вместе с ней в группе по изучению новых методов исследования. Его звали Патрик Мэннион, он был предельно тактичен и чуть полноват. При этом у него была досадная привычка щуриться, когда он что-нибудь плохо слышал. А это бывало часто из-за половинного снижения слуха на правом ухе – несчастный случай в детстве, во время катания на санках.

Пэт Мэннион был поражен тем, что Рейчел продолжает с ним разговаривать, – раньше они встречались только на одном занятии и, казалось, тогда исчерпали все темы для беседы. Еще больше его поразило то, что она предложила пойти и выпить вместе. А когда спустя несколько часов в квартире Пэта она потянулась к пряжке на его поясе, он выглядел как человек, поднявший голову, чтобы выяснить насчет облачности, и увидевший парящих над ним ангелов. Примерно такой же вид он имел в течение двух лет, проведенных вместе с Рейчел.

В конце концов она порвала с Пэтом – очень мягко, почти убедив его в том, что они оба так решили. Перед расставанием он посмотрел на нее со странно-ожесточенным достоинством и произнес:

– Я сначала никак не мог понять, почему ты связалась со мной. Ты такая шикарная, а я… нет. Ты… – Он поднял руку, прерывая ее. – А примерно полгода назад до меня дошло, что главное для тебя – не любовь, а надежность. Я знал, что рано или поздно ты оставишь меня первой, потому что – и это важно, Рейч, – я никогда не оставлю тебя первым. – Он улыбнулся, сокрушенно и трогательно. – Это всегда было моей целью.

Окончив аспирантуру, она прожила год в Уилкес-Барре, штат Пенсильвания, работая в «Таймс леджер», затем вернулась в Массачусетс, где вскоре начала писать статьи для «Пэтриот леджер», редакция которого находилась в Куинси. Одна из статей, посвященная расовым предрассудкам работников Хингемского полицейского управления, встретила такое шумное одобрение, что она получила электронное письмо… от Брайана Делакруа. Он разъезжал по делам фирмы и увидел экземпляр «Пэтриот леджер» в приемной оптового торговца лесом в Броктоне. Брайан спрашивал, не та ли она самая Рейчел Чайлдс и, если да, нашла ли она своего отца.

Она ответила: да, она та самая Рейчел Чайлдс, но отца не нашла. Может быть, Брайан согласится сделать вторую попытку?

Тот написал, что не может: «Перегружен работой. Разъезды, разъезды, разъезды. Берегите себя, Рейчел. Вы не задержитесь в „Леджере“ надолго, вас ждут более важные дела. Мне очень нравится, как вы пишете».

И он оказался прав – год спустя она уже сотрудничала с крупным издательством «Бостон глоб».

Именно там ее разыскал доктор Феликс Браунер, акушер и гинеколог ее матери. Тема электронного письма звучала как «Старый друг Вашей мамы», но из дальнейшей переписки выяснилось, что он был не столько другом Элизабет Чайлдс, сколько человеком, к которому она обращалась за медицинской помощью. А в то время, когда Рейчел стала что-то понимать в этих вещах, у матери был уже другой гинеколог. Когда Рейчел достигла подросткового возраста, мать познакомила ее с доктором Вина Рао: с ним имели дело большинство женщин и девушек, которых знала Рейчел. О Феликсе Браунере она никогда не слышала. Однако он уверял, что был врачом Элизабет после ее переезда в западный Массачусетс и даже способствовал появлению на свет самой Рейчел. «Вы были очень юркой и ускользали из рук», – писал он.

Затем он сообщил, что хочет поделиться с Рейчел некими важными сведениями о ее матери, но предпочитает сделать это при личной встрече. Они договорились встретиться в одной из кофеен Милбери, на равном расстоянии от Бостона и Спрингфилда, где жил Браунер.

Перед встречей Рейчел собрала информацию о докторе: картина оказалась не слишком благостной, как она и подозревала с самого начала. За год до этого, в 2006-м, ему запретили заниматься медицинской практикой из-за неоднократных жалоб пациенток на его сексуальные домогательства и половые извращения. Жалобы начали поступать в 1976 году, через неделю после того, как обходительный доктор окончил медицинский факультет.

Доктор Браунер притащил с собой в кафе два кейса на колесиках. Лет шестидесяти с небольшим, обладатель густых седых волос, он носил стильную прическу маллет, модную среди молодых людей, которые водят спортивные машины и посещают концерты Джимми Баффетта.[5] На нем были светло-голубые джинсы, легкие кожаные туфли с декоративным хлястиком, под которыми не имелось носков, и черный льняной блейзер поверх гавайской рубашки. Тридцать лишних фунтов на животе были призваны свидетельствовать о жизненном успехе. С официанткой и ее помощниками доктор обращался фамильярно. По-видимому, он принадлежал к числу людей, которые очаровывают всех в момент знакомства, но теряются, если собеседник не смеется над их шутками.

Выразив Рейчел сочувствие в связи со смертью матери, Браунер напомнил ей, какой скользкой она была при рождении:

– Вас словно обмакнули в «Палмолив». – Затем он, не переводя дыхания, сообщил, что его первая обвинительница – «Назовем ее „Рунния“, ладно? И не только потому, что это похоже на слово „врунья“» – была знакома с несколькими другими. Он сказал, как их зовут, и Рейчел сразу задумалась о том, выдает ли он вымышленные имена или бесцеремонно нарушает права женщин на неприкосновенность частной жизни. Все они – Тоня, Мари, Урсула, Джейн и Пэтти – знали друг друга, утверждал Браунер.

– Ну, там, где народу мало, многие знают друг друга, – заметила Рейчел.

– Знают? – Он встряхнул пакетик с сахаром, прежде чем высыпать его в кофе, и стрельнул в Рейчел холодной улыбкой. – Вы так думаете? – Опустошив пакетик, он достал одну из своих папок. – У этой вруньи Руннии, как я выяснил, было множество любовников. Она была дважды разведена и…

– Доктор…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– …И в одном бракоразводном процессе выступала как виновница развода. Пэтти выпивает в одиночестве. Мари и Урсула привлекались к ответственности за чрезмерное употребление наркотиков. А Тоня – хо-хо! – обвиняла в сексуальном домогательстве еще одного врача. – Он выкатил глаза в притворном ужасе. – Похоже, беркширские врачи – какие-то хищники, все как на подбор!

Рейчел знала одну Тоню из Беркшира, Тоню Флетчер. Та управляла гостиницей «Минитмен», всегда была погружена в себя и, казалось, чем-то обеспокоена.

Доктор Браунер выложил на стол кипу бумаги размером с бетонитовый блок и с торжествующим видом приподнял брови.

– Вы что, не признаете флэшек? – спросила Рейчел.

Он пропустил ее слова мимо ушей.

– У меня собран компромат на каждую из них, на каждую! Видите?

– Вижу, – сказала Рейчел. – И что я, по-вашему, должна сделать с этим?

– Помочь мне! – ответил он таким тоном, будто ничего другого не предполагалось.

– А почему я должна вам помогать?

– Я невиновен. Я не совершил ни одного плохого поступка. – Он повернул руки ладонями кверху и протянул их над столом. – Эти руки приносят в мир новую жизнь. Они принесли и вас, Рейчел. Эти руки первыми держали вас. Вот эти руки. – Он уставился на них так, будто испытывал к ним пламенную любовь. – Эти женщины погубили мое доброе имя. – Доктор сложил руки и опять посмотрел на них. – Из-за их происков я потерял семью. Я потерял свою практику. – На его ресницах блестели слезы. – Я не заслужил этого. Не заслужил.

Рейчел попыталась выдавить из себя сочувственную улыбку, но подозревала, что та получилась неискренней.

– Я не вполне понимаю, чего именно вы от меня ждете.

Браунер откинулся на спинку стула:

– Напишите об этих женщинах. Покажите, что они вынашивают определенный замысел и выбрали меня для его исполнения. Было решено погубить меня, и это удалось. Они должны отказаться от своих намерений и реально искупить свою вину. Надо их разоблачить. Они предъявили мне иск в гражданском суде. А знаете ли вы, барышня, что защита в гражданском суде обходится в четверть миллиона? Только защита. Не важно, выиграете вы или проиграете, вы теряете двести пятьдесят тысяч долларов. Вы это знали?

У Рейчел в голове еще звенело слово «барышня», но все же она кивнула.

– Эти ведьмы собрались и изнасиловали меня, иначе не скажешь. Они втоптали в грязь мою репутацию, поссорили меня с родными и друзьями. Но этого им мало. Они хотят доконать меня, отнять у меня последние сбережения, чтобы я умер нищим в каком-нибудь приюте, превратившись в забытое всеми ничтожество. – Растопырив пальцы, он накрыл ими кипу бумаг. – На этих страницах собраны все грязные факты об этих грязных женщинах. Напишите о них. Покажите миру, кто они такие на самом деле. Вместе с этими бумагами я дарю вам Пулицеровскую премию.

– Я встретилась с вами не ради Пулицеровской премии.

Он прищурился:

– А ради чего?

– Вы сказали, что у вас есть сведения о моей матери.

Он кивнул:

– Это потом.

– Когда «потом»?

– После того, как вы напишете эту историю.

– Я на таких условиях не работаю, – сказала Рейчел. – Если вы что-то знаете о моей матери, сообщите мне, и тогда посмотрим…

– Не о матери. Об отце. – Глаза его блеснули. – Как вы сами сказали, народу у нас мало. Люди болтают о том о сем. Что касается вас, дорогая моя, то известно, что Элизабет не хотела говорить вам, кто ваш отец. Мы, добропорядочные жители города, жалели вас и хотели бы рассказать о нем, но не могли. А я мог бы. Я знал вашего отца очень хорошо. Но врачебная тайна превыше всего. Я не мог сказать, кто он такой, без разрешения вашей матери. Теперь она умерла, а мне запретили заниматься врачебной практикой. – Он глотнул кофе. – Ну что, Рейчел, хотите знать, кто ваш папочка?

В первый момент она ничего не могла сказать. Затем выдавила:

– Да.

– Как-как?

– Да.

В ответ доктор резко опустил веки:

– Тогда напишите эту долбаную статью, сокровище мое.

3

Джи-Джи

Чем глубже Рейчел зарывалась в протоколы судебных заседаний и материалы, переданные Браунером, тем хуже все это пахло. Если доктор Феликс Браунер не был самым отъявленным серийным насильником из всех, кого знала Рейчел, то кто же им был? Он находился на свободе только потому, что единственная женщина, чье обвинение укладывалось в срок исковой давности, Рунния Фенниган, слегла от передозировки оксиконтина как раз накануне суда над Браунером. Рунния выжила, но в тот день, когда должна была давать показания, находилась в реабилитационном отделении. Окружной прокурор согласился с решением суда: аннулировать лицензию врача, дать ему шестилетний испытательный срок, приговорить к шести месяцам заключения (которые он уже отсидел) и издать распоряжение о неразглашении информации о судебном процессе, но реального тюремного заключения не назначать.

Рейчел написала статью, принесла ее в кафе в Милбери и, сев за столик напротив доктора Браунера, достала листы из сумки. Тот молча посмотрел на небольшую стопку.

– Вы что, не признаете флэшек? – спросил он.

Она скупо улыбнулась его шутке.

– Судя по вашему виду, у вас все хорошо, – заметила она.

Бывший поклонник Джимми Баффетта облачился в темно-коричневый костюм и свеженакрахмаленную рубашку. Волосы были зачесаны назад и густо смазаны гелем. Брови, напоминавшие мохнатые гусеницы, были подстрижены. На щеках играл румянец, глаза светились верой в будущее.

– Я действительно доволен, Рейчел. А вы выглядите просто изумительно.

– Благодарю вас.

– Эта блузка идет к вашим глазам и придает вам солидный вид.

– Благодарю.

– У вас всегда такие шелковистые волосы?

– Я только что подсушила их феном.

– Блестяще.

Рейчел одарила доктора ясной улыбкой. Глаза его вспыхнули, он тихо рассмеялся.

– О боже, – произнес он.

Ничего не сказав, она понимающе кивнула, глядя ему в глаза.

– Вы, наверное, уже ощущаете запах Пулицеровской премии.

– Давайте не будем слишком спешить.

Рейчел передала доктору статью. Тот поудобнее устроился на стуле.

– Надо заказать напитки, – произнес он рассеянно и начал читать.

Перевернув первую страницу, он взглянул на Рейчел, которая поощрительно кивнула. Затем брови его постепенно стали сдвигаться, а на лице отразилась тревога, перешедшая сначала в испуг, затем в отчаяние и, наконец, в возмущение.

– Но тут же написано, что я насильник! – воскликнул он, отмахиваясь от подошедшей официантки.

– В общем, да.

– Тут говорится, что это я привил женщинам наркотическую зависимость, злоупотребление алкоголем и половую разнузданность.

– Так и есть.

– И вы пишете, что я пытался путем вымогательства заставить вас окончательно погубить этих женщин.

– Но вы же пытались, – приветливо кивнула она. – И наговаривали на них в моем присутствии. Готова спорить, что, порыскав по барам в вашей округе, я найду свидетельства того, что вы наговаривали на них половине всех мужчин в западном Массачусетсе. А значит, Феликс, вы нарушили условия испытательного срока. Когда «Глоб» напечатает эту статью, вы отправитесь прямиком за решетку.

Она откинулась на спинку стула, наблюдая за Браунером. Тот потерял дар речи. Наконец он вскинул голову, в глазах его читались мука и недоумение.

– Эти руки, – возопил он, подняв их, – дали вам жизнь!

– К чертям собачьим ваши руки. Предлагаю новую сделку. Я не публикую эту статью.

– Да благословит вас Господь! – Он выпрямился. – Я всегда знал…

– Скажите, как звали моего отца.

– С удовольствием, но давайте сначала закажем выпивку и обсудим это дело.

– Вы немедленно скажете его имя, или я отошлю статью в редакцию, надиктовав ее прямо с этого телефона.

И Рейчел кивнула в сторону бара. Браунер сгорбился и задумчиво посмотрел на потолочный вентилятор, крутившийся у него над головой со ржавым скрипом.

– Она называла его Джи-Джи.

Рейчел сунула листы в сумку, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Почему Джи-Джи?

Он повернул руки ладонями кверху, повинуясь своей судьбе.

– Что мне теперь делать? Как жить?

– Почему она называла его Джи-Джи? – повторила Рейчел, поняв, что непроизвольно сжимает зубы.

– Все вы одинаковы, – прошептал он. – Высасываете из мужчин кровь, до последней капли. Из достойных мужчин. Вы хуже бубонной чумы.

Рейчел встала.

– Сядьте, – произнес он громко. Двое, сидевшие за столиком неподалеку, повернулись в их сторону. – Пожалуйста, сядьте. Не бойтесь, я буду вести себя хорошо.

Она села.

Доктор Феликс Браунер достал из кармана пиджака старый, сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его и протянул через стол. Рейчел взяла его. Дрожь в руке усилилась, но ей было наплевать.

Это был больничный бланк с шапкой «Женская клиника Браунера». Ниже стоял заголовок «Анамнез отца».

– Он приходил ко мне в клинику всего два раза. Мне показалось, что они часто ссорились. У некоторых мужчин возникает страх перед беременностью их женщины. Им представляется, что они попали в ловушку.

В графе «Фамилия» было аккуратно написано синими чернилами: «ДЖЕЙМС».

Вот почему они не могли его найти. Его фамилия была Джеймс, а имя – Джереми.

4

Третья группа крови

Джереми Джеймс с сентября 1982 года преподавал с полной нагрузкой в Коннектикутском колледже, небольшом учебном заведении гуманитарного профиля в Нью-Лондоне. В том же году он купил дом в городишке Дарем с семитысячным населением, расположенном на 91-й автомагистрали, в шестидесяти милях от того места в Саут-Хэдли, где выросла Рейчел, и в десяти минутах езды от дома в Мидлтауне, снятого ее матерью в тот год, когда Рейчел заболела мононуклеозом.

В июле 1983 года он женился на Морин Уайдермен, а в сентябре 1984-го у них родился сын Тео. Второй ребенок, Шарлотта, стала подарком на Рождество 1986 года. «Значит, у меня есть единокровные брат и сестра», – подумала Рейчел и впервые после смерти матери почувствовала хоть какую-то связь с миром.

Зная фамилию и имя, Рейчел уже через час получила всю информацию о жизни Джереми Джеймса – по крайней мере, ту, которая попала в официальные источники. Он стал адъюнкт-профессором истории искусства в 1990 году и профессором в 1995-м. В 2007 году, когда Рейчел разыскала его, он работал в колледже уже четверть века и возглавлял кафедру. Его жена, Морин Уайдермен-Джеймс, работала хранителем отдела европейского искусства в хартфордском музее «Уодсворт Атенеум». В Сети отыскалось несколько фотографий Морин, Рейчел понравились ее глаза, и она решила, что с ней можно будет поладить. Нашелся и Джереми Джеймс, теперь уже лысый и с большой бородой. На всех снимках он выглядел солидным, многознающим профессором.

Рейчел позвонила Морин Уайдермен-Джеймс и представилась. Последовала крошечная пауза, а за ней ответ:

– Я уже двадцать пять лет жду твоего звонка. Ты даже не представляешь, Рейчел, какое это облегчение – услышать твой голос.

Закончив разговор, Рейчел уставилась в окно, стараясь не заплакать, с губой, закушенной до крови.

Она отправилась в Дарем в начале октября, в субботу. На протяжении почти всей своей истории Дарем был центром сельскохозяйственного района, и, проезжая по узким проселочным дорогам, Рейчел видела огромные вековые деревья, полинявшие красные конюшни и коровники, а иногда – коз. В воздухе стоял запах горящей древесины и яблок из близлежащих садов.

Наконец она подъехала к скромному домику на Горэм-лейн, и Морин открыла ей дверь. Это была красивая женщина в больших круглых очках, подчеркивавших спокойное, но проницательно-любопытное выражение светло-карих глаз. Каштановые волосы, небрежно завязанные в конский хвост, были темными у корней, а на висках и надо лбом виднелась седина. На Морин была красно-черная рабочая рубаха, которую она носила поверх черных рейтуз, – и никакой обуви. Когда она улыбалась, озарялось все ее лицо.

– Рейчел, – произнесла она тем же голосом, которым вела телефонный разговор: смесь облегчения и дружеской непосредственности. Похоже, ей не раз доводилось произносить это имя за прошедшие годы, и это вызывало легкое беспокойство. – Входи.

Она отступила в сторону, и Рейчел вошла в обитель двух интеллектуалов – книги начинались в прихожей, занимали все стены в гостиной и часть стены под окном в кухне. Сами стены были выкрашены в яркие цвета; краска местами облупилась, но никто не обращал на это внимания; везде на свободных местах помещались статуэтки и маски из стран третьего мира, а на стенах висели предметы гаитянского искусства. При жизни матери Рейчел часто бывала в подобных жилищах и знала, какие пластинки будут на встроенной полке в гостиной и какие журналы – внутри корзины в ванной, на какую станцию настроен приемник в кухне: Национальное общественное радио. Она сразу почувствовала себя как дома.

Морин подвела ее к двум раздвижным дверям в глубине дома, оперлась руками на простенок между ними и оглянулась на Рейчел:

– Ты готова?

– Как можно быть готовым к такому? – бросила Рейчел с растерянной усмешкой.

– Все будет хорошо, – тепло произнесла Морин, но в глазах ее проглядывала печаль. В жизни каждой из них начиналось что-то новое и заканчивалось что-то старое. Как подозревала Рейчел, Морин печалилась именно из-за этого. Все теперь будет по-другому.

Он стоял посреди комнаты и повернулся к ним, когда отворилась дверь, одетый примерно так же, как его жена, только вместо рейтуз – серые джинсы. Рабочая блуза, тоже из шотландки, тоже не заправленная в брюки и незастегнутая, была сине-черной, под ней виднелась белая футболка. Небольшое серебряное кольцо в мочке левого уха, три темных веревочных браслета на левом запястье и толстый кожаный браслет с массивными часами – на правом придавали ему слегка богемный вид. Лысина блестела, борода выглядела более короткой, чем на фотографиях из интернета. В целом он выглядел постаревшим; глаза запали, лицо слегка обвисло. Он был выше, чем ожидала Рейчел, но немного сутулился. Когда она подошла к нему, он улыбнулся. Это была улыбка из ее детства, то, что она будет помнить до самой смерти и еще долго после похорон. Неожиданная и неуверенная улыбка человека, которому некогда приходилось просить разрешения, прежде чем выражать свою радость.

Он взял ее за обе руки и окинул взглядом, жадно впитывая все подробности.

– Боже мой, – прошептал он, – посмотрите на нее, только посмотрите на нее.

Затем он сильно и неловко притянул ее к себе. Рейчел тоже кое-как обняла его. Он потяжелел и в талии, и в спине, и в плечах, но она прижалась к нему так тесно, что кости их соприкоснулись. Закрыв глаза, она слышала, как бьется его сердце, словно волны, набегающие на берег в темноте.

Рейчел подумала, что от него по-прежнему пахнет кофе. А вот запах вельветовых штанов исчез. Только кофе.

– Папа, – прошептала она.

Он отстранился, очень осторожно, но решительно, и указал рукой на кушетку:

– Садись.

Рейчел покачала головой, готовясь к тому, что сейчас на нее обрушится очередная порция дерьма.

– Я постою.

– Тогда давай выпьем.

Он подошел к барной тележке и стал готовить напитки для всех троих.

– Когда она, твоя мать, умерла, мы были в Европе. Я в тот год проводил каникулы во Франции и узнал о ее смерти лишь спустя несколько лет. У нас не было общих друзей, которые могли бы сообщить мне об этом. Я очень сочувствую твоей потере.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и сила его чувства встряхнула ее, как удар кулака.

Почему-то ей пришел в голову только один вопрос:

– Как вы познакомились?

Он объяснил, что встретил ее мать летом 1976 года в поезде, возвращаясь из Балтимора с похорон собственной матери. Элизабет только что получила докторскую степень в Университете Джонса Хопкинса и направлялась на восток, в колледж Маунт-Холиок, чтобы приступить там, впервые в жизни, к преподаванию. Джереми уже третий год работал на полставки адъюнкт-профессором в колледже Бакли, в пятнадцати милях севернее. Через неделю они встретились, а спустя месяц стали жить вместе.

Он подал Рейчел и Морин бокалы с виски и поднял свой. Все выпили.

– Твоя мать начала работать в краях, где господствовали очень либеральные взгляды, в очень либеральное десятилетие, и сожительство без брака считалось там допустимым. А тем более – беременность вне брака; некоторые даже восхищались этими случаями, презирая установленные нормы и правила. Но если бы она забеременела от случайного знакомого, это выглядело бы безвкусным и жалким, и в глазах людей она стала бы неразумной жертвой, неспособной возвыситься над обывательщиной. По крайней мере, так считала она сама и боялась этого.

Рейчел заметила, что Морин, выпившая уже полбокала, внимательно следит за ней.

После этого Джереми начал говорить сбивчиво и многословно.

– Но понимаешь… одно дело… мм… притворяться перед обществом, перед коллегами и так далее, и совсем другое – дома… Ну, то есть, не надо быть профессором математики, чтобы рассчитать… Одним словом, я понял, что твоя мать уже на третьем месяце.

«Вот. Он сказал это, – подумала Рейчел, сделав большой глоток, – но я как бы не слышу. Я понимаю, что он говорит, но не слышу этого. Не могу. Просто не могу».

– Я охотно и даже с удовольствием ломал бы комедию повсюду, но не мог притворяться дома, в нашей кухне, спальне. Постоянно жить во лжи было невозможно. Эта ложь отравляла все.

Рейчел чувствовала, что ее губы шевелятся, но не могла произнести ни слова. Воздух в комнате был сильно разрежен, стены постепенно сдвигались.

– Я сделал анализ крови, – сказал Джереми.

– Анализ крови, – медленно повторила Рейчел.

Он кивнул:

– Да, определение группы крови. Анализ не мог бы доказать отцовства, но опровергнуть его мог. У тебя ведь третья группа, да?

Рейчел впала в оцепенение, будто в спинномозговой канал впрыснули новокаин. Она кивнула.

– А у Элизабет была вторая. – Он опустошил свой бокал и поставил его на край стола. – У меня тоже вторая.

Морин пододвинула Рейчел кресло, и та опустилась в него. Джереми продолжил:

– Понимаешь? У твоей матери была вторая группа, и у меня вторая, а у тебя третья. Значит…

Рейчел взмахнула рукой:

– Значит, ты никак не можешь быть моим отцом. – Она допила виски. – Понимаю.

Только сейчас она заметила фотографии, расставленные на письменном столе, полках, пристенных столиках. Везде были дети Джереми и Морин, Тео и Шарлотта, в разное время жизни: вот они в младенчестве, вот они только начали ходить, и дальше – на пляже, на днях рождения, в день окончания школы. Памятные и другие мгновения, о которых могли бы забыть, если бы не фотографии, отражавшие всю жизнь, от рождения до поступления в колледж. Последние семьдесят два часа Рейчел думала, что они – ее брат и сестра. Теперь же оказалось, что это просто чьи-то дети. А она опять стала единственным ребенком.

Она поймала на себе взгляд Морин и ответила ей кривой улыбкой:

– Да, этого вы не могли сказать мне по телефону. Я понимаю.

Она встала. Морин тоже поднялась с кресла, а Джереми сделал два быстрых шага в ее сторону. Наверное, они боялись, что Рейчел потеряет сознание.

– Я в порядке. – Рейчел обнаружила, что рассеянно смотрит на потолок, и стало ясно, что он медный: кто бы мог подумать! – Просто мне… – она попыталась подобрать точное слово, – грустно? Да, грустно, – кивнула она, отвечая самой себе. – И потом, понимаете, я устала. Такие долгие поиски… Лучше я поеду.

– Нет, – сказал Джереми, – нет-нет-нет.

– Пожалуйста, не уезжай, – поддержала его Морин. – Мы приготовили гостевую комнату. Будь сегодня нашим гостем. Отдохни. Останься, Рейчел. Пожалуйста.

Она уснула, хотя не думала, что это возможно после испытанного унижения. Унижения от того, что они так жалели ее. Избегали этого разговора столько лет, не желая, чтобы она стала тем, кем стала – сиротой. Закрыв глаза, она слышала, как вдали тарахтит трактор, и это тарахтение доносилось до нее сквозь сон, который она потом не смогла вспомнить. Открыв глаза полтора часа спустя, Рейчел почувствовала себя еще более уставшей. Она подошла к окну, раздвинула тяжелые шторы и увидела задний двор Джеймсов вместе с примыкавшим к нему садиком: разбросанные игрушки, невысокая горка из пластика, розовая с черным детская коляска. За садиком виднелся небольшой навес со светлой шиферной крышей, а за ним – вспаханное поле. На поле стоял, с заглушенным мотором, трактор, который она слышала.

Рейчел думала, что чувство одиночества ей знакомо, но оказалось, что до сих пор она его не знала. Она питала иллюзию, что вокруг нее есть люди, верила в ложного бога, мифического отца. С трехлетнего возраста она всячески убеждала себя, что, встретив его снова, она почувствует себя по крайней мере полноценным человеком. А теперь, после встречи, оказалось, что он так же далек от нее, как этот трактор.

Она спустилась по лестнице. Морин и Джереми ждали ее в маленькой гостиной. Рейчел остановилась в дверях и опять заметила жалость в их глазах. Она чувствовала себя попрошайкой, которая ходит всю жизнь от двери к двери и просит незнакомых людей накормить ее духовной пищей. Заполнить пустоту в ней.

«Я бездонный сосуд. Наполните меня».

Она встретила взгляд Джереми и вдруг подумала, что, может быть, он испытывает не жалость, а стыд за себя.

– Я поняла, что мы не кровные родственники, – сказала она.

– Рейчел, – отозвалась Морин, – заходи.

– И поэтому ты подумал, что можешь уйти, оставить меня?

Он поднял руки:

– Я не хотел оставлять тебя. Я ушел не от тебя, не от моей Рейчел.

Она вошла в комнату и встала за креслом, поставленным для нее напротив дивана, на котором они сидели. Джереми опустил руки.

– Но когда она решила, что я враг, – а она решила так сразу после того, как я не согласился с ее фантазиями насчет того, чей это ребенок, – мне уже не было пощады.

Рейчел села в кресло. Джереми продолжил:

– Рейчел, ты знаешь свою мать лучше других, и я уверен, что ты хорошо помнишь ее приступы ярости. Найдя подходящую мишень или повод, чтобы излиться, она уже не могла остановиться. И конечно, нельзя было говорить ей правду. Когда я получил результаты анализа крови, то стал уже не просто врагом, а раковой опухолью этого дома. По отношению ко мне у нее развилась… – он запнулся, подыскивая слово, – мания. Она хотела либо полностью подчинить меня себе, либо изгнать из дома.

– Стереть из памяти.

Он поморгал:

– Что?

– В тот последний вечер она кричала тебе: «Я сотру тебя из памяти!»

Джереми и Морин обменялись испуганными взглядами.

– Ты это помнишь?

Рейчел кивнула и налила себе стакан воды из графина на кофейном столике, стоявшем между ними.

– Именно это она и сделала, Джереми. Если бы она просто выгнала тебя, я думаю, это было бы неплохо для нас обоих. Но она «стерла» тебя – из памяти и с лица земли. У мертвых есть имена и могилы. От стертых с лица земли не остается ничего.

Потягивая воду, она оглядела гостиную с книгами, картинами, проигрывателем и пластинками, которые хранились именно там, где она думала. Шарфы ручной вязки, изогнутая кушетка в виде буквы S, царапины на полу из твердой древесины, потертости панельной обшивки – и общий беспорядок, царивший в помещении. Детям Джереми и Морин, наверное, было очень приятно расти здесь. Опустив голову, она закрыла глаза и увидела свою мать, а также детскую площадку с нависавшими над ней облаками и мокрыми скамейками, куда она ходила маленькой девочкой вместе с Джереми. Она увидела дом на Вестбрук-роуд и кучи намокших листьев наутро после его ухода. А затем ей пригрезилась альтернативная жизнь, в которой Джереми Джеймс не уходил, а был ее отцом, хотя и не по крови; он воспитывал ее, давал мудрые советы, тренировал футбольную команду в ее школе. В этой альтернативной жизни ее мать не горела желанием исковеркать всех родных и знакомых, приспособив их к своему искаженному пониманию жизни, она была такой, какой представала в своих книгах и лекциях, – объективной, разумно мыслящей, не кичащейся своим превосходством, способной на простую, непосредственную и зрелую любовь.

Но им с Джереми досталась не такая Элизабет, а конфликтующая и агрессивная: не женщина, а ядовитая смесь раздутого интеллектуализма, неоправданного беспокойства и непомерной ярости. И все это было упаковано в оболочку компетентности, уравновешенности и спокойного нордического темперамента.

«„Я сотру тебя из памяти“.

Да, ты стерла его, мама. И одновременно уничтожила ту счастливую семью, какой мы с тобой могли бы стать, лишила нас возможности жить легко и радостно. Если бы только ты отказалась от своей проклятой позы, чертова сука».

Она подняла голову и отбросила волосы с глаз.

Рядом стояла Морин, держа в руках шкатулку с бумажными носовыми платками. Почему-то Рейчел именно этого и ожидала. Как называется такая предупредительность? А, да, материнская забота. Значит, вот так она выглядит.

Джереми сел на пол перед Рейчел, обнял колени руками и стал глядеть на нее снизу вверх, с добротой и сожалением.

– Морин, – обратился он к жене, – ты не оставишь нас с Рейчел наедине?

– Конечно-конечно.

Морин поставила было шкатулку на полку шкафчика, но передумала, вернула ее на кофейный столик и налила воды в стакан Рейчел. Затем она поправила валявшийся на полу коврик, одарила их улыбкой – задуманная как утешительная, эта улыбка, застыв на лице, превратилась в испуганную – и вышла.

– Когда тебе было два года, – сказал Джереми, – мы с твоей матерью ссорились почти непрерывно. Ты знаешь, что это такое – ежедневно воевать с другим человеком? С тем, кто заявляет о своей нелюбви к конфликтам, а на деле только ими и живет?

– Ты действительно ждешь от меня ответа? – спросила Рейчел, чуть приподняв подбородок.

Джереми улыбнулся, но его улыбка быстро увяла.

– Это иссушает душу, разрушает сердце. Ты чувствуешь, что умираешь. Жизнь с твоей матерью – по крайней мере, после моего причисления к врагам – превратилась в непрерывную войну. Однажды я возвращался с работы, и на лужайке перед домом меня вырвало прямо на снег. Ничего особенно плохого не происходило, просто я представил, как я войду и она набросится на меня, прицепившись к чему-нибудь. К чему угодно: к моему тону, к галстуку, надетому в этот день, к словам, сказанным мной три недели назад, словам, сказанным другими обо мне. Как ей казалось, во мне есть что-то неправильное, – может, так подсказывала интуиция, данная свыше, или она видела это во сне…

Джереми вздохнул и покачал головой, словно удивлялся свежести этих воспоминаний тридцатилетней давности.

– Почему же ты проторчал там так долго?

Он встал на колени перед Рейчел, взял ее руки, прижал их ко рту и вдохнул их запах.

– Из-за тебя, – сказал он. – Я готов был остаться ради тебя, даже если бы меня тошнило каждый вечер в саду, если бы у меня обнаружили рак, или порок сердца, или любую другую болезнь… при условии, что я мог бы при этом воспитывать тебя.

Он отпустил ее руки и сел на кофейный столик, прямо перед ней.

– Но?.. – с трудом проговорила она.

– Но твоя мать понимала это. И знала, что я остался бы в твоей жизни, нравится это ей или нет, даже не имея на это законных оснований. Однажды ночью, после нашего последнего секса, я проснулся и увидел, что ее нет. Тогда я побежал в твою комнату и убедился, что ты спокойно спишь. Я обошел весь дом, но не нашел ни Элизабет, ни записки от нее. Мобильники еще не появились, и у нас не было друзей, которым я мог бы позвонить.

– Вы прожили вместе два года и не завели друзей?

– Два с половиной, – кивнул он и наклонился к ней, сидя на столике. – Твоя мать пресекала все мои попытки завязать здесь контакты. Я не сразу это понял – у нас было много работы и маленький ребенок на руках, доставлявший много хлопот. И вплоть до той ночи я как-то не замечал, что мы полностью отрезаны от мира. Я тогда преподавал в колледже Святого Креста в Вустере, поездки туда и обратно отнимали много времени и сил. Твоя мать категорически не хотела общаться ни с кем из Вустера. А когда я предлагал ей встретиться с ее коллегами по факультету, то получал ответ: «Он тайный женоненавистник», или «Она так претенциозна», или «Он как-то странно смотрит на Рейчел».

– На меня?

– Ну да, – кивнул он. – Что я мог возразить?

– Примерно то же самое она говорила о моих друзьях, – сказала Рейчел. – Ну, знаешь, делала им двусмысленные комплименты: «Дженнифер, при всей ее ненадежности, кажется симпатичной» или «Хлоя, по идее, могла бы выглядеть очень привлекательно, если бы одевалась по-другому. Неужели она не понимает, что́ люди о ней думают?»

Рейчел с насмешкой говорила об этих странностях матери, но при этом ощутила боль где-то под ребрами, осознав, скольких друзей лишилась из-за нее.

– Иногда она все же договаривалась о встрече с другой парой или группой сотрудников, мы собирались выходить, и в последний момент все срывалось. Ломалась машина приглашенного бебиситтера, или Элизабет чувствовала внезапное недомогание, или у тебя был такой вид, словно ты собираешься заболеть: «Смотри, Джи-Джи, она вся горячая!» Или, например, люди звонили и отменяли встречу, хотя я не слышал звонков. Тогда все эти причины казались вполне естественными, и только со временем я понял, как они возникали. Так или иначе, друзей у нас не было.

– А в ту ночь она исчезла?

– И вернулась уже на рассвете. Ее избили. – Джереми уставился в пол. – Хуже того, изнасиловали. Правда, следы избиения остались только на теле, на лице – ничего.

– Кто это сделал?

Джереми посмотрел ей в глаза:

– Хороший вопрос. Она обратилась в полицию, где сфотографировали следы побоев, и согласилась пройти обследование по поводу изнасилования. – Он судорожно вздохнул. – Она сказала полицейским, что не могла бы опознать нападавшего, по крайней мере не могла в тот момент. А дома заявила, что, если я не возьмусь за ум и не сознаюсь, она…

– Секундочку, – прервала его Рейчел, – в чем ты должен был сознаться?

– В том, что лишил ее невинности.

– Чего ты не делал.

– Да.

– И что?

– Она настаивала на том, чтобы я признался. Сказала, что мы можем по-прежнему жить вместе только в том случае, если я буду честен с ней и перестану врать относительно своего отцовства. Я ответил ей: «Элизабет, я готов объявить всему свету, что я отец Рейчел, и подписать любые документы. Если мы разведемся, буду выплачивать алименты, пока ей не исполнится восемнадцать лет. Но бессмысленно и дико требовать от меня, чтобы я согласился с тобой, ее матерью, что это моя дочь. Никто не пойдет на такое».

– И что она ответила? – спросила Рейчел, хотя прекрасно знала, что могла сказать ее мать.

– Спросила, почему я так упорно лгу, какая странность во мне заставляет изображать все так, будто это она ведет себя неразумно в таком важном вопросе. И еще – почему я хочу выставить ее душевнобольной. – Он сложил ладони, словно в молитве, и понизил голос почти до шепота. – Как я понял, она не могла поверить в мое чувство к ней, если я не соглашусь на ее абсурдные условия. Вот в чем дело. Суть была в том, что мне ставилось абсурдное условие: или я соглашусь играть роль сумасшедшего, или мы расстаемся навсегда.

– И ты предпочел второе.

– Я предпочел остаться честным, – ответил он, – и в здравом уме.

Углы губ Рейчел скривились в горькой усмешке.

– Подозреваю, что это ей не понравилось.

– Она сказала, что если я решил быть трусом и лжецом, то никогда больше тебя не увижу. Уйдя из дома, я уйду из твоей жизни.

– И ты ушел.

– И я ушел.

– И никогда не пытался связаться со мной?

Он покачал головой:

– Твоя мать поставила мне шах и мат. – Он наклонился вперед и осторожно положил ладони ей на колени. – Сказала, что, если я попробую связаться с тобой, она заявит в полицию, что это я изнасиловал ее.

У Рейчел все это не укладывалось в голове. Неужели мать была способна на такое: изгнать Джереми Джеймса, или кого бы то ни было, из своей жизни? Это было слишком даже для Элизабет. Но тут она вспомнила о судьбе нескольких людей, не угодивших Элизабет Чайлдс в те годы, когда Рейчел была еще ребенком: декана, против которого она постепенно восстановила весь факультет; профессора психологии, с которым не продлили договор; уволенного привратника; рабочего, выгнанного из пекарни. Все эти люди, и еще двое или трое, осмелились выступить против Элизабет Чайлдс – или ей так казалось, – и ее месть была безжалостной и точно рассчитанной. Рейчел отлично знала, каким расчетливым тактиком была ее мать.

– Ты считаешь, что ее действительно изнасиловали? – спросила она Джереми.

Тот покачал головой:

– Думаю, после секса со мной она либо заплатила кому-то, чтобы ее избили, либо подстроила это другим способом. Я годами размышлял над этим. Такой сценарий кажется мне самым вероятным.

– И все потому, что ты не хотел жить во лжи в собственном доме?

Он кивнул:

– А еще потому, что я видел, насколько серьезно она помешалась. Этого она никак не могла простить.

Рейчел снова и снова прокручивала все это в голове и наконец призналась человеку, который должен был стать ее отцом:

– Когда я думаю о ней, а это случается слишком часто, то иногда задаюсь вопросом: может, ей нравилось творить зло?

Джереми опять покачал головой:

– Нет. Просто она была самым безумным человеком из всех, кого я знал. И самым безжалостным, когда ей перечили, это уж точно. Но в ее сердце жила большая любовь.

– К кому? – рассмеялась Рейчел.

Он взглянул на нее – мрачно и чуть обескураженно:

– К тебе, Рейчел. К тебе.

5

О люминизме[6]

Удивительно: встретившись с человеком, которого она ошибочно считала своим отцом, Рейчел подружилась с ним. Они сразу, без колебаний потянулись друг к другу – скорее как брат и сестра после долгой разлуки, а не как шестидесятитрехлетний мужчина и тридцатилетняя женщина, не состоящие, как выяснилось, в родстве.

В тот день, когда умерла Элизабет Чайлдс, Джереми проводил вместе с семьей годичный академический отпуск в Нормандии. Там он изучал давно интересовавший его вопрос о связи между экспрессионизмом и люминизмом – американским направлением в пейзажной живописи, которое часто путают с импрессионизмом. Сейчас его преподавательская карьера близилась к концу, на горизонте маячило увольнение по старости, и он пытался писать книгу о люминизме. Познания Рейчел в искусстве были ниже нулевой отметки, и Джереми объяснил ей, что люминизм происходил от Школы реки Гудзон.[7] Он был убежден, что между этими двумя течениями есть связь, вопреки преобладающему мнению, что они развивались независимо друг от друга, по разные стороны Атлантики, в конце XIX века.

Джереми рассказал, что у двух известных люминистов, Джорджа Калеба Бингема и Альберта Бирштадта, был ученик по имени Колэм Джаспер Уитстон: он работал в телеграфной компании «Вестерн юнион», а в 1863 году сбежал, прихватив крупную денежную сумму. Ни украденных денег, ни самого Уитстона в Америке больше не видели, однако в дневнике мадам де Фонтен, богатой нормандской вдовы и меценатки, летом 1865 года дважды упоминается некий Калем Уайтстоун, «американский джентльмен с прекрасными манерами, утонченным вкусом и наследством сомнительного происхождения». Когда Джереми рассказывал Рейчел об этом, глаза его разгорелись, как у малыша в день рождения, а баритон зазвучал на несколько октав выше.

– В том самом году Моне и Буден[8] писали пейзажи на нормандском берегу, устанавливая мольберты в двух шагах от коттеджа мадам де Фонтен!

Джереми верил, что эти художники, два столпа импрессионизма, встречались с Колэмом Джаспером Уитстоном и что он-то и был недостающим звеном между американским люминизмом и французским импрессионизмом. Оставалось только доказать это. Рейчел стала помогать ему в поисках, хотя и сознавала всю иронию ситуации: она со своим не-отцом ищет художника, бесследно сгинувшего в середине позапрошлого века, и при этом они вдвоем не могут найти человека, зачавшего Рейчел тридцать с небольшим лет назад.

Джереми нередко заходил к ней домой во время наездов в Бостонский музей изящных искусств, Атенеум[9] и Бостонскую публичную библиотеку. К этому времени Рейчел перешла из «Бостон глоб» на Шестой телеканал и жила вместе с Себастьяном, одним из продюсеров этого канала. Иногда Себастьян присутствовал при встречах Джереми и Рейчел, обедал или выпивал вместе с ними, но по большей части был на работе или на своем катере.

– Вы очень привлекательная пара, – сказал однажды Джереми, но прозвучало это как-то малоприятно. Он часто делал справедливые отзывы о Себастьяне, отмечая его интеллектуальные способности, рассудительность, приятную внешность, манеры компетентного человека, но при этом казалось, что он не согласен со своими же словами.

Он взял с каминной полки фотографию: Рейчел и Себастьян на борту его обожаемого катера. Рассмотрев снимок, Джереми поставил его обратно и улыбнулся Рейчел, мило и рассеянно, словно собирался сказать очередной комплимент им обоим, но не нашел подходящих слов.

– Видимо, он много работает.

– О да, – согласилась Рейчел.

– Наверняка он мечтает руководить всем каналом.

– Он мечтает руководить всей телесетью.

Джереми усмехнулся, отошел со стаканом вина к книжным полкам и уставился на фотографию Рейчел с матерью, о которой сама Рейчел почти забыла. Себастьян, которому не нравились ни фото, ни рамка, задвинул ее в самый конец полки, где она тонула в тени «Истории Америки в 101 объекте». Джереми осторожно вытащил карточку и поставил «Историю» наклонно, чтобы та не падала. На лице его появилось мечтательное и вместе с тем скорбное выражение.

– Сколько тебе здесь лет? – спросил он.

– Семь.

– Ага, поэтому нескольких зубов не хватает.

– Ммм, да… Себастьян считает, что я здесь похожа на хоббита.

– Он так сказал?

– Ну да, в шутку.

– По-твоему, это шутка?

Джереми взял фотографию и сел на кушетку рядом с Рейчел.

У семилетней Рейчел не хватало двух передних верхних зубов и одного нижнего, и в то время она старалась не улыбаться перед камерой. Однако мать не могла смириться с этим. Она достала где-то набор каучуковых клыков, закрасила маркером один из верхних зубов и два нижних, и в один из дождливых дней пригласила к себе в Саут-Хэдли Энн-Мари, чтобы строить рожи перед камерой. Теперь от серии остался только один снимок. Рейчел сидела в объятиях матери, обе разинули пасти в жуткой ухмылке.

– Господи, я уж и забыл, какой хорошенькой она была, – иронически улыбнулся Джереми. – Можно принять за твою подругу.

– Ах, брось, – отозвалась Рейчел, но, к сожалению, это было правдой. И как она не замечала этого раньше? Элизабет и Себастьян воплощали арийский идеал: волосы на несколько тонов светлее ванильного мороженого, резко очерченные скулы и челюсти, ледяные глаза, маленький рот с такими тонкими губами, будто они скрывали какую-то тайну.

– Иногда мужчины женятся на своих матерях, – заметил Джереми. – А тут…

Рейчел пихнула его локтем в животик:

– Ну хватит уж…

Джереми засмеялся, поцеловал ее в голову и вернул фотографию на место.

– А у тебя есть еще?

– Снимки?

Он кивнул:

– Я же не видел, как ты росла.

Рейчел отыскала в своем шкафчике коробку из-под туфель, заполненную фотографиями, высыпала их на кухонный стол – и ее жизнь предстала в виде беспорядочного коллажа, что показалось ей очень верным. Вот она празднует пятый день рождения; вот она на пляже лет в двенадцать; в полупарадной одежде – ученица первого класса средней школы; в футбольной форме в подростковые годы; у стенки полуподвального этажа вместе с Кэролайн Форд (тут ей, очевидно, одиннадцать, так как отец Кэролайн приезжал в школу только в том году); Элизабет с Энн-Мари и Доном Клэем – судя по всему, на коктейльной вечеринке; Рейчел с Элизабет в день окончания средней школы; Элизабет, Энн-Мари, Ричард, первый муж Энн-Мари, и Джайлз Эллисон на Уильямстаунском театральном фестивале; они же на пикнике несколько лет спустя, со слегка поредевшими и поседевшими волосами; Рейчел в тот день, когда с ее зубов сняли скобки; два снимка Элизабет с какой-то компанией в баре. Элизабет выглядела на этих снимках совсем молодой – двадцать с чем-то лет, – и Рейчел не знала никого из этих людей.

– Кто это такие? – спросила она.

– Не имею представления, – ответил Джереми, посмотрев на фотографии.

– Похоже, из ученой среды. – Рейчел взяла обе фотографии, снятые, судя по всему, с интервалом не больше минуты. – Она здесь такая молоденькая. Наверное, только приехала в Беркшир.

Он вгляделся в фотографию, которую Рейчел держала в правой руке и на которой ее мать запечатлели разглядывающей бутылки в баре.

– Нет, не знаю никого из этой публики, – сказал он. – Даже бар мне не знаком. Это не в Беркширском округе. По крайней мере, я здесь не бывал. – Он поправил очки и вгляделся в снимок внимательнее. – «Колтс».

– Э-э?

– Смотри.

Она проследила за передвижением его пальца. В самом углу обеих фотографий, на стене за баром, у дверей в обшитый панелями коридор, который обычно ведет к туалетам, можно было разглядеть половину вымпела с белым шлемом и темно-синей подковой в его центре – эмблемой футбольной команды «Индиана колтс».

– Как ее занесло в Индианаполис? – удивилась Рейчел.

– «Жеребцы» переместились туда только в восемьдесят четвертом году, а до этого были в Балтиморе. Наверное, снято, когда она училась в «Джонсе Хопкинсе», еще до твоего рождения.

Рейчел положила поверх коллажа фотографию, на которой ее мать, против обыкновения, не смотрела с вызовом в объектив, и стала вместе с Джереми рассматривать другую: там все внимательно глядели в камеру.

– И что такого мы в ней нашли? – спросила она наконец.

– Ты когда-нибудь видела свою мать в сентиментальном или ностальгическом настроении?

– Нет.

– Почему же она сохранила две эти фотографии?

– Хороший вопрос.

На фото были трое мужчин и три женщины, включая Элизабет. Они сидели в одном из углов бара, тесно сдвинув табуреты. Широкие улыбки, чуть остекленевшие глаза. Самым старшим был грузный мужчина, сидевший на левом фланге. Ему можно было дать лет сорок, он носил бачки в стиле «баранья отбивная», с выбритым подбородком, был одет в клетчатый спортивный пиджак, ярко-голубую рубашку и широкий вязаный галстук со слегка ослабленным узлом под расстегнутым воротником. Рядом сидела женщина в фиолетовом свитере с высоким воротом; темные волосы были зачесаны назад и стянуты узлом, крошечный нос приходилось специально искать, подбородок почти отсутствовал. Следующей была худая негритянка с перманентом в стиле «джерикёрл», одетая в белый блейзер с поднятым воротником поверх топа на бретельках; в поднятой к уху руке она держала незажженную белую сигарету. Ее левая ладонь лежала на руке щеголеватого темнокожего мужчины в костюме-тройке бронзового цвета и квадратных очках с толстыми стеклами. Он смотрел в объектив прямым, серьезным взглядом. Справа от него сидел мужчина в белой рубашке с черным галстуком и велюровом пуловере на молнии. Каштановые волосы были расчесаны на пробор, распушены и завивались на висках. Зеленые глаза смотрели игриво и, пожалуй, чуть похотливо. Одной рукой он обнимал мать Рейчел, но все остальные тоже обнимались. На сидевшей с краю Элизабет Чайлдс была волнистая блузка в тонкую полоску, три расстегнутые верхние пуговицы образовывали такой глубокий вырез, какого Рейчел у матери никогда не видела. Волосы, коротко подстриженные в беркширские годы, здесь ниспадали почти до плеч и были, по моде того времени, распушены по бокам. Но даже при всех недостатках тогдашней моды внутренняя сила Элизабет притягивала к ней взгляд. Она глядела на них из своего далекого прошлого так, словно знала, что тридцать лет спустя ее дочь и человек, за которого она, Элизабет, почти вышла замуж, будут вместе изучать ее лицо, пытаясь подобрать ключ к ее душе. Но на фотографии, как и в жизни, подходящих ключей не находилось. Улыбка Элизабет сияла ярче, чем у остальных пятерых, но зато у нее одной глаза оставались серьезными. Она улыбалась потому, что этого от нее ждали, а не потому, что хотела улыбнуться, и это впечатление подтверждалось второй фотографией, снятой за секунды до или секунды спустя после первой.

«После», – заключила Рейчел: на втором снимке кончик сигареты в руке негритянки уже мерцал красным светом. Мать больше не улыбалась, взгляд ее был устремлен на бутылки в баре справа от кассы – с виски, удивленно отметила Рейчел, а не с водкой, которую мать обычно предпочитала. Она не улыбалась, но благодаря этому выглядела более удовлетворенной. На лице лежала печать напряженности, в которой можно было бы усмотреть нечто эротическое, если бы объектом внимания Элизабет были не бутылки. Похоже, камера поймала ее в тот момент, когда она о чем-то мечтала или предвкушала свидание с человеком, вместе с которым собиралась покинуть бар или встретиться чуть позже.

А может быть, глядя на бутылки виски, она просто размышляла о том, что приготовить утром на завтрак. Рейчел со стыдом осознала, что фантазирует сверх меры, напрасно пытаясь отыскать в снимках дополнительный смысл.

– Это смешно, – бросила она и пошла за бутылкой вина, стоявшей на столе.

– Что смешно? – спросил Джереми. Он разглядывал обе фотографии, поместив их рядом.

– Можно подумать, что мы ищем на снимках его.

– Да, мы ищем на снимках его.

– Просто зашла в бар вместе с университетскими друзьями, и все.

Рейчел наполнила бокалы и поставила бутылку на стол между ними.

– Я прожил с твоей матерью три года и видел у нее только твои фотографии. Ни одной другой. А теперь вижу два снимка, которые она все эти годы прятала и не показывала мне. Почему? Что в них такого особенного? Я думаю, здесь снят твой отец.

– Может, ей было приятно вспоминать этот вечер, и больше ничего.

Джереми приподнял одну бровь.

– А может, она просто забыла об этих фото, – продолжила Рейчел.

Бровь приподнялась еще выше.

– О’кей, – сдалась она. – Твое предположение.

Он указал на мужчину в велюровом пуловере, сидевшего рядом с Элизабет.

– Смотри, глаза такого же цвета, как у тебя.

Разумно. Глаза зеленые, как у Рейчел, только более насыщенного оттенка – в ее собственных зелень лишь намечалась, они казались почти серыми. Волосы каштановые, как у нее. Форма головы очень похожа, нос примерно такой же по величине. Правда, подбородок заостренный – у Рейчел он был скорее квадратным. Но у матери он тоже был квадратным: можно было сказать, что Рейчел унаследовала подбородок от матери, а глаза и волосы – от отца. Несмотря на несколько порнографические усики, он был красив, но в нем ощущалось что-то легковесное, а легковесность, кажется, никогда не привлекала Элизабет. Джереми и Джайлз, возможно, не были самыми яркими примерами внешней мужественности среди мужчин, которых встречала Рейчел, но в обоих чувствовался прочный стержень, а незаурядный интеллект сразу бросался в глаза. А у мужчины в велюре был такой вид, словно он собирается объявить победительницу конкурса красоты среди молодых девушек.

– Он не похож на мужчину ее мечты, – заметила Рейчел.

– А я похож? – откликнулся Джереми.

– В тебе есть основательность, – ответила она. – Мать ценила основательность очень высоко.

– Но этот не подходит. – Джереми постучал пальцем по упитанному мужчине в кричащем спортивном пиджаке. – И этот тоже. – Палец переместился на негра. – Может быть, тот, кто фотографировал?

– Фотографировала женщина.

С этими словами Рейчел указала на отражение в зеркале: женщина с копной каштановых волос, выбивающихся из-под разноцветной вязаной шапочки, обеими руками держит фотоаппарат.

– А, да.

Рейчел стала разглядывать других людей в баре, случайно попавших на чужую пленку. За стойкой сидели двое пожилых мужчин и пара среднего возраста. Бармен у кассы отсчитывал сдачу. На пороге бара застыл входящий внутрь мужчина помоложе, в черном кожаном пиджаке.

– А как насчет него? – спросила она.

Джереми поправил очки и склонился над фотографией:

– Плохо видно. Подожди-ка.

Он встал, направился к холщовому рюкзаку, который повсюду таскал с собой во время научных изысканий, и извлек оттуда большую лупу, служившую также в качестве пресс-папье. При увеличении стало видно: человек в кожаном пиджаке чем-то удивлен и чуть ли не испуган из-за того, что ненароком вторгся на фотосессию. Кожа у него оказалась довольно темной – латиноамериканец или, может быть, индеец. Этническим особенностям внешности Рейчел ни то ни другое не соответствовало.

Джереми переместил лупу на человека в велюре. Цвет глаз определенно был таким же, как у Рейчел. Как говорила ее мать? «Ищи себя в его глазах»? Рейчел смотрела на увеличенные глаза мужчины, пока изображение не стало расплываться. Она отвела взгляд, передохнула и снова воззрилась на мужчину.

– Это мои глаза? – спросила она.

– Цвет твой, – ответил Джереми. – Форма другая, но ты ведь унаследовала костную структуру у Элизабет. Хочешь, сделаю пару звонков?

– Кому?

Он положил лупу на стол.

– Давай сделаем следующий шаг и предположим, что это ее приятели-аспиранты из Университета Джонса Хопкинса. Если это так, найти их всех, скорее всего, нетрудно. Если не так, мы всего лишь позвоним нескольким друзьям, которые работают там.

– Хорошо.

Джереми переснял обе фотографии на телефон, проверил, хорошо ли они получились, и сунул телефон в карман. У дверей он обернулся и спросил:

– Ты в норме?

– Да. А что?

– Ты как-то вдруг сникла, по-моему.

Она не сразу нашла что сказать.

– Ты не мой отец.

– Это так.

– Очень жаль. Иначе отец у меня был бы просто молоток. И мы бы покончили со всей этой канителью.

Джереми тщательно поправил очки: как Рейчел заметила еще раньше, он делал так, когда чувствовал себя неуютно.

– Молотком меня еще не называли.

– Вот поэтому ты и есть молоток, – сказала она и поцеловала его в щеку.

Впервые за два года она получила электронное письмо от Брайана Делакруа – короткое, всего три строчки. В нем он хвалил серию статей Рейчел, вышедших две недели назад и посвященных выдвинутым против Массачусетской службы пробации[10] обвинениям в откатах и попустительстве. Возглавлявший службу Дуглас («Дуги») О’Хэллоран управлял ведомством как личной вотчиной, но теперь, благодаря расследованию Рейчел и ее бывших коллег по «Глобу», окружной прокурор готовился предъявить ему обвинение по всей форме. Когда Дуги случайно столкнулся с Рейчел в коридоре, писал Брайан, то выглядел так, будто наложил в штаны.

Она поймала себя на том, что расплывается в улыбке.

«Приятно сознавать, что Вы существуете на свете…» – писал он.

«И я рада получить известие от Вас», – хотела она написать в ответ, но тут увидела постскриптум:

«Собираюсь снова пересечь южную границу. Возвращаюсь в Новую Англию. Не порекомендуете место по соседству, где можно остановиться?»

Она тут же отыскала его в Гугле, чего до сих пор сознательно избегала. Фотография была только одна, слегка зернистая и расплывчатая, переснятая из статьи в «Торонто сан», где описывался благотворительный концерт 2000 года. Он стоял в нелепом смокинге, повернув голову в сторону. Подпись под снимком гласила: «Потомственный лесоторговец Брайан Делакруа Третий». В сопроводительной статье говорилось, что он «замкнут» и, «как всем известно, скрывает свою личную жизнь от посторонних», окончил Университет Брауна и получил степень магистра экономики в Уортонском колледже. Сделавшись магистром, он…

«…Стал частным детективом в Чикопи», – мысленно закончила предложение Рейчел. Она улыбнулась, вспомнив его клетушку. «Золотой мальчик» попытался сойти с колеи, проложенной для него поколениями предков, но оказался недоволен сделанным выбором. Такой серьезный, такой честный… Если бы она обратилась в другое агентство и попала к другому сыщику, с ней неминуемо произошло бы то, о чем предупреждал Брайан – ее обобрали бы до нитки.

А Брайан не захотел так поступить.

Глядя на фотографию, она представила, что случилось бы, если бы он поселился где-нибудь по соседству – скажем, в одном-двух кварталах…

– Я живу с Себастьяном, – произнесла она вслух. – И люблю его.

Рейчел закрыла ноутбук.

Она сказала себе, что ответит Брайану на следующий день, но так и не собралась.

Спустя две недели позвонил Джереми Джеймс и спросил, прочно ли она сидит на своем месте. Рейчел стояла, но при этих словах прислонилась к стене и сказала, что заняла прочную позицию.

– Я нашел почти всех. Темнокожие мужчина и женщина по-прежнему вместе и занимаются частной практикой в Сент-Луисе. Вторая женщина умерла в девяностом году. Толстяк преподавал в колледже и тоже умер несколько лет назад. А парень в велюровом пуловере – это Чарльз Озарис, психолог-клиницист, работает на Оаху.

– Один из Гавайских островов.

– Если окажется, что он твой отец, – сказал Джереми, – у тебя появится шанс побывать в отличном месте. Буду ждать приглашения.

– Непременно.

Ей потребовалось три дня, чтобы дозвониться до Чарльза Озариса. Нет, она не занервничала, не встревожилась. Причиной было ее неверие в успех. Рейчел знала, что он не ее отец, чувствовала это нутром и всеми извилинами своего неугомонного мозга.

И все же какая-то часть ее надеялась на противоположное.

Чарльз Озарис подтвердил, что посещал аспирантский семинар по клинической психологии в Университете Джонса Хопкинса вместе с Элизабет Чайлдс. Несколько раз они заходили в бар «Мило» в Ист-Балтиморе, и там действительно висел на стене вымпел команды «Балтимор колтс». Озарис выразил Рейчел сочувствие и сожаление по поводу смерти Элизабет – «интересной женщины», как он выразился.

– Мне говорили, что вы с ней встречались.

– Кто мог вам такое сказать? – фыркнул Чарльз Озарис. – Мисс Чайлдс, я уже с семидесятых годов не скрываю своей сексуальной ориентации и не питаю никаких иллюзий на этот счет. Коллизии в связи с этим бывают, а иллюзии – нет. Никогда не бывал на свиданиях с женщинами и даже не целовался с ними.

– Значит, меня ввели в заблуждение, – пробормотала Рейчел.

– Значит, ввели. А почему вас интересует, встречался я с вашей матерью или нет?

Рейчел честно рассказала о своих поисках отца.

– А что, она не сказала вам, кто он такой?

– Нет.

– Но почему?!

Рейчел пустилась в обычные объяснения, которые с каждым годом казались ей все более смехотворными.

– Она почему-то считала, что таким образом оберегает меня. Сохранение в тайне личности моего отца по ошибке связалось у нее в голове с моим благополучием.

– Насколько я знал Элизабет, таких ошибок она никогда не делала.

– Зачем тогда так бережно хранить тайну? – спросила Рейчел.

– Я учился вместе с вашей матерью в течение двух лет, – ответил Чарльз Озарис с горечью, которой раньше в его голосе не замечалось. – И был, наверное, единственным человеком в радиусе десяти миль, который ни разу не пытался раздеть ее. Поэтому я вряд ли знал ее лучше других. А ей было спокойно со мной. По сути дела, мисс Чайлдс, я совсем не знал ее. Она не раскрывала людям свою душу. Ей нравилось быть скрытной, потому что она обожала секреты. Секреты давали ей власть над людьми. Это было лучше секса. Уверен, что секреты были ее любимым наркотиком.

После разговора с Чарльзом Озарисом Рейчел испытала три приступа паники в течение одной недели. Один произошел в туалетной комнате для служащих Шестого канала, другой – на берегу реки Чарльз во время утренней пробежки, а третий – ночью, в душе, когда Себастьян уже спал. Ей удалось скрыть это и от коллег по работе, и от Себастьяна. Она держала себя в руках, насколько это возможно во время приступа, и все время убеждала себя, что сердце работает нормально, горло не сжимается и она может дышать.

Ей все меньше и меньше хотелось выходить из дома. Несколько недель она таскалась на работу только благодаря усилиям воли, бросая вызов самой себе. В выходные она отсиживалась дома. Первые три недели Себастьян полагал, что в ней проснулся инстинкт гнездования. На четвертую это начало его раздражать. К этому времени они стали заметной в городе парой, их приглашали на все гала-концерты, благотворительные вечера и прочие мероприятия, где можно было и посмотреть что-нибудь, и себя показать, и, конечно, выпить под это дело. Они стали постоянными героями светской хроники в телепрограммах «Будьте с нами» и «Имена и лица». Рейчел изо всех сил сопротивлялась, но была вынуждена признать, что все это ей очень нравится. Впоследствии она поняла, что здесь сработал механизм компенсации: родителей у нее не было, зато она вошла в большую бостонскую семью.

Итак, она ходила на мероприятия, пожимала руки, обменивалась поцелуями в щеку, выпивала за здоровье мэра, губернатора, судей, миллиардеров, актеров-комиков, писателей, сенаторов, банкиров, игроков и тренеров команд «Ред сокс», «Пэтриотс», «Бруинз» и «Келтикс»,[11] а также президентов колледжей. На Шестом канале она успела побывать – совершив этот карьерный взлет всего за шестнадцать месяцев – внештатным сотрудником, обозревателем новостей образования, уголовным репортером и, наконец, телекомментатором широкого профиля. На рекламной афише она красовалась рядом с такими асами вечерних новостей, как Шелби и Грант, и этот снимок даже использовали для представления обновленного логотипа канала. Когда они с Себастьяном решили пожениться, весь город горячо благословил их на это, и они чувствовали себя самозваными королями на ежегодном балу выпускников.

Через неделю после рассылки приглашений на свадьбу Рейчел случайно столкнулась с Брайаном Делакруа. В тот день они брали у двух членов Палаты представителей интервью по поводу ожидаемого дефицита бюджета. Закончив работу, остальные сотрудники направились к фургону, а она решила дойти до студии пешком. Перейдя Бикон-стрит, она увидела, как навстречу ей из Атенеума вышел Брайан в сопровождении другого мужчины, постарше и пониже ростом, с рыжеватыми волосами и бородкой такого же цвета. Рейчел почувствовала секундное замешательство – то самое, когда встречаешь на улице знакомого человека и понимаешь, что знаешь его, но не можешь вспомнить, кто он такой. Когда между нею и мужчинами осталось всего десять-двенадцать футов, Брайан встретился с ней взглядом. В его глазах промелькнула вспышка узнавания, тут же сменившаяся непонятным для Рейчел выражением – беспокойством? страхом? – но и оно тут же исчезло, остался лишь неестественный, преувеличенный восторг.

– Рейчел Чайлдс! – Он одним махом преодолел разделявшее их расстояние. – Сколько же лет прошло? Девять?

Его рукопожатие неожиданно оказалось более крепким, чем она ожидала.

– Восемь, – ответила она. – А когда вы?..

– Знакомьтесь, это Джек.

Брайан сделал шаг в сторону, и его спутник вступил на освободившееся место. Все трое стояли на самой вершине холма Бикон-Хилл, их обтекала выплеснувшаяся на улицу толпа – было время обеденного перерыва.

– Джек Ахерн, – представился знакомый Брайана и пожал Рейчел руку.

Его рукопожатие было гораздо более деликатным. От Джека Ахерна так и веяло Старым Светом: французские манжеты с серебряными запонками высовываются из рукавов сшитого на заказ костюма, на шее – галстук-бабочка, бородка тщательно подстрижена. Рука его была сухой, без мозолей. Рейчел подумала, что он наверняка курит трубку и знает толк в классической музыке и коньяке.

– Вы старые друзья с Брайаном? – спросил он.

– Скорее, просто знакомые, Джек, – вмешался Брайан. – Мы познакомились лет десять назад. Рейчел – репортер Шестого канала. Первоклассный репортер.

Джек учтиво наклонил голову в знак уважения:

– Вам нравится ваша работа?

– Большей частью да, – ответила она. – А вы чем занимаетесь?

– Джек увлекается антиквариатом, – поспешил ответить за него Брайан. – Прибыл сюда с Манхэттена.

– Через Женеву, – улыбнулся Джек Ахерн.

– Почему через Женеву? – спросила Рейчел.

– Я живу то на Манхэттене, то в Женеве, но Женеву считаю своим домом.

– Потрясающе, правда? – произнес Брайан; Рейчел не поняла, что именно должно было ее потрясти. – Ну, нам пора, Джек, – сказал он, посмотрев на часы. – Мы договорились на двенадцать пятнадцать. Очень рад был встрече, Рейчел. – Наклонившись к ней, он чмокнул воздух возле ее щеки. – Я слышал, вы выходите замуж. Рад за вас.

– Мои поздравления, – сказал Джек Ахерн, опять пожал ей руку и слегка поклонился. – Желаю счастья вам и жениху.

– Всего наилучшего, Рейчел, – произнес Брайан уже на ходу, послав ей издали улыбку и взгляд своих слишком ярких глаз. – Очень здорово, что мы увиделись.

Дойдя до Парк-стрит, они повернули налево и скрылись за углом.

Она же, задумавшись, все стояла на месте. Брайан Делакруа со времени их встречи в 2001 году чуть пополнел, и это ему шло. Тогда он был чересчур костляв, шея была слишком тонкой для такой головы, а скулы и подбородок – слишком мягкими. Теперь же его черты обозначились более отчетливо. Он достиг возраста – тридцать пять лет, решила она, – когда, вероятно, стал напоминать своего отца и уже не выглядел как чей-то сын. Одевался он теперь с гораздо большим вкусом и стал по крайней мере вдвое красивее, хотя и в 2001 году был далеко не уродом. В его внешности произошли явные перемены к лучшему.

Но при всей компанейской шутливости в нем ощущалась какая-то неуравновешенность, беспокойство. Он был похож на человека, пытающегося продать вам таймшер.[12] Благодаря интернету Рейчел знала, что он руководит международным отделом фирмы «Делакруа ламбер»,[13] и с грустью подумала о том, что после десяти лет торговли лесом он стал типичным коммивояжером, который бодрится, с нарочитой радостью трясет вам руку и посылает воздушные поцелуи.

Ей представился Себастьян, который в этот момент работал в студии Шестого канала: откинувшись в кресле, он грыз карандаш и безжалостно резал видеозапись. Себастьян был королем жесткой редактуры – да и все в нем было жестким, четким и прямым. Трудно было представить его торгующим чем-нибудь – так же как, например, копающимся в земле. Себастьян привлекал ее тем, вдруг поняла она, что в нем на генетическом уровне не было ничего бестолкового и неполноценного.

«И как жаль, Брайан Делакруа, – мысленно обратилась она к старому знакомому, – что жизнь превратила тебя в обыкновенного торговца».

Джереми провел ее по проходу между рядами скамеек в церкви Завета; когда он приподнял фату, глаза его увлажнились. На свадебном обеде в ресторане отеля «Времена года» его семья присутствовала в полном составе: сам Джереми, Морин, Тео и Шарлотта. Рейчел пару раз обменялась с ними какими-то фразами, но если с Джереми она чувствовала себя абсолютно свободно, то с остальными ей было не по себе.

Во время их первой встречи Морин, казалось, была искренне рада тому, что Рейчел разыскала их, но с каждым новым визитом Рейчел она держалась все более отчужденно. Возможно, и в первый раз она проявила теплоту только потому, что не рассчитывала на затяжное общение. Нет, она совсем не была груба или холодна, но не говорила и не делала ничего существенного. Она улыбалась Рейчел, хвалила ее внешний вид или платье, расспрашивала о работе и Себастьяне и все время говорила, как рад Джереми тому, что Рейчел вновь появилась в его жизни. Но она избегала встречаться с Рейчел взглядом, а в голосе ее чувствовалась неестественная оживленность, как у актрисы, которая изо всех сил старается не забыть слова – и забывает их значение.

Тео и Шарлотта, несостоявшиеся брат и сестра Рейчел, проявляли к ней почтение, смешанное со скрытой тревогой. Оба говорили с ней торопливо, опустив головы, и ни разу не задали вопроса о ней самой, о ее жизни, словно, спросив об этом, они тем самым признали бы ее реально существующей. Они предпочитали воспринимать ее как нечто, надвигающееся на их дом из туманного мифа, но так и не достигающее входных дверей.

Морин, Тео и Шарлотта распрощались через час после начала обеда, испытав при этом такое облегчение, что в пяти шагах от выхода кинулись прочь как на крыльях. По словам Морин и Шарлотты, они боялись подхватить простуду, а дорога была неблизкой. Джереми потрясло то, насколько поспешно они удалились. Пока остальные стояли на улице рядом со швейцаром и ждали автомобиля, он взял руки Рейчел в свои ладони и велел ей не забывать во время медового месяца о люминистах и Колэме Джаспере Уитстоне, так как по возвращении ее ждет работа.

– Конечно забуду, – ответила она, и Джереми рассмеялся.

Поправив очки, он разгладил складки рубашки на пополневшей талии, так как в присутствии Рейчел всегда стеснялся своего избыточного веса. Затем обратился к ней с привычной неуверенной улыбкой:

– Я понимаю, тебе хотелось бы, чтобы во время брачной церемонии рядом с тобой находился твой родной отец…

– Нет-нет! – Она схватила его за плечи. – Я очень благодарна тебе.

– Мм-да… Но… – Он неуверенно улыбнулся стенке за ее спиной, затем посмотрел ей в глаза и произнес уже гораздо увереннее: – Для меня участие в этой церемонии значило очень, очень много.

– Для меня тоже, – прошептала Рейчел.

Она прислонилась лбом к его плечу. Он положил руку ей на шею. В этот момент она ощутила такую полноту бытия, о какой даже не мечтала.

После медового месяца они уже не могли встречаться так же часто, как прежде. Морин плохо себя чувствовала – ничего серьезного, просто возраст сказывается, сетовал Джереми. Но ей требовалось присутствие мужа, что лишало его возможности проводить все лето в читальных залах Атенеума и Бостонской публичной библиотеки. Однажды им удалось все же выкроить время для совместного ланча в Нью-Лондоне. Джереми выглядел усталым, лицо его осунулось и посерело. Он признался, что у Морин со здоровьем дела обстоят хуже, чем он предполагал. Два года назад она перенесла рак груди, ей удалили обе молочные железы, но последние обследования не дали определенных результатов.

– То есть?

Рейчел протянула руку через стол и накрыла руку Джереми своей.

– То есть возможен рецидив. На следующей неделе сделают дополнительные анализы. – Он тщательно поправил очки и посмотрел поверх них на Рейчел с улыбкой, говорившей о желании сменить тему. – А как дела у молодоженов?

– Покупаем дом, – бодро ответила она.

– В Бостоне?

Она покачала головой, не уверенная в правильности принятого ими решения.

– Милях в тридцати к югу. Дом надо подновить и благоустроить, так что мы переедем туда не сразу. Но это хороший городок, и школы там хорошие, на тот случай, если будут дети. Себастьян вырос в тех местах. И катер у него там же.

– А свой катер он очень любит.

– Алё, меня он любит тоже.

– Я не говорил обратного. – Джереми криво усмехнулся. – Я только сказал, что он любит свой катер.

Четыре дня спустя у Джереми случился сердечный приступ, когда он сидел в своем кабинете в колледже. Точнее, он подозревал, что это приступ, но не был уверен на сто процентов и отправился на своей машине в ближайшую больницу. Подъехав к приемной скорой помощи, он поднялся по ступенькам к дверям, и внутри произошел второй приступ. Дежурный приемного отделения, кинувшийся к нему на помощь, был удивлен тем, с какой силой Джереми схватился своими мягкими профессорскими руками за лацканы его халата.

Он притянул лицо дежурного к себе, выпучил глаза и произнес фразу, после которой в течение долгого времени не говорил ничего. Смысл сказанного был непонятен дежурному, как, впрочем, и всем остальным.

– Рейчел в зеркале, – прохрипел Джереми.

6

Утраты

Уже третью ночь Морин и Рейчел дежурили по очереди в больнице у постели Джереми.

– Вы говорите, «Рейчел в зеркале»? – переспросила Рейчел.

– Так сказал Амир, – кивнула Морин. – У тебя усталый вид. Надо отдохнуть.

Через час Рейчел должна была появиться на работе. Она опять опаздывала.

– Я чувствую себя нормально.

Джереми лежал на кровати, открыв рот и уставившись в потолок бессмысленным взглядом.

– Дорога, наверное, ужасная, – сказала Шарлотта.

– Да нет, не такая уж плохая.

Рейчел села на подоконник, так как все три стула были заняты семейством Джереми.

– Врачи сказали, что это может продолжаться несколько месяцев, если не дольше, – сказал Тео.

Морин и Шарлотта заплакали. Тео подошел к ним. Все трое сгрудились, переживая свое горе. Несколько минут Рейчел видела только вздрагивавшие спины.

Через неделю Джереми перевели в неврологическое отделение, где у него постепенно восстановилась, хотя и частично, двигательная способность и элементарные речевые навыки – на уровне «да», «нет», «туалет». Он глядел на жену так, будто она была его матерью, на детей – как на внуков, а на Рейчел – недоуменно, словно не мог понять, кто она такая. Они пытались читать ему вслух, прокручивали на айподе его любимые картины, записи обожаемого им Шуберта. Все впустую. Он хотел есть и спокойно лежать, отдыхая от болей в голове и во всем теле. Он воспринимал мир с ужасающим нарциссизмом младенца.

Морин и дети дали понять Рейчел, что она может посещать Джереми, когда пожелает, – сказать что-либо иное было бы слишком невежливо. Но разговаривали они преимущественно между собой и испытывали явное облегчение, когда она собиралась уходить.

Себастьяна все это начало раздражать. Он говорил, что Рейчел едва знакома с Джереми и окрашивает сентиментальными соображениями взаимную привязанность, которой, в сущности, нет.

– Брось ты это, – посоветовал он ей однажды.

– Да нет, это ты брось, – отозвалась она.

Себастьян поднял руку – «извини» – и закрыл на миг глаза, показывая, что не хочет ссориться с ней. Подняв веки, он спросил, мягко и примирительно:

– Знаешь, что есть идея – перевести тебя в «Большую шестерку»?

«Большой шестеркой» они называли Нью-Йоркскую национальную телесеть.[14]

– Нет, не знаю, – ответила она, стараясь скрыть охватившее ее возбуждение.

– Все идет к этому. Тебе надо почистить перышки и сбавить обороты.

– Еще чего.

– Они дадут тебе для пробы важный материал, проблему общенационального масштаба.

– Например?

– Ну, не знаю. Ураган, массовое убийство, смерть знаменитости.

– И как нам выстоять теперь, когда ушла Вупи?[15] – произнесла Рейчел задумчиво.

– Да, будет непросто. Но она не хотела бы, чтобы мы легко сдались.

Она засмеялась. Себастьян увлек ее на диван.

– Вот такие мы с тобой, крошка, – сказал он, поцеловав ее в щеку. – Сиамские близнецы. Куда я, туда и ты, куда ты, туда и я.

– Да, я знаю.

– Думаю, жить на Манхэттене будет хорошо.

– В каком районе? – спросила она.

– В Верхнем Вест-Сайде.

– А если в Гарлеме?

Оба рассмеялись, как супруги, понимающие, что главные расхождения между ними могут быть только теоретическими.

В течение осени состояние Джереми Джеймса значительно улучшилось. Он вспомнил Рейчел – но не свои слова медбрату насчет нее – и, казалось, скорее терпел ее присутствие, нежели чувствовал необходимость в нем. Большинство фактов о люминистах и Колэме Джаспере Уитстоне по-прежнему хранились у него в мозгу, но несколько перепутались из-за того, что нарушилось общее восприятие хронологии событий. Уитстон, исчезнувший в 1863 году, переместился в 1977-й, когда Джереми впервые посетил Нормандию в качестве университетского выпускника-стипендиата. Он думал, что Рейчел младше Шарлотты, и удивлялся тому, что Тео так часто пропускает школу, навещая его.

– Он совсем не занимается, – пожаловался он Рейчел. – Не хочу, чтобы он использовал мою болезнь для отлынивания от учебы.

В ноябре его перевезли домой, на Горэм-лейн, где за ним присматривала медсестра из хосписа. Постепенно он набирал силы, речь становилась более ясной и четкой, но мозг по-прежнему давал сбои.

– Никак не могу ухватить суть, – пожаловался он однажды Рейчел и Морин. – Чувствую себя так, словно попал в прекрасную библиотеку, а все книги в ней – без названий.

Во время одного из визитов Рейчел – стоял конец декабря 2009 года – он в первые же десять минут дважды посмотрел на часы. Она не обижалась. Кроме характера Элизабет Чайлдс и тайн, требовавших разгадки (у него – выяснение отношений между Колэмом Джаспером Уитстоном и Клодом Моне, у нее – поиски отца), у них почти не было тем для разговора. Ни общих планов на будущее, ни общего прошлого.

Рейчел пообещала, что даст о себе знать.

Идя к своей машине по каменным плиткам дорожки, Рейчел поняла, что во второй раз потеряла его. К ней вернулось привычное ощущение: жизнь – та жизнь, которой она жила, – это цепь утрат. Появлялись люди, некоторые задерживались возле нее на какое-то время, а потом все равно исчезали.

Дойдя до автомобиля, она оглянулась на дом. «Ты был мне другом, – подумала она. – Ты был мне другом».

Спустя две недели, в 5 часов дня 12 января, на Гаити произошло землетрясение силой семь баллов.

Как и предсказывал Себастьян, Рейчел поручили освещать события для «Большой шестерки». Первые несколько дней она провела в Порт-о-Пренсе. Вместе со съемочной группой она делала репортажи о распределении продуктов питания и прочих предметов первой необходимости, доставляемых самолетами. Как правило, все заканчивалось актами насилия и беспорядками. Они снимали трупы, сложенные штабелями на автостоянке Центральной больницы. Снимали импровизированные крематории на улицах города, где тела словно приносились в жертву ради умиротворения, а серные вихри крутились в черном маслянистом дыму, и он смешивался с дымом от тлеющих зданий и газопроводов, из которых постепенно улетучивался газ. Рейчел отправляла корреспонденции из палаточных городков и пунктов медицинской помощи. В бывшем торговом центре они с оператором Гретой Килборн, снимая стрелявших по мародерам полицейских, запечатлели молодого человека с выпирающими наружу ребрами и зубами и почти полностью отстреленной ступней. Он лежал среди пепла и обломков, а рядом валялись украденные им банки с консервами, до которых он не смог дотянуться.

Сразу же после землетрясения в городе, помимо голода и болезней, активность проявляли только журналисты. Рейчел и Грета решили сделать несколько репортажей из приморского городка Леоган, где находился эпицентр землетрясения. Дорога в сорок километров заняла двое суток. Трупный запах стал ощущаться за три часа до прибытия на место. От города не осталось ровным счетом ничего, населению не оказывалось медицинской и иной помощи, по мародерам никто не стрелял, поскольку полицейских не было.

Рейчел сравнила это с адом, но Грета возразила:

– В аду все же кто-то отвечает за порядок.

Вторую ночь они провели в стихийном лагере беженцев, где стенами и крышами служили простыни. Вчетвером – вместе с Гретой, бывшей монахиней и девушкой, которая собиралась стать медсестрой, – они переводили молодых девушек из палатки в палатку, пряча их от мужчин, воспользовавшихся моментом, чтобы предаться насилию. Мужчины рыскали по лагерю в поисках девушек, вооружившись ножами и серпеттами – фермерскими мачете с изогнутыми лезвиями. Рейчел осталась в убеждении, что до землетрясения половина их были обыкновенными тружениками. Их главарь Жозюэ Даслюс был родом из провинции, располагавшейся восточнее зоны землетрясения. Девятый сын в семье, которая владела маленькой фермой в Круа-де-Буке и выращивала сорго, он озлобился на весь мир, осознав, что ферма никогда ему не достанется. Жозюэ Даслюс имел внешность киногероя и держался как шоумен. Он носил свободные брюки со множеством карманов и зеленую с белым футболку с закатанными рукавами. На левом бедре болтался автоматический пистолет 45-го калибра «Дезерт игл», а на правом – серпетта в потертых кожаных ножнах. Он уверял, что серпетта нужна ему для самозащиты, а пистолет, добавлял он, подмигнув, – для того, чтобы защищать других. Вокруг столько нехороших людей и творится столько нехороших дел, что без этого никак. Перекрестившись, он поднимал глаза к небу.

После землетрясения восемьдесят процентов территории Леогана были изрыты ямами и воронками. Закон и порядок были забыты. Ходили слухи, что в этот район посланы английские и исландские поисково-спасательные команды. Рейчел утром сама послала сообщение о том, что в гавани бросил якорь канадский эсминец. Среди руин города, как говорили, работали японские и аргентинские врачи, однако до сих пор никто их не видел.

Все утро и весь день они помогали Рональду Революсу, который до землетрясения учился на медбрата, и переправили трех смертельно раненных людей из лагеря в медпункт, устроенный в трех милях от лагеря миротворцами из Шри-Ланки. Переводчик заверил Рейчел, что они окажут помощь обитателям лагеря, как только наладят работу – к следующему вечеру или, самое позднее, через пару дней.

Когда Рейчел и Грета вернулись в лагерь, туда прибыли четыре молодые девушки. Изголодавшиеся, потерявшие всякое терпение мужчины из банды Жозюэ тут же заметили их, и, пока девушек поили водой и осматривали их раны, грязные помыслы каждого из насильников мгновенно слились в общий импульс.

В эту ночь Рейчел и Грете было не до репортажей – разве что кто-нибудь согласился бы выпустить в прямой эфир то, чем они занимались. Вместе с бывшей монахиней и Рональдом Революсом они перемещали девушек из палатки в палатку, редко оставаясь на одном месте больше часа.

Дневной свет не был помехой для насильников – они не видели в своих устремлениях ничего постыдного. Смерть в последнее время стала для местных жителей обыденным событием, прискорбным лишь в том случае, если умирал кто-то из близких. Мужчины беспрерывно пьянствовали всю ночь и сейчас, на рассвете, еще не закончили; оставалось только надеяться, что алкоголь рано или поздно усыпит их. Двух девушек удалось вывезти из лагеря, когда утром в сопровождении бульдозера прикатил американский грузовик, чтобы увезти трупы к разрушенной церкви у подножия холма.

Но две другие бесследно исчезли. Они прибыли всего несколько часов назад, лишившись перед этим и дома, и родителей. Эстер носила выцветшую красную футболку и джинсовые шорты. Другую, в бледно-желтом платье, звали Видлен, но все обращались к ней как к Видди. Эстер была угрюма, почти ничего не говорила и избегала смотреть людям в глаза, что, впрочем, было понятно. И всех поражала неизменная жизнерадостность Видди, чья улыбка пронзала насквозь сердце каждого. Рейчел провела бо́льшую часть ночи вместе с Видди. Но наутро никто во всем лагере будто и не помнил Видди с ее желтым платьем, настежь открытым сердцем и привычкой непрерывно напевать.

Обе исчезли напрочь, словно и не появлялись здесь. Через час после восхода солнца стали расспрашивать двух их подруг, но те отмалчивались. Спустя три часа казалось, что, кроме Рейчел с Гретой, бывшей монахини Вероники и Рональда Революса, никто в лагере в глаза их не видел. К вечеру Вероника принялась рассказывать то, чего не было, а Рональд начал думать, что ему изменяет память.

В девять вечера Рейчел случайно встретилась взглядом с одним из бандитов, учителем-естественником по имени Поль. Он всегда был неизменно вежлив. Поль сидел возле своей палатки и подстригал ногти ржавыми ножницами. В это время среди беженцев ходили слухи, что если бы даже девушки прибыли в лагерь – а на самом деле этого не случилось, – то к тому моменту, когда эти несуществующие девушки якобы исчезли, трое из шести пьяниц, рыскавших по лагерю той ночью, уже спали. И если этих девушек изнасиловали (чего не могло быть, так как их здесь не было), то Поль должен был участвовать в этом. Но если их убили (чего тоже не могло быть, так как их не существовало), то к этому моменту Поль тоже спал. Преподаватель Поль был всего лишь насильником. Если он и думал что-то о судьбе девушек, то тщательно это скрывал. Он посмотрел Рейчел в глаза, изобразил с помощью большого и указательного пальца пистолет, наставил ствол на ее промежность, взял в рот палец и принялся его сосать. При этом он беззвучно смеялся.

Затем он поднялся, подошел к Рейчел, встал перед ней и пытливо вгляделся в ее глаза. Очень вежливо, чуть ли не подобострастно, он попросил ее уехать из лагеря.

– Вы сочиняете небылицы, и это беспокоит людей, – учтиво объяснил он. – Они не скажут вам этого, потому что у нас вежливый народ, но это их расстраивает. Сегодня вечером, – он поднял вверх палец, – никто не скажет вам, как он расстроен. Сегодня вечером, – палец опять поднят, – вам и вашей подруге ничто здесь не угрожает.

Спустя двадцать минут они с Гретой покинули лагерь на машине шриланкийцев. Оказавшись в полевом госпитале, Рейчел призывала отправиться на поиски девушек и шри-ланкийцев, и канадских миротворцев, направлявшихся со своего судна вглубь острова. Но никто не понимал, что тут срочного. Пропали две девушки? Пропавших считали уже тысячами, и число их непрерывно возрастало.

– Они не исчезли, – сказал ей один из канадцев, – они мертвы. Вы сами это понимаете. Как ни жаль, но это так. А искать тела сейчас нет ни времени, ни возможности. – Он оглянулся на своих товарищей и шриланкийцев, находившихся в палатке. Все кивнули в знак согласия. – По крайней мере, у нас.

На следующий день Рейчел и Грета отправились в Жакмель, а через три недели вернулись в Порт-о-Пренс. К этому времени Рейчел начинала рабочий день с четырех таблеток ативана,[16] добытых на черном рынке, и запивала их ромом. У Греты, как она подозревала, выработалась привычка принимать небольшие порции героина, о чем она рассказала Рейчел в первый же их вечер в Леогане.

Наконец им велели возвращаться в Бостон. Рейчел пыталась протестовать, но ведущий редактор связался с ней по скайпу и сообщил, что ее репортажи стали слишком резкими, слишком монотонными и недопустимо пессимистичными.

– Телезрителям нужна надежда на лучшее, – сказал редактор.

– А гаитянам нужна вода, – парировала Рейчел.

– Опять она за свое, – обратился редактор к кому-то за кадром.

– Дайте нам еще несколько недель.

– Рейчел, – сказал он, – послушай. Ты выглядишь хуже некуда. Я говорю не о прическе. Ты превратилась в скелет. Мы закрываем тему.

– Ну правильно, кого все это интересует?

– Нас интересует, – резко бросил редактор. – Соединенные Штаты отвалили полтора долбаных миллиарда на восстановление этого острова, а в ответ получили от нашего канала кучу дерьма. Может, хватит уже?

В мозгу Рейчел, затуманенном ативаном, вспыхнуло слово «Бог».

«Я хочу Бога с большой буквы, который, по словам телеевангелистов, останавливает торнадо, излечивает рак и артрит у истинно верующих. Бога, которого профессиональные спортсмены благодарят за победу в Суперкубке по футболу, или в Кубке мира по гольфу, или за успешное выступление в восемьдесят седьмой встрече из ста шестидесяти двух, проводящихся командой „Ред сокс“ в этом году».

Ей хотелось Бога, который спустился бы с небес, чтобы принять активное участие в людских делах, очистил водные источники на Гаити, вылечил пострадавших, восстановил разрушенные школы, больницы и жилые дома.

– Что за хрень ты несешь? – вытаращил глаза редактор.

Оказывается, она говорила все это вслух.

– Покупай билет на самолет, пока мы еще оплачиваем его, – сказал редактор, – и возвращайся на свое рабочее место.

Она поняла, что должна оставить надежду попасть на национальное телевидение. Нью-Йорк не для нее. О «Большой шестерке» можно забыть.

Она возвращается в Бостон, в «Малую шестерку», к Себастьяну.

Она отучила себя от ативана (для этого понадобились четыре попытки, но она справилась). Она пила столько же, сколько до Гаити (ну, почти столько же). Но руководители «Малой шестерки» больше не давали ей освещать главные темы. Пока она отсутствовала, ее место заняла другая журналистка, Дженни Гонсалес.

– Она умна и элегантна, с ней можно договориться, и она никогда не смотрит в камеру так, словно хочет боднуть ее, – сказал Себастьян.

Увы, это было горькой правдой. Рейчел с радостью возненавидела бы Дженни Гонсалес (Бог свидетель, она старалась), и тогда можно было бы считать, что та получила место благодаря своей миловидности и сексапильности. К тому же она обладала достоинствами, которым Рейчел не могла не позавидовать: магистерская степень по журналистике, полученная в Колумбийском университете, способность импровизировать на лету, безотказное умение попасть в яблочко и уважительное отношение ко всем, от секретарши до управляющего директора.

Дженни Гонсалес заменила Рейчел не потому, что была более молодой, хорошенькой и лучше подготовленной (хотя все это у нее имелось, черт бы ее побрал), а потому, что лучше справлялась с работой и легче общалась с людьми, с ней было приятно поговорить.

Вообще-то, у Рейчел оставались шансы. Если бы, соблюдая здоровый образ жизни, ей удалось повернуть вспять процесс старения, которому она придала ускорение на Гаити, если бы она перестала держаться вызывающе (черта, появившаяся в один прекрасный момент и со временем усиливавшаяся), научилась лизать задницы и подыгрывать другим, вновь стала девочкой-сорванцом с привкусом сексуальности, чуть свихнувшейся на компе (ей даже дали очки в красной роговой оправе вместо контактных линз), и компетентным, первоклассным репортером, перекупленным у «Глоб» – за большие бабки, кстати говоря, – тогда ее оставили бы в «Малой шестерке».

Она старалась. Она познакомила телезрителей с котом, который лаял по-собачьи, и с новорожденным коалой из Франклинского зоопарка, поведала им о ежегодном первоянварском заплыве в Бостонской гавани с участием мужчин из команды «Л-стрит брауниз»,[17] большей частью голых, и о том, что ждет невест в «Филенс бейзмент».[18]

Они с Себастьяном привели в порядок купленный ими дом к югу от города. Их рабочие часы не совпадали: когда Себастьян был дома, Рейчел работала, и наоборот. Видеться лишь изредка было очень удобно, и впоследствии она подумала, что именно это продлило их брак на целый год.

Она получила пару электронных писем от Брайана Делакруа. И хотя одно из них («На Гаити Вы сделали очень большое дело. Теперь бостонцы, благодаря Вам, принимают эти события близко к сердцу») позволило ей пережить мерзкий в остальном день, она напоминала себе, что Брайан Делакруа был торговцем, которым двигали странные силы – возможно, порожденные выбранной им, но нелюбимой карьерой. Ей не верилось, что в Брайане осталось что-то настоящее, и потому она отделалась краткими вежливыми ответами: «Благодарю. Рада, что Вам понравилось. Всего хорошего».

Она убеждала себя, что вполне счастлива, возвращается к нормальной репортерской работе и исполнению роли жены, становится прежней Рейчел Чайлдс. Но спала она плохо и не могла оторваться от репортажей с Гаити, наблюдая за тем, как страна судорожно пытается выкарабкаться и в итоге продолжает гибнуть. В долине реки Артибонит разразилась эпидемия холеры. Прошел слух, что ее занесли солдаты ООН. Рейчел умоляла ведущего редактора Клея Бона отпустить ее на Гаити хотя бы на неделю, пусть даже за свой счет. Но он вообще не удосужился ответить на ее просьбу, сказав вместо этого, что на парковке телестудии ее ждет фургон. Рейчел посылали в Лоуренс – делать репортаж о шестилетнем мальчугане, уверявшем, что Бог сообщает ему цифры, которые позволяют его матери выигрывать в лотерею.

Операторы снимали скрытой камерой солдат ООН, которые убирали протекающую трубу на берегу Артибонита, и этот материал произвел сенсацию. А в это время Рейчел брала интервью у столетнего болельщика команды «Ред сокс», впервые попавшего в спорткомплекс «Фенуэй-парк».

По Гаити катилась эпидемия холеры, а Рейчел сообщала телезрителям о пожарах в разных частях города, о соревнованиях по поеданию хот-догов, о воскресной гангстерской перестрелке в Дорчестере, о двух пожилых сестрах, соорудивших прикроватный столик из бутылочных пробок, о разнузданной студенческой вечеринке в районе Кливленд-серкл и о бывшем брокере с Уолл-стрит, которому надоело ворочать финансами и он занялся благотворительной деятельностью в пользу бездомных Северного берега.

Не весь этот материал был ненужным хламом. Рейчел почти убедила себя в том, что иногда приносит пользу обществу. Но тут на Гаити налетел ураган «Томас». Погибло всего несколько человек, однако убежища для жертв землетрясения были разрушены, канализационные трубы и коллекторы переполнились, холера распространилась по всему острову.

Она не ложилась спать в эту ночь, читая сообщения с Гаити и рассматривая отснятые кадры, и вдруг нашла в почте письмо от Брайана Делакруа. Оно было кратким: «Почему Вы не на Гаити? Вы нужны там».

У нее было ощущение, будто теплая рука обняла ее за шею: можно положить голову на сильное мужское плечо и закрыть глаза. Возможно, после той сумбурной встречи возле Атенеума она судила Брайана слишком строго. Возможно, момент оказался неудачным – он торопился завершить сделку с Джеком Ахерном, антикваром из Женевы. Рейчел не видела связи между лесоматериалами и антиквариатом, но она плохо разбиралась в финансовых проблемах. Вдруг Джек Ахерн – это инвестор? Да, Брайан вел себя немного странно и нервничал. А что, человек не может вести себя немного странно и нервничать?

«Почему Вы не на Гаити? Вы нужны там».

Брайан все понял, хотя они не встречались несколько лет и редко обменивались электронными письмами. Он уловил, как важно для Рейчел быть там.

Все остальное было как по заказу – как пицца, доставленная из магазина. Полчаса спустя Себастьян пришел с работы и сказал:

– Они снова посылают тебя.

– Куда?

Он взял пластиковую бутылку с водой из холодильника, приложил ее к виску и закрыл глаза.

– У тебя есть контакты. Думаю, ты знаешь всю тамошнюю кухню.

– На Гаити? Меня посылают на Гаити?

Он открыл глаза, продолжая массировать висок бутылкой.

– На Гаити, на Гаити.

Рейчел знала, что Себастьян считает поездку на Гаити причиной ее карьерных неудач, хотя напрямую он этого не говорил. А ее неудачу он считал причиной того, что застопорилось его собственное продвижение по служебной лестнице. И поэтому слово «Гаити» прозвучало в его устах как непристойность.

– Когда?

Рейчел словно проснулась, проспав всю ночь, хотя совсем не ложилась. Кровь ее закипела.

– Клей сказал, не позднее чем завтра. Надеюсь, тебе не надо напоминать, что запороть это задание нельзя.

– Это ты так меня напутствуешь?

– Это я так тебя напутствую, – ответил он устало.

Она могла бы много чего сказать, но предпочла не затевать пререканий и вместо этого произнесла:

– Я буду скучать без тебя.

Ей хотелось немедленно броситься в аэропорт.

– Я тоже, – отозвался Себастьян, разглядывая нутро холодильника.

7

Вы со мной не встречались?

Снова Гаити. Снова зной, исковерканные здания, царящее повсюду отчаяние бессилия. То же ошеломленное выражение на лицах. Или гнев, или страх и голод. Но в основном недоумение. На каждом из них, казалось, читался вопрос: «Неужели все это – страдания ради страданий?»

Направляясь к больнице Шоскаль, расположенной в трущобах пригорода Сите-Солей, чтобы встретиться там со съемочной группой и сделать свой первый репортаж, Рейчел проходила по таким бедным кварталам, что трудно было понять, всегда они так выглядят или это последствия землетрясения. Вдоль улиц были вывешены фотографии – на разбитых фонарных столбах, вышках неработающих линий электропередачи и низких стенах. Порой это были снимки погибших, но в большинстве случаев – пропавших без вести. Как правило, они сопровождались вопросом-мольбой: «Èske ou te wè m?»

«Вы со мной не встречались?»

Нет, Рейчел не встречалась. Хотя – кто знает? Может быть, лицо мужчины средних лет на фотографии соответствовало одному из тел, которые она видела на развалинах церкви или на автостоянке больницы. Так или иначе, мужчина исчез и теперь уже вряд ли найдется.

Рейчел поднялась на небольшой холм. До самого горизонта тянулись трущобы: россыпь хижин из стальных конструкций и шлакоблоков, выжженных солнцем до одноцветной массы. Мимо проехал на грязном велосипеде мальчик лет одиннадцати-двенадцати с автоматической винтовкой за спиной. Он оглянулся на Рейчел, и она вспомнила, что этот район называют бандитским. Тут правили боги воинственных стычек за главенство над территорией. Питание сюда не поступало, а оружие – запросто. Не стоило разгуливать здесь в одиночестве, без танковых частей прикрытия и поддержки с воздуха.

Но она не испытывала страха. Как и вообще никаких чувств. Все чувства были вытоптаны.

Так ей казалось, по крайней мере.

«Вы со мной не встречались?»

«Нет, я не встречалась. Никто не встречался. И не встретится. Даже если твоя жизнь была богата событиями, это не имеет значения. Ты исчезаешь в момент рождения».

В таком настроении она прибыла на маленькую площадь перед больницей. Дальше последовала сцена, в которой был лишь один положительный момент: ее передала в прямом эфире только местная, бостонская сеть. «Большая шестерка» позже собиралась решить, надо использовать этот материал или нет. «Малая шестерка», однако, надеялась, что такая животрепещущая сцена возродит интерес телезрителей к теме, которая, как подозревали, стала вызывать у них усталость из-за обилия «чернухи».

Итак, Рейчел стояла перед больницей Шоскаль. Солнце выскользнуло из-за скопления черных туч прямо у нее над головой и принялось выжигать все подряд. Грант, надежда и опора «Малой шестерки», казался почему-то вдвое тупее обычного, когда Рейчел передавала ему информацию по международному каналу.

Она скороговоркой излагала факты: тридцать два подтвержденных случая холеры в больнице у нее за спиной; вызванное ураганом наводнение способствует распространению эпидемии по всей стране и затрудняет работу спасательных команд; положение ухудшается с каждым днем. Сите-Солей распростерся перед ними наподобие жертвы, принесенной богу солнца, и Рейчел вдруг почувствовала, как что-то отрывается от нее. Это было нечто внутреннее, не затронутое окружающим миром – возможно, часть души, – но жара и всеобщая разруха набросились на нее и поглотили. А на освободившемся месте, в самой середине груди, расправил свои крылья воробей. И без всякого предупреждения стал бить крыльями, бить изо всех сил.

– Прошу прощения, Рейчел… – говорил Грант ей в ухо. – Рейчел! Рэ-че-ел!..

Зачем он твердит ее имя?

– Да, Грант?

– Рейчел, ты меня слышишь?

Она изо всех сил старалась не сжимать зубы.

– Да-да.

– У тебя нет данных, сколько человек заразились этой смертельной болезнью? Сколько больных?

Вопрос показался ей нелепым. Что значит «сколько больных»?

– Мы все больны.

– Что-что? – не понял Грант.

– Мы все больны, – повторила она. Слова выползали изо рта, как ей показалось, вязкой лентой.

– Ты хочешь сказать, что ты и другие сотрудники Шестого канала тоже заболели холерой?

– Что? Нет, конечно.

Дэнни Маротта отнял глаз от окуляра и вопросительно посмотрел на нее: «Ты в порядке?» К нему подошла Видди. Ее грациозная походка не соответствовала ни юному возрасту, ни пятнам крови на ее платье, ни улыбке, которая не играла на губах, а была, казалось, врезана в горло.

– Рейчел, – бубнил Грант, – Рейчел! Боюсь, я плохо тебя понимаю.

Рейчел в этот момент уже обливалась потом и тряслась так, что микрофон прыгал в ее руке. Наконец она выговорила:

– Я сказала, что мы все больны. Все-все, понимаешь? Мы больны. – Слова лились из нее, как кровь из колотой раны. – Мы больны, мы пропали. Мы притворяемся, что это не так, но мы все погибнем. Мы просто погибнем к распродолбанной матери.

Солнце еще не успело зайти, когда вся телестудия увидела эти кадры. Рейчел повторяет ошеломленному Гранту: «Мы все больны», ее руки и плечи трясутся, со лба струится пот.

На совещании в верхах, посвященном разбору катастрофы, руководство признало правильным, что Рейчел отключили от эфира за четыре секунды до слов «к распродолбанной матери», но пожалело, что это не сделали десятью секундами раньше. Когда стало ясно, что Рейчел сбрендила – то есть после того, как она впервые произнесла «Мы все больны», – надо было давать рекламную паузу.

Об увольнении Рейчел сообщили по мобильному, когда она шла по летному полю аэропорта Туссен-Лувертюр, чтобы сесть в самолет и лететь домой.

Вернувшись в Бостон, она в первый же вечер посетила бар в Маршфилде, в нескольких кварталах от их дома. Себастьян работал в ночную смену и дал понять, что пока не готов встречаться с ней. Он поживет на судне и «обдумает все, что она сделала с ними обоими».

Трудно было его винить. Сама Рейчел осознала, что поставила крест на своей карьере, лишь несколько недель спустя, а в тот вечер, выпив водки и посмотрев на себя в зеркало, поразилась своему испуганному виду. Страха не было, только ступор. Она тупо глядела поверх бутылок виски в правый угол бара за кассовым аппаратом и видела там женщину, немного похожую на ее мать и немного – на саму Рейчел, женщину, которая была до смерти чем-то устрашена.

Бармен явно не видел телепередачи, во время которой она сорвалась, и говорил с ней так, как уставшие от жизни бармены во всем мире говорят с посетителями, на которых им наплевать. Народу в баре было мало, шутить и расточать улыбки ради копеечных чаевых не имело смысла, и он не делал ни того ни другого. Он читал газету в дальнем конце бара и посылал кому-то сообщения по мобильному. Рейчел проверила свой телефон, но все знакомые затаились в ожидании решения сильных мира сего – наказать ее как следует или отпустить восвояси. Правда, одно сообщение все же пришло, и, еще не нажав кнопку, Рейчел догадалась, от кого оно. Увидев имя Брайана Делакруа, она улыбнулась.

Рейчел, Вас не за что было наказывать. Вы проявили человечность в бесчеловечной обстановке. Вы не заслужили обвинений и увольнения. Вы заслужили какую-нибудь долбаную медаль. Так я думаю. Будьте на связи.

БД

«Кто же ты такой, Брайан Делакруа? – думала она. – Кто ты, странный человек, который почти всегда появляется как нельзя кстати? Знаешь, мне хотелось бы как-нибудь…

Чего именно?

Мне хотелось бы, чтобы ты получил возможность объяснить ту странную встречу около Атенеума. Ведь в тот момент ты был совсем не похож на человека, приславшего это сообщение».

Бармен налил Рейчел еще водки, она решила вернуться домой и, может быть, послать Брайану Делакруа электронное письмо и высказать в нем кое-какие мысли, только что пришедшие в голову. Она сказала бармену, что рассчитывается, и протянула ему кредитку. Но в этот момент ее охватило необыкновенно сильное ощущение дежавю. Нет, не ложное воспоминание: Рейчел была уверена, что это с ней действительно происходило. Она встретилась взглядом с барменом в зеркале и увидела в его глазах недоумение: отчего посетительница так пристально смотрит на него?

«Мы незнакомы, – подумала она. – Но мне знаком этот момент. Это уже было со мной».

И тут она поняла, что не с ней. С ее матерью. Ремейк сцены с участием ее матери, запечатленной на фотографии тридцать один год назад, примерно в таком же баре и при схожем освещении. Она задумчиво смотрела на бутылки, как и Элизабет. Бармен, как и на фотографии, повернулся к кассе и стоял к ней спиной. В зеркале отражались его глаза, в зеркале их взгляды встретились.

«Ищи себя в его глазах», – сказала мать.

«Рейчел в зеркале», – сказал Джереми.

Бармен протянул чек. Рейчел подписала его, добавив чаевые.

Не допив водку, она оставила стакан на стойке и поспешила домой. В спальне она открыла коробку с фотографиями. Снимки, сделанные в баре Ист-Балтимора, лежали сверху, там, где они с Джереми оставили их два года назад. Рейчел проследила за взглядом матери, направленным поверх бутылок виски, в зеркало, – в нем Элизабет увидела то, что придало ее лицу выражение эротической сосредоточенности.

В зеркале виднелось лицо бармена, и он смотрел на Элизабет. Глаза его были бледно-зелеными, почти серыми.

Пройдя с фотографией в ванную, Рейчел приставила снимок сбоку к своей голове и посмотрела в зеркало. Глаза бармена были такими же, как у нее, – тот же цвет, та же форма.

– Вот блин! – произнесла она. – Привет, папочка!

8

Кусок гранита

Рейчел подозревала, что бара давно не существует, но когда она набрала в поисковике «Бар „Мило“, Ист-Балтимор», на экран тут же выскочило множество снимков. Заведение изменилось: в кирпичной стене прорубили три больших окна на улицу, освещение стало мягче, вместо кассового аппарата появился компьютер, табуреты были снабжены спинками и вычурными подлокотниками, вместо вымпела «Балтимор колтс» висел вымпел «Балтимор рэйвенс». Однако на стене висело то же зеркало, и бутылки стояли точно так же, как раньше.

Рейчел позвонила в бар и попросила позвать владельца.

– Ронни слушает, – произнес мужской голос.

Она представилась как репортер Шестого канала, не уточняя, какого именно, и не стала сочинять предлог для будущего интервью. Обычно слово «репортер» либо сразу же распахивало все двери, либо намертво закрывало их. В обоих случаях это избавляло от лишних объяснений и траты времени.

– Ронни, я пытаюсь найти бармена, который работал в «Мило» в семьдесят шестом году. Если списки работавших в баре сохранились, может быть, вы поможете мне?

– Бармен в семьдесят шестом? Наверное, Ли, но надо уточнить у моего отца.

– Ли? – переспросила она, но Ронни уже отошел от телефона.

Несколько минут не было слышно ничего, только вдали, как ей казалось, звучали голоса. Затем послышались приближающиеся шаги, и кто-то взял телефон со стойки.

– Мило у телефона, – прозвучал скрипучий голос, после чего послышался свист воздуха, выдыхаемого через нос.

– Тот самый Мило?

– Да-да. А что вам угодно?

– Я разыскиваю человека, который работал у вас барменом лет тридцать пять назад. Ваш сын сказал, что это был Ли.

– Да, он тогда работал здесь.

– Вы его помните?

– Конечно. Он провел у нас лет двадцать пять, не меньше. Уволился примерно восемь лет назад.

– И он был единственным барменом?

– Не единственным, но главным. Иногда за стойку вставал я, иногда моя жена, иногда старина Гарольд, которому в то время было уже много лет. Это все, что вы хотели знать?

– А вы не подскажете, как мне найти Ли?

– Не могли бы вы объяснить, мисс…

– Чайлдс.

– Мисс Чайлдс, не могли бы вы объяснить, почему вы расспрашиваете меня о Ли?

Никакого предлога в голову не приходило, и она сказала правду:

– Возможно, он был знаком с моей матерью.

– У Ли было много знакомых женщин.

Отважившись, Рейчел выпалила:

– Я подозреваю, что он – мой отец.

Наступило молчание, нарушавшееся лишь шумным носовым дыханием. Это длилось так долго, что Рейчел испугалась, не лишился ли Мило дара речи, и хотела уже окликнуть его, но тут он спросил:

– Сколько вам лет?

– Тридцать три.

– М-да, – медленно проговорил Мило, – в то время он был смазливым проказником. И женщин у него хватало. Десять вроде бы. Даже пенни сверкает, если его недавно выпустили в свет.

И опять ничего, кроме дыхания. Рейчел ждала продолжения, но потом поняла, что его не будет.

– Я хотела бы увидеться с ним, – сказала она. – Если вы согласитесь помочь мне, то, может быть…

– Он умер.

Две холодные руки обхватили ее сердце и сжали его. Ледяная вода ринулась вверх по шее и заполнила череп.

– Умер? – переспросила она громче, чем собиралась.

– Да, лет шесть назад. Перешел в другой бар, в Элктоне. Пару лет поработал там и умер.

– А от чего?

– Сердце.

– Но он же был еще нестарым.

– Года пятьдесят три, пятьдесят четыре. Ну да, молодой еще.

– А каким было его полное имя?

– Мисс, я же не знаю вас. Может, вы хотите доказать его отцовство и предъявить претензии его наследникам. Я в этих вещах не очень разбираюсь. Но главное, я не знаю вас, вот в чем проблема.

– А если бы вы познакомились со мной?

– Тогда другое дело.

Утром она поехала на поезде в Балтимор со станции Бэк-Бэй. На платформе она встретилась взглядом с проходившей мимо девушкой, чьи глаза расширились от неожиданности, когда она узнала Рейчел. Рейчел прошла в самый конец платформы, опустив голову, и остановилась рядом с пожилым джентльменом в сером костюме. Тот одарил ее печальной улыбкой и вернулся к чтению «Блумберг маркетс». То ли его улыбка выражала сочувствие Рейчел, то ли всегда была печальной – трудно сказать.

Больше ничего не случилось. Рейчел зашла в полупустой вагон и села в конце. С каждой милей ее новоприобретенный имидж публично высеченного грешника, казалось, оставался все дальше позади, и в Род-Айленде она почти полностью пришла в себя. Возможно, одной из причин было ее возвращение если не домой, то, по крайней мере, к месту зачатия. К тому же Рейчел испытывала странное удовлетворение при мысли о том, что она повторяет в обратном порядке поездку ее матери и Джереми Джеймса в западный Массачусетс летом 1976 года. С тех пор прошло больше тридцати лет. Стояла середина ноября. В городах и селениях, которые она проезжала, можно было наблюдать переход от поздней осени к зарождающейся зиме. Некоторые автостоянки уже посыпали солью или песком. Большинство деревьев потеряли листву, небо было бессолнечным, таким же голым, как и деревья.

– Это он.

Мило ткнул толстым указательным пальцем в случайно попавшего на фотографию худощавого, лысеющего мужчину в возрасте, с высоким лбом, впалыми щеками и глазами Рейчел.

Самому Мило было около восьмидесяти, дышал он с помощью баллончика с жидким кислородом, пристроенного чуть пониже спины. Силиконовая трубка, которая тянулась вдоль спины, сверху раздваивалась на два рукава, подвешенных на ушах и спускавшихся к вставленным в ноздри канюлям. Мило сообщил, что страдает эмфиземой лет с семидесяти. Постепенно кислородная недостаточность усиливалась, но он еще мог выкуривать восемь-десять сигарет в день.

– Хорошие гены, – заметил Мило. – А вот у Ли были плохие.

Он положил перед Рейчел еще одну фотографию, без рамки. Обычный групповой снимок работников бара, каждый из которых позировал. Сделали его несколько десятилетий назад. У Ли была копна длинных темно-каштановых волос, и лоб выглядел не таким высоким. Все хохотали над какой-то шуткой, запрокинув головы, а Ли всего лишь сдержанно улыбался, и улыбка эта была не приветливой, а оборонительной. На вид ему было не больше двадцати семи или двадцати восьми, и Рейчел сразу поняла, чем он мог привлечь ее мать. В его улыбке затаились жизненная энергия и скрытое возбуждение. Она обещала слишком много и в то же время – слишком мало. У Ли был вид самого неверного и самого соблазнительного любовника всех времен и народов.

Стало понятно, почему Элизабет говорила, что он «пахнет молнией». Рейчел подозревала, что, если бы она сама заглянула в этот бар в 1976 году и за стойкой оказался бы этот мачо, она вряд ли ушла бы после первой же порции спиртного. Он выглядел как распутный поэт, гениальный художник-наркоман или музыкант, которому суждено погибнуть в автокатастрофе через день после подписания заоблачного контракта со студией звукозаписи.

Фотографии, которые показывал Мило, запечатлели жизненный путь Ли, большей частью пролегавший внутри этого самого бара. Можно было проследить, как сужался его мир, ограничивался выбор, уменьшались возможности случайного секса с какой-нибудь трепетной красоткой. Мир за стенами бара становился отталкивающим, от него хотелось спрятаться. Поначалу женщины бегали за ним, потом ему самому приходилось бегать за ними и наконец – подкупать их при помощи шуток и рюмок. И все это – до тех пор, пока сама мысль о сексе с ним не начала вызывать у женщин смех или отвращение.

По мере того как сексуальная привлекательность Ли снижалась, его улыбка становилась все шире. В то время, когда Рейчел училась в средней школе, он все еще носил униформу, введенную Мило – белую рубашку и черный жилет, – но кожа потеряла свою чистоту, лицо обрюзгло, улыбка стала более ревнивой, в задних рядах зубов образовались бреши. Но на каждом последующем снимке он выглядел свободнее, освобождаясь от бремени того, что скрывалось за сексуальной харизмой и самоуверенной похотливой улыбкой. Тело его старело, душа же, казалось, расцветала.

Затем Мило высыпал на стойку целый ворох фотографий, снятых во время ежегодных пикников и футбольных матчей, которые его родные и друзья устраивали в День независимости. Рядом с Ли, год за годом, обретались две женщины. Одна – худая брюнетка с замкнутым и напряженным лицом. Другая – неряшливая блондинка, обычно державшая бокал в одной руке и сигарету в другой.

– Это Эллен, – сказал Мило, указав на брюнетку. – Вечно на что-то сердилась. Никто не знал, на что именно. Такие женщины могут испортить любой праздник – день рождения, свадьбу, День благодарения. Мне доводилось видеть и то, и другое, и третье. Она бросила Ли году в восемьдесят шестом. Или в восемьдесят седьмом? Не позже. А другая – его вторая жена Мэдди. Не так давно еще жила в Элктоне. Они с Ли неплохо ладили несколько лет, а потом разошлись.

– А дети у него были?

– Если и были, то не от этих женщин. – Мило внимательно посмотрел на нее, запустив руку за спину и поправив что-то в кислородном аппарате. – Думаете, что он ваш отец, да?

– Уверена, – ответила Рейчел.

– Глаза у вас такие же, это точно. Сделайте вид, будто я сказал что-то смешное.

– Что-что?

– Засмейтесь.

– Ха-ха, – произнесла Рейчел.

– Нет, по-настоящему.

Рейчел оглянулась. Бар был пуст. Она рассмеялась так, как делала обычно, и удивилась тому, насколько искренне это прозвучало.

– Его смех, – сказал Мило.

– Значит, все сходится.

Мило улыбнулся:

– В молодости я был похож на Уоррена Оутса. Так говорили люди. Знаете, кто это? – (Рейчел покачала головой.) – Киноактер. Снимался в вестернах. В «Дикой банде»,[19] например.

Она беспомощно пожала плечами.

– Ну, в общем, я был похож на Уоррена Оутса, – продолжил Мило. – А теперь говорят, что я похож на Уилфорда Бримли.[20] Этого-то вы знаете?

Рейчел кивнула:

– «Квакер оутс».

– Вот-вот.

– Вы и вправду похожи на него.

– Да. – Мило со значением поднял палец. – А он, насколько я знаю, мне не родственник. И Уоррен Оутс тоже. – Он приблизил почти вплотную большой и указательный палец. – Даже вот на столько.

Рейчел слегка кивнула – «поняла». На барной стойке перед ними была развернута жизнь человека в фотографиях, точно так же, как ее собственная жизнь была развернута перед ней и Джереми Джеймсом два года назад. Еще один коллаж, который показывал все – и не говорил ничего. Она подумала, что можно фотографировать человека каждый день и все равно он не раскроет своей сущности, правды о себе тому, кто попытается до нее докопаться. Сама она жила вместе с матерью и общалась с ней каждый день, а знала о ней лишь то, что позволяла узнать Элизабет. А сейчас на Рейчел глядел ее отец со снимков формата 4 × 6, 5 × 7 и 8 × 10 дюймов – то в фокусе, то не в фокусе, освещенный то слишком сильно, то слишком слабо. И на всех фото он оставался непостижимой загадкой. Рейчел знала теперь, как он выглядел, но не знала его самого.

– У него было двое приемных детей, – сказал Мило. – У Элен уже был сын, когда она сошлась с ним, а у Мэдди – дочь. Я не знаю, усыновлял он их официально или нет. И до сих пор не понимаю, в каких отношениях он был с этими детьми: в хороших или наоборот. – Пожав плечами, он посмотрел на коллаж. – Он знал толк в виски, любил гонять на мотоцикле. Одно время у него был пес, который умер от рака. Другого он не завел.

– Так, значит, он проработал здесь двадцать пять лет?

– Около того.

– А у него не было никаких планов, кроме работы в баре?

Мило посмотрел в сторону, стараясь вспомнить:

– Когда он всерьез увлекся мотоциклами, то говорил, что хочет открыть вместе с одним парнем мастерскую, чтобы чинить мотоциклы и, может быть, модернизировать их. А когда умерла собака, он читал много чего по ветеринарному делу. Но все впустую. – Мило пожал плечами. – Если у него и были другие замыслы, он никого в них не посвящал.

– А почему он ушел из вашего бара?

– Может быть, из-за Ронни. Трудно подчиняться приказам человека, который вырос у тебя на глазах. А еще, наверное, ему надоело таскаться сюда каждый день из Элктона. Добираться к нам из Элктона становится все труднее.

Мило оценивающе посмотрел на нее:

– Вы хорошо одеты и живете вроде неплохо.

Она кивнула.

– А у него не было денег, понимаете? Одни расходы.

Она опять кивнула.

– Грейсон. Его фамилия была Грейсон.

Новое прикосновение холодных рук к сердцу, но на этот раз легкое, как шепот.

– Полное имя: Лиланд Дэвид Грейсон.

Она встретилась с его второй женой, Мэдди, в Элктоне, посреди небольшого парка. Жители этого мэрилендского городка чувствовали себя отодвинутыми на обочину цивилизации. Здешние холмы были усеяны фабриками и литейными цехами, но, пожалуй, никто из ныне живущих не застал их в лучшую пору.

Мэдди Грейсон была полной, даже очень полной, но все-таки не тучной. Беспутная ухмылка, видная на большинстве фотографий, сменилась улыбкой, которая, казалось, исчезала через секунду после появления.

– Его нашла Стеф, моя дочь. Он стоял на коленях около кушетки, положив на нее правую руку. Наверно, встал, чтобы выпить или отлить, и тут его прихватило. Он просидел так целый день, а то и два. Стеф пришла попросить денег в долг, потому как Ли был добрее, когда пил. Но обычно он не любил, чтоб его тревожили. В выходные пил приличный виски, курил, смотрел старые телефильмы. Новых не признавал. Ему нравились сериалы семидесятых-восьмидесятых: «Мэнникс», «Команда А», «Майами: Полиция нравов». – Они сидели на скамейке, и Мэдди возбужденно повернулась к Рейчел. – От «Майами» он просто тащился. Но, знаете, только от ранних сезонов. Говорил, что после того, как Крокетт женился на певице, пошла сплошная лажа и трудно было хоть чему-нибудь поверить. – Мэдди порылась в сумочке и вытащила сигарету. Сделав затяжку, она выдохнула дым и проводила его взглядом. – Ему нравились эти фильмы, потому что тогда во всем был смысл, понимаете? Вообще в мире. Осмысленное было время. – Она окинула взглядом пустой парк. – Не то что сейчас.

Рейчел трудно было понять, почему два десятилетия ее жизни были более бессмысленными, чем семидесятые – восьмидесятые годы, менее стабильными или более жестокими. Но обсуждать это с Мэдди Грейсон тоже не имело смысла.

– Он никогда не стремился к чему-нибудь, ничего другого не хотел? – спросила она.

– В смысле? – Мэдди закашлялась, приставив кулак ко рту.

– Ну, не знаю, может, хотел стать кем-то другим, выучиться на кого-то?

Не успев задать этот вопрос, Рейчел уже пожалела о нем.

– Вроде врача? – Взгляд Мэдди сразу стал жестким. Она рассердилась и одновременно смутилась, и к тому же рассердилась из-за того, что смутилась.

– Ну… – произнесла Рейчел, запинаясь и стараясь изобразить дружескую улыбку. – Я имею в виду, не хотелось ли ему сменить профессию бармена на что-нибудь другое?

– Что плохого в профессии бармена? – Мэдди швырнула сигарету на землю и, повернувшись к Рейчел, ответила на ее смущенную улыбку своей стальной усмешкой. – Что плохого, я спрашиваю? Больше четверти века люди ходили к Мило, потому что знали, что за стойкой стоит Ли. Они могли делиться с ним чем угодно, и он не судил их. Они приходили, когда разваливался их брак или они теряли работу, когда дети становились придурками или наркоманами, когда вокруг была одна сплошная срань. Человек садился у стойки, Ли ему наливал и выслушивал его.

– Похоже, он был парень что надо, – заметила Рейчел.

Мэдди сжала губы и откинулась назад, словно увидела таракана, вылезающего из тарелки с пастой.

– Он не был парнем что надо. Часто он бывал настоящим козлом. В конце концов с ним стало невозможно жить. Но он был отличным барменом, и очень многим жилось легче от того, что они его знали.

– Я не хотела сказать ничего плохого о его работе.

– Но сказали.

– Ну, простите.

Мэдди фыркнула сквозь сжатые губы. Получилось сразу и насмешливо и печально.

– «Не хотел ли он стать кем-то другим?» Такие вопросы задают люди, которые могут стать кем хотят. А мы, все остальные, – просто американцы.

«Мы просто американцы».

Подобное самовозвеличение под видом притворного самоуничижения было знакомо Рейчел. Она могла бы рассказать об этом на одной из коктейльных вечеринок, позабавив всех. Но эта мысль заставила ее устыдиться. В конце концов, своим успехом она была обязана происхождению, привилегированному положению в обществе. Она всегда была уверена в будущем, всегда рассчитывала на удачное стечение обстоятельств и могла не беспокоиться о том, что растворится в море никому не известных лиц и голосов.

Но отец ее жил среди людей, которых никто не знал и не слышал, а после их смерти – и не вспоминал.

– Простите, если вас обидела, – сказала Рейчел.

Мэдди небрежно махнула рукой с новой дымящейся сигаретой:

– Детка, я не обижаюсь на такие вещи, на какие обижаются в вашем кругу. – Она дружески стиснула коленку Рейчел. – Если вы с Ли одной плоти и крови, тем лучше для вас: надеюсь, вам будет легче жить. Думаю, вы многое потеряли от того, что не знали его. – Она стряхнула пепел с сигареты. – Но мы получаем не то, что хотим, а то, с чем можем справиться.

Рейчел сходила на его могилу. Непритязательное надгробие из черного гранита с белыми крапинками: таким были облицованы барные стойки на кухне у двух-трех ее коллег. Но на стойки гранита пошло гораздо больше, а Ли Грейсону досталась совсем небольшая плита, фута полтора в высоту и дюймов двадцать в ширину. Мэдди сказала, что он купил плиту в кредит, когда умерло несколько его родных, и выплатил кредит года за три до смерти.

Лиланд Д. Грейсон

20 ноября 1950–9 декабря 2004

Но она хотела знать больше. Наверняка осталось что-нибудь еще. Однако ничего не удавалось найти.

Она свела воедино то, что говорили о нем Мило и Мэдди, и то, что вспомнили другие. Вышел набросок биографии.

Лиланд Дэвид Грейсон родился и вырос в Элктоне, штат Мэриленд. Ходил в детский сад, в начальную и среднюю школу. Прежде чем осесть у Мило в Ист-Балтиморе, он работал на строительстве дорог, в транспортной компании, в обувном магазине, а также водителем у торговца цветами. Ребенок у него был, судя по всему, только один. Женитьба, развод, снова женитьба, снова развод. При первом разводе потерял свой дом, после чего снимал жилье. В общей сложности сменил девять автомобилей и три мотоцикла, какое-то время держал собаку. Умер в том же городе, где родился. Он прожил на земле пятьдесят четыре года и, по воспоминаниям знавших его, ничего не ждал от других и ничего не стремился им дать. Злым он не был, но люди чувствовали, что задевать его не стоит. Не был он и слишком веселым, однако ценил хорошую шутку и при случае любил посмеяться.

Когда-нибудь все, помнившие его, исчезнут с лица земли. Судя по тому, как люди из его окружения заботились о своем здоровье, ждать этого оставалось недолго. И тогда его имя будет известно только тому, кто ненароком взглянет на могилу.

Ее мать сказала бы, что не он прожил свою жизнь, а жизнь его прожила. И тут Рейчел догадалась, что́ двигало ее матерью. По всей вероятности, Элизабет не говорила Ли о его дочери, а его дочери – о нем, потому что хорошо представляла себе жизнь этого человека. Запросы его были небольшими, воображение – ограниченным, жизненные цели – туманными. А Элизабет Чайлдс, выросшая в провинциальном городишке и предпочитавшая жить в провинциальном городишке, презирала провинциализм в людях.

Она не говорила Рейчел о ее отце прежде всего потому, что раскрыть свою связь с ним означало признать, что ей все-таки жаль порывать со своим происхождением.

«И поэтому, – подумала Рейчел, – ты лишила меня отца, а его – дочери». Она просидела около могилы почти час, ожидая, что его голос прозвучит в свисте ветра или шуме деревьев.

Голос действительно прозвучал, но был суров.

Ты хочешь, чтобы тебе объяснили, откуда все идет.

«Да».

Откуда эта боль, эти потери. Откуда землетрясения и голод. Но главное – почему всем наплевать на тебя.

«Хватит».

Рейчел была уверена, что произнесла это вслух.

А хочешь знать почему?

«Нет, прекрати».

А потому.

– Как это «потому»? – спросила она у кладбищенской тишины.

Никак. Просто так.

Рейчел опустила голову. Она не плакала, сидела беззвучно, но очень долго не могла унять дрожь.

Ты проделала долгий путь, чтобы получить ответ. И вот ты его получила. Он прямо перед тобой.

Рейчел подняла голову, открыла глаза и уставилась на него. Полтора фута в высоту, восемнадцать дюймов в ширину.

Гранит и грязь. Больше ничего.

Она ушла с кладбища, когда солнце уже скрывалось за черными силуэтами деревьев. Было около четырех часов, а приехала она в десять утра.

Больше она никогда не слышала его голоса. Ни разу.

В поезде она смотрела в окно, но уже спустился мрак, и все города и селения сливались в сплошную массу огней, чередовавшуюся с темными промежутками.

По большей части она видела в окне лишь свое отражение. Все та же Рейчел. Все так же одна.

И по-прежнему на неправильной стороне зеркала.

II

Брайан

2011–2014

9

Воробей

Со времени последнего обмена электронными письмами прошло полгода, и вот пути Рейчел и Брайана Делакруа вновь пересеклись весной в одном из баров Саут-Энда.

Его потянуло в бар по той причине, что тот находился недалеко от дома, а погода в этот вечер в первый раз намекнула на приближение лета, улицы пахли сыростью и вселяли надежду. Она же пришла потому, что несколько часов назад развелась и ей надо было взбодриться. Казалось, она все сильнее страшится людей, и ей хотелось переломить эту тенденцию, доказать себе, что она может справиться с неврозами. На дворе стоял май, а она почти не покидала своего дома с самого начала зимы.

За продуктами она выходила, но только в те часы, когда супермаркет пустел. Лучшим временем было семь часов утра в четверг, когда поддоны с плотно упакованными в обертку продуктами еще стояли посреди проходов, между отделами молочных продуктов и холодных закусок шла перебранка, а кассирши, отложив в сторону кошельки, пили из бумажных стаканчиков кофе от «Данкин»,[21] зевали и ругали погоду, транспорт, своих невыносимых детей и невыносимых мужей.

Когда Рейчел надо было подстричься, сделать маникюр или педикюр, она старалась записаться к мастеру так, чтобы стать последней в очереди. Почти все остальное можно было добыть через интернет. Стремление не показываться на глаза людям, чтобы избежать пристальных взглядов и тесно связанных с ними выводов в отношении себя, переросло в привычку, граничившую с манией. Прежде чем окончательно и официально расстаться с Рейчел, Себастьян полгода спал в комнате для гостей, а перед этим, летом, ночевал на своем катере, стоявшем на Саут-Ривер; река текла по равнине, затапливаемой океанскими водами во время прилива. Все выглядело логично: Себастьян, видимо, никогда не любил ее, да и вообще не любил никого – только свой катер. Но вместе с Себастьяном исчезла и причина, по которой Рейчел собиралась оставить этот дом: она хотела отгородиться от Себастьяна и его тлетворного невнимания к ней.

Но с приходом весны с улицы вновь стали доноситься приятные неторопливые голоса, крики детей, скрип детских колясок на тротуарах, хлопанье сетчатых дверей. Дом Рейчел и Себастьяна находился в тридцати милях к югу от Бостона, в Маршфилде. Город был приморским, но дом отстоял от побережья на милю, и Рейчел это нравилось – она недолюбливала океан. Себастьян же, разумеется, обожал море и в начале их знакомства даже учил ее плавать под водой с аквалангом. В конце концов Рейчел созналась, что не любит погружаться в жидкость, где всевозможные существа следят за ней хищным взглядом: она просто переборола страх, желая доставить ему удовольствие. Тогда Себастьян обвинил ее в притворстве: мол, она хотела поймать его на крючок. Рейчел возразила: на крючок ловят то, что хотят съесть, а он уже давно не вызывает у нее аппетита. Конечно, это было нехорошо, но их отношения стремительно рушились, говорилось много нехороших вещей. Решив наконец развестись, они договорились, что продадут дом и поделят выручку, а Рейчел потом подыщет себе жилье.

Это вполне устраивало Рейчел. Она скучала по городу, и жизнь на природе ее не прельщала. Кроме того, даже в большом городе скандальная известность мешала ей жить спокойно, а в маленьком, где все глядящие на тебя так или иначе заражены провинциализмом, это было просто невыносимо. Недели две назад произошел неприятный случай на заправке. Уже свернув на автостанцию с опустошенным досуха баком, Рейчел увидела, что это станция самообслуживания. Из продуктового магазина «Фуд март» вышли три школьницы, казалось готовые прямо сейчас принять участие в реалити-шоу: бюстгальтеры пуш-ап, брюки для йоги, граненые скулы. Они направились к юнцу в облегающей спортивной фуфайке и продырявленных джинсах, заправлявшему бензином старый джип «лексус». Заметив Рейчел, девицы стали пихать друг друга локтями и шептаться. Когда Рейчел обернулась к ним, одна из девушек покраснела и отвела взгляд, но две другие удвоили свою активность. Брюнетка, облаченная в персиковые тона, сделала вид, будто пьет что-то из бутылки, а ее блондинистая подруга сморщилась в притворном рыдании и стала заламывать руки, словно пыталась стряхнуть с них водоросли.

– Ну перестаньте, – сказала третья, но сама тут же фыркнула. Смех изливался с их красиво-уродливых губ с неудержимостью блевотины после чрезмерной дозы ликера «Калуа», принятой в пятницу вечером.

С тех пор Рейчел не выходила из дома. Продукты почти закончились, вино тоже. Потом закончилась водка. Она просмотрела все сайты, которые стоило просмотреть, и все телешоу, которые были для нее интересны. Затем позвонил Себастьян и напомнил, что дело о разводе будет слушаться в суде 27 мая, в четверг, в 15:30.

Рейчел приняла презентабельный вид и отправилась в город. Лишь выехав на 3-ю скоростную автомагистраль, она поняла, что уже полгода не ездила по автострадам. Другие автомобили газовали и мчались вперед в едином порыве, кузова их сверкали, как лезвия ножей на ярком солнце. Они вонзались в пространство вокруг нее, накатывали на нее, тормозили; хвостовые огни напоминали налитые яростью глаза. «Отлично, – подумала Рейчел, когда тревога схватила ее за горло и проползла по коже до корней волос, – теперь я боюсь даже водить машину».

Все-таки ей удалось добраться до города, – казалось, что она решила серьезную проблему. Конечно, не надо было садиться за руль, чувствуя себя такой уязвимой и истеричной, но она справилась. И никто не узнает об этом. Выйдя из гаража, она перешла Нью-Чардон-стрит и в назначенное время явилась в Саффолкский суд по семейным делам и делам о наследстве.

Судебное заседание чем-то очень походило на их свадебную церемонию и на самого Себастьяна – такое же сухое и формальное. Когда все кончилось и их союз официально расторгли, в соответствии с законами Содружества,[22] она повернулась к Себастьяну, новоиспеченному бывшему мужу, думая, что они обменяются взглядами – как два солдата, довольные тем, что покидают поле боя без оторванных рук и ног, или просто как два вежливых человека. Но увидела лишь спину Себастьяна, который направлялся к выходу, твердо и решительно, с высоко поднятой головой. Он исчез, и теперь все в зале смотрели на нее – кто с жалостью, кто с презрением.

«Вот какой я стала, – подумала она, – жалкой и презираемой».

После выезда из гаража достаточно было сделать два правых поворота и слиться с потоком, мчавшимся по 93-й Южной автомагистрали в сторону ее дома. Но при мысли обо всех этих автомобилях, несущихся в одну сторону, тормозящих, разгоняющихся, резко переходящих с одной полосы на другую, Рейчел повернула на запад, к центру города, и, миновав Бикон-Хилл и Бэк-Бэй, доехала до Саут-Энда. Она вела машину спокойно, кроме одного момента, когда около перекрестка ее начал обходить «ниссан»: у нее сразу вспотели руки. Покружив всего несколько минут, она нашла место для парковки, что в этом районе было редчайшей удачей. Припарковавшись, Рейчел продолжала сидеть в машине, напоминая себе, что надо дышать. За это время ей пришлось дважды отмахнуться от водителей, думавших, что она собирается отъехать.

– Выключи тогда свой долбаный мотор! – крикнул ей водитель второй машины и укатил, оставив за собой вонь горелой резины, напоминавшую запах отрыжки курильщика.

Оставив автомобиль, Рейчел побродила по округе без особой цели, однако с подспудной мыслью о том, что поблизости есть бар, в котором они как-то раз неплохо посидели. Тогда она еще писала для «Глоба». Ходили слухи, что серию ее статей о жилищном проекте «Мэри Эллен Маккормак»[23] собираются выдвинуть на Пулицеровскую премию. Не выдвинули (хотя она получила премию Хораса Грили и премию Пен-клуба за выдающееся мастерство в исследовательской журналистике), но это ее тогда не волновало. Рейчел знала, что хорошо поработала: этого было достаточно.

Старомодный бар с красной дверью назывался «Кенниллис тэп»[24] и находился, если ей не изменяла память, в одном из последних нереконструированных кварталов. Само название осталось от тех времен, когда ирландским барам еще не принято было давать имена с литературным или историческим подтекстом, вроде «Сент-Джеймсских ворот»,[25] «Елисейских Полей» или «Острова Статуй».[26] Рейчел не сразу нашла красную дверь, потому что вместо прежних «тойот» и «вольво» здесь были припаркованы «мерседесы» и «рейнджроверы», а крепкие решетки на окнах были заменены филигранными, согласно возросшим эстетическим запросам. «Кенниллис» находился на прежнем месте, но меню теперь вывешивали на улице: вместо прежних палочек из моцареллы и жареных во фритюре куриных грудок – свиные окорока и тушеная капуста.

Рейчел прошла прямо к свободному табурету в дальнем конце стойки, около того места, где толклись не занятые работой официанты, и, когда бармен подошел к ней, она заказала водку со льдом и спросила, не имеется ли у них свежей газеты. Одета она была в серую кофту с капюшоном поверх белой футболки с вырезом и темно-синие джинсы. На ногах – черные туфли без каблуков, такие же поношенные, как и все остальное. Но это не имело значения. Сколько бы ни говорили о прогрессе, о равных правах, о постсексистском поколении, если женщина выпивала в баре в одиночестве, все взгляды устремлялись на нее. Она читала «Глоб» и попивала водку, не поднимая головы и стараясь не выпускать из груди гадкого воробья, порывавшегося бить крыльями.

Бар был заполнен лишь на четверть, и это было хорошо, но посетители оказались гораздо моложе, чем она ожидала, и это было плохо. Из старых завсегдатаев явились только четверо чудаковатых стариканов, которые сидели за поцарапанным столом у входа во второй зал и время от времени выходили покурить. Наивно было бы ожидать, что в этом сверхпродвинутом районе Бостона любители запивать виски пивом устоят против тех, кто предпочитает крепкие напитки в чистом виде.

Завсегдатаи, начинавшие пить днем и высмеивавшие привычку мешать пиво «Пабст блу риббон» или «Гансетт» с чем-нибудь другим, редко смотрели шестичасовые новости. Люди помоложе тоже не смотрели новости в прямом эфире, но могли записать их на цифровое устройство или просмотреть видео позже на своем ноутбуке. И несомненно, они регулярно заглядывали на YouTube. Прошлой осенью ролик с оскандалившейся Рейчел распространился, как эпидемия, по экранам телевизоров. В первые двенадцать часов поступило восемьдесят тысяч звонков от телезрителей; в течение суток показали семь повторов, а также мэш-ап с Рейчел, которая моргала, обливалась потом, заикалась, ловила ртом воздух. Фоном поставили песню Бейонсе «Пьяная любовь»[27] в новой аранжировке. Так все и поняли: пьяная журналистка отпустила тормоза во время прямого эфира из Порт-о-Пренса. Через тридцать шесть часов было прислано уже двести семьдесят тысяч отзывов на ролик.

Немногочисленные друзья, оставшиеся у Рейчел, убеждали ее, что она, скорее всего, преувеличивает количество людей, узнававших ее на улице. В эпоху вирусных видео, когда людям необходима постоянная смена впечатлений, говорили они, все эти материалы смотрят миллионы, а запоминают немногие.

Но по логике вещей, из присутствовавших в баре людей моложе тридцати пяти половина видела ролик. Конечно, они могли быть в то время пьяны или удолбаны, и тогда женщина в бейсболке и с газетой в руках, вероятно, не пробудила бы у них никаких ассоциаций. Но некоторые могли смотреть телевизор в трезвом виде и обладать хорошей памятью.

Бросая короткие взгляды на окружающих, она оценила обстановку. Две офисные работницы потягивают мартини с добавкой чего-то розового; пять маклеров или брокеров смотрят какой-то матч в телевизоре, висящем над ними, и стучат по стойке пивными кружками и кулаками; несколько технарей обоего пола, примерно тридцатилетних, которые горбятся даже в подпитии; наконец, ухоженная пара лет тридцати с небольшим. Мужчина явно перебрал, женщина раздражена и чуть испугана. Они сидели ближе всех к Рейчел – на четыре места правее нее. Вдруг две ножки одного из табуретов приподнялись в воздух, и он едва не стукнулся о два других.

– О господи, хватит уже, – произнесла женщина с тем же испугом и раздражением, которые читались в ее глазах.

– Успокойся на хрен, грязная долбаная сука, – откликнулся ее кавалер и поправил табурет.

Рейчел случайно встретилась взглядом с ним, затем с его подругой, и все сделали вид, что ничего не произошло.

Она допила водку и подумала, что зря приперлась сюда. Страх перед людьми, которые наблюдали ее срыв в шестичасовых новостях, заставил ее забыть о страхе перед людьми вообще, о постоянно крепчающей фобии, размах которой она только начала осознавать. После суда надо было сразу возвращаться домой. Что занесло ее в этот бар? О господи. Воробей забил крыльями. Пока еще не слишком судорожно и не слишком яростно, нет – но все сильнее и сильнее. Сердце Рейчел словно болталось в груди, подвешенное на кровеносных тросах. Глаза всех посетителей обратились на нее, и сзади кто-то явственно прошептал:

– Та самая журналистка.

Она положила десятидолларовую банкноту на стойку, радуясь тому, что в кармане нашлись деньги: ждать сдачи не было сил. Она не могла больше ни секунды сидеть на этом табурете. Горло сжалось, в уголках глаз все помутнело. Рейчел начала вставать, но бармен вдруг поставил перед ней рюмку водки:

– Один из джентльменов просил вас принять вот это.

Мужчины в костюмах, сидевшие у противоположного конца стойки, наблюдали за ней. У них был вид старых друзей-насильников. Всем было лет тридцать – тридцать пять, глаза у каждого выглядели слишком маленькими и одновременно слишком блестящими. Самый высокий кивнул Рейчел в знак того, что узнал ее, и приподнял бокал.

– Этот? – спросила она бармена.

– Нет, – ответил он, оглянувшись, – не из этой компании. – Он окинул взглядом зал. – Тот, должно быть, вышел.

– Передайте ему, что я благодарю его, но…

Вот черт! К ней приближался пьяный сосед, едва не опрокинувший табурет. Он подходил с видом ведущего телеигры и указывал на Рейчел, словно она выиграла небольшой гарнитур для столовой. Его раздраженная и испуганная подруга куда-то исчезла. Чем ближе он подходил, тем менее привлекательной становилась его внешность. Нет, фигура оставалась все той же, двигался он со своей особой грацией, роскошная темная шевелюра оставалась на месте, как и широкая белозубая улыбка, – все это входило в перманентный набор. Шоколадные, как английская ириска, глаза ярко блестели, но в глубине их скрывалась жестокость. Самолюбивая, нерассуждающая жестокость.

Она видела такие глаза раньше. У Феликса Браунера, у Жозюэ Даслюса. У многообещающих юнцов и больших шишек. У самодовольных хищников.

– Приношу свои извинения.

– За что?

– За мою подругу. Теперь уже бывшую подругу. Это давно назревало. Она обожает поскандалить. Причем на пустом месте.

– Просто ее беспокоило, что вы слишком много выпили.

«Зачем ты разговариваешь с ним? Уходи».

Он широко раскинул руки:

– Некоторые выпьют лишнего и становятся злыми, раздраженными. В этом проблема с пьющими. А мне всегда становится хорошо. Хочется со всеми подружиться и весело провести вечер. По-моему, это совсем не проблема.

– Ну что ж, желаю удачи. А мне…

– Вы должны это выпить. – Он указал на поданную ей рюмку. – Оно не должно пропасть. – Он протянул ей руку. – Меня зовут Лэндер.

– Спасибо, мне хватит.

Он опустил руку и повернул голову к бармену:

– Один «Патрон силвер», дружище. – Он опять повернулся к ней. – Почему вы за нами следили?

– Я не следила.

Бармен подал ему текилу. Он сделал глоток.

– Следили. Я заметил.

– Просто вы громко заговорили, и я посмотрела в ту сторону.

– Мы громко говорили? – ухмыльнулся он.

– Ну да.

– И вы возмутились, что мы нарушаем благоприличие, да?

Рейчел не стала говорить, что слова «благоприличие» не существует, но не смогла сдержать вздоха.

– Я вас раздражаю? – продолжил мужчина.

– Нет, просто мне пора идти.

Он дружески улыбнулся ей:

– Да нет, не пора. Сначала выпейте это.

Воробей в груди взъерошился и вовсю забил крыльями.

– Я ухожу. Благодарю вас. – Рейчел вскинула сумку на плечо.

– Вы – та самая женщина из теленовостей, – сказал он.

Ей вовсе не хотелось тратить пять или десять минут на то, чтобы снова и снова отрицать это, а потом выложить все начистоту, и тем не менее она притворилась непонимающей.

– Какая еще «та самая»?

– Та, у которой крышу срубило. – Он посмотрел на рюмку, к которой Рейчел так и не притронулась. – Выпили? Или обдолбались? Не бойтесь, скажите мне.

Рейчел изобразила сухую улыбку на плотно сжатых губах и попробовала пройти мимо.

– Алё, алё, – произнес он и загородил ей дорогу. – Я просто хочу знать… – Он сделал шаг назад и прищурился. – Я просто хочу знать, что вы думали. Хочу, чтобы вы объяснили по-дружески.

– Я хочу уйти. – И Рейчел жестом велела ему подвинуться.

Он вскинул голову, скривил нижнюю губу и передразнил ее жест.

– Я всего лишь задал вопрос. Люди вам доверяют. – Он постучал пальцем по ее плечу. – Знаю, знаю, вы думаете, что я пьян, и, возможно, так оно и есть. Но я говорю важные вещи. Я дружелюбный, веселый человек, друзья называют меня рубахой-парнем. У меня есть три сестры. Вся штука в том, что вы не боитесь послать своих работодателей к черту. У вас наверняка натянута защитная сетка на случай, если это выйдет для вас боком. Я прав? Муженек, загребающий деньги на медицинской практике или на спекуляциях, который… – Он потерял мысль, затем нашел ее и растопырил розовые пальцы на своей розовой шее. – А я не могу это сделать. Я должен зарабатывать. Наверняка у тебя есть папик, который оплачивает тебе пилатес, и «лексус», и ланчи с подружками, во время которых вы обсираете все, что он для вас делает. Так что выпей эту водку, стерва. Человек заказал ее для тебя. Прояви хоть чуточку уважения.

Он стоял перед ней, качаясь. Рейчел не знала, что она сделает, если он опять начнет тыкать пальцем ей в плечо. Никто не двинулся с места, никто не попытался помочь ей. Все наблюдали за спектаклем.

– Я хочу уйти, – повторила она и сделала шаг к двери, но мужчина снова уперся пальцем в ее плечо.

– Одну минуту. Выпей со мной. Со всеми нами. – Он обвел рукой помещение. – Не показывай, что ты плохо думаешь обо мне. Ты ведь не думаешь плохо обо мне, а? Я простой парень с улицы, обыкновенный фраер. Я просто…

– Рейчел! – За спиной Лэндера вдруг возник Брайан Делакруа. Он обогнул пьяного и оказался рядом с Рейчел. – Прости, пожалуйста, меня задержали. – Бегло улыбнувшись Лэндеру, он опять обратился к ней: – Боюсь, мы опаздываем, нам надо быть к восьми.

Схватив ее рюмку, Брайан разом опустошил ее.

На нем были темно-синий костюм, белая рубашка с расстегнутым воротом и черный галстук со слегка распущенным узлом, сидевший по этой причине чуть косо. Вид его оставался при этом вполне презентабельным, хотя и не таким, как у чистюли, принимающего ванну каждое утро. И лицо, и кривоватая улыбка, и черные, вьющиеся, чуть растрепанные волосы выдавали в меру крутого парня – как и обветренная кожа, морщинки в уголках глаз, крепкий подбородок и четко вылепленный нос. В широко раскрытых голубых глазах пряталась усмешка, словно он забавлялся оттого, что вечно попадает в такие вот нелепые ситуации.

– Кстати, ты выглядишь очень эффектно, – продолжал он. – Прости еще раз за опоздание, хотя, по совести говоря, мне нет прощения.

– Постой, постой! – вмешался Лэндер, сосредоточенно рассматривавший текилу в своем бокале.

Все было похоже на розыгрыш, заранее отрепетированный этой парочкой. Лэндер играл роль злого волка, Рейчел – невинной овечки, а Брайан Делакруа – пастуха. Она не забыла, как странно он вел себя во время случайной встречи у Атенеума, и то, что они оказались в одном месте как раз в день ее развода, выглядело слишком подозрительным совпадением.

Рейчел решила, что не будет подыгрывать им.

– Вот что, мальчики, – произнесла она, подняв руки, – вы тут разбирайтесь, а я…

Но Лэндер не слушал ее, он пытался отпихнуть Брайана в сторону:

– Эй, братишка, отойди-ка и не мешай.

При слове «братишка» тот насмешливо приподнял бровь и взглянул на Рейчел. Она тоже с трудом сдержала улыбку.

– Старик, я отошел бы, – обратился он к Лэндеру, – но не могу. Понятно, ты положил глаз на нее, но ты ж не знал, что она ждет меня. Однако ты не станешь унывать, я чувствую это, у тебя вся ночь впереди. – Он указал на бармена. – Том знает меня. Да, Том?

– Еще бы не знать, – ответил Том.

– Поэтому… А как тебя зовут?

– Лэндер.

– Классное имя.

– Спасибо.

– Дорогая, – обратился Брайан к Рейчел, – почему бы тебе не подогнать машину?

– Да, действительно, – машинально ответила она.

– Лэндер, – сказал Брайан, своим взглядом направляя Рейчел в сторону выхода, – сегодня твои деньги здесь ничего не значат. Все, что ты закажешь, Том запишет на мой счет. – Он еще настойчивее указал глазами на дверь, и на этот раз она сдвинулась с места. – Если захочешь угостить девушек за большим столом, это тоже за мой счет. Я сразу заметил, что вон та, в зеленой кофточке и черных джинсах, не сводит с тебя глаз…

Рейчел вышла на улицу, не оглядываясь, хотя ей очень хотелось это сделать. Последним, что она запомнила из этой сцены, было выражение лица Лэндера: он походил на собаку, которая приподняла голову и навострила уши, ожидая то ли подачки, то ли команды. Брайан Делакруа выдрессировал его меньше чем за минуту.

Она никак не могла найти свою машину – прошла несколько кварталов на восток, затем на запад, повернула на север, потом на юг. Напротив одного из этих одноквартирных кирпичных домов, красных и коричневых, с коваными железными оградами, стоял ее серый «приус» выпуска 2010 года.

Рейчел направилась по переулку к ярко освещенной Копли-Сквер, и в ушах ее зазвучал голос Брайана – уверенный и теплый, но не заискивающий. Голос друга, которого ты всю жизнь надеялся найти, или любящего дядюшки, слишком рано исчезнувшего из твоей жизни, а теперь вернувшегося. Голос родного дома, но не настоящего, а воображаемого, идеального.

Через несколько минут тот же голос произнес у нее за спиной:

– Я не обижусь, если вы подумаете, что я вас преследую. Я останусь на этом месте и никогда больше вас не увижу.

Она остановилась. Обернулась. Брайан стоял под фонарем на перекрестке, который она миновала полминуты назад, и не двигался, сцепив руки перед собой. Поверх костюма он надел плащ.

– Но если вечер для вас еще не кончился, я последую за вами на расстоянии десяти шагов в любое место, где вы разрешите мне угостить вас рюмочкой спиртного, – продолжил он.

Она долго смотрела на него. Достаточно долго, чтобы воробей в ее груди утихомирился и она задышала свободно. На нее снизошло такое спокойствие, какое она в последний раз испытывала только дома, за запертыми дверями.

– Можно и на расстоянии пяти шагов, – сказала она.

10

Луч света

Они шли по улицам Саут-Энда, и довольно скоро Рейчел сообразила, почему на Брайане плащ. Все было окутано туманом, но таким прозрачным, что Рейчел заметила его только тогда, когда лоб и волосы стали влажными. Она накинула на голову капюшон, который, конечно, уже промок.

– Это вы поставили мне водку?

– Я.

– Зачем?

– Сказать откровенно?

– Нет, выдумайте что-нибудь.

– Ну… – усмехнулся он. – Мне надо было заскочить в туалет и при этом задержать вас в баре. Я хотел быть уверен, что вы не исчезнете, пока я не выйду.

– А что, нельзя было просто подойти ко мне?

– Я нервничал. Мне показалось, что вы не были в восторге, когда я попытался связаться с вами после нескольких лет молчания.

Она замедлила шаги, и он поравнялся с ней.

– Я была рада вашим электронным письмам.

– Да? По вашим ответам этого не чувствовалось.

– Эти десять лет были непростыми для меня.

Рейчел улыбнулась ему, робко, но с надеждой.

Он снял плащ и накинул ей на плечи.

– Я не хочу отбирать у вас плащ.

– Само собой. Я даю его на время.

– Но он мне не нужен.

Он сделал шаг в сторону и повернулся к ней лицом:

– Хорошо. Тогда верните.

Она улыбнулась, закатив глаза:

– Ну, если вы настаиваете…

Оба продолжили путь в тишине, нарушаемой лишь звуком их шагов.

– Куда вы ведете меня? – спросил Брайан.

– Я надеялась, что бар «РР» еще жив.

– Жив. Пройти один квартал, потом повернуть и пройти еще два.

– Странное название, – заметила Рейчел. – Никаких рельсов там не видно.[28]

– Там была подземная железная дорога.[29] Большинство рабов перевозили именно так. А вот в этом здании, – он указал на особняк из красного кирпича, втиснутый между рядом одноквартирных домов и бывшей церковью, – Эдгар Росс установил в начале девятнадцатого века первую печатную машину.

Рейчел искоса взглянула на него:

– Вы прямо ходячая энциклопедия.

– Люблю историю. – Он пожал плечами, и оказалось, что этот жест ему идет, несмотря на крупную фигуру. – Здесь налево.

Они повернули налево. Здания здесь были более старыми, а улица – более спокойной: множество бывших частных конюшен, превращенных в гаражи или в дома с гаражами. В окнах с освинцованными рамами – толстые стекла. Старые деревья, наверное, были свидетелями принятия американской конституции.

– Между прочим, ваши репортажи из горячих точек, с трагическими известиями, мне нравились больше, чем приятные местные новости.

– Репортаж о лающем коте показался вам не слишком обстоятельным? – усмехнулась она.

Брайан прищелкнул пальцами:

– Обещайте, что сохраните запись у себя.

Внезапно раздался металлический хлопок, и улица погрузилась во тьму. Погасли все фонари, все светильники внутри домов и маленького офисного здания в конце улицы.

Они кое-как различали друг друга в оловянном блеске высоких зданий, окружавших этот район, но непривычная, почти полная темнота открыла нелицеприятную истину, которую все горожане прячут далеко на антресолях: мы плохо приспособлены к выживанию – по крайней мере, в тех случаях, когда лишаемся домашних удобств.

Они продолжали путь, ощущая необычность обстановки. Рейчел чувствовала, как волоски на ее коже встрепенулись и все поры широко раскрылись. Слух обострился, голова похолодела, адреналин бурлил вовсю.

Такое же ощущение она испытывала на Гаити – в Порт-о-Пренсе, Леогане, Жакмеле. Кое-где люди ждали, что свет вот-вот включится. Из здания на углу вышла женщина со свечой в одной руке и фонариком в другой, направила луч в их сторону, и Рейчел увидела вывеску бара «РР».

– Эй, вы! – Женщина осветила их с ног до головы, подвигав фонариком вверх-вниз. Наконец луч остановился на коленях. – Что вы там делаете в темноте?

– Искали ее машину, – ответил Брайан. – Потом решили поискать ваш бар, а тут такое.

Он махнул рукой в темноту. Раздался уже знакомый металлический хлопок, повсюду включилось электричество. От яркого неонового света вывески и рекламы пива в витрине все трое заморгали.

– Здорово получилось, – заметила барменша. – Работаете на детских праздниках, да?

Она впустила их в помещение. Здесь все было по-прежнему, а может, и лучше. Освещение было чуть мягче, а вместо запаха старого пива, впитавшегося в черный каучук, ощущался едва уловимый аромат орехового дерева. Том Уэйтс, звучавший из музыкального автомата в тот момент, когда они вошли, замолк ко времени заказа выпивки – его сменил альбом «Pablo Honey» группы Radiohead. Лучшие вещи Уэйтса появились еще до того, как Рейчел вступила в сознательную жизнь. Но что касается второго, то она всегда испытывала легкое, хотя и ожидаемое, потрясение, думая о том, что некоторые из сидящих в баре и выпивающих на законном основании посетителей еще копошились в пеленках, когда Рейчел училась в колледже и Radiohead звучали повсюду. «Мы стареем на глазах у окружающих, – подумала она, – но осознаем это почему-то последними».

Кроме них и барменши по имени Гейл, в помещении никого не было. В середине первого бокала Рейчел обратилась к Брайану с просьбой:

– Объясните мне, что случилось во время нашей последней встречи. – (Он непонимающе нахмурился.) – Вы были вместе с антикваром.

Брайан прищелкнул пальцами:

– С Джеком Ахерном, да?

– Да.

– Мы торопились на ланч и столкнулись с вами на вершине Бикон-Хилла.

– Именно. Но я сейчас о вашем тогдашнем настроении. Вы были явно не в себе и не знали, как от меня избавиться.

– Да-да, – кивнул он. – Прошу прощения.

– Вы признаете это?

– Ну да, черт побери. – Брайан поерзал, подбирая слова. – Джек был инвестором дочерней компании, которую я тогда создавал. Ничего особенного, производство ставень и напольных покрытий из редких пород дерева. Ну, а Джек считает себя строгим моралистом, в этом отношении он страшно старомоден. Не то фундаменталист-лютеранин, не то фундаменталист-кальвинист, никак не могу запомнить.

– Я тоже всегда их путаю.

Он криво ухмыльнулся:

– А я был тогда женат.

Рейчел уткнулась в бокал и сделала большой глоток.

– Женаты?

– Ну да. Все шло к разводу, но в тот момент еще не дошло. И я, как торговец, за счет своего брака повышал цену товара для клиента-моралиста.

– Пока что все ясно.

– И тут я вижу, как вы переходите улицу и идете прямо ко мне, и понимаю, что я провалюсь, он обо всем догадается. Я начинаю нервничать, со мной это бывает. В итоге встреча летит к чертям.

– С чем вы не справитесь? О чем он догадается?

Он задрал подбородок и поднял брови:

– Что, и вправду нужно объяснять?

– Вам виднее.

– Я неравнодушен к вам, Рейчел. Моя бывшая вечно пилила меня: «Опять ты любуешься своей подружкой из новостей?» Друзья тоже замечали это. Господи, это началось еще в Чикопи. Джек Ахерн наверняка учуял бы это. Если бы мы с вами зацепились языками посреди Бикон-стрит, он бы все просек. Бросьте.

– Это вы бросьте. Я же не знала об этом.

– А, ну да, конечно. Откуда вам знать?

– Вы могли бы намекнуть.

– По электронной почте? Чтобы вы прочитали это вместе со своим безупречным мужем?

– Он был каким угодно, только не безупречным.

– Тогда я этого не знал. И сам был женат, не забывайте.

– А что она теперь делает?

– Уехала. Вернулась в Канаду.

– Итак, мы оба разведены.

Брайан кивнул и поднял бокал:

– Выпьем за это.

Рейчел чокнулась с ним и опустошила бокал. Они заказали еще по одной.

– Скажите, что вам не нравится в себе самом? – спросила она.

– Не нравится? Я полагал, что вначале надо показать себя с лучшей стороны.

– В начале чего?

– Более тесного знакомства.

– Тесного знакомства? Со свиданиями? У нас свидание?

– Я не думал об этом как о свидании.

– А как же? Мы сидим тут, пьем и пытаемся выяснить, хорошо ли нам друг с другом и стоит ли встречаться дальше.

– Да, действительно, похоже на свидание. – Он поднял палец. – А может, это что-то вроде предсезонной игры в НФЛ.[30]

– Или весенней тренировки бейсболистов, – добавила Рейчел. – Стойте. Как называются предсезонные матчи в НБА?

– Предсезонные матчи.

– Я понимаю, но должно быть особое название.

– Да нет, только это.

– Вы уверены? Звучит очень банально.

– Ну что же делать.

– А как в НХЛ?

– Хоть убейте, не знаю.

– Вы же канадец.

– Да. Но далеко не образцовый.

Оба рассмеялись – просто потому, что первая стадия сближения, которую ее мать называла «искрой», была пройдена. В какой-то момент – когда они шли по булыжной мостовой, где слышались только их шаги и пахло мокрым воротником плаща Брайана на плечах у Рейчел, или когда переживали двухминутное затемнение, или когда, уже как пара, заглянули в бар, где их встретило мягкое рычание Тома Уэйтса под аккомпанемент затихающего хора, или прямо сейчас, когда они трепались за скотчем и водкой, – знакомство их перешло в новую стадию: взаимное влечение удостоверено, можно двигаться дальше с учетом этого.

– Так, значит… Что мне не нравится в самом себе?

Рейчел кивнула.

Брайан поднял бокал, потом наклонил его и стал гонять кубики льда от стенки к стенке. Шутливое выражение лица сменилось растерянным и грустным, хотя и не совсем безрадостным. Последнее воодушевило Рейчел. Она выросла в безрадостном доме, а потом, решив, что безрадостное осталось позади, умудрилась вступить в безрадостный брак. Она была сыта этим по горло.

– Вам знакомы детские обиды: тебя не принимают в команду, или ты не нравишься тому, кто нравится тебе, или родители отмахиваются от тебя не потому, что ты сделал что-то плохое, а потому, что они вредные раздолбаи?

– Да-да. Очень интересно, что вы можете сказать по этому поводу.

Он глотнул скотча.

– В детстве было много таких случаев, и обида накапливалась. Теперь мне кое-что понятно: я всегда считал, что другие правы, а я – нет. Я был недостоин войти в команду, недостоин того, чтобы нравиться, а родные пренебрегали мной, ведь я ничего другого не заслуживал. – Он поставил бокал на стойку. – Мне не нравится в себе то, что я мало себе нравлюсь.

– И не важно, сколько добрых дел ты сделаешь, не важно, что ты – хороший друг, или супруг, или великий гуманист. Ничто из этого…

– Ничто, – согласился Брайан.

– Ничто не имеет значения, потому что на самом деле ты – последнее дерьмо.

Он улыбнулся от всей души.

– Вы прекрасно представляете, что творится у меня в голове.

– Ха! – покачала она головой. – Это я в свою заглянула.

Они помолчали, прикончили спиртное, заказали еще.

– А между тем, – продолжила Рейчел, – вы просто излучаете уверенность и действуете очень успешно. Справились с этим подонком в баре, как заправский гипнотизер.

– Он же недоумок. Недоумков нетрудно перехитрить. Поэтому они и недоумки.

– Откуда я знаю? Может, вы были с ним в сговоре, – возразила она.

– В каком еще сговоре?

– Это известный фокус. Он меня запугивает, а вы спасаете.

– Но я вас вытащил оттуда и дал вам уйти, а сам остался.

– Если бы вы были в сговоре, вам ничто не мешало бы выйти через пять секунд после меня и последовать за мной.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но опять закрыл его. Затем кивнул:

– Да, действительно. И часто к вам клеятся таким замысловатым образом?

– До сих пор ни разу не замечала.

– Все это чересчур хлопотно. К тому же тот парень, по-моему, какое-то время сидел вместе с подружкой? Они что, поссорились?

Рейчел кивнула.

– Мне надо было бы – дайте сообразить, – во-первых, знать, что вы сегодня появитесь в этом баре, во-вторых, найти приятеля, который делает вид, что приходит с девушкой, ссорится с ней, заставляя ее уйти, и наезжает на вас, в-третьих, вовремя вмешаться и дать вам возможность улизнуть, в-четвертых…

– Ладно, ладно.

– …Выскочить из бара сразу после вас и незаметно красться за вами по тихим пустынным улицам, стуча своими крепкими каблуками.

– Я же сказала: ладно. Вы так хорошо экипированы, – она указала на его костюм, белую рубашку и шикарный плащ, – что остается только сосредоточиться на тех минусах, которые вы в себе находите. На самом деле, друг мой, вы излучаете уверенность.

– Самоуверенность?

– Да нет, я бы не сказала.

– Обычно я уверен в себе. Разумное, взрослое существо, знающее, что делать со своими минусами. Есть лишь одна небольшая заноза, и ее может обнаружить женщина, если спросит меня ночью в полутемном баре, что мне не нравится в самом себе. – Он повернулся к ней с выжидающим видом. – И тот же самый вопрос…

Рейчел прокашлялась – на секунду ей показалось, что начинается очередной приступ. Это не лезло ни в какие ворота. Ей приходилось вести репортаж о землетрясении на острове, который без того был до крайности разорен. Однажды она провела месяц в строящемся доме, передвигаясь исключительно на коленях, желая понять, как будет чувствовать себя ребенок в таких условиях. В другой раз она забралась на гигантское дерево в бразильских джунглях и провела ночь на его ветвях на высоте двухсот футов. А сегодня она еле-еле проехала тридцать миль до города – и сорвалась?

– Сегодня я развелась, – сказала она. – Год назад потеряла работу, – вернее, как вам хорошо известно, вся моя карьера пошла насмарку из-за приступа паники в прямом эфире. Я стала бояться людей: не кого-то в отдельности, а вообще всех, что уже совсем плохо. Последние девять месяцев я почти не выходила из дома. И, честно говоря, больше всего хочу вернуться домой и запереться там. Что мне может нравиться в себе, Брайан?

Целую минуту он молча смотрел на нее – совсем не пристально, взглядом, который не содержал упрека или побуждения. Это был открытый, понимающий взгляд, и в нем нельзя было прочесть никаких выводов в отношении Рейчел. Она затруднялась дать ему название, пока не сообразила, что Брайан смотрит просто по-дружески.

Внезапно она обратила внимание на песню, которая звучала уже с полминуты. Ленни Уэлч исполнял старый, но все еще популярный хит – «Since I Fell for You».[31]

Брайан тоже слушал мелодию, повернув голову к автомату, взгляд его блуждал где-то далеко.

– Помню, ее исполняли по радио, когда я был еще малышом и мы ездили на наше озеро. Взрослые вели себя странно в тот день, точно забалдели от каких-то веществ. Лишь через несколько лет я сообразил, что они действительно были под кайфом. А тогда не мог понять, почему все курят по очереди одну сигарету. И они танцевали под эту мелодию на берегу озера, шайка забалдевших канаков[32] в нейлоновых купальных костюмах.

– Может, потанцуем?

Что побудило ее предложить это? Есть ли какое-нибудь разумное объяснение? Или это чистая физиология, нейронный выхлоп, подчинивший себе сознание?

– С удовольствием.

Брайан взял ее за руку, и они прошли в маленький танцевальный зал за стойкой бара, освещенный лишь лампами музыкального автомата.

Вот он, их первый танец. Впервые соприкасаются ладони и груди. Впервые расстояние между ними уменьшилось настолько, что Рейчел смогла ощутить его запах, основной, как она поймет позже, – смесь недушистого шампуня и легкого мускусного аромата его тела, чуть отдающая лесом и дымом.

– Я попросил бармена дать вам водки, потому что боялся, что вы уйдете из бара.

– А вам надо было в туалет, я знаю.

– Вообще-то, нет. Я пошел в туалет, потому что заказал для вас водку и растерялся. Я… уф… Мне просто не хотелось, чтобы вы сочли меня каким-нибудь долбаным преследователем. А в туалете я просто… даже не знаю… спрятался, что ли? Я стоял, прислонившись к стене, и обзывал себя дураком, снова и снова.

– Не выдумывайте.

– Так и было, клянусь. Понимаете, выступая в новостях, вы всегда вели себя порядочно. Никакой тенденциозности, никакого предубеждения, никаких подмигиваний в камеру. Я верил вам. Вы честно делали свою работу, и это действовало.

– А история с лающим котом?

Тон Брайана остался таким же небрежным и легким, но лицо посерьезнело.

– Поверьте, то, что я говорю, – не пустяки. Целыми днями, а то и неделями все лгут мне, все стараются перехитрить. Продавцы автомобилей, мои поставщики, кассиры в авиакассах, портье в отелях, женщины в барах, и даже мой врач, который прописывает мне лекарство, потому что состоит в сговоре с фармацевтической фирмой. Я возвращаюсь из поездки, включаю Шестой канал – а там вы, и вы не лжете мне. Это много для меня значило. А иногда, особенно после того, как мой брак распался и я все время был один, это становилось для меня всем.

Рейчел не знала, что сказать. Она отвыкла от комплиментов и не привыкла к тому, что ей доверяют.

– Спасибо, – выдавила она, глядя в пол.

– Печальная песня, – сказал Брайан, помолчав.

– Да.

– Хотите сесть?

– Нет. – Ей было очень приятно чувствовать его руку на своей талии. Казалось, что так она никогда не упадет. Никогда не проиграет. Ей никогда больше не сделают больно. Никогда не бросят. – Нет, давайте еще потанцуем.

11

Жадный аппетит

После начала их любовной связи у Рейчел возникло ложное ощущение покоя. Она почти убедила себя в том, что приступы паники канули в прошлое, хотя последний был самым острым из всех.

Первое их полноценное, заранее назначенное свидание состоялось за чашкой кофе на следующее утро после встречи. Накануне Рейчел слишком много выпила, чтобы вести машину, и сняла номер с видом на реку в «Вестине» на Копли-Сквер. Она уже больше года не ночевала в отелях и, поднимаясь в лифте, решила, что сразу же закажет ужин в номер и посмотрит какой-нибудь фильм. Но, скинув туфли и сняв покрывало с постели, она тут же уснула. В десять утра она встретилась с Брайаном в кафе «Стефани» на Ньюбери-стрит. Водка еще не окончательно вывелась из ее крови и чуть отупевшего мозга. У Брайана же был великолепный вид. При дневном свете он выглядел еще лучше, чем в полутемном баре. Рейчел спросила его о работе, и Брайан ответил, что она позволяет ему платить по счетам и удовлетворять страсть к путешествиям.

– Звучит очень просто, а на самом деле?

– Да ничего особенного, – усмехнулся он. – Мотаюсь туда-сюда, договариваюсь с поставщиками пиломатериалов, смотря по тому, сколько их предлагают на рынке в этом месяце. Засуха в Австралии или затянувшиеся дожди на Филиппинах меняют цену на лес, а значит, и цены на все остальное – на эту салфетку, эту скатерть, этот пакетик сахара. Скучные материи. – Он глотнул кофе. – А что у вас?

– У меня?

– Ну да. Собираетесь вернуться в журналистику?

– Думаю, никто не возьмет меня.

– А если все же возьмет? Скажем, человек, который не видел тот ролик?

– Где ж я найду такого?

– Говорят, что в Чаде интернет работает из рук вон плохо.

– В Чаде?

– В Чаде.

– Если бы я смогла еще раз сесть на самолет, – сказала Рейчел, – то попробовала бы заняться новостями в этой… как ее…

– Нджамене.

– Да, в их столице.

– Название вертелось у вас на кончике языка, я видел.

– Действительно вертелось.

– Ну да, ну да.

– Я и сама вспомнила бы.

– Не спорю.

– На словах – нет, а в глазах я вижу несогласие.

– У вас, кстати, удивительные глаза.

– Глаза?

– И рот.

– Можете послать меня к черту в любой момент.

– Я так и намерен сделать. – Лицо его приняло более серьезное выражение. – А вам не приходило в голову, что совсем не обязательно лететь в далекий Чад?

– Что вы имеете в виду?

– Вы думаете, что все узнают вас, но вряд ли это так.

Рейчел приподняла одну бровь:

– Почти три года я появлялась в местных вечерних новостях. Пять раз в неделю.

– Да, но смотрели их всего лишь пять процентов населения. Сто тысяч человек из двух миллионов. А площадь города огромна – сколько там квадратных миль охватывает сеть метро? Готов поспорить, что, если спросить людей в этом ресторане, вас узнают всего один или двое. И то лишь потому, что после вопроса внимательнее всмотрятся в ваше лицо.

– Не понимаю, вы хотите успокоить меня или еще больше расстроить?

– Конечно же успокоить. Я хочу, Рейчел, чтобы вы поняли: сколько-то людей помнит эту передачу, часть их связывает ее с вами, когда встречает вас в общественных местах. Но ведь население города постоянно сокращается. К тому же современный человек обладает одноразовой памятью. Все недолговечно, даже стыд.

Она сморщила нос.

– На словах-то у вас все прекрасно.

– Что прекрасно – так это вы.

– О-о!

Следующее свидание прошло во время обеда, на Южном берегу, недалеко от ее дома. В третий раз они тоже обедали в Бостоне, а потом, как школьники, целовались впритирку к фонарному столбу. Начался дождь – не туманная изморось, как в тот памятный вечер, а проливной дождь, совпавший с резким похолоданием: последняя отчаянная атака уходящей зимы.

– Надо добраться до твоей машины, – сказал Брайан, пристраивая Рейчел у себя под плащом. Струи дождя стучали по плащу, как мелкие камешки, но внутри было сухо, мокли только лодыжки.

Они прошли через небольшой сквер, где на скамейке лежал бездомный, глядя на улицу так напряженно, словно потерял там что-то. Он накрылся газетой, но голова все равно была мокрой и тряслась, а губы дрожали.

– Не весна, а хрен знает что, – пожаловался он.

– А между тем уже почти июнь, – отозвался Брайан.

– Говорят, что к ночи прояснится, – сказала Рейчел, чувствуя себя виноватой в том, что у нее есть крыша над головой, постель, машина.

Бездомный с надеждой сжал губы и закрыл глаза.

В машине она включила печку и принялась тереть ладони друг о друга. Брайан сунул голову в открытое окно для короткого прощального поцелуя, который оказался долгим. Дождь стучал по крыше.

– Давай подкину тебя до дома, – предложила она.

– Это десять кварталов в обратную сторону. У меня плащ, я не промокну.

– А шляпы нет.

– Что вы так боязливы, маловерная?[33] – Отступив на шаг, он достал из кармана бейсболку клуба «Блу джейс»[34] и продемонстрировал ей. Надев ее, он лихо загнул козырек и с бравой ухмылкой отсалютовал Рейчел. – Будь осторожна в пути. Позвони, когда приедешь.

Она поманила его пальцем:

– Еще один.

Брайан наклонился к ней опять и поцеловал ее. Рейчел ощутила едва уловимый запах пота, доносившийся из-под козырька, и вкус виски на его языке. Взявшись за лацканы плаща Брайана, она притянула его к себе и поцеловала сильнее.

Он пошел обратно, в сторону ресторана. Рейчел включила дворники и хотела отъехать с обочины, но стекла в салоне запотели. Пришлось включить еще и систему их обогрева. Когда стекла стали прозрачными, она тронулась с места и на углу хотела повернуть вправо, но, взглянув налево, увидела Брайана в сквере, через который проходили они вдвоем. Он снял плащ и укрыл им бездомного.

Затем он поднял воротник рубашки, защищаясь от дождя, и побежал в сторону дома.

В одной из книг ее матери подобным ситуациям была посвящена, естественно, целая глава – «Действие, приводящее к скачку в отношениях».

В четвертый раз они обедали у него. Пока Брайан сгружал грязную посуду в кухонную раковину, Рейчел стянула футболку и лифчик и вышла к нему в одних потрепанных джинсах «бойфренд». Брайан повернулся к ней в тот момент, когда она подошла, и смог выговорить лишь «О-о!».

Ей казалось, что она полностью владеет ситуацией (разумеется, это было не совсем так) и чувствует себя достаточно свободно, чтобы диктовать условия первого соприкосновения их тел. Все началось на кухне, а продолжилось в его постели. Ко второму раунду они приступили в ванне и завершили его на перемычке между двумя ее отделениями. Третий раунд целиком прошел в постели, но настолько успешно, что под конец Брайан уже не мог извергнуть из себя ни капли и лишь дрожал.

Телесное взаимодействие все лето было просто отменным. В других отношениях сближение шло медленнее, особенно когда у Рейчел снова начались панические приступы. Обычно они случались тогда, когда Брайан уезжал из города по делам фирмы. К сожалению, сделав Брайана своим бойфрендом, Рейчел была вынуждена терпеть его частые отлучки. Как правило, он уезжал ненадолго – на пару дней в Канаду или в штаты Вашингтон и Орегон, дважды в год ездил в Мэн. Но бывали и более длительные поездки – в Россию, Германию, Бразилию, Нигерию, Индию.

Поначалу Рейчел нравилось, что она может иногда побыть наедине с собой. У нее не было потребности ощущать себя чьей-то половинкой. Просыпаясь наутро после очередного отъезда Брайана, она чувствовала себя – на девяносто процентов – прежней Рейчел Чайлдс. Но, выглянув из окна, она пугалась внешнего мира и вспоминала, что девяносто процентов Рейчел Чайлдс – это как минимум на сорок процентов больше, чем ей хотелось бы.

На второй день мысль о том, чтобы выйти из дома, вызывала у нее еле сдерживаемую истерику, переходившую затем в более управляемый ежедневный страх.

Представляя себе внешний мир, она испытывала то же ощущение, что и при столкновении с ним: мир надвигается на нее, как грозовая туча, обволакивает, хочет поглотить, проникает внутрь, как воткнутая соломинка, и высасывает из нее все соки. А взамен не дает ничего. Мир отвергал все попытки Рейчел установить связь с ним. Он втягивал ее в свой водоворот, крутил, а затем выплевывал и переходил к следующей жертве.

Во время одной из поездок Брайана в Торонто на нее накатила паника в «Данкин донатс» на Бойлстон-стрит. Целых два часа она стояла, глядя на улицу, не в силах отойти от стойки возле окна.

Однажды, когда Брайан должен был вернуться из Гамбурга, Рейчел взяла такси на Бикон-стрит. Проехав четыре квартала, она вдруг осознала, что доверила свою жизнь абсолютно незнакомому человеку, согласившемуся везти ее за деньги. Она велела таксисту остановиться, расплатилась с ним, дав щедрые чаевые, и выскочила из машины. Все вокруг было слишком ярким, слишком резким. Слух ее тоже необыкновенно обострился, она хорошо слышала беседу о собаках, которую вели три человека на противоположной стороне широкой Массачусетс-авеню. В десяти футах от нее женщина бранила ребенка по-арабски. В аэропорту Логан приземлился самолет. Другой, наоборот, взлетел. Она слышала не только гудки автомобилей на Массачусетс-авеню, но и работающие вхолостую моторы автомобилей, дожидавшихся зеленого сигнала на Бикон-стрит, а также рев двигателей на Сторроу-драйв.

Ей повезло, что в четырех шагах от нее стоял большой мусорный бак. Туда ее и вырвало.

Она отправилась пешком на квартиру, которую снимала вместе с Брайаном. Встречные разглядывали ее бесцеремонно, с отвращением и презрением. Кроме того, в их глазах Рейчел видела то, что могла назвать лишь жадным аппетитом, и никак иначе. Они хотели отщипнуть от нее кусочек на ходу.

Затем к ней прицепился сайентолог: сунул брошюру и спросил, не хочет ли она пройти тест на проверку личных качеств. Вид у вас такой, мэм, сказал он, что обязательно надо услышать что-нибудь позитивное о себе, тестирование вполне может это показать…

Впоследствии она не могла утверждать наверняка, куда ее вырвало – прямо на сайентолога или чуть в сторону. Дома она обнаружила капельки рвоты на туфлях, но точно помнила, что они были чистыми после происшествия у мусорного бака.

Раздевшись, она минут двадцать стояла под душем. Когда вечером вернулся Брайан, она была в халате и приканчивала бутылку «Пино гриджо». Он налил себе односолодового виски, кинул в стакан кубик льда, сел рядом с Рейчел на диванчик под окном, выходящим на реку Чарльз, и приготовился выслушать ее. Закончив свой рассказ, она, против ожидания, не увидела на его лице отвращения, которое, несомненно, испытывал бы Себастьян. Вместо этого она увидела… Что же именно?

Господи.

Искреннее сочувствие.

«Значит, вот как оно выглядит», – подумала Рейчел.

Кончиками пальцев Брайан отвел влажные пряди ее челки назад и поцеловал в лоб. Затем долил вина в ее бокал.

– Тебя и вправду вырвало на сайентолога? – ухмыльнулся он.

– Что в этом смешного?

– Да нет, малыш, это смешно. Действительно смешно.

Чокнувшись с Рейчел, он выпил виски. Наконец она тоже рассмеялась, но потом задумалась, вспоминая места, где ей приходилось бывать по долгу службы: стройплощадки жилых домов, патрульные машины, коридоры власти, улицы Порт-о-Пренса и особенно лагерь беженцев в Леогане в ту бесконечную ночь. Ей казалось, что Рейчел, участвовавшая во всем этом, и нынешняя Рейчел – это два разных человека.

– Мне очень стыдно, – сказала она и посмотрела на мужчину, который был лучше и, несомненно, добрее и терпеливее всех других мужчин, знакомых ей. На глазах ее выступили слезы, из-за чего чувство стыда стало еще сильнее.

– Ну чего тебе стыдиться? – спросил он. – Ты не слабая, слышишь?

– Я даже не могу выйти из дома, черт побери, – прошептала она, – не могу взять такси!

– Надо поговорить со специалистом, он все объяснит, и это пройдет. А пока зачем тебе выходить на улицу? – Он обвел рукой помещение. – Чем здесь плохо? Книг навалом, полный холодильник, игровая приставка.

Рейчел прижалась лбом к его груди:

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя. Давай поженимся?

Она подняла голову и посмотрела Брайану в глаза. Тот кивнул.

Церемония прошла в церкви неподалеку от их квартиры. Присутствовали только близкие друзья: со стороны Рейчел – Мелисса, Эжени и Дэнни Маротта, ее оператор на Гаити; со стороны Брайана – Калеб, партнер по бизнесу, с женой Хайей, удивительной японкой, все еще с трудом говорившей по-английски, и бармен Том, свидетель их встречи. Джереми Джеймс на этот раз не вел ее по проходу – они перестали поддерживать отношения два года назад. Когда Рейчел спросила Брайана, не хочет ли он пригласить своих родных, тот покачал головой, и мрачность окутала его, как плащ.

– Меня связывает с ними только работа, – сказал он. – Я не люблю их и не делюсь с ними тем, что мне дорого.

Если речь заходила о его родственниках, Брайан всегда говорил медленно, четко и взвешенно.

– Но это же твоя семья, – сказала она.

Брайан покачал головой:

– Ты – моя семья.

После свадебной церемонии все пошли в «Бристоль лаундж», а затем Рейчел с Брайаном вернулись домой пешком через два парка, Бостон-Коммон и Паблик-Гарден, и она была счастлива, как никогда прежде.

Но при переходе через Бикон-стрит Рейчел вдруг увидела двух мертвых девушек – Эстер, в выцветшей красной футболке, и Видди, в бледно-желтом платье. Они стояли на верхнем уровне пешеходного мостика, ведущего на Эспланаду, а затем забрались на перила. Под ними мчались машины, едущие со Сторроу-драйв. Обе ринулись вниз, но растаяли в воздухе, не успев коснуться земли.

Рейчел не сказала об этом Брайану. Больше никаких видений по пути не было. Добравшись до квартиры, они выпили шампанского, занялись любовью, выпили еще шампанского, а потом лежали на кровати и глядели на полную луну, поднимавшуюся над городом.

Она видела, как две девушки падают с мостика и исчезают. Она запоминала всех людей, исчезнувших из ее жизни, – не только тех, которые играли в ней заметную роль, но и случайных знакомых, – и у нее возникло ощущение, страшнее которого не было ничего: когда-нибудь исчезнут все люди, вообще все. Она повернет за угол, и окажется, что все улицы пусты, автомобили тоже исчезли. Стоит ей моргнуть, и все ускользнут от нее сквозь галактический черный ход – она останется единственным живым человеком на свете.

Ощущение было, конечно, нелепым, простительным разве что для ребенка с комплексом мученика. Но Рейчел чувствовала, что оно важно для понимания сути ее страхов. Она посмотрела на своего новоприобретенного мужа. Его веки отяжелели после секса, шампанского и насыщенного дня. Она понимала, что выбрала его в мужья совсем по иной причине, нежели Себастьяна. Выходя за Себастьяна, Рейчел подсознательно чувствовала, что, если он когда-нибудь предаст ее и бросит, она не станет из-за этого убиваться. И хотя Брайан предавал ее в мелочах, разрушая идеальный образ их брака, она знала, что он никогда не предаст ее в главном.

– О чем думаешь? – спросил Брайан. – У тебя грустный вид.

– Я не грущу, – соврала она. – Я счастлива.

И это тоже было правдой. После этого она полтора года не выходила из квартиры.

12

Ожерелье

Приближалась вторая годовщина их свадьбы. В выходные, предшествовавшие отъезду Брайана в Лондон, они вдвоем спустились в лифте с пятнадцатого этажа и вышли на улицу. В ту неделю постоянно шел дождь, несильный, больше похожий на туман, и Рейчел его почти не замечала, пока сырость не пробрала ее до костей. Похожая погода была в тот вечер, когда они встретились. Брайан взял ее за руку и повел в сторону Массачусетс-авеню. Он не захотел объяснить ей, куда они направляются, сказав лишь, что она к этому готова. Она справится.

За последние шесть месяцев Рейчел покидала квартиру раз десять, и только тогда, когда максимально контролировала окружающую обстановку – в будние дни, ранним утром или вечером, часто в сильные холода. В супермаркет она тоже ходила по будням, очень рано, а в выходные всегда оставалась дома.

А тут она оказалась в районе Бэк-Бэй субботним вечером. Несмотря на плохую погоду, Массачусетс-авеню кишела народом, как и поперечные улицы, особенно Ньюбери-стрит. На улицы выкатила целая армия безбашенных поклонников «Ред сокс» – команда решила провести хотя бы одну домашнюю встречу в эту неделю, когда все отменили из-за дождя. Массачусетс-авеню пестрела красно-синими футболками и бейсболками. Тут были парни, озабоченные только тем, чтобы посидеть в баре и с кем-нибудь перепихнуться; мужчины и женщины средних лет с пивными животиками, один другого солиднее; детишки, шнырявшие взад и вперед, – четверо уже затеяли дуэль на игрушечных бейсбольных битах. Стоять в пробке приходилось так долго, что водители выключали двигатели и от скуки сигналили; между машинами сновали беспечные пешеходы. Один из них выкрикивал лозунг «Бостон чемпион! Бостон чемпион!», стуча по багажникам. Помимо крикунов и прочих болельщиков, здесь встречались яппи, и баппи,[35] и хипстеры, только что окончившие Бостонский университет или музыкальный колледж Беркли, без малейшей надежды устроиться в приличное место. В магазинах и кафе на Ньюбери-стрит толклись жены больших шишек, в большинстве своем молодые, с комнатными собачками на руках. При малейшем промахе продавца или официанта они поджимали губы, вздыхали и требовали вызвать администратора. Рейчел так давно не рисковала вливаться в толпу, что забыла, как угнетающе это может действовать.

– Дыши, – наставлял ее Брайан. – Просто дыши.

– Выхлопными газами? – спросила Рейчел, когда они переходили Массачусетс-авеню.

– Конечно. Это закаляет характер.

На противоположной стороне улицы она поняла, куда Брайан ее ведет, – к станции метро «Конференц-центр Хайнса».

– Тпру-у! – произнесла она, схватив его за руку.

Брайан повернулся к Рейчел и посмотрел ей в лицо:

– Ты сможешь.

– Нет.

– Сможешь, сможешь, – сказал он мягко. – Посмотри на меня, милая. Посмотри на меня.

Она заглянула в его глаза. Брайан мог вдохновлять ее или, напротив, раздражать, в зависимости от ее настроения, а порой внушал ей уверенность в своих возможностях, как заправский проповедник. Он предпочитал музыку, фильмы и книги, в которых так или иначе утверждалась справедливость существующего порядка вещей или, по крайней мере, звучала мысль о том, что за добро платят добром. При этом он вовсе не был наивен. В его голубых глазах светились такая мудрость и такое сочувствие, какие можно было встретить разве что у людей вдвое старше его. Брайан видел, сколько в мире зла, но предпочитал верить, что может уклониться от встречи с ним усилием воли.

– Человек побеждает тогда, когда отказывается проигрывать, – не уставал повторять он.

– Бывает, что ты проигрываешь именно из-за отказа проигрывать, – возражала Рейчел.

Но сейчас она нуждалась в этих его качествах, в этом Брайане, помеси Винса Ломбарди[36] и гуру по самосовершенствованию, в его упрямом оптимизме (а иногда просто упрямстве), который она назвала бы типично американской чертой, не будь ее муж канадцем. Она нуждалась в Брайане, который дал бы десять очков вперед самому Брайану, и он оправдал ее ожидания.

Он поднял их сцепленные руки:

– Я не отпущу тебя.

– Вздор! – бросила она, слыша подавляемые истерические нотки в своем голосе, хотя знала, что ей придется сделать это.

– Я тебя не отпущу, – повторил он.

И вот она уже спускалась по эскалатору, совсем не новому и не широкому: на этой станции он был узким, темным, крутым. Жутко несовременным. Рейчел боялась, что если она вдруг слегка наклонится, то покатится вниз по ступенькам, увлекая за собой Брайана и всех, стоящих ниже. Поэтому она задрала подбородок и выпрямилась так сильно, как могла. Свет был тусклым, и спуск походил на некий первобытный обряд – ритуал не то зачатия, не то рождения. Сзади и спереди стояли совершенно незнакомые ей люди. Из-за слабого освещения нельзя было разглядеть их лиц и разгадать их намерения. Сердца стучали, как механизм взрывного устройства.

– Ну как? – спросил Брайан.

– В подвешенном состоянии, – ответила она, стиснув его руку.

Капля пота с виска проскользнула за ухо, спустилась по шее, нырнула под блузку и растеклась вдоль позвоночника.

Последний приступ паники случился в том самом лифте, в котором они с Брайаном спускались сегодня. Это было семь месяцев тому назад. Нет, восемь, подумала она с гордостью. Да, восемь.

И Рейчел опять стиснула руку мужа.

Они вышли на платформу. Людей было не так много – за узким эскалатором толпа рассасывалась. Рейчел и Брайан немного прошли по платформе, держась стенки, и она с удивлением обнаружила, что руки у нее сухие. В возрасте от двадцати до тридцати с небольшим лет Рейчел много разъезжала и не считала опасным спускаться по темному туннелю с толпой незнакомцев, а затем ехать в набитом вагоне, где незнакомцев еще больше. Она свободно ходила на концерты, на стадионы и в кино. Даже в палаточных городках и лагерях беженцев на Гаити у нее ни разу не было приступа, ни даже его предчувствия. Были другие проблемы – на ум приходили алкоголь, оксиконтин, ативан, – но паники не было.

– Алё, девушка, вы все еще со мной? – спросил Брайан.

– Скорее, я должна задать тебе этот вопрос, – усмехнулась она.

Они сели на скамейку в нише, где висела схема метро. Зеленая, красная, синяя, оранжевая и серебряная линии пересекались и ветвились, как вены.

Брайан держал ее за обе руки, их колени соприкасались. Со стороны они казались влюбленными, а не мужем и женой.

– Ты всегда здесь, – сказала она, – кроме тех случаев…

– Когда меня нет, – закончил он, и оба рассмеялись.

– Когда тебя нет, – повторила она.

– Вообще-то, тебе ничто не мешает ездить вместе со мной. Обыкновенное путешествие.

Она закатила глаза:

– Я не уверена, что сейчас смогу войти в вагон, а уж о самолете и речи нет.

– Ну, в вагон ты войдешь.

– Ты уверен?

– Ты стала сильнее. И ты в безопасности.

– Хм. В безопасности?

Рейчел посмотрела на платформу, затем на его руки и колени:

– Да, в безопасности.

Поезд ворвался на станцию. Поднявшийся ветер растрепал волосы Брайана, и без того не приглаженные.

– Ты готова?

– Не знаю.

Они встали.

– А я знаю, что готова.

– Ты все время так говоришь.

Дождавшись, когда выйдут пассажиры, они шагнули к самым дверям.

– Заходим вместе, – сказал он.

– К черту, к черту, к черту!

– Хочешь, подождем следующего?

Двери стали с шипением закрываться, и Рейчел прыгнула в вагон, увлекая за собой Брайана. Двери захлопнулись, оба оказались внутри. Две старые дамы кинули на них неодобрительные взгляды, а молодой латиноамериканец со скрипичным футляром на коленях посмотрел на парочку с любопытством.

Вагон дернулся, поезд втянулся в туннель.

– Вот видишь, ты справилась, – сказал Брайан.

– Справилась. – Она поцеловала его. – Подумать только!

Вагон опять дернулся на повороте, колеса заскрежетали. Они мчались на глубине пятидесяти футов под землей, в металлическом контейнере, со скоростью двадцати пяти миль в час, по рельсовому пути, проложенному больше ста лет назад.

«Я нахожусь под землей, среди глубокого мрака», – подумала Рейчел.

Она посмотрела на мужа. Тот читал какую-то рекламу над дверью, задрав свой крепкий подбородок.

«И это не так страшно, как я думала».

Они доехали до «Лекмера», конечной станции. Пройдясь по тонувшим в тумане улицам Ист-Кембриджа, они зашли в пассаж «Галерея», чтобы перекусить в ресторане на первом этаже. Рейчел не была в универмагах ровно столько же времени, сколько не ездила на метро. Пока они ждали счет, ей вдруг стало ясно, что универмаг выбран не случайно.

– Ты хочешь, чтобы я прошлась по пассажу?

Брайан изобразил невинное удивление:

– А что, это мысль. Но она пришла в голову тебе, а не мне.

– Угу. И при этом именно «Галерея», где так шумно и полно подростков.

– Ну да.

Он протянул официанту маленький черный поднос с кредитной карточкой.

– О господи, – вздохнула Рейчел.

Он приподнял брови.

– А если я скажу, что этого дерьмового крышесноса, то есть метро, вполне хватит для одного дня? – спросила она.

– Я послушаюсь тебя.

Да, он наверняка так и сделал бы. Если бы Рейчел спросили, что́ ей больше всего нравится в муже, ответом, наверное, было бы «терпение». Оно казалось – по крайней мере, в отношении ее болезни – неиссякаемым. Первые два месяца после приступа в лифте она поднималась на пятнадцатый этаж пешком. И если Брайан не был в отъезде, он не позволял Рейчел делать это в одиночку и вместе с ней пыхтел, поднимаясь по лестнице.

– Нам повезло, – сказал он однажды, когда они остановились передохнуть между десятым и одиннадцатым этажом, с лицами, блестящими от пота, – что мы не купили тогда квартиру в Хантингтоне, на двадцать втором этаже. Может, до развода не дошло бы, но посредников для примирения точно пришлось бы искать.

В ушах у Рейчел до сих пор стоял их легкий, усталый смех, отдававшийся эхом до самой крыши. Брайан взял ее за руку, и они прошли последние пять этажей. Дома оба приняли душ и улеглись голыми на кровать, чтобы вентилятор под потолком подсушил их окончательно. Заниматься сексом они пока что не стали – лежали, держась за руки и посмеиваясь над нелепостью своего существования. Брайан воспринимал эту нелепость как факт, спущенный свыше и не зависящий от их воли. Пытаться изменить что-либо было равносильно попытке повлиять на погоду. В отличие от Себастьяна и некоторых ее друзей, Брайан не считал, что Рейчел может контролировать приступы паники. Они случались не потому, что Рейчел была слаба и склонна потворствовать своим желаниям или чрезмерно все драматизировать. Нет, они налетали на нее как любая другая болезнь – грипп, простуда, менингит.

Любовью они все-таки занялись, когда дневной свет за окном спальни растворился в сумерках. Река стала фиолетовой, а затем черной, и им показалось – как всякий раз, когда они полностью отдавались друг другу, – что они сливаются воедино, выходя за пределы своих тел и проникая друг в друга сквозь стенки кровеносных сосудов.

Тот день был особым, и впоследствии Рейчел мысленно объединила его с другими особыми днями за восемь месяцев. Размышляя о своем втором браке, она вынуждена была признать, что хороших дней было гораздо больше, чем плохих. Она стала спокойнее и увереннее в себе, настолько, что три месяца назад решилась войти в лифт, не предупредив никого – ни Брайана, ни подруг, Мелиссу и Эжени, ни Джейн, своего психиатра.

И вот теперь она была в пассаже и спускалась на эскалаторе прямо в людскую гущу. Как она и предвидела, здесь были в основном подростки; к тому же дело происходило в субботу, и притом дождливую, – не день, а мечта торговца. Она чувствовала, что на них смотрят, а может быть, ей это лишь казалось; чужие тела теснили их; она слышала разные, непохожие друг на друга голоса, обрывки разговоров.

– …ты, говорит, задаешься, дубина…

– …Покупай. Покупай же!..

– …и я что, должен все бросить только потому, что он…

– …Нет-нет, если тебе не нравится, то конечно…

– …у Оливии уже есть, а ей еще только десять…

Ее удивило то, как спокойно она воспринимает все эти душевные излияния, выплескивавшиеся на нее, пролетавшие над ней или под ней, это безудержное стремление приобрести товары или услуги, эту жажду совершить покупку ради покупки, эту страсть постоянно устанавливать и обрывать связь с другими (она насчитала двадцать пар, где один из двух говорил по мобильному телефону, игнорируя собеседника, затем бросила это занятие), эту необходимость объяснить кому-нибудь – кому угодно, – зачем они сделали то, что сделали, зачем пришли сюда. Чем они отличались от насекомых, которые копошатся в своем подземном убежище, так напоминающем трехъярусный пассаж, где все эти люди ходят, бродят, шествуют в субботний день?

Обычно такие мысли приводили к очередному приступу паники. Начинался он с зуда, возникавшего в середине груди. Зуд быстро переходил в мерное движение поршня. Во рту становилось сухо, как в Сахаре. Поршень превращался в воробья, панически мечущегося в замкнутом пространстве. Он хлопал крыльями – хлоп, хлоп, хлоп, хлоп – в ее пустотелой сердцевине; на лбу и на шее выступал пот. Дыхание становилось роскошью, предоставляемой лишь на время.

А сегодня ничего этого не было, даже отдаленно.

Более того, Рейчел вошла во вкус и купила себе две блузки, свечу и очень дорогой восстановитель для волос. В ювелирном отделе внимание Рейчел и Брайана привлекло выставленное в витрине ожерелье. В первую минуту они вообще ничего не говорили друг другу – только переглядывались. Фактически ожерелий было два: одно покрупнее, другое, внутри его, поменьше – бусины из черного оникса, нанизанные на цепочки из белого золота. Вещь совсем недорогая, – наверное, Рейчел не оставила бы ее в наследство дочери, если бы у них с Брайаном родилась дочь. И все же…

– В чем его привлекательность? – спросила она Брайана. – Чем оно так нравится нам?

Брайан долго смотрел на нее, размышляя над вопросом.

– Может, дело в том, что оно двойное?

В магазине он надел ожерелье ей на шею и долго возился с тугой застежкой, но продавец заверил их, что это нормально, она разработается. И вот уже черные бусины охватывали шею Рейчел, спускаясь на блузку.

Выйдя из магазина, Брайан погладил рукой ее ладони:

– Сухие, как кости.

Она кивнула, глядя на него широко раскрытыми глазами:

– Пошли.

Брайан повел ее в кабину для фотографирования, устроенную под эскалатором. Опустив в автомат монеты, он втянул ее за собой в будку и заставил смеяться, приподняв ее грудь, пока она задергивала занавеску. Когда лампочка стала мигать, Рейчел прижалась щекой к его щеке, и оба стали строить рожи, высовывать языки и посылать в камеру воздушные поцелуи.

Покончив с этим, они просмотрели полоску из четырех снимков: вполне дурацкие, все как полагается, к тому же на первых двух у каждого было лишь полголовы.

– А теперь я хочу, чтобы ты снялась одна, – сказал он.

– Зачем?

– Пожалуйста, – попросил он очень серьезным тоном.

– Ладно…

– Я хочу, чтобы у нас осталась память об этом дне, так что смотри в объектив со всем возможным достоинством.

Оставшись одна в будке, Рейчел почувствовала себя глупо. Она слышала, как снаружи Брайан опускает монеты. Но одновременно у нее возникло ощущение, что она чего-то достигла; здесь он был прав. Год назад она и подумать не могла о том, чтобы выйти на улицу. А сегодня разгуливала по пассажу, в гуще людей.

Она уставилась в объектив.

«Я все еще боюсь. Но совсем не так, как прежде. И я не одна».

Когда она вышла, Брайан показал снимки, и ей понравилось. Она выглядела немного неприступной – не такой женщиной, с которой можно валять дурака.

– Глядя на эти снимки или надевая ожерелье, – сказал Брайан, – всякий раз вспоминай, какая ты сильная.

Рейчел огляделась:

– Это ты был сильным, дорогой, и заставил меня проделать это все.

Он поцеловал ей руку:

– Я только подтолкнул тебя.

Ей хотелось плакать. Она не могла понять почему, но потом до нее дошло.

Он знал ее.

Да, этот мужчина, за которого она вышла, согласившись идти по жизни рядом с ним, знал ее.

И самое удивительное: он по-прежнему был рядом.

13

Отражение в зеркале

Утром в понедельник, через несколько часов после того, как Брайан уехал в аэропорт, Рейчел принялась работать над книгой. Она писала ее уже почти год, но до сих пор не могла понять, к какому жанру отнести свой труд. Начало выглядело как отчет о случившемся на Гаити, но затем Рейчел поняла, что невозможно описывать события, не говоря ничего о себе самой, и повествование превратилось в своего рода мемуары. Чтобы рассказать о своем провальном репортаже, надо было дать пояснения – так возникла глава о ее матери, которая потянула за собой главу о семидесяти трех Джеймсах, а та, в свою очередь, потребовала переделки всей первой части. Пока что Рейчел не представляла, чем все это закончится, но сама работа над книгой обычно увлекала ее. Однако перед второй чашкой кофе иногда надо было сделать перерыв – как, например, в тот день.

Нельзя было объяснить, почему нужные слова порой лились свободно, как вода из крана, а в другие дни все это напоминало вскрытие вен, однако Рейчел стала подозревать, что причина – в отсутствии плана. Похоже, для нее оказался вполне естественным свободный подход к материалу, которого она не могла себе позволить, работая штатным журналистом. Она плавала в том, природу чего почти не понимала, но это имело отношение скорее к ритму и интонации, чем к структуре.

Рейчел не показывала книгу Брайану, но советовалась с ним. Он, как всегда, оказывал ей немалую помощь, хотя пару раз ей показалось, что в его глазах промелькнул оттенок снисходительности, словно Брайан считал эту книгу всего лишь хобби, праздным времяпрепровождением, которое не выльется ни во что законченное и цельное.

– Как ты ее назовешь? – спросил он однажды.

– «Быстротечность», – ответила Рейчел.

Ей не приходило в голову ничего, что точнее выражало бы основную идею книги. Жизнь самой Рейчел, как и жизнь тех, кто оставил самый заметный след в ее памяти, была отмечена неукорененностью, мимолетностью. Беспомощное кружение по пути к пустоте.

Этим утром она сочинила несколько страниц о своей работе в «Глоб», но написанное показалось ей сухим и невыразительным. Рейчел бросила это занятие, долго плескалась под душем, а затем оделась, чтобы встретиться с Мелиссой за ланчем, как они договаривались.

Она пересекла Бэк-Бэй бесконечным и вездесущим дождем – «дождем библейского потопа», как назвал его Брайан. Правда, он не повлек за собой таких же катастрофических последствий, но тем не менее шел уже восемь дней. Пруды и озера в северной части штата вышли из берегов и затопили дороги, а улицы стали впадающими в них реками. Смыло две машины, самолет гражданской авиации соскользнул со взлетно-посадочной полосы, однако никто не пострадал. Тем, кто попал в аварию с участием десяти машин на 95-й автомагистрали, повезло меньше.

Ей было легче, чем многим другим: она не летала, редко водила машину (в последний раз – два года назад), жила высоко и поэтому могла не бояться наводнения. Но Брайан водил машину и летал. Непрерывно.

Она встретилась с Мелиссой в Дубовом зале отеля «Копли-Плаза». Правда, теперь зал назывался иначе. После увольнения Рейчел с телевидения он подвергся пластической операции, потерял название, которое носил несколько десятилетий, и стал рестораном «ОАК Лонг Бар + Китчен». Но Рейчел с Мелиссой, как и почти все их знакомые, по-прежнему называли его Дубовым залом.

Уже года два Рейчел не ходила одна на Копли-Сквер. Когда началась последняя по счету затяжная серия приступов паники, ей показалось, что дома на площади – Старая Южная церковь, главное здание Бостонской публичной библиотеки, церковь Троицы, отели «Фермонт» и «Вестин», а также башня Хэнкока, в синих зеркальных окнах которой отражалась вся площадь, – это не столько здания, сколько стены, надвигающиеся на нее со всех сторон. Это было вдвойне досадно, ведь Копли-Сквер всегда нравилась ей как пример удачного сочетания старого и нового в Бостоне. Старое было представлено классическим стилем и блестящим известняком библиотеки и «Фермонта», а также, разумеется, церковью Троицы с ее черепичной крышей и массивными арками, новое – холодной функциональностью и жесткими, скупыми линиями «Вестина» и башни Хэнкока, которые, казалось, проявляли демонстративное безразличие к истории и ее плаксивой сестре, ностальгии. Но в последние два года Рейчел обходила площадь стороной.

И вот она попала сюда, впервые после свадьбы. Рейчел ожидала, что сердце ее начнет быстро пульсировать, гоняя кровь по сосудам. Однако, проходя по бордовому ковру под навесом «Фермонта», она почувствовала лишь едва заметное учащение пульса, который тут же вернулся к норме. Возможно, ее успокоил дождь. Под зонтиком она стала призрачным существом в темном платье, спрятавшимся под пластмассовым куполом, среди таких же призрачных существ в черном, спрятавшихся под пластмассовыми куполами. При таком дожде и в такой мгле, думала она, расследовать убийства очень трудно, преступления остаются ненаказанными.

– Хм, – промычала Мелисса, когда Рейчел поделилась с ней этим соображением. – Замышляешь темные делишки?

– Что я могу замышлять? Мне из дома не выйти.

– Чушь собачья. Сюда-то ты добралась. А в выходные разъезжала по городу на метро, бродила по пассажу. – Она ущипнула Рейчел за щеку. – Ты теперь большая и самостоятельная девочка, разве не так?

Рейчел шлепнула ее по руке, Мелисса откинулась на стуле и засмеялась – чуть громче, чем хотелось бы. Рейчел съела большую порцию салата и теперь запивала его белым вином, а Мелисса – у нее был выходной – почти не притронулась к еде, зато пила коктейль «Беллини» с такой жадностью, словно входившее в него просекко собирались запретить с последним полночным ударом курантов. Спиртное делало ее реплики более острыми и забавными, но чересчур громкими. Рейчел знала по опыту, что острота скоро притупится, юмор сменится самобичеванием, а вот громкость никуда не денется и даже возрастет. Рейчел пару раз заметила, как другие посетители оборачиваются и смотрят на них, – хотя, возможно, дело было не в шумной Мелиссе, а в самой Рейчел.

Мелисса отхлебнула из бокала, и Рейчел с некоторым облегчением заметила, что глотки ее стали меньше. Мелисса была продюсером примерно десятка передач, сделанных Рейчел на Шестом канале, но, к счастью, гаитянские не относились к их числу. Во время скандального репортажа Рейчел из Сите-Солей Мелисса проводила медовый месяц на Мауи. Брак не продлился и двух лет, но Мелисса сохранила работу, которую всегда любила гораздо больше Теда. «Все в выигрыше», – говорила Мелисса с широкой и грустной улыбкой, подняв два больших пальца.

– Если бы тебе надо было завести интрижку с кем-нибудь в этом зале, кого бы ты выбрала? – спросила она Рейчел.

Рейчел окинула зал беглым взглядом:

– Никого.

Мелисса, изогнув шею, открыто разглядывала присутствующих:

– Довольно безотрадное зрелище. Хотя… Как тебе тот парень в углу?

– В шляпе «полуфедора» и с полубородкой?

– Ага. По-моему, вполне ничего.

– Я не собираюсь заводить интрижку с мужчиной, который «вполне ничего», да и вообще ни с кем. Но если бы завела, то с человеком, который станет для меня всем.

– А как он должен выглядеть?

– Понятия не имею. Я не ищу встреч с мужчинами.

– Вряд ли это будет высокий брюнет. Такой у тебя уже есть.

Рейчел вздернула подбородок. Мелисса передразнила ее жест.

– Я не знаю, что он за человек, – продолжила она и прижала ладонь с растопыренными пальцами к груди. – После разговора с твоим бойфрендом, безусловно красивым, обаятельным, остроумным и башковитым, всегда остается ощущение, что он мне абсолютно ничего не сообщил.

– А между тем, помню, вам приходилось разговаривать по полчаса.

– И все-таки я ничего о нем не знаю.

– Он родом из Британской Колумбии. Его семья…

– Его биография мне известна, – прервала ее Мелисса. – Но я не понимаю, что это за человек. Он окутывает меня своим шармом, заглядывает в глаза и постоянно расспрашивает меня о моей жизни, моих планах и мечтах. Утром я просыпаюсь и удивляюсь: опять он повернул разговор так, что я говорила только о себе.

– Ты же любишь поговорить о себе.

– Обожаю, но сейчас я веду к другому.

– Значит, ты к чему-то ведешь?

– Да, мерзавка, веду.

– В таком случае, мерзавка, веди дальше.

Они улыбнулись друг другу через стол. Это напоминало их прежнюю работу на телестудии.

– Просто интересно, знает ли кто-нибудь Брайана по-настоящему.

– И я в том числе? – рассмеялась Рейчел.

– Да нет. Ладно, забудь.

– Но это логически следует из того, что ты сказала.

– Забудь, пожалуйста.

– А я спрашиваю, относишь ли ты меня к тем, кто не знает моего мужа.

Мелисса решительно помотала головой и спросила Рейчел, как продвигается работа над книгой.

– Все не могу решить, какую форму ей придать.

– Что значит «какую форму»? На Гаити – землетрясение, потом эпидемия холеры, потом ураган. А ты была там и все это видела.

– В твоем описании получается типичный халтурный боевик с катастрофами – то, чего я боюсь больше всего.

Мелисса небрежно взмахнула рукой – обычный жест, если Рейчел касалась темы, в которой Мелисса не разбиралась и не хотела разбираться.

В таких случаях Рейчел спрашивала себя, почему она продолжает дружить с Мелиссой. Та придавала всяким пустякам такое же значение, какое другие придают вещам серьезным и глубоким, и могла посмеяться над попыткой рассмотреть вопрос во всей сложности, считая это полной ерундой. Но за последние несколько лет Рейчел растеряла почти всех друзей и боялась, что скоро их не останется совсем. Приходилось выслушивать, пусть и вполуха, рассуждения Мелиссы о ее книге и сплетни о том, кто кого имеет на студии, в прямом и переносном смысле.

Она вставляла в нужных местах «О-о!», «Надо же» и «Не может быть», но не могла прогнать из головы замечания Мелиссы о Брайане, и это раздражало ее. Утром она проснулась в великолепном настроении, и ей хотелось сохранить его, хотелось счастья длиной в день. Под счастьем она понимала не дурацкий шумный успех победительницы конкурса красоты или вдохновенную страсть религиозного фанатика, а простое, честно заработанное счастье скромного человека, который провел уик-энд, стараясь победить свои страхи с помощью любящего, хотя и чересчур занятого супруга.

Завтра – ладно, завтра сомнение, глухое отчаяние и скука снова примутся грызть ее, и пускай. Но сегодня, в этот раскисший туманный день, Рейчел не хотела раскисать сама. А Мелисса, похоже, собралась загасить вспыхнувшую в ней жизненную искру.

Мелисса хотела взять еще выпивки, но Рейчел отказалась под тем предлогом, что у нее назначен прием у парикмахера на Ньюбери-стрит. Мелисса явно не поверила, но это ее не слишком волновало. Дождь тем временем утих, превратившись в легкую морось, и Рейчел решила прогуляться по Паблик-Гарден до Чарльза, затем по берегу до пешеходного моста, перейти реку и вернуться домой по Кларендон-стрит. Хотелось вдохнуть запах влажной земли и в неменьшей мере мокрого асфальта. В такую погоду в районе Бэк-Бэй легко было представить себе, что ты в Париже, Лондоне или Мадриде, почувствовать связь со всем миром.

Мелисса осталась в ресторане, чтобы сделать «последний глоток», они расцеловались в щеки, и Рейчел вышла на улицу. Повернув направо, она пошла по Сент-Джеймс-авеню. Шагая вдоль отеля, она видела его отражение в стенах башни Хэнкока, видела и себя в дальнем конце левой панели, как часть зеркального триптиха. В левой панели отражался преимущественно тротуар, по краю которого шла Рейчел, а за ней в отражение втягивалась цепочка автомобилей. Средняя панель представляла – в наклонном виде – большой старый отель, а третья – совсем маленький переулок между отелем и башней. Переулок был таким узким, что люди если и замечали его, то принимали за проход для пешеходов. Заезжали туда по большей части, если не исключительно, грузовики служб доставки. Сейчас у двойных дверей в дальнем конце отеля был припаркован задом фургон из прачечной, а позади башни Хэнкока стоял на холостом ходу черный «шевроле-сабёрбан», подмешивая свои выхлопные газы к пару из канализационной решетки. Пронизывая эту смесь, дождь приобретал серебристый оттенок.

Из дверей башни Хэнкока вышел Брайан. Он направился к «шевроле» и открыл заднюю дверь. Конечно, этот человек не мог быть Брайаном: тот летел в Лондон и сейчас болтался в воздухе где-то над Атлантикой.

Но это был Брайан – с его подбородком, начавшим раздаваться с приближением сорокалетия, и его копной черных волос, падающих на лоб, в той же одежде, в которой он утром вышел из дома: плащ свободного покроя поверх черного пуловера.

Рейчел хотела окликнуть его, но ее остановило что-то в выражении лица. Такого она никогда не видела у Брайана – безжалостное и одновременно отчаянное. Нет, конечно, это лицо не могло быть тем самым, которое обращалось в ее сторону по ночам. Размытое и преломленное отражение ее мужа забралось в «шевроле». Когда Рейчел дошла до угла, отражение автомобиля превратилось в реальный автомобиль с тонированными стеклами, прокативший мимо нее и свернувший на Сент-Джеймс-авеню. Рейчел стояла, разинув рот и провожая взглядом машину, которая перестроилась в средний ряд, проехала перекресток с Дартмут-стрит и спустилась по съезду развязки в темный туннель, чтобы выехать на Массачусетскую автомагистраль. Там, в темном туннеле, она и пропала, заслоненная другими машинами.

Рейчел долго стояла на том же месте. Дождь опять усилился. Струи воды колотили по зонту, ударялись о тротуар, поливали икры и лодыжки.

– Брайан, – наконец произнесла Рейчел.

– Брайан? – повторила она, теперь уже вопросительно.

14

Скотт Пфайфер из Графтона, штат Вермонт

Она пошла домой кратчайшим путем, убеждая себя, что в мире полно людей, похожих один на другого как две капли воды. А тут она даже не могла сказать, насколько большим было сходство, так как видела лишь отражение. К тому же отражение преломлялось в зеркальной стене, омываемой дождем. Если бы он не сел в машину сразу и Рейчел успела бы дойти до угла и как следует разглядеть, она, возможно, поняла бы, что это не Брайан. Нет едва заметной шишки на переносице, или губы не такие полные, или глаза карие, а не голубые. Нет россыпи пятнышек под скулами, таких бледных, что разглядеть их можно было только тогда, когда ты придвинешься достаточно близко, чтобы поцеловать их. Этот мужчина, возможно, улыбнулся бы нерешительно, удивляясь, почему женщина стоит под дождем и пялится на него, и решил бы, что у нее не все в порядке с головой. Может быть, на его не вполне брайановском лице отразилось бы узнавание, и он подумал бы: «Да ведь это та женщина с Шестого канала, которая съехала с катушек в прямом эфире!» А может быть, он совсем не заметил бы ее. Сел бы в машину и уехал. В общем-то, так ведь и произошло.

Дело в том, что у Брайана был двойник, Скотт Пфайфер из Графтона, штат Вермонт. И вот уже несколько лет Брайан и Рейчел порой вспоминали о нем.

Когда Брайан учился на первом курсе Университета Брауна, все говорили ему, что в пиццерии работает парнишка его возраста, удивительно похожий на него. Брайан решил увидеть его собственными глазами, занял пост около пиццерии, и наконец его двойник вышел из дверей, неся стопку коробок в красной кожаной сумке с подогревом. Брайан отошел в сторону, а Скотт забрался в белый фургон с трафаретной надписью на дверях «Пицца на дом» и двинулся в сторону Федерал-Хилл – развозить гостинцы. Брайан не мог внятно объяснить, почему он ни разу не подошел к Скотту, чтобы познакомиться. Вместо этого, по его признанию, он стал «типа следить» за ним.

– «Типа»? – спросила Рейчел.

– Я все понимаю. Но если бы ты увидела, как он похож на меня, ты поняла бы, что в этом есть нечто жуткое, сверхъестественное. Подойти к самому себе и представиться? Прямо триллер какой-то.

– Но это же был не ты, это был…

– …Скотт Пфайфер из Графтона, штат Вермонт, я знаю. – Брайан обычно называл его именно так, словно это формальное имя делало Скотта менее реальным, каким-то персонажем театрального фарса. Скот Пфайфер из Графтона, штат Вермонт. – Я, между прочим, сделал целую серию его снимков.

– Что ты сделал?

– Я же сказал, что стал следить за ним.

– Ты сказал, «типа следить».

– Я снимал его камерой с переменным фокусным расстоянием, делал разные снимки – анфас, в профиль, справа и слева, с опущенной головой и поднятой. Затем я вставал перед зеркалом в своей ванной и подносил фотографии к своему лицу. Честное слово, разница только в том, что лоб у него на четверть дюйма выше и нет шишки на носу.

Шишка на переносице Брайана была результатом травмы, полученной в пятом классе средней школы во время игры в хоккей и сместившей носовой хрящ. Увидеть ее можно было только сбоку, и то если приглядеться.

На втором курсе, во время рождественских каникул, Брайан последовал за Скоттом Пфайфером, который поехал домой, в Графтон, штат Вермонт.

– А разве твоя семья не ждала тебя на Рождество? – спросила Рейчел.

– Понятия не имею, – ответил он ровным, точнее, безжизненным тоном, который всегда принимал, разговаривая о родственниках.

Скотт Пфайфер из Графтона, штат Вермонт, вел такую жизнь, какую Брайан и вообразить себе не мог бы, если бы не увидел собственными глазами. Скотт работал на полную ставку в пиццерии, чтобы оплатить свое обучение в школе «Джонсон энд Уэйлз», где его профильным предметом был ресторанный бизнес. Брайан же изучал международные финансовые отношения в Университете Брауна, жил на деньги, оставленные бабушкой и дедушкой, и не задумывался о величине платы за обучение, зная, что родители внесут ее вовремя.

Боб Пфайфер, отец Скотта, был мясником в местном супермаркете, а мать, Салли Пфайфер, регулировала движение транспорта около школ. Кроме того, они были, соответственно, казначеем и вице-президентом клуба «Ротари» округа Уиндем.[37] Ежегодно они совершали двухчасовую поездку на курорт Саратога-Спрингс в штате Нью-Йорк и останавливались в том же отеле, где провели когда-то свой медовый месяц.

– Похоже, ты хорошо изучил жизнь этих людей, – заметила Рейчел.

– Когда следишь за кем-нибудь, многое узнаешь.

Наблюдая за Пфайферами, Брайан мечтал о том, чтобы в семействе разразился какой-нибудь скандал.

– Например, инцест. Или Боб в общественном месте хватает за член копа в штатском, и его тут же заметают. Растрата тоже сгодилась бы, хотя я не представляю, что можно украсть из холодильника в супермаркете. Разве что кусок мяса или рыбу.

– Почему ты мечтал об этом? – удивилась Рейчел.

– Слишком уж идеальным выглядело это семейство. Жили в симпатичном домике колониального стиля прямо на общинной земле. Дом, конечно же, побелен, окружен частоколом, и есть веранда с вращающейся калиткой. На Рождество они сидели там в свитерах, включали электрообогреватели и пили горячий шоколад. Рассказывали разные истории. Смеялись. Дочка лет десяти исполняла рождественскую песню, все аплодировали. Никогда ничего подобного не видел.

– Все это звучит очень мило.

– Это было отвратительно. Просто не верилось, что бывают такие счастливые, идеальные люди. Что же тогда можно сказать обо всех остальных, о нас?

– Но такие люди действительно есть, – возразила Рейчел.

– Где? Я их никогда больше не встречал. А ты?

Рейчел хотела было ответить, но запнулась. Нет, она не знала таких людей, но почему-то ее так и подмывало сказать, что она их знает. Она всегда считала себя довольно скептически настроенной, если не откровенно циничной, особой, а после Гаити готова была поклясться, что лишилась последних остатков романтичности и сентиментальности. Однако в глубине ее сознания сохранялась вера в то, что идеальные и счастливые, а также идеально счастливые люди где-то все-таки существуют.

Мать ее часто говорила, что таких людей нет, а счастье – это песочные часы с трещиной.

– Но ты же сам сказал, что они были счастливы, – возразила она Брайану.

– Они определенно производили такое впечатление.

– Ну так…

Он улыбнулся – победно, но с оттенком горечи:

– По дороге домой Боб всегда заходил в маленький шотландский паб. Однажды я подсел к нему. Он, понятно, вытаращил глаза и сказал, что я ужасно похож на его сына. То же самое сказал и бармен. Я притворился удивленным. Боб поставил мне выпивку, я поставил ему, и дело пошло. Он спросил, кто я такой, я рассказал. Правда, я сказал ему, что учусь в Фордемском университете, а не в Брауновском, но в остальном придерживался правды. Боб сообщил мне, что не очень-то любит Нью-Йорк. Слишком большая преступность, слишком много иммигрантов. После второго стакана иммигранты стали «нацменами» и «тюрбаноголовыми», а после четвертого он уже проклинал «ниггеров» и «козлов». Да, и еще он ненавидел лесбиянок. Сказал, что если бы его дочь стала такой, он… – как же он выразился? А, да – «наглухо зацементировал бы ее манду». Оказалось, что у Боба очень интересные представления о телесных наказаниях. Он прибегал к ним регулярно в течение многих лет – сначала наказывал Скотта, а затем и Нанетту, дочь. У Боба развязался язык, и его было не остановить. В какой-то момент я осознал, что он уже минут пятнадцать не выдает ничего, кроме брани. Чудовищный трус, сукин сын, который прикрывался безупречной вежливостью.

– А что потом случилось со Скоттом? – спросила Рейчел.

Брайан пожал плечами:

– Школу он больше не посещал. Возможно, из-за нехватки средств. Пятнадцать лет назад он работал в одной из гостиниц Графтона. Это последнее, что я слышал.

– И ты так и не познакомился с ним?

– Боже упаси.

– Почему?

Он опять пожал плечами:

– Когда я понял, что ему живется не лучше, чем мне, я потерял к нему всякий интерес.

И вот надо же было случиться тому, чтобы она столкнулась на улице именно со Скоттом Пфайфером из Графтона, штат Вермонт. Возможно, он приехал в город на совещание по торговле продуктами и напитками, или, может быть, ему удалось добиться успеха и обзавестись сетью небольших гостиниц в Новой Англии. Рейчел сочувствовала Скотту, хотя не знала его лично, но он стал маленькой частью ее жизни, и она надеялась, что все у него сложилось хорошо.

Но почему они были совершенно одинаково одеты? Рейчел не могла отделаться от этой мысли, как ни старалась. Двойник или почти двойник Брайана вполне мог встретиться ей в двухмиллионном городе, ничего особенного. Но предположить, что два таких человека могут одновременно носить легкий плащ медно-красного цвета с поднятым воротником поверх черного хлопчатобумажного пуловера и белой футболки в сочетании с темно-синими джинсами… Для этого требовалась вера в чудеса, свойственная разве что религиозным фанатикам.

«Подожди-подожди, – вдруг подумала она, повернув на Коммонуэлс-авеню и направляясь в сторону дома, – а почему ты решила, что он был в темно-синих джинсах? Он стоял позади автомобиля, и ты не могла видеть ноги».

И вообще, она видела лишь отражение его лица, плаща и пуловера. Правда, потом она вспомнила, что проследила за тем, как он садится в машину и запахивает плащ. Да, Отражение Брайана (то бишь Скотт Пфайфер из Графтона, штат Вермонт) действительно носило точно такие же джинсы, плащ, свитер и футболку, в которых ушел из дома сам Брайан, и тех же самых цветов.

Придя домой, Рейчел почти уверилась, что бывают самые удивительные совпадения. Высушив волосы, она прошла в запасную спальню, которую Брайан часто использовал для работы, и набрала его номер на экране мобильного. Включилась голосовая почта. Логично. Он был еще в воздухе или только что приземлился. Все абсолютно правильно.

В окно были видны Массачусетский технологический институт, река и за ней – Кембридж. Перед окном стоял пепельно-белый стол. Они жили так высоко, что в ясные дни, приглядевшись, можно было разглядеть Арлингтон и часть Медфорда. Но сейчас дождь превратил панораму в импрессионистское полотно, где сохранялись лишь очертания домов, а все детали были размыты. Обычно на столе стоял ноутбук Брайана, но он, разумеется, взял его с собой. Рейчел поставила туда свой собственный ноутбук и взвесила все возможные варианты, затем снова попыталась связаться с Брайаном. Голосовая почта.

Свои главные кредитные карты, «Амекс» и «Визу» с бонусными милями, он использовал для бизнеса. Выписки по ним лежали в его офисе – где-то там, в тумане, за рекой, на Гарвардской площади в Кембридже.

Однако получить сведения об их личных карточках было нетрудно. Рейчел вывела на экран информацию о «Мастеркарде», просмотрела данные за последние три месяца, не нашла ничего необычного и отмотала еще на три. Самые обыкновенные покупки. А что она рассчитывала найти? Допустим, она натолкнулась бы на странную, необъяснимую покупку, на загадочный сайт; но как доказать, что Брайан был сегодня на Копли-Сквер вместо Лондона? Разве можно подтвердить, что он лазил по порносайтам? Или, скажем, купил ей подарок к последнему дню рождения не за месяц, как он утверждал, а в спешке, в тот же день?

Даже таких улик не обнаружилось.

Рейчел зашла на сайт авиакомпании «Бритиш эйруэйз» и просмотрела информацию о прибытии рейса 422 из Логана в Хитроу.

Вылет задержался из-за погодных условий. Прибытие ожидается в 20.25 (СГВ[38] + 1)

Иными словами, через пятнадцать минут.

Она проверила данные о снятии денег со счета через банкомат. Больших сумм не наблюдалось. С некоторым стыдом Рейчел осознала, что картой Брайан пользовался в последний раз тогда, когда покупал ей ожерелье.

Она посмотрела на телефон, надеясь, что он завибрирует и на экране появится имя звонившего, «Брайан». Надо поговорить с ним, и все разъяснится. Можно будет посмеяться над своими параноидальными подозрениями.

Минуточку. Информация о звонках. Ну конечно! О телефоне Брайана Рейчел ничего не могла узнать – он принадлежал компании, как и счет. Но у нее имелись данные о своем телефоне. Она опять застучала по клавиатуре. Спустя минуту на экране появились данные о ее звонках за последний год. Она вывела на экран личный программный календарь и просмотрела записи о своих расходах в те дни, когда Брайана не было в городе.

Перед ней были сведения о звонках Брайана во время его поездок в Ном, Сиэтл, Портленд. И все это ни о чем не говорило. Звонки можно было сделать откуда угодно. Она изучила звонки за другую неделю, ту жуткую январскую неделю, когда все покрылось льдом, а Брайан был (или утверждал, что был) в Москве, Белграде, Минске. В пятой колонке стояли суммы, начисленные ей за ответы на международные вызовы. Немалые. (Интересно, почему с нее берут деньги за входящие вызовы? Надо сменить провайдера.) Суммы соответствовали звонкам с другого конца света.

Рейчел снова вышла на сайт «Бритиш эйруэйз», и в это время ее телефон завибрировал. Брайан.

– Привет! – сказала она.

Раздалось продолжительное шипение, за ним два хлопка и наконец его голос:

– Привет, малыш.

– Привет, – повторила она.

– Я…

– Где ты…

– Что?

– Где ты сейчас?

– На таможенном контроле. У телефона кончается зарядка.

Облегчение, которое она испытала, услышав его голос, тут же сменилось раздражением.

– У них что, нет розеток в первом классе? На «Бритиш эйруэйз»?

– Розетки-то есть, но моя не работала. Ты в порядке?

– Угу.

– Точно?

– Да, а что?

– Ну, не знаю. Просто голос… напряженный.

– Наверное, что-то на линии.

Помолчав, Брайан произнес:

– Ясно.

– Как там на контроле?

– Толкучка. Точно не знаю, но, похоже, одновременно с нами прибыл самолет «Суисс эйр» и еще один из Эмиратов.

Связь на время пропала.

– А я виделась сегодня с Мелиссой, – сказала Рейчел.

– Да?

– А после этого я вышла…

Телефон загудел, раздалось несколько щелчков.

– Прости, сейчас телефон отключится. Я позвоню тебе из…

Наступила тишина.

Она подумала о звуковом фоне. Похоже ли это на таможенный контроль? Какие звуки должны слышаться на таможенном контроле? В последний раз Рейчел летала за границу довольно давно. Она попыталась вспомнить, как там и что на таможне. Когда человек проходит через пункт контроля и открывается турникет, раздается звонок, – в этом она была абсолютно уверена. Правда, она не помнила, какой именно – громкий или тихий. Во время разговора с Брайаном она не слышала никаких звонков. Но, возможно, очередь была длинной, а он стоял в конце.

Что еще она слышала? Гул голосов, но ни одного разговора. Очень многие не разговаривают, стоя в очереди, особенно после длинного перелета. Слишком устают. Слишком измочалены, как любил говорить Брайан, произнося это с британским акцентом.

Она смотрела в окно, на дождь, из-за которого вид на реку и Кембридж напоминал пейзаж Моне. Кое-что в этом пейзаже ей нравилось. Ниже по течению можно было различить бесформенную массу, утыканную шпилями, – комплекс Стейт-центра, скопление яркоокрашенных алюминиевых и титановых зданий, похожее на направленный внутрь взрыв. Вообще-то, Рейчел терпеть не могла современной архитектуры, но Стейт-центр необъяснимо притягивал ее. В его безумном беспорядке было что-то вдохновенное. Выше по течению виднелся купол главного корпуса Массачусетского технологического института, а за ним – шпиль Мемориальной церкви в Гарвардском парке.

Они с Брайаном посещали ресторанчики в этом парке, особенно в первое лето после их встречи. Брайан, чей офис находился неподалеку, встречал ее среди зелени; иногда они просто брали бутерброды в «Чарлиз китчин» или пиццу в «Пиноккио». Офис Брайана был непритязательным, как и большинство контор, и занимал шесть комнат на верхнем этаже ничем не примечательного трехэтажного кирпичного дома на Уинтроп-стрит. Такой дом ожидаешь увидеть скорее в промышленном городке вроде Броктона или Уолтэма, чем на задворках одного из самых престижных университетов мира. На входной двери имелась небольшая позолоченная табличка: «Делакруа ламбер». Рейчел была там раза три-четыре, но не запомнила имен сотрудников, кроме Калеба, младшего партнера Брайана. В памяти осталось только то, что это были симпатичные парни и девушки с живыми глазами, горевшими азартом. По словам Брайана, молодые специалисты надеялись проявить себя с хорошей стороны и получить высокооплачиваемую должность где-нибудь в родном Ванкувере.

Брайан объяснил Рейчел, что порвал с родственниками по сугубо личным причинам, а семейный лесоторговый бизнес ему нравится и он неплохо справляется с делами. Когда его дядя, управлявший операциями в США из своего офиса на нью-йоркской Пятой авеню, скончался вечером от сердечного приступа во время прогулки с собакой в Центральном парке, родственники поставили на его место Брайана: хотя он слегка озадачивал их, в его компетентности они не сомневались. Проработав год на Манхэттене, Брайан почувствовал, что сыт им по горло («Его невозможно отключить», – жаловался он) и перенес штаб-квартиру в Кембридж.

Рейчел посмотрела на часы в правом верхнем углу экрана. 16:02. В офисе явно кто-нибудь сидит. И уж точно там есть Калеб, который вкалывает как сумасшедший. Она заскочит в офис и скажет Калебу, что Брайан оставил на работе одну вещь и попросил Рейчел забрать ее. А там она залезет в его компьютер и просмотрит данные о кредитках или еще о чем-нибудь – надо же убедиться, что все в порядке.

«А это, случайно, не преступление – внезапно проникнуться полным недоверием к мужу?» – думала она, пытаясь поймать такси на Коммонуэлс-авеню.

Это не было преступлением или даже грехом, но заставляло задуматься об основах их брака. Как могло возникнуть недоверие к Брайану после того, как Рейчел несколько часов назад расхваливала его Мелиссе? Брак Брайана и Рейчел был прочным, не то что у многих их знакомых.

Разве не так?

Что такое прочный брак? Хороший брак? Она знала жутких негодяев, чье негодяйство скрепляло их семейный союз, как цемент. И превосходных людей, которые демонстрировали перед Богом и всеми друзьями беззаветную любовь друг к другу, а через несколько лет выбрасывали ее на помойку. Не важно, насколько замечательными людьми они были или думали, что были: от любви, в которой они клялись перед всеми, оставались только горькие сожаления, сарказм и угрюмое изумление из-за того, что выбранный ими путь завел в мрачную бездну.

Прочность брака, не раз говорила ее мать, зависит от того, насколько сильным ты будешь в очередной схватке.

Рейчел не соглашалась с этим. Или не хотела соглашаться. По крайней мере, если речь шла о ней с Брайаном. Вот с Себастьяном именно так все и получилось, но брак с Себастьяном был неудачным с самого начала. А с Брайаном – совсем другое дело. Однако не было никакого разумного объяснения тому, что она увидела на улице Бостона мужчину с внешностью ее мужа и одетого, как он, в то время как сам муж должен был лететь в Лондон. Оставалось только признать, что мужчина, вышедший сегодня из башни Хэнкока, был ее мужем. Значит, он не улетел в Лондон. Значит, он обманывал ее.

Она поймала такси.

15

Сырость

«Я не хочу, чтобы он оказался обманщиком, – думала она, в то время как такси, проехав по мосту Бостонского университета, делало разворот, чтобы выехать на Мемориал-драйв. – Я не верю, что это так. Я хочу всегда чувствовать то же, что и в эти выходные – любовь и доверие.

Но что мне делать? Притвориться, что не видела его?

Ведь я видела то, чего на самом деле не существовало. Но тогда все было иначе.

А как?

Ну, просто иначе».

Во время поездки водитель не произнес ни слова. Рейчел взглянула на его водительскую лицензию: Санджай Сет. На фотографии у него был угрюмый, чуть ли не злобный взгляд. Она не знала этого человека и все же позволила ему везти ее, как позволяла незнакомым людям готовить ей пищу, копаться в ее мусоре, осматривать ее с ног до головы, вести самолет.

Оставалось только надеяться на то, что они не направят самолет на какую-нибудь скалу и не отравят ее пищу только потому, что у них выдался неудачный день. Сейчас Рейчел надеялась, что водитель не прибавит скорость, не завезет ее в укромное местечко на задворках заброшенного завода, не залезет на заднее сиденье и не скажет, что он думает о дамочках, не говорящих «пожалуйста». В прошлый раз такие мысли заставили ее вылезти из такси, но на этот раз она уперлась кулаками в бедра, дышала ровно, не слишком глубоко и не слишком мелко, смотрела из окна на дождь и внушала себе, что справится с этим, как справилась с поездкой в метро и прогулкой по пассажу. На Гарвардской площади она попросила Санджая Сета высадить ее на углу Уинтроп-стрит, на углу с Кеннеди-стрит. Уинтроп-стрит была улицей с односторонним движением, и, чтобы подвезти Рейчел на сотню футов ближе к нужному месту, водителю надо было обогнуть целый квартал, что в час пик заняло бы минут пять-десять. Ждать ей совсем не хотелось.

Когда она подошла к зданию, из него вышел Калеб Перлофф в плаще и бейсболке «Ред сокс», мокрых, как и у всех в городе. Он подергал дверь, желая убедиться, что она закрылась на замок, повернулся и увидел Рейчел, стоявшую перед ним на тротуаре.

Выглядел он ошарашенным, явно не понимая, что́ Рейчел делает рядом с их офисом в то время, когда Брайан отправился за океан.

Она тоже чувствовала себя глупо. В такси она пыталась изобрести правдоподобный предлог для посещения офиса, но так ничего и не придумала.

– Значит, вот здесь все и решается, – пустила она пробный шар.

На лице Калеба появилась обычная кривая ухмылка.

– Да, вот в этом самом месте. – Изогнув шею, он окинул взглядом здание во всю его высоту, затем повернул голову обратно. – Знаете, что в Андхра-Прадеш цены на древесину вчера упали на одну десятую цента?

– Да что вы? Нет, я не знала.

– А на другом конце света, в Мату-Гросу…

– А это где?

– В Бразилии, – произнес он с раскатистым «р», спускаясь к ней по ступенькам. – В Мату-Гросу цена выросла на полцента. И все указывает на то, что она будет расти еще месяц.

– А как же с Индией?

– Падение на одну десятую цента, как я сказал, – пожал он плечами. – Но там и без того цены неустойчивые. И доставка обходится дороже. Вопрос: с кем торговать?

– Да, это проблема, – согласилась Рейчел.

– А как быть с экспортируемым лесом?

– Тоже головная боль.

– Нельзя же допустить, чтобы он сгнил.

– Ни в коем случае.

– Насекомые не должны добраться до него. А тут еще дождь.

– Ох уж этот дождь.

Калеб подставил ладонь под дождь, который в тот момент едва моросил.

– А в Британской Колумбии сухо вот уже месяц. Странно. Там сухо, а тут сырость. Обычно бывает наоборот.

Он выжидательно посмотрел на нее.

Она выжидательно посмотрела на него.

– Что привело вас сюда, Рейчел?

Рейчел всегда терялась в догадках относительно того, что рассказывает Брайан другим о ее приступах. Он уверял ее, что не говорит об этом никому, но, как ей казалось, все-таки делился этим, особенно после нескольких рюмок. Знакомые наверняка удивлялись, почему Рейчел не пришла на ту или иную вечеринку, почему в прошлый День независимости она не ходила вместе со всеми на Эспланаду – смотреть фейерверк, почему ее редко видят в барах. Калеб был проницателен и явно обратил внимание на то, что он встречал Рейчел исключительно в надежных местах (обычно у нее дома) и в небольших компаниях. Но знал ли Калеб, что она вот уже два года не садилась за руль и до прошлой субботы не ездила на метро? Знал ли он, что однажды – дело было на фуд-корте торгового комплекса «Пруденшл-сентр» – она не могла сдвинуться с места и сидела на полу, окруженная заботливыми охранниками, пока не приехал Брайан?

– Прошлась по здешним магазинам, – объяснила Рейчел, махнув рукой в сторону площади.

Калеб вопросительно смотрел на Рейчел, в чьих руках не было никаких пакетов.

– Но не нашла ничего интересного. Неудачный день. – Она перевела взгляд на здание, возле которого они стояли. – А потом подумала: может, зайти к вам? Проявить интерес к делам мужа.

– Хотите подняться? – улыбнулся он.

В голове у нее промелькнули возможные варианты ответа:

«Пожалуй, я загляну в его кабинет, чтобы… (что?)»

«Он забыл (что?) в ящике стола, и…»

«Значит, тут его командный пункт. Не возражаете, если я немного посижу здесь? И закройте, пожалуйста, за собой дверь».

– Там у вас все по-старому? – спросила она.

– Да, ничего нового.

– Тогда, пожалуй, не стоит и заходить. Я ведь завернула сюда просто так, по пути.

Калеб кивнул, как будто это звучало логично.

– Может, поймаем такси на двоих? – предложил он.

– Было бы здорово.

Они прошли по Уинтроп-стрит и пересекли Кеннеди-стрит. Было около пяти, и транспорт, направлявшийся в сторону Гарвардской площади, завяз в пробке. Чтобы уехать на такси в обратную сторону, надо было пройти квартал до отеля «Чарльз». Но если минуту назад небо над ними было затянуто ровной оловянной пеленой, то теперь в нем угрожающе висела черная туча.

– М-да, ничего хорошего это не предвещает, – сказал Калеб.

– Да уж.

Дойдя до конца Уинтроп-стрит, они увидели, что на стоянке перед «Чарльзом» свободных такси нет. По направлению к реке улицы были так же плотно забиты машинами, как и по направлению к площади, если не плотнее. Сгустившаяся над ними чернота громыхнула. В нескольких милях к западу небо рассекла молния.

– Не пропустить ли по стаканчику? – предложил Калеб.

– Или по два, – отозвалась Рейчел, и тут тучу прорвало. – О господи.

Налетел ветер, и от зонтов было мало толку. Они кинулись обратно по Уинтроп-стрит. Дождь стучал по зонтам громко и ощутимо, от тротуара разлетались брызги. Струи воды атаковали их слева и справа, спереди и сзади.

– «Грендел» или «Шей»? – спросил Калеб.

До кафе «Шей» на противоположной стороне улицы надо было бежать под дождем ярдов пятьдесят, а если бы вдруг ожила пробка, то еще больше, до самого перехода. «Грендел» же был рядом.

– «Грендел», – решила она.

– Правильно, – одобрил Калеб. – К тому же для «Шей» мы староваты.

В холле они прислонили зонтики к стене, рядом с десятком других. Калеб снял насквозь промокшую бейсболку. Его каштановые волосы были подстрижены так коротко, что он выжал из них всю влагу, проведя по ним ладонью. Они разделись, повесили пальто на вешалку, и официант провел их к столику. Ресторан с баром «Гренделс ден» размещался в полуподвальном этаже, так что за окном пробегали туфли самых разных фасонов. Вскоре дождь полил как из ведра, и больше никакой обуви не было видно.

«Грендел» помещался здесь с давних пор: Рейчел помнила, как ее не пустили сюда с липовым удостоверением личности в девяностые годы, и, более того, ее мать вспоминала, что посещала это кафе в начале семидесятых. Посетителями были в основном студенты и преподаватели Гарварда. Туристы заглядывали сюда преимущественно летом, когда на улице, среди зелени, выставляли столики.

Официантка принесла вино для Рейчел и бурбон для Калеба, после чего удалилась, оставив меню. Калеб вытер мокрое лицо и шею салфеткой.

Некоторое время они ничего не говорили – только фыркали и прищелкивали языком, глядя за окно. Вполне возможно, что такого дождя они не увидели бы еще много лет.

– Как малышка? – спросила Рейчел.

– Это что-то невероятное, – просиял Калеб. – Знаете, в первые девяносто дней их взгляд сосредоточивается только на груди и лице матери, так что я уже начал чувствовать себя посторонним. Но на девяносто первый день А-Бэ посмотрела прямо на меня, и тут я пропал.

Шестимесячную дочку Калеба и Хайи звали Аннабель, но Калеб с двухнедельного возраста называл ее не иначе как А-Бэ.

– Будем здоровы! – поднял бокал Калеб.

Рейчел дотронулась до его бокала своим:

– И да минует нас воспаление легких.

– Будем надеяться.

Они сделали несколько глотков.

– А как Хайя?

– Хорошо, – кивнул Калеб. – Нет, и вправду хорошо. В восторге оттого, что стала матерью.

– В английском совершенствуется?

– Без конца смотрит телевизор. И это неплохо помогает. С ней теперь вполне можно поговорить, если набраться терпения. Она очень… тщательно подбирает слова.

Калеб привез Хайю из Японии. Он кое-как говорил по-японски, она почти не говорила по-английски. Через три месяца после приезда они поженились. Брайан этого не одобрял – утверждал, что Калеб не годится для семейной жизни. И потом, о чем они могут беседовать дома, за столом?

Рейчел призналась себе, что Калеб предстал перед ней в новом свете, когда познакомил ее с Хайей, сияющей, молчаливой и услужливой женщиной, лицо и фигура которой были способны пробудить самые необузданные желания. Рейчел не знала, что еще могло привлечь в ней Калеба. Казалось, между ними установились отношения «хозяин – прислуга». Возможно, в этом проявлялось тайное стремление Калеба выглядеть настоящим мужчиной? А может быть, она бесилась на Калеба из-за того, что его жена всего лишь не говорила по-английски, в то время как Брайан, его партнер, женился на затворнице?

Когда она поделилась этим соображением с Брайаном, тот ответил:

– У нас все по-другому.

– Как по-другому?

– Ты не затворница.

– Не вижу разницы.

– Просто у тебя такой период в жизни. Ты преодолеешь это. А ребенок у Калеба? Дурацкое недоразумение. Он сам ребенок.

– Ты почему-то принимаешь это близко к сердцу.

– Я не принимаю это близко к сердцу. Просто ему еще рано.

– А как они познакомились?

– Ты же знаешь. Он поехал в Японию заключать сделку и привез Хайю. А сделку, кстати, так и не заключил. Его обвели вокруг пальца.

– Разве можно взять и привезти гражданку Японии? Иммиграционные законы не разрешают приезжать в Америку и оставаться здесь всем, кто пожелает.

– Если у нее есть виза и она выходит здесь замуж, то имеет право остаться.

– А тебе не кажется это странным? Она встречает его там, решает покончить с прежней жизнью и уехать с Калебом в Америку, незнакомую страну, где говорят на незнакомом языке?

Брайан задумался:

– Да, в чем-то ты права. А что ты сама думаешь?

– Может быть, знакомство через интернет?

– Мне казалось, там девушки только с Филиппин или из Вьетнама.

– Необязательно.

– Хм. Через интернет? Знаешь, похоже на правду. Получается, я прав: Калеб не созрел для женитьбы. Поэтому он хватает первую попавшуюся девушку, с которой даже не может полноценно общаться.

– Любовь есть любовь, – кинула Рейчел одну из его любимых фраз.

Он скривил физиономию:

– Любовь хороша, пока не появляются дети. Тогда она становится деловым партнерством с гарантированно нестабильными экономическими перспективами.

Конечно, отчасти он был прав, но интересно, думал ли он о себе самом, говоря это, и не боялся ли потенциальной угрозы их отношениям, связанной с рождением ребенка?

Непроизвольно она подумала: «Ах, Брайан, хорошо ли я тебя знаю?»

Калеб неуверенно улыбался ей через стол, словно желая спросить, где витают ее мысли.

Телефон Рейчел, лежавший на столе, завибрировал. Брайан. Она подавила в себе капризное детское желание не отвечать на звонок.

– Привет.

– Привет, женушка, – отозвался он с чувством. – Прости за прошлый раз. Идиотское устройство не захотело работать. Потом я испугался, что забыл переходники. Но оказалось, что не забыл. И вот он я.

Рейчел выбралась из кабинки, в которой они сидели, и отошла в сторону.

– И я.

– А где ты?

– В «Гренделе».

– Где-где?

– В баре рядом с твоим офисом, куда ходит весь Гарвард.

– Как ты там оказалась?

– Мы с Калебом решили зайти в него.

– С Калебом? Вот это да! Что у вас там происходит?

– Ничего не происходит. А разве что-то должно происходить? Просто на улице льет как из ведра, и мы с твоим партнером слегка выпиваем.

– Здорово. А как тебя занесло на Гарвардскую площадь?

– Очередная прихоть. Давно хотела пройтись по книжным, ну и прошлась. Я забыла, где ты остановился на этот раз?

– В «Ковент-Гардене». Ты говорила, что, судя по внешнему виду, это отель прямо-таки для Грэма Грина.

– Когда это?

– В прошлый раз, когда я послал тебе открытку отсюда. Нет, в позапрошлый.

– Пошли еще одну.

Не успела Рейчел произнести эти слова, как ощутила мощный прилив адреналина.

– Что?

– Пришли мне открытку.

– Но сейчас десять вечера.

– Тогда селфи. Из холла отеля.

– Хмм…

– Просто пришли мне свой портрет. – Еще одна вспышка адреналина. – Мне тебя не хватает.

– Ладно.

– Так ты пришлешь?

– Ну да, конечно. – Помолчав, он спросил: – У тебя все в порядке?

Рейчел засмеялась – слишком громко, как показалось ей самой.

– Да, в порядке. В полном порядке. Почему ты спрашиваешь?

– Голос у тебя немного странный.

– Устала, наверное. И дождь бесконечный.

– Поговорим утром.

– Замечательно.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Отключив соединение, Рейчел вернулась за столик. Калеб поднял голову и улыбнулся ей, одновременно нажимая кнопки на своем телефоне. Ее всегда поражали люди, умевшие говорить с одним человеком и в то же время переписываться с другим. Как правило, это были технари и компьютерные фанаты – такие как Калеб.

– Как он там?

– Голос бодрый. Устал, но в норме. А вас он никогда не посылает по делам?

Калеб помотал головой, продолжая стучать по клавишам.

– Он – лицо компании, как и его отец. И унаследовал от него деловую хватку. А я просто перевожу стрелки и слежу за расписанием.

– Вас это устраивает?

– Полностью. – Повозившись с телефоном еще несколько секунд, Калеб сунул его в карман, сложил руки на столе и уставился на Рейчел: «Я весь внимание». – Без меня и других сотрудников, выполняющих повседневную черновую работу, двухсотлетняя фирма накрылась бы через полгода. Иногда – не часто, но время от времени – скорость совершения транзакции может сэкономить два-три миллиона долларов. Надо улавливать флюиды. – И он помахал пальцами, изображая глобальный характер этих флюидов.

Подошла официантка, они заказали по второй. Калеб открыл меню:

– Вы не против, если я поем? Я пришел в контору в десять утра и не вставал из-за стола до пяти вечера.

– Нет, конечно.

– А вы не будете?

– Можно, пожалуй.

Официантка принесла напитки и приняла заказ. Когда она отошла, Рейчел заметила за одним из столиков мужчину примерно того же возраста, что и Брайан, – лет сорока, – который сидел с женщиной старше его, выглядевшей по-профессорски элегантно. Возможно, ей уже исполнилось шестьдесят, но при этом она была чертовски сексапильна. Было бы неплохо разглядеть ее получше и определить, что именно производило такое впечатление – одежда, прическа, манеры или глаза, в которых читался ум. Но сейчас вниманием Рейчел целиком завладел спутник женщины. У него были светлые волосы песочного оттенка, седеющие на висках; он не брился уже дня два. Мужчина пил пиво, посверкивая золотым обручальным кольцом. А одет он был точно так же, как Брайан этим утром: синие джинсы, белая футболка, черный свитер с поднятым воротником.

Очевидно, Рейчел отстала от моды, сидя взаперти. Нет, она, конечно, выходила из дома, но редко. И пропустила момент, когда мужчины стали бриться раз в два-три дня и снова носить полуфедоры и круглые шляпы с загнутыми кверху полями, когда появилось новшество в виде теннисных туфель яркой расцветки, а тот, кто садился на велосипед, непременно обряжался в обтягивающий костюм из спандекса с логотипами фирмы по всему туловищу и ногам, словно не мог без этого доехать до ближайшего «Старбакса».

Когда Рейчел училась в колледже, каждый третий парень носил клетчатую ковбойку, футболку с вырезом на шее и рваные джинсы. А если сейчас пройтись по барам отелей, облюбованным торговцами-республиканцами среднего возраста, сколько там будет мужчин в голубых оксфордских рубашках и желтовато-коричневых брюках? Так, может быть, нет ничего удивительного в том, что трое мужчин в Кембридже в один и тот же день одеты одинаково – традиционные темные свитера, белые футболки и синие джинсы, которые никогда не были сверхмодными, но и не выходили из моды? В каком-нибудь торговом пассаже, возможно, встретится еще пара таких же, не говоря уже о манекенах в витринах «Дж. Кру» и «Винса».

Принесли еду. Калеб быстро сжевал свой гамбургер, Рейчел с жадностью накинулась на салат. Она даже не подозревала, что настолько проголодалась.

Покончив с едой, они не спешили покинуть теплое помещение. На улице сгущались сумерки. Дождь ослабел, где-то на уровне головы возобновился стук каблуков по брусчатке.

Широкая улыбка Калеба словно облекла бокал с бурбоном.

Рейчел улыбнулась в ответ, ощущая запах вина.

В их воспоминаниях был один общий момент – лишь один, – относившийся к тому времени, когда она только начала встречаться с Брайаном. На вечеринке в Фенуэе, у одного из друзей Брайана, Рейчел пошла в буфетную за оливками. А Калеб как раз выходил оттуда с пшеничными крекерами, если она правильно помнила. Оказавшись рядом, они на миг остановились, встретились взглядами и не стали их отводить. Неожиданно началось что-то вроде поединка – кто первый моргнет.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – глухо ответил он, извлекая звук откуда-то из самой глубины горла.

«Вазоконстрикция», – подумала она. Кожные капилляры расширяются, что повышает температуру тела. Частота дыхания и сердцебиения возрастает, кровь приливает к коже. Она чуть наклонилась в его сторону, он наклонился к ней, головы их соприкоснулись, ее грудь оказалась у его груди, его рука по пути к ее бедру задела ее руку. Все продолжалось две-три секунды, и эта мимолетная встреча рук была самым волнующим моментом. Когда его рука дошла до бедра Рейчел, та повернулась и шагнула в комнату. Калеб издал что-то среднее между иканием и коротким восхищенно-раздраженно-смущенным смешком и вышел из буфетной. Когда она оглянулась, его уже не было.

У себя она отметила вазодилатацию: при чрезмерном повышении внутренней температуры тела подкожные сосуды расширяются, тепло выходит из организма, и температура снова становится нормальной.

Тогда она минут пять не могла сообразить, где лежат эти чертовы оливки.

Рейчел потягивала вино, Калеб потягивал бурбон, бар постепенно заполнялся народом. Вскоре толпа заслонила от них входную дверь. В прошлом это обстоятельство могло вызвать у нее тревогу, но сегодня оно лишь делало обстановку более теплой и интимной.

– Как Брайан воспринимает этот затяжной дождь? – спросил Калеб.

– Вы же знаете его: надо быть настроенным позитивно. Он единственный человек в городе, кого этот дождь еще не достал.

– То же самое и на работе, – покачал головой Калеб. – Мы все идем ко дну, а он выдает что-нибудь вроде: «Это создает в коллективе нужную атмосферу».

– Про нее он и дома говорит, – подхватила Рейчел. – Я спрашиваю: «Какую это может создавать атмосферу? Атмосферу тяжелой депрессии?» – «Нет, – говорит он. – Это же весело, это сексуально». – «Дорогой, – возражаю я, – весело и сексуально было в первый день, то есть десять дней назад».

Калеб похихикал в бокал и отхлебнул из него.

– Он и в концлагере найдет чему порадоваться: «Колючая проволока лучше, чем в других лагерях. А головки в душе – первый класс».

Рейчел глотнула вина.

– Это удивительно…

– Да, удивительно…

– Но от этого можно и устать, – заметила она.

– Да, просто размазывает тебя на хрен по стенке. Никогда не встречал человека с таким позитивным настроем. Странно. Не открыточный позитив, а желание принять вызов. Понимаете?

– Еще бы не понимать!

Рейчел улыбнулась при мысли о муже. Он не терпел фильмов с плохим концом, книг, в которых герой проигрывал, песен об одиночестве.

– Мне ясно, о чем это все, – сказал он ей однажды. – Я читал Сартра в колледже, друзья однажды вытащили меня на концерт Nine Inch Nails. Мир – бессмысленный хаос, где ничто не имеет значения. Мне ясно, что это за взгляд, но я не хочу разделять его. Он ничего мне не дает.

Рейчел уже давно осознала, с восхищением и раздражением, что Брайан не желал поддаваться депрессии, ныть и щеголять безнадежностью. У Брайана всегда имелись цели, планы и средства для исправления ситуации. Брайана никогда не покидала надежда.

Однажды, когда Рейчел была в плохом настроении, а Брайан сказал: «Невозможного нет», она не выдержала:

– Есть, Брайан. Невозможно накормить всех голодающих в мире. Невозможно взлететь, как ни маши руками.

В глазах его загорелось какое-то странное пламя.

– Никто больше не хочет работать ради будущего. Всем подавай результат здесь и сейчас.

– При чем тут это?

– Да при том, что если ты веришь, действительно веришь во что-то, если ты выбрал правильную стратегию и готов пожертвовать всем, чтобы достичь цели, то, – он широко раскинул руки, – ты способен на все.

Рейчел улыбнулась и вышла из комнаты, боясь, что Брайан разгорячится и ей придется задуматься, не вышла ли она замуж за слегка чокнутого типа.

Зато можно было рассчитывать, что он никогда не будет хныкать, жаловаться, ворчать или вредничать. Себастьян, как и следовало ожидать, постоянно ворчал. Выпив полбокала, он начинал доказывать, что мир ежедневно думает только о том, как бы насолить ему, Себастьяну. Брайан же, казалось, ожидал, что новый день принесет ему какой-нибудь приятный сюрприз. Если приятного сюрприза не было, он не жаловался и ждал следующего дня.

А вот еще один брайанизм: «Тот, кто жалуется и не пытается решить проблему, – это больной, который не хочет искать лекарства».

– Он то и дело говорит это в офисе, – заметил Калеб. – Я все жду, что он сделает такой плакатик и повесит его в приемной.

– Но согласитесь, что это помогает ему жить. Вы видели хоть раз, чтобы он находился в плохом настроении дольше нескольких минут?

– Это правда, – кивнул Калеб. – И знаете, некоторые готовы пойти за ним в огонь и в воду: они уверены, что он проведет их через все это.

Рейчел порадовалась. На одно мгновение ее муж предстал героической личностью, лидером, вдохновителем.

Она откинулась на спинку стула, Калеб тоже, и с минуту оба сидели молча.

– Вы выглядите хорошо, – нарушил молчание Калеб. – Нет, конечно, вы всегда выглядите хорошо, но сейчас вы…

Рейчел ждала, что он подберет нужное слово. Наконец Калеб нашел его:

– Излучаете спокойную уверенность.

Пожалуй, никто еще не говорил так о ней. Мать все время повторяла, что Рейчел мечется туда-сюда и непременно потеряла бы голову, если бы та не крепилась к туловищу. Два бывших бойфренда и бывший муж утверждали, что она вечно чем-то озабочена. Между двадцатью и тридцатью годами алкоголь, сигареты и особенно книги помогали ей сохранять душевное равновесие. Потом она бросила курить, рабочая рутина сменила сидение у окна. Врач нашел у нее болезненное напряжение икроножных мышц и значительную потерю веса при отсутствии склонности к полноте – и убедил ее дополнить ежедневные пробежки йогой. Какое-то время йога оказывала положительное воздействие, но затем стала вызывать видения, а после Гаити видения неизменно сопровождались приступами паники.

Спокойная уверенность… Никогда еще ее в этом не обвиняли. Интересно, что в ней создает такое впечатление?

Телефон, лежавший у ее локтя, завибрировал. Сообщение от Брайана. Открыв его, она улыбнулась.

На экране стоял Брайан с растрепанной за время полета прической и широкой, хотя и чуть смазанной улыбкой. Позади него высилось здание, обшитое коричневыми панелями: массивные двойные двери с вывеской «Отель „Ковент-Гарден“» и большие желтые фонари по сторонам. В последние годы он время от времени присылал ей снимки этой извилистой и опрятной лондонской улицы, где было много магазинов и ресторанов в зданиях из красного кирпича с белой отделкой. Снимавший Брайана должен был выйти на проезжую часть, чтобы в кадр попал весь фасад отеля.

Брайан махал ей рукой, на его красивом и несколько утомленном лице играла хитрая самодовольная улыбка. Он словно давал понять, что догадывается обо всем: его «портрет» понадобился Рейчел неспроста, не потому, что «ей его не хватает». Нет, это своего рода проверка.

«Чтоб тебе, – подумала она, засовывая телефон в карман, – тебя не поймаешь».

В конце концов они с Калебом взяли такси на двоих. Калеб жил довольно далеко, в районе порта. По пути до дома Рейчел они разговаривали о дожде и его влиянии на жизнь города. Команда «Ред сокс», к примеру, уже приближалась к рекорду бейсбольной лиги по пропуску игр из-за непогоды.

Перед тем как высадить Рейчел, Калеб наклонился к ней, чтобы поцеловать в щеку, и едва успел это сделать – она уже отворачивалась от него.

Дома она встала под душ. Ощущение горячей воды на коже, целый день мокшей под холодным дождем, было таким приятным, что казалось чуть ли не греховным. Она закрыла глаза и увидела Калеба в баре, затем Калеба в буфетной. Пришлось срочно переключиться на Брайана и вспомнить, как несколько дней назад они вместе принимали душ: встав позади Рейчел, он помассировал куском мыла оба ее соска, прошелся вверх по шее с одной стороны, спустился с другой и протер по спирали ее живот.

Она самостоятельно повторила все его движения и почти ощутила между ног брайановскую твердость. Ее горячее дыхание смешивалось с журчанием воды; Брайан превратился в Калеба, а тот – обратно в Брайана. Уронив мыло, она уперлась рукой в стену. Она думала о Брайане в ванной и о Брайане, стоявшем перед отелем «Ковент-Гарден» с нахальной улыбкой и мальчишеским озорством в голубых глазах. Калеб исчез. Орудуя пальцем, она довела себя до оргазма: казалось, горячая вода проникает в нее и растекается по всему телу.

Затем она легла и сразу стала засыпать, но тут ей в голову пришла неожиданная мысль. Заказывая еду в кафе, Калеб сказал, что он провел весь день за письменным столом и с десяти утра до пяти вечера никуда не выходил. Когда она подошла к зданию, он как раз выходил из дверей и еще не успел попасть под дождь.

Между тем его пальто и шляпа насквозь промокли.

16

Возвращение

Пятница. Возвращение Брайана.

Хорошо было бы подъехать на машине и встретить его в аэропорту, но машины больше не было. Рейчел продала ее, когда въезжала сюда вместе с Брайаном: к квартире прилагалось только одно парковочное место. Поэтому, если надо было куда-то добраться, она брала напрокат автомобиль в агентстве «Зипкар». Это было невероятно удобно, тем более что один из «зипкаровских» гаражей был в квартале от их дома. Но затем последовали приступ в «Данкин донатс», приступ в фуд-корте и облевывание сайентолога, и тогда Брайан попросил ее некоторое время не водить автомобиль.

Потом она захотела продлить водительские права. Результатом стала одна из самых яростных стычек между ними. Рейчел не могла представить себе, что останется без прав, Брайан же возразил, что она обязана – обязана! – позаботиться о его душевном покое.

– При чем тут ты?! – кричала она ему через барную стойку на кухне. – По-твоему, ты должен вмешиваться во все? Даже в это?

Мистер Невозмутимость хлопнул ладонью по стойке:

– А кому они звонили, когда ты застряла в фуд-корте? А когда ты?..

– Значит, ты злишься, что тебя беспокоят? Отнимают у тебя время?

Рейчел закрутила посудное полотенце вокруг руки так сильно, что та покраснела.

– Нет уж, нет уж, этим ты меня не проймешь.

– «Нет уж, нет уж», – передразнила она, чувствуя, что ведет себя глупо, но при этом радуясь ссоре, назревавшей уже неделю.

На долю секунды ей показалось, что в глазах Брайана мелькнул гнев, чуть ли не ненависть, но затем он очень медленно и протяжно вздохнул:

– Лифт не ездит со скоростью шестьдесят миль в час.

Она все еще не могла успокоиться из-за этого выражения в его глазах. «Неужели я на миг увидела настоящего Брайана?» Затем стало понятно, что это не повторится – по крайней мере, до следующего дня. Она бросила полотенце на стойку:

– Что ты сказал?

– Приступ паники в лифте, в магазине, или, там, в парке, или просто на улице не создает смертельной опасности. Но в машине…

– Когда я веду машину, у меня не бывает приступов.

– Они начались у тебя не так давно. Откуда ты знаешь, как будет выглядеть следующий? Я не хочу услышать по телефону, что тебя намотало на придорожный столб.

– О господи.

– Это необоснованные страхи? – спросил он.

– Обоснованные, – согласилась Рейчел.

– Такая вероятность существует?

– Существует.

– Представь, что тебе трудно дышать, глаза залиты потом, ты почти ничего не видишь. Запросто можно сбить кого-нибудь на переходе.

– Ты меня запугиваешь.

– Да нет, просто спрашиваю.

В конце концов они пришли к компромиссу. Рейчел продлила водительские права, но обещала не пользоваться ими.

Но вот теперь она прогулялась по пассажу, проехалась на метро, прошлась мимо Старой Южной церкви и по Копли-Сквер, прокатилась в дождь на такси, посидела в переполненном полуподвальном ресторане – а сердце билось все так же ровно, и не было даже намека на спазмы в горле. Будет ведь классно, если она подкатит на автомобиле к пункту выдачи багажа в Логане? Брайан, конечно, взъерепенится, но гордость за нее, конечно же, возьмет верх над негодованием. Она даже обновила свою учетную запись в «Зипкаре», поскольку указанная там кредитка больше не действовала, но тут вспомнила, что Брайан уехал в аэропорт на своем «инфинити» и оставил его на долгосрочной парковке.

Ничего не поделаешь. Рейчел была рада передать эстафету, и это пробудило в ней чувство вины. Она чувствовала себя слабой, безвольной, и, может быть, на самом деле не стоило садиться за руль, если было хоть малейшее сомнение в благополучном исходе.

Когда Брайан вошел, он выглядел слегка потерянным, как человек, отвыкший от обычной жизни – без аэропортов, отелей, горничных и непрерывной смены обстановки. Он уставился на подставку для журналов, стоявшую около дивана, словно не мог понять, откуда она взялась, – а понять действительно было трудно, потому что Рейчел купила подставку во время его отсутствия. Откатив свой чемодан в угол, он снял плащ медного цвета и произнес с неуверенной улыбкой:

– Привет!

– Привет.

Рейчел подошла к нему, тоже чуть неуверенно. Когда его не было больше суток, то по возвращении случалась небольшая заминка, неловкая попытка восстановить порядок вещей. Ведь он как-никак прерывал их совместную жизнь, проходившую под знаком «мы», и целую неделю каждый существовал как «я». А когда они начинали привыкать, совершалось воссоединение, и было сложно понять, где кончается «я» и начинается «мы».

Их поцелуй был сухим, почти целомудренным.

– Устал? – спросила она, поглядев на него.

– Ох, да. – Он посмотрел на часы. – Тут, я смотрю, уже за полночь.

– Я приготовила тебе поесть.

Впервые после появления он улыбнулся непринужденной брайановской улыбкой.

– Деваться некуда. Окружаешь меня домашней атмосферой? Спасибо, малыш.

Он опять поцеловал ее, на этот раз чуть более пылко. Напряжение внутри Рейчел ослабло, и она поцеловала его в ответ.

Оба принялись за лосося, приготовленного в фольге, с шелушеным рисом и салатом. Брайан спросил, как она проводила время, Рейчел спросила о Лондоне и о совещании, которое, похоже, прошло не очень удачно.

– Они создали правление, желая объявить на весь мир, что им наплевать на окружающую среду и на соблюдение этических норм при заготовке леса. В правление набрали идиотов-промышленников, которые хотят только перетрахать всех местных девиц и устроить так, чтобы ничего не делалось. – Он потер глаза ладонями и вздохнул. – Ммм… очень печально. – Он опустил взгляд на пустую тарелку. – А что с тобой?

– Со мной?

– Ты была какая-то не такая, когда мы говорили по телефону.

– Да нет, все нормально.

– Точно?

– Угу.

Брайан зевнул в кулак и устало улыбнулся, явно не веря ей.

– Пойду в душ.

– Давай.

Он поставил грязные тарелки в мойку и направился в спальню. Рейчел проговорила:

– Ну хорошо, расскажу, если хочешь.

Он застыл на пороге спальни и вздохнул с облегчением, потом протянул к ней руки:

– Это было бы замечательно. Конечно хочу.

– Я видела твоего двойника.

– Моего двойника?

Она кивнула:

– В понедельник. Он садился в черный «сабёрбан» позади башни Хэнкока.

– Когда я летел в Англию? – Он недоуменно смотрел на нее. – Подожди секунду, я не врубаюсь… Ага, ты видела типа, похожего на меня, и…

– Не похожего, а двойника.

– Так, может, это был Скотт…

– …Пфайфер из Графтона, штат Вермонт? Я тоже так подумала сначала. Проблема в том, что он был одет точно так же, как ты в то утро.

Он медленно кивнул:

– И ты решила, что это не мой двойник, а я сам.

Рейчел налила им обоим немного вина и подала Брайану бокал. Затем она прислонилась к спинке дивана. Он прислонился к дверному косяку.

– Да.

– Ага. – Он закрыл глаза, улыбнулся, и усталость, казалось, покинула его тело и втянулась в вентиляционное отверстие над его головой. – Значит, этот твой странный тон, эта просьба сделать селфи… Ты подумала… – Он открыл глаза. – А что ты подумала?

– Я не знала, что думать.

– Что либо Скотт Пфайфер явился в Бостон, либо я наврал, что улетаю за границу.

– Ну да, вроде этого.

Сейчас все это звучало страшно глупо. Брайан состроил гримасу и отпил вина.

– Ну так что? – спросила она. – Скажи что-нибудь!

– Ты думаешь, что у нас все так плохо?

– Нет.

– Ты решила, что я веду двойную жизнь.

– Я ничего такого не говорила.

– А что еще можно подумать? Ты будто бы видела меня на улице в Бостоне, а я в это время сидел в «боинге» и пролетал… не знаю над чем – над Гренландией, наверное. И ты стала допрашивать меня о том, где я нахожусь, капать мне на мозги за то, что я не зарядил телефон и…

– Я не капала тебе на мозги.

– Разве? А потом ты попросила меня прислать селфи – проверяла, черт побери, что я действительно в том месте, о котором говорил. Потом ты встретилась с моим партнером… и стала допрашивать его?

– Я не желаю выслушивать все это.

– Конечно! С какой стати? Но лучше признайся, что ты вела себя как дура. – Он опустил голову и устало приподнял руку. – Знаешь, я вымотался и вряд ли скажу сейчас что-нибудь толковое. Мне надо… обдумать все это. Ладно?

Рейчел не могла решить, продолжать возмущаться или нет, и не понимала, на кого она больше сердится – на него или на себя.

– Спасибо, что назвал меня дурой.

– Нет, я всего лишь сказал, что ты вела себя как дура. – Он скривил губы. – Разница небольшая, но существенная.

Она тоже улыбнулась Брайану – одними губами – и положила ладонь ему на грудь:

– Иди уже в душ.

Он закрыл за собой дверь спальни. Вскоре раздался звук воды, льющейся из крана.

Перед ней лежал плащ Брайана. Поставив бокал на пристенный столик, она удивилась, что не испытывает угрызений совести. Странно, ведь Брайан был прав. Это было оскорблением с ее стороны – думать, что муж, с которым она прожила два года, настолько нечестен, что врет ей насчет своего местопребывания. И все же Рейчел не чувствовала за собой вины. Всю неделю она убеждала себя, что сцена на Копли-Сквер была оптической иллюзией. Селфи Брайана подтверждало это. Вся их совместная жизнь, в течение которой он ни разу ей не соврал, подтверждала это.

Так почему же она чувствовала, что не ошибается? Почему не чувствовала себя виноватой? Разумеется, полной уверенности в своей правоте у нее не было. Но было легкое, назойливое ощущение: тут что-то не так. Брайан, как всегда, оставил плащ на спинке стула. Это раздражало Рейчел: почему бы не повесить его в шкаф в прихожей?

Она взяла плащ, залезла в левый карман и вытащила билет на рейс из Хитроу в Логан, датированный тем же днем. Еще в кармане лежали мелочь и паспорт Брайана. Она пролистала страницы с визами и штампами всех стран, где он побывал. Проблема была в том, что штампы ставились без всякого порядка, по усмотрению сотрудников паспортного контроля. Прислушиваясь к негромкому шуму воды, она листала паспорт – Хорватия, Греция, Россия, Германия, – пока не наткнулась на нужный штамп: Хитроу, 9 мая текущего года. Вернув паспорт на место, она вытащила из другого кармана магнитную смарт-карту отеля «Ковент-Гарден», Монмут-стрит, 10, а также крошечный, с ее большой палец, чек газетной лавки на Монмут-стрит, 17. Чек, выданный в 11:12 того же дня, 5/09/14, свидетельствовал о том, что Брайан купил газету, пачку жевательной резинки и бутылку «Оранжины», заплатил банкнотой в 10 фунтов и получил 4 фунта 53 пенса сдачи.

Шум воды прекратился. Рейчел положила магнитную карту обратно в карман и повесила плащ на спинку стула. Однако чек из магазина она сунула в задний карман своих джинсов. Зачем – она и сама не знала. Инстинкт.

17

Эндрю Гэттис

Каждую годовщину своей встречи Брайан и Рейчел отмечали в баре «РР» и танцевали под мелодию «Since I Fell for You». Музыкальные автоматы, еще игравшие эту песню, выдавали ее, как правило, в исполнении Джонни Мэтиса, но автомат бара «РР» хранил оригинальную версию, послужившую основой для всех остальных, чудо-хит Ленни Уэлча.

Это была песня не столько о любви, сколько о ее потере, жалоба человека, охваченного безнадежной страстью к бессердечной возлюбленной (или возлюбленному, в зависимости от исполнителя), которая/который, конечно же, погубит его – или ее. После первого танца под эту музыку они прослушали множество версий – Нины Симон, Дины Вашингтон, Чарли Рича, Джорджа Бенсона, Глэдис Найт, Аарона Невилла и Мэвис Стейплс, если называть только самых именитых. Рейчел однажды отыскала песню в iTunes и обнаружила там двести шестьдесят четыре варианта в исполнении чуть ли не всех певцов, начиная с Луи Армстронга и кончая дуэтом Captain & Tennille.

В этом году Брайан снял весь зал в глубине бара и пригласил друзей. Пришла Мелисса. Явился Дэнни Маротта, бывший оператор Рейчел на Шестом канале. Дэнни привел жену Сандру, а та прихватила Лиз, свою коллегу по работе. Были также Анни, Дарла и Родни, которые выкупили вместе с другими «Глоб» уже после ухода Рейчел из газеты. Калеб привел Хайю в облегающем хлопчатобумажном платье – умопомрачительно простом, черного цвета – и в туфлях без каблуков; черные волосы были зачесаны назад и кверху, обнажая изящную шею. Ребенок, пристегнутый к бедру, придавал Хайе более земной вид и делал ее еще сексуальнее. Девочка, кстати, выглядела идеально, унаследовав яркую, но разную красоту обоих родителей-брюнетов; лицо ее было строго симметричным, глаза – как теплая черная нефть, кожа – цвета песка в пустыне сразу после захода солнца. Рейчел заметила, что глаза Брайана, обычно придирчивого в этом отношении, вспыхивали, когда Хайя и А-Бэ проходили мимо него, словно два фантастических прачеловека из мифа о сотворении мира. Хайя ловила на себе взгляды молодых подчиненных Брайана и Калеба, чьи имена даже не пыталась запомнить. Те с трудом отрывали от нее взгляд, хотя все девушки, которых они привели, были ослепительны и в свои двадцать с небольшим могли похвастаться безупречным телом.

В другой вечер Рейчел, возможно, ощутила бы укол ревности к Хайе или, по крайней мере, неявное приглашение к соперничеству: женщина только что родила, а ее фото можно было хоть сейчас поместить на главную страницу каталога женского белья. Но на этот раз Рейчел знала, что и сама выглядит прекрасно. Не модель, рекламирующая какой-то товар, а сдержанно-элегантная красавица, объявляющая всем присутствующим, что она не испытывает необходимости выставлять напоказ подаренное ей Господом и не утраченное благодаря генам и пилатесу.

В какой-то момент они с Хайей оказались вдвоем около бара. А-Бэ спала в детском автомобильном кресле, у ног матери. Из-за языкового барьера Рейчел и Хайя, по сути, никогда не разговаривали друг с другом, обмениваясь лишь фразами вроде «здравствуйте» и «до свидания», к тому же обе не виделись почти год. Однако Калеб уверял, что его жена теперь владеет английским гораздо лучше. Рейчел решила рискнуть и убедилась, что он не преувеличивал: Хайя действительно говорила хорошо, хотя медленно подбирала слова.

– Как поживаете?

– Я… вполне счастлива… А вы?

– Замечательно. А Аннабель как?

– Она… довольно капризна.

Рейчел посмотрела на девочку. Та мирно спала в своем креслице посреди всеобщего разгула, а перед этим, на коленях у матери, ни разу не пискнула и не дернулась.

Хайя молча смотрела на Рейчел: непроницаемое лицо, плотно сжатые губы.

– Большое спасибо, что пришли на наш праздник, – вежливо произнесла Рейчел.

– Ну… он ведь мой муж.

– Так вы пришли только поэтому? – спросила Рейчел с легкой улыбкой.

– Да. – Хайя смущенно опустила глаза. Рейчел почувствовала укол совести, словно она изводила бедную женщину, заставляя ее натыкаться на барьеры, языковой и культурный. – Вы… выглядите очень красивой, Рейчел.

– Спасибо. Вы тоже.

Хайя взглянула на дочку:

– Она… просыпается.

Рейчел не представляла, как Хайя почувствовала это заранее, но секунд через пять глаза девочки действительно раскрылись.

Рейчел присела около нее. Она всегда терялась, когда приходилось разговаривать с грудными детьми. Обычно люди делали это, на ее взгляд, очень неестественно – бормотали что-нибудь писклявым тоном, употребляемым исключительно в общении с маленькими детьми, животными, а также престарелыми и больными людьми.

– Привет, – обратилась она к Аннабель.

Девочка воззрилась на нее мамиными глазами, такими ясными, не замутненными ни скептицизмом, ни иронией, что Рейчел почувствовала, как ее взвешивают и оценивают.

Она приставила палец к груди девочки. Та обхватила его рукой и потянула на себя.

– Какая ты сильная! – сказала Рейчел.

Аннабель отпустила палец и посмотрела на купол своего кресла с некоторой досадой, словно не могла понять, зачем он тут нужен. Лицо ее сморщилось, и едва Рейчел успела сказать «Ну-ну!», как девочка завопила.

Хайя схватила кресло, задев Рейчел плечом, подняла его на барную стойку и стала покачивать. Аннабель мгновенно замолкла. Смущенная Рейчел ощутила себя неумелой нянькой.

– Как ловко вы с ней справляетесь, – заметила она.

– Ну, я же… ее мать, – ответила Хайя, тоже немного смущенно. – Она устала… и проголодалась.

– Конечно-конечно, – откликнулась Рейчел, не зная, что еще сказать.

– Нам пора идти. Спасибо за то, что… пригласили нас.

Хайя подняла дочку на плечо, щека девочки прижалась к ее шее. Вместе они выглядели как единое существо, дышащее одними легкими, видящее одной парой глаз. По сравнению с ними Рейчел и ее вечеринка выглядели легкомысленными. И зрелище это было слегка печальным.

Калеб взял кресло, розовую сумочку с детскими вещами и белое шелковое одеяльце, проводил жену с дочкой до машины и поцеловал их, пожелав доброй ночи. Рейчел глядела на них из окна и понимала, что ей не хочется такого счастья. Но одновременно ей все-таки хотелось его.

Кто-то – Рейчел подозревала, что Мелисса, – опустил доллар в музыкальный автомат и нажал кнопку «В17». Снова грянула «Since I Fell for You», и им пришлось танцевать под нее второй раз за вечер.

– Посмотри на себя, – сказал Брайан, кивнув на их отражение в зеркале, занимавшем всю заднюю стену.

Рейчел увидела себя в полный рост. Как всегда при взгляде в зеркало, она в первую миллисекунду удивилась тому, что ей уже не двадцать три. Кто-то однажды сказал ей, что каждый мысленно видит себя всегда в одном и том же возрасте. Для одних он соответствовал пятнадцати годам, для других – пятидесяти, но всегда был одним и тем же. Рейчел представляла себя двадцатитрехлетней. За прошедшие четырнадцать лет в ней, конечно, произошли изменения: лицо чуть вытянулось, появились морщины; глаза оставались зеленовато-серыми, но во взгляде стало меньше возбуждения и уверенности. Волосы с легким вишневым оттенком были такими темными, что чаще всего выглядели черными. Рейчел стригла их коротко, не считая челки, зачесанной на одну сторону, и это смягчало довольно жесткие черты сердцевидного лица.

По крайней мере, так считал один продюсер, убедивший ее не только обрезать спутанную гриву, ниспадавшую на плечи, но и выпрямить волосы. Предварив свой совет словами «Не в обиду будет сказано», за которыми всегда следует что-нибудь обидное, продюсер сказал:

– Вам не хватает совсем немногого, чтобы быть красавицей, но камера не знает этого, вы ей нравитесь. И поэтому нашим боссам вы тоже нравитесь.

Продюсером, разумеется, был Себастьян. А Рейчел была такого высокого мнения о себе, что вышла за него.

Качаясь вместе с Брайаном в танце, она думала о том, насколько он превосходит Себастьяна: Брайан красивее, добрее, интереснее как собеседник, у него лучше развито чувство юмора, он более ловок и находчив, хотя и старается не выставлять напоказ это свое качество, тогда как Себастьян неизменно выпячивал его.

Но можно ли ему доверять? Себастьян был, конечно, скотиной, но скотиной искренней, настолько, что и не думал скрывать свою сущность. Себастьян не скрывал ничего.

А с Брайаном в последнее время все стало непонятно. После его возвращения они вели себя друг с другом до невозможности вежливо. Рейчел ничем не могла обосновать возникшее у нее недоверие и не говорила на эту тему. Брайана, похоже, это вполне устраивало. Внутри квартиры каждый старался обойти другого, словно мину замедленного действия. В разговорах они тщательно выбирали слова и избегали вопросов, которые могли привести к конфликту, – привычку Брайана оставлять одежду на спинке кровати, нежелание Рейчел менять туалетную бумагу, если оставался хоть крохотный клочок, прилипший к картонному валику. Дело шло к отказу от обсуждения любых возможных разногласий, что могло привести лишь к накоплению обид. Они сдержанно улыбались друг другу по утрам и так же – по вечерам, стали посвящать больше времени своим ноутбукам и телефонным разговорам. За последнюю неделю они всего один раз занимались любовью, и это было не более чем плотской разновидностью сдержанной улыбки – такой же обязательной процедурой, как умывание, таким же сокровенным делом, как папка «Спам».

Песня кончилась, все похлопали, а некоторые даже посвистели. Мелисса постучала вилкой по бокалу и закричала: «Горько! Горько!» Пришлось уважить ее просьбу.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросила Рейчел обнимавшего ее Брайана, отклонившись чуть назад.

Брайан не ответил, недоуменно глядя на что-то позади нее. Она обернулась, и пальцы Брайана на ее талии разомкнулись.

На пороге стоял человек лет пятидесяти с небольшим, очень костлявый. Длинные седые волосы были завязаны в конский хвост. На нем были серый спортивный пиджак свободного покроя, синяя с белым гавайская рубашка и темные джинсы. Загорелая, обветренная кожа, голубые глаза, такие яркие, что, казалось, они излучали сияние.

– Брайан! – воскликнул он, раскрыв объятия.

Брайан обменялся с Калебом быстрым взглядом, который Рейчел не успела бы перехватить, если бы лицо мужа не находилось в нескольких дюймах от нее. Затем он широко улыбнулся и подошел к мужчине.

– Эндрю! – Одной рукой он схватил руку нового гостя повыше локтя, другой пожал ее. – Что привело тебя в Бостон?

– Новая постановка в «Лирик стейдж», – ответил Эндрю, задрав брови.

– Это великолепно.

– Да ну?

– А разве нет?

– Работа как работа, – пожал плечами Эндрю.

Калеб подошел с двумя наполненными бокалами.

– Эндрю Гэттис снова с нами. Ты по-прежнему травишься «Столи»?[39]

Эндрю осушил бокал одним залпом, взял второй, кивнул Калебу в знак благодарности и сделал маленький глоток.

– Рад видеть тебя, Калеб.

– Я тоже.

– Да ну? – усмехнулся Эндрю.

Калеб рассмеялся и хлопнул его по плечу:

– Сегодня это, похоже, твоя любимая пластинка.

– Знакомься, Эндрю: моя жена Рейчел.

Рейчел пожала руку Эндрю Гэттиса. Кожа его оказалась на удивление гладкой, даже нежной.

– Очень приятно. – На лице Гэттиса появилась понимающая бесшабашная улыбка. – Вы тонкая штучка, Рейчел.

– Что вы хотите этим сказать? – рассмеялась она.

– Что вы тонкая штучка. – Он так и не отпустил ее руку. – Черт, это же сразу видно. С красотой все понятно. Брайан всегда ценил красоту. Но…

– Без колкостей, пожалуйста, – вмешался Брайан.

– Но мозги – это что-то новенькое.

– Послушай, Эндрю! – Тон Брайана был подчеркнуто учтивым.

– Послушай, Брайан!

Он отпустил руку Рейчел, продолжая смотреть на нее.

– Ты все еще куришь? – спросил Брайан.

– Электронные.

– Я тоже.

– Серьезно?

– Может, выйдем на улицу, перекурим?

Эндрю Гэттис вопросительно посмотрел на Рейчел:

– Думаете, стоит?

– Что?

– Пойти и перекурить с вашим мужем.

– Почему бы и нет? Обменяетесь новостями.

– Хмм… – Он огляделся, затем опять обратился к ней: – Под какую мелодию вы танцевали?

– «Since I Fell for You».

– Разве можно под это танцевать? – Эндрю посмотрел на них с широкой недоумевающей улыбкой. – Это же про безнадежность. Про эмоциональную тюрьму. Бездна под ногами, и все такое.

Рейчел кивнула:

– Наверное, мы пытаемся быть постироничными. Или метаромантичными. Никак не пойму, какими именно. Желаю хорошего перекура, Эндрю.

Он прикоснулся к воображаемой шляпе и направился к дверям вместе с Брайаном и Калебом, но внезапно повернул обратно.

– Поищите это в «Гугле», – сказал он Рейчел.

– Что?

– «Since I Fell for You». Поищите.

Брайан и Калеб, увидев, что Эндрю нет с ними, застыли в дверях.

– Там примерно двести вариантов этой песни.

– Я имею в виду не песню.

К ним приближался Брайан. Эндрю почувствовал это, повернулся к нему, и они вместе вышли на улицу.

Рейчел посмотрела в окно: все трое выдыхали пар, смеялись, как старые друзья, по-братски колотили друг друга, пихали, хлопали по плечу. Брайан схватил Эндрю сзади за шею и пригнул его голову к своей. Оба улыбались, скорее, даже смеялись. Губы Брайана шевелились с небывалой скоростью, и оба синхронно кивали, как сиамские близнецы.

Наконец клинч распался, улыбки на миг исчезли, Брайан посмотрел на окно, увидел Рейчел и задрал кверху большие пальцы: «Все в порядке, все в порядке».

Она напомнила себе, что этот мужчина в буквальном смысле снимет с себя последний плащ и отдаст ей.

Когда они вернулись, Эндрю, казалось, потерял к ней всякий интерес. Он пофлиртовал с одной из сотрудниц «Делакруа ламбер», поболтал с Мелиссой, долго беседовал о чем-то с Калебом, причем оба выглядели очень мрачными, и с необычайной скоростью напивался. Через час после прибытия Эндрю на каждые пять его шагов в нужном направлении приходился один шаг в сторону.

– Он никогда не умел пить, – заметил Брайан, когда Эндрю сбил сумку одного из молодых сотрудников со спинки стула, попытался вернуть ее на место и опрокинул стул. Все делано засмеялись.

– Страшный зануда, – сказал Брайан. – И всегда им был.

– Где ты с ним познакомился? – спросила Рейчел.

Но Брайан не расслышал ее слов.

– Придется вмешаться, – сказал он.

Подойдя к Эндрю, он помог ему поднять стул и попробовал взять его за локоть, но Эндрю отдернул локоть и скинул на пол стакан с пивом, стоявший на барной стойке.

– Брай, что ты, блин, пристаешь ко мне?

– Все хорошо, – сказал Калеб. – Все хорошо.

Из-за стойки вышел, нахмурившись, бармен Джарод, племянник Гейл и любитель упражнений «кроссфит».

– У нас тут все в порядке?

– Эндрю, – обратился к приятелю Брайан, – этот джентльмен спрашивает, все ли у нас в порядке. Как ты считаешь?

– Дай долбаному шефу на чай, – ответил Эндрю и отсалютовал бармену.

Лицо Джарода смягчилось.

– Я хочу сказать, что могу вызвать вам такси, сэр. Вы меня слышите?

Эндрю произнес с сильным британским акцентом:

– Слышу, слышу, шеф. А встречаться с местными констеблями в мои планы не входит.

– Вашего друга надо отправить на такси, – обратился Джарод к Брайану.

– Вот и вызовите машину, – отозвался Брайан.

Джарод поднял упавший стакан, который чудом не разбился.

– Но ваш друг еще не выходит.

– Я об этом позабочусь, – сказал Брайан.

Эндрю к этому моменту выглядел замкнутым и раздраженным, как типичный вздорный пьяница. В юности Рейчел видела подобное выражение на лицах матери и двух ее бойфрендов в тех случаях, когда полный разочарований день переходил в сулящую разочарования ночь.

Эндрю схватил свой спортивный пиджак, висевший на спинке, и опять едва не опрокинул стул.

– Тот дом на озере Бейкер еще существует? – спросил Эндрю, глядя в пол.

Рейчел не могла понять, кому был адресован вопрос.

– Пошли уже, – сказал Брайан.

– Только не прикасайся, блин, ко мне!

Брайан поднял руки вверх, как возница при ограблении почтовой кареты на Диком Западе.

– Это охрененно дикие места, – продолжал Эндрю. – Но ведь тебе всегда нравилось все дикое.

Он нетвердой походкой направился к двери. Брайан шел следом, так и не опустив рук до конца.

На улице одновременно произошли два события: подъехало такси, а Эндрю вдруг замахнулся, собираясь ударить Брайана.

Брайан без труда увернулся от удара и удержал шатавшегося Эндрю: так герой старого фильма подхватывает падающую в обморок героиню, чтобы отвести ее на кушетку. Когда Эндрю уже стоял на ногах прямо и прочно, Брайан хлестнул его по физиономии.

Все в баре наблюдали за этой сценой. Кое-кто из молодых людей разинул рот. Кое-кто засмеялся. Один заметил:

– Блин! С нашим боссом шутки плохи.

Пощечина была нанесена так быстро и небрежно, что выглядела особенно жестокой. Это не было ударом по человеку, от которого исходит угроза, – скорее, наказание непослушного ребенка, совершенное с долей презрения. Плечи Эндрю подались назад, голова дернулась. Стало ясно, что он плачет.

Водитель такси вышел из машины и стал отмахиваться от денег, предлагаемых Брайаном, не желая брать непредсказуемого пассажира. Брайан добавил еще несколько банкнот, водитель сдался, они вдвоем погрузили Эндрю на заднее сиденье, и машина двинулась по Тремонт-стрит.

Брайан вернулся в бар и, казалось, был удивлен тем, что случившееся вызвало всеобщий интерес. Поцеловав руку Рейчел, он сказал:

– Сожалею.

У Рейчел не выходила из головы пощечина, легкая, непринужденная жестокость, с которой она была нанесена.

– Кто он такой? – спросила она.

Они подошли к стойке. Брайан заказал скотч, сунул Джароду полсотни баксов за беспокойство и ответил Рейчел:

– Один из старых друзей, вечный подросток, источник неприятностей и головной боли. У тебя нет таких?

– Есть, конечно. – Рейчел отпила виски из его бокала. – Точнее, были раньше.

– А как ты от них избавилась?

– Это они от меня избавились.

Было видно, что это больно укололо Брайана, и Рейчел почувствовала прилив любви к нему.

Той же ладонью, которая оглушила его друга, он погладил ее по щеке.

– Дураки, – прошептал он. – Дураки, вот кто они такие.

18

Потрясение

Наутро после вечеринки Брайан отправился на пробежку по берегу Чарльза, а Рейчел забралась в «Гугл».

Она набрала в поисковом окне «Since I Fell for You». Как и следовало ожидать, на первой странице были только ссылки на варианты песни. На второй странице всплыл телесериал «Лос-анджелесский закон» – его показывали, когда Рейчел еще училась в школе. Она помнила, что ее мать жадно смотрела этот сериал и однажды испуганно прикрыла рот рукой, когда одна из героинь, женщина с высокой прической, в платье с широкими отворотами, упала в шахту лифта. Рейчел просмотрела описание серии, связанной с песней, в интернет-базе кинофильмов, но ничто не привлекло ее внимания.

На третьей странице имелась ссылка на фильм 2002 года с Робертом Хейзом, Вивикой Фокс, Кристи Гейл и Бреттом Олденом, а также Стивеном Дорффом и Гэри Бьюзи в отдельных эпизодах. Рейчел перешла по ссылке, но выяснилось, что сайта больше не существует. Тогда она набрала название фильма с указанием года выпуска, все равно почти все ссылки вели к песне. Однако в конце концов ей попалось что-то под названием «С тех пор, как я влюбился в тебя / Май – декабрь 2002 VHS eBay». Оказалось, что это кадры из фильма на сайте eBay. Увеличить изображение не получилось, но все же Рейчел разглядела лица двух ведущих актеров. Мужское лицо показалось ей знакомым, и в конце концов она вспомнила, что видела его в «Аэроплане»;[40] актриса же, как она сразу определила, играла в фильме «День независимости» идиотку, которая чуть не погубила людей, спасая свою собаку. Справа от фотографии помещалась краткая аннотация: «Вдовец Том (Хейз) влюбляется в привлекательную домохозяйку Ла Тойю (Фокс), которая вдвое младше его, а его сын (Олден) и подруга Ла Тойи, девушка с физическими недостатками (Гейл), тоже влюбляются друг в друга. В этой драматической комедии ставится вопрос о том, может ли любовь ошибаться».

Рейчел вернулась к базе данных о кино и пошла по перекрестным ссылкам на Роберта Хейза и Вивику Фокс, попробовав найти информацию о них, но не нашла ничего. Она решила не останавливаться на этом и поискала название картины в фильмографиях Дорффа и Бьюзи, а также двух актеров, о которых она никогда не слышала, Кристи Гейл и Бретта Олдена. Кристи Гейл, похоже, снималась в дешевых фильмах, даже не попадавших в прокат. На широком экране она засветилась еще раз лишь как участница ансамбля, исполнявшего песню «Girl on Unicycle»[41] в третьей серии «Очень страшного кино». Ее страница не обновлялась с 2007 года, когда она приняла участие в некоем «Летальном убийстве». («А бывают нелетальные?» – удивилась Рейчел.)

В фильмографии как Дорффа, так и Бьюзи картина «С тех пор, как я влюбился в тебя» даже не упоминалась.

Бретт Олден не имел собственной страницы в интернете. Должно быть, одной попытки окунуться в жизнь вне-вне бульвара Голливуд[42] ему хватило за глаза и за уши и он сбежал в свою Айову или свой Висконсин. Снова зайдя на eBay, Рейчел купила кассету за 4 доллара 87 центов с доставкой через день.

Так и не сняв пижамы, она сделала еще одну чашку кофе и, вернувшись к ноутбуку, посмотрела через окно на реку. Ночью дождь прекратился, а утром появилось солнце, подумать только. Все выглядело в его лучах не просто умытым, но отполированным. Небо напоминало замерзшую морскую волну, деревья вдоль реки казались вырезанными из нефрита. А она сидела в четырех стенах со своим похмельем, которое отдавалось пульсацией в висках и стуком в груди, и каждый синапс икал, прежде чем передать мысль по назначению. Она зашла в папку с записями музыки, выбрала список произведений, составленный ею для успокоения разыгравшихся нервов, – группы The National, Lord Huron, Atoms for Peace, My Morning Jacket и другие того же рода, – и стала разыскивать озеро Бейкер.

Таких нашлось целых три: самое большое – в штате Вашингтон, еще одно – на севере Канады и третье – в Мэне. Вашингтонское было, судя по всему, популярным местом отдыха, на берегах канадского жили преимущественно эскимосы, а мэнское пряталось в глуши, милях в сорока от ближайшего поселения. Что же до крупных городов, то канадский Квебек был ближе к последнему, чем американский Бангор.

– Планируешь туристскую вылазку?

Рейчел крутанулась вместе с креслом и увидела в дверях вспотевшего после пробежки Брайана, хлебавшего воду из бутылки.

– Подглядываешь из-за спины? – улыбнулась она.

Он улыбнулся в ответ:

– Просто вхожу, вижу спину жены, а за ней надпись: «Озеро Бейкер».

Упершись ногами в ковер, она опять покрутилась в кресле.

– Твой друг говорил о нем вчера.

– Какой именно?

Рейчел недоуменно вздернула брови.

– Там же было несколько моих друзей, – пояснил он.

– Тот, который получил по физиономии.

– Ах, это он.

Брайан выпил еще воды.

– Да, это он. А из-за чего вы сцепились?

– Он напился, нас чуть не выгнали из нашего любимого бара, а еще он хотел двинуть мне.

– Да, но почему?

– Почему? – Брайан уставился на нее; Рейчел подумала, что примерно так кобра глядит на кролика. – Он всегда лезет в драку по пьянке. Таков уж он от природы.

– Зачем же Калеб принес ему сразу два бокала?

– Таков уж Калеб от природы. Я не знаю зачем. Спроси его.

– Это выглядит очень странно – начинать накачивать буйного пьяницу водкой, как только он войдет в комнату.

– Накачивать?

– Накачивать, – кивнула она.

Он пожал плечами:

– Опять же, спроси у Калеба, когда будешь пить с ним в следующий раз во время моего отсутствия.

Рейчел насмешливо надула губы, зная, что это до невозможности раздражает Брайана.

– Это тебя заедает?

– Да нет, нисколько.

Он пожал плечами с подчеркнутой беспечностью, хотя температура в комнате поднялась градусов на пять.

– И ты думаешь, что не можешь доверять партнеру? Или жене?

– Я доверяю вам обоим. Но, согласись, это все-таки странно: два года ты почти безвылазно сидишь дома, потом вдруг прыгаешь в такси, едешь в Кембридж и совершенно случайно сталкиваешься там с Калебом.

– Я не случайно столкнулась с ним. Я поехала к вам в офис.

Брайан сел на корточки на ковре и стал крутить бутылку между ладонями.

– И зачем же?

– Я думала, что ты обманываешь меня.

– Опять ты об этом? – неприязненно засмеялся он.

– Ну да, об этом.

– Ты что, не понимаешь, как это дико выглядит?

– Нет. Объясни, пожалуйста.

Он несколько раз приподнялся и опустился, как бегун, готовящийся к выстрелу стартового пистолета.

– Ты решила, что видела меня в Бостоне, тогда как я болтался в тридцати тысячах футов над землей.

Она сморщила нос:

– Но на самом деле неизвестно, где ты болтался.

Он демонстративно похлопал ресницами.

– Затем ты заставила меня лезть из кожи вон, чтобы проверить, в Лондоне ли я. Я сделал все, что ты хотела. Но на этом ты не успокоилась. – Он засмеялся, как человек, внезапно услышавший нечто невероятное. – Всю последнюю неделю ты смотришь на меня так, словно я… затаившийся резидент иностранной разведки.

– А может, ты вроде того парня, который притворялся Рокфеллером.[43]

– Может, и так, – кивнул Брайан, будто не видел в этом ничего невозможного, и допил воду. – Он ведь к тому же убивал людей, да?

Рейчел уставилась на него:

– Да, вроде бы.

– Но жену он не стал убивать.

– Очень благородно с его стороны.

Ей почему-то вдруг захотелось ухмыльнуться.

– Украл их общего ребенка, но не тронул столовое серебро.

– Да, обстановка на месте преступления имеет большое значение.

– Алё.

– Что?

– Ты почему улыбаешься?

– А ты?

– Потому что это смешно.

– Да, выходит за границы разумного, – согласилась она.

– Так, может, хватит уже топтаться на одном месте?

– Не знаю.

Брайан опустился на колени рядом с Рейчел и посмотрел ей в глаза:

– В прошлый понедельник я улетел из Бостона самолетом «Бритиш эйруэйз».

– Слушай, ты не обязан…

– Вылет задержался из-за погоды на семьдесят пять минут. Я бродил по терминалу «Е», взял почитать «Ю-Эс уикли», которую кто-то оставил за пропускным барьером. Один из охранников застукал меня за этим. Знаешь эти неодобрительные взгляды охранников в аэропорту? От них мошонка съеживается.

– Я верю тебе.

– Затем я взял чашку кофе, и тут объявили посадку. Оказалось, что розетка у моего сиденья не работает. Я поспал с час, полистал материалы заседания совета директоров, хотя в этом не было смысла, и посмотрел фильм о том, что с Дензелом[44] шутки плохи.

– Это название такое?

– Да, в нескольких странах.

Их взгляды встретились. В таких случаях либо один уступал другому, либо оба соглашались, что каждый останется при своем. На этот раз решили остаться при своем.

Рейчел коснулась рукой его головы:

– Я верю тебе.

– Но делаешь все так, точно не веришь.

– Ох, если бы я могла объяснить почему… Возможно, виноват этот проклятый дождь.

– Дождь кончился.

Она кивнула:

– Но послушай, я очень многого добилась за последние две недели – метро, пассаж, такси. Даже на Копли-Сквер ходила.

– Да, я знаю. – Брайан говорил с таким неподдельным сочувствием и такой искренней любовью, что это доставляло ей боль. – И ты не представляешь, как я тобой горжусь.

– Я знаю, что ты летал в Лондон.

– Скажи это еще раз.

Она слегка пихнула его в бедро босой ногой:

– Я знаю, что ты летал в Лондон.

– Значит, доверие в семье восстановлено?

– Доверие в семье восстановлено.

Брайан поцеловал ее в лоб:

– Пойду приму душ.

И он поднялся с колен, коснувшись руками ее бедер.

Она сидела, отвернувшись от ноутбука, от реки, от прекрасного дня, и думала, что, возможно, они целую неделю не были в порядке, поскольку это она не была в порядке. Брайан вел себя странно потому, что она вела себя странно.

Как она только что сказала Брайану, в последние две недели она ездила в метро, ходила по торговому пассажу и по Копли-Сквер, а также доверила свою жизнь совершенно незнакомому водителю, и все это впервые за два года. Для большинства людей – ничего особенного, для нее – огромное достижение. Но это достижение в то же время пугало ее. Каждый выход за пределы зоны безопасности был шагом либо к улучшению психического состояния, либо к очередному приступу. А новый приступ после всех этих успехов десятикратно ухудшил бы ее состояние.

В эти два года в голове у нее непрерывно крутился один и тот же рефрен: «Я не могу к этому вернуться», «Я не могу к этому вернуться». Он звучал каждый проклятый день, каждую проклятую минуту.

Было вполне объяснимо, что при совершении действий, которые могли освободить ее и в то же время еще больше поработить, она сосредотачивалась на чем-нибудь другом, что поначалу выглядело достоверным – так, она видела до ужаса точную копию своего мужа там, где он не должен был находиться, – но затем становилось явно фантастическим.

Он был хорошим человеком – лучшим из всех, кого она знала. Нет, не лучшим в мире, но лучшим для нее. И, не считая виде́ния, он ни разу не давал ей повода для недоверия. Он проявлял понимание, когда Рейчел вела себя неблагоразумно. Он успокаивал ее, когда она была напугана. Понимал, что стои́т за ее безрассудствами. Терпел ее выходки. Когда ей надо было вернуться к нормальной жизни, он понял это и стал помогать ей. Он держал ее за руку, убеждая, что она в безопасности. Он всегда был с ней и поддерживал ее, где бы они ни находились.

Повернувшись к окну, где ее призрачное отражение в стекле нависало над рекой и зеленью на противоположном берегу, Рейчел спрашивала себя, почему она прониклась недоверием к такому человеку.

Когда Брайан вышел из душа, Рейчел сидела на скамеечке в ванной, скинув на пол пижаму. Он пришел в полную готовность, пока шел к ней. Было не очень удобно – скамеечка оказалась слишком узкой, в воздухе висел пар, Рейчел терлась спиной о зеркало, которое при этом поскрипывало, Брайан дважды поскользнулся, но, глядя в его глаза, она понимала, чуть потрясенно, что никто ее не любил так, как он. Казалось, эта любовь вызывает в нем порой какие-то внутренние столкновения, и поэтому каждое ее проявление было таким опьяняющим.

«Мы победили, – думала Рейчел. – Мы опять победили».

Наконец ей надоело биться задом о водопроводный кран, и она предложила перейти на пол. Они переместились на пижаму Рейчел, и теперь ее пятки упирались в подколенные ямки Брайана. Наверное, со стороны это выглядело нелепо, и если за ними кто-нибудь наблюдал – Господь Бог или их предки из своих далеких галактик, – то они, вероятно, веселились, но ей было наплевать. Она любила его.

Утром Брайан ушел на работу, когда она еще спала. Заглянув в большой стенной шкаф, чтобы выбрать одежду на этот день, она увидела раскрытый чемодан Брайана на деревянном стеллаже: обычно он был закрыт и стоял рядом с его обувью. Там уже лежало все необходимое, не хватало только бритвенных принадлежностей. Рядом, на крюке, висел мешок для одежды с тремя костюмами.

На следующий день Брайану предстояла очередная поездка, на этот раз длительная, из тех, которые случались примерно раз в полтора месяца. Москва, Краков и Прага, сказал он. В чемодане Рейчел обнаружила несколько рубашек, всего один свитер и один тонкий плащ, который Брайан брал с собой в прошлый раз. Ей показалось, что для мая в Восточной Европе он собирается одеваться слишком легко. Интересно, какая там будет температура – наверное, градусов десять, а то и меньше.

Она посмотрела прогноз в телефоне. Оказалось, что двадцать, а то и больше.

Она вернулась в спальню, плюхнулась на постель и спросила себя, какая муха ее укусила. Брайан с честью выдержал все испытания, которые она ему устроила. Весь вчерашний день после секса он был очень внимателен к ней, шутил, Рейчел прямо-таки блаженствовала рядом с ним. Не муж, а мечта.

А она вместо благодарности решила заглянуть в прогноз погоды и убедиться, что Брайан берет с собой вещи, подходящие для тех мест, куда он будто бы направляется.

«Будто бы». Опять она туда же. О господи. Может, надо почаще ходить на сессии с Джейн, чтобы справиться с этой паранойей? Может, надо заняться каким-нибудь делом, а не валяться и искать доказательства того, что их брак основан на лжи? Надо снова взяться за книгу. Надо сидеть за компьютером и не вставать, пока она не справится с тем, что вызвало ступор при описании событий в городе Жакмель.

Рейчел поднялась с кровати и отнесла корзину с грязным бельем в альков, где они поставили стиральную машину и сушилку. Она проверила карманы в брюках Брайана, потому что он всегда оставлял там мелочь, и выудила семьдесят семь центов и два скомканных чека из банкомата. Поинтересовавшись чеками – а как же иначе? – она увидела, что Брайан два раза, с интервалом в неделю, снимал стандартную сумму – двести долларов на карманные расходы. Она сунула чеки в маленькую плетеную корзинку для мусора, а монеты опустила в старую, потрескавшуюся кофейную чашку, которую поставила на полку как раз для таких случаев.

Она проверила собственные карманы: ничего, кроме чека, который она выкрала из плаща Брайана неделю назад. Нет, «выкрала» – слишком резко. Присвоила. Так лучше. Сев на пол и упершись спиной в стиральную машину, Рейчел разгладила чек на колене и опять задумалась о том, почему он так беспокоит ее. Обычный чек из лондонского магазина, где Брайан купил пачку жвачки, «Дейли сан» и бутылку «Оранжины» в 11:12 утра 05/09/14, уплатив астрономическую сумму в 5 фунтов 47 пенсов. Магазин находился в доме номер 17 по Монмут-стрит, то есть рядом с отелем «Ковент-Гарден».

Самый обычный чек, а она… Рейчел кинула его в корзинку, где уже лежали два других. Она влила моющее средство в стиральную машину, включила ее и вышла из алькова.

Но тут же вернулась и вытащила чек из корзинки. Ее беспокоила дата: «05/09/14». 9 мая 2014 года. 05/09/14. Да, именно в это время Брайан был в Лондоне. Месяц, число, год. Но в Британии дату указывают в другом порядке: не «месяц, число, год», а «число, месяц, год». Если бы чек выдали в лондонском магазине, на нем стояло бы «09/05/14».

Рейчел положила чек в карман пижамы и кинулась в ванную, где ее вырвало.

Она держалась все то время, когда они обедали, хотя почти ничего не говорила. Когда Брайан спросил, в чем дело, она ответила, что возни с рукописью гораздо больше, чем казалось поначалу, и у нее разболелась голова. Это не убедило Брайана, он продолжал расспрашивать, и тогда Рейчел сказала:

– Ну выдохлась я. Давай не будем об этом, ладно?

Он покорно кивнул с усталым видом мученика, вынужденного терпеть придирки и капризы неуравновешенной жены.

Спали они в одной постели. Рейчел подумала, что она не сможет уснуть, и примерно с час лежала на боку и смотрела на спящего Брайана.

«Кто же ты?» – хотелось ей спросить. Хотелось кинуться на него и, стуча по его груди кулаками, кричать это.

«Что же ты со мной сделал?»

«Что же я сделала с собой, когда отдалась тебе целиком? Когда весь мой мир замкнулся на тебе?»

«Что означает твоя ложь?»

«Как мне жить, если ты меня обманываешь?»

Она все-таки уснула беспокойным сном, а когда проснулась утром, с губ ее сорвалось испуганное «Ох!».

Пока Брайан стоял под душем, она прошла в гостиную и выглянула в окно. Внизу стоял маленький красный «форд-фокус», взятый ею вчера напрокат в «Зипкаре» за углом. Даже с пятнадцатого этажа был виден оранжевый штрафной талон, который счетчица с автостоянки подсунула под правый стеклоочиститель. Рейчел ожидала этого: она сознательно припарковала машину в недозволенном месте, так как именно оттуда был виден выезд из гаража.

Она надела спортивный костюм и куртку с капюшоном и, когда Брайан выключил душ, тихонько постучала в дверь ванной.

– Да?

Она приоткрыла дверь и сунула нос в ванную. Брайан обвязался полотенцем; его шея и подбородок были в мыльной пене. Он посмотрел на нее, держа в правой руке каплю фиолетового геля, который собирался нанести на щеки.

– Хочу пойти потренироваться.

– Прямо сейчас?

Рейчел кивнула:

– Тренерша, которая мне нравится, работает по вторникам, и только в это время.

– Ладно. – Он приблизился к ней. – Увидимся через неделю.

– Счастливого полета.

Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. В глазах Брайана был немой вопрос, глаза Рейчел не выражали ничего.

– Счастливо.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Счастливо, – повторила она и закрыла дверь.

19

«Олден минералс, лимитед»

Когда накануне Рейчел перегоняла машину со стоянки «Зипкар» к своему дому, она проехала всего два квартала и даже нервничала при этом. Сейчас, когда Брайан, выехав из гаража, поднимался по пандусу на улицу, она почувствовала, что весь кислород, какой у нее был, устремился к сердцу. Брайан повернул на Коммонуэлс-авеню и сразу вырулил на левую полосу. Она рывком тронулась с места. Тут же раздался гудок машины, проезжавшей мимо на большой скорости. Обогнув «форд», водитель высунул руку в окно, давая понять, что только идиоты не смотрят по сторонам во время вождения.

«Форд» стоял, наполовину выехав на проезжую часть. Рейчел чувствовала, как горячая волна приливает к голове и горлу.

«Оставь, – сказал внутренний голос. – Попытаешься в следующий раз».

Но она знала, что, если послушаться его, второй попытки не будет никогда. Она проведет целый год – или годы – взаперти, испытывая страх, недоверие и обиду, пока сами эти чувства не станут для нее успокоительным бальзамом, антистрессовым камнем, который она будет лелеять и беречь, пока уже больше нечего будет лелеять и беречь. И тогда она не выдержит.

Она выехала на улицу, слыша собственное дыхание. Плохой знак. Если она срочно не восстановит дыхание, то начнет задыхаться; может быть, в глазах потемнеет, и она врежется во что-нибудь. Рейчел стала медленно выдыхать воздух сквозь сжатые губы. Брайан повернул налево по Эксетер-стрит. Она устремилась туда же, вслед за такси, которое при повороте чуть не задело ее крылом. Она продолжала медленно выдыхать, пока не убедилась, что контролирует процесс. Но сердце по-прежнему колотилось, как у животного в загоне при приближении фермера с топором. Она сидела, вцепившись потными руками в руль, точно напуганная старая дама или инструктор по вождению в момент опасности; шея напряглась, лопатки сдвинулись.

Брайан свернул влево около «Вестина», и Рейчел на миг потеряла его из виду. Но именно здесь терять его не следовало: у него был слишком большой выбор. Он мог сделать круг и выехать на Массачусетскую автомагистраль, мог поехать прямо, по Стюарт-стрит, или свернуть на Дартмут-стрит и направиться в Саут-Энд. Так он и сделал, и Рейчел заметила вспыхнувший стоп-сигнал его «инфинити». Но теперь, повернув направо вслед за Брайаном, она лишилась прикрытия в виде такси, которое поехало прямо. Брайан был примерно в полуквартале впереди нее, и, если бы она приблизилась к нему, он мог бы разглядеть ее лицо в зеркале заднего вида.

Сначала она подумала, не изменить ли внешность, но затем идея показалась ей дурацкой. Что нужно делать? Загримироваться под Граучо?[45] Надеть маску хоккейного вратаря? В результате она надела картуз мальчишки-газетчика, который носила редко, и темные очки в большой круглой оправе, которых Брайан ни разу не видел. На приличном расстоянии он вряд ли узнает ее, но вблизи этот фокус не пройдет.

Он повернул налево, на Коламбус-авеню, а между ними втиснулся черный «универсал» с нью-йоркским номером. Какое-то время все дружно ехали в этом порядке: вместе свернули с Коламбус-авеню на Арлингтон, вместе проехали Олбани и устремились в сторону 93-й автомагистрали. Осознав, что они, возможно, хотят выехать на скоростную автостраду, Рейчел испугалась, что ее вырвет прямо на ветровое стекло. Даже на городских улицах трудно было вести машину из-за шума, опасности столкновения, взрытых отбойными молотками мостовых около стройплощадок, пешеходов, кидавшихся чуть ли не под колеса, других автомобилей, сжимавших ее с боков, перерезавших путь спереди, наседавших сзади. Но там она хотя бы ехала со скоростью двадцать пять миль в час.

Однако горевать было некогда – Брайан уже выезжал на автостраду. Рейчел последовала за ним; казалось, наклонный въезд сам влечет ее вперед. Брайан прибавил газу и рванул через все полосы на крайнюю левую, так что «инфинити» стал раскачиваться. Она тоже нажала педаль газа: это было все равно что пнуть крупный камень и ожидать от него бешеной скорости. Маленький «форд» двинулся вперед, но очень медленно, затем чуть быстрее, затем еще немного быстрее. Когда стрелка спидометра приблизилась к семидесяти пяти милям в час (у «инфинити» это вышло почти мгновенно), Рейчел отставала от Брайана на четверть мили. Она все жала и жала на педаль, оставаясь на второй слева полосе. Когда они проехали Дорчестер и оказались в Милтоне, «форд» отделяло от «инфинити» всего пять машин, и Рейчел неотрывно держала его на мушке.

Она так сосредоточилась на погоне, что забыла свой страх перед скоростной магистралью. Правда, вскоре страх вернулся, но это был не ужас, а постоянный трепет где-то у основания горла и явственное ощущение, что ее скелет хочет выбраться наружу, прорвав кожу. Страх сопровождался горечью и яростью из-за предательства Брайана, едкими, как средство для прочистки водопроводных труб. Сначала еще оставались сомнения, но теперь стало предельно ясно, что Брайан не едет в аэропорт. Логан остался в пятнадцати милях позади. Когда они свернули с 93-й автомагистрали на 95-ю Южную и появились указатели на Провиденс, Рейчел подумала, что Брайан, может быть, решил лететь не из Логана, а из Т. Ф. Грина, единственного крупного аэропорта в Род-Айленде. Она знала, что некоторые предпочитают его из-за вечного столпотворения в Логане. Но она знала и другое: в Москву оттуда не летают.

– Ни в какую долбаную Москву он не едет, – заявила она вслух.

Это подтвердилось, когда миль за десять до аэропорта Брайан включил сигнал поворота и начал перемещаться на правую полосу. В Провиденсе он свернул с автомагистрали на съезд, ведущий к Университету Брауна и находившийся на стыке поселков Колледж-Хилл и Федерал-Хилл. Туда направились еще несколько автомобилей, в том числе и «форд»; Рейчел пропустила перед собой двух водителей. На развилке «инфинити» свернул вправо, а две другие машины – влево.

Рейчел поехала медленнее, стараясь отдалиться от Брайана, но слишком сильно медлить было нельзя. Слева, рыча мотором, промчался «порше», вклинившийся между «фордом» и ехавшей перед ним машиной. Оставалось лишь порадоваться тому, что это ничтожество на ничтожном автомобильчике ведет себя как типичное ничтожество: благодаря этому она опять получила надежное прикрытие.

Но радость ее длилась недолго. У первого же светофора «порше» сместился на левую полосу, откуда разрешался только левый поворот, но вместо поворота просвистел на перекрестке мимо Брайана и вырвался вперед.

Ничтожество есть ничтожество, подумала Рейчел. Чтоб ему. Теперь между ней и мужем не осталось никого, ничто не мешало ему посмотреть в зеркало заднего обзора и узнать ее. Проехали перекресток. Она держалась на расстоянии четырех корпусов от «инфинити», но водитель, ехавший позади нее, уже вытягивал шею, пытаясь понять, почему эта женщина ведет себя так непростительно и не держится вплотную к идущей впереди машине.

В этом районе преобладали обшитые досками дома в федеральном стиле, попадались армянские пекарни и известняковые церквушки. Брайан вдруг приподнял голову и стал-таки всматриваться в зеркало заднего обзора, отчего Рейчел запаниковала и едва не ударила по педали тормоза. Но оказалось, что он всего лишь посмотрел на дорогу. Через два квартала она увидела то, что ей было нужно, – расширение обочины около закусочной и заправки. Включив сигнал поворота, она подъехала к закусочной и хотела сразу же вернуться на проезжую часть, но тут мимо нее проскочил зеленый «крайслер», за которым вплотную следовали коричневый «приус», бронзовый «ягуар», «тойота-4раннер» на чудовищных колесах и – господи боже! – мини-вэн. Целых пять автомобилей отделяли ее от «инфинити», да к тому же мини-вэн полностью загораживал обзор. И даже если бы не загораживал, Рейчел все равно ничего не увидела бы: ехавшая перед ним «тойота-4раннер» была еще выше.

Все затормозили у следующего светофора, и она даже не знала, успел ли Брайан проскочить перекресток до того, как включился красный свет.

Затем машины снова поехали друг за другом по прямой, как стрела, улице. Рейчел молилась, чтобы ей попался хоть один поворот и тогда у нее появился бы какой-то, ну хоть какой-то шанс увидеть мужа, но поворотов не было.

Еще через милю от основной дороги отходила Белл-стрит. «Приус», мини-вэн и «4раннер» свернули на нее, а «крайслер» и «ягуар» продолжили двигаться по Бродвею. Но «инфинити» перед «крайслером» больше не было. Его не было нигде.

Рейчел вскрикнула сквозь сжатые зубы и вцепилась в руль с такой силой, что сама испугалась: не сорвать бы его с колонки.

Резко, без всякого предупреждения, она развернула «форд» на сто восемьдесят градусов. Ехавшая позади машина гневно загудела, как и встречная, которую она подрезала. Но ей было все равно. Страха она не чувствовала, только величайшее разочарование и ярость. Ярость в первую очередь.

Она доехала по Бродвею до заправки и закусочной, где Брайан пропал из виду. Там она вновь сделала разворот – на этот раз с предупреждением и более аккуратно – и снова двинулась по Бродвею со скоростью тридцать миль в час, стараясь внимательно вглядываться во все боковые ответвления.

И вот опять та же развилка. Подавив в себе желание закричать и заплакать, она свернула влево, на крошечную площадку перед домом, где размещалась Ассоциация ветеранов иностранных войн, и развернулась.

Если бы в этот момент на перекрестке не включился красный, Рейчел так и не нашла бы его. Она стояла рядом с заправкой, уже другой, и ничем не примечательным зданием страхового агентства. Посмотрев в переулок, который пересекал Бродвей, она увидела большую постройку в викторианском стиле, с высокой белой вывеской на лужайке, где перечислялись находившиеся здесь учреждения. Сбоку, на автостоянке, под металлической пожарной лестницей, стоял «инфинити» Брайана.

Она припарковалась в шести домах от викторианского здания и вернулась к нему пешком. Улица была обсажена старыми дубами и кленами, в тени деревьев еще сохранялась сырость от выпавшей утром росы. В майском воздухе смешивались запахи разложения и возрождения природы. И даже в этот момент, приближаясь к дому, в котором ее муж скрывал правду о себе – пусть не всю, но какую-то ее часть, – она чувствовала, как здешний воздух успокаивает ее.

На белой вывеске значились три психиатра, один семейный врач, компания по добыче минералов, фирма по проверке прав на недвижимость и две адвокатские конторы. Держась в тени деревьев, Рейчел прошла к автостоянке. У входа имелся большой знак, предупреждавший, что парковка разрешена только сотрудникам учреждений дома номер 232 по Сивер-стрит, а таблички на ограждении указывали, где чье место. «Инфинити» стоял на парковочном месте, отведенном компании «Олден минералс, лимитед».

Рейчел никогда не слышала о такой компании, и все же название почему-то казалось знакомым. Нет, оно не попадалось ей, совершенно точно, но… Еще один парадокс на этой парадоксальной неделе.

«Олден минералс» находилась на втором этаже, в помещении 210. Казалось, настал подходящий момент, чтобы взбежать по лестнице, ворваться в помещение и выяснить, что скрывает от нее муж. Однако Рейчел колебалась. Прислонившись к стене под пожарной лестницей, она пыталась найти логичное объяснение происходящему. Мужчины иногда устраивали сложные мистификации, если, например, затевали вечеринку, готовя сюрприз для своих жен.

Но не до такой же степени. Никто никогда не утверждал, что летал в Лондон, тогда как сам оставался в Бостоне, и не ехал в Провиденс, уверяя, что отправляется в Москву. Вразумительных объяснений не было.

Разве что…

«Разве что он шпион, – подумала Рейчел. – Шпионы примерно так себя и ведут, правда?»

Правда, Рейчел, правда, прозвучал у нее в ушах саркастический голос, похожий на голос ее матери. И шпионы, и психопаты с антисоциальными наклонностями, и мужья, обманывающие своих жен.

Она пожалела, что бросила курить.

Если бы она встретилась сейчас с Брайаном лицом к лицу, что это дало бы ей? Узнала бы она правду? Вряд ли, раз он так искусно врал ей столько лет. Она не поверила бы ему, что бы он ни сказал. Даже если бы он показал ей документы сотрудника ЦРУ, она вспомнила бы о поддельном селфи, якобы присланном из Лондона (интересно, кстати, как ему удалось подделать это?), и велела бы проваливать ко всем чертям вместе с фальшивыми документами.

Нет, если бы встреча случилась прямо сейчас, она ничего не добилась бы.

Еще труднее было признать тот факт, что, независимо от того, стал бы Брайан врать ей или нет, их отношения – или как это теперь следовало называть? – прекратились бы, а Рейчел еще не была к этому готова. Как ни унизительно было это сознавать, но пока что она не могла вообразить жизнь без Брайана. Она представила себе квартиру без его одежды, его книг, его зубной щетки и титановой бритвы, его любимой еды в холодильнике, его любимого виски в баре, а еще хуже, если бутылка останется как напоминание о нем, пока Рейчел не выльет виски в раковину. Журналы, на которые он подписался, будут приходить месяцами, а для нее долгие пустые дни станут мучительно перетекать в бесконечные вечера. После того провала в прямом эфире она потеряла большинство своих друзей. Осталась Мелисса, но Мелисса была из тех друзей, которые считают, что ты должен «подтянуться», «не унывать», «стряхнуть это» и «настроиться позитивно»: «Официант, будьте добры, еще порцию, только льда поменьше». Остальные были вообще не друзьями, а случайными знакомыми. И их можно было понять: трудно поддерживать знакомство с нелюдимым человеком.

Ее единственным верным другом в последние годы был Брайан. Рейчел зависела от него, как деревья зависят от корней. Весь ее мир сводился к Брайану. Рассудок говорил ей, что, разумеется, с ним придется расстаться. Он был обманщиком. Дом их был слеплен из песка. И все же она…

Брайан вышел из боковой двери и проследовал к своему автомобилю, прямо перед Рейчел. На ходу он нажимал кнопки телефона, посылая кому-то сообщение, а Рейчел стояла под пожарной лестницей, в пяти-шести футах от него. Она приготовилась к тому, что сейчас Брайан ее увидит, и размышляла о том, что нужно сказать. Он переоделся в темно-синий костюм с белой рубашкой, галстуком в черную и серебряную клетку и темно-коричневыми туфлями. На плече висела коричневая кожаная сумка с ноутбуком.

Брайан залез в «инфинити», кинул сумку на пассажирское сиденье, одной рукой захлопнул дверь и запустил двигатель, продолжая набирать сообщение. Наконец оно, по-видимому, было отослано: Брайан бросил телефон на сиденье и стал задним ходом выезжать со стоянки, глядя в зеркало заднего вида. Если бы взгляд его переместился на шесть дюймов ниже, он увидел бы Рейчел. Она представила себе, как это поразит его, – наверное, он забудет об управлении и впилится прямо в фонарный столб посреди стоянки. Но ничего такого не случилось. Брайан вырулил на свободное место, затем выехал со стоянки и повернул налево, на Сивер-стрит.

Рейчел кинулась к «форду», радуясь, что надела теннисные туфли – часть ее «спортивной» экипировки. Прыгнув на водительское сиденье, она развернулась, промчалась по Сивер-стрит и резко – автомобиль даже наклонился – повернула на Бродвей, в тот момент, когда желтый свет сменился красным. Спустя минуту она увидела «инфинити», от которого ее отделяли три машины.

Они вернулись в центр Колледж-Хилла. У квартала, находившегося в полуразрушенном-полувосстановленном состоянии, Брайан остановился на обочине. Рейчел затормозила ярдах в пятидесяти позади него, около заколоченного туристического агентства и усопшего музыкального магазина. Дальше находилось бюро проката мебели, где, похоже, предлагали только лакированные туалетные столики черного цвета, а за ним виднелись винный магазин и магазин фототоваров «Литл Луи». Рейчел подозревала, что лавки с фототоварами (в отличие от винных) вскоре сгинут вслед за музыкальными магазинами и туристическими агентствами, но «Литл Луи» пока держался. В него-то Брайан и зашел. Она хотела было подойти и посмотреть, что Брайан делает там, но сразу отказалась от этой рискованной затеи – и хорошо сделала, так как он пробыл в магазине не больше двух минут. Рейчел подоспела бы как раз к его выходу. Брайан отъехал от магазина, Рейчел тронулась вслед за ним. Проезжая мимо магазина фототоваров, она заметила, что внутри темно; окна были заклеены снимками фотоаппаратов и газетными страницами с рекламой. Трудно было сказать, что на самом деле происходило в этом «магазине». Вполне вероятно, торговля фотоаппаратами не была их основным занятием.

Они выехали из Провиденса, минуя маленькие и совсем крошечные городишки с обшитыми дранкой домами довольно удручающего вида, а также разбросанные там и сям фермы. Наконец Брайан подкатил к вытянувшемуся вдоль шоссе торговому центру, проехал мимо булочной «Панера брэд», последней в ряду заведений, завернул на парковку стоявшего особняком банка и вышел из машины. Повесив на плечо сумку с ноутбуком, он направился в банк.

Рейчел остановилась возле торгового центра, перед интернет-магазином аптекарских товаров и обувным магазином «Пейлес Шу-Сорс». Ожидая дальнейшего развития событий, она сняла телефон со специальной подставки и увидела, что ей пришло сообщение.

Оказалось, что оно от Брайана, послано двадцать минут назад. Он набирал текст, когда выходил из здания на Сивер-стрит и шагал мимо Рейчел, стоявшей под пожарной лестницей: «Сидим на взлетной полосе. Скоро взлетим. Сядем часов через десять. Надеюсь, ты в порядке. Ужасно люблю тебя, малыш».

Спустя десять минут Брайан вышел из банка. Ноутбука при нем не было.

Забравшись в «инфинити», он поехал тем же маршрутом обратно в Провиденс.

Следующей остановкой был цветочный магазин. Когда Брайан вышел с букетом белых и розовых цветов, внутри у нее что-то перевернулось. Она боялась думать о том, что это могло значить. Затем он притормозил у винного магазина, где купил бутылку шампанского. Теперь ей определенно не хотелось думать обо всем этом. Брайан свернул с главной дороги и направился в Федерал-Хилл, некогда служивший местом обитания итальянской диаспоры и цитаделью новоанглийской мафии. Сейчас это был симпатичный благоустроенный район с шикарными ресторанами и рядами домов из красного кирпича.

Брайан заехал на огороженный с боков узкий участок перед одним из таких домов. День стоял погожий, и окна с белыми наличниками были распахнуты, белые занавески слегка колыхались. Рейчел припарковалась за несколько домов от Брайана, на другой стороне улицы. Стоя на тротуаре с букетом в руке, Брайан сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. За все время, что они прожили вместе, Рейчел ни разу не слышала, чтобы он так свистел. И не только свистом он отличался от обычного Брайана: он шел по-другому, еще больше распрямил плечи, свободнее двигал бедрами и переступал с пятки на носок с грацией профессионального танцора.

Он поднялся по ступенькам крыльца, и дверь открылась навстречу ему.

– О господи, – прошептала Рейчел. – Милостивый Боже!

В дверях стояла женщина лет тридцати пяти: вьющиеся русые волосы, чрезвычайно привлекательное, чуть удлиненное лицо. Но Рейчел некогда было разглядывать ее волосы и ее лицо. Брайан вручил ей цветы и шампанское, встал на колени и поцеловал живот, в котором она, несомненно, вынашивала ребенка.

20

Видеокассета

Рейчел не помнила, как доехала до автострады. Впоследствии она удивлялась тому, что можно, оказывается, вести машину по городу приличных размеров в абсолютно трезвом состоянии, а потом начисто забыть об этом.

Она вышла за Брайана потому, что он выглядел надежным человеком. Он мог все. Он был серьезен почти до педантизма. Он был неспособен хитрить и лгать. О том, что он будет вести двойную жизнь, не могло идти и речи.

Но Рейчел своими глазами видела, как он зашел в дом, обнимая за талию свою беременную жену или, может, любовницу, и как за ними закрылась дверь. Она просидела неизвестно сколько времени в машине, глядя на дом, – достаточно долго, чтобы заметить, что краска на раме одного из окон второго этажа слегка шелушится, а перед фасадом свисает кабель, идущий от проржавевшей спутниковой антенны на крыше. Оконные рамы были белыми, кирпичные стены, на вид недавно мытые, – красными, входная дверь – черной: похоже, ее не раз красили за последние лет сто или больше. Дверное кольцо было оловянным.

А потом Рейчел каким-то образом оказалась на автостраде.

Она ожидала, что будет плакать, но не плакала. Она ожидала, что ее будет трясти, но ее не трясло. Она ожидала, что придет в отчаяние, – и, может быть, действительно пришла, если отчаянием называют абсолютную нечувствительность, погружение в Ничто, когда душа словно выжжена.

При въезде в Массачусетс автомагистраль сузилась с трех полос до двух. Справа к «форду» приблизился, чтобы занять место перед ним, автомобиль, согнанный со своей полосы. Знаки, предупреждавшие о сужении дороги, начинались за две мили до этого места, но водитель их игнорировал, потому что ему было неудобно перестраиваться. А теперь Рейчел было неудобно пропускать его.

Он прибавил газу. Она тоже прибавила газу.

Он прибавил еще. Она прибавила еще. Он слегка повернул в сторону ее машины. Она не обращала внимания. Он еще прибавил газу. Она увеличила скорость, не отрывая взгляда от дороги. Он стал сигналить. Она не обращала внимания. Через сотню ярдов его полоса заканчивалась. Он рванул вперед, она выжимала из «форд-фокуса» все, на что тот был способен. В следующее мгновение сосед исчез, словно растаяв в воздухе. Спустя несколько секунд, однако, он оказался позади нее.

На его капоте Рейчел заметила эмблему «мерседес-бенц». Понятно, почему он дергался. Теперь он оскорбительно выставил средний палец и раздраженно сигналил. Лысеющий тип в дорогой обертке, с начавшими обвисать щеками, тонким носом и узкой щелью вместо рта. В зеркале заднего вида можно было наблюдать, как он рвет и мечет, часто говоря «йопта» и еще чаще – «манда». Приборный щиток «мерседеса», наверное, был весь забрызган слюной. Он хотел переместиться на соседнюю полосу и затем, по-видимому, подрезать Рейчел, но сплошной поток слева не позволял это сделать, так что он продолжал сигналить и выкрикивать непристойные ругательства в ее адрес.

Она вдавила в пол педаль тормоза, скорость на миг снизилась на целых пять миль в час. Брови его взлетели вверх, глаза чуть не вылезли из-за темных очков, рот округлился в возмущенном «О!». Он так вцепился в рулевое колесо, словно его током ударило. Рейчел улыбнулась. Рейчел засмеялась.

– В гробу я тебя видала, – сказала она в зеркало заднего вида. – Ты ничто.

Смысла в этих словах было немного, но ей стало легче.

Еще через милю поток машин стал редеть, и «мерседес» смог наконец свернуть на левую полосу и поравняться с ней. В нормальных условиях она не обращала бы на него внимания, глядя прямо перед собой. Но о каких нормальных условиях можно было говорить? Три дня назад она вообще не села бы за руль. Рейчел повернула голову и посмотрела на водителя «мерседеса». Тот снял очки, глаза его, как и следовало ожидать, были маленькими и бесцветными. Она смотрела прямо в эти глаза, продолжая накручивать семьдесят миль в час. Она смотрела на этого маленького человечка спокойно, пока ярость в его глазах не сменилась замешательством, а затем смущением и своего рода разочарованием, будто Рейчел превратилась в его пятнадцатилетнюю дочку, которая пришла домой поздним вечером, распространяя запах шнапса и жидкости для полоскания рта. Он покачал головой в бессильном порицании и перевел взгляд на дорогу. Рейчел сделала то же самое.

Дома она вернула «фокус» на стоянку «Зипкара» и поднялась на лифте на свой пятнадцатый этаж. Подходя к дверям квартиры, она чувствовала себя одиноко, как астронавт. Заброшенный в пустоту, оторванный от мира. Пролетающий над странами и континентами, не надеясь, что кто-нибудь зацепит его и вернет обратно. К тому же из четырех квартир на этаже только та, где жила она с Брайаном, была занята постоянно. Остальные принадлежали иностранным собственникам, и время от времени они встречались на площадке с пожилой китайской парой или женой немецкого финансиста с тремя детьми, няней и покупками. Владельцев третьей квартиры Рейчел ни разу не видела.

Пентхаус этажом выше принадлежал парню, которого они прозвали «золотым мальчиком», совсем молодому, – наверное, он еще учился читать, когда Рейчел потеряла невинность. Насколько ей было известно, он использовал квартиру только для того, чтобы приводить туда проституток, в остальное время его было не видно и не слышно.

Обычно ей нравились эта тишина и эта уединенность, но сейчас она чувствовала себя изгоем, парией, посмешищем, отбившейся овцой, замечтавшейся идиоткой, очнувшейся оттого, что на нее напали. Было слышно, как весь космос смеется над ней.

«Ты разве не знала, дурочка, что любовь – это не для тебя?»

Квартира доконала ее. Каждая вещь, каждый угол, каждая стена. Это все принадлежало им обоим, это были они сами. Вот здесь они разговаривали, спорили, ели, занимались любовью. Вот картины, которые они выбирали, вот ковры, вот мебельный гарнитур, вот старинная лампа из антикварного магазина в Сэндвиче. Пропитанное его запахом полотенце в ванной, газета с наполовину разгаданным кроссвордом, портьеры, светильники, туалетные принадлежности. Что-то из этого она возьмет с собой в новую жизнь – какой бы та ни оказалась, – но подавляющее большинство вещей были общими, настолько общими, что она не сможет считать их своими личными.

Чтобы развеяться хоть ненадолго, Рейчел спустилась на лифте в вестибюль за почтой. Доминик сидел за столом на своем посту и читал журнал – наверное, пришедший кому-то из жильцов, может быть даже ей. При ее появлении он поднял голову, кивнул с сияющей улыбкой, которая ровным счетом ничего не значила, и опять уткнулся в журнал. Рейчел прошла в помещение для почты, открыла ящик и выгребла оттуда все. Рекламные проспекты и прочую макулатуру она бросила в мусорную корзину, оставив себе три банковских счета.

Проходя мимо Доминика, она бросила ему: «Счастливо».

– И вам того же, Рейчел, – отозвался он, а когда она уже дошла до лифта, воскликнул: – Ой, простите, забыл: еще кое-что для вас.

Рейчел вернулась, и Доминик, порывшись в отделении для крупных поступлений, вручил ей конверт из желтой манильской бумаги. Отправитель был ей незнаком: «Пэтс бук нук энд мо», Барнэм, Пенсильвания. Но затем Рейчел вспомнила, что на днях заказала видеокассету, и, пощупав конверт, убедилась, что внутри именно она.

Вернувшись к себе, она вскрыла конверт и вытащила кассету. Коробка помялась, картон на углах протерся до дыр. Роберт Хейз и Вивика Фокс смотрели на Рейчел со счастливой улыбкой, чуть склонив голову влево. Она открыла бутылку бургундского вина «Пино нуар», чтобы не скучно было смотреть, и тут сообразила, что у нее нет видеомагнитофона. Почти никто ими больше не пользовался. Она решила посмотреть в интернете объявления о продаже видеотехники, но потом вспомнила, что в Бруклине, в складском боксе, у них есть проигрыватель. Надо было снова брать машину в «Зипкаре» и тащиться две мили по городу в час пик. А, собственно, чего ради? Некий пьяница посоветовал ей посмотреть фильм, и что с того? Она и так знала, что у ее мужа есть еще одна жена в другом штате. Что нового ей сообщит никому не известный фильм 2002 года?

Рейчел выпила вина и перевернула коробку с кассетой, желая убедиться, что отправители ничего не напутали. Над аннотацией к фильму помещались две маленькие фотографии. На одной Роберт и Вивика беседовали на каком-то тротуаре, обнажив зубы в широкой улыбке. На другой был молодой человек, склонившийся к молодой женщине в инвалидном кресле: он припал губами к ее шее, а женщина радостно откинула голову назад. Должно быть, актеры, исполнявшие роли второго плана, – Кристи Гейл и этот, как его? Рейчел просмотрела список исполнителей. Ну да, Бретт Олден.

Она поставила бокал с вином на стол и закрыла на минуту глаза.

«Олден минералс, лимитед».

Вот почему название показалось ей знакомым.

Она внимательно всмотрелась в крошечную фотографию в правом верхнем углу. Лицо Бретта Олдена трудно было разглядеть из-за того, что он наклонился к шее Кристи Гейл. Видны были только пышные растрепанные темные волосы, лоб и левая сторона лица – один глаз, одна скула, половина носа и рта.

Но этот рот, этот нос, эта скула и этот голубой глаз были ей хорошо знакомы. Волосы чуть гуще, чем теперь, в углах глаз нет морщинок – но это был Брайан. Без всякого сомнения.

21

Р380

А что, если он вернется?

Рейчел лежала на кушетке, закрыв глаза, но при этой мысли сразу же села.

Что, если он войдет в квартиру и поймет, что она все знает? Закон запрещает иметь несколько жен, а также выдавать себя за другое лицо с корыстной целью. Рейчел плохо разбиралась в юриспруденции, но присутствовала при расследовании нескольких преступлений и подозревала, что человек, ведущий двойную жизнь, не будет благодарен тому, кто его разоблачит.

Она прошла в кладовую и пошарила на верхней полке, где Брайан держал часть коробок с обувью. За ними лежал пистолет. Маленький Р380 был чуть больше мобильного телефона и тем не менее, как уверял ее Брайан, мог уложить любого грабителя, не надевшего бронежилет.

Но пистолета не было. Встав на цыпочки, Рейчел пошарила с левой стороны, пока ее рука не коснулась стены.

Раздался щелчок у входной двери. Или ей только послышалось? Кто-то открыл дверь? Грабитель? А может, не было никакого щелчка?

Пистолет отсутствовал. А это значило…

Нет, вот же он. Обхватив пальцами черную резиновую рукоятку, она вытащила оружие, сбросив с полки мокасин Брайана. Пистолет был на предохранителе. Рейчел вытащила обойму, проверила, есть ли патроны, и вставила ее обратно. Они с Брайаном ездили на стрельбище в Дорчестер, на Фрипорт-стрит. Брайан шутил, что если в городе есть место, где жителей не надо учить стрелять из пистолета или прятаться от пуль, то это именно Дорчестер.

Ей нравилось бывать на стрельбище, слышать по соседству с собой треск винтовочных выстрелов и хлопки пистолетных. Менее приятным казался грохот штурмовых винтовок – он напоминал об убитых школьниках или посетителях кинотеатра. А вообще, все это было похоже на фантастический военный лагерь для слишком агрессивных школьников. Большинство приезжавших сюда уже не нуждались в оттачивании мастерства; многим нравилось представлять, что они убивают грабителя или бывшего бойфренда, который доставил слишком много неприятностей, либо расправляются с бандой гангстеров. Ей давали пострелять и из другого оружия, помимо Р380, и выяснилось, что она хорошо стреляет из пистолета. С винтовкой получалось хуже, а Р380 оказался идеальным вариантом. Вскоре все семь пуль – шесть из магазина и один из патронника – стали ложиться кучно, в центре мишени. После этого Рейчел перестала ходить на стрельбище.

Проверив входную дверь, она увидела, что цепочка наброшена: звуки, которые она слышала, не могли означать, что вернулся Брайан. В кухне она открыла ноутбук и набрала в «Гугле»: «Олден минералс». Это была горнодобывающая компания с головным офисом в Провиденсе, штат Род-Айленд, владевшая всего одним рудником в Папуа – Новой Гвинее. Согласно последней оценке консалтинговой фирмы «Борго инджиниринг», ресурсы шахты составляли четыреста миллионов тройских унций. Свежая заметка в «Уолл-стрит джорнэл» гласила, что, по слухам, хьюстонский концерн «Виттерман коппер энд голд», который доминирует в горнодобывающей промышленности Папуа – Новой Гвинеи, планирует дружественное поглощение компании «Олден минералс».

«Олден минералс» была семейной фирмой под управлением Брайана и Николь Олден. Фотографий не прилагалось, но они и не требовались. Рейчел знала, как выглядят Брайан и Николь.

Она позвонила Глену О’Доннелу из «Глоба», с которым работала вместе – не только там, но и в «Пэтриот леджер», еще до этого. Рейчел освещала работу следственных органов, Глен был бизнес-обозревателем. Минут пять они обменивались любезностями и новостями. Оказалось, что Глен и его партнер Рой удочерили девочку из Гватемалы и купили дом в Дракате. Затем Рейчел спросила, не накопает ли Глен для нее что-нибудь об «Олден минералс».

– Ну конечно, – ответил он. – Как выясню, сразу позвоню.

– Но я не хочу, чтобы ты…

– Брось, я сделаю это с удовольствием. Сейчас нет никакой срочной хрени. Жди звонка.

Немного позже, налив еще бокал «Пино» и сев у большого окна в гостиной, Рейчел наблюдала за тем, как спускается ночь на Арлингтон, Кембридж и реку, окрашивая весь мир сначала в бронзовый цвет, затем в синий, – и обдумывала свою жизнь без Брайана. Как только пройдет это отупение, размышляла она, вернутся приступы паники. Все, чего она добилась за последние полгода, пойдет псу под хвост. Она боялась, что из-за постоянных нападок – «О, у твоего мужа есть другая жена?», «О, у твоего мужа есть другая жизнь?», «О, ты даже не знаешь настоящего имени мужа?» – ее психика перейдет в свободное падение. К горлу уже подкатил небольшой ком – понемногу впадая в истерию, Рейчел думала, что придется опять вступать в тесные контакты с миром, с незнакомыми людьми, которые не смогут помочь ей и отвернутся от ее боли, как только учуют ее. («Стадо надо проредить, стадо надо проредить!») В один прекрасный день она опять не сможет войти в кабину лифта, и придется заказывать продукты с доставкой на дом. Через несколько лет она забудет, когда в последний раз выходила из дома. Она будет неспособна совладать с собой и со своими страхами.

А откуда у нее в последнее время брались силы? Конечно, она сама постаралась, взяла себя в руки. Но силу ей давал также Брайан. Их любовь. Точнее, то, что она принимала за любовь.

Актер! Ее Брайан был актером. Он чуть ли не ткнул ее носом в этот факт, когда во время препирательства после его возвращения из «Лондона» упомянул Кларка Рокфеллера. Все это значило, что Брайан – не только не Брайан, но и не Делакруа. Это не укладывалось у нее в голове.

Она снова вошла в интернет и набрала: «Брайан Делакруа». Биографическая справка подтверждала то, что он ей рассказывал: сорок лет, работает в «Делакруа ламбер», канадской компании по продаже лесоматериалов с собственностью в двадцати шести странах. После перехода в меню «Картинки» появились четыре фотографии, на которых был ее Брайан: те же волосы, тот же подбородок, те же глаза, тот же – нет, не тот же! – нос.

На носу ее Брайана была шишка в том месте, где кончается перегородка и начинается кость. Анфас ее не заметишь, только в профиль – и то если присмотреться. Но, присмотревшись, убеждаешься, что она существует.

А у Брайана Делакруа на экране ничего такого не было. На двух снимках в профиль – никакой шишки. Рейчел стала вглядываться в глаза Брайана на фотографиях, снятых анфас, и чем дольше делала это, тем больше убеждалась, что раньше никогда в них не смотрела.

Ее Брайан Делакруа, то бишь Бретт Олден, был актером. Эндрю Гэттис, его друг из прошлого и незваный гость, тоже был актером. Калеб прекрасно знал их обоих. Отсюда следовал вывод о том, что и Калеб был актером.

Река между тем окуталась тьмой. Рейчел послала Калебу эсэмэску: «Есть минутка, чтобы заглянуть ко мне?»

Через минуту пришел ответ: «Без проблем. А что нужно?»

«Немного физической силы. Надо кое-что подготовить к возвращению Брайана».

«Буду через пятнадцать минут».

«Спасибо».

Телефон завибрировал. Глен.

– Привет.

– Привет, – отозвался он. – Слушай, а какое отношение ты имеешь к этой компании?

– Да в общем, почти никакого. А что?

– На первый взгляд это допотопное предприятие, владеющее захудалой шахтой в Папуа – Новая Гвинея. Однако… – Было слышно, как он щелкнул два раза мышью. – Однако может оказаться, что шахта не такая уж захудалая. Ходят слухи, что некая консалтинговая фирма оценила ее ресурсы аж в четыреста миллионов тройских унций.

– Да, я видела эту цифру, – сказала Рейчел. – А что такое, собственно, тройская унция?

– Мера веса золота. Шахта напичкана золотом. Впрочем, владельцы вряд ли очень рады. У них есть соперник в этом регионе, опасный и фактически единственный – компания «Виттерман коппер энд голд», которая занимается совсем не безобидными играми в своей песочнице. «Виттерман» никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы кто-нибудь другой владел в этих краях такими запасами золота. Рано или поздно произойдет поглощение, и отнюдь не дружественное. По этой причине «Олден минералс» не афишировала результаты, полученные консалтинговой фирмой. Но им, к сожалению, требовались деньги, и они обратились к группе «Коттер-Маккан».

– А это кто?

– Венчурная компания. На прошлой неделе они арендовали несколько участков земли около Аравы в Папуа – Новой Гвинее, весьма подходящих для промышленного строительства. Тебе это говорит о чем-нибудь?

Рейчел выпила слишком много вина, для того чтобы это ей о чем-нибудь говорило.

– Даже не знаю…

– А мне это говорит о том, что «Коттер-Маккан» ссудили компании «Олден минералс» приличную сумму – вероятно, в обмен на немалую долю собственности на шахту. Когда шахта начнет давать прибыль, они уберут «Олден минералс», как будто этой фирмы и не было. Настоящие акулы, даже хуже. Акулы хотя бы останавливаются, насытившись.

– То есть «Олден минералс» проиграет.

– «Проиграет» – не то слово. Будет раздавлена. Либо «Виттерманом», либо «Коттер-Макканом». «Олден минералс» в одночасье перешла из разряда новичков в высшую лигу, и я сильно сомневаюсь, что она сможет соревноваться на равных.

– Ага. – Ей было трудно по достоинству оценить эту информацию. – Большое спасибо, Глен.

– Не за что. Слушай, Мелисса сказала, что ты снова выходишь в свет.

Рейчел едва не вскрикнула:

– Да?..

– Зайдите как-нибудь к нам. Посмо́трите на Амелию. Мы будем очень рады.

– Мы тоже, – ответила Рейчел, борясь с охватившим ее отчаянием.

– Слушай, ты в порядке?

– Да-да, просто немного простужена.

Ей показалось, что ответ не удовлетворил Глена, но он, поколебавшись, сказал:

– Пока, Рейчел. Всего тебе хорошего.

Калеб позвонил в дверь, и Рейчел впустила его.

Она положила свои улики на стойку кухонного бара, поставив рядом бутылку бурбона и бокал, но Калеб не обратил на них внимания, когда вошел. Он выглядел усталым и рассеянным.

– У тебя найдется выпить?

Она молча указала на бурбон.

Он сел за стойку и налил себе бурбона, но и тогда не заметил всего, что лежало на стойке.

– Не день, а черт знает что.

– О, у тебя тоже?

Он сделал большой глоток.

– Иногда я думаю, что Брайан был прав.

– Насчет чего?

– Насчет женитьбы, детей… Ничего постоянного, надежного, куча всякой ерунды. – Он взглянул на вещи, разложенные на стойке, и рассеянно спросил: – Так что надо перетаскивать?

– Вообще-то, ничего.

– Тогда зачем же?..

Глаза его сузились, когда он наконец заметил привезенный Брайаном авиабилет, квитанцию из магазина, отпечатанное селфи Брайана, якобы снятое возле отеля «Ковент-Гарден», и кассету с фильмом «С тех пор, как я влюбился в тебя».

Калеб сделал еще глоток и посмотрел на нее.

– Вы написали дату в неправильном порядке. – Она указала на квитанцию. Калеб озадаченно улыбнулся ей. – Вы написали сначала месяц, потом число, потом год. А в Британии пишут число, месяц и год.

Он взглянул на квитанцию, потом на Рейчел:

– Я не понимаю, о чем ты…

– Я поехала за ним, – сказала она. Калеб опять приложился к бокалу. – И добралась до самого Провиденса.

Наступило молчание – такое же, как в здании вокруг них. «Золотого мальчика» наверняка не было дома, иначе она слышала бы его шаги. Владельцы других квартир на пятнадцатом этаже тоже отсутствовали. Создавалось впечатление, что они сидят в доме на уединенном холме посреди лесов, в каком-нибудь дальнем уголке планеты.

– У него беременная жена. – Рейчел налила себе вина. – Он актер. Но это тебе известно. Потому что, – она обвиняюще ткнула бокалом в его сторону, – ты тоже актер.

– Не понимаю, о чем ты…

– Вранье. Все вранье.

Она опустошила бокал наполовину. В таком темпе скоро пришлось бы открывать вторую бутылку. Но это ее не беспокоило, потому что позволяло излить свой гнев и создавало иллюзию силы. А пока что она была рада поверить в иллюзию – та защищала ее от ужаса.

– И что, по-твоему, тебе удалось узнать? – спросил Калеб.

– Оставь этот свой долбаный тон.

– Какой тон?

– Снисходительный.

Он поднял руки вверх, как будто Рейчел наставила на него пистолет.

– Я видела, как Брайан ехал в Провиденс, – сказала она. – Как он заходил в «Олден минералс», а потом заезжал в фотомагазин, в банк и за цветами. Я видела его и его беремен…

– Что значит «заезжал в фотомагазин»?

– Остановился у фотомагазина и вошел в него.

– В тот, что на Бродвее?

Рейчел сама не знала, как ей удалось попасть в больную точку, – но она попала. Калеб нахмурился, посмотрел на свое отражение в мраморной крышке стойки и на свой бокал, затем схватил его и осушил.

– Что там такое, в этом фотомагазине? – Он молчал, и тогда Рейчел сказала: – Калеб…

Он поднял палец, призывая ее к молчанию, и набрал на телефоне чей-то номер. Послышались гудки. Ее покоробил его презрительный жест – поднятый палец, напомнивший ей о докторе Феликсе Браунере. Тот в свое время тоже остановил ее этим жестом.

Калеб сбросил вызов и сразу же набрал другой номер. Снова не получив ответ, он с такой силой сжал телефон в кулаке, что, казалось, сейчас раздавит его.

– Расскажи, что еще ты… – начал он.

Рейчел отвернулась от него, взяла новую бутылку, стоявшую на стойке, неподалеку от духовки, и, по-прежнему не глядя на Калеба, налила себе вина. Это, конечно, было мелочно с ее стороны, но тем не менее доставляло ей удовольствие. Когда она повернулась к Калебу, сердитое выражение на его лице сразу сменилось типичной для него улыбкой – мальчишеской и чуть сонной.

– Расскажи, что еще ты видела в Провиденсе?

– Ты первый. – Она поставила свой бокал на стойку.

– Мне нечего рассказывать, – пожал он плечами. – Я ничего не знаю.

Рейчел кивнула:

– Тогда уходи.

Сонная улыбка превратилась в сонную усмешку:

– С какой стати?

– Если ты ничего не знаешь, то и я ничего не знаю.

– Вот как? – Он отвинтил крышку бутылки с бурбоном, налил себе на два пальца, завинтил крышку и взболтал спиртное в бокале. – Значит, ты абсолютно уверена, что видела, как Брайан заходил в фотомагазин.

Она кивнула.

– И сколько времени он там пробыл?

– Кто такой Эндрю Гэттис?

Калеб наклонил голову в знак того, что сдается, и глотнул бурбона.

– Актер.

– Это я знаю. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– Он поступил в репертуарный театр «Тринити» в Провиденсе.

– При нем есть школа актерского мастерства.

Он кивнул:

– Да. Там-то мы все и познакомились.

– Значит, мой муж актер.

– Да, в основном. Вернемся к фотомагазину. Сколько времени он там пробыл?

Поглядев на него несколько секунд, Рейчел наконец ответила:

– Минут пять, не больше.

Калеб закусил губу:

– Он что-нибудь вынес оттуда?

– Как зовут Брайана на самом деле?

Черт побери! Она не могла поверить, что спрашивает такое о своем муже. Просто невообразимо.

– Олден, – сказал он.

– Бретт?

Калеб покачал головой:

– Брайан. Бретт – сценическое имя. Моя очередь.

Рейчел тоже покачала головой:

– Нет. Ты скрывал от меня правду с тех пор, как мы познакомились. Я только сегодня начала узнавать ее. Поэтому давай так: один вопрос на два моих.

– А если это меня не устраивает?

– Тогда проваливай, дружище. – И Рейчел указала пальцем на дверь.

– Ты пьяна.

– Я под мухой. Что там у вас в кембриджском офисе?

– Ничего. Это офис одного нашего друга. При необходимости мы декорируем помещение, как сцену. Например, когда нас предупреждают, что можешь появиться ты.

– А кто такие молодые сотрудники?

– Это уже третий вопрос.

Но в этот момент ответ пришел к ней сам, словно спустившись с небес в неоновом сиянии.

– Актеры, – сказала она.

– Бам! – Калеб ударил в воображаемый колокол. – Приз в студию! У Брайана было что-нибудь в руках, когда он вышел из фотомагазина?

– Я не видела ничего такого.

Он внимательно посмотрел ей в глаза:

– А в банк он заезжал до фотомагазина или после?

– Это второй вопрос подряд.

– Ну, прояви человеколюбие.

Рейчел расхохоталась так, что ее едва не вырвало, – смех человека, выжившего после наводнения или землетрясения. Она смеялась не потому, что Калеб сказал нечто забавное, а потому, что в этом не было ничего забавного.

– Человеколюбие? – переспросила она. – Человеколюбие?

Калеб сложил ладони домиком и опустил на них голову. Смиренный проситель. Мученик, ждущий, что скульптор примется работать над его изваянием. Когда от скульптора не последовало указаний, он поднял голову. Лицо его посерело, под глазами образовались темные круги. Он старел на глазах.

Рейчел взболтнула вино в бокале, но пить не стала.

– Как ему удалось подделать селфи из Лондона?

– Это я подделал. – Он повернул стоявший на столе бокал, сделав полный оборот. – Брайан прислал мне сообщение о том, что тебе нужен его снимок. Я сделал это, пока ты сидела напротив меня в «Гренделе». Все просто: нажать несколько кнопок на телефоне, выбрать изображения и пропустить их через программу обработки. Если бы я вывел изображение на экран приличного монитора с высоким разрешением, ты, вероятно, заметила бы подделку. А селфи в телефоне, будто бы снятое при слабом освещении, – другое дело.

– Калеб, – произнесла она, чувствуя, что вино наконец ударило в голову, – во что вы меня втянули?

– О чем ты?

– Сегодня утром я была женой Брайана. А теперь я… кто? Одна из его жен? В одной из его жизней?

– Ты – это ты, – ответил он.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты – это ты, – повторил он. – Какой ты была, такой и осталась. Тебя это не затрагивает, ты не изменилась. Ну да, твой муж не тот, кем ты его считала. Но это ничего не меняет. – Он потянулся через стол и обхватил ладонями ее руки. – Ты – это ты.

Рейчел высвободила руки. Калеб не стал убирать свои ладони со стола. Она посмотрела на свой палец с двумя кольцами – обручальное кольцо с бриллиантом, а под ним другое, платиновое, с пятью бриллиантами. Однажды она отдавала кольца в чистку ювелиру на Уотер-стрит (как она теперь вспомнила, обратиться к нему посоветовал Брайан), и старик, увидав их, присвистнул.

– Тот, кто купил вам эти камни, – сказал он, вставив в глаз лупу, – должен очень сильно любить вас.

Сейчас ее руки задрожали, когда она посмотрела на них и на эти камни. Рейчел спросила себя, есть ли в ее жизни хоть что-нибудь подлинное. В течение трех последних лет она выбиралась из пещер безумия – сначала ползла, а затем карабкалась, устремляясь к свету, пытаясь восстановить нормальную жизнь и свою личность. Это были шаги ребенка, который учится ходить, шатаясь под вихрем сомнений и ужаса. Или шаги слепой женщины, бредущей по бесконечным коридорам незнакомого здания и не знающей, как она сюда попала.

Но нашелся тот, кто помог ей. Тот, кто взял ее за руку и прошептал: «Доверься мне». Она доверилась, и он вывел ее на солнечный свет.

Это был Брайан.

Брайан верил в нее, хотя остальные давно уже в ней разуверились. Он вытащил ее из безнадежного мрака.

– И все это была ложь?

Рейчел с удивлением осознала, что произнесла это вслух, и увидела, что на мраморную стойку, на ее руки, на кольца капают слезы. Капли, слегка жгучие, стекали по щекам и по скулам, заползали в уголки рта. Она хотела достать бумажный платок, но Калеб опять схватил ее за руки.

– Все нормально, – сказал он. – Тебе надо выплакаться.

Рейчел хотела ответить ему, что все ненормально и что не надо хватать ее за руки, но потом высвободила их сама и бросила:

– Уходи.

– Что?

– Я сказала: «Уходи». Я хочу побыть одна.

– Я не могу оставить тебя одну.

– Со мной все будет в порядке.

– Нет, – сказал он. – Ты слишком много знаешь.

– Я… что?

Она была не в силах повторить эти слова, в которых звучала угроза. Чем еще это могло быть, если не угрозой?

– Ему не понравится, если я оставлю тебя одну.

– Потому что я слишком много знаю?

Она все-таки смогла произнести это.

– Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Нет, не вполне.

Она оставила пистолет на кресле, около большого окна.

– Мы с Брайаном влезли в это дело очень давно, – пояснил Калеб. – Тут замешаны большие деньги.

– Насколько большие?

– Очень большие.

– И ты думаешь, что я могу кому-нибудь рассказать?

Он улыбнулся и хлебнул бурбона.

– Не думаю, что ты действительно станешь рассказывать об этом, но такая возможность не исключена.

– Понятно. – Рейчел подошла с бокалом вина к окну, и Калеб тут же последовал за ней. Оба стояли возле кресла и смотрели на ночные огни Кембриджа. Если бы Калеб посмотрел вниз, то увидел бы пистолет. – И именно поэтому ты женился на женщине, которая не говорит по-английски?

Он ничего не ответил. Рейчел старалась не смотреть на кресло.

– И не знает никого в этой стране? – добавила она.

Бедро Калеба слегка придвинулось к креслу, но он не отводил глаз от отражения Рейчел в окне.

– И поэтому Брайан женился на женщине, безвылазно сидящей дома?

– Все это может кончиться очень хорошо для всех, – сказал Калеб, встретившись с ней взглядом в темном стекле. – Не надо ничего портить.

– Ты мне угрожаешь? – спросила она тихо.

– По-моему, это ты сегодня угрожаешь нам.

Взгляд у него был такой же, как у Поля с Гаити, преподавателя и насильника.

По крайней мере, так ей показалось в тот момент.

– Ты знаешь, где Брайан? – спросила она.

– Я знаю, где он может быть.

– Можешь отвезти меня к нему?

– С какой стати?

– Он должен все мне объяснить.

– Или?

– Что «или»?

– Это я спрашиваю. Ты ведь имеешь в виду: «А иначе случится то и это».

– Калеб, – сказала она, ненавидя себя за нотки отчаяния в голосе, – отвези меня к Брайану.

– Нет.

– Почему «нет»?

– У Брайана есть кое-что, нужное мне. Моей семье. Но он ничего не говорит мне. Мне это не нравится.

Рейчел опять почувствовала, что вино мешает ей соображать.

– Брайан… что-то взял? В фотомагазине?

– В фотомагазине, – кивнул он.

– Так что?..

– У Брайана есть вещь, нужная мне. А Брайану нужна ты. – Калеб повернулся к ней лицом, стоя с другой стороны кресла. – Поэтому пока я не могу отвезти тебя к нему.

Рейчел наклонилась, схватила пистолет, сдвинула предохранитель большим пальцем и наставила дуло на грудь Калеба.

– Нет, можешь, – произнесла она.

22

Снегоуборочная машина

Они ехали на юг в серебристом «ауди» Калеба, сидевшего за рулем. Наконец он сказал:

– Можешь уже убрать пушку.

– Нет, – ответила Рейчел. – Мне так нравится.

На самом деле ей это не нравилось. Ей не нравилось все, что происходило. Пистолет в ее руке походил на мертвое хищное животное, ядовитого гада, способного внезапно ожить. Можно было прекратить жизнь человека с помощью пистолета, слегка согнув палец, и эта идея вдруг представилась Рейчел самой омерзительной из всех. Между тем она наставила оружие на друга и продолжала держать его на прицеле.

– Может, хотя бы поставишь его на предохранитель?

– Тогда придется выполнять лишнее действие, если вдруг потребуется нажать на крючок.

– Но ты ведь не будешь нажимать на крючок. Это же я. А ты – это ты. Ты не находишь, что это смешно?

– Да, нахожу, – отозвалась она. – Ужас как смешно.

– Ну, если мы договорились, что ты не будешь стрелять в меня…

– Мы об этом не договаривались.

– Но я же веду машину. – Тон его был наполовину увещевающим, наполовину снисходительным. – Если ты меня застрелишь, то так и будешь сидеть, пока машина улетает с дороги ко всем чертям?

– На этот случай есть подушки безопасности.

– Я тебе не верю.

– Если попытаешься отнять у меня пистолет, то, извини, мне останется только выстрелить.

Калеб крутанул руль, и машина перескочила на соседнюю полосу.

– Неприятное ощущение, да? – произнес он с улыбкой.

Инициатива понемногу переходила от Рейчел к нему. За время общения с застройщиками и полицейскими, а также долгих ночных бдений на Гаити она усвоила, что, если инициатива начинает переходить от тебя к кому-то другому, этот процесс будет продолжаться, если его немедленно не остановить.

Глаза Калеба были прикованы к дороге. Рейчел беззвучно поставила пистолет на предохранитель, слегка наклонилась вперед и ударила рукояткой пистолета по его коленной чашечке. Автомобиль вильнул в сторону и вернулся на прежний курс. Раздался вой гудка.

– Едрена мать! – прошипел Калеб. – Что с тобой? Этот долбаный…

Она снова ударила его, точно туда же.

Он резко выровнял дернувшуюся машину.

– Хватит!

Хорошо, если кто-нибудь из водителей других автомобилей не позвонит по телефону 911 и не сообщит, что машиной с таким-то номером управляет вдрызг пьяный водитель.

Рейчел сняла пистолет с предохранителя.

– Хватит, – повторил Калеб. В его голосе, наряду с гневом и претензией на превосходство, слышалась отчетливая нотка беспокойства. Он не знал, чего еще можно ожидать от Рейчел, и опасался неприятностей.

Инициатива вернулась к ней.

В Дорчестере он съехал с многополосной автострады недалеко от устья реки Непонсет, повернул на север по бульвару Галливен и погнал прямо, минуя кольцевую развязку. Сначала Рейчел подумала, что машина поедет по мосту в Куинси, но Калеб стал снова подниматься к автостраде, в последний момент сделал правый поворот и выехал на улицу, где асфальту срочно требовался ремонт. Так они тряслись какое-то время, затем Калеб свернул направо и поехал вдоль длинных, кривых, побитых непогодой домов, складов из гофрированного железа, сухих доков с небольшими суденышками. Заканчивался проезд у гавани Порт-Шарлотт, на которую ей указал Себастьян, когда в начале их знакомства они катались на катере по Массачусетскому заливу. Себастьян учил ее управлять судном ночью и ориентироваться по звездам. Он был вполне счастлив только тогда, когда выходил в море и его волосы викинга развевались на ветру.

Рядом с пустынной парковкой находились здания ресторана и яхт-клуба, недавно покрашенные – довольно оптимистично для стоянки, где не было яхт. Самое большое из судов, пришвартованных у причала, имело около сорока футов в длину. Остальные в большинстве своем служили для ловли омаров – старые деревянные баркасы, хотя встречались и более новые, из стеклопластика. Самым красивым из всех был катер длиной футов в тридцать пять, с синим корпусом, белой рулевой рубкой и палубой цвета «медовый тик». Рейчел обратила на него внимание, потому что на палубе стоял, освещенный фарами их автомобиля, ее муж.

Калеб быстро выскочил из машины и стал показывать Брайану на Рейчел, объясняя, что та взбунтовалась. Рейчел со злорадством отметила, что он прихрамывал, когда спешил к катеру. Сама она подошла медленно, не сводя глаз с Брайана. Он тоже смотрел на нее, лишь время от времени переводя взгляд на Калеба.

Интересно, стала бы она подниматься на борт, если бы знала, что пристрелит его там?

Можно, конечно, не подниматься, а пойти вместо этого в полицию. «Мой муж не тот, за кого себя выдает», – скажет она. А дежурный сержант, наверное, вкрадчиво спросит: «Разве не все мы таковы, мэм?» Безусловно, выдавать себя за другого человека и иметь двух жен – это правонарушение, но насколько серьезное? Брайан, несомненно, подаст просьбу о снисхождении, ее удовлетворят, и этим все закончится. А Рейчел станет всеобщим посмешищем: бывшая журналистка-неудачница, затем – телекомментаторша, подсевшая на таблетки, затем – ходячий анекдот и, наконец, затворница. Ну а когда любители похохотать узнают, что истеричная девица с телеканала вышла за мошенника-двоеженца, то поводов для шуток им хватит надолго.

Рейчел поднялась вслед за Калебом по трапу. Тот ступил на палубу, а когда она хотела сделать то же самое, Брайан протянул ей руку. Рейчел молча уставилась на его руку, и Брайан опустил ее.

– Может быть, мне вытащить свой? – спросил он, заметив пистолет. – Буду чувствовать себя увереннее. Однако добро пожаловать.

Она шагнула на палубу. Брайан одним движением схватил ее за руку и вырвал пистолет. Откуда-то из складок своей рубашки он достал короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра и положил его вместе с пистолетом Рейчел на стол у кормы.

– Когда мы отчалим, дорогая, можешь отойти на пять шагов и выстрелить, только сперва предупреди. Ты имеешь на это право.

– Имею, и не только на это.

– Постараюсь сделать все, что могу, – кивнул Брайан и выдернул какую-то веревку из фиксатора.

Не успела Рейчел понять, что слышит шум мотора, как Калеб уже стоял под навесом, держась за ручку управления, а катер с тарахтением двигался по Непонсету в сторону залива.

Брайан сел на скамейку у одного борта, Рейчел села напротив него. Их разделял край стола.

– Итак, у тебя есть судно, – сказала она.

– Угу, – согласился он, чуть наклонившись вперед и зажав руки между коленями. Гавань Порт-Шарлотт осталась позади.

– А обратно я когда-нибудь вернусь?

Брайан удивленно наклонил голову:

– Разумеется. А почему нет?

– Ну, во-первых, я могу разоблачить твою двойную жизнь.

Он выпрямился и вскинул руки, пораженный этой мыслью.

– И что это тебе даст?

– Мне – ничего. Но ты сядешь в тюрьму.

Брайан пожал плечами.

– Ты так не думаешь? – спросила она.

– Послушай, – сказал он. – Если хочешь, мы повернем обратно и высадим тебя там, где ты села. Можешь поехать в ближайший полицейский участок и рассказать им свою историю. И если они поверят тебе – а, согласись, в этом городе тебе не слишком доверяют, – то, безусловно, выделят детектива. Завтра, или послезавтра, или бог знает когда – как дойдут руки. К тому времени я растаю, как дым. Они никогда не найдут меня, и ты не найдешь.

Мысль о том, что она может навсегда потерять его, вызвала у Рейчел судорогу в животе. Знать, что он живет в каком-то уголке планеты и они никогда не встретятся, было равносильно потере почки. Любой психотерапевт признал бы такую реакцию ненормальной, но она ничего не могла с этим поделать.

– А почему ты до сих пор никуда не смылся?

– Не мог достаточно быстро согласовать разные пункты своего расписания.

– Что это значит, черт побери?

– У нас слишком мало времени, – сказал он.

– Для чего?

– Для всего. Поэтому остается только доверять друг другу.

Рейчел вытаращила глаза:

– Доверять?

– Да, боюсь, что так.

Она могла бы сказать очень многое насчет беспредельной нелепости этого высказывания, но сумела лишь спросить:

– Кто она?

Она ненавидела себя за этот вопрос. Брайан разнес в клочки фундамент, на котором строилась ее жизнь в последние три года, и она превратилась в сварливую ревнивую жену.

– Кто «она»? – спросил он.

– Твоя беременная жена из Провиденса.

На его лице появилась улыбка – почти что издевательская ухмылка. Он поднял глаза к беззвездному небу:

– Участница нашего дела.

– И сотрудница твоей горнодобывающей компании?

– Ну… косвенным образом.

Рейчел чувствовала, что разговор начинает напоминать все другие споры между ними: она, как правило, наседала, он уклончиво защищался, и Рейчел все больше распалялась, как охотничья собака в погоне за тощим зайцем. Все грозило закончиться бессмысленными пререканиями, и она задала действительно важный вопрос.

– Кто ты такой?

– Я твой муж.

– Нет, ты не…

– Я тот, кто тебя любит.

– Ты все время лгал по каждому поводу. Это не любовь. Это…

– Посмотри мне в глаза и скажи, есть в них любовь или нет.

Она стала смотреть – сначала язвительно, затем все более взволнованно. В его глазах была любовь, никакого сомнения.

Но ведь он актер…

– Твоя версия любви, – сказала она.

– Ну да, никаких других я не знаю.

Калеб выключил двигатель. Они остановились примерно в двух милях от берега. Справа виднелись огни Куинси, слева и сзади – огни Бостона. В кромешной тьме к западу от них смутно вырисовывались силуэты хребтов и утесов острова Томпсон. В темноте невозможно было определить расстояние до него: то ли двести ярдов, то ли две тысячи. На Томпсоне базировалась какая-то юношеская организация – возможно, «Аутворд баунд».[46] Но кто бы там ни располагался, они явно свернулись на ночь, потому что на острове не виднелось ни одного огонька. Мелкие волны тихо ударялись о корпус судна. Однажды Рейчел вела катер Себастьяна в такую же ночь, включив только ходовые огни, и оба нервно шутили в связи с этим. Калеб же выключил вообще все огни, оставив только маленькие лампочки, вмонтированные в палубу.

Она вдруг подумала, что в такую непроглядную, безлунную ночь Брайану с Калебом ничего не стоит прикончить ее. Может, они подстроили всю эту поездку: Рейчел должна была подумать, что попала на катер по своей воле.

Ей вдруг показалось, что надо задать Брайану еще один вопрос:

– Как твое настоящее имя?

– Брайан Олден.

– Ты из семьи лесоторговцев?

Он покачал головой:

– Нет, этот шик-блеск не для нас.

– Ты канадец?

Он покачал головой:

– Я из Графтона, штат Вермонт.

Наблюдая за ее реакцией, он вытащил из кармана пакетик с арахисом, какие дают в самолетах, и вскрыл его.

– Ты Скотт Пфайфер, – сказала Рейчел.

Он кивнул.

– Но твое имя – не Скотт Пфайфер.

– Нет. Так звали одного парнишку, с которым мы учились в школе. Он всегда смешил меня на уроках латыни.

– А твой отец?

– Отчим. Полный урод, все так, как я рассказывал. Расист и гомофоб, трусливая душонка. Считал, что всем управляет мировая закулиса, что она хочет испоганить его жизнь и погубить все, во что он верит. Удивительно, что при этом он был отзывчивым, помогал соседям починить забор, вырыть канаву. Помер от разрыва сердца, когда разравнивал лопатой гравиевую дорожку на участке у соседа. Соседа звали Рой Кэррол. Забавно, что Рой терпеть не мог отчима, но тот все равно подправлял его дорожку, как порядочный человек: Рой был слишком беден, чтобы нанять помощника, да и участок у него был плохой, угловой. И знаешь, что Рой сделал на следующий день после похорон отчима? – Брайан отправил в рот орешек. – Пошел в магазин и купил снегоуборочную машину за три тысячи долларов.

Он протянул Рейчел пакет с орехами, но та лишь помотала головой, не зная, что делать дальше: казалось, она пребывает в какой-то виртуальной реальности, куда ее забросили нарочно.

– А твой настоящий отец?

Он пожал плечами:

– Никогда его не видел. В этом мы с тобой похожи.

– А как ты стал Брайаном Делакруа? Почему ты взял это имя?

– Ты же знаешь, Рейчел. Я тебе говорил.

И правда.

– Он поступил в Университет Брауна.

Брайан кивнул.

– А ты работал в пиццерии.

– Доставлял заказы за сорок минут или даже быстрее, иначе клиент получал пиццу за полцены. – Он улыбнулся. – Теперь ты понимаешь, почему я так быстро вожу машину.

Он вытряс на ладонь еще несколько орешков.

– Почему ты сидишь здесь и грызешь орехи, как будто ничего не изменилось? – спросила она.

– Потому что я голоден. – Он бросил в рот следующий орех. – Полет был долгим.

– Никакого полета не было!

Рейчел сжала зубы, затем разжала. Он посмотрел на нее, приподняв одну бровь, и ей захотелось вмазать ему по физиономии. Она жалела, что выпила так много. Как раз сейчас надо было иметь трезвую голову, но о протрезвлении и речи не шло. Ей хотелось бы, чтобы ее вопросы связывались в четкую логическую цепочку.

– Полета не было, – повторила она, – потому что ты не занимаешься торговлей, ты не Брайан Делакруа, а наш брак незаконен, и ты лгал мне насчет… – Она остановилась, чувствуя, как вокруг нее и внутри сгущается мрак. – Насчет всего.

Он стряхнул с рук ореховые крошки и спрятал в карман пустой пакетик.

– Не всего, – возразил он.

– Правда? А, черт, какая тут может быть правда?

Он протянул рукой воображаемую нить между ними:

– Вот это правда.

Она передразнила его жест:

– Это дерьмо собачье.

Он имел наглость принять обиженный вид:

– Нет, Рейчел. Это действительно существует.

К ним присоединился Калеб.

– Так что с фотомагазином, Брайан?

– Что это за игра в двух злых копов? Вы сговорились и решили допросить меня с пристрастием?

– Рейчел говорит, что видела, как ты заходил в «Литл Луи».

Лицо Брайана стало безжалостным, превратилось в гипсовый слепок. Такое же лицо у него было, когда он ударил Эндрю Гэттиса, когда он выходил под дождь из башни Хэнкока и однажды – всего на секунду – во время драки.

– Что ты ей рассказал?

– Ничего.

– Совсем ничего?

Ей показалось, что голос Брайана теперь звучит странно, будто он прокусил или поранил язык.

– Сказал, что мы были актерами.

– И больше ничего? – Голос его опять стал нормальным.

– Между прочим, я тоже здесь, – сказала Рейчел.

Брайан направил на нее мертвый взгляд. Нет, не мертвый – взгляд умирающего, который превратился в бесконечно малую величину. Свет в его глазах угасал. Брайан окинул ее фигуру этим затухающим взглядом, одновременно холодным, как у врача, и похотливым. Такой бывает у человека, который смотрит порнофильм, но даже не уверен, что ему хочется именно этого.

– Зачем ты заходил в фотомагазин, Брайан? – спросил Калеб.

Тот презрительно поднял палец, продолжая смотреть на Рейчел, и лицо Калеба вспыхнуло.

– Не маши мне своим долбаным пальцем, будто я прислуга! Паспорта готовы?

Брайан сжал зубы, но умудрился при этом ухмыльнуться:

– О-го-го, приятель! Не стоит давить на меня сегодня.

Калеб сделал шаг в сторону Брайана:

– Ты говорил, что они будут готовы только через сутки.

– Я знаю, что́ я говорил.

– Это из-за нее? – указал Калеб на Рейчел. – Из-за нее со всем ее дерьмом? Люди могут погибнуть, на хрен, из-за того, что…

– Я знаю, что люди могут погибнуть.

– Моя жена может погибнуть, мой ребенок может…

– Жена и ребенок, которых тебе не следовало заводить.

– Но тебе наплевать, да? – Калеб сделал еще два шага. – Ну да, тебе-то что?

– Ей приходилось бывать в зоне боевых действий, – сказал Брайан. – Она закаленный человек.

– Она из дома-то не выходит.

– О чем вы тут?.. – не выдержала Рейчел.

Калеб подошел к Брайану почти вплотную, наставив палец на его лицо:

– Ты наврал, мать твою, насчет паспортов. Ты поставил нас всех под удар. Мы, блин, погибнем из-за того, что ты не видишь дальше кончика своего члена.

Как и во всех бурных сценах, которые видела Рейчел, события разворачивались почти одновременно. Брайан резко отбросил палец Калеба от своего лица. Калеб, сжав руку в кулак, шмякнул Брайана по уху и с размаху ударил еще раз, задев шею, но Брайан приподнялся на скамейке и врезал Калебу в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, а Брайан двинул ему по уху с такой силой, что Рейчел слышала, как хрустнул хрящ.

Калеб покачнулся и опустился на одно колено, судорожно ловя ртом воздух.

– Прекратите, парни, – сказала она, понимая, что это звучит беспомощно.

Брайан потер шею в том месте, куда ударил Калеб, и сплюнул за борт.

Опираясь на стол, Калеб поднялся на ноги. Рейчел увидела у него в руках свой пистолет. Калеб снял его с предохранителя. Сцена выглядела нереальной, как и всё в тот день. Они же были Брайаном, Рейчел и Калебом, обыкновенными людьми, ничем не примечательными, вовсе не склонными размахивать стволами. А между тем именно она, Рейчел, заставила Калеба с помощью этого самого пистолета привезти ее сюда.

А теперь дуло пистолета было направлено прямо в лицо Брайана.

– Эй ты, крутой парень, скажи-ка мне, где, к чертовой матери…

Брайан выбил из руки Калеба пистолет, при этом вылетела пуля. Выстрел оказался не таким громким, как на стрельбище, где звук отражается от перегородок. Было похоже на то, будто с силой захлопнули ящик письменного стола. Судя по вспышке на выходном отверстии, пуля прошла совсем рядом с Рейчел. Но она даже не вскрикнула. Выбив пистолет из руки Калеба, Брайан свалил его с ног с легкостью, показывавшей, что он владеет приемами борьбы. Калеб упал на спину, а Брайан стал пинать его в грудь и живот так яростно, словно вознамерился забить до смерти.

– Решил попугать меня пистолетом? – кричал Брайан. – Насмехаться надо мной, гребаный урод? – После каждой фразы он наносил очередной удар. – Захотел наколоть меня? Говорил гадости о моей жене?

На губах Калеба появился кровавый пузырь.

– Хотел трахнуть мою жену? – продолжил Брайан, пнув его в пах. – Думаешь, я не видел, как у тебя текут слюнки при взгляде на нее? Какие мысли лезут тебе в голову?

Вначале Калеб умолял Брайана прекратить избиение, теперь же лежал молча и неподвижно.

– Брайан, остановись, – сказала Рейчел.

Брайан повернулся к ней; глаза его сузились, когда он заметил свой револьвер у нее в руке. Она и сама не знала, когда схватила его, только чувствовала, что он тяжелее, и намного, ее пистолета – в руках Брайана тот выглядел как игрушка.

– Остановиться? – спросил он.

– Да. Ты убьешь его.

– А тебе-то что?

– Брайан, пожалуйста.

– Что изменится в твоей жизни, если он умрет? Или я умру? Или если я уеду, исчезну? Ты будешь по-прежнему сидеть в своей норе и смотреть на мир, не участвуя в нем, не воздействуя на него. Забудь о Калебе. Да какая, в конце концов, разница, живешь ты сама на свете или нет?

Казалось, эти слова удивили его не меньше, чем ее. Он несколько раз моргнул. Посмотрел на небо без звезд и на черную воду залива. Посмотрел на Калеба. Затем снова на Рейчел. Она прочла его мысли: если я вернусь на берег один, никто ничего не заподозрит.

Он взял ее пистолет. Или ей показалось, что он взял пистолет. Нет, взял. Поднял его перед собой.

И тут она выстрелила.

Выстрелила так, как ее учили, – целясь в центр фигуры, чтобы пуля прошла через сердце.

Она слышала свои слова: «Брайан, нет, Брайан, нет». И еще: «Нет, нет, пожалуйста».

Брайан покачнулся, рубашка его окрасилась кровью, которая закапала на палубу.

Калеб смотрел на нее с ужасом и благодарностью.

Брайан выронил пистолет.

– Вот черт! – произнес он.

– Прости, – сказала она. Это прозвучало как вопрос.

А в его глазах была любовь. И страх. Он произнес еще что-то, но вместе со словами из его рта хлынула кровь. Из-за этой крови и страха в его глазах она не могла разобрать сказанного им.

Он сделал полшага назад, прижав руку к груди. И упал за борт.

И в этот момент она поняла, каковы были его последние слова: «Я люблю тебя».

«Подожди. Подожди, Брайан».

На палубе и на белом сиденье из пенопласта была его кровь.

«Подожди, – снова подумала она. – Мы же хотели состариться вместе».

III

Рейчел выходит в мир

2014

23

Мрак

Первым делом она сняла часы. Затем ожерелье – то, которое Брайан купил ей в пассаже три недели назад. Скинула туфли. Стащила ветровку, футболку и джинсы. Положила одежду на стол рядом с револьвером, из которого стреляла.

Обогнув Калеба, Рейчел спустилась в каюту. Справа от дверей она увидела сигнальную ракетницу и аптечку, но ей нужен был фонарик. Оказалось, что он лежит чуть дальше, на полке. Корпус был изготовлен из желтой пластмассы и черной резины. Она проверила заряд – фонарик работал от солнечной батареи, и работал превосходно. Будь у нее время на поиски кислородного аппарата, она могла бы пробыть под водой сколько угодно. Рейчел вернулась на палубу. У поручней ее ждал Калеб.

– Послушай… – сказал он. – Он мертв. А если нет, то…

Рейчел прошла мимо него и залезла на поручень.

– Погоди, – начал было Калеб, но она нырнула. Холод охватил ее всю – сердце, горло, кишечник, вонзился в виски и проник в голову. Внутри защипало, как от кислоты.

Но фонарик светил даже ярче, чем она могла надеяться. Лучи его падали на лаймово-зеленый подводный мир со мхом, водорослями, песком и кораллами, с черными валунами, похожими на первобытных идолов. Среди этой зелени Рейчел чувствовала себя чуждым, неестественным объектом, вторгнувшимся в естественный мир. Мир, который существовал до знакомого всем мира и был древнее человечества, языка, сознания.

В футе от нее проплыл косяк трески. Когда треска удалилась, Рейчел увидела Брайана. Он сидел на песке, футах в пятнадцати ниже ее, около старой как мир скалы. Она подплыла к нему, взбаламутив воду, и заплакала, плечи свела судорога – а он смотрел на нее незрячими глазами.

«Прости меня».

Тонкая струйка крови поднималась из дырки в его груди.

«Я любила тебя, я ненавидела тебя, я совсем не знала тебя».

Тело его накренилось вправо, а голова склонилась влево.

«Я ненавижу тебя. Я люблю тебя. Мне будет не хватать тебя до конца моей долбаной жизни».

Она глядела на него, труп также отвечал ей взглядом. Наконец легкие и глаза стало жечь, и она почувствовала, что больше не выдержит.

«Прощай».

«Прощай».

Поднимаясь, она заметила, что Калеб включил бортовые огни. Корпус катера качался на поверхности, футах в двадцати над ней и футах в пятнадцати южнее. У самой поверхности что-то коснулось ее бедра, почти у колена. Она шлепнула по ноге, но ничего не обнаружила и при этом выпустила из рук фонарик. Тот мгновенно опустился на дно и вонзился в песок, глядя на мир желтым глазом.

Вынырнув, она с жадностью стала глотать воздух, затем поплыла к судну. Взбираясь на борт, она заметила крошечный островок у правого борта, которого раньше, во мраке, не было видно. По островку могли ходить разве что птицы или крабы: он был слишком мал даже для одной человеческой ягодицы, не говоря уже о двух. На каменистой почве рос одинокий маленький клен, хилый ствол склонялся к воде под углом в сорок пять градусов. В нескольких сотнях ярдов от катера чуть более явственно выступали контуры Томпсона, где по-прежнему не светилось ни одного огонька.

На судне Рейчел взяла свою одежду и прошла в каюту, не обращая внимания на Калеба – тот сидел на палубе, зажав руки между коленями и опустив голову. Сразу за койкой находился маленький туалет с раздвижной дверью. Над туалетной полкой висела их с Брайаном фотография, которую она раньше не видела. Но она помнила, как их снимали – в тот день, когда Брайан познакомился с Мелиссой. После ланча в Норт-Энде они прогулялись до Чарльзтауна и уселись на травянистом холме перед монументом на Банкер-Хилл. Снимок сделала Мелисса. Рейчел и Брайан сидели спиной друг к другу, позади них возвышался памятник. Они улыбались. Конечно, все улыбаются, когда их фотографируют, но это были искренние улыбки. Оба светились счастьем. В тот вечер он впервые признался, что любит ее. Она заставила его томиться целых полчаса, прежде чем сказала то же самое.

Просидев в туалете несколько минут, Рейчел раз десять прошептала его имя и тихо плакала, пока горло не сжалось. Ей хотелось объяснить ему две вещи: она жалеет о том, что убила его, и ненавидела его за то, что он обращался с ней как с дурочкой. Но вдесятеро сильнее было чувство потери – потери его и потери себя, такой, какой она была с ним. Огромная часть ее личности отключилась после короткого замыкания на Гаити – способность сочувствовать и сопереживать, храбрость, воля, целостность, самоуважение, – и только Брайан верил, что все это вернется. Он убедил ее, что цепь можно восстановить после короткого замыкания.

Ей вспомнились слова матери: «Ох, Рейчел, как грустно, что ты можешь любить себя лишь тогда, когда другие дают на это разрешение».

Посмотрев в зеркало, она поразилась тому, как она похожа на мать, знаменитую Элизабет Чайлдс, чью озлобленность все принимали за храбрость.

– А пошла бы ты, мама…

Раздевшись донага, она вытерлась полотенцем, лежавшим на полке, надела джинсы, футболку и ветровку. Затем нашла щетку и, как могла, пригладила волосы, еще раз поглядев в зеркало на свою мать той поры, когда вышла «Лестница», но также и на новую Рейчел, на Рейчел-убийцу. Она лишила человека жизни. И не так уж важно, что это был ее муж, преступление само по себе было слишком серьезным. Она участвовала в истреблении человечества.

Так поднимал он свой пистолет или нет? Тогда ей показалось, что поднимал.

Но стал бы он нажимать на курок?

Тогда она была уверена в этом.

А теперь? А теперь она не знала. Способен ли на убийство человек, который отдал свой плащ бездомному под проливным дождем? Человек, который три года был ее психотерапевтом и за это время не сказал ей ни одного резкого слова, не бросил на нее ни одного недовольного взгляда. Может ли такой человек лишить жизни другого?

Нет, не может. Но этот человек был Брайаном Делакруа, то есть фальшивкой.

А вот Брайан Олден мог с высокомерной невозмутимостью дать пощечину старому другу. Он мог бить ногами своего партнера и лучшего друга с такой яростью, словно хотел убить его. Брайан Олден поднял пистолет на нее. Правда, он не стал целиться в нее и не спустил курок.

Поскольку она не дала ему такой возможности.

Она вышла на палубу. Она была спокойна. Чересчур спокойна. Стало понятно, что это шок. Она ощущала, что находится в своем теле, но ощущения самого тела ей не передавались.

Она нашла свой пистолет там, где Брайан выронил его, и заткнула его за пояс на спине. После этого, взяв револьвер Брайана, она пошла с ним к Калебу. Тот успел лишь прищурить глаза. Было слишком поздно, чтобы помешать ей совершить задуманное – что бы это ни было.

Резким движением она бросила револьвер в океан, мимо головы Калеба. Затем посмотрела на Калеба сверху вниз:

– Помоги мне вымыть палубу.

24

Кесслер

На обратном пути выяснилось, что Калеб дышит с трудом. Возникло подозрение, что Брайан сломал ему как минимум одно ребро. Когда они выбрались из пригородов, Калеб пропустил первый поворот на Бэк-Бэй. Рейчел решила, что он хочет съехать с автострады на следующем повороте, но машина проехала и его.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Веду машину.

– Куда?

– У меня есть дом, где мы будем в безопасности. Видишь ли, нам надо ехать туда.

– Мне надо попасть к себе.

– Не надо.

– Надо.

– Возможно, за нами уже охотятся обозленные бандиты. Надо держаться подальше от города, а не соваться в него.

– Мне нужен мой ноутбук.

– На хрена тебе этот ноутбук? Мы получим кучу денег. Купишь себе новый.

– Дело не в самом ноутбуке, а в книге, которая есть там.

– Скачаешь снова.

– Я не читаю эту книгу, а пишу ее.

Калеб посмотрел на нее диким взглядом. Они проезжали ярко освещенное место – в свете уличных фонарей его лицо выглядело бледным, как у привидения, и беззащитным.

– Ты не сделала резервную копию?

– Нет.

– И не отправила книгу в облако?

– Нет.

– Но почему, черт побери?

– Мне нужен мой ноутбук, – повторила Рейчел, когда они приблизились к очередному повороту. – Не заставляй меня опять вытаскивать пистолет.

– У тебя будет столько денег, что книга тебе не понадобится.

– Дело не в деньгах.

– Дело всегда именно в них.

– Сворачивай.

– Черт! – крикнул Калеб куда-то вверх и резко свернул с автострады.

Проехав короткий туннель, они оказались на окраине Норт-Энда, затем повернули налево, миновали комплекс административных зданий и направились в Бэк-Бэй.

– Не знал, что ты пишешь книгу, – сказал Калеб. – Что это? Детектив? Фантастика?

– Нет, документальная книга. О Гаити.

– Ее же трудно будет продать, – произнес он чуть ли не с упреком.

Рейчел невесело усмехнулась:

– Твои предпочтения меня не волнуют.

Он виновато улыбнулся:

– Я просто хотел объяснить тебе, как оно происходит на самом деле.

– Это у тебя оно так происходит.

Оказавшись у себя, она прошла в спальню, надела сухое белье и переоделась в черное трико, черную футболку и старую серую спортивную фуфайку, оставшуюся у нее с университетских времен. Открыв ноутбук, она скачала файлы с текстом книги в папку, что следовало сделать уже давно, отправила электронное письмо самой себе и прикрепила папку с книгой. Voilà.[47] Теперь книга будет доступна на любом компьютере.

Выйдя из спальни с ноутбуком под мышкой, она увидела, что Калеб налил себе бокал спиртного. Ей заранее было ясно, что он захочет выпить. Как объяснил сам Калеб, из-за ударов ногой в пах ему было трудно сидеть, и поэтому он пил, стоя около бара на кухне. Когда вошла Рейчел, он воззрился на нее так, словно пребывал где-то далеко.

– Мне казалось, ты спешишь, – заметила она.

– У нас впереди долгий путь.

– А, ну тогда конечно. Насыщайся.

– Что ты сделала? – произнес он хриплым шепотом. – Что ты натворила?

– Застрелила своего мужа.

Она открыла холодильник, но не могла сообразить, зачем сделала это, и закрыла его. Потом взяла бокал и налила себе бурбона.

– В порядке самообороны?

– Ты же был там.

– Я валялся на полу и, по-моему, даже был в полубессознательном состоянии.

Эта уклончивость разозлила ее.

– То есть ты не видел, как это произошло?

– Нет.

Это было сказано уже без всякой уклончивости. Интересно, что скажет Калеб, если от него потребуют дать свидетельские показания в суде? Что Рейчел стреляла, желая спасти его жизнь и свою собственную? Или заявит, что был «в полубессознательном состоянии»?

«Так кто же ты такой, Калеб? – подумала она. – Не в повседневных делах, а в самом главном?»

Она выпила немного бурбона.

– Он направил на меня пистолет, по его лицу я поняла, что́ произойдет, и выстрелила первой.

– Ты говоришь это так спокойно…

– Внутри я не чувствую спокойствия.

– Ты говоришь, как робот.

– Важно то, что я чувствую.

– Твой муж мертв.

– Да, я знаю.

– Брайан.

– Да.

– Мертв.

Она посмотрела на него в упор:

– Я знаю, что́ я сделала. Но я не чувствую этого.

– Наверное, это шок.

– Да, я тоже так думаю.

Страшная мысль родилась вдруг в недрах ее головы, среди мозговых извилин: несмотря на горе, переполняющее сердце и царапавшее его стенки в стремлении вырваться наружу, все остальное тело ощущает прилив энергии, какого ни разу не возникало после Гаити. Если она перестанет активно действовать, горе поглотит ее целиком, поэтому надо по-прежнему заниматься сиюминутными делами и не думать ни о чем больше.

– Ты не сообщишь об этом полиции?

– Они спросят, почему я застрелила его.

– Иначе он забил бы меня до смерти.

– Они спросят, почему он это делал.

– А мы скажем, что он вышел из себя, потому что ты раскрыла его двойную жизнь.

– А они спросят, не потому ли он вышел из себя, что застал нас во время траха.

– Ну, вряд ли они подумают об этом.

– Именно об этом они подумают в первую очередь. А потом захотят узнать, что за совместный бизнес был у вас и не ссорились ли вы из-за денег. Поэтому, чем бы вы там ни занимались, будем надеяться, что ваши дела не давали тебе повода для убийства. Иначе они заподозрят, что мы не только трахались, но и надували Брайана в денежных вопросах. И еще их заинтересует, почему я выбросила револьвер в воду.

– А почему ты это сделала?

– Ну, господи, я растерялась, была в шоке, ничего не соображала. Выбирай, что больше нравится. А если станет известно, что Брайан погиб, то я вижу только один вариант: меня сажают за решетку. Пусть на три-четыре года, но сажают. А я не хочу за решетку. – Ее охватил страх, граничивший с истерикой. – Я не могу сидеть в камере, ключ от которой будет у какого-то другого человека. Я, блин, на это не пойду.

Калеб смотрел на нее, приоткрыв рот.

– Ладно, ладно.

– Ни за что.

Калеб глотнул бурбона:

– Нам пора.

– Куда?

– В надежное место. Хайя с девочкой уже там.

Рейчел взяла ноутбук и ключи – и застыла на месте.

– Он всплывет. – Эта мысль дала толчок какому-то внутреннему процессу. Оцепенение стало проходить, уступая место беспокойству. – Он ведь всплывет, да?

Калеб кивнул.

– Значит, надо вернуться туда.

– Зачем? Что мы можем сделать?

– Привязать к нему груз.

– Какой груз?

– Ну, не знаю. Кирпичи. Шар для боулинга.

– Где мы возьмем шар для боулинга в это время? – Калеб взглянул на часы, стоявшие на микроволновке. – В одиннадцать вечера?

– У него есть два камня.

Он смотрел на нее непонимающе.

– Для керлинга. Ну, ты знаешь. Фунтов по двадцать каждый. Двух вполне хватит.

– Господи, ты собираешься привязать их к трупу Брайана?

– Да, собираюсь.

– Это бред!

Рейчел вовсе не считала это бредом. Рассудок ее точно знал, что нужно делать. Возможно, она вовсе не была в шоке, возможно, мозг просто избавлялся от лишней информации и сосредотачивался на жизненно необходимой. То же самое она чувствовала в лагере беженцев в Леогане, перемещаясь из палатки в палатку, от дерева к дереву. Полнейшая ясность цели – переместился, спрятался, переместился, спрятался. Никаких смысложизненных вопросов, никаких оттенков серого. Зрение, обоняние и слух не стремились к приятным ощущениям, а были нацелены на выживание. Мысли не метались и не разбредались, а маршировали по прямой.

– Это бред, – повторил Калеб.

– Ну а как еще назвать все, что с нами происходит?

Рейчел направилась было в спальню за камнями, но тут прозвенел дверной звонок. Это не был гудок переговорного устройства, извещавший о появлении кого-то у двери подъезда. Это не был звонок внутреннего телефона, по которому консьерж предупреждал о прибытии гостей. Звонил человек, стоявший за дверью квартиры, в десяти футах от Рейчел.

В глазок она увидела темнокожего мужчину с аккуратной эспаньолкой, в коричневой полуфедоре, кожаном полупальто, белой рубашке и узком черном галстуке. За ним стояли две женщины в форме бостонской полиции.

Рейчел приоткрыла дверь, не снимая ее с цепочки:

– Да?

Мужчина показал ей значок с золотым щитом и удостоверение офицера полиции Провиденса. Звали его Трейвон Кесслер.

– Детектив Кесслер, – представился он. – Миссис Делакруа, ваш муж дома?

– Нет.

– Но он должен сегодня вернуться?

Она покачала головой:

– Нет, он уехал по делу.

– И куда же?

– В Россию.

Кесслер говорил очень тихо.

– Вы не возражаете, если мы войдем и побеседуем с вами несколько минут?

Колебания выдали бы нежелание Рейчел впускать их, поэтому она сразу распахнула дверь:

– Входите.

Кесслер шагнул через порог, снял шляпу и положил ее на стоявший слева старинный стул. Голова его была обрита, как Рейчел почему-то и предполагала, и мерцала в полумраке прихожей, как полированный мрамор.

– Это офицер Маллен, – указал он на блондинку с яркими глазами, приветливым взглядом и веснушками того же цвета, что и волосы. – А это офицер Гарза, – представил он свою вторую напарницу, темноволосую женщину плотного сложения с жадным взглядом, который уже начал обшаривать квартиру и сразу нащупал Калеба, стоявшего на кухне около бара с бутылкой бурбона.

Рейчел заметила опустошенную ею ранее бутылку вина, стоявшую на стойке бара между пустым винным бокалом и тем, который она только что до половины наполнила бурбоном. Все выглядело так, будто они тут весело проводили время. Калеб подошел к прибывшим, пожал всем руки и представился как партнер Брайана. Последовало молчание, во время которого полицейские профессионально оглядывали квартиру, а Калеб стал нервничать.

– Ваше имя – Трейвон? – обратился он к Кесслеру, и Рейчел чуть не зажмурилась от ужаса.

– Все зовут меня Треем, – ответил тот, глядя на бутылки.

– Трейвон, это ведь мальчишка во Флориде, которого застрелил парень из соседского дозора, да? – продолжал Калеб.

– Ну да, – ответил Кесслер. – А вам разве никогда не встречались люди по имени Калеб?

– Встречались, конечно.

– Ну так… – Кесслер приподнял брови.

– Просто Трейвон – более редкое имя.

– Это там, откуда вы родом.

Рейчел не могла больше это слушать.

– Детектив, а почему вы ищете моего мужа?

– Хотим задать ему несколько вопросов.

– Вы ведь из Род-Айленда?

– Да, мэм. Полицейское отделение Провиденса. Эти замечательные офицеры выступают в качестве представителей принимающей стороны.

– А какое отношение имеет мой муж к событиям в Провиденсе?

Рейчел сама удивилась и порадовалась тому, как легко ей дается роль недоумевающей супруги.

– У вас глаз подбит, – сказал Кесслер Калебу.

– Прошу прощения?

Кесслер указал на правый глаз Калеба, и Рейчел тоже увидела красную полоску, окаймлявшую нижнее веко и все больше наливавшуюся кровью под их взглядами.

– Осмотрите его, Маллен.

Блондинка чуть пригнулась, чтобы лучше рассмотреть синяк:

– Откуда это у вас, сэр?

– Зонтик.

– Зонтик? – отозвалась Гарза. – Набросился на вас и укусил?

– Нет, зонтик был у парня в метро, на котором я ехал сюда. Я работаю в Кембридже. Он держал зонтик на плече, а когда выходил, резко повернулся и попал мне в глаз.

– Ай-яй-яй, – произнес Кесслер.

– Вот именно.

– Вдвойне обидно, если учесть, что на этой неделе почти не было дождей. Вот в начале месяца действительно черт знает что творилось. А сейчас… Когда в последний раз шел дождь? – спросил он всех присутствующих.

– Дней десять назад, не меньше, – сказала Маллен.

– Так какого хрена этот парень таскает с собой зонтик? – вопросил Кесслер с удивленной улыбкой, опять же не обращаясь ни к кому в отдельности. – Простите за не вполне изысканное выражение, – сказал он Рейчел.

– Ничего страшного.

– Да-а, чудеса. Всякие перцы ездят в метро с зонтиками в ясную погоду. – Он опять посмотрел на бутылки и стаканы. – Так, значит, ваш муж в России?

– Да.

Он повернулся к Калебу, которому все это было явно не по душе.

– А вы зашли сюда, чтобы занести что-то?

– Что вы говорите? – промычал Калеб. – Нет.

– Я имею в виду, деловые бумаги или что-нибудь в этом роде?

– Нет.

– Так почему?.. Простите, если я вторгаюсь в интимную сферу?..

– Нет-нет.

– Так почему вы здесь? Человек уехал за границу, и вы заходите к нему, чтобы выпить с его женой?

Маллен при этих словах вздернула бровь. Гарза бродила по гостиной.

– Мы все дружим, детектив, – вмешалась Рейчел. – Мой муж, Калеб и я. Если вы придерживаетесь устаревших взглядов на дружеские встречи мужчины и женщины в отсутствие ее супруга, прошу вас, не высказывайте их здесь.

Кесслер, слегка откинувшись назад, широко улыбнулся.

– Ладно, – произнес он, усмехнувшись. – Я получил выговор. Прошу прощения, если кого-то обидел.

Рейчел кивнула.

Он вручил ей фотографию. Взглянув на нее, Рейчел почувствовала, как кровь бросается ей в лицо и заливает сердце. Брайан сидел, обняв ту беременную женщину, которую она видела совсем недавно. Но на фотографии женщина не была беременной, а седина в волосах у Брайана проглядывала не так сильно, как теперь. Они сидели на белом плетеном диванчике с серыми подушками, который гармонировал с белой стеной из рифленых декоративных панелей. Такие стены можно увидеть разве что в пляжных домиках, по крайней мере в приморских городах. На стене висела репродукция «Водяных лилий» Моне. Брайан выглядел очень загорелым. Оба улыбались, широко и белозубо. На женщине было синее ситцевое платье с цветами, на нем – красная фланелевая рубашка и длинные шорты с карманами. Левая рука женщины непринужденно покоилась на его правом бедре.

– Что-то вид у вас стал не очень.

– А какой у меня, по-вашему, должен быть вид, если вы показываете мне фотографию моего мужа с другой женщиной?

– Разрешите. – Он протянул руку, и она вернула ему фотографию. – Вы знаете ее?

Она покачала головой.

– И никогда до этого не видели? – продолжил он.

– Нет.

– А вы? – Он протянул фотографию Калебу. – Знаете эту женщину?

– Нет.

– Нет?

– Нет, – повторил Калеб.

– Ну что ж, я дал вам шанс, но вы им не воспользовались. – Трейвон Кесслер вложил фотографию в карман своего шоферского пиджака. – Примерно восемь часов назад ее нашли мертвой.

– Как она умерла? – спросила Рейчел.

– Выстрел в сердце и в голову. Это была главная сегодняшняя новость, но вы явно не следили за новостями. – Он опять посмотрел на бутылки. – Вы были заняты другим.

– А кто она такая? – спросила Рейчел.

– Знаю только, что ее звали Николь Олден. Судимостей нет, врагов тоже, – во всяком случае, мы о них не знаем. Работала в банке и была, между прочим, знакома с вашим мужем.

– Это старое фото, – сказала Рейчел. – Мы с мужем, возможно, тогда еще не жили вместе. Откуда известно, что он встречался с ней в последнее время?

– Говорите, он в России?

– Ну да.

Рейчел взяла свой телефон и показала Кесслеру последнее сообщение Брайана, в котором он утверждал, что направляется в Логан. Полицейский прочел его и вернул ей телефон.

– Он взял такси или поехал на своей машине?

– На своей.

– «Инфинити»?

– Да. – Она запнулась. – А откуда вы знаете?

– О том, какая у него машина?

– Да.

– Дело в том, что автомобиль «инфинити эф-экс-сорок пять», зарегистрированный на имя вашего мужа по данному адресу, был найден сегодня напротив дома убитой, на другой стороне улицы. Один из свидетелей видел, как ваш муж выходил из этого дома примерно тогда, когда было совершено убийство.

– Он что, ушел пешком, бросив машину?

– Давайте сядем, – кивнул Кесслер в сторону бара.

Все пятеро сели за стойку. Кесслер поместился в середине, словно глава семейства на общем ужине.

– Свидетель утверждает, что ваш муж прибыл на «инфинити», а час спустя уехал на синей «хонде». Кто-нибудь из вас пользуется навигаторами, которые показывают улицы?

Рейчел и Калеб кивнули.

– Когда навигационные компании составляют свои карты, они ездят по улицам и снимают их. Снимок, на который вы смотрите, могли сделать несколько недель или месяцев назад, но не лет. Я набрал в интернете адрес погибшей и стал рассматривать вид улицы рядом с домом. Что, по-вашему, я там увидел?

– Синюю «хонду», – сказал Калеб.

– Да, синюю «хонду», припаркованную чуть дальше на той же улице. По номерному знаку я установил, что автомобиль принадлежит некоему Брайану Олдену. Я отыскал водительские права мистера Олдена. На фотографии он выглядит точно так же, как ваш муж.

– Господи боже! – воскликнула Рейчел, которой не надо было прилагать много усилий, чтобы это прозвучало искренне. – Вы хотите сказать, что мой муж – это не мой муж?

– Я хочу сказать, мэм, что ваш муж, похоже, ведет двойную жизнь, и мне хотелось бы поговорить с ним об этом. – Сложив руки на барной стойке, он улыбнулся ей. – И не только об этом.

Помолчав, Рейчел сказала:

– Он в России. Это все, что мне известно.

Трейвон Кесслер покачал головой:

– Нет, он не в России.

– Я знаю только то, что слышу от него.

– А слышите вы от него, похоже, сплошное вранье, мэм. Он часто уезжает по делам?

– По меньшей мере раз в месяц.

– И куда?

– Чаще всего в Канаду и на северо-запад, на тихоокеанское побережье. А также в Индию, Бразилию, Чехию, Великобританию.

– Прекрасные места. А вы ездили когда-нибудь с ним?

– Нет.

– А почему? Я, например, с удовольствием взглянул бы на Рио или прогулялся по Праге.

– Я в неподходящем для этого состоянии.

– В неподходящем состоянии?

– Ну да. Точнее, была недавно.

Рейчел понимала, что все они, особенно женщины, смотрят на нее и гадают, какое неподходящее состояние не дает наслаждаться жизнью одной из звезд Бэк-Бэя.

– Я не могла выйти из дома, – сказала она. – И уж точно не могла летать.

– Значит, вы боитесь летать? – участливо спросил Кесслер.

– Помимо всего прочего.

– У вас агорафобия?

Посмотрев ему в глаза, Рейчел поняла, что он разбирается во всем этом.

– Специализировался по психологии в Пенне,[48] – объяснил Кесслер таким же участливым тоном.

– Официально такого диагноза у меня нет, – наконец проговорила Рейчел, и ей показалось, что офицер Маллен вздохнула. – Но были соответствующие симптомы.

– Были? В прошлом?

– Брайан сделал многое, чтобы избавить меня от них.

– Но пока недостаточно, чтобы взять вас с собой в поездку.

– Да, пока недостаточно.

– Может быть, вам нужно задержание с целью охраны? – спросил Кесслер таким небрежным тоном, что смысл вопроса не сразу дошел до нее.

– С какой стати?

Он повернулся к своей помощнице:

– Офицер Гарза, у вас с собой та фотография?

Гарза подала снимок, и Кесслер положил его на стойку, чтобы Рейчел и Калеб могли все рассмотреть. Блондинка лежала на кухонном полу лицом вниз, нижняя часть тела в кадр не попала. Из-под нее вытекала кровь, образовавшая лужу под левым плечом. Левая щека и часть дверцы холодильника были забрызганы кровью. Но самым ужасным – Рейчел боялась, что это зрелище станет предметом ее ночных кошмаров до конца жизни, – была черная яма на темени. Это выглядело не как след от пули, это выглядело так, будто кто-то откусил часть ее головы. Получилось углубление, заполненное кровью, которая попала на волосы и затем почернела.

– Если это сделал ваш муж…

– Мой муж не делал этого, – громко перебила его Рейчел.

– Я не утверждаю, что это он, но, насколько нам известно, он был последним, кто видел ее живой. Поэтому, миссис Делакруа, давайте все же не будем отбрасывать это предположение. И потом, мэм, – он повернулся и указал на входную дверь, – у него ведь есть ключ от этой двери.

«Да, но воспользоваться им он не сможет», – подумала она, а вслух сказала:

– И поэтому вы хотите задержать меня.

– Только для вашей защиты, мэм.

Рейчел отрицательно помотала головой.

– Офицер Гарза, запишите, пожалуйста, что миссис Делакруа отклонила наше предложение о задержании с целью охраны.

Гарза сделала соответствующую запись в блокноте.

Кесслер постучал пальцем по мраморной стойке бара, словно проверяя ее на прочность, затем снова посмотрел на Рейчел:

– Вы не хотите проехать с нами в участок и поговорить о том, когда вы видели мужа в последний раз?

– В последний раз я видела Брайана сегодня, в восемь утра, когда он поехал в аэропорт.

– Он не поехал в аэропорт.

– Это вы так говорите. Но вы можете ошибаться.

Кесслер слегка пожал плечами:

– В данном случае я не ошибаюсь.

Он излучал безмятежность и скептицизм в равной мере. Эта странная смесь вызывала у Рейчел ощущение, что он наперед знает все ее ответы, с легкостью заглядывает и внутрь ее, и в будущее, знает, чем это все закончится. Надо было выдержать этот ненавязчиво-пытливый взгляд и не упасть на колени, прося пощады. Если этот человек устроит ей допрос в специальном помещении, она выйдет оттуда в наручниках, и никак иначе.

– Я очень устала, детектив. Я хочу лечь в постель и дожидаться звонка мужа из Москвы.

Он кивнул и похлопал ее по руке:

– Офицер Гарза, отметьте, пожалуйста, что миссис Делакруа отказалась поехать с нами в участок для допроса. – Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда визитку и положил ее на стойку бара. – Мой мобильник на обороте.

– Спасибо.

Он встал.

– Мистер Перлофф! – сказал он неожиданно громко и резко, стоя при этом спиной к Калебу.

– Да?

– Когда вы видели Брайана Делакруа в последний раз?

– Вчера, когда он уходил с работы.

Кесслер повернулся к нему:

– Вы ведь работаете в одной лесоторговой компании?

– Да.

– И ничего не знаете о двойной жизни, которую вел ваш партнер?

– Нет.

– Не хотите проехать с нами, чтобы поговорить об этом подробнее?

– Я тоже очень устал.

– Ну разумеется.

Кесслер опять бросил выразительный взгляд на бутылки, затем посмотрел на Рейчел и вручил Калебу визитку.

– Я позвоню вам, – пообещал Калеб.

– Позвоните, позвоните, мистер Перлофф. Видите ли… Можно, я скажу вам кое-что?

– Да, конечно.

– Если Брайан Делакруа-дефис-Олден действительно такая скотина, как я думаю… – Тут Кесслер наклонился к Калебу и произнес свистящим шепотом, достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие: – То и вы, дружище, такая же грязная скотина. – Он хлопнул Калеба по плечу и дружески рассмеялся: – Так что не вздумайте куда-нибудь исчезнуть, ясно?

Полицейские направились к выходу. Маллен делала последние записи в блокноте. Гарза стала поворачивать голову слева направо, словно заносила все увиденное в базу данных. Детектив Кесслер задержался перед репродукцией картины Ротко, которую Брайан перевез со своей предыдущей квартиры. Он постоял перед ней, прищурившись, потом слегка улыбнулся и посмотрел на Рейчел, приподняв брови, так, словно одобрял ее вкус. Затем расплылся в улыбке, которая ей совсем не понравилась.

Полицейские вышли.

Калеб накинулся на бурбон.

– Черт побери! – воскликнул он. – Черт побери!

– Успокойся.

– Надо бежать.

– Чокнулся, что ли? Ты же слышал, что он сказал.

– Сейчас главное – добраться до денег.

– Каких денег?

– Наших. – Он опустошил бокал. – Их так много, что эти ублюдки никогда нас не поймают. Главное – добраться до денег и до безопасного места. О господи. Черт. Блин. – Он открыл рот, собираясь выдать еще одно крепкое словцо, но тут же закрыл его. Глаза его расширились и покраснели. – Николь. Нет, только не Николь. – Он прижал подушечки ладоней к нижним векам, тяжело дыша сквозь сжатые губы. – Нет, только не Николь, – повторил он.

– Значит, ты знал ее?

Он свирепо взглянул на Рейчел:

– Конечно.

– Что это была за женщина?

– Она была… – Еще один вздох. – Она была моим другом. И очень хорошим человеком. А теперь она… – Он бросил на Рейчел еще один безжалостный взгляд. – Долбаный Брайан. Я говорил ему, нельзя ждать. Я говорил, что ты либо пойдешь с нами, либо нет. Мы послали бы за тобой, когда решили бы, что это безопасно… или ему пришлось бы забыть о тебе.

– Секундочку, – перебила его Рейчел. – При чем тут я? Чего вы от меня ждали?

Прозвенел звонок у входной двери. Посмотрев на дверь, Рейчел увидела полуфедору Трейвона Кесслера на стуле возле дверей. Она прошла через прихожую, взяла шляпу и открыла дверь.

Но за ней оказался вовсе не детектив Кесслер.

За дверью стояли двое белых мужчин, выглядевшие как статистики страхового общества или ипотечные брокеры – средних лет, ничем не примечательные. Только вот в руках у них были пистолеты.

25

Какой ключ?

Каждый держал на уровне паха девятимиллиметровый «глок», скрестив руки в запястьях и опустив ствол вниз. Если бы кто-нибудь случайно прошел мимо, он увидел бы две спины, но не пистолеты.

– Миссис Делакруа? – спросил стоявший слева. – Рады видеть вас. Можно войти?

Он вскинул пистолет, направив дуло на Рейчел, и она сделала шаг назад. Незнакомцы вошли вслед за ней и закрыли за собой дверь.

– Какого хрена?.. – возмутился Калеб и тут заметил оружие.

Мужчина пониже ростом – тот, что разговаривал с Рейчел, – нацелил пистолет ей в грудь. Тот, что повыше, наставил оружие на голову Калеба и указал стволом на стол в столовой.

– Давайте присядем вон там, – сказал низенький.

Рейчел сразу же оценила его выбор: это место было удалено от окна больше, чем любое другое. Чтобы увидеть сидящих за столом, следовало войти в квартиру, закрыть за собой дверь и посмотреть налево.

Они расселись вокруг стола. Шляпу детектива Кесслера Рейчел положила на стол перед собой – ничего другого ей в голову не пришло. В горле стоял ком. Огненные муравьи зашевелились в волосах, побежали по костям.

Тому, что пониже, на вид было лет пятьдесят пять: животик, унылые глаза, еще более унылая лысина, чуть прикрытая длинными волосами. Поверх потрепанного белого пуловера он надел синий клубный пиджак – такие можно было видеть на каждом втором, когда Рейчел училась в школе, но с тех пор они редко ей попадались.

Его подельник, лет на пять моложе, с богатой седой шевелюрой и модной серой небритостью на щеках и подбородке, носил черную футболку и черный пиджак спортивного покроя, слишком свободный для него и к тому же плохо сшитый. Плечи пиджака заострились из-за висения на проволочных вешалках, отвороты были густо усеяны перхотью.

От обоих веяло прокисшими мечтами и увядшими амбициями. Наверное, поэтому они в конце концов решили угрожать другим гражданам с помощью пистолетов, подумала Рейчел. Гостю в клубном пиджаке подходило, по ее мнению, имя Нед; второго, с перхотью, она прозвала Ларсом.

Она надеялась, что, если мысленно приблизить их к нормальным людям, будет легче справиться с охватившим ее ужасом. На деле же это произвело обратный эффект, особенно после того, как Нед навинтил глушитель на дуло своего пистолета, а Ларс последовал его примеру.

– У нас мало времени, – сказал Нед, – поэтому я прошу вас обоих, в ваших же интересах, не притворяться, что не понимаете моих вопросов. По-моему, это справедливо, да?

Рейчел и Калеб молча смотрели на него. Он потер двумя пальцами переносицу и на миг закрыл глаза.

– Я спросил: это справедливо?

– Да, – ответила Рейчел.

– Да, – повторил Калеб.

Нед посмотрел на Ларса, Ларс посмотрел на Неда. Затем оба перевели взгляд на Рейчел и Калеба.

– Рейчел, – обратился к ней Нед, – вы ведь Рейчел, да?

– Да, – ответила она, слыша, как дрожит ее голос.

– Рейчел, – продолжил он, – встаньте передо мной.

– Что?

– Встаньте, дорогая, вот здесь, прямо передо мной.

Она встала; дрожь охватила теперь и ноги. Нос Неда с красными прожилками и оспинами оказался на уровне ее живота.

– Очень хорошо. Стойте здесь и не шевелитесь.

– Ладно.

Нед откинулся на стуле, внимательно глядя на Калеба:

– Вы ведь его партнер, да?

– Чей? – спросил Калеб.

– Та-та-та. – Нед постучал рукояткой «глока» по столу. – Ну что это за ответ?

– А, Брайана! – быстро поправился Калеб. – Да, я партнер Брайана.

Нед закатил глаза и переглянулся с Ларсом.

– А, Брайана! – повторил он.

– Того самого Брайана! – откликнулся Ларс.

Нед грустно улыбнулся.

– Так где ключ, Калеб?

– Какой ключ? – спросил Калеб.

Нед ударил Рейчел кулаком в живот. Ударил так сильно, что костяшки его пальцев, казалось, отпечатались где-то ниже дыхательного горла. Сбитая с ног, она лежала на полу, кислород перестал поступать в легкие, внутренности горели, мозг заполнился черной вязкой массой и был неспособен ничего осмыслить. А когда Рейчел вновь обрела способность дышать и соображать, боль усилилась. Она прижалась головой к полу, опираясь на колени и кисти рук, и сделала несколько глубоких вдохов. Но боль ничего не значила по сравнению с осознанием того факта, что сегодня она умрет.

«Причем не сразу. Да, не когда-нибудь, а именно сегодня. Возможно, минут через пять».

Нед обхватил ее за плечи и поднял на ноги. Похоже, он боялся, что женщина потеряет сознание.

– Вы в порядке?

Она кивнула и на мгновение подумала, что ее сейчас вырвет.

– Скажите это словами, – потребовал Нед, заботливо глядя ей в глаза. Добрый самаритянин Нед.

– Я в порядке.

– Это хорошо.

Рейчел хотела сесть, но Нед удержал ее.

– Прошу прощения, – сказал он, – но нам, возможно, придется повторить.

Она не могла сдержать слез. Несмотря на все ее старания, побеждали воспоминания о костяшках его пальцев, о невозможности дышать, о боли настолько резкой и острой, что она отключала способность думать, но самым ужасным было понимание, что этот человек с зачесом на лысине и заботливым голосом ударит ее снова и будет бить, пока не добьется своего или пока она не умрет.

– Ну-ну-ну, – произнес Нед. – Повернитесь. Я хочу, чтобы он видел ваше лицо. – Взяв Рейчел за плечи, он повернул ее лицом к Калебу. – В первый раз, молодой человек, я ударил ее в солнечное сплетение. Боль адская, но особого вреда не наносит. Дальше я буду бить ее по долбаным почкам.

– Я ничего не знаю.

– Разумеется, знаете. Вы были в игре с самого начала.

– Брайан стал мошенничать.

– Ах вот как?

Глаза Калеба бегали. По лицу тек пот, губы дрожали. Он выглядел как испуганный мальчик – да и всегда им был, вдруг поняла она. Потом он посмотрел на Рейчел, и сначала она увидела в его глазах желание помочь ей, но потом с ужасом осознала, что это лишь замешательство. Стыд. Жалость. Он испытывал стыд, зная, что ему не хватит мужества спасти Рейчел. Он жалел ее, зная, что она скоро умрет.

«Калеб, он же превратит в кашу мои почки. Скажи ему то, что знаешь».

Нед провел глушителем по правому виску и по шее Рейчел.

– Не заставляйте меня делать это, молодой человек. У меня есть дочь, есть сестры.

– Но послушайте… – начал Калеб.

– Никаких «Но послушайте», Калеб. Никаких «Подождите секунду», «Позвольте мне объяснить», «Это недоразумение». – Нед сделал глубокий вдох, чтобы успокоить нервы. – Вопрос – ответ, и больше ничего.

Рейчел вдруг почувствовала, как напрягся его пенис, прижатый к ее левой ягодице. Этот отец и брат просто-напросто возбудился. Ее мать любила повторять, что монстры не рядятся под монстров, а выглядят как нормальные люди. Еще удивительнее другое: обычно им даже неведомо, что они монстры.

– Где ключ? – спросил Нед.

– Какой ключ? – спросил Калеб с трясущимся лицом. Оно перестало трястись, когда Нед всадил в него пулю.

Сначала Рейчел даже не поняла, что произошло. Она услышала шлепок, когда пуля вонзилась в плоть. Услышала удивленный визг Калеба – последний звук, который он издал на этом свете. Голова его резко откинулась назад, словно при нем рассказали необычайно смешную шутку. Затем голова упала вперед, завешенная покрывалом из капель крови. Рейчел раскрыла рот, чтобы закричать.

Нед прижал глушитель к ее шее. Тот был горячим, способным оставить ожог.

– Если вы закричите, придется вас убить. А я не хочу убивать вас, Рейчел.

Все равно убьет. Убьет, как только они закончат здесь свои дела. Как только добьются того, что им надо. Добудут ключ. Какой ключ, ради всего святого? У Брайана было столько ключей в связке, что лишь человек с необыкновенными математическими способностями мог заметить появление нового. Но если у него действительно был ключ, который они искали, то, скорее всего, именно в этой связке.

В связке, которую Брайан держал при себе.

На дне Массачусетского залива.

Тело Калеба накренилось в кресле и соскользнуло бы на пол, если бы не застряло между сиденьем и подлокотником. Единственным звуком, исходившим от него, был стук падавших на пол капель крови.

– Поэтому на мой следующий вопрос не надо отвечать: «Какой ключ?»

«Что бы ты ни ответила, он все равно убьет тебя».

Рейчел кивнула.

– Почему вы киваете? У вас есть ответ? Или вы согласны, что ответ «Какой ключ?» будет большой ошибкой? – Нед отвел пистолет от ее шеи. – Можете говорить. Я знаю, что вы не будете кричать.

– Что я должна, по-вашему, сказать?

Ларс поднялся из-за стола. Ему все это явно надоело. Он был готов уйти. И это было гораздо опаснее любых угроз. Сцена приближалась к концу. А закончиться она могла только еще одной пулей в еще одно лицо. В лицо Рейчел.

– Значит так, – сказал Нед. – Нас устроит только один ответ, и ответ правильный. Рейчел, – произнес он крайне вежливо и участливо, – где ключ?

– У Брайана.

– А где Брайан?

– Не знаю, – ответила она и, увидев, что он поднимает пистолет, поспешно добавила: – Но могу предположить.

– Предположить?

– У него есть катер. Никто о нем не знает.

– Как он называется и где пришвартован?

Название было ей неизвестно. Ей не пришло в голову посмотреть.

– Он пришвартован… – проговорила она.

В дверях раздался звонок.

Все посмотрели на дверь, друг на друга, снова на дверь.

– Кто это может быть? – спросил Нед.

– Понятия не имею.

– Ваш муж?

– Он не стал бы звонить.

Звонок повторился, за ним последовал стук в дверь.

– Миссис Делакруа, это детектив Кесслер.

– Детектив Кесслер, – медленно проговорил Нед. – М-да…

– Я оставил у вас свою шляпу, мэм.

Нед и Ларс посмотрели на полуфедору, лежавшую на столе.

Кесслер постучал опять, на этот раз настойчиво, как человек, привыкший стучаться независимо от того, хотят люди за дверью впустить его или нет.

– Миссис Делакруа!

– Иду! – откликнулась Рейчел.

Нед гневно посмотрел на нее.

Она ответила взглядом: «А что я могу сделать?»

Нед и Ларс переглянулись. Очевидно, они обладали телепатическими способностями, поскольку пришли к общему решению. Нед вручил Рейчел шляпу и поднял ладонь перед ее глазами:

– Видите ширину моей ладони?

– Да.

– Откроете дверь ровно на столько. Сунете ему шляпу и закроете дверь.

Рейчел направилась к дверям, но Нед остановил ее, схватив за руку и повернув лицом к Калебу. Кровь, залившая лицо Калеба, темнела. На Гаити его голову уже облепили бы мухи.

– Если уклонитесь от моих указаний хоть на йоту, с вами будет то же самое.

Рейчел затряслась. Нед развернул ее к двери.

– Перестаньте трястись, – прошептал он.

– Как? – спросила она, стуча зубами.

Нед с силой шлепнул ее по заду. Рейчел обернулась, и он улыбнулся: дрожь прекратилась.

– Теперь вы знаете этот фокус.

Со шляпой в руках она подошла к входной двери. Слева от нее, на крючке, висела маленькая наплечная сумочка из коричневой кожи, подаренная Брайаном на Рождество. Она совершала движения почти автоматически, не давая ни себе, ни наблюдавшим времени подумать о своих действиях. Взялась за ручку двери. Открыла дверь гораздо шире предписанных двух-трех дюймов, чтобы детектив Трейвон Кесслер мог посмотреть через ее левое плечо – на коридор, ведущий к спальням, на дверь ванной и на кухонный бар. Одним движением схватила сумку с крюка, шагнула за порог и отдала шляпу Кесслеру.

«Пуля попала ей в спину, перерубив позвоночник пополам, осколки костей вонзились в стенки сосудов. Она повалилась на детектива Кесслера, помешав ему вытащить оружие. Нед палил из пистолета, он прострелил Кесслеру голову, плечо и предплечье. Кесслер упал на пол вместе с Рейчел, а Нед и Ларс, глядя на них без всякого выражения, продолжали расстреливать тела, пока те не стали подпрыгивать на мраморном полу…»

– А я как раз думала, вернетесь вы или нет, – сказала Рейчел, закрыв за собой дверь. – Хотела уже звонить на мобильный.

Она направилась к лифтам, Кесслер пошел за ней.

– Решили выйти?

Она взглянула на него через левое плечо. Все мужчины – Брайан, Себастьян и два бывших бойфренда – говорили, что это самый сексапильный ее взгляд. На Трейвона Кесслера он тоже подействовал: полицейский заморгал, словно пытаясь защититься от него.

– Хочу пройтись, проветриться после выпивки.

– Не лучше ли поспать?

– Можно поделиться с вами секретом?

– Обожаю секреты. Поэтому я и стал копом.

Они уже подошли к лифтам. Нажав кнопку «вниз», Рейчел оглядела коридор, ведущий к ее квартире. Что делать, если дверь откроется? Бежать на лестницу?

Эти двое с таким же успехом пристрелят ее на лестнице.

– Я тайный курильщик, – сказала она Кесслеру, – и у меня кончились сигареты.

– А-а… – Он несколько раз кивнул. – Готов поспорить, он знает.

– Что-что?

– Ваш муж. Наверняка он знает, что вы курите, но предпочитает не выдавать этого. А где мистер Перлофф?

– Отключился. Лежит на кушетке в гостиной.

– Уверен, ваш муж не против того, чтобы другой мужчина спал у вас на кушетке. Он в этом отношении придерживается передовых взглядов. В старине Брайане нет ничего «устаревшего».

Рейчел посмотрела на табло над дверями лифта, где загорались номера этажей. Кабина надолго застряла на третьем. А над правым лифтом не горело никаких цифр. Его отключили на ночь. Наверное, поставили на таймер, для экономии.

«Гребаные таймеры», – подумала она и опять обернулась.

– Вы ждете, что она откроется? – спросил Трейвон Кесслер.

– Простите?

– Ваша дверь. Вы то и дело оглядываетесь на нее.

Если бы Нед и Ларс вышли сейчас со своими пушками, у них было бы преимущество перед Кесслером. А если она признается полицейскому, что у нее в квартире незваные гости, и расскажет о случившемся, он вытащит пистолет, защитит ее своим телом и вызовет на подмогу войска. И кошмар закончится.

Нужно просто выложить ему все. И готовиться к тюрьме.

– Правда? Наверное, я не в своей тарелке.

– Из-за чего?

– Наверное, из-за вашего рассказа о двойной жизни мужа.

– Возможно. – Кесслер посмотрел на табло. – Может, спустимся по лестнице?

– Конечно, – не задумываясь, согласилась она.

– Нет, подождите, лифт опять тронулся.

Кабина переползла с третьего на четвертый этаж, затем поднялась, набирая скорость, сразу до девятого и застряла там.

Рейчел взглянула на Кесслера.

Тот беспомощно пожал плечами.

– Я пойду пешком, – сказала она и направилась к лестнице.

– Подождите, он снова поехал.

Красный огонек сместился с «9» на «10», затем на «14» и опять остановился. До них донесся пьяный смех людей, выходивших из лифта. Похоже, кое-кто начал отмечать конец рабочей недели во вторник.

Из квартиры вышел Нед. Кесслер стоял к нему спиной и не видел его. Рейчел захотелось закричать и кинуться на лестницу. Красная надпись «Выход» манила ее, как перст божий. Заметив взгляд Рейчел, Кесслер обернулся. Нед приближался к ним – с пустыми руками. Очевидно, пистолет лежал в заднем кармане брюк, прикрытом полой пиджака.

– Рейчел! – воскликнул Нед. – Давненько вас не видел.

– Привет, Нед! – отозвалась она, заметив, как в его глазах промелькнула искра удивления. – Почти никуда не выходила, даже продукты на дом заказывала.

Нед протянул руку детективу Кесслеру:

– Нед Хемпл.

– Трейвон Кесслер.

– Что привело полицейского из Провиденса в Бостон?

Кесслер на миг смешался, но затем увидел золоченую бляху на своем поясе и ответил:

– Выявляем кое-какие связи.

Прибыл лифт, и дверь со звонком открылась. Все трое вошли в кабину, и Кесслер отправил ее вниз.

26

Загубник

– У вас все в порядке, Рейчел? – участливо спросил Нед.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Да понимаете, просто… – Он с обескураженным видом повернулся к Трейвону Кесслеру. – Я живу на одной площадке с Рейчел и Брайаном… Но, наверное, не стоит много болтать. Лучше держать язык за зубами.

Кесслер неопределенно ухмыльнулся:

– Рейчел, вы тоже считаете, что ему лучше держать язык за зубами?

– Лично мне все равно.

– Продолжайте, – обратился Кесслер к Неду.

Нед помычал, разглядывая свои туфли, затем произнес:

– Несколько минут назад я слышал… ммм… крики. Наверное, вы спорили о чем-то с Брайаном. У нас с Розмари это тоже случается. Так, ничего особенного. Надеюсь, у вас тоже все уладилось.

Ухмылка Кесслера стала шире.

– Крики, говорите?

– Ну да, как бывает, когда люди ссорятся.

– О, я знаю, как бывает, когда люди ссорятся. Меня только удивляет, что Рейчел ссорилась с Брайаном. Несколько минут назад, говорите?

Лифт остановился на седьмом этаже. Вошел Корнелиус, владелец трех ночных клубов в Фенуэе. Поприветствовав всех улыбкой, он продолжил набирать в телефоне какое-то послание.

Нед преподнес ее Кесслеру на блюдечке. Даже если Рейчел избавилась бы от обоих в вестибюле – непонятно как, – Кесслер вернулся бы в ее квартиру с ордером на обыск и обнаружил бы там Калеба. Отключившегося навсегда.

Очнувшись от этих мыслей, Рейчел поняла, что оба ждут от нее ответа.

– Спасибо за беспокойство, Нед, но это был не Брайан.

– Да?

– Это был Калеб, его партнер. Вы ведь встречались с ним?

Нед кивнул:

– Смазливый парень.

– Вот-вот.

– Правда, немного поблекший, как я всегда говорил жене, – сказал Нед Кесслеру.

– Калеб хотел поехать домой на машине, а я была против. Он слишком много выпил.

– Но он же приехал на метро, – удивился Кесслер.

– Что?

– Он сказал, что приехал к вам на метро.

– Но он живет в районе порта и решил не возвращаться на подземке. Хотел взять мою машину. Об этом мы и спорили.

«О господи, поди уследи за этими чертовыми деталями».

– А-а-а…

– Тогда все встает на свои места, – произнес Нед так, словно собирался сказать как раз обратное.

– А почему он не захотел взять такси? – спросил Кесслер.

– Спросите его самого, когда он протрезвеет, – огрызнулась Рейчел.

Мистер Корнелиус оторвался от мобильника и с любопытством смотрел на них, не понимая смысла происходящего и видя только, что все трое о чем-то пререкаются.

Лифт достиг первого этажа.

Как только они выйдут на улицу, подумала Рейчел, Кесслер оставит ее. И если даже она задержит его на время своей болтовней, Нед лишь сделает вид, что удалился, а после отъезда Кесслера сразу вернется. Или просто застрелит ее с другой стороны улицы.

Она нащупала на шее защелку ожерелья. Если слегка крутануть его и дернуть, то, может быть, нитка порвется и бусины рассыплются по полу. Мужчины примутся собирать их, а Рейчел успеет выскочить через помещение, где стоят почтовые ящики.

– Вас кто-то укусил? – спросил Кесслер.

– Что?

– Шея чешется?

Нед с подозрением посмотрел на нее.

– Ну да, немножко, – сказала Рейчел и опустила руку.

Они вышли в вестибюль. Корнелиус направился к лифтам, которые вели в гараж, а Нед и Кесслер двинулись к выходу.

Сидевший за своим столом Доминик немного оторопел при виде Кесслера и Неда, но затем кивнул Рейчел и вновь уткнулся в свой журнал.

– А вы разве не в гараж? – спросила она Неда.

– Что-что? – Проследив за ее взглядом, направленным на двери гаражного лифта, Нед добавил: – А, нет.

– Припарковались на улице? – не отставала Рейчел.

Нед посмотрел на нее через плечо:

– Да нет, дорогая, просто решил пройтись.

– Сегодня всех тянет прогуляться, – заметил Кесслер и похлопал себя по животу. – Наводит меня на мысль, что неплохо бы заглянуть в спортзал.

Он распахнул входную дверь и, придерживая ее, сделал жест, означавший «Только после вас». Нед вышел на улицу, за ним Рейчел.

На тротуаре Рейчел обратилась к Неду:

– Приятной прогулки. Передавайте привет Розмари.

– Обязательно. – Он протянул руку Кесслеру. – Рад был познакомиться, детектив.

– Взаимно, мистер Темпл.

– Хемпл, – поправил полицейского Нед, пожимая ему руку.

– Ах да. Виноват. – Кесслер опустил руку. – Будьте здоровы.

В течение нескольких секунд все, казалось, чего-то ждали, никто не двигался. Затем Нед развернулся и направился по тротуару на юг, сунув руки в карманы. Детектив Кесслер продолжал ждать. Еще через пару секунд Нед растворился в полутьме.

– Значит, это Нед.

– Это Нед, – согласилась Рейчел.

– Они с Розмари давно женаты?

– Очень давно.

– А обручального кольца нет. Но, по-моему, он не из тех богемных типов, для кого кольца – всего лишь символ социального диктата и навязывания господствующей модели поведения.

– Может, отдал его в чистку.

– Возможно. А чем он занимается, наш друг Нед?

– Знаете, я не в курсе.

– И почему это меня не удивляет?

– Кажется, у него какое-то производство.

– Производство? – переспросил Кесслер. – Я думал, в нашей стране больше не производят никакого дерьма.

Рейчел пожала плечами:

– Вы же знаете, как теперь соседи общаются друг с другом.

– Нет-нет, просветите меня.

– Все оберегают свою частную жизнь, – сказала Рейчел, скупо улыбнувшись.

Кесслер открыл пассажирскую дверь темного четырехдверного «форда».

– Вы не против, если я подкину вас до сигаретного магазина?

Рейчел посмотрела на улицу. Через каждые двадцать футов – пятна света от фонарей. И чернота между ними.

– Нет, конечно.

Она забралась в салон. Кесслер сел за руль и положил шляпу на сиденье между ними. Машина тронулась с места.

– Эта долбаная служба… Простите за выражение, но таких запутанных дел давно не попадалось. Труп блондинки в Род-Айленде, исчезнувший двоеженец, его жена, которая вся завралась…

– Я не вру.

– Та-та-та! – Он погрозил ей пальцем. – Врете, и еще как, миссис Делакруа. Вы нагородили столько вранья, что я даже не могу отделить одно от другого. А этот ваш сосед, женатый мужчина без кольца, но в клубном пиджаке и брюках от «Джей Си Пенни»? Такие типы не живут в домах вроде вашего. Он даже не знает, где находится долбаный гараж, а ваш портье явно видит его в первый раз.

– Да? Я не обратила внимания.

– К счастью, я заметил. На то я и коп. Наше долбаное начальство платит нам именно за это.

– Что-то вы часто употребляете слово «долбаный».

– А почему бы и нет? – бросил он. – Отличное слово. И очень полезное в этом долбаном мире. – Он повернул налево. – С вами проблема в том, что я пока не понимаю, о чем и зачем вы врете. Я только начинаю распутывать это дело. Но в том, что вы врете, я уверен на все сто.

Они остановились у светофора. Рейчел была уверена, что сейчас рядом с машиной обнаружится Нед и начнет их расстреливать.

Зажегся зеленый, Кесслер тронулся с места, сделал еще один левый поворот и притормозил у продуктового магазина «Тедески» на Бойлстон-стрит, напротив небоскреба «Пруденшл». Он повернулся на сиденье к Рейчел, и в глазах его больше не было жестко-шутливого выражения. А что именно появилось в них, она затруднялась сказать.

– Николь Олден была лишена жизни с соблюдением всех формальностей. Профессиональная работа, встречается редко. Я видел несколько таких случаев. Что, если это сделал ваш муж-двоеженец? Вполне вероятно, что он профессиональный убийца. Вдруг он или кто-нибудь из его друзей заявится к вам? – Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах освежающих драже «Алтоидс». – Эти долбаные киллеры убьют вас так же профессионально.

Кесслер не мог спасти ее, даже если бы хотел – в чем она сомневалась. Его задачей было распутать дело об убийстве Николь Олден. Со свойственным всем копам узким взглядом на вещи он решил повесить убийство на Брайана. А когда ему не удастся найти Брайана, Кесслер копнет глубже и выяснит, что Рейчел ездила в Провиденс перед самым убийством. «Зипкар» наверняка ставит на свои машины устройства, которые позволяют отследить их местонахождение. Скоро выяснится, что она была перед домом Николь Олден. И вот готов сценарий: жена узнает, что у мужа есть вторая жена, причем беременная, – и убивает ее. Если это покажется недостаточно убедительным, есть труп делового партнера мужа в ее квартире, на стуле. Коронер установит, что Калеб был мертв до того, как Рейчел заявила полицейскому, что он спит сладким сном на кушетке.

– Не запугивайте меня, – сказала она детективу Кесслеру.

– Я не запугиваю вас. Я излагаю факты.

– Это не факты, а предположения, и вы их высказываете самым угрожающим образом.

– Если я скажу, что вы сейчас до смерти напуганы, то это будет факт, а не предположение.

– Подумаешь! Мне бывало страшно и раньше.

Кесслер медленно покачал головой. Глядя на женщину-яппи, известную и нигде не работающую, этот крутой коп, вероятно, представлял себе ее гардероб, занимающий целую комнату, туфли с красными каблуками от Кристиана Лубутена, шелковые платья для похода в ресторан, на который у копов нет денег.

– Вам только кажется, что это было страшно. В жизни есть мрачные стороны, о которых не узнаешь, сидя у телевизора или читая книги.

В ту ночь в Леогане мужчины с ножами и бутылками дешевого спиртного рыскали по лагерю беженцев, тонувшему в грязи и жаре, освещенному плошками. Часа в два Видди сказала ей:

– Если я отдамся им сейчас, то они, может быть, только… – Она очертила рукой воображаемый кружок в воздухе и потыкала в него указательным пальцем несколько раз. – А если мы заставим их ждать слишком долго, они могут разозлиться и… – И она провела пальцем по горлу.

Видди (полное имя – Видлен Жан-Каликст) было одиннадцать лет. Рейчел уговорила ее не покидать убежища. Но, как и предсказывала Видди, это лишь разозлило мужчин, и вскоре после восхода солнца они нашли ее. Нашли их обеих.

– Я кое-что знаю о мраке, – сказала она Трейвону Кесслеру.

– Да? – Он внимательно посмотрел ей в глаза.

– Да.

– И что же вы узнали? – шепотом спросил он.

– Если ты ждешь, когда он тебя накроет, ты уже труп.

Рейчел вышла из машины. Кесслер опустил оконное стекло:

– Хотите смыться от меня?

– Да, – улыбнулась она.

– Я коп и умею держать людей в поле зрения.

– Но вы живете в Провиденсе, а здесь Бостон.

Он согласился с этим доводом, слегка наклонив голову.

– Когда мы увидимся в следующий раз, миссис Делакруа, у меня будет ордер на ваш арест.

– Имеете право.

Рейчел даже не стала притворяться, что собирается зайти в магазин. Кесслер отъехал от тротуара и свернул направо на ближайшем перекрестке. Она перешла Бойлстон-стрит, села в первое свободное такси, стоявшее перед отелем, и велела водителю отвезти ее в гавань Порт-Норфолк.

Автостоянка в гавани была пуста, и Рейчел попросила водителя подождать несколько минут, желая убедиться, что никто не преследует ее. Однако все вокруг спало, стояла такая тишина, что можно было услышать, как пришвартованные суда бьются о стенки, а старые деревянные постройки скрипят, сотрясаемые ночным бризом.

Оказавшись на катере, она прошла в камбуз, зажгла свет и вытащила ключи из ящика, в котором оставила их после того, как они пристали к берегу. Затем она отвязала концы, включила двигатель и все огни – и отчалила. Двадцать минут спустя в звездном свете нарисовался силуэт острова Томпсон, а еще через минуту Рейчел увидела маленький островок с покосившимся одиноким деревом. Она опять зашла в каюту и на этот раз, имея достаточно времени, нашла полный набор аквалангиста: маску, ласты, баллон с кислородом. Порывшись снова, она отыскала еще один фонарик и женский костюм для подводного плавания, принадлежавший, по-видимому, Николь Олден. Надев его вместе с кислородным аппаратом, ластами и маской, она прошла на корму, забралась на планширь и подняла голову к небу. Тучи, закрывавшие его, рассеялись, и звезды сбились в кучки, словно не желали растворяться в общей массе. Для Рейчел они не были небесными созданиями, богами или их прислужниками – скорее изгоями, отверженными, затерянными в бескрайних чернильных просторах. А звездные скопления, казавшиеся с Земли плотно сбитыми островками, на самом деле были разделены пространствами в миллионы миль, расстояниями в несколько световых лет. Иначе говоря, они отстояли друг от друга так же далеко, как сама Рейчел – от женщин диких племен, обитавших в пятнадцатом веке в Сахаре.

«Если мы настолько одиноки, о чем печалиться?» – подумала она, откинулась назад и погрузилась в океан.

Рейчел включила фонарик и вскоре нашла тот, который выронила раньше: он подмигивал ей со дна бухты. Спустившись, она увидела, что фонарик находится в двадцати ярдах от валуна, у которого лежал Брайан. Направив луч фонарика на валун, она осмотрела его сверху донизу.

Трупа не было.

Значит, она перепутала валуны. Посветив налево, Рейчел увидела еще один, ярдах в двадцати от первого, и поплыла было к нему, но очень скоро убедилась, что он не подходит ни по форме, ни по цвету. Брайан покоился около высокого конического камня – очень похожего на тот, который сейчас попался ей первым. Она поплыла обратно, светя то налево, то направо. Ни один валун не был похож на тот, искомый.

Рейчел была уверена, что Брайан сидел на песке именно здесь, судя по конической форме валуна и глубоким выбоинам.

Может, его унесло течением? Или, не дай бог, сожрала акула? Она осмотрела песок в том месте, где видела Брайана в последний раз, надеясь отыскать отпечатки тела, но их, разумеется, загладила вода.

Ей попалось что-то темное, чернее самого валуна, возле его левого края. Казалось, это отслоившийся кусочек кожи. Рейчел подобралась к левому краю и осветила камень с разных сторон. Сначала она не увидела ничего.

Но затем она увидела все. Это был загубник кислородного аппарата. Шланг соединял его с кислородным баллоном.

Сверху, сквозь темную толщу воды, виднелся корпус судна.

«Ты жив».

Она всплыла на поверхность.

«До тех пор, пока я не отыщу тебя».

27

Что такое «это»

Рейчел направилась к острову Томпсон и обнаружила пристань – в четырехстах ярдах от того места, где Брайан свалился в воду. Никаких лодок там, разумеется, не было, а если и была какая-то, она давно ушла отсюда.

Вместе с Брайаном.

Такси пришлось ждать долго. Было четыре утра, диспетчер не знал, где находится гавань Порт-Норфолк. Постучав с полминуты по клавиатуре, он буркнул: «Двадцать минут» – и отключил телефон.

Рейчел стояла в темноте на автостоянке и воображала всевозможные неприятности, которые могли с ней произойти. У Трейвона Кесслера, возможно, уже есть ордер на ее арест. («Да нет, Рейчел, ему нужно вернуться в Провиденс, найти судью и подготовить все бумаги. В лучшем случае это будет к раннему утру, а то и позже. Успокойся и дыши».)

Легко сказать «успокойся». Брайан остался в живых. Нед убил Калеба выстрелом в лицо. Она видела лицо убийцы в этот момент. В нем было что-то хищное, волчье. И никакого замешательства. Он убил человека, сидевшего в четырех футах от него, с такой же легкостью, с какой ястреб разрывает когтями бурундука. Нед не получал удовольствия от убийства, но и не сожалел о нем.

Итак, Брайан был жив и прятался от нее. (А ведь она с самого начала чувствовала подсознанием, что он не умер.) Но сейчас, ночью, на пустой автостоянке, думать о мести было непозволительной роскошью.

Надо было думать о Неде и Ларсе, которые охотились на нее.

Смартфон можно взломать, превратив его в отслеживающее устройство, орудие преступников или федеральных ищеек. Если Неду с Ларсом удастся это сделать, они будут знать, где искать ее. Ярдах в двухстах от Рейчел, в самом начале пляжа Тенин-Бич, появились автомобильные фары. Два огонька покачивались, подпрыгивали и становились все ярче. Наверное, такси. А может быть, и Нед. Она крепко ухватилась за пистолет, лежавший в сумочке. С помощью этого оружия муж хотел убить ее. Или, во всяком случае, вел себя так, как будто хотел убить. Она сняла пистолет с предохранителя и положила палец на спусковой крючок, но потом поняла, что это бесполезно. Если это Нед и Ларс, они просто прибавят скорость в последний момент и задавят ее. А она ничего не сможет сделать.

Фары осветили стоянку, автомобиль развернулся, описав дугу, и остановился перед Рейчел – коричнево-белый, со знаком бостонского такси на дверях. За рулем была белая женщина средних лет с бежевыми волосами, взбитыми в стиле «афро». Рейчел села в машину, и они отъехали.

Она попросила высадить ее в двух кварталах южнее дома и пошла по переулку. Ложный рассвет окрашивал нижний край неба в серый цвет. Она перешла через Фэрфилд-стрит, спустилась по пандусу к воротам гаража, набрала код на панели справа от решетки и вошла внутрь, когда та поднялась. Поднявшись на лифте на одиннадцатый этаж, она добралась пешком до пятнадцатого. И вот она стояла перед дверью своей квартиры.

Эмоции, связанные с этим моментом, захлестнули ее еще на катере. Если в квартире засел Нед или Ларс, то она умрет, как только переступит порог. Но надо было знать, что найдет здесь Трейвон Кесслер, когда придет с ордером на обыск. Рейчел долго сомневалась, стоит ли рисковать, но потом решила: Неду с Ларсом и в голову не придет, что она может вернуться в квартиру. Это было, с их точки зрения, бессмысленным поступком. В то же время они могли ожидать от нее бессмысленных действий. У Рейчел не было опыта общения с такими людьми, а они хорошо знали, как вести себя с простушкой вроде нее. Итак, за дверью ее ждали либо смерть, либо информация. А также пачка банкнот, которые Брайан держал в напольном сейфе, – всего пара тысяч долларов, но их должно было хватить на первое время, в том случае если Кесслер уже заблокировал ее кредитную карту. Неизвестно, правда, было ли у него такое право – но что она знала о мерах, которые предпринимаются в отношении подозреваемых в убийстве? По всей вероятности, ее уже подозревали в убийстве. А с наступлением нового дня будут подозревать сразу в двух.

Рейчел посмотрела на дверной замок, затем на ключ в своей руке, сделала вдох и подняла ее. Рука тряслась, так что пришлось ее опустить и сделать еще несколько вдохов.

Брайан был жив. Все эти несчастья случились из-за Брайана. Рейчел твердо вознамерилась во что бы то ни стало найти его и заставить заплатить за это.

Если только она не погибнет в ближайшие полминуты.

Она вставила ключ в замок, но не повернула его. Ей представилось, как пули, прошив дверь, во множестве вонзаются в ее голову, шею, грудь. Закрыв глаза, она попыталась взять себя в руки и повернуть ключ. Но когда она повернет его, останется только войти в квартиру. А она не была готова сделать это. Совсем не была.

Если они находились в квартире, достаточно близко к двери, чтобы услышать скрежет ключа в замке, то могли застрелить ее через дверь. Да, они этого не сделали, но это не значило, что их нет в квартире. Они могли терпеливо ждать внутри, обмениваясь взглядами и, возможно, ухмылками, навинчивая глушители на пистолеты, держа под прицелом дверь и ожидая момента, когда Рейчел откроет ее.

Она будет терпеливо ждать. Если эти двое в квартире, они услышали, как Рейчел вставляет ключ, и поэтому рано или поздно откроют дверь.

«Рейчел, тупица ты несчастная, тебя же видно через дверной глазок». Отступив вправо от двери, она вытащила из сумочки пистолет, сняла его с предохранителя и стала ждать.

Прошло минут пять. Ей показалось, что пятьдесят. Проверила по часам – действительно всего пять.

С точки зрения вечности все мы, родившись, тут же умираем. А значит, она давно уже умерла, наблюдает откуда-то извне за телесным воплощением Рейчел и посмеивается над тем, как эта земная Рейчел суетится по пустякам.

Наконец она решилась, убедив себя, что все равно уже мертва, – повернула ключ в замке и распахнула дверь. Пистолет она держала перед собой, что было совершенно бесполезно, если Нед и Ларс поджидали ее слева или справа.

Но нет, они не поджидали. Калеб по-прежнему сидел за столом; в центре мыльно-белого лица застыла корка почерневшей крови. Закрыв за собой дверь, Рейчел повернула направо, тихонько пробралась вдоль стены и оказалась около открытой двери туалета. Внутри никого не было видно. Она посмотрела в щель между дверью и косяком: за дверью никто не прятался.

Она подошла к закрытым дверям спальни и взялась за ручку, но та выскользнула из вспотевшей руки. Вытерев ладонь о штаны, Рейчел протерла ручку двери рукавом, взялась за нее левой рукой, держа пистолет в правой, и толкнула дверь, представив себе, что Ларс сидит на кровати и поджидает ее. Мягкий хлопок, и она лежит на полу, истекая кровью.

Ларс не сидел на кровати. В спальне, казалось, никого не было. Но при этом у Рейчел усилилось ощущение, возникшее при входе в квартиру: эти двое опытнее ее в таких делах. Если Нед и Ларс здесь, она уже мертва. В припадке внезапного фатализма Рейчел заглянула в большую ванную, в свой гардероб, в гардероб Брайана. Смерть ближе, чем когда бы то ни было, исключая дни, проведенные в Леогане. Рейчел прямо-таки чувствовала, как она просачивается сквозь щели между досками пола, проникает в ее тело, смешиваясь с кровью, и тянет ее за собой сквозь пол, в подземелья загробного мира.

Да, загробный мир всегда пребывает в ожидании. Где бы он ни находился и каким бы ни был – белым, черным, холодным, теплым, – он отличается от нашего мира с его утешениями, развлечениями, знакомыми неприятностями. Может быть, это просто-напросто пустота. Полное отсутствие. Отсутствие личности, отсутствие смысла, отсутствие души и памяти.

Теперь Рейчел осознала, что на Гаити, еще до лагеря беженцев, в Порт-о-Пренсе – где трупы, дымящиеся на улице или сложенные штабелями на больничной стоянке, как старые автомобили на свалке, начинали распухать на жаре, – истина их смерти стала для нее личной истиной: мы ничем не отличаемся от других. При рождении в нас зажигается пламя одинокой свечи, а когда ее задувают и наши глаза больше не видят света, получается, что нас будто и не существовало. Мы не владеем своей жизнью, а только арендуем ее на время.

Рейчел осмотрела всю квартиру, хотя было ясно, что их тут нет. Она прошла в спальню и упаковала рюкзак, сложив в него туристские ботинки, несколько пар теплых носков, толстое шерстяное пальто. На кухне она погрузила в спортивную сумку нож для мяса, нож для фруктов, фонарик с батарейками, полдюжины шоколадных батончиков, несколько бутылок воды и фрукты из вазы на буфете. Оставив рюкзак и сумку у входных дверей, она вернулась в спальню, где надела брюки «карго», утепленную футболку с длинными рукавами и куртку с капюшоном, собрала волосы в хвост и накрыла их бейсболкой от «Ньюбери комикс».[49] Открыв напольный сейф в гардеробе Брайана, она взяла оттуда деньги, отнесла их вместе с пистолетом в ванную, положила на полочку и долго смотрела на себя в зеркало. Женщина в зеркале была до предела утомлена и сердита. И еще напугана, но не настолько, чтобы это парализовало ее волю. Рейчел сказала себе авторитетно и сочувственно, как старшая сестра младшей:

– Это не твоя вина.

«Но что такое „это“?»

«Этим» были Видди и Эстер, и бывшая монахиня Вероника, и все мертвые в Порт-о-Пренсе. «Этим» был ядовитый характер ее матери, отсутствие отца и уход Джереми Джеймса из дома. «Этим» было недовольство Себастьяна почти всем, что делала Рейчел. «Этим» было чувство, преследовавшее ее с тех пор, как она себя помнила: она непростительно неадекватна, и если ее бросают, то вполне заслуженно.

Но внутренний голос говорил ей, что по большей части она в «этом» не виновата, – и, в общем, был прав.

Если не считать Видди. Вину за смерть Видди невозможно было искупить. Видди уже четыре года как не было на свете. А Рейчел, которая не предотвратила ее гибель, стала на четыре года старше.

Она взяла стоявшую на буфете фотографию, на которой были она и Брайан. Любительскую фотографию с их свадьбы. Всматриваясь в его лживые глаза и лживую улыбку, она понимала, что и сама лгала не меньше. Еще в начальной школе, а потом и в средней, в колледже, в аспирантуре, на работе она придумывала для себя персонажа, которого затем играла, и так продолжалось почти всю жизнь. Когда персонаж переставал контактировать с окружающими, она разбирала его и собирала новый. Так все и шло. Но после Гаити, после Видди, она не смогла создать ничего нового. Все, что осталось от нее, – это внутренняя пустота, искусственная личность и тяжкий грех.

Мы оба лгуны, Брайан. Мы оба.

Выйдя из спальни, Рейчел прошла в гостиную и поискала ноутбук, которого, однако, не оказалось ни на стойке бара, где она его оставила, ни в других местах. Очевидно, Ларс и Нед взяли его с собой.

Ну и ладно. У нее был смартфон.

Чего у нее не было, так это автомобиля. Даже если Кесслер не заблокировал ее кредитки, было невозможно взять машину напрокат ни в «Зипкаре», ни где-либо еще – это могло навести кого-нибудь на ее след. Она продолжила поиски в квартире, точно они могли дать что-нибудь, не прикасаясь лишь к телу за обеденным столом. А затем сообразила, что именно там и надо искать.

Связка ключей была в правом переднем кармане джинсов. Рейчел заметила выпуклость на брюках, как только подошла к нему. На лицо она старалась не смотреть.

«Что теперь будет с Хайей? – подумала она. – И с А-Бэ?» Всего четыре дня назад, на вечеринке, Калеб поднял дочку на руки и поднес к лицу, а та схватила его верхнюю губу и потянула на себя, словно ящик стола. Он не возражал и даже смеялся, хотя ему явно было больно, а когда Аннабель отпустила губу, прижал дочь к груди и, уткнувшись носом в ее макушку, вдохнул ее запах.

Калеб был актером. Как и Брайан. Как и она сама. Но игра была лишь частью их жизни. Калеб не играл роль отца, не разыгрывал любовь. Он был искренен, говоря о своих желаниях, надеждах и планах на будущее.

Рейчел поняла, что он был ее другом. Она всегда считала его другом и партнером Брайана, потому что эти роли (опять роли!) уже закрепились за Калебом в момент знакомства с Рейчел. Но со временем между ними сложились довольно близкие отношения, которые нельзя было назвать иначе как дружескими.

Она залезла в карман. Джинсовая ткань была жесткой, тело – еще жестче. Трупное окоченение. На то, чтобы вытащить ключи, ушла целая минута. В эту минуту ее посетила мысль: если бы они не вернулись к ней за ноутбуком, Калеб, скорее всего, был бы жив.

«Да нет», – прошептал ей в ухо голос старшей сестры. Калеб задержался, чтобы выпить и собраться с мыслями перед часовой поездкой. И к тому же они с Брайаном уже давно заварили всю эту кашу.

Рейчел наконец решилась посмотреть на него и не отводила взгляд целую минуту.

– Это не моя вина, – сказала она, вытирая слезы. – Но мне будет тебя не хватать.

После этого она покинула квартиру.

28

Бросок в реальность

Рейчел заправила «ауди» Калеба бензином, после чего сообразила, что не ела целые сутки, и позавтракала в «Парамаунте» на Чарльз-стрит. Она не чувствовала голода, но тем не менее поела основательно. Затем она вернулась на Копли-Сквер, оставила машину у паркомата на Стюарт-стрит и прошла в переулок между отелем «Копли-Плаза» и башней Хэнкока. Она миновала парковку для грузового транспорта и маленькую заднюю дверь, из которой Брайан вышел под дождь и сел в черный «сабёрбан». Обойдя здание, она прошла по Сент-Джеймс-авеню и вдруг увидела десяток Рейчел, отраженных в зеркальных панелях. Они образовывали разорванную цепочку, что-то вроде ряда кукол по имени Рейчел, нарисованных на плотной бумаге. После поворота за угол все куклы разбежались, и больше она их не видела.

Было около девяти часов, спешивший на работу народ заполонил улицы. Дойдя до входа в небоскреб, Рейчел слилась с потоком людей, устремлявшихся внутрь сквозь вращающиеся двери. Около стола охраны помещался указатель учреждений. Фирмы «Олден минералс» в списке не значилось, но зато там была венчурная компания «Коттер-Маккан», о которой говорил Глен О’Доннел. Скорее всего, именно к ее представителям приходил Брайан в тот день, чтобы продать часть акций шахты.

Выйдя из небоскреба, Рейчел прошагала один квартал в обратную сторону, оказалась у главного здания Бостонской публичной библиотеки, затем прошла насквозь Макким-билдинг и попала в Джонсон-билдинг, где имелись компьютеры. Она хотела найти сведения о приобретении компанией «Коттер-Маккан» акций «Олден минералс», но не обнаружила почти ничего, не считая небольшой заметки из «Глоба». Но и в ней не оказалось ничего нового по сравнению с тем, что сообщил Глен. По-видимому, он пользовался этой же заметкой.

Она закрыла окно и занялась озером Бейкер: вывела на экран спутниковую карту, увеличила масштаб и нашла на берегу единственное поселение – восемь крыш у северо-восточного угла озера, вытянувшихся вдоль канадской границы, причем чуть не пропустила еще три дома, едва заметные, стоявшие западнее остальных. Рейчел распечатала несколько изображений с разным увеличением. Когда местность наконец была представлена достаточно полно, она вытащила листы из принтера, закрыла все приложения, очистила историю просмотра и покинула библиотеку.

Перед поездкой на Гаити Рейчел готовила для «Малой шестерки» передачу о налоговых льготах, предлагавшихся правительством штата для того, чтобы голливудские компании пришли в Массачусетс. Для оценки экономического эффекта льгот она брала интервью у руководителей киностудий и законодателей штата, выясняя наличие материальных средств и возможность шагов в этом направлении, беседовала с краеведами, местными актерами и менеджером по кастингу. Менеджер, Фелисия Минг, запомнилась как ужасная болтушка. Рейчел несколько раз выпивала с Фелисией, но затем уехала в Порт-о-Пренс, и больше они не встречались. Однако после того скандального провала Фелисия прислала несколько подбадривающих писем; номер ее телефона у Рейчел тоже сохранился.

Стоя около здания библиотеки, она набрала его и спросила Фелисию, как найти актера, выступающего в одном из местных театров.

– А зачем тебе? – поинтересовалась та.

Рейчел почти не уклонилась от истины:

– Понимаешь, он подрался с моим мужем в баре, по пьянке.

– Да ну!

– Актеру прилично досталось, мне теперь неудобно. Хочу извиниться за мужа.

– Слушай, а они сцепились не из-за тебя?

– В общем, да, вроде того.

Рейчел надеялась, что инстинкт подсказал ей верный ответ.

– Знаешь, пора тебе снова выходить в свет, дорогая, и завоевывать сердца, – резюмировала Фелисия Минг.

Рейчел принужденно рассмеялась:

– Именно это я и собираюсь сделать.

– В каком он сейчас театре? – спросила Фелисия.

– «Лирик стейдж».

– А зовут как?

– Эндрю Гэттис.

– Секундочку.

Пока Рейчел ждала ответа, мимо нее прошел бездомный с собакой, и она вспомнила, как Брайан пожертвовал свой плащ в парке человеку, который нуждался в нем больше. Она дала бездомному десять баксов, потрепала собаку по загривку, и тут раздался голос Фелисии:

– Он живет в Деманже, это дом со служебным жильем в Бэй-Виллидж. Записывай адрес. Слушай, раз ты вернулась к жизни, может, встретимся, выпьем чего-нибудь?

– С удовольствием, – соврала Рейчел, испытывая угрызения совести.

Двадцать минут спустя она уже стояла перед домом в Бэй-Виллидж и звонила в квартиру Гэттиса.

– Да? – раздался нетрезвый голос в переговорном устройстве.

– Мистер Гэттис, это Рейчел Делакруа.

– Кто?

– Жена Брайана. – Последовала такая длинная пауза, что она добавила: – Мистер Гэттис, вы меня слышите?

– Вам лучше уйти.

– Я не уйду. – Она сама удивилась железному спокойствию, с которым произнесла это. – Буду ждать внизу, пока вы не выйдете. А если улизнете через черный ход, я приду вечером в театр и закачу сцену во время представления. Так что…

Прозвучал сигнал, и дверь открылась. Рейчел взялась за ручку двери и вошла в дом. В вестибюле пахло лизолом и линолеумом, а на площадке второго этажа – индийской едой. Она посторонилась, пропуская женщину с фыркающим французским бульдогом на поводке, который показался ей помесью мопса с вомбатом.

Гэттис стоял в дверях квартиры номер двадцать четыре. Его растрепанные седые волосы пожелтели от никотина. Пригласив Рейчел зайти, он завязал их в узел на затылке. Планировка была бесхитростной: справа – кухня и гостиная, слева спальня и ванная. Окно гостиной выходило на пожарную лестницу.

– Кофе? – спросил Гэттис.

– Да, конечно. Спасибо.

Рейчел села за маленький круглый столик у окна. Гэттис поставил на стол две чашки кофе, сахарницу и картонную упаковку с сухим молоком. При утреннем освещении он выглядел еще хуже, чем в субботу, когда напился вдрызг: кожа шелушилась, по бокам носа выступали розовые и синие вены, похожие на электрические разряды, глаза слезились.

– Через час репетиция, а я должен еще принять душ. Так что давайте прямо к делу.

Она отпила кофе.

– Вы с Брайаном играли в одном театре.

– И с Калебом тоже, – кивнул он. – У Брайана был прирожденный талант, я такого не встречал ни до, ни после. Мы были уверены, что Брайан станет настоящей звездой, но он умудрился профукать свой шанс.

– А что случилось?

– Ну, во-первых, ему не хватало терпения. А во-вторых, черт его знает, может, он относился к этому не слишком серьезно, потому что ему легко все давалось? Не знаю. Помню, он всегда был злым. Злым и неотразимым. Прямо-таки романтический герой. Девицы сходили по нему с ума, не в обиду вам будет сказано.

Рейчел пожала плечами и сделала глоток. При всех своих недостатках Эндрю Гэттис варил отличный кофе.

– А из-за чего он был злым?

– Из-за своей бедности. Брайану приходилось работать и работать. Мы торчали в школе от восхода до заката. Уроки актерского мастерства, уроки танцев, уроки импровизации, уроки импровизационного движения. Мы учились сочинять пьесы, осваивали сценографию и режиссуру, занимались постановкой голоса, отработкой речи, а еще – александровской техникой:[50] это умение полностью владеть своим телом и пользоваться им как инструментом. Слияние движения и воли. Нешуточный труд. К шести вечера глаза уже не видели ничего, все мышцы ныли, в голове стучало. Сил хватало только на то, чтобы добрести до постели или до бара. Но не у Брайана. Он тренировался до двух ночи, а в семь утра опять приступал к занятиям. Большинству из нас было лет двадцать пять или около того, и энергии было навалом, но Брайан удивлял всех. А когда его выперли из театра, все его труды пошли насмарку.

– Брайана выперли из «Тринити»?

Гэттис кивнул и сделал большой глоток.

– Думаю, он нюхал кокс или кололся, чтобы сохранять работоспособность. Во всяком случае, на втором курсе он становился все резче и раздражительнее. Был у нас такой преподаватель, Найджел Роулинс, бестолковый придурок. Он считал, что студента надо сначала сломать и потом создавать из него актера, но я всегда подозревал, что ему просто нравилось ломать человека, а создавать он ничего не умел. Он прославился тем, что его ученики вылетали из школы один за другим. Однажды утром он набросился на единственного студента, который был беднее Брайана и при этом не обладал даже десятой долей его таланта. Так вот, в то утро они репетировали сцену в мужском туалете, и, насколько я помню, этот бездарный студент должен был произнести монолог о прочистке засорившегося унитаза. Но у парня ничего не вышло, кроме гребаного словоблудия. Найджел тут же завелся. Он кричал, что парнишка – дерьмовый актер и дерьмовый человек, несчастье для отца и братьев, позор для всех, кто, на свою беду, подружился с ним. Он и до этого месяцами изводил беднягу, но тут превратился в сущего Терминатора. Студент умолял Найджела о пощаде, но тот оседлал своего любимого конька, в ярости кричал, что мальчишка – волосатый кусок дерьма, забивший сточную трубу. Он, Найджел, просто обязан на хрен вытурить парня из школы, прежде чем тот утянет остальных в эту забитую трубу. И тут на сцене появляется Брайан с вантузом – не сценическим реквизитом, а с настоящим, еще мокрым от мочи. Никто даже не заметил, как он вышел. Он повалил Найджела на спину, накрыл вантузом его нос и рот и начал прокачку. Найджел попытался схватить его за ноги и скинуть, и тогда Брайан так врезал ему по физиономии, что было слышно даже в задних рядах. Он орудовал вантузом, пока Найджел не потерял сознание. – Эндрю откинулся на спинку стула и допил кофе. – На следующее утро Брайана выставили из школы. Он занялся доставкой пиццы в Провиденсе, но, видимо, не слишком-то хотел раздавать выпечку за пару мятых бумажек людям, с которыми раньше выпивал. Однажды он исчез из города, и лет девять, наверное, я ничего о нем не слышал.

Рейчел некоторое время переваривала услышанное, сожалея, что узнала об этом, так как опять почувствовала себя – пусть на миг – ничтожной лгуньей.

– А что случилось с тем студентом, над которым издевался Найджел? – спросила она.

– То есть с Калебом?

Рейчел удивленно и горестно поцокала языком. Эндрю налил им обоим еще кофе.

– Когда вы видели Брайана в последний раз? До той встречи в баре? – спросила она.

– Лет за десять до нее, а может, за двенадцать. – Он задумчиво посмотрел в окно. – Не помню точно.

– А куда, по-вашему, он бы отправился, если бы не хотел, чтобы его нашли?

– В свою хижину. Это в Мэне.

– На озере Бейкер.

Эндрю кивнул.

Рейчел показала ему одну из спутниковых фотографий. Посмотрев на нее, Эндрю достал маркер из стаканчика на подоконнике и обвел крыши трех отдельно стоящих построек.

– Восемь остальных домов принадлежат охотничьему обществу. А эти три – Брайану. Году в две тысячи пятом там устроили выездную пьянку для тех, кто работал в театре «Тринити». Народу, правда, собралось не много, но мы очень неплохо провели время. Не знаю, откуда Брайан взял деньги на все это, – я его не спрашивал. Он выбрал для себя средний дом: зеленый, с красной дверью.

– Говорите, это было в пятом году?

– Или в четвертом. – Он кивнул в сторону ванной. – Мне пора в душ.

Рейчел положила фотографию в сумку и поблагодарила его за рассказ и за кофе.

– Не знаю, чего стоит мое наблюдение, – сказал он, поднявшись, – но мне показалось, что на вас он смотрит так, как на моей памяти не смотрел ни на кого ни разу. Правда, он очень хороший актер.

Гэттис уже стоял в дверях ванной. Они переглянулись, и что-то изменилось во взгляде каждого из них.

– Еще секунду, – сказала Рейчел. Эндрю молча ждал вопроса. – Он ведь заплатил вам, чтобы вы устроили дебош в субботу, да? Он заранее запланировал и драку, и всю эту сцену?

Эндрю Гэттис погладил дверной косяк ванной, который красили столько раз, что дверь наверняка закрывалась неплотно.

– А если и так, что с того?

– Почему вы согласились?

Он слегка пожал плечами:

– В молодости, когда все было впереди, мы с Брайаном были большими друзьями. Теперь у него своя жизнь, а у меня своя. – Он окинул взглядом комнату, которая вдруг показалась Рейчел мрачной и неказистой. – И я не могу сказать, кто мы теперь такие. Когда проводишь столько времени в шкуре различных персонажей, что даже не различаешь собственного запаха, то, наверное, остаешься верен только людям, которые помнят тебя без грима и вне сцены.

– Не понимаю…

Еще одно легкое пожатие плечами.

– Как я уже говорил, в «Тринити» мы учились всему, независимо от основного предмета, будь то танцы, актерское мастерство или драматургия. – Он мягко и чуть отрешенно улыбнулся ей. – Да, Брайан действительно был чертовски одаренным актером. Но знаете, что было его настоящей страстью?

Она покачала головой.

– Режиссура, – сказал Эндрю и скрылся в ванной, закрыв дверь.

Рейчел с некоторым удивлением услышала, как он запирается на защелку.

29

На пределе

Проехав по автостраде I-95 Массачусетс и Нью-Гемпшир, Рейчел добралась до Уотервиля, который, по ее прежним представлениям, находился в полнейшей глуши. Там пришлось свернуть на шоссе 201; местность, сначала типично сельская, стала пустынной, а потом приобрела почти неземной вид. Небо и воздух сделались газетно-серыми, земля скрылась из виду за двумя сплошными стенами деревьев высотой с небоскребы. Вскоре исчезло и небо – остались только коричневые стволы и темные кроны, а также пепельно-серая дорога, которая ложилась под колеса подрагивавшей машины. Создавалось впечатление, что все небо обложено темными тучами, затем Рейчел показалось, что она едет ночью, хотя было три часа пополудни и стоял конец мая.

Наконец леса расступились, и открылось свободное пространство. Зеленеющие поля тянулись на целые мили. Очевидно, это были сельскохозяйственные угодья, хотя никаких домов или силосных башен Рейчел не замечала – только полосы ухоженной земли, по которой бродили коровы и овцы; изредка попадались и лошади. Телефон покоился на специальной подставке. Рейчел пристально посмотрела на него и убедилась, что связь с внешним миром пропала. Подняв взгляд, она увидела стоящую в шести футах перед машиной овцу, а может, козу – толком разглядеть она не успела. Резко повернув, она съехала в небольшую канаву с таким твердым дном, что при ударе о него стукнулась головой о крышу, а подбородком – о рулевое колесо. Выскочив из канавы, машина взлетела в воздух, словно толкаемая ракетой-носителем, и стукнулась о дорогу левой частью передка в районе бампера. Надулась подушка безопасности, ударив Рейчел по лицу; она прикусила язык и почувствовала вкус крови. Автомобиль еще дважды подбросило под аккомпанемент бьющегося стекла, металлического скрежета и воплей Рейчел.

После этого машина застыла на месте.

Рейчел потрясла головой, во все стороны полетели осколки стекла – судя по звуку, многие десятки. Она посидела еще какое-то время на водительском сиденье, уютно положив щеку на подушку безопасности, затем убедилась, что у нее ничего не болит, нет переломов и кровотечений, не считая прокушенного языка. Правда, в затылке что-то стучало, шея поворачивалась с трудом и мышцы вокруг позвоночника несколько одеревенели, но в остальном повреждений, похоже, не было. Все содержимое отделения для инструментов и перчаточного ящика высыпалось на приборный щиток, на пассажирское сиденье и на пол: карты, страховые документы, документы на машину, пакеты с носовыми платками, ручки, мелочь и ключ.

Отстегнув ремень, Рейчел склонилась над пассажирским сиденьем, отложила в сторону треснувшие солнечные очки и подобрала с пола ключ. Ключ был маленьким, тонким, серебряным. Не от дома и не от машины. От какого-то шкафчика, висячего замка или банковского сейфа.

Был ли это тот самый ключ? Если да, значит он хранился не у Брайана, а у Калеба, и Калеб был готов умереть, но не отдать его.

А может, это был обычный, ничем не примечательный ключ.

Рейчел сунула его в карман и вылезла из автомобиля, застрявшего посреди дороги. Овца (или коза?) давно сбежала. От середины дороги к краю тянулась цепочка ее следов – смазанных полумесяцев. Дорогу устилали стеклянные осколки, бесцветные и красные, вперемешку с кусками деталей из хромированной стали и твердой черной пластмассы, здесь же валялась отлетевшая дверная ручка.

Она снова села в машину и попыталась завести двигатель. Тот заработал; прозвучал сигнал, требовавший пристегнуть ремень. С помощью взятого из дома кухонного ножа Рейчел удалила подушку безопасности. Приподняв капот, она посмотрела, что делается там, но не заметила ничего угрожающего. Покрышки были целы. Однако при попытке включить фары возникла проблема. Правая была разбита, у левой треснуло стекло, но она светила. Сзади все было наоборот: от левого стоп-сигнала остался лишь металлический корпус, а правый можно было хоть сейчас снимать для рекламы.

Рейчел осмотрелась. Полоса зеленых полей была окаймлена лесом и позади, и впереди. Не исключено, что помощи пришлось бы ждать несколько часов. А может, и несколько минут, кто знает.

Когда она в последний раз сверялась с указателем пробега, до озера Бейкер оставалось семьдесят миль. Это было минут за десять до аварии – значит теперь цифра снизилась до шестидесяти пяти. Брайан заплатил Эндрю Гэттису, чтобы тот появился на вечеринке и оставил Рейчел ряд подсказок. Он хотел, чтобы Рейчел знала о доме на озере. Возможно, он рассчитывал заманить ее туда и убить. Но это можно было спокойно сделать и на катере. Вместо этого он разыграл собственную смерть от ее руки. На карте озеро Бейкер казалось дверью в другую страну. Может быть, Брайан вел ее к этой двери?

Так или иначе, любой другой план включал арест и тюремное заключение. Либо она отыщет Брайана в Мэне, либо проиграет.

– Поехали, – прошептала Рейчел, села в автомобиль и тронулась с места.

Солнце над ее головой продолжало свой путь по небу.

Она свернула с шоссе 201 в месте под названием Развилки. Не Развилка, а Развилки, во множественном числе. Объяснялось это, видимо, тем, что на северо-восток, в настоящую глухомань, вели проселочные дороги, ответвлявшиеся от шоссе 201 и едва заметные на ее карте – вроде вен на рентгеновском снимке. Дальше были все новые и новые ответвления, так что найти обратный путь можно было разве что по собственным следам или по указанию Божьего перста. К тому же наступила полная темнота, как в германских сказках или при солнечном затмении.

Рейчел повернула на Грейнджер-Миллз-пэссидж и проехала по ней несколько миль, а может, всего две-три: на подъеме машина шла медленно. Затем она сообразила, что, видимо, пропустила поворот на Олд-Милл-лейн, развернулась и поехала в темноте в обратном направлении, пока слева не появилась тоненькая ниточка дороги. И ни одного знака, который указывал бы, что это за дорога и куда она ведет. Рейчел свернула на нее, проехала ярдов четыреста, и дорога кончилась. Она включила единственную работающую фару и увидела насыпь высотой фута четыре и поле за насыпью. Это был начальный участок дороги, от строительства которой вскоре отказались.

Развернуться было негде. Рейчел поползла задним ходом на потрепанном, постанывающем автомобиле, освещая тьму единственным стоп-сигналом и то и дело съезжая на обочину. Добравшись до Грейнджер-Миллз-пэссидж, она повернула не в ту сторону, с которой прибыла, а в другую и ехала, пока не увидела участок, не занятый под посевы. Свернув на него, она выключила мотор.

Она сидела в темноте. Ей больше не хотелось кататься среди ночи по полям. Сидя в темноте, она молилась о том, чтобы Брайана тоже что-нибудь задержало – хотя бы до утра.

Сидя в темноте, она вдруг поняла, что не спала уже более полутора суток.

Она забралась на заднее сиденье, вытащила куртку из рюкзака и накрылась ею, а рюкзак подложила под голову вместо подушки.

Уже не сидя, а лежа в темноте, она закрыла глаза.

Проснулась она от солнечного света.

Часы показывали шесть тридцать утра. По полю стлался туман, сверху уже дымившийся и испарявшийся под действием солнечных лучей. Футах в десяти от Рейчел, за проволочной изгородью, стояла корова, которая внимательно разглядывала ее своими коровьими глазами и отмахивалась хвостом от мух. Рейчел встала и сразу пожалела о том, что забыла упаковать зубную щетку. Она выпила бутылочку воды и съела шоколадный батончик. Выйдя из автомобиля, она потянулась и увидела за дорогой, среди испарявшегося тумана, еще нескольких коров. Несмотря на солнечную погоду, было довольно прохладно, и Рейчел, запахнув куртку, вдыхала свежий воздух. Затем она присела рядом с машиной; корова неотрывно смотрела на нее равнодушным взглядом, помахивая хвостом, как стрелкой метронома. Рейчел забралась в автомобиль, развернулась и уехала.

До озера Бейкер оставалось всего двадцать пять миль, и этот путь занял три часа. Дороги, собственно говоря, не имелось – разве что намек на нее. Рейчел была несказанно рада тому, что не поехала здесь ночью: машина непременно застряла бы в канаве или в пруду. Вскоре исчезли и последние признаки колей; то, что на карте значилось как дорога, заросло травой и кустарником. Оставалось только держаться северо-восточного направления по компасу. Каменистая почва хрустела под колесами, автомобиль переваливался из стороны в сторону наподобие детских качелей, от которых Рейчел всегда мутило. Тем не менее она не теряла бодрости духа и крутила руль, делая крутые повороты и объезжая груды камней.

Поля посевов сменились буйными зарослями диких растений, постепенно переходящих в лес, который, по утверждению Брайана, был частью их семейной истории и его деловой карьеры. Рейчел поняла: он выбрал в качестве своей эмблемы то, что было прямой противоположностью ему самому. Лес – это нечто устойчивое, надежное, он служит опорой для целых поколений.

Брайан же был самым большим обманщиком из всех, кого знала Рейчел. А она узнала их немало за то время, что работала репортером.

Почему же он так легко обманывал тебя?

«Я позволяла ему делать это».

А почему ты позволяла?

«Мне хотелось защиты».

Защита – это иллюзия, которой мы убаюкиваем детей.

«Ну, значит, я хотела быть ребенком».

Тропа вышла на прогалину. Дальше пути не было – песчаная полянка, поросшая травой, а за ней лес. На карте такие мелочи не показывались. Просмотрев спутниковые фотографии, Рейчел решила, что достигла белого пятна, которое имелось на одном из снимков, а если так, она была в трех милях к югу от охотничьих домиков. Она надела туристские ботинки, поставила Р380 на предохранитель и заткнула его за пояс сзади. Но пистолет мешал идти, и она переложила его в карман куртки.

Деревья были гигантскими. Кроны заслоняли солнце. Рейчел подумала, что в таких лесах должны водиться медведи, и со страхом стала вспоминать о том, когда у нее в последний раз были месячные. Ага, десять дней назад. Она успокоилась – не будет никаких кровавых следов, способных привлечь хищников. Хотя в этом лесу, где, по всей вероятности, уже давно не ступала нога человека, могло быть достаточно одного ее запаха. К тому же она наверняка создавала больше шума, чем охотники, некогда промышлявшие здесь. Она топала и громко сопела, подминая листья и обламывая сучья, как делала бы на ее месте всякая неуклюжая горожанка.

Прежде чем увидеть озеро, Рейчел услышала его. Нет, оно не бурлило, волны не бились о берег – просто над ним создавалось нечто вроде вакуума, благодаря чему исчезло давление на левое ухо, о существовании которого Рейчел до этого даже не подозревала. Вскоре между деревьями стала проглядывать вода. Она пошла в ту сторону и оказалась на берегу. Собственно говоря, берега как такового не было – просто лес заканчивался крутым обрывом, футов шесть в высоту. Примерно полчаса она шла по берегу, Наконец впереди стало светлеть, лес поредел, и Рейчел, ускорив шаг, вышла на свободное пространство.

В первом доме, который ей встретился, не было окон и половины дверей. Вторым был тот, который описывал Гэттис: выцветшие зеленые стены, выцветшая красная дверь, но никаких следов запустения. Фундамент не растрескался, ступеньки крыльца чисто выметены, оконные стекла покрыты пылью, но целы.

Она поднялась к двери по четырем скрипучим дощатым ступенькам, вытащила пистолет, взялась за ручку, которая легко подалась, и вошла в дом. Внутри пахло затхлостью, но не гнилью – лесом, сосновыми иглами, мхом, корой. Камин был вычищен, но в последнее время им, похоже, не пользовались. Тонкий слой пыли покрывал стол и полки на крошечной кухоньке. В холодильнике хранились бутылки с водой, три высокие банки «Гиннеса», все еще скрепленные при помощи пластмассовых колец, и приправы, у которых, судя по датам, пока не кончился срок годности.

Площадь домика вряд ли превышала пятьсот квадратных футов. В маленьком кабинете стояла кушетка, обитая растрескавшейся коричневой кожей, и шкафчик, набитый приключенческими романами и руководствами по позитивному мышлению. Ну пускай, ведь это логово Брайана. В ванной обнаружились паста и шампунь его любимых сортов. В спальне стояла медная кровать королевских размеров, заскрипевшая, когда Рейчел села на нее. Походив еще немного по дому, она убедилась, что в последнее время здесь никто не жил. Выйдя на улицу, она проверила, нет ли вокруг дома чьих-нибудь следов, но ничего не нашла.

Она присела на крыльце, измотанная физически и душевно. Вытерев руками набежавшие слезы, она сделала глубокий вдох, поднялась и встряхнулась, как собака, попавшая под дождь. Плохо было уже то, что ей надо было тащиться пешком к машине и затем возвращаться с одной разбитой фарой в цивилизованный мир, опять заночевав где-нибудь в полях. А еще хуже – другое: ей некуда было возвращаться. Вероятно, полицейские уже нашли Калеба и выяснили, что Рейчел была в Провиденсе в то время, когда убили Николь Олден. Этих косвенных улик, возможно, будет недостаточно, чтобы выдвинуть обвинение, но до суда ей почти наверняка придется сидеть за решеткой. А это может продлиться год или даже больше. К тому же не было никакой гарантии, что косвенных улик не хватит для обвинения. Это касалось прежде всего убийства Калеба: Рейчел солгала полицейскому, сказав, что он спит в ее квартире, тогда как он был уже мертв. А если обвинитель поймает тебя на лжи, ему нетрудно будет убедить присяжных, что ты лжешь и во всем остальном.

Итак, дома у нее не было. Как и жизненных перспектив. У нее были взятые с собой две тысячи долларов и смена одежды в сумке. Автомобиль придется бросить в первом же городе с автобусным сообщением, до которого она доберется.

Но куда ехать на автобусе?

Как она будет жить на две тысячи баксов где бы то ни было, если ее портреты станут красоваться на всех телеэкранах и новостных сайтах?

Бредя по лесу, она пришла к заключению, что остается либо сдаться властям, либо пустить себе пулю в лоб.

Увидев большой валун, Рейчел присела на него. Кругом высились деревья, озеро осталось далеко позади. Она достала пистолет и взвесила его на ладони. Брайан в этот момент был, вероятно, уже на другом континенте или конце света. Какую бы аферу «Олден минералс» ни прокручивала в Новой Гвинее, он успел сорвать куш и смыться.

А Рейчел оказалась просто игрушкой в его руках, и это было самое противное. Он использовал ее и выбросил. Она не знала, ради чего он это делал и какую роль ей отвели. Она была пешкой в игре, простофилей, непростительно наивной дурочкой.

Интересно, сколько времени пролежит ее тело здесь, среди деревьев, прежде чем его найдут? Несколько дней? Или месяцев? А может, придут звери и ничего не оставят. Через несколько лет пару случайно сохранившихся косточек обнаружат, полиция штата заинтересуется останками, и тайна исчезновения журналистки, подозревавшейся в двойном убийстве, будет раскрыта. Родители будут рассказывать ее историю в назидание подросткам, склонным сбиться с пути. Видите, скажут они, справедливость торжествует, она получила по заслугам.

Футах в пятидесяти от Рейчел появилась Видди, улыбавшаяся ей. Горло ее было цело, платье не запачкано кровью. Она говорила не открывая рта, но Рейчел слышала ее даже лучше, чем птиц на деревьях.

Ты пыталась меня спасти.

– Недостаточно настойчиво.

Они убили бы тебя.

– Значит, я умерла бы, и точка.

А кто рассказал бы тогда обо мне?

– Никого это не интересует.

Но я ведь жила на свете.

Рейчел заплакала, роняя слезы на мертвые листья и в грязь.

– Ты жила бедно, плохо. В месте, на которое всем наплевать.

Но тебе ведь не наплевать.

Она пристально посмотрела на девочку:

– Ты умерла, потому что я убедила тебя спрятаться. А ты была права. Если бы они нашли тебя раньше, то изнасиловали бы, но не стали бы перерезать горло, и ты осталась бы в живых.

А зачем?

– Чтобы ты жила! – закричала Рейчел.

Такая жизнь мне не нужна.

– Но я хочу, чтобы ты жила! – взмолилась Рейчел. – Это нужно мне.

Но я умерла. Пожалуйста, отпустите меня, мисс Рейчел, отпустите.

Рейчел молча уставилась на нее. А затем поняла, что смотрит на дерево. Она вытерла рукавом нос и глаза. Прокашлялась. Вдохнула лесной воздух.

И тут она услышала голос матери. О господи. Наверное, организм был обезвожен или истощен, или упал уровень сахара в крови, а может, она уже застрелилась. Так или иначе, перед ней была Элизабет Чайлдс с ее прокуренными голосовыми связками.

Ляг, произнесла ее мать усталым и благожелательным тоном, и скоро мы снова будем вместе. Как в ту неделю, когда ты болела, а я не отходила от твоей постели. Я приготовлю твою любимую еду.

Рейчел отчаянно замотала головой, как будто ее мать, или деревья, или кто-то еще мог видеть ее. А вдруг именно так люди сходят с ума? Разговаривают сами с собой на перекрестках, спят в подъездах, покрытые болячками.

Нет уж.

Она сунула пистолет в карман и встала. Лес придал ей сил. Она не собиралась умирать для того, чтобы облегчить жизнь Брайану, или Кесслеру, или любому другому, считавшему, что она слишком слаба и не приспособлена к этому миру.

– Я не сумасшедшая, – объявила она матери и деревьям. – И я не хочу быть в загробной жизни вместе с тобой, мама. – Она посмотрела на небо. – Мне хватило тебя с избытком в этой жизни.

К часу дня она добралась до автомобиля. Дорога до шоссе 201 занимала часа два, еще через три Рейчел оказалась бы в каком-нибудь городишке с автобусным сообщением. Оставалось надеяться, что автобусы ходят после шести. Но все это было возможно при условии, что ее не задержат за вождение автомобиля, который, судя по его виду, подобрали на свалке.

Она села за руль и тронулась вперед по грязной дороге. Примерно через милю мужчина, лежавший на заднем сиденье, произнес:

– Какого хрена машина Калеба так раздолбана? А ты выглядишь классно, между прочим.

Он сел, улыбаясь ей в зеркале заднего вида. Брайан.

30

То, что говорит душа

Она ударила по тормозам, перевела селектор коробки передач в положение «парковка», отстегнула ремень безопасности, развернулась и, протиснувшись между передними сиденьями, ударила Брайана по лицу. Раньше она не била никого, тем более кулаком; это оказалось больнее, чем можно было ожидать. Однако звук удара получился таким, как надо, – резким и громким. Глаза Брайана сразу стали слезиться, взгляд помутнел.

На этом она не остановилась. Прижав его плечи коленями, она ударила его по уху, по глазу и по щеке. Брайан попытался уклониться, но Рейчел крепко оседлала его, следуя правилу: в драке нельзя останавливаться, пока что-нибудь не вынудит тебя к этому. Она слышала, как Брайан просит ее прекратить, как она то и дело называет его сукиным сыном, как хрустит его лицо под шквалом ударов. Ему удалось высвободить правое плечо, опрокинув ее сначала на левый бок, а затем вперед, в промежуток между передними сиденьями.

Потом Брайан наклонился к ней, и она пнула его ногой в лицо.

Удар получился намного более действенным, чем все предыдущие. Что-то треснуло – кость или хрящ, – Брайан откинулся назад и ударился головой об оконное стекло. Он несколько раз открывал и закрывал рот, словно пытаясь глотнуть воздуха, затем его глаза закатились, и он потерял сознание.

«Я. Уложила. Человека. На месте».

Рейчел рассмеялась, глядя, как глаза Брайана трепещут под опущенными веками. Правая рука, уже начавшая распухать, была скользкой от крови. Его крови. Его лицо, как вдруг поняла Рейчел, испытав потрясение и даже некоторое сочувствие к нему, было совершенно разбито. Между тем пять минут назад оно выглядело иначе, и Рейчел была уверена в этом.

«Это я сделала?»

Взяв ключ от машины и пистолет, она выбралась на дорогу. Захотелось курить – так сильно, как не хотелось все семь лет с тех пор, как она бросила. Вместо затяжки она вдохнула невообразимо свежий лесной воздух. Ей казалось, что это не она, а совсем другая, совершенно не похожая на нее женщина недавно чуть не сдалась и хотела покончить с собой.

«Сдаться? Ни фига. Я сдамся, когда умру. И уж точно не убью себя».

Задняя дверь со скрипом открылась, и на крыше машины появились две кисти рук. Остальное оставалось ниже уровня крыши.

– У тебя всё?

– В смысле?

– В смысле мордования меня.

Правая рука болела, но все же Рейчел крепко держала пистолет.

– Думаю, да.

Показалась голова Брайана. Рейчел направила на нее пистолет. Голова скрылась.

– О господи!

Сделав три широких шага, она обогнула машину и наставила пистолет на него.

– Холостые?

Он опустил руки, до того обхватывавшие голову, и выпрямился, неожиданно смирившись с судьбой.

– Что?

– Этот пистолет ты тоже зарядил холостыми патронами?

Брайан покачал головой.

Она нацелила оружие на его грудь.

– Не холостые, честно! – Он снова поднял руки. Значит, не до конца смирился. – Долбаные боевые патроны.

– Да?

Глаза Брайана внезапно расширились – он прочел то, что было в ее глазах.

Рейчел спустила курок.

Брайан упал на землю. Но сначала он выпрыгнул из машины, стараясь оказаться как можно левее, подальше от пули, держа руки кверху, как делают все люди, умоляющие не убивать их – но далеко не всегда с нужным результатом.

– Поднимайся, – скомандовала она.

Он встал и посмотрел на кусок коры, отщепленный ее пулей от тонкого соснового ствола. По губам и подбородку текла кровь из носа. Он вытер ее рукой и харкнул кровью в придорожную траву.

– Вот это похоже на настоящую кровь. А как ты сымитировал кровь на катере?

– Догадайся.

В его глазах появилась улыбка, не дошедшая до губ. Рейчел попыталась вспомнить их разговор на судне. Он спокойно сидел, пока она обвиняла его в двоеженстве и мошенничестве. Сидел и грыз орехи.

– Арахис, – сказала она.

Брайан неохотно поднял два больших пальца вверх.

– Да, два ореха на самом деле были петардами. – Он настороженно посмотрел на пистолет. – Что собираешься делать?

– Я еще не решила.

Она опустила пистолет. Брайан опустил руки.

– Ты имеешь моральное право пристрелить меня, но если сделаешь это, тебе конец. Денег нет, достать их неоткуда, ты в розыске для дачи показаний по поводу убийства…

– Двух убийств.

– Двух?

Рейчел кивнула. Он задумался, затем продолжил:

– К тому же за тобой охотятся очень нехорошие грубые парни. Если ты убьешь меня, то проживешь еще дня два или три, наслаждаясь свободой и покупая шикарную одежду. Ты же любишь стильно выглядеть.

Рейчел снова подняла пистолет. Брайан поднял руки и вопросительно приподнял бровь. В ответ Рейчел приподняла свою. И в этот момент – что за черт? – она ощутила свою близость с ним, ей захотелось рассмеяться. Ярость оттого, что он предал ее, растоптал ее доверие, разрушил ее жизнь, не улеглась, но как-то переплелась, всего на миг, со всеми старыми чувствами к нему.

Она с трудом сдержала улыбку.

– А вот ты сейчас выглядишь совсем не стильно, – заметила она.

Брайан дотронулся рукой до лица и, увидев на ней кровь, посмотрел на свое отражение в стекле:

– По-моему, ты сломала мне нос.

– Судя по звуку, да.

Он приподнял нижний край футболки и вытер лицо.

– У меня тут неподалеку есть аптечка. Может, сходим за ней?

– Чего ради я стану ухаживать за тобой, дорогой?

– Хотя бы ради того, дорогая, что у меня там стоит еще один джип. И он не выглядит так, будто падал с моста.

Они выехали на свободное пространство и пешком углубились в лес футов на двадцать. Там обнаружился хорошо спрятанный травянисто-зеленый «рейнджровер», выпущенный в начале девяностых. Колесные ниши чуть заржавели, боковины корпуса сзади слегка помялись, но шины были новыми, и машина выглядела так, словно могла бегать еще лет двадцать. Рейчел держала Брайана под прицелом, пока он доставал аптечку из брезентового мешка в багажнике. Приподняв заднюю дверь и сев на дно багажника, он порылся в мешке, вытащил зеркальце для бритья и стал смазывать ранки медицинским спиртом, время от времени морщась.

– С чего начать? – спросил он.

– С чего проще.

– Проще начать с того, что ты появилась уже на середине дистанции. Все это закрутилось очень давно.

– Что такое «все это»?

– На нашем языке это называется аферой с подделкой проб.

– На чьем это «вашем»?

Брайан посмотрел на Рейчел чуть обиженно и печально, словно она не узнала в нем блиставшую в прошлом кинозвезду.

– Я аферист.

– Жулик.

– Я предпочитаю слово «аферист». В нем есть что-то элегантное. А «жулик» – это… не знаю, человек, который пытается надуть тебя при продаже дешевых акций или чистящих средств.

– Ну хорошо, аферист.

Он кивнул и вручил ей тампоны с медицинским спиртом. Поблагодарив его кивком, Рейчел заткнула пистолет за пояс и отошла на несколько шагов, чтобы смазать костяшки пальцев.

– Лет пять назад я узнал, что в Новой Гвинее продается убыточная шахта. Я создал акционерное общество и купил ее.

– Ты разбираешься в горном деле?

– Ни бельмеса не смыслю. – Он стал прочищать ноздрю тампоном. – О боже, – проговорил он мягко, с оттенком восхищения, – вы прилично обработали меня, девушка.

Она опять подавила улыбку.

– Так что там с шахтой?

– Ну, мы купили ее. И одновременно Калеб создал консалтинговую компанию, будто бы с солидной репутацией – несколько поколений собственников в Латинской Америке. Полная выдумка, конечно, но вполне правдоподобная, если не копать глубоко. Три года спустя эта компания, «Борго инджиниринг», предприняла якобы независимое исследование шахты. И мы подделали пробы.

– Как подделали?

– Добавляешь в грунт крупицы золота, в местах, до которых можно добраться, но не самых легкодоступных. А дальше идут прикидки: при таком-то проценте золота в этом месте процент золота для шахты будет таким-то. И вот наши независимые консультанты…

– «Борго инджиниринг».

– Да. – Брайан снял перед ней воображаемую шляпу. – Они установили, что ресурсы шахты составляют не четыре миллиона тройских унций золота, а четыреста миллионов.

– И это сильно повысило курс ваших акций.

– Повысило бы, если бы у нас были акции. А так мы стали потенциальной угрозой для конкурентов в регионе.

– Для «Виттермана».

– Я вижу, ты времени зря не теряла.

– Ну, я же десять лет работала репортером.

– Да, точно. И что еще ты выяснила?

– Что вы, по всей вероятности, получили ссуду от венчурной компании «Коттер-Маккан».

Он кивнул.

– А почему они ссудили нам деньги, знаешь?

– Видимо, для того, чтобы поддержать вашу компанию на первых порах, пока вы не нароете достаточно золота, чтобы устоять против недружественного поглощения со стороны «Виттермана».

Он опять кивнул.

– Но ходят слухи, – продолжила Рейчел, – что «Коттер-Маккан» – настоящие хищники.

– Еще какие.

– И собираются сожрать вашу шахту вместе со всеми ее доходами.

– Угу.

– Но никаких доходов не будет.

Он внимательно слушал ее, заканчивая смачивать ранки.

– А сколько они ссудили вам? – спросила Рейчел.

– Семьдесят миллионов, – улыбнулся Брайан.

– Наличными? – поинтересовалась она, с трудом сдерживая возбуждение.

Он кивнул.

– И еще четыреста пятьдесят миллионов в виде опционов на акции.

– Но ценность этих опционов нулевая.

– .[51]

Рейчел задумчиво ходила кругами, хрустя листьями и сосновыми иголками, пока до нее не дошло.

– Тебе с самого начала были нужны только эти семьдесят миллионов.

– Ну да.

– И ты их получил?

Брайан кинул последние окровавленные тампоны в пластиковый пакет и протянул его Рейчел.

– Если бы. Они лежат в банке на Большом Каймане и ждут, когда я приеду за ними.

Она тоже бросила свои тампоны в пакет.

– И когда же произошел сбой в твоем грандиозном плане?

Брайан помрачнел:

– Когда мы сняли деньги со счета в Род-Айленде. Нас моментально засекли. О таких транзакциях становится известно очень скоро, особенно акулам вроде «Коттер-Маккан». Мы сделали две ошибки. Во-первых, мы не думали, что они так быстро узнают о переводе денег. Неожиданно для нас оказалось, что у них в Штатах есть свой человек на ставке, который следит за такими вещами. Он сразу послал сообщение о подозрительной транзакции. Мы понимали, что рано или поздно все раскроется, но обычно это занимает больше времени.

– А вторая ошибка?

– Если у тебя есть лишний час, я расскажу, – произнес он удрученно. – Когда затеваешь такое дело, шансов на успех – один на пятьсот. Что-нибудь обязательно пойдет не так. Мы, например, не ожидали, что они установят на мою машину устройство слежения. Нет, они не подозревали нас в обмане уже тогда, это была рутинная операция.

– До какого места они тебя отследили?

– До того же, что и ты, до дома Николь. – В голосе Брайана прозвучала, как ей показалось, неподдельная скорбь, но ведь он был хорошим актером. – Со мной они разминулись, пожалуй, минут на десять, но застали ее. И убили.

Он протяжно выдохнул сквозь сжатые губы, резко поднялся на ноги, закрыл заднюю дверь и хлопнул в ладоши:

– Есть еще то, что тебе нужно выяснить прямо сейчас? То, что не может ждать?

– О да, у меня еще сотня вопросов.

– То, что не может ждать, – повторил он.

– Как тебе удалось так ловко притвориться мертвым? Там, на дне. Кровь хлещет, а ты… – И Рейчел неопределенно помахала руками.

– Актерская техника. Сымитировать кровь было легко. Это все петарды. Две я прицепил на грудь еще до твоего появления на борту. А та, что была во рту, попала туда вместе с орехами, как ты знаешь. Баллон с кислородом я приготовил заранее. Кстати, ты очень быстро нырнула, черт бы тебя побрал. Я едва успел принять нужную позу.

– Но взгляд… – продолжала она нетерпеливо. – Ты смотрел на меня совершенно мертвыми глазами, и лицо было мертвым.

– Вот таким?

Казалось, в мозг Брайана впрыснули изрядную порцию стрихнина. Глаза потухли, лицо стало не просто неподвижным, а именно безжизненным.

Рейчел помахала рукой перед его глазами, но он не моргая смотрел в пространство.

– И сколько времени это может продолжаться? – спросила она.

– Сейчас – секунд двадцать.

– А если бы там, на дне, я задержалась, глядя на тебя?

– Я выдержал бы еще секунд сорок, может, минуту. Но ты же не задержалась. А настоящий аферист всегда полагается на то, что люди действуют предсказуемо.

– Только если они не представляют компанию «Коттер-Маккан».

– Туше! – Брайан снова хлопнул в ладоши, и дьявольская маска смерти исчезла с его лица. – Но послушай, время по-прежнему поджимает. Если не возражаешь, я расскажу все остальное по пути.

– По пути куда?

Он указал на север:

– В Канаду. Утром мы встретимся там с Калебом.

– С Калебом?

– Ну да, в его надежном убежище.

Она смотрела на него, не зная, что сказать.

– Рейчел… – Он остановился, держась рукой за водительскую дверь. – Вы ведь поехали в это убежище, когда сошли с катера?

– Нет, мы не добрались туда.

Брайан побледнел:

– Где Калеб?

– Его убили, Брайан.

Он закрыл лицо руками, затем отвел их от головы, прижал ладони к стеклу, опустил голову и, казалось, перестал дышать – на целую минуту.

– Как это случилось?

– Они выстрелили ему в лицо.

Он отошел от машины и посмотрел на Рейчел. Та кивнула.

– Кто?

– Не знаю. Два типа, которые искали ключ.

Брайан выглядел абсолютно беспомощным. Хуже того, опустошенным. Он оглянулся на лес диким взглядом, словно готовясь опять потерять сознание, и сполз по боковине машины на землю. Он сидел содрогаясь. И плакал.

За все три года Рейчел ни разу не видела его в таком состоянии. Не видела ничего, близкого к этому. Брайан никогда не сдавался. Ничто не могло его сломить. Он никогда не нуждался ни в чьей помощи. А сейчас Рейчел наблюдала, как его личность разваливается, словно из нее изъяли самые важные части. Она села на землю напротив него и, поставив пистолет на предохранитель, положила у себя за спиной. Брайан вытер глаза и вдохнул воздух носом, в котором еще поблескивала кровь. Руки и губы его дрожали.

– И ты видела это?

Рейчел кивнула:

– Он сидел совсем рядом со мной, как ты сейчас. Этот тип просто взял и выстрелил.

– Кто это такие? – спросил он, тяжело дыша.

– Я не знаю. Похожи на страховых агентов дешевого пошиба, какие крутятся в небольших торговых центрах.

– А как тебе удалось избавиться от них?

Рейчел поведала ему все, и во время ее рассказа Брайан отчасти пришел в себя: дрожь прекратилась, глаза прояснились.

– Ключ был у него, – сказал он. – Все. Игра кончена, блин.

– Какой ключ?

– От банковского сейфа.

Рейчел нащупала ключ в кармане.

– Банка на Каймановых островах?

Он покачал головой:

– Нет, банка в Род-Айленде. В тот последний день у меня было дурное предчувствие. А может, я просто ударился в панику, как беспомощный ребенок. Я оставил наши паспорта в банке. Подумал, что если они доберутся до меня, то паспорта сможет взять Николь. А они вместо этого добрались до нее. Поэтому я отдал ключ Калебу.

– Чьи паспорта?

– Мой, Калеба, Хайи, их дочери, Николь, твой.

– У меня больше нет паспорта.

Брайан устало поднялся и протянул ей руку:

– Есть.

Она позволила ему помочь ей встать.

– Если бы у меня был паспорт, я знала бы об этом. Срок действия моего истек два года назад.

– Я сделал тебе новый, – сказал он, все еще держа ее за руку. Рейчел не выдергивала ее.

– А где ты достал фотографию?

– Мы сделали снимок в кабинке. В торговом центре.

«Да-а… – подумала она. – Неплохо».

Вытащив ключ из кармана, Рейчел показала его Брайану. Он снова воскрес из мертвых у нее на глазах – во второй раз за последние пятнадцать минут.

– Вот этот ключ?

Поморгав некоторое время, он кивнул. Рейчел снова сунула ключ в карман.

– А почему ключ был у Калеба?

– Калеб должен был взять паспорта. Мы с ним могли изобразить друг друга даже во сне. Он так подделывал мою подпись, что она выглядела более подлинной, чем моя собственная. – Он поднял голову к неласковому небу. – Мы с тобой должны были выбраться в Канаду и там встретить остальных, в городишке Сен-Проспер. А оттуда все двинулись бы в Квебек, сели на самолет и улетели на другой континент.

Рейчел посмотрела ему в глаза и встретила ответный взгляд. Некоторое время оба молчали.

– Значит, мы должны были выехать из страны вшестером?

– Да, таков был план.

– Ты, твой лучший друг, его жена и ребенок, а также две твои жены.

Он отпустил ее руку:

– Николь не была моей женой.

– А кем же тогда?

– Сестрой.

Она сделала шаг назад и пристально посмотрела на Брайана, пытаясь определить, лжет он или нет. Но как она могла это определить? Она прожила с ним три года, не зная ни его настоящего имени, ни того, кем он был и кем он стал. Всего две ночи назад он убедил ее, что умер, и глядел на нее остекленевшими глазами со дна океана. Он подавал свою ложь совсем не так, как все нормальные люди.

– И твоя сестра была беременна?

Брайан кивнул.

– От кого?

– Слушай, давай не сейчас.

– От кого?

– От парня по имени Джоэл. Работал вместе с ней в банке. Женат, трое детей. Как-то раз они бурно провели время. Но Николь всегда хотела иметь детей и поэтому оставила ребенка, после того как порвала. Помощь Джоэла ей не требовалась – мы же рассчитывали на семьдесят миллионов. Если хочешь, могу устроить тебе встречу с ним. Можешь спросить Джоэла, правда ли, что его бывшая любовница забеременела от него и была на шестом месяце, и тут ее убили на кухне, потому что ее братец, – он принялся возбужденно ходить взад и вперед, – ее долбаный тупой братец оставил свою машину перед ее домом и поехал в Бостон, чтобы вернуть тебя к реальности путем шоковой терапии.

Рейчел разразилась смехом, напоминавшим собачий лай.

– Что-что? Ты собирался вернуть меня к реальности путем шоковой терапии?

– Ну да, – произнес он как ни в чем не бывало.

– Такую туфту мне еще никогда не пытались подсунуть.

– Мне надо было подготовить тебя к отъезду. Я думал, что «Коттер-Маккан» будут крепко сидеть на крючке как минимум три месяца. А то и шесть, как я надеялся. Но это жадные и агрессивные типы, у которых свое расписание. Я не ожидал, что они переведут деньги на наш счет и в тот же день наймут независимую консалтинговую фирму, чтобы проверить данные по шахте. А они сделали это. Еще я не ожидал, что одновременно они направят двух головорезов по нашему следу. А они и это сделали. Поэтому мне пришлось отказаться от плана А, отбросить план Б и перейти прямо к плану В – пробуждение тебя посредством шока. И знаешь, это подействовало.

– Да ничего не подействовало! Ничего.

– Ты боишься теперь водить машину?

– Нет.

– На такси ездить боишься?

– Нет.

– Леса или больших открытых пространств боишься? А лифта? А нырять в океан? У тебя были приступы паники после того, как заварилась вся эта каша?

– Я не могу сказать. Я находилась в паническом состоянии с тех пор, как увидела тебя выходящим из здания в Бостоне, хотя ты собирался в Лондон.

– Хорошо, – кивнул он. – Но с тех пор ты каждый день, каждую минуту преодолевала эту панику, чтобы сделать то, что требовалось. Включая мое убийство, между прочим.

– Но ты же не умер.

– М-да, приношу извинения. – Он положил руки ей на плечи. – Ты больше не боишься ничего: ты слушаешь только то, что говорит твоя душа. У тебя были на руках все «данные», которые позволяли вернуться к настоящей жизни. Я не призывал тебя сделать это, рисуя радужные перспективы, я заставил тебя добиваться этого. Конечно, я мог, например, показать тебе паспорт с готовой визой, и это тоже выглядело бы убедительно, но ты доверяла лишь своему инстинкту, малыш. Ты слушала подсказки сердца, а не головы.

Она долго смотрела на него.

– Не называй меня «малышом».

– Почему?

– Я ненавижу тебя.

Брайан задумался и пожал плечами:

– Это нормально – ненавидеть того, кто нас будит.

31

Надежное убежище

Они оставили разбитый автомобиль Калеба в лесу и проехали на «рейнджровере» триста миль к югу, до Вунсокета в Род-Айленде – чуть южнее границы Массачусетса, в пятнадцати милях от Провиденса. По пути у них была возможность наговориться вволю, но они обсудили лишь главное. Слушая радио, они узнали, что «представляют интерес для следствия» в связи с убийством двух людей в двух штатах. Полиция Провиденса и Бостона не уточняла, как связано убийство банковской служащей в Провиденсе с убийством бостонского бизнесмена, но выражала настойчивое желание побеседовать с Брайаном Олденом, братом погибшей в Провиденсе женщины и деловым партнером погибшего в Бостоне бизнесмена, а также с женой Брайана Олдена, Рейчел Чайлдс-Делакруа. Оружие, которое официально принадлежало «представляющим интерес для следствия» лицам, не было найдено в их доме в Бэк-Бэе, так что, по всей вероятности, они были вооружены.

– В целом можно считать, что моя жизнь кончена, – сказала Рейчел, когда они проезжали Льюистон в Мэне. – Даже если мне удастся оправдаться.

– А это большой вопрос, – заметил Брайан.

– Я разорюсь, доказывая свою невиновность.

– И проведешь черт знает сколько времени за решеткой, пока не докажешь это.

Она бросила на Брайана сердитый взгляд, которого тот не заметил, поскольку глядел на дорогу.

– Против меня могут также выдвинуть дополнительные обвинения.

– Ага, – кивнул он. – Прежде всего воспрепятствование отправлению правосудия. Копы обижаются, если ты забываешь сообщить им о трупе за твоим обеденным столом. Кроме того, тебе пришьют незаконное бегство с места преступления и неосторожную езду на автомобиле. И обязательно что-нибудь еще.

– Ничего смешного, – бросила она.

– Я разве смеюсь? – возразил Брайан, посмотрев на нее.

– А что ты делаешь? Отпускаешь ядовитые замечания.

– Я всегда делаю так, когда боюсь.

– Боишься? Ты?

Он вздернул обе брови:

– Не то слово. Если никто еще не обнаружил наше надежное убежище и мы сможем там спокойно собраться в путь, если нас не задержат в Провиденсе, если мы доберемся до банковского сейфа с паспортами и деньгами на дорогу, если мы беспрепятственно выберемся из банка и Провиденса, возьмем Хайю с ребенком и найдем аэропорт, где никто не сидит в засаде и наши лица не глядят со всех сторон с экранов телевизоров и интернет-страниц, если нас никто не поджидает в Амстердаме, – тогда, быть может, мы благополучно доживем до конца года. Но я оценил бы наши шансы на преодоление этих препятствий как близкие к нулю.

– А при чем тут Амстердам? – спросила она. – Банк ведь на Каймановых островах.

– Да, но там-то они нас точно будут ждать. А в Амстердаме мы сможем перевести деньги в Швейцарию.

– Но зачем нам вообще Амстердам?

Он пожал плечами:

– Мне всегда нравился этот город. И тебе тоже понравится. Симпатичные старые каналы, полно велосипедов.

– Можно подумать, ты приглашаешь меня в туристическую поездку.

– А что нам мешает ее совершить?

– Только без меня.

– Без тебя?

– Да, я по горло сыта твоей ложью. Теперь наши отношения будут чисто деловыми.

Брайан опустил стекло со своей стороны, подставил лицо под струю воздуха, чтобы взбодриться, и снова закрыл окно.

– Ладно, – согласился он. – Деловыми так деловыми. Но я-то люблю тебя.

– Ты ни шиша не понимаешь в любви.

– Наверное, придется признать, что в этом вопросе мы расходимся.

– Ты когда-нибудь пытался отыскать моего отца?

– Что?

– Когда я познакомилась с тобой, ты работал частным детективом.

– Это была фиктивная работа. И кстати, моя первая.

– Значит, ты никогда не был сыщиком?

Он покачал головой:

– Я только притворялся им для того, чтобы заполучить данные обо всех служащих одного хай-тек-стартапа, создававшегося в этом регионе.

– И для этого надо было создавать вымышленное сыскное агентство?

– Ну да. В компании было шестьдесят четыре работника, если мне не изменяет память. Шестьдесят четыре даты рождения, шестьдесят четыре биографии, шестьдесят четыре номера системы социального страхования.

– И ты украл все эти данные.

Он коротко кивнул, приняв гордый вид:

– Данные одной из сотрудниц записаны в твоем паспорте.

– И однажды я появилась в твоем офисе.

– Да, и я уговорил тебя не нанимать меня.

– Но когда я пришла вторично через несколько месяцев, ты взял мои деньги.

– Я действительно искал твоего отца, Рейчел. В лепешку расшибся, но не сообразил, что Джеймс – это фамилия, а не имя. Я проверил данные всех преподавателей по имени Джеймс, которые работали в этих краях в последние двадцать лет. В роли частного детектива я работал только на тебя.

– Почему ты сделал исключение для меня?

– Ты – порядочный человек.

– Что-что?

– Ты – порядочный человек. Один из немногих, которых я встречал. Ты достойна того, чтобы драться за тебя. И с тобой. Ты достойна всего.

– Как я могу тебе верить? Ты и сейчас ведешь со мной какую-то игру.

Брайан обдумал ее слова и в конце концов сказал:

– Когда я встретил тебя в баре в тот вечер, Калеб и Николь уговаривали меня не продолжать наше знакомство. Они говорили, что у аферистов не может быть жен, только любовницы. Сестра, которая впоследствии запала на женатого мужчину, давала мне советы, кого и как любить. И Калеб, который женился на девушке, не говорящей по-английски. Два добрых советчика. – Он покачал головой. – «Не надо влюбляться». Это у всех нас вышло чертовски хорошо.

Рейчел заставляла себя смотреть не на него, а в окно.

– Я влюбился в тебя, потому что понял: вот женщина, чье лицо я хотел бы видеть в свой смертный час. Ты влюбляешься, и это чувство все время усиливается, растет в тебе. Если тебе повезет, эта женщина тоже влюбится в тебя, и возврата к прежней жизни не будет, ведь если бы все было хорошо, ты бы вообще не стал влюбляться. Но я влюбился безвозвратно. Мы как раз начали проворачивать эту аферу. В тот день, когда я увидел тебя в баре, я подготовил все документы по шахте, и мы с Калебом договорились где-нибудь отметить это событие. Но я увидел тебя и послал ему эсэмэску: мол, у меня что-то с желудком из-за тунца, съеденного за ланчем. Калебу пришлось обедать в одиночестве. А я, глядя на тебя, вспоминал, как пытался отыскать твоего отца, а потом постоянно смотрел твои репортажи в новостях. И гадал, что за счастливчик провожает тебя домой. Тут к тебе привязался этот пьяный, и я пришел на выручку. Но ирония состоит в том, что ты сочла это розыгрышем. Я был восхищен и даже на миг поверил в божественное провидение. Ты ушла, а я побежал искать тебя. – Он посмотрел прямо ей в глаза. – И нашел. А потом мы гуляли, было затмение и наш любимый бар.

– Ты помнишь, какая музыка играла, когда мы вошли?

– Том Уэйтс.

– А песня?

– «Long Way Home».

– Лучше бы они поставили «Sixteen Shells from a Thirty-Ought-Six».[52]

– Не ехидничай. – Он поерзал на сиденье и поудобнее взялся за руль. – Конечно, тебе могут не нравиться мои методы и то, что я живу за счет крупных афер. Ты можешь разлюбить меня. Но я не могу разлюбить тебя, просто не представляю, как это возможно.

На какую-то секунду Рейчел почти купилась на это, но потом вспомнила, что он – актер, мошенник, аферист, профессиональный обманщик.

– Когда люди влюблены, они не портят друг другу жизнь.

– Еще как портят, – усмехнулся он. – Ведь в чем тут суть: жил-был один человек, и вдруг их стало двое, и жизнь делается гораздо более беспорядочной, неудобной, опасной. Хочешь извинений за то, что я разрушил твою прежнюю жизнь? Хорошо, прости меня. Но что я разрушил? Твоя мать умерла, отца ты не знала, друзья были случайными, ты сиднем сидела в четырех стенах. Так что это была за жизнь, Рейчел?

«Действительно, что за жизнь?» – думала она, когда они въезжали в Вунсокет на закате.

Это был полуживой прокопченный заводской поселок с отдельными облагороженными кварталами, которые не меняли общей картины запустения. Вдоль центральной улицы тянулись магазины с пустыми витринами. Позади них возвышались заводские здания с расколотыми или выбитыми оконными стеклами. Кирпичные стены были богато украшены граффити, земля пыталась разрушить нижние этажи, образуя трещины в фундаменте. Это отступление американской промышленности на всех фронтах, переход от производства нужных и полезных товаров к потреблению вещей сомнительной ценности начался еще до рождения Рейчел. Она выросла, когда в памяти других людей уже умер миф об «американской мечте» – видимо, настолько несостоятельный, что он был обречен с самого начала. Если и существовало какое-нибудь соглашение между государством и его гражданами, оно давно кануло в прошлое – исключая разве что «общественный договор» Гоббса, который действовал еще тогда, когда наши предки впервые выбрались из пещер в поисках пищи и придерживались принципа: «Я хватаю, что могу, а ты как знаешь».

Проехав по крутым и темным улочкам, они спустились к реке: там, чуть в стороне от поселка, стояли четыре длинных четырехэтажных здания бывшей фабрики. В каждом из них не меньше сотни окон выходило на улицу, столько же глядело на реку. Окна в центре зданий были вдвое больше остальных. Брайан объехал весь комплекс, и стали видны два крытых надземных перехода между четвертыми этажами: в плане весь массив выглядел как двойная буква «Н».

– Это и есть твое надежное убежище?

– Нет, это заброшенная фабрика.

– А где же убежище?

– Неподалеку.

Они катили мимо разбитых окон и зарослей сорняков высотой с автомобиль. Под колесами шуршали песок, гравий и осколки стекла.

Брайан достал телефон и отправил кому-то сообщение. Через несколько секунд пришел ответ. Он положил телефон в карман и еще два раза объехал вокруг фабрики, затем выключил фары и поднялся на небольшой холм в сторону от реки: судя по звуку, в этом месте ее перегораживала дамба. На вершине холма стоял, наполовину скрытый засыхающими деревьями, двухэтажный кирпичный домик с черной мансардной крышей. Брайан остановил машину, но двигатель выключать не стал. Некоторое время они сидели и наблюдали за домом.

– Бывший дом ночного сторожа. Когда в семидесятых фабрика испустила дух, земля перешла к городу, но была, по всей вероятности, основательно отравлена. На проверку тратиться никто не хотел, и дом продали нам за гроши. – Он поерзал на сиденье. – Но у него прочный каркас, а из окон открывается прекрасный обзор. Невозможно подобраться незамеченным.

– Кому ты посылал эсэмэску? – спросила она.

– Хайе. – Брайан кивнул в сторону дома. – Она там, вместе с Аннабель. Я предупредил, что мы подъезжаем.

– Так что же мы не заходим?

– Подожди, сейчас зайдем.

– А чего ждать?

– Того момента, когда нетерпение победит во мне страх. – Он посмотрел на дом. Где-то в глубине его зажегся огонек. – Если бы все было нормально, Хайя ответила бы: «Все в порядке. Заходите».

– И что?

– Она отправила только первую половину.

– Наверное, напугана. И опять же, трудности с языком.

Брайан задумчиво хмыкнул.

– Нельзя рассказывать ей о Калебе.

– Но мы должны!

– Если она будет думать, что Калеб где-то задержался и встретит нас через пару дней в Амстердаме, то станет вести себя спокойно. А если она расклеится? – Он повернулся и хотел взять Рейчел за руку, но она убрала ее. – Мы не можем сказать ей. Рейчел…

– Что такое?

– Если план провалится, они убьют всех, включая ребенка.

Она молча смотрела на Брайана в темноте салона.

– Нельзя давать Хайе основания для непредсказуемых действий. Расскажем ей все в Амстердаме.

Рейчел кивнула.

– Я хочу, чтобы ты подтвердила это на словах.

– Мы расскажем ей все в Амстердаме.

Брайан долго смотрел на нее, затем спросил:

– Пистолет у тебя?

– Угу.

Порывшись под сиденьем, он достал «глок» калибра девять миллиметров и положил за спину.

– Так у тебя все это время был пистолет! – поразилась она.

– Да ну тебя, Рейчел, – вздохнул он, – у меня их три.

Они дважды обошли дом в темноте, прежде чем подняться по шатким ступенькам заднего крыльца к сильно обшарпанной двери. Доски пола скрипели под ногами, и весь дом скрипел под порывами холодного ветра, более свойственного для ранней осени, чем для начала лета.

Брайан прошелся по веранде, проверяя все окна и парадный вход, затем вернулся к задней двери, отпер ее, и они вошли.

Слева от них прозвучал сигнал тревоги. Брайан набрал дату рождения Рейчел на кнопочной панели, и писк прекратился.

Прямо от задних дверей тянулся коридор – через весь дом, мимо дубовой лестницы. Воздух был чистым, но ощущался слабый запах пыли – возможно, изначальной грибковой плесени, которую не может уничтожить и тысяча генеральных уборок. Брайан достал из кармана два тонких фонарика и протянул один из них Рейчел, а свой включил.

У передней двери, под щелью для писем, сидела Хайя с пистолетом в руках, справа от нее высилась куча почтовой макулатуры. Хайя опустила пистолет, оба они подошли к ней, и Брайан неловко обнял ее.

– Девочка спит, – сообщила она, показав пальцем вверх.

– Тебе тоже надо поспать, – сказал Брайан, – у тебя усталый вид.

– А где Калеб?

Брайан взял ее руки в свои:

– Он подозревает, что наши враги следят за ним, и не хочет, чтобы они пришли сюда, к тебе и Аннабель. Понимаешь?

Хайя быстро задышала и так сильно прикусила губу, что, казалось, из нее вот-вот брызнет кровь.

– Он… жив?

О господи.

– Да, – ответил Брайан. – Он хочет перебраться в Канаду через Мэн и вылететь самолетом из Торонто. В Мэне его никто не выследит, он очень хорошо знает эту местность. Ты знаешь слово «местность»?

Хайя дважды кивнула.

– Он будет… в порядке?

– Непременно, – заверил Брайан. Его уверенный тон покоробил Рейчел.

– Но его телефон не отвечает.

– Понимаешь, Хайя, они могут выследить его по телефону. Если кто-нибудь из нас заподозрит слежку, он должен выключить телефон. – Брайан опять взял ее за руки. – Все будет хорошо. Утром мы уедем отсюда.

Хайя бросила на Рейчел взгляд, понятный только женщине и преодолевающий языковые барьеры: «Ему можно верить?»

Рейчел утвердительно поморгала:

– Тебе действительно нужно отдохнуть.

Хайя поднялась наверх по темной лестнице, а Рейчел подавила в себе желание броситься за ней и признаться, что все сказанное ими – ложь, что ее муж и отец ее ребенка убит. Этой женщине придется бежать из страны с дочерью на руках, вместе с парой двуличных людей, которые лгали ей и будут лгать для того, чтобы она не помешала им спастись.

На верхней площадке лестницы Хайя повернула направо и скрылась из глаз.

Брайан как будто читал ее мысли.

– Ты хочешь рассказать ей?

– Ну да. О том, что ее мужа убили, – прошептала она.

– Замечательно. Добро пожаловать. – И он широким жестом пригласил Рейчел подняться наверх.

– Не будь таким жестоким, – проговорила она после паузы.

– А ты не спеши судить, если только и вправду не собираешься сказать ей.

Они вместе проверили помещения на первом этаже. Всюду было пусто. Только после этого Брайан включил свет.

– Тебе не кажется, что это неосторожно? – спросила Рейчел.

– Если бы они узнали об этом месте, то устроили бы засаду на фабрике или в доме. Но их здесь нет, и пока что мы в безопасности. Николь не выдала им секрет убежища. Правда, ее, возможно, и не спрашивали. – Брайан внезапно обмяк от усталости, и Рейчел почувствовала, что тоже измотана до предела. Он указал рукой с пистолетом в сторону второго этажа. – Спальня Хайи справа. Рядом с ванной – шкаф с постельным бельем. В первой спальне слева есть шкаф с одеждой примерно твоего размера. Давай примем душ, я приготовлю кофе, и мы возьмемся за дело.

– За какое дело?

– Я должен научить тебя подделывать документы.

32

Ночь признаний

Она сидела за столом рядом со своим мужем – но был ли он теперь ее мужем? – с волосами, еще не успевшими высохнуть, и кружкой кофе в руке, одетая в футболку, куртку с капюшоном и фуфайку. Все оказалось ей впору, как и обещал Брайан. Он положил перед ней чистый блокнот и ручку и достал какие-то документы с подписью своей сестры.

– Я буду изображать Николь?

– Да, в течение пяти минут, которые потребуются, чтобы зайти в банк и выйти из него, ты будешь носить ее последнее вымышленное имя. – Порывшись в спортивной сумке, он достал несколько удостоверений личности и кредитных карт, обхваченных резиновой лентой. Из пачки он вытащил водительские права на имя Николь Розович, выданные в штате Род-Айленд, положил их на стол перед Рейчел и резко тряхнул головой – ей показалось, что безотчетно.

– Но я совсем на нее не похожа, – возразила она.

– Та же форма черепа, – парировал он.

– И глаза другие.

– У меня есть набор контактных линз.

– Не только цвет другой, но и форма. К тому же у нее глаза побольше. А губы тоньше.

– А нос и подбородок похожи.

– Никто и никогда нас не спутает.

– Скромный американский банкир почти среднего возраста с двумя детишками и третьим на подходе, скучной работой и, осмелюсь предположить, не менее скучной супругой явно не забыл сногсшибательную блондинку, заходившую в банк три месяца назад, но помнит только то, что она была сногсшибательной блондинкой. Сделаем тебя блондинкой, а со сногсшибательностью все в порядке.

Рейчел проигнорировала комплимент.

– А нормальная краска для волос тут имеется?

– Имеются парики. В том числе тот, что она носила в прошлый раз.

– Ты же знаешь, банки теперь оснащены устройствами, распознающими лица.

– Только не этот. Поэтому я его и выбрал. В сомнительных случаях лучше иметь дело с семейными предприятиями. Этим банком в Джонстоне владеет уже третье поколение одной и той же семьи. Они и банкомат-то установили всего четыре года назад, и лишь после того, как клиенты подали жалобу. Владелец банка, с которым ты встретишься, является также управляющим и лично проводит все операции по хранению ценностей. Зовут его Манфред Торп.

– Иди ты.[53]

Он оседлал стул рядом с ней.

– Представь себе. Он сказал, что имя Манфред повторяется в его семье уже тысячу лет. В каждом поколении одного из мальчиков обязательно называют этим именем, и ему, как он выразился, не повезло вытянуть жребий.

– Ты хорошо знаешь его?

– Встречались всего один раз.

– Тем не менее он успел рассказать тебе все это.

Брайан пожал плечами:

– Людям нравится болтать со мной. И отец мой был таким же.

– А все-таки кто был твоим отцом? – Она повернулась к нему вместе со стулом. – Родным отцом?

– Джейми Олден, – весело ответил он. – Но все звали его Джейми Неуловимый.

– Почему?

– Он отовсюду убегал, – ответил он, покачав головой. – Сбежал из армии, не дослужив срока, раз двадцать устраивался на работу и тут же оставлял ее, бросил трех жен до того, как сошелся с моей матерью, и еще двух после нее. Он то появлялся в моей жизни, то исчезал, пока однажды не попытался ограбить одного ювелира в Филадельфии. Но он нерасчетливо выбрал жертву. Ювелир был вооружен до зубов, а Джейми не умел толком обращаться с оружием, и тот его пристрелил. – Брайан пожал плечами. – «Кто с мечом к нам придет…»

– Когда это случилось?

Он посмотрел на потолок, роясь в своей памяти:

– Когда я играл в «Тринити».

– Когда тебя выперли оттуда?

В ответ на ее выпад он вздернул подбородок, криво усмехнулся и некоторое время пристально смотрел на Рейчел, потом кивнул:

– Ну да, я узнал о смерти отца, а на следующий день выбил дух из нашего преподавателя Найджела Роулинса.

– Вантузом.

– Он просто попался мне под руку, – сказал Брайан и вдруг рассмеялся.

– Да?

– Это был славный день.

Она покачала головой:

– Тебя выгнали из театральной школы за нападение на преподавателя.

– И за его избиение, – кивнул он.

– Не вижу в этом ничего славного.

– Я действовал инстинктивно. Он гнобил Калеба, и я понял, что должен это сделать. А Найджел не потерял работу и, возможно, до сих пор обучает своим никчемным методом и дает грошовые советы. Но готов поставить свою долю от семидесяти миллионов, что больше он ни с кем не обращался так, как с Калебом и другими несчастными до него. В его башке засела мысль о том, что кто-нибудь из учеников может сойти с катушек à la Брайан Олден и придушить его вантузом. Поэтому в тот день я выполнил свой долг.

– А я? – спросила Рейчел, задумавшись.

– Что «ты»?

– Я не действую под влиянием инстинктов и не воюю с ветряными мельницами.

– Действуешь и воюешь, просто ты немного отвыкла от этого. Но теперь это в прошлом, малыш.

– Не называй меня малышом.

– О’кей.

– Сколько лет ты прокручиваешь аферу с шахтой? Четыре года?

Он задумался:

– Да, примерно.

– А сколько времени ты прикидываешься Брайаном Делакруа?

– В общей сложности около двадцати лет с перерывами, – ответил он слегка пристыженно.

– А зачем?

Брайан надолго задумался, словно никогда не задавал себе этот вопрос.

– Там, в Провиденсе, я однажды вышел в вечернюю смену, и другой работник пиццерии сказал мне, что в баре напротив сидит мой двойник. Я пошел туда – и точно, там был Брайан Делакруа с друзьями, у которых явно водились деньги, и стайкой шикарных девиц. Короче говоря, я проторчал в баре достаточно долго, для того чтобы выяснить, какое пальто на вешалке принадлежит ему, и украл его. Прекрасное черное кашемировое пальто с красной, как кровь, подкладкой. Каждый раз, надевая его, я чувствовал… – он запнулся, подыскивая слово, – свою значительность. – Взгляд Брайана сделался таким же, как у маленького мальчика в магазине игрушек. – Конечно, в Провиденсе я не мог часто носить это пальто, слишком велик был риск встретиться с хозяином. Но когда меня выгнали из «Тринити», я уехал в Нью-Йорк и там появлялся в нем повсюду. Когда надо было устроиться на работу, я надевал пальто и устраивался. Когда мне нравилась женщина, я надевал пальто, и – алле-гоп! – женщина оказывалась в моей постели. Разумеется, я быстро понял, что дело не в самом пальто. Дело было в том, что́ оно скрывало.

Рейчел посмотрела на него, прищурившись.

– Пальто скрывало равнодушие моего старика, мою пьяную матушку, квартиру номер восемь, вечно пахнувшую пижоном, который умер в ней от передозировки перед тем, как мы въехали, каждое Рождество и каждый день рождения, которые мы не праздновали из года в год, талоны для бедняков и отключенное за неуплату электричество, пьяных охламонов, вьющихся вокруг матери, мысли о том, что и я когда-нибудь присосусь к женщине вроде нее и стану таким же охламоном. Я буду так же менять одну бессмысленную работу на другую, пересказывать в барах одни и те же истории, наделаю детей, на которых мне будет наплевать, и они станут расти, ненавидя меня. Все это исчезало, когда я надевал пальто. Из Брайана Олдена я превращался в Брайана Делакруа. Ну а худшие дни в жизни Брайана Делакруа были намного прекрасней лучших дней в жизни Брайана Олдена.

Окончив эту исповедь, Брайан выглядел выдохшимся и смущенным. Некоторое время он изучал деревянные панели обшивки, затем вздохнул и перевел взгляд на бумаги, подписанные его сестрой. Перевернув один лист вверх ногами, он сказал:

– Фокус при подделке подписи состоит в том, что надо видеть ее не как подпись, а как определенную форму. Попробуй воспроизвести ее.

– Но тогда она будет написана вверх ногами.

– Да что ты? А мне и в голову не пришло. Ну что ж, придется отказаться от этой затеи.

Рейчел пихнула его локтем в бок:

– Перестань дурачиться.

– Уф-ф! – Он потер ребра. – Сначала научись подделывать ее вверх ногами, а затем уже в обычном виде. Идет?

– Ладно, – согласилась она и взяла ручку.

В своей спальне она слышала, как Брайан ворочается на кровати за стеной. Затем он захрапел. Значит, лежал на спине с открытым ртом – на боку он никогда не храпел. Обычно Рейчел легонько подталкивала Брайана, и он поворачивался на бок. Она подумала, не подтолкнуть ли его и сейчас, но для этого надо было залезть к нему в постель, а тут она себе не доверяла.

С одной стороны, это говорило о психическом расстройстве. Ее жизнь могла окончиться завтра или даже сегодня именно из-за этого человека, а не из-за чего-либо иного. Он выпустил на свободу демонов, которые не успокоятся, пока она не будет мертва или не окажется за решеткой. Казалось бы, испытывать сексуальное влечение к такому человеку – безумие.

С другой стороны, она ведь действительно могла умереть завтра или даже еще до утра, и эта мысль усиливала все ощущения, активизировала все рецепторы, обостряла зрение, обоняние и осязание, преобразовывала все, что воспринимала Рейчел. Она слышала, как вода бежит по трубам и как мыши скребутся в подполе, чувствовала запах мокрого металла. Казалось, ей только сегодня натянули новую кожу; кровь неслась по жилам, как скорый поезд через ночную пустыню. Она закрыла глаза и вспомнила, как проснулась однажды утром, в начале их совместной жизни, и увидела его голову между своих бедер, а его губы и язык слегка, совсем слегка, касались ее промежности, где было мокро, и в памяти сразу всплыла ванна, которую она принимала во сне. Проснувшись, она невольно лягнула его пяткой в бедро с такой силой, что оставила синяк. Брайан схватился за него, продолжая свое дело, и выглядел при этом одновременно очень глупо и очень сексуально, а она извинялась, не в силах сдержать смеха, трепеща и чувствуя электрические разряды затухающего оргазма. Затем она, даже не вытирая его рта, принялась бешено целовать его и остановилась лишь после того, как чуть не задохнулась. Впоследствии Брайан часто вспоминал этот поцелуй как лучший в своей жизни: мол, Рейчел проникла в него необыкновенно глубоко и ему казалось, будто она плавает где-то в его темных глубинах. Наконец Рейчел довела его до оргазма, они лежали в развороченной постели, покрытые потом, с глупыми ухмылками на лице, и она предположила, что секс сам по себе – маленький жизненный цикл.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Брайан.

– Он начинается с чего-то небольшого, со случайной мысли или легкой чесотки, и постепенно растет.

– Или уменьшается, – заметил он, посмотрев на низ своего живота.

– Ну, это потом. А сначала он растет и растет, набирает силу, потом происходит взрыв, наступает своего рода смерть, желания затухают, и ты обычно закрываешь глаза и отключаешься.

А сейчас она открыла глаза в чужой постели и решила, что мысли о сексе с человеком, которого она сейчас ненавидит, вызваны ее близостью к смерти. И хотя злость на него буквально выплескивалась наружу, она с большим трудом подавила желание вылезти из постели, прошлепать босиком в его комнату и разбудить его так же, как он разбудил ее в то утро.

Но затем она поняла, что ей нужен не секс и даже не ласка, а совсем другое. Она прошла по коридору в его комнату и тихо закрыла за собой дверь. Его дыхание сразу изменилось. Она знала, что он проснулся и пытается разглядеть ее в тем